home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



VI

Жизель не понимала, почему с некоторых пор дни стали такими короткими, лето таким великолепным и почему по утрам, когда она приводит себя в порядок около растворённого окна, ей хочется петь и улыбаться всему, что она видит: зеркалу, ясному небу, саду, душистому горошку у неё на подоконнике, пока она его поливает, апельсиновым деревцам на террасе, которые, как казалось ей, сжимаются, как ёжики, защищаясь от солнечных лучей.

Господин Тибо проводил в Мезон-Лаффите не больше двух-трёх дней подряд, а затем уезжал на сутки в Париж по делам. Пока его не было, на даче легче дышалось. Завтраки, обеды и ужины превращались в весёлую игру: на Жака и Жиз снова находили приступы беспричинного, детского смеха. Мадемуазель оживлялась, целыми днями сновала из буфетной в бельевую, из кухни в сушильню, напевая допотопные церковные песни, напоминающие куплеты Надо{60}. В эти дни Жак весь как-то расслабился, зато мысль его стала живее, он был полон самых разнообразных замыслов и безудержно отдался творчеству; после завтрака, разыскав тихий уголок в саду, он подолгу сидел там, иногда вскакивая, и наскоро записывал что-то на бумаге. Жизель, тоже охваченная желанием получше провести время каникул, устраивалась на лестничной площадке, откуда могла наблюдать, как Жако расхаживает взад и вперёд под деревьями, и углублялась в «Great Expectations»[46] Диккенса, — Мадемуазель по настоянию Жака разрешила ей прочесть эту книгу для усовершенствования в английском языке, и Жиз плакала от умиления, — ведь она с самого начала угадала, что Пип променяет бедняжку Бидди на жестокую и взбалмошную мисс Эстеллу.


В середине августа, за те несколько дней, пока Жак ездил в Турень на свадьбу Батенкура, которому давно дал согласие быть свидетелем и отказать уже не мог, всё очарование нарушилось.

Наутро после своего возвращения Жак проснулся рано, дурно проведя ночь. Он старательно брился, удостоверился, что на его лице нет больше красных пятен, а на месте фурункула остался только еле заметный рубец, и вдруг ему расхотелось продолжать привычное, однообразное существование, — ведь оно не оправдывало его надежд; он бросил заниматься туалетом и разъярённо кинулся на кровать. «А недели ведь бегут», — подумал он. О таких ли каникулах он мечтал! Рывком он вскочил на ноги. «Надо заняться спортом», — благоразумно сказал он себе, хотя это противоречило его лихорадочным движениям. Он достал из гардероба рубашку с отложным воротничком, посмотрел, в порядке ли ракетки и туфли, и спустя несколько минут вскочил на велосипед и помчался в клуб.

Два корта были заняты. Женни уже играла. Она словно и не заметила, как появился Жак, а он не спешил с ней поздороваться. После смены игроков они оба оказались на площадке, сперва как соперники, потом как партнёры. Игроками они были равноценными.

И сразу же они стали разговаривать друг с другом по-прежнему грубоватым тоном. Внимание Жака было поглощено ею, но он всё время к ней придирался, обижал её, потешался над её промахами в игре и с явным удовольствием ей противоречил… Женни не оставалась в долгу, причём говорила совершенно несвойственным ей голосом — каким-то фальцетом. Ей ничего бы не стоило отказаться от такого неучтивого партнёра, однако она и не думала отстранять его, — напротив, упорно добивалась, чтобы последнее слово оставалось за ней. И когда все остальные игроки стали разбредаться на завтрак, она обратилась к Жаку, сказав задорным тоном:

— Я выиграю у вас вчистую четыре партии!

И проявила такой боевой пыл, что Жак проиграл со счётом четыре — ноль.

Успех сделал её великодушной.

— Да это не в счёт, вы просто ещё не натренировались. Отыграетесь как-нибудь на днях.

Голос её снова звучал глуховато, как обычно. «Какие мы с ней ещё дети», — подумал Жак. Он был счастлив, что у них обнаружилась общая слабость. Для него словно блеснул луч надежды. Ему стало стыдно, когда он вспомнил, как вёл себя с Женни; но когда он стал раздумывать, как же вести себя иначе, то так ничего и не придумал, — никогда, верно, не быть ему естественным при ней; а ведь именно с ней, а не с кем другим ему так страстно хотелось быть самим собою.

Когда они вышли из клуба, ведя велосипеды, пробило двенадцать.

— До свидания, — сказала она. — Поезжайте. А мне так жарко, что я боюсь, как бы на велосипеде мне не стало дурно.

Он не ответил и продолжал идти рядом.

Женни не любила навязчивости; её стало раздражать, что она не может отделаться от спутника, когда ей этого хочется. А Жак ни о чём не догадывался, думал, что с завтрашнего утра снова станет ходить на теннисную площадку, и всё никак не мог решить, как же объяснить ей, отчего он снова берётся за игру.

— Теперь, когда я вернулся из Турени… — начал он в замешательстве. Тон у него уже не был насмешливым. (Женни ещё в прошлом году заметила, что он почти всегда перестаёт её поддразнивать, как только они остаются вдвоём.)

— А вы ездили в Турень? — спросила она, чтоб поддержать разговор.

— Да, на свадьбу к приятелю. Вы его знаете: ведь я у вас с ним и познакомился — это Батенкур.

— Симон де Батенкур?

Она старалась припомнить и вдруг сказала тоном, не терпящим возражений:

— Он мне не понравился.

— Вот как! Почему же?

Таких расспросов она не любила.

— Вы чересчур строги, он славный малый, — не дождавшись ответа, сказал он. Но тут же передумал. — В сущности, пожалуй, вы и правы: уж очень он посредственный.

Она подтвердила это кивком головы, и он был осчастливлен.

— А я и не знала, что вы с ним подружились, — сказала она.

— Простите, это он подружился со мной, — поправил Жак с усмешкой. — Произошло это однажды вечером, когда мы возвращались уж не помню откуда. Было очень поздно. Даниэль отстал от нас. Тогда Батенкур вдруг стал изливать мне душу — ни с того, ни с сего. Рассказал всё подряд так доверчиво, как доверяют своё состояние банкиру и говорят при этом: «Займитесь моими делами, я всецело полагаюсь на вас».

Она слушала его с любопытством и теперь уже не думала, как бы от него отделаться.

— Вам часто случается выслушивать подобные признания? — спросила она.

— Да нет. А почему вы спрашиваете?.. Впрочем, пожалуй, да. — Он улыбнулся. — По правде говоря, довольно часто. — И он добавил с некоторым вызовом: — Вы удивлены?

И он был растроган, когда она спокойно ответила:

— Ничуть.

Порыв тёплого ветра доносил до них аромат садов, мимо которых они шли, запахи дымка, сырого перегноя, терпкий запах цветов, согретых солнцем, — индийской гвоздики и гелиотропа. Жак молчал, Женни снова спросила его:

— Итак, выслушивая его признания, вы его и женили?

— Да нет, это было совсем не так. Я сделал всё, чтобы помешать этому нелепому браку. Она вдова, лет на четырнадцать старше, и у неё есть ребёнок! Родители Батенкура даже порвали с ним, но так ничего и не добились.

И он вспомнил, что однажды удачно применил к своему приятелю слово «одержимый» в том смысле, как его понимают церковнослужители:

— Батенкур прямо одержим этой женщиной.

— Она красива? — спросила Женни, и было ясно, что она не воспринимала двойного значения словца Жака.

Он так долго молчал, что она недовольно заметила:

— Вот не думала, что поставлю вас в такое затруднение, задав этот вопрос!

Он всё продолжал размышлять и даже не улыбнулся.

— Не могу сказать, что она красивая, она просто страшная. Другого слова не могу найти. — И, помолчав, воскликнул: — Люди преинтересные создания! — Тут он поднял глаза на Женни и увидел, что она удивлена. — Да, правда же, — продолжал он, — все люди необыкновенно интересны! Даже те, на которых никто не обращает внимания. Замечали ли вы, когда разговор идёт об общих знакомых, сколько подробностей, важных, многое объясняющих в данном человеке, ускользнуло от вашего собеседника? Вот оттого-то мы так мало понимаем друг друга.

Он снова взглянул на неё, почувствовал, что она его внимательно слушает и даже повторяет про себя слова, которые он только что произнёс. И недоверчивость, которую он всегда испытывал по отношению к ней, вдруг уступила место какой-то радостной непринуждённости; ему захотелось ещё полнее овладеть её вниманием, таким для него непривычным, тронуть сердце девушки рассказом о некоторых подробностях брачной церемонии, которые были ещё так свежи в его памяти.

— На чём же я остановился? — спросил он рассеянно. — Как бы мне хотелось описать жизнь этой женщины, хоть знаю я о ней немного! Говорят, она была продавщицей в универсальном магазине. Упорно выбивалась на поверхность, — продолжал он, употребляя выражение, которое было записано в его блокноте. — Сестра Жюльена Сореля. Вы любите «Красное и чёрное»?

— Нет, не люблю.

— Да что вы? — удивился он. — Впрочем, я понимаю, что вы хотите сказать. — Подумав с минуту, он рассмеялся. — Но если мы станем раскрывать скобки, я никогда не кончу рассказ. Я не злоупотребляю вашим временем?

Не желая показывать, как она заинтересована, Женни рассеянно бросила:

— Нет, мы завтракаем только в половине первого, — из-за Даниэля.

— А разве Даниэль уже здесь?

Она попалась на лжи.

— Он сказал, что, может быть, приедет, — ответила она, покраснев. — А вы не заняты?

— Я не тороплюсь, отец в Париже. Давайте перейдём в тень… Мне бы хотелось рассказать вам о свадебном обеде после церемонии. Это ведь так, пустяки, а всё же было очень тягостно, поверьте мне. Вот послушайте. Прежде всего в качестве декорации замок, настоящий памятник старины, со сторожевою башней, реставрированной Гупийо. Гупийо — это её первый муж, личность своеобразная; в прошлом приказчик галантерейной лавки, оказался коммерческим гением, умер архимиллионером, одарив все наши провинциальные города «Универсальными магазинами двадцатого века». Вы, конечно, их видели. Поэтому, кстати сказать, вдова баснословно богата. До того дня я ей не был представлен. Как бы вам описать её? Худощавая, гибкая, очень элегантная женщина, но в лице мало привлекательного; профиль горделивый, кожа смуглая, чуть-чуть дряблая, и серые глаза, глаза мышиного цвета, какие-то мутные, будто стоячая вода. Представляете себе? Повадки у неё, как у балованного ребёнка, и вообще держит она себя не по возрасту: говорит громко, смеётся, и — как бы это вам объяснить? — время от времени её серые глаза начинают бегать под полуопущенными ресницами, и тогда вдруг всё это ребячество, которое она на себя напускает, начинает вам внушать тревожные мысли, и как-то невольно приходят на память слухи, которые распространились, когда она овдовела, будто бы она исподволь отравляла Гупийо.

— Она внушает мне страх, — проговорила Женни, уже не скрывая, как всё это ей интересно.

Жак это почувствовал и приободрился.

— Да, так оно и есть, — повторил он. — Она и в самом деле внушает какой-то страх. Вспоминаю, что у меня было именно такое ощущение, когда мы садились за стол; я смотрел на неё, она стояла перед столом, украшенным белыми цветами, и такое жестокое было у неё лицо…

— Она была в белом?

ньких столиках. И она приглашала всех подряд за свой стол, не обращая внимания, есть ли место. Батенкур сидел около неё. Вид у него был неспокойный; он сказал ей: «Вот видите, вы всё перепутали», — и они обменялись таким взглядом… Странным взглядом! У меня создалось впечатление, что между ними уже ничего нет, ничего молодого, ничего живого — всё в прошлом.

«А может быть, — размышляла Женни, — может быть, он уж не такой развращённый, как мне казалось, и совсем не чёрствый, и совсем не…» И в тот же миг она поняла, что уже давно знает, какой Жак чуткий и добрый. От этой мысли она пришла в смятение и, следя за его рассказом, невольно отмечала именно то, что ещё больше подтверждало благоприятное впечатление, которое он сегодня произвёл на неё.

— Симону всё хотелось, чтобы я сел слева от него, — продолжал он. — Ведь я был единственным его приятелем на свадьбе. Даниэль обещал приехать, но обманул, и никто из Батенкуров не явился — даже двоюродный брат Симона, с которым они вместе воспитывались; Симон так на него рассчитывал, всё ждал, до последнего поезда. Жаль было беднягу. Натура у него впечатлительная, уязвимая, уверяю вас. Я знаю о нём много хорошего. Он всё оглядывался — вокруг были чужие. Вспомнил он о своих родителях и всё твердил мне: «Никогда я не думал, что они обойдутся со мной так сурово. Как же, значит, они на меня сердятся!» А за ужином он сказал: «От них ни единою слова, даже телеграммы не прислали! Я теперь для них не существую. Верно ведь, скажи?» Я не знал, что ему отвечать. И он поспешно добавил: «О, я не о себе забочусь, мне-то всё равно. Я забочусь об Анне». И как раз в это время Анна, наводившая на меня страх, распечатала телеграмму — её только что принесли. Батенкур побледнел как смерть, но оказалось, телеграмма пришла на её имя — поздравление от подруги. Тут он не выдержал: не обращая внимания на окружающих, которые не спускали с него глаз, не обращая внимания на Анну, её замкнутое лицо, её холодный взгляд, он расплакался. Она разозлилась. И он это прекрасно понял. Положил ладонь на её руку и вполголоса, как мальчишка, проговорил: «Прошу меня извинить». Слушать его было невыносимо. Она не шелохнулась. И тут, — а это было ещё тяжелее, чем его слёзы, — он стал оживлённо болтать, шутить, через силу, со слезами на глазах, ни на секунду не останавливаясь и то и дело утирая слёзы обшлагом рукава.

Жак с таким волнением рассказывал об этой сцене, что Женни негромко сказала:

— Как это ужасно…

Он переживал радость автора, — вероятно, впервые. И переживал остро. Но лицемерно скрыл её.

— Я вам ещё не надоел? — спросил он, словно не услышав её замечания. И тут же продолжал: — Но это ещё не всё. За десертом раздались крики с других столов: «Новобрачных!» Батенкур и его жена встали, улыбаясь, с бокалами шампанского обошли зал. Вот тут-то и произошла душераздирающая сцена. Обходя столы, они забыли о её дочке от первого мужа — девчурке лет восьми-девяти. Она бросилась за ними бежать. Они уже вернулись на свои места. Мать нехотя поцеловала девочку и поправила ей воротничок. А потом подтолкнула её к Батенкуру. Но у того после обхода столов, когда он не встретил ни одного дружеского взгляда, снова полились слёзы, и он ничего не видел; пришлось посадить девочку ему на колени. Что за фальшивая улыбка была у него, когда он наклонился к чужому ребёнку! Девочка подставила ему щёчку, у неё были такие грустные глаза, — нет, мне этого никогда не забыть. В конце концов он её поцеловал. А она всё не уходила, и он стал поглаживать её подбородок с каким-то тупым выражением лица, вот так, одним пальцем, понимаете? Уверяю вас, это производило такое жалкое впечатление… Словом, скверная история, вы не находите?..

Она обернулась к нему, её поразило то выражение, с которым он произнёс «скверная история». И заметила, что во взгляде Жака нет ничего тяжёлого, грубого, всего, что ей было так неприятно, и даже его ясные, живые, выразительные глаза были сейчас прозрачны, как вода. «Почему он не всегда такой?» — подумала она.

Жак улыбался. Невесёлые эти воспоминания были для него не так уж важны — ему доставляло удовольствие вникать в жизнь других людей, познавать их мысли и чувства. Женни это тоже доставляло удовольствие, и, пожалуй, для обоих оно сейчас возрастало от одного сознания, что они испытывают его не в одиночку.

Они дошли до конца аллеи; уже показалась опушка леса. Солнце раскинуло на траве перед ними сверкающий ковёр. Жак остановился.

— Моя болтовня вам наскучила, — сказал он.

Она промолчала.

А он всё не прощался и вдруг проговорил:

— Раз уж я дошёл до вашего дома, — мне хотелось бы повидаться с Даниэлем.

Как некстати он напомнил о том, что она солгала, и особенно рассердило её то, что он сразу поверил ей. Она не отвечала, и Жак понял только одно, — что он ей надоел и она не хочет, чтобы он провожал её дальше.

Он был уязвлён. Однако ему не хотелось расставаться с нею, не хотелось, чтобы у неё в душе остался дурной осадок, именно в это утро, когда ему показалось, будто между ними возникло то, о чём он смутно мечтал уже столько месяцев, а может быть, и лет!

Они продолжали молча идти по тропинке, заросшей акациями, ведущей к садовой калитке. Жак держался немного позади, и ему была видна изящная и какая-то печальная линия её щеки.

Чем дальше они шли, тем невозможнее было ему изменить решение и оставить её. Минуты бежали. Вот они остановились у калитки. Она её открыла. Он пошёл вслед за ней. Они пересекли сад.

На террасе никого не было; в гостиной — тоже.

— Мама! — окликнула Женни.

Никто не отвечал. Она подбежала к кухонному окну и, уже раз солгав, спросила:

— Господин Даниэль приехал?

— Нет, мадемуазель, но только что принесли телеграмму.

— Не беспокойте вашу матушку, — произнёс наконец Жак. — Я ухожу.

Женни держалась прямо, на лице её появилось строптивое выражение.

— До свидания, — пробормотал Жак. — Может быть, до завтра.

— До свидания, — отвечала она, не сделав и шага, чтобы проводить его.

И не успел Жак уйти, как она поспешила пройти в прихожую, рывком сунула ракетку в раму, швырнула вещи на сундук, резко взмахнула рукой, словно срывая своё дурное настроение.

«Ну нет, только не завтра! Уж конечно, не завтра!» — решила она.


Госпожа де Фонтанен хорошо слышала из своей спальни голос дочери, узнала и голос Жака… Но она была так возбуждена, что у неё не было сил притвориться спокойной. Телеграмма, полученная только что, была от её мужа. Жером находился в Амстердаме, остался без денег и, по его словам, не отходил от постели больной Ноэми. Г-жа де Фонтанен тотчас же приняла решение: она сегодня же едет в Париж, возьмёт из банка всё, что осталось, и пошлёт по адресу, который сообщал Жером.

Она уже одевалась, когда дочь вошла в её спальню. Женни увидела взволнованное лицо матери, телеграмму, брошенную на стол, и сердце у неё упало.

— Что случилось? — заикаясь спросила она. И успела подумать: «Что-то произошло. А меня не было. Всё из-за Жака!»

— Ничего серьёзного, душечка, — вздохнула г-жа де Фонтанен. — Твой отец… Твоему отцу понадобились деньги — только и всего. — И, стыдясь своей слабости, особенно стыдясь перед Женни за отца, она покраснела и закрыла лицо руками.


Семья Тибо. Том 1


предыдущая глава | Семья Тибо. Том 1 | cледующая глава