home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



15

К началу 1976, олимпийского года наши дела в выездке оказались не очень-то хороши. Ясно было, что Ихор не сможет быть в составе: он на год моложе Пепла, но как-то внезапно одряхлел. Тариф болел, да и Пеплу исполнилось двадцать лет, он в определенной мере утратил эластичность и гибкость движений, и я понимала, что на высокое место нам с ним не претендовать, но в команде он по-прежнему незаменим. Ведь в неофициальном зимнем первенстве страны мы с ним были первыми в Среднем и Большой призе, вторыми — в переездке.

В многолетней работе с одним Пеплом было и счастье мое, и несчастье. Большинство опытных всадников исподволь готовят себе запасных лошадей: мало ли какая беда может случиться с основной? Пепел был практически здоров долгие годы, времени же для подготовки ему дублера у меня не оказалось.

Вообще, как ни странно это звучит, хороших лошадей нашей сборной долго недоставало. И это при том, что в стране достаточно конных заводов, что отечественные породы высоко ценятся в мире, что ежегодно большое количество лошадей продается за границу.

Но к лошади, выбираемой для выездки, предъявляются особые требования. Она должна быть не только красивой, но и обладать природной правильностью движений. Такие встречаются не часто, а учить их навыкам выездки надо долгие годы. Не случайно в состязаниях они получают право выступать лишь в шестилетнем возрасте. Между тем отсутствие конских резервов в большом спорте нельзя восполнить опытом и громкими титулами всадников. Характерен пример Швейцарии, команда которой вплоть до 1968 года считалась одной из сильнейших, конкурировала со сборной ФРГ, но не имела в запасе хороших лошадей и в итоге отошла на вторые роли.

Однако вернусь к 1976 году. Весной Пепел стал прихрамывать. Причина казалась непонятной. Будь он моложе, никто не усомнился бы в необходимости энергичных мер для установления диагноза и лечения. А тут, хотя он недавно доказал, что по-прежнему силен, создалось мнение, что это уже возрастное. Мы просили прислать нам ветеринара, но его все не было и не было. Время шло, лошадь берегла ногу и плечо, началась атрофия мышц. Впрочем, на добрых людей мне всегда везло. На помощь пришли и Борис Михайлович Обухов, один из старейших врачей ипподрома, и доктор биологических наук Арнольд Аркадьевич Ласков, и Зоя Сергеевна Миронова, не раз помогавшая нашим лошадям.

Диагноз был однозначен: начальная стадия отложения солей в плечевом суставе. Зоя Сергеевна сказала, что достаточно двух-трех уколов гидрокортизона, и можно дать гарантию: в течение длительного срока хромота не будет появляться.

Ласков рискнул: ввел гидрокортизон и плюс к нему вещество, вызывающее острое воспаление мышц, чтобы резко усилить приток крови. Первые результаты были для Пепла мучительны: у меня самой вызывал боль вид его ноги, отекшей, как бревно. Он боялся даже пошевельнуться, даже подвинуться к кормушке.

Прошло несколько дней, отек убывал, хромота уменьшалась. Тут мне позвонило начальство: надо ехать в Минск на первенство страны. Ласков возражал категорически: "Если сейчас везти лошадь в вагоне или на грузовике, ее можно окончательно погубить — ведь только-только начался процесс восстановления".

Словом, мы не поехали, мы приступили к работе. И уже когда с ногой все было в порядке, в чем мог бы убедиться любой непредвзятый человек, выяснилось, что мы с Пеплом в Монреаль не едем.

Ну хорошо, могли возникать опасения: Пепел не молод, вдруг захромает? В этих опасениях был определенный резон. Но зачем до последнего момента "золотить пилюлю", что-то скрывать, внушать какие-то надежды, проводить прикидки, когда давным-давно всем все известно — всем, кроме меня?

Не слишком ли о многих своих обидах я здесь говорю? Но ведь я собиралась рассказывать все, как было в моей спортивной жизни, и показывать одни радости, одни светлые стороны было бы неверно, необъективно, это в мои намерения не входило.

Кроме того — и важнее того — иное обстоятельство При всей индивидуальности перипетий моей жизни многое из происходившего со мной похоже на то, что случается с другими.

Мне не кажется проявлением эгоизма утверждение, что спортсмену надо помогать, когда ему нелегко, создавать душевный покой, когда душа у него не на месте. Те спортивные руководители, которые, живя лишь сегодняшним днем, заботятся только о результате, а не о человеке, способном показать результат, нарушают долг перед государством. Ведь ни сил, ни средств, ни заботы не жалеют государство, партия, народ для спорта и спортсменов. И не только потому, что победы и рекорды нужны, но прежде всего по причине глубокой, органической гуманности нашей социальной системы.

…Я задалась все же целью доказать, что в Пепла не верили напрасно. В дни Олимпиады проходили российские соревнования в Костроме. Там было множество конников, я поехала туда с Пеплом, выступила,

и все видели, как он был необычайно свеж и бодр. Он по заслугам занял первое место.

В последний раз я стартовала на нем на чемпионате СССР 1977 года. Сошла с седла, поцеловала его славную морду, и мы расстались. За судьбу моего друга я была спокойна: его ждали на родине, под Ростовом-на-Дону, на конном заводе имени Кирова, где разводят лошадей тракененской породы, а он один из немногих оставшихся в живых потомков знаменитого Пилигрима.

Он заслужил спокойную и счастливую старость, самоотверженный труженик спорта, как заслужила ее каждая из спортивных лошадей, путь которой усеян шипами, а розы — точнее, розетки, прикрепляемые к оголовью в качестве знаков отличия чемпионов и призеров, — вовсе не радуют и не веселят их.

Мне было приятно думать, что мой Пепел последние годы прожил хорошо, и больно, когда я видела Ихора, знаменитого коня, на котором стал олимпийским чемпионом Иван Кизимов. На старости лет на Ихоре учили неумелых новичков.

Конечно, новичков надо учить — смешно было бы утверждать иное мне, когда я сама начинала в прокатной группе. Но честное же слово, для этой роли подойдут другие, не столь заслуженные кони.

Сейчас, когда пишутся эти строки, моего дорогого Пепла уже нет в живых, он оставил после себя многочисленное прекрасное потомство, и один из его сыновей, Гипюр, у меня — мы с Толей Антикяном уже начали его готовить к будущим стартам.

…Новую лошадь звали Абакан. Он был сыном великого Абсента, родился в Казахстане, в Луговском зерносовхозе, где разводят ахалтекинцев и где на могиле его отца стоит бронзовый памятник "лошади века". Основам выездки учил Абакана тренер алма-атинской конноспортивной школы Иван Васильевич Квасов.

Когда я впервые увидела Абакана, он показался мне очень смешным — худой, длинный, тонкий как прутик. Правда, говорили, что таким же был и Абсент: ахалтекинцы долго растут и развиваются. "Знающие люди" тогда мне не раз указывали, что Абакан-де не классического экстерьера — корпус длинноват. Но в свое время о Пепле у иных наших знатоков было мнение, что корпус его слишком короток. Между тем не так давно на заседании международной федерации его вспоминали как эталон красоты лошади. Я спорила, доказывая, что эталоном был Абсент, но мне отвечали: "Нет, пожалуй, Пепел".

Словом, увидев Абакана впервые, я улыбнулась, но почувствовала в нем нечто, не определимое словами. Нечто, заставившее подумать, что из него либо ничего не выйдет, либо выйдет выдающаяся спортивная лошадь. В нем ощущалось своеобразие, незаурядность, особенно важная в нашем виде спорта, где при равной технике побеждают те, которые отличаются от других своей индивидуальностью.

Мы начинали с невысоких мест. Такова доля конника — как бы ни был он умудрен и титулован, с молодой лошадью ему предстоит заново взрослеть, заново шагать по ступенькам, спотыкаться, падать, подниматься, шагать снова.

Абакан был иного типа, чем Пепел, и подход к нему нужен был иной. У Пепла была высокая шея, ее порой надо было опускать. У Абакана «выход» шеи ниже, и требовались большие усилия, чтобы придать ему положение полного сбора. Усилия не просто физические — можно поднять шею, но так, что лошадь туго упрется в повод и напряжение лишит ее движения естественности и грации. Так вот, большая часть урока уходила на борьбу за максимальный сбор, за то, чтобы уравновесить Абакана.

Дальше я еще буду говорить о вопросах, связанных с упором в повод, — они очень важны в воспитании спортивной лошади и, мне кажется, интересны любому человеку, тяготеющему к нашему конному делу. А таких, как я убеждаюсь — в частности, по письмам, полученным мною после публикации отрывков из этой книги, — очень и очень много, и людей волнуют подчас сугубо специальные проблемы.

Сейчас же, по ходу рассказа, замечу, что Абакан был и личностью посложнее, чем Пепел. Во всяком случае, гораздо сдержаннее. У того все эмоции были написаны на физиономии, он быстро возбуждался и так же быстро отходил. Этот же был весь в себе, по нему нельзя было понять, что он думает. Отнюдь не флегматик, наоборот, живущий достаточно бурной и глубокой внутренней жизнью, внешне он проявлял эти свойства мало. Пепел, бывало, заслышав издалека мои шаги, ржал, бил ногой, пытался носом откинуть щеколду денника и совался мне в руки, прося лакомства. А Абакана и окликнешь: "Аба, Аба!" — но он делает вид, что не слышит, и, лишь решив удостоить меня, наконец, своим признанием, еле слышно фыркает. Знаки расположения с его стороны были редки и потому особенно трогательны.

На Абакане я сразу вошла в состав сборной, и в 1979 году на нашем счету уже были «бронза» чемпионата мира и «серебро» чемпионата Европы — в командном первенстве. Личные результаты так высоко не поднялись — времени прошло все-таки маловато.

В 1979 году при подготовке к Олимпиаде моим большим помощником — фактически тренером — стал Виктор Угрюмов, с которым вы уже знакомы. В то время, когда я уезжала на три месяца в США (а об этом будет отдельный рассказ), он полностью взял на себя подготовку Абакана.

Слава Токарев упомянул, кстати, что Угрюмов сам кует лошадей. Но упомянул мельком. А тут нужно пояснение. Для Угрюмова процесс ковки и подлинное священнодействие, и постоянный эксперимент. Он, как хирург, чувствует, какой слой копыта срезать, чтобы красив и легок был ход, но в то же время не появилось малейших признаков хромоты. Иногда кует на тонкую, легкую подкову без шипов, иногда применяет специальные клинообразные пластмассовые прокладки под подковы, чтобы поднять пятку лошади, слегка уменьшить нагрузку на сухожилие. От этого немного меняется характер движения (лошадь словно барышня на каблуках), по-иному происходит отталкивание — особенно если пятка плоская или есть другой какой-нибудь недостаток. Это своего рода лошадиные супинаторы.

Кроме того, характерно, что Виктор Петрович в силу гибкости натуры, психологической пластичности может с успехом ездить и на тех лошадях, которых принято считать «мужскими», и на "женских".

Поясню свою мысль. Когда речь идет о лошадях «женских» — легких, обладающих мягким от природы или отработанным упором в повод, это не значит, что ездить на них легче. В какой-то мере даже труднее. Тут всадник должен постоянно контролировать себя, поскольку малейшее лишнее движение — не неверное, а просто лишнее — сбивает лошадь с толку. Это не столько физически, сколько нервно утомляет всадника, заставляя его быть в постоянном напряжении. Лошадь же, которую всадник ведет, находится под его постоянным, твердым, я бы сказала силовым, контролем. Зато тут уж не уповай на то, что при твоей оплошности конь тебя вывезет. Он настолько рассчитывает на тебя, что растеряется, лишившись контроля.

Одним словом, есть лошади, которых надо уметь показать, и есть такие, которым нужно не помешать показать себя. Какова же лошадь изначально, видно в ее молодости, на свободе. Иные двигаются красиво и правильно: таким был Пепел. Другие скованны, точно на ногах путы: таким был Абакан. Правда, под седлом, стоило Пеплу упереться в повод, вольное его изящество тотчас утрачивалось. Но ведь всадник стремится сделать лошадь такой, чтобы она отвечала его характеру, физической силе, типу нервной организации. И поэтому я хотела уподобить Абакана Пеплу. Хотя понимала, что в данном случае "стадию упора" необходимо пройти — ее не объедешь и не перепрыгнешь.

Вообще же, и спортсмены-конники, и наши старые специалисты, воспитанные в кавалерии, считают, что сильный упор в повод — недостаток лошади. Однако есть противоположное качество, тоже недостаток, но служащий продолжением достоинства — так называемая бесповодость. (После опубликования фрагментов книги в журнале «Огонек» я получила много писем от любителей конного спорта с вопросами чисто специального характера. Им адресованы те несколько страниц, на которых я делюсь некоторыми соображениями по подготовке спортивной лошади. Будет вполне естественно, да я и не обижусь, если менее подготовленный читатель их просто перелистнет.)

С моей точки зрения, бесповодая лошадь — это не та, которая идет в полном сборе, почти не упираясь, постоянно отжевывая ртом и прислушиваясь к приказам, — «лошадь-пряник», мечта всадника. Бесповодая от всадника совершенно отключается, и хоть она тоже движется в сборе легко и свободно, однако при попытке переключить ее на другое движение либо не реагирует, либо начинает борьбу.

В отличие от Угрюмова, теоретика, я эмпирик. Сколько лет в седле, а иные истины открылись мне довольно поздно. Скажем, чисто опытным путем я обнаружила, что есть упражнения, не входящие в программу ни Большого, ни Малого призов, сами по себе с точки зрения техники вроде бы неправильные, однако дающие возможность правильную технику выработать. Своего рода подводящие.

Допустим, чтобы научить лошадь лучше делать принимание, надо на тренировке двигаться в манеже не наискосок, по диагонали, как полагается, а строго перпендикулярно к стенке, без малейшего продвижения вперед.

То же — с пируэтами на галопе. Нас учили словно закручивать спираль. Но в этом случае один темп обязательно приходится не на точку вращения. Однако вот парадокс: чтобы научить лошадь крутить пируэт, надо на время о нем забыть, двигаться на галопе то шире, то короче — «гармошкой» — и укорачивать до того, чтобы три-четыре темпа выходили почти совсем на месте. После этого чуть-чуть поведешь поводом и корпусом в сторону, и лошадь сама выполнит прекрасный пируэт.

Есть еще деталь техники, которую я поняла не так давно, работая на молодых лошадях.

На тренировках всадники чаще ездят на учебной рыси, и редко можно видеть строевую. А иногда во время разминки на строевой удается добиться от лошади (речь, напомню, идет о молодой) выразительных и красивых движений, но чуть попытаешься опуститься в седло, и все это мигом утрачивается.

Долгое время я не могла осознать причину этого явления. А потом сообразила: при строевой (облегченной) рыси, когда опираешься на стремя, можно практически не сжимать бока шенкелями. Но чуть сел в седло, невольно, для поддержания равновесия и сохранения посадки, с той или иной силой (в зависимости от тряскости лошади) бока сжимаешь. По-видимому, старая, опытная лошадь на это изменение не реагирует, поскольку привыкла, а молодая тотчас же рефлекторно напрягается, и непринужденность исчезает.

Вспоминая о работе с Пеплом, заново взвешивая прежний опыт, я открываю для себя, как было хорошо, что я много ездила на нем строевой рысью. Он был очень тряский, и рысь учебная выбирала из меня всю душу. Это уж потом, когда он стал старше, то, как говорится, "принял всадника на спину" (научился амортизировать поясницей).

Большая доза езды на строевой рыси в работе с молодой лошадью имеет еще одно преимущество — для тренировки рыси прибавленной. От посыла вперед юнец учащает движения, они становятся суетливыми. Но всадник может в какой-то степени навязать неопытному партнеру нужный ритм именно при строевой рыси — приподниматься с седла и опускаться в него, как бы слегка запаздывая по отношению к ритму лошади.

Как я уже говорила, Виктор Петрович работал с Абаканом, пока я была в США. Причем работал, как говорим мы, конники, "в руках" и "на вожжах".

"В руках" — значит, находясь рядом с лошадью на земле и держа за повод. При такой работе добиваются смягчения рта, подведения задних ног и уравновешенности, сбалансированности лошади. Иногда на лошадь сажают всадника, но только как груз. Этот метод именуется довольно своеобразно — "работа в руках с болваном". Пепел, помню, был настолько строг, что о подобной работе с ним речи быть не могло: однажды на тренировке он Сергея Филатова сильно ударил копытом в грудь.

Я "в руках" работать не умею, никогда не пробовала, а для Абакана такой способ оказался очень хорош, равно как и другой — "на вожжах", когда лошадь без всадника идет впереди, а тренер, держа вожжи, прикрепленные к трензелю, метра на четыре-пять сзади, точно пахарь за плугом. В такой позиции можно отрабатывать и менку ног, и пассаж, и пиаффе.

Всем этим и занимался с Абаканом Виктор Петрович, пока я уезжала, и добился изрядных успехов, за что я была ему очень благодарна.


предыдущая глава | Путешествие в седле по маршруту "Жизнь" | cледующая глава