home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



2

В самом деле! Как он мог забыть о трубе? Тогда, кинувшись к домику, он уронил ее у березы и больше не вспомнил. Да, значит, в нервах все-таки сбой… Ведь совсем недавно из-за этой же трубы, когда ее стащили с подоконника, он прямо извелся. Чуть не плакал перед Мариной:

– Это же реликвия! Ей больше ста лет! Она от прадеда моего, адмирала Волынова, осталась! Я с этой вещью с детства не расставался!..

Марина, а следом за ней девицы-инструкторши подняли во всех группах большой шум, грозили, уговаривали. Никто, конечно, не признался, но на следующее утро труба опять оказалась на подоконнике. Ужасно жаль только, что на объективе уже не было медного венчика с узором из листьев и мелкими буквами на внутренней стороне: «Адмиралъ М.П. Волыновъ». Видно, свинтили на память, паразиты. Они ведь всякие, нынешние детки-то…

Но все это лишь мелькнуло в голове у Валентина, пока он быстро двигался: запер дверь, бросил на постель трубу, ухватил Сопливика за локти и вынес на середину комнаты, под яркий плафон.

– Ты же дрожишь, чучело! Весь пропитался, даже в желудке дождь булькает!

– Не-а… Это не дождь, – отозвался Сопливик.

Валентин метнулся в душевую кабину. Все-таки чудесная штука эти дачные домики швейцарской фирмы! Не поскупился профсоюз! Тут и телефон, и кондиционер, и душ с маленькой квадратной ванной, и комбайн для стирки, сушки и глаженья белья! Живи и радуйся… Валентин покрутил краны, пустил очень теплую упругую воду. Душ загудел, как эхо ливня.

Валентин вернулся к Сопливику – тот растерянно стоял посреди натекшей с него лужи.

– Ну-ка, скидывай все…

– Да не… – Сопливик съежился то ли от смущения, то ли от зябкой судороги.

– Чудо ты непутевое… – Валентин присел, сдернул с него раскисшие сандалии-плетенки, стянул и шлепнул на линолеум одежонку. Сопливик не противился, только попискивал, как мышонок. Голый и несчастный, он оказался в серых подтеках, будто выбрался из болота. Валентин ухватил его за ребристые бока, вдвинул в кабинку под тугие струи. Сопливик взвизгнул, затрепыхался.

– Что? Горячо?

– Ага! Ай…

– Так надо, чтобы простуда не прилипла. Сейчас притерпишься.

– Ой… Ага…

– Что «ага»?

– Это… притерпливаюсь. Хорошо…

Он заулыбался. И, не стесняясь уже, затанцевал под теплым, совсем не похожим на уличный ливень дождем. Вскинул над собой руки. Глаза его блестели сквозь искрящуюся сетку струй. А по телу бежали мутные ручейки.

– До чего же ты перемазанный! – не сдержался Валентин. – Ни разу тут в баню не ходил, что ли?

Сопливик перестал танцевать и улыбаться. Съеженно обнял себя за плечи. Валентин разобрал за шумом воды:

– А там не помоешься…

– Почему?

– Потому что не дают… Пристают по-всякому и дразнятся. «Иди, – говорят, – все равно тебе не отмыться»…

– Свинство какое!

– Ага… Или одежду спрячут, и ходи как хочешь…

– Ох ты, мученик… Мыло на полочке, мочалка на крючке, отскребайся. А я стиркой займусь.

Прачечный комбайн был рядом с душевой. Отличная машина, сплошная автоматика. Система включилась, когда Валентин поднял крышку бака. На экранчике зажглось: «Не забудьте вынуть все из карманов загружаемой в емкость одежды». Сервис!

В нагрудном кармане липкой и тяжелой рубашонки лежал значок со смеющимся солнышком и словами: «Пусть всегда буду я!» Без булавки. На трикотажных, похожих на тряпицу, которой мыли пол, шортиках тоже оказался карман. В нем нашелся пластмассовый жетон для игровых автоматов. Такие жетоны выдавались за хорошие поступки и образцовое поведение. Значит, Сопливик или выпросил его, или нашел, или, скорее всего, стащил… Потом под ноготь Валентину попалась твердая крошка. Похоже, что кусочек карандашного грифеля. Валентин поднес палец к свету. Под ногтем сидел малюсенький медный стерженек с резьбой.

Винтик! От кольца?

Валентин взял трубу. Там, где недавно было кольцо с узором, на не потускневшей еще меди чернели два отверстия для крепких болтиков. Валентин примерил тот, что нашел. Подходит… Открыл ножик и кончиком отточенного лезвия, как отверткой, завернул винт-малютку. Тот послушно вошел в резьбу, остался только шпенек – по толщине пропавшего венчика. Вот так. Вот вам и Сопливик… Господи, а что от него ждать?

Валентин поглядел на пластмассовую дверь кабинки. За ней – шум воды и возня. И кажется, довольное хихиканье.

«Ладно, потом разберемся», – сказал себе Валентин. И пошвырял в машину одежду Сопливика. Агрегат плотоядно заурчал. Валентин опять обернулся к дверце.

– Сам отскоблишься или помочь?

– Не… Я сам! – откликнулся Сопливик сквозь журчание и плескание. – Только мыло в глаза…

– Ну, уж потерпи!

– Ага, я терплю…

Минут через десять Валентин извлек Сопливика из влажной жары кабинки – отмытого до скрипучести, чисто-смуглого, с розовыми пятнышками на коленках и подбородке – следами отвалившихся коросточек. Старательно вытер его с головой махровым полотенцем. Сопливик попискивал смущенно и благодарно. Проплешинки от болячек местами кровоточили. Валентин взял из аптечки пузырек с бактерицидкой и вату.

– Ну-ка…

Сопливик запищал сильнее.

– Цыц! – Валентин запятнал его желтой бактерицидкой, шлепнул по незагорелому месту, закутал в простыню и отнес на кровать. Сопливик из белого кокона весело блестел глазами.

Прачечный комбайн зазвонил и выдвинул пластмассовый поднос. На нем сухой стопкой лежала одежонка Сопливика. Отглаженная, пахнущая теплой чистотой. Майка и трусики оказались ярко-голубыми, шорты – кофейного цвета, а рубашка – салатной, с рисунком из желтых и коричневых листьев.

– Вот и готово. Одевайся… На ужин мы, конечно, опоздали. Сейчас попьем чаю, и я оттащу тебя в спальню.

– Как это… оттащу? – настороженно отозвался Сопливик.

– Заверну в плащ – и в охапку… А то ведь опять вмиг до ниточки пропитаешься…

За пластиковыми стенами продолжал гудеть ливень – ровно и неутомимо.

– Не… я сам добегу, – хмуро сказал Сопливик. – Тут рядом. – Он торопливо застегнул рубашку.

– Как это рядом? Через весь лагерь!..

– А я… в спальню не пойду. Я там давно уже не сплю.

– А где же спишь? – изумился Валентин.

– В гнезде… Ну, ящик такой фанерный, из-под пианино. На пустыре. Я туда натащил травы и мешков. Чтобы не холодно…

– А почему в спальне-то не ночуешь?!

Сопливик уже оделся и сел на кровати – ноги калачиком. Трогал на колене пятнышки. И, не глядя на Валентина, проговорил тихо:

– Да ну их… То прогоняют, а то… липнут…

– Как… липнут?

– Ну… не знаете, что ли? Лезут в постель, как к девчонке… Ласьен и его дружки…

– Гадство какое!

Ласьен (видимо, от слова «лосьон») был смазливый длинный подросток с тонкой улыбочкой и хорошими манерами. Рядом с ним всегда крутились два-три дружка-адъютанта. Марина искренне считала их положительными личностями и активистами.

– Они часто так… к тем, кто поменьше, – еле слышно объяснил Сопливик.

Валентин выкрикнул в сердцах:

– Столько всякой мерзости!.. А вы! Ну почему вы-то, пацаны, молчите? Не спорите, не сопротивляетесь!

Все так же тихо, но с неожиданной упрямой ноткой Сопливик сказал:

– Я сопротивляюсь… Потому и прогоняют…

– Но почему никто не расскажет взрослым?

– Кому? Марине, что ли? Или Мухобою?

– Не Мухобою, а про Мухобоя! Как он вас…

– Боятся, – рассудительно вздохнул Сопливик.

А Валентин опять ощутил раздражение с оттенком брезгливости. И не сдержал досады:

– Я же не про тебя. А почему другие… Вот даже Митников. Тоже… как барашек на мясокомбинате.

Сопливик не обиделся. Наверно, и не учуял раздражения в свой адрес. Сказал, явно заступаясь за Илюшку:

– Митников-то не Мухобоя боится…

– А кого?

– Характеристики. Каждому ведь в конце смены характеристику пишут.

– Ну и… на кой она ему? В десять-то лет! В туалет с ней только…

– Не-е… Вы не знаете. Он ведь тоже интернатский, мы из одной группы…

– Ну и что?

– А недавно его это… в семью взяли. Молодые тетенька и дяденька, усыновить хотят. После лагеря… А он боится, что если они прочитают плохую характеристику, то передумают.

«Вот оно что…» – Валентин ощутил облегчение оттого, что Илюшкина покорность объяснялась так понятно. Ни при чем здесь ни природная трусость, ни мистика Босха.

– Бредятина какая-то, – проворчал он. – Разве детей любят за характеристики?

– Кого как, – с недетской умудренностью откликнулся Сопливик.

«Тебе, бедняге, никакая характеристика не поможет», – подумал Валентин. Глянул на угловатое, некрасивое личико Сопливика – отмытое, с блестящими глазами, но все равно с печатью детдомовской неприкаянности. И сказал виновато:

– Как же тебя не хватились ни разу, когда ты в своем гнезде ночевал?

– Господи, а кому я нужен, – выдохнул Сопливик, и Валентина резанула эта простодушная горечь.

– Вот что, голубчик! Ни в какое гнездо ты не пойдешь! Будешь ночевать у меня. Там, где сидишь. А я – вот здесь… – Валентин дернул от стены запасную койку.

Сопливик не заспорил. Только заметил нерешительно:

– Может, лучше вы здесь, а я на откидушке? Она узкая, а я маленький.

– Нет, поспи хоть раз по-человечески… Послушай, а там, в гнезде твоем, неужели не страшно одному ночью-то?

– Если один, чего бояться? – совсем по-взрослому ответил Сопливик. – Вот когда все кругом пристают и дразнятся, страшно…

Валентин отошел и стал набирать воду в электрочайник.

«Если Мухобой узнает, что я оставил мальчишку у себя, будет у него козырь. Приклеит гад что-нибудь… «ласьеновское», – думал он. И снова его тряхнула ненависть к Мухобою.

«Надо завтра сказать Илюшке еще раз, чтобы не боялся…»


предыдущая глава | Сказки о рыбаках и рыбках | cледующая глава