home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 6. «…Старых пьяниц встречаешь чаще, чем старых врачей…»

Камиль де Сериз издалека наблюдал за ними, и ему не нравилось то, что он видел. Стефани… Она была, пожалуй, единственным существом, к которому он питал подобие чувства, не привычного, плотского, сладострастного и влекущего, но замыкавшего чувственность, братски-отцовского. Это был тот жалкий мизер чистоты в огрубевшей от блудных мерзостей души, который не давал опуститься окончательно, одно человеческое создание, которого он мог ласкать бездумно, чисто и ласково… Камиль не хотел отдавать её влиянию ненавистного Жоэля, но сейчас видел, что Стефани сама влечётся к аббату. Де Сериз побледнел. Только не это, только не это, только не это… Тяготящий, спертый воздух заклубился около него. Это был его трижды проклятый ночной кошмар: та, присутствие которой кружило голову, будоражило плоть, волновало душу и спирало дыхание, улыбалась и шла навстречу, сияя, шла навстречу, раскрывала объятия навстречу… ненавистному Жоэлю.

Он не смог сдержать боль и застонал. К нему обернулись. Нечеловеческим усилием воли де Сериз обрёл самообладание и сделал вид, что просто дурно себя чувствует. Стефани поспешила к нему, Камиль заметил и глаза аббата, с тревогой и пониманием озиравшие его. Сен-Северен не подошёл к нему, и Камиль де Сериз не знал, рад ли он этому.

Надо сказать, что за время, прошедшее с их встречи, аббат перестал искать не только возможности поговорить с Камилем, но и несколько избегал его даже в гостиной маркизы. Делал это, однако, не демонстративно, но по некоему непонятному, но остро чувствуемому отторжению. Он корил себя за это. «… Тогда Петр сказал: Господи! Сколько раз прощать брату моему, согрешающему против меня? До семи ли раз? Иисус говорит ему: до седмижды семидесяти раз…» Почему же его душа надломилась и отказывала теперь этому человеку в прощении и любви? Он перестал воспринимать Камиля де Сериза как «брата», видел в нём совсем чуждого себе — «язычника и мытаря…»

Его сиятельство тоже заметил это, и по какому-то таинственному закону стал теперь тяготиться молчанием и отторжением аббата. Камиль не знал, чего хотел, но чувствовал раздражение от этого неявного остракизма, ощущая его как пренебрежение и даже — омерзение. Если бы де Сен-Северен сделал малейшую попытку сближения — он гневно отверг бы её, выказав предельное презрение, но Жоэль молчал — и тем безмернее бесил де Сериза.

Камиль успокоил малышку Стефани, заверив, что ему уже лучше. Он лгал. Лучше не становилось. Всё это время он часто возвращался мыслями к тому единственному за десятилетие разговору с Жоэлем, на который пошёл сам — в пароксизме ненависти и злобы, как берут вражеский бастион. Теперь он не мог простить себе этого безрассудства, когда сам направился в Сен-Сюльпис, сумасбродной самонадеянности, когда возжаждал унижения того, кто всегда торжествовал над ним, и глупой слабости, когда неожиданно услышанные слова любви и истины на минуту сразили его. Он снова проиграл. А последние слова Жоэля, кои тот и бросил-то походя, и вовсе убили. Камиль сжал зубы и побледнел.

Стефани же снова отошла к аббату и спросила о том, чего никогда не понимала.

— Вы сказали, что гордецам посылается Господом для смирения испытания разорением, гибелью всего, что дорого, лишением здоровья… — Аббат кивнул, а Стефани, напряженно морща лобик, продолжала, — Но я слышала… это опять всё то же вольтерянство… что гордость благородна, а призыв к смирению унижает достоинство человека, лишает его жизненной силы. Это ложь?

Аббат пожал плечами.

— Скорее, глупость. Следствие духовного невежества. Человек, прикасаясь к бесконечной мощи Творца, не может не ощутить собственную немощь, и для богообщения смирение является просто естественным чувством. Мы склоняемся пред королём, но токмо ли паче Бог? При этом, если вы разумны, Стефани, скажите, чем мне гордиться пред Богом? Все, что есть у меня — Его дар, я — Его творение! Глупа гордость перед земным отцом, уместны послушание и любовь, но что же тогда надлежит испытывать пред Отцом Небесным? Недостаток смирения есть недостаток ума. Ведь Он Сам в смирении Своем бесконечно умаляется перед нами, не казнит за грехи наши, но кровью Своей пречистой спасает нас. Он зовет нас к Совершенству — такому же, какое воплощает Сам, и поддерживает бедных Израиля, нищих Духом! Но разве Господь думает о смиренных Своих как о ничтожных? Разве Он хочет унижения нашего достоинства? Пророки Его называют нас царственным священством, святым народом, людьми, взятыми в удел! Где же здесь унижение достоинства человека? Можно ли возвеличить выше?

— Бедные Израиля? Это вы-то бедняк, Жоэль? — надо сказать, что, увлекшись, аббат последние слова проговорил в полный голос, и они многими были услышаны. Сейчас ироничный вопрос прозвучал из уст Камиля де Сериза.

— Бедными Израиля звали себя и царедворец Исайя, и царь Давид…

— Вольтер прав, — пробормотал герцог де Конти, — ничто так не способствует развитию скромности, как сознание собственной значимости. Скромность должна быть добродетелью тех, у кого нет других добродетелей.

— А смирение и скромность это одно и то же? — спросила Стефани. Она не понимала, почему разговор вдруг стал всеобщим и почему все заговорили именно о скромности?

— Смирение проявляет себя скромностью поведения, деятельной любовью, кротостью нрава.

— Ваши скромность да смирение, возможно, украшают слабых, но уродуют сильных, — Камиль де Сериз был всерьез раздражен. — Гордость не следует ни подавлять, ни даже ослаблять: ее нужно лишь направлять на достойные цели…

— Гордость едва ли может выбрать достойную себя цель, ибо ничто подлинно достойное не считает значимым, равно как и ничего значимое не почитает достойным себя…

Камиль де Сериз пожал плечами, но тут в разговор вмешалась маркиза де Граммон.

— Он прав, мсье аббат, скромность — кратчайший путь к полному забвению. Кто замечает скромных?

Сен-Северен усмехнулся.

— Скромность равно нужна и жабе, и павлину, мадам, ибо извиняет посредственность и увеличивает достоинство. Если вы жаба — сидите скромно в углу, услышите о себе: «да жаба, конечно, но ведь ничего из себя и не корчит…» Если влезете на стол и громко заквакаете, скажут: «Бог мой, эта жаба ещё и голос подаёт!» Если же вы павлин, — тоже не высовывайтесь. Станьте скромно в уголке. Уверяю, маркиза, вас заметят. Ещё и возвеличат. Скажут: «Вы только посмотрите, каков красавец, а до чего прост, скромен…»

Все неожиданно для аббата рассмеялись. Старая графиня насмешливо бросила:

— Какая ж это скромность, Сансеверино, если она бросается в глаза и так украшает? Она вам слишком к лицу… — Аббат смутился, а мадам Анриетта продолжила, — скромность в свете — это великое искусство не создавать себе завистников, но у вас не получается, Джоэлино. Не то, чтобы я корила вас скромностью, просто, если ты красив, как павлиний хвост, чего же тут скромничать-то? О, вы к тому же стыдливы… Воля ваша, это говорит об уме, ибо дураки не бывают застенчивы, но смирение красавцев, поверьте, искусительно, ведь невольно хочется спросить, как вам не стыдно… так красиво краснеть?

Аббат закусил губу и умолк, поняв, что сказанное не только смутило его, но и возмутило Камиля де Сериза. Однако, тот промолчал. Тут, на счастье аббата, громко залаял Монамур, то ли заметив на ковре мышь, то ли просто утомившись сидением в лукошке, шалун выскочил из корзинки, девицы бросились ловить его, и неприятный отцу Жоэлю разговор прекратился.

По водворении в гостиной должного порядка, а шаловливого Монамура — на колени старой графини, большинство гостей увлеклось обсуждением придворных сплетен. Но не все. Барон де Шомон маленькими золотыми ножницами аккуратно вырезал из пергамента, купленного на улочке Сен-Дени, изобиловавшей лавками и магазинами, изящные фигурки. Аврора де Шерубен неосторожно поинтересовалась: «Это Персей и Андромеда?» Брибри обжег её пренебрежительным взглядом и заметил, что она плохо знает мифологию. Это Кастор и Полукс. На самом деле вырезанное из пергамента чудовище о четырех ногах, руках и двух головах издали напоминало паука.

В углу гостиной тихий разговор вели Габриэль де Конти и Ремигий де Шатегонтье. Аббат вяло прислушался. Его светлость тихо проговорил, что в состав указанного снадобья, он читал об этом у Парацельса, следует добавлять чёрный перец и натуральный пчелиный мёд. Сам он опробовал методу. Помогает. Реми, всё ещё раздраженный, заявил, что подагра неизлечима в принципе, и лучшим лекарством явится могила. Герцог мягко заметил, что весьма высоко ценит медицинские познания своего собеседника и ничуть не сомневается в его богатом опыте, но всё же смиренно полагает, что подобным радикальным средством пользоваться пока рано, и вернулся к вопросу о припарках.

Ремигий приторно улыбнулся его светлости.

— Боли, подобные вашим, дорогой Габриэль, могут быть следствием постельного переутомления, или подхваченной заразы, вроде чахотки, сифилиса или сепсиса, либо повреждения суставов, либо, — он почти облизнулся, — это необратимые возрастные изменения. Они могут быть также связаны с такими заболеваниями, как волчанка или чешуйчатый лишай.

— Все это ужасно, — не унывал герцог, — но что делать-то, Реми?

— Исключить из рациона алкоголь, мясо и мясные бульоны, жрите, ваша светлость, яйца и фрукты.

Реми рассчитано ударил старого гурмана в самое больное место и въявь наслаждался выражением лица его светлости.

— Боже мой, да вы с ума сошли, Реми, дорогуша! Не ем я ваши яйца!

Ремигий посмотрел на его светлость, как на идиота, тихо заверив его, что свои он ему и не предлагал. Ещё чего! Речь идет о куриных яйцах, ну, перепелиных, в крайнем случае. Не хочет — пусть ест яблоки. Это было жестокое оскорбление утончённого бонвивана и отъявленного чревоугодника, но Реми бесился и был только рад посадить толстого жуира на рацион святого Антония. Он снисходительно добавил, что боли в спине пройдут и от особого поста, состоящего из ломтика чёрного хлеба и пинты настоя из чабреца, кои надлежит употреблять на завтрак, обед и ужин… в течение сорока дней. — Глаза Ремигия зловредно и торжествующе просияли мутным зеленовато-каштановым блеском.

— Нет, но как же так жить-то? — герцог растерянно развёл руками, оторопело глядя на свои толстые пальцы, — без мяса? Без коньяка? Не понимаю… Вы вот сами, я слышал, не злоупотребляете спиртным…

— Не злоупотребляю, — согласился Ремигий, — но это я зря. Рабле говорил, что старых пьяниц встречаешь чаще, чем старых врачей. Но вам пить, ваша светлость, не советую.

Аббат с удивлением отметил, что мсье виконт, хоть и откровенно издевается над герцогом, тем не менее, советы даёт правильные, кои, последуй им его сиятельство, принесли бы облегчение, что свидетельствовало о немалых познаниях его милости в медицине. Отец Жоэль не знал, кто удостоил мсье де Шатегонтье диплома доктора медицины, но он его заслуживал. Между тем Реми откровенно потешался над обозлённым герцогом, дополнительно советуя толстяку для укрепления здоровья проводить несколько часов в турнирном зале, совершенствуя свое фехтовальное мастерство, полностью покончить со всеми постельными излишествами и спать не менее одиннадцати часов в сутки… и желательно на сосновых досках, покрытых простынёй. Ну, в крайнем случае, на рогожке…

Герцог, однако, вновь продемонстрировал удивительное смирение и необычайную скромность, о коих до этого спорили в обществе. Он кротко, понизив голос, осведомился, что посоветует ему уважаемый доктор касательно иного, весьма волнующего его предмета? Аббат понял, что речь идет о женщинах. Понял это и Ремигий.

— А что, ваша светлость и в этом имеет затруднения? — по лицу Реми было заметно, что если он и преисполнен сочувствия к больному, то ни за что этого не покажет. Он лучился ядовитой насмешкой.

Герцог горестно вздохнул и тихо пробормотал:

— Может быть, это не бессилие, но непостоянство, изменчивость. Капризы плоти….

Доктор медицины не разделял его мнение.

— Да-да… симптомы известны. «…Бессилием внезапным утомленный, на берегу желанья он поблёк, как увядает в засуху цветок, с согнутым стеблем, с головой склонённой…» — издевательски процитировал де Шатегонтье Вольтера.

— Уповаю, что это следствие переутомления и подагры… — робко высказался толстяк-герцог.

— Не надейтесь, — утешил его Реми, — подобные вещи в ваши годы неизлечимы. Но, по счастью, «есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…» — философично продолжил де Шатегонтье.

Герцог с надеждой посмотрел на медика.

— Какие-нибудь чудодейственные снадобья, афродизиаки? — взволновано прошептал он, — Реми, за ценой я, ты знаешь, не постою…

Ремигий расхохотался.

— Я имел в виду, дорогой мой Габриэль, что для тех, кто, подобно вам, должен поставить крест на постельных забавах и будуарных радостях, остаётся немало интересного… Можно собирать старинные книги, редкие гравюры или венецианские статуи, писать книги, как Вольтер, или, наконец, путешествовать. Почему бы вам не посетить, скажем, Сицилию? Или Египет? Там рай для подагриков.

— Как ты жесток, Ремигий… — Герцог был и вправду расстроен.

Его милость, как ни странно, неожиданно принял этот горький упрёк его светлости близко к сердцу.

— Ну ладно, чёрт возьми. Есть у меня кое-какие средства…

Его светлость возликовал.

— Реми… ты… просто чудо!

— При этом я надеюсь, что вы, дорогой Габриэль, так же не оставите без внимания мои финансовые нужды, как я вникаю в ваши постельные проблемы…

В итоге, несмотря на перебранку за столом и наглое подтрунивание виконта над герцогом после ужина, ушли они вместе. Едва пробило полночь, Реми ядовито напомнил его светлости, что он готов сопровождать его, хоть это и не отвечает его интересам. Габриэль де Конти величественно кивнул, выплыл тяжелой тушей из-за стола и оба удалились.

Между тем старая графиня, столь смутившая аббата, снова подманила его к себе и тихо пробормотала:

— Была я, Сансеверино, у Аглаи… — Аббат метнул на старуху обеспокоенный взгляд, — девица говорит, что Розалин подлинно посетила её за неделю до гибели и платье подвенечное заказала. Но сама при этом была, портниха уверяет, на себя не похожа. На вопросы отвечала невпопад, от любого шума вздрагивала, точно в полусне была. Жениха не назвала, Аглая-то, натурально, первым делом о нём полюбопытствовала, но та только посмотрела так странно, говорит, с испугом…

— И больше ничего?

— Увы…

Тибальдо ди Гримальди целый вечер просидел в углу молча, много пил, не принимая участия ни в карточных играх, ни в разговорах, лишь однажды под аккомпанемент гитары Руайана тихо пробормотал стихотворные строки:

 …Je pleure vainement sur l'humaine folie;

  J'erre autour des morceaux de ces marbres 'epars;

  Et tristement sur eux je porte mes regards…

Столь же молчаливы были и Брибри де Шомон, жаловавшийся на мигрень, и Шарло де Руайан, из-за больного горла с трудом проронивший несколько слов приветствия маркизе, и до конца вечера молчавший. Молчал и Камиль де Сериз, то и дело бросавший раздраженные взгляды на Стефани де Кантильен и аббата, снова тихо беседовавших.

Сама Стефани, в ту минуту, когда с ресниц отца Жоэля неожиданно упала и обожгла пальцы слеза, ощутила, как её сердце вдруг повернулось к этому человеку, открылось, распахнулось навстречу.

На неё смотрели глаза Христа, и она вдруг всей душой потянулась к нему.


Глава 5. «… Если долго внушать людям мысль, что Бог — не более чем фикция мышления, и человек вправе делать все, что вздумается — некоторые и начинают делать, что им в | Мы все обожаем мсье Вольтера | Глава 7. «…и записать, что среди юных женщин нет здравомыслящих — и быть не может…»







Loading...