home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



1

– Спокойной ночи, мисс, – сказал охранник, когда я спустилась вниз, и я ответила: – Спокойной ночи.

Вряд ли он был бы так любезен, знай, что лежит в моем чемоданчике. Но он не знал, и я взяла такси. Легко было добраться и автобусом, но в такой день хотелось шикануть.

Отпустив машину в конце улицы, я поднялась к себе в квартиру и заперла дверь. Может кто и считает, что жить одной скучно, но только не я. Мне скучно не бывает. Всегда есть чем заняться, да и вообще я не слишком хорошего мнения об окружающих.

Едва войдя, я сбросила пальто, распустила волосы и расчесала их перед зеркалом. Потом смешала – тоже ради праздника – джин с коньяком и, попивая эту смесь, просмотрела расписание поездов да освободила ящики стола. Потом приняла ванну, второй раз за день. Вода всегда смывает лишнее не только с тела, но и с души.

Я была ещё ванне, когда зазвонил телефон. Немного подождав, я выбралась из теплой воды, завернулась в простыню и потащилась в гостиную. Звонил мужчина.

– Мэрион?

– Я.

– Ронни. Могла бы догадаться.

– Привет, Ронни.

– Не слышу радости в голосе.

– Ты немного не вовремя, милый. Я принимаю ванну.

– Могу себе представить! Жаль, что телефон – не телевизор!

Следовало сразу сообразить, что это Ронни.

– Ты не передумала ехать завтра одна?

– Но Ронни, мы это обсуждали уже раз пять!

– Какая-то ты странная. Или дело в другом мужчине?

– Конечно нет! Я еду на уикенд к школьной подруге в Суиндон.

– Давай я тебя подвезу.

– Ронни, милый, ты не понимаешь! Нам никто больше не нужен. Мы хотим побыть вдвоем, вспомнить школьные годы… Так редко удается встретиться!

– Да, тебя совсем загоняли на работе. На днях я загляну, поговорю со стариной Принглом. Серьезно…

Сегодня на работе я прищемила ноготь большого пальца, лак облупился. Нужно подправить.

– Что серьезно?

– Может, оставишь номер телефона?

– Не знаю, есть ли у неё вообще телефон, но попытаюсь позвонить.

– Завтра вечером, обещаешь?

– Не могу. Я даже не знаю, как там со связью. Но попытаюсь.

– Когда? Часов в девять?

– Ронни, я замерзла. И на ковер уже натекла огромная лужа.

Но отвязаться от него было труднее, чем от церковного нищего. И он тянул время, сколько мог, прежде чем наконец повесил трубку. К этому времени я успела высохнуть, вода в ванне совсем остыла, поэтому пришлось одеваться.

Надела я все новое: белье, чулки, туфли, платье. Не из предосторожности, – просто со временем так привыкла. Возможно, мозги у меня со сдвигом, но я люблю, чтобы все было как положено. И то же самое с людьми. Поэтому лучше бы мне вовсе не знать Ронни Оливера.

Люди вечно вмешиваются и мешают – не потому, что ты ошибся в своих планах, а потому, что они ошибаются в своих. Ронни вообразил, что меня любит. Ах, у него пылкая страсть! Ах, большое чувство. Да мы и виделись всего раз десять. Причем я старалась держать его на дистанции, ссылалась на занятость и так далее. Тьфу, все старо, как мир.

Вещи давно были уложены, осталось только закрыть чемодан. И как всего за несколько месяцев умудряешься обрасти барахлом?

Я прошлась по квартире. Начала с кухни, осматривая дюйм за дюймом. Все, что осталось от моего здесь пребывания, – дешевое посудное полотенце, купленное на Рождество, но я сгребла его и сунула к вещам. Потом так же старательно обследовала ванную и гостиную.

До сих пор не могу простить себе пальто, которое забыла в прошлом году в Ньюкасле. Всегда о нем вспоминаю, чтобы бдительность не терять. Глаза привыкают к вещам и легче легкого что-то оставить, а это плохо – назад-то не вернешься!

Календарь со стены я тоже прихватила. Потом надела пальто, шляпу, взяла чемоданчик – и тю-тю!

В отеле «Олд Краун» в Сайенчестере меня встретили с распростертыми объятиями:

– Не может быть, мисс Элмер, уже три месяца прошло, как вы были у нас последний раз? Сейчас надолго? Конечно, как обычно, ваш номер. Погода, правда, не для прогулок, но вы ведь не для того приехали, верно? Сейчас пошлем за вашим багажом. Хотите чаю?

Когда я останавливаюсь в «Олд Краун», то сразу словно подрастаю на дюйм. Прикидываться солидной дамой мне доводилось часто – ничего сложного тут нет – но только здесь я сама начинала в это верить. Спальня окнами во двор, атласные драпировки, кровать под пологом на четырех столбах, все та же прислуга, уже ставшая частью обстановки, и каждый день на ферме берешь Фьюри, часами скачешь верхом, останавливаясь только перекусить где-нибудь в маленькой харчевне, и возвращаешься только в сумерках. Вот жизнь! И вместо двух недель на этот раз я провела там четыре.

Газет я не читала, иногда вспоминала о фирме «Кромби и Строт», но словно работала там не я, а совсем другая девушка. Это мне всегда помогало. Порой пыталась представить, как ко всему отнесся мистер Прингл и ждет ли Ронни Оливер звонка, но крепко спать мне это не мешало.

Когда мой отдых кончился, на пару дней я заглянула домой, сказав, что я проездом и в субботу должна уехать. Большую часть вещей оставила в «Олд Краун», ночь провела в Бат в отеле «Фэрнли» под именем Энид Томпсон, указав последний адрес – «Гранд-отель», Суонси. Утром купила новый чемодан, наполнила его одеждой на весну. Потом в какой-то парикмахерской выкрасила волосы. Купила про запас очки с простыми стеклами, но надевать пока не стала. Забрала из камеры хранения свой кейс, который простоял там почти пять недель, – он прекрасно поместился в новом чемодане, – взяла билет второго класса до Манчестера и заодно «Таймс», чтобы с её помощью выбрать себе новое имя.

Имя очень важно. Оно должно быть не слишком банальным и в то же время не привлекать внимания – словно лицо в толпе. По опыту я знала, что имя должно напоминать мое собственное – Маргарет, или Марни. Иначе можно с непривычки не отозваться, когда окликнут, а это лишние проблемы.

В конце концов я стала Молли Джеффри.

И вот в конце марта мисс Джеффри сняла квартиру на Уилбром-Роуд и принялась подыскивать работу. Она казалась девушкой тихой и скромной, просто одетой, с короткой стрижкой и в массивных очках. Платья ей были несколько великоваты и длинноваты, потому что это лучший способ скрыть фигуру и придать некоторую нескладность. Оденься она как следует, мужчины сразу станут обращать внимание. А это тоже лишнее.

Билетершей в кинотеатре «Гомон» на Оксфорд-стрит она проработала до июня. С другими билетершами отношения у неё сложились вполне дружеские, но если её куда-нибудь приглашали, она отказывалась, отговариваясь тем, что дома мать-инвалид, за которой нужен уход. Ее даже жалели: бедняжка, вот не повезло, ведь молодость уходит.

Знали бы они, как я с ними согласна! Вот только не во мнении, на что её тратить. Для них все счастье состояло в том, чтобы шляться с прыщавыми юнцами, пару недель провести в Блекпуле или Риле, давиться на распродажах или за пластинками поп-музыки и в конце концов подцепить какого-нибудь клерка. А потом детишки, пеленки, магазины вместе с другими такими же затурканными женами… Ну что же, если им так нравится… Но я бы никогда на это не решилась.

Потом я перешла в кинотеатр «Рокси» неподалеку – там понадобилась помощница в билетной кассе. Директор «Гомона» дал хорошую рекомендацию, и меня взяли.


Мать жила в Торки, на Лайм-авеню, в одном из старинных домов за Белгрейв Роуд. Тут не было проблем с магазинами. Рядом море и санаторий. Из Плимута мы переехали два года назад – удалось купить дом без мебели. Мать хромает уже шестнадцать лет, хотя передвигается неплохо. Обычно она представляется вдовой флотского офицера, но на самом дело отец был всего лишь старшим матросом. Еще она утверждает, что выросла в семье священника; это тоже не совсем правда. Дедушка был человеком набожным и с разрешения епископа проводил службы в местной церкви, но сан никогда не носил.

Маме пятьдесят шесть, с ней живет наша Люси Нэй – маленькое, сухонькое, невзрачное добрейшее создание. Один глаз у неё больше другого. Про маму можно сказать одно: её никогда невозможно нельзя застать непричесанной и неодетой, и она всегда на ногах. Мама всегда точно знала, что верно и что неверно, и жила по своим представлениям. Когда я приехала в тот день, она сидела у окна и смотрела на улицу; стоило стукнуть в дверь, и она была тут как тут.

Человеком она была действительно странным. Я стала это понимать, когда немного подросла. Она меня целовала и вообще души во мне не чаяла, – и все же даже в проявлениях любви всегда ощущалась странная сдержанность. Даже целуя, мама всегда держалась на дистанции. Она часами просиживала у окна в ожидании, когда я покажусь, но вот я входила в дом – и никаких восторгов или слез радости.

Сколько я маму помню, она всегда была чрезвычайно худой. Но не как я, потому что все, что надо, у меня есть. Думаю, женских прелестей у мамы не было и в двадцать. Фигура у неё хорошее, как на старых фото Марлен Дитрих, но явно не хватало мяса прикрыть кости, и с возрастом она все тощала.

Трудно жить далеко от дома. Оставайся я с ней, и в голову бы не пришло назвать маму тощей. Но когда вечно уезжаешь и приезжаешь, невольно видишь все другими глазами.

Сегодня мама была в новом строгом черное платье. И она сразу поняла, что я его заметила.

– От «Бобби», семь гиней. Взяла готовое – вот здорово, что сохранила фигуру, верно? Меня теперь там знают и говорят, что мне трудно угодить, но легко подобрать. Послушай, Марни, что-то ты слишком кислая, даже не верится, что вернулась из-за границы. Надеюсь, мистер Пембертон не слишком тебя перегружает?

Мистера Пембертона придумала я три года назад, через год после того, как уехала из дома. С тех пор он действовал, как палочка-выручалочка. Преуспевающий бизнесмен вечно ездил за границу и брал с собой секретаршу, то есть меня; вот почему я вечно в разъездах и не имею постоянного адреса. Этим же объяснялись моя щедрость и привозимые домой подарки. Иногда мне снился кошмар, что мама узнала правду. Не представляю, что с ней будет, если она её узнает.

– Мне не нравится, что ты выкрасила волосы. Словно стараешься завлечь мужчин.

– Но ведь это не так.

– Конечно, слава Богу, ты достаточно умна. Я всегда твержу это Люси.

– Как она?

– Я её отправила за булочками; ты же любишь к чаю. Но она уже еле ползает. Иногда терпения не хватает – у меня с ногой проблемы, и она едва шевелится.

Мы уже сидели на кухне. Где бы мы ни жили, там никогда ничего не менялось. Просто поразительно. Мы переезжали с места на место – и все переезжало вместо с нами; из Плимута – в маленький домик в Сэйнджфорде, потом обратно в Плимут и вот теперь сюда. Все те же чашки и блюдца на той же клеенке, цветная гравюра в рамке, кресло-качалка с мягкими подлокотниками; кошмарная резная полка, изъеденный шашелем буфет и часы. Не знаю, почему я всегда их ненавидела. Прямоугольный ящик, словно гроб, украшенный розовыми и зелеными попугайчиками.

Пока я заваривала чай, мама оглядывала меня с ног до галопы, словно кошка, облизывающая своего котенка. Я привезла подарки: меховую горжетку маме и перчатки Люси, но маму всегда следовало вначале подобающе настроить, долго ходить вокруг да около, чтобы в конце концов она тебе сделала большое одолжение, принимая подарок. Опаснее всего дать заподозрить, что у меня слишком много денег. Мама слово в слово следовала библейским заповедям, висевшим в рамке у неё в спальне, и не дай Бог ляпнуть что-то невпопад. И все же я её любила и ни о ком столько не думала, как о ней, ведь маме хватало силы воли вести свою борьбу за существование, и она всегда свято придерживалась своих принципов. А все её принципы шли от священного писания. До сих пор помню, как она мне всыпала в десять лет, когда я попалась на воровстве. Я не перестаю ею восхищаться, хотя мне это вовсе не доставило удовольствия и после этого я ничуть не изменилась к лучшему, лишь стала действовать так, чтобы она не узнала.

– Французский шелк, Марни? – вдруг спросила мама, глядя на мое платье. – Должно быть, бешеных денег стоит?

– Двенадцать гиней, – ответила я, хотя заплатила тридцать. – Купила на распродаже. Нравится?

Мама не ответила, но, беспокойно заворочалась на стуле, сверля глазами мою спину.

– Как мистер Пембертон? Все хорошо?

– Да, очень.

– Вот на каких людей нужно работать! Я часто говорю приятельницам: Марни служит секретарем миллионера, так он относится к ней, как к родной, верно?

Я заварила чай.

– У него никогда не было детей. Но он, конечно, добр ко мне.

– Но ведь он женат? Наверно, она видит его гораздо реже, чем ты.

– Об этом мы уже достаточно поговорили, мама, – отрезала я. – У нас с ним ничего нет. Я секретарь, и только. Одни мы никуда не ездим. Не волнуйся, мне ничего не угрожает.

– Я часто представляю, как ты разъезжаешь по всему свету, и ужасно волнуюсь. Мужчины всегда стараются застать нас, женщин, врасплох. Нужно быть очень осмотрительной.

И тут вошла Люси Пай, при виде меня пискнувшая, как мышка. Мы расцеловались, и я принялась раздавать подарки. А когда с этим было покончено, оказалось, что чай остыл, и Люси засуетилась, заваривая новый.

Мама стояла перед зеркалом, примеривая горжетку.

– Как лучше – под самое горло или спустить на плечи? Так смотрится богаче… Марни, ты слишком соришь деньгами.

– Но для того они и существуют.

– Для того, чтобы тратить их разумно. Об этом тебе следует подумать. В Писании сказано: любовь к злату – корень всех зол. Я тебе это уже говорила.

– Да, мама. Но там же сказано, что у любой вещи есть цена.

Мама сурово насупилась.

– Не кощунствуй, Марни. Не потерплю, чтобы моя дочь глумилась над священным Писанием.

– Да что ты, мама, ни в коем случае. – Я сдвинула мех ей на спину. – Вот так носят в Бирмингеме. И тебе так лучше.

Потом мы все сели пить чай.

– На прошлой неделе я получила письмо от твоего дяди Стивена из Гонконга. Он там в порту прилично зарабатывает. Я ни за что не смогла бы жить среди желтокожих, но ему всегда хотелось чего-нибудь особенного. Потом найду его письмо. Он передал тебе привет.

Мамин брат дядя Стивен был единственным мужчиной, не безразличным мне на этом свете, хотя я его почти не видела.

– Куда мне такие меха и все прочее? – вздохнула мама. – Твой отец никогда не делал мне таких подарков.

Она священнодействовала с кусочком булочки: осторожно подцепив его большим и указательным пальцами, словно он был хрустальным, положила в рот и осторожно начала жевать. Тут я заметила, как распухли суставы на её руках, и стало стыдно за свою иронию.

– Как твой ревматизм?

– По-прежнему. По эту сторону улицы слишком сыро. После полудня солнца вообще не бывает; покупая дом, мы об этом не подумали. Иногда кажется, что стоило бы переехать.

– Трудно найти что-то приличное за те же деньги.

– Да, но все зависит от того, в каком доме ты хочешь видеть свою маму. На Катберт-авеню, недалеко отсюда, есть прелестный домик. Стоит пустым с тех пор, как хозяин умер от лейкоза. Говорят, перед смертью побелел, как бумага, и селезенка раздулась. Там две гостиных, три спальни, кухня, и мансарда. Нам бы в самый раз, верно, Люси?

Тот глаз Люси, что был побольше, стрельнул в меня из-за чашки, но она промолчала.

– И на каких условиях его сдают? – спросила я.

– Можно узнать. Конечно, будет несколько дороже, но там всегда солнце, и недалеко отсюда.

– Мне нынче снился сон, – сказала вдруг Люси. – Что с Марни случилась беда.

Казалось, долгое отсутствие, другая жизнь, особенно моя, должны были вытравить все прежние привычки, сделать человека взрослым. И все же от тона Люси мое сердце мучительно сжалось, словно мне опять двенадцать, я сплю вместе с ней, и по утрам Люси будит меня словами: «Мне нынче снился сон». Тогда казалось, со дня на день что-то обязательно случится.

– Какая беда, о чем? – вспылила мама, не донося до рта очередной кусочек булочки.

– Не знаю, до этого не дошло. Я просто видела, как она входит в эту дверь, в слезах и платье все в клочьях.

– Играла да упала, может быть, – предположила я.

– Да ну их, твои глупые сны, – отмахнулась мама. – В твоем возрасте пора бы поумнеть. Седьмой десяток, а все как малое дитя. «Мне нынче снился сон!» Кого интересуют твои старческие глупости!

У Люси задрожали губы, она всегда очень болезненно воспринимала разговоры о возрасте, и сейчас обиделась.

– Я только сказала, что видела сон. Разве я виновата, что мне снится? И сны сбываются. Помнишь, перед тем, как вернулся твой Фрэнк…

– Попридержи язык, – оборвала её мама. – Тут христианский дом…

Пришлось вмешаться мне.

– Послушайте, я приехала домой не для того, чтобы вы ссорились. Можно мне взять ещё одну булочку?

Часы пробили пять. Такого странного громкого, но бесцветного боя я ни у одних часов не слышала, а последний удар всегда звучал так тихо, словно издали.

– Раз мы вспомнили былое, почему бы не выбросить эту рухлядь?

– Какую рухлядь?

– Наши кошмарные часы. Меня от их хрипа в дрожь бросает.

– Но почему, Марни? Это подарок твоей бабушке на свадьбу. Там есть и дата – 1918. Она ими гордилась.

– А я гордиться не собираюсь. Снимите, я вам другие куплю. Тогда и Люси дурные сны перестанут сниться.


Со мной в билетной кассе кинотеатра «Рокси» работала Энн Вильсон. Ей было под тридцать. Высокая и тощая, она писала пьесу, надеясь стать вторым Шекспиром. Мы работали по такому графику, чтобы в час пик в кассе сидели двое. Кроме воскресных дней. Но продавала билеты только одна, другая помогала в зале.

Стеклянная будка кассы стояла в центре мраморного фойе. Сразу за входом слева помещался кабинет директора. Кассу оттуда видно не было, но наш директор, мистер Кинг, вечно слонялся взад-вперед, глаз не спуская с подчиненных. Во время сеанса он по крайней мере дважды поднимался в аппаратную, а потом торчал в дверях, раскланиваясь с постоянными зрителями. Трижды в день – в четыре, в восемь и в девять тридцать – он подходил к нашей будке проверить, есть ли у нас мелочь на сдачу, и забрать выручку.

Каждое утро он приходил в кинотеатр в десять, отпирал сейф фирмы «Чабб» и в потрепанном кейсе уносил вчерашнюю выручку в «Мидлэнд-Бэнк» через два дома от нас.

Иногда, несмотря на его хлопоты, у нас в самый неподходящий момент кончалась мелочь, тогда одна из нас отправлялась к нему в кабинет. Так случилось и в октябре, вскоре после моего возвращения, потому что прокатное агентство изменило цены на билеты, и нам понадобилось гораздо больше мелочи. Как-то раз мистер Кинг отправился на деловую встречу, а у нас почти не осталось разменной монеты.

– Ты работай, – сказала Энн Вильсон, – а я пойду возьму ещё мелочи.

– Но мистер Кинг сидит в кафе с другими директорами.

– Обойдусь, – махнула рукой Энн. – Запасной ключ он прячет в верхнем ящике картотеки.

Приближалось Рождество. Домой я написала, что не приеду, поскольку нужна мистеру Пембертону на все каникулы. Со второй недели декабря у нас шел фильм «Санта Клара», побивший все рекорды сборов, и мы его крутили три недели подряд. На второе воскресенье выпал мой рабочий день.

В пятницу я предупредила хозяйку квартиры, что поеду навестить маму в Саутпорт. В субботу, вернувшись с работы, привычно стала собираться, и вдруг… Я взяла старую газету, чтобы что-то завернуть, и наткнулась на сообщение о девушке, про которую успела позабыть.

В номере «Дэйли экспресс» за двадцать первое февраля сообщалось:

«Полиция Бирмингема разыскивает таинственную Мэрион Холланд, которая бесследно исчезла с работы и из своей квартиры в прошлый понедельник. Одновременно из сейфа компании „Кромби и Строт“ на Корпорейшн-стрит, где служила Мэрион, пропали тысяча сто фунтов наличными. „Мы мало о ней знали, – признался сорокадвухлетний директор филиала Джордж Прингл, – но на эту скромную, застенчивую девушку всегда можно было положиться. Она пришла к нам с хорошей рекомендацией“. „Очень тихая, – мнение квартирной хозяйки. – Никогда никто у неё не бывал. Жила одна, была всегда вежливая, любезная. Говорила, что у неё это только вторая работа. Думаю, с ней что-то случилось“. „Просто кошмар, – признался двадцативосьмилетний Ронни Оливер из Управления почтовой и телеграфной службы, который встречался с Мэрион. – Не могу избавиться от мысли, что здесь какая-то ошибка“.

Полиция не уверена, что это ошибка. По описанию и манере действия она похожа на Пегги Никольсон, секретаря предпринимателя из Ньюкасла, которая исчезла в прошлом году, прихватив семьсот фунтов стерлингов наличными. Полиции хотелось бы допросить обеих, хотя никто не удивится, если это окажется одна и та же девушка. Приметы: возраст от двадцати до двадцати шести, рост пять футов пять дюймов, объем груди, талии, бедер соответствует средним значениям, внешне привлекательна, умеет расположить к себе. Отличается особой манерой изъятия средств. Просим обратить внимание всех работников кадровых служб».

Я была потрясена, потому что никогда не знала о себе таких подробностей. Вся жизнь моя состояла как бы из отдельных изолированных отрезков, так что понятно, как некстати было увидеть чертову статью именно в тот момент. У Мэрион Холланд из Бирмингема не было ничего общего с Молли Джеффри из Манчестера, и тем более с Маргарет Элмер, державшей породистого скакуна на ферме близ Сайенчестера. Но какое совпадение! Чертовски неприятное совпадение. Перечитав газету, я долго сидела на кровати, прикидывая, получится ли завтра, или это знак, что на сей раз я влипну.

В конце концов всю эту чепуху я выбросила из головы. Ей-Богу, как только начинаешь думать, ты пропал. Но действовать решила по-другому. Прежний способ показался слишком рискованным.

В воскресенье я вышла из дому в полдень с чемоданом. На вокзале, как обычно, сдала его в камеру хранения. Потом пообедала в кафе и к четырем уже была в «Рокси».

Первый сеанс начинался без десяти пять. Я отправилась с мистером Кингом в его кабинет и получила мелочь – двадцать фунтов серебром и пять медью. Он был в прекрасном настроении: такой выручки, как в эту неделю, у нас давным-давно не бывало.

– Давайте помогу вам донести, – предложил он, когда я забирала мешочки с мелочью.

– Нет, спасибо, я сама. – Я улыбнулась ему и поправила очки. – Благодарю вас, мистер Кинг.

Он пошел следом. У входа в кинотеатр уже собралась кучка людей. Я замялась.

– Я ещё успею выпить стакан воды? Хочу принять аспирин.

– Да, конечно. Придержи их на минутку, Мартин, – велел мистер Кинг швейцару. – Надеюсь, ничего серьезного?

– Нет, ничего, большое вам спасибо, – улыбнулась я. – Не волнуйтесь, мне уже лучше.

К семи часам дешевые места распродали, очередь за дверью ожидала билетов по два восемьдесят. Кто не хотел ждать, брали билеты по четыре шестьдесят. Сейчас закончится дополнительный фильм, потом перерыв, чтобы съесть мороженое и дать возможность оставшимся на улице попасть в зал, прежде чем «Санта Клара» пойдет на экране в последний раз.

Кода Мартин направился к дверям, чтобы впустить первую партию людей из очереди за билетами, я окликнула мистера Кинга.

Тот даже испугался, увидев выражение моего лица.

– Ради Бога, простите, но мне так плохо! Кажется, я заболела.

– Бедняжка! Как же вы… Чем я могу помочь?..

– Я… Мне нужно ещё обслужить очередь.

– Нет, вижу, вы не сможете.

– Боюсь, что не смогу. Вы не могли бы их задержать на несколько минут?

– Давайте, я сяду сам. И позову билетершу.

Я забрала свою сумочку и, шатаясь, выбралась из стеклянной будки.

– Я полежу немного… Вы справитесь?

– Конечно. – Он влез в киоск как раз к тому моменту, когда подошли первые клиенты.

Я поплелась подальше от кабинета директора. Нужно пройти мимо контролера, потом по коридору и к дамскому туалету с той же стороны, что и двери в зал.

Вместо того, чтобы войти туда, я повернула в залу. Одна из билетерш направила на меня фонарик, но тут же узнала.

– Где Глэдис? – прошептала я.

– У противоположной двери.

Глэдис у двери не оказалось, она, включив фонарик, искала свободные места, поэтому мне даже не пришлось ничего придумывать. Я вышла из зала, миновала коридор, оказалась в фойе уже с другой стороны и сразу направилась к кабинету директора.

Внутри горел свет. Я прикрыла дверь, но не заперла её, взяла стул и скинула туфли.

Шкаф картотеки, верхний ящик. Ключа не было. По очереди проверила пять других ящиков. Ничего… Я передвинула стул и заглянула в верхний ящик с другой стороны. Он полон был рекламных проспектов, старых газет и прочим барахлом. Под ним оказались перчатки мистера Кинга; в большом пальце одной из них лежал ключ.

Прошло почти две минуты. Ключ к сейфу подошел и повернулся, но чтобы открыть массивную дверь, пришлось приналечь.

В трех нижних отделениях – только бумаги, но в выдвижном ящичке за мешочками с мелочью лежали кучей пачки банкнот. И сегодняшняя, и субботняя выручка.

В сумочку средних размеров поместится много денег, если её заранее опорожнить. Я закрыла сейф и положила ключ на место. Потом надела туфли и подошла к двери. За нею слышались шаги, звон и щелчки игорных автоматов.

Теперь я вновь нырнула в кинозал. Глэдис была на месте.

– Полный зал? – спросила я, не успела она открыть рот.

– Да, осталось мест двадцать по четыре шестьдесят да несколько дешевых, и только. Ты закончила?

– Нет, сейчас вернусь, – и я направилась вдоль боковой стены.

– Жизнь у меня нелегкая, – мужчина на экране, казалось, смотрел на меня.

– Она мне не нравится, – отвечала ему девушка, – но я готова разделить её с тобой.

Слова пришлись как нельзя кстати. Я вышла через боковую дверь на улицу.


Грэм Уинстон С этим я справлюсь | С этим я справлюсь | cледующая глава