home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



I

С того дня, как в прошлом году он доставил домой двоих беглецов, Антуан больше ни разу не навещал г-жу Фонтанен; но горничная узнала его и, хотя было уже девять часов вечера, впустила без разговоров.

Госпожа де Фонтанен вместе с детьми была в своей комнате. Держась очень прямо, она сидела под лампой перед камином и читала вслух какую-то книгу; Женни, забившись в глубь кресла, пристально глядела на огонь, теребила косу и внимательно слушала; поодаль Даниэль, заложив ногу за ногу и держа на колене картон, набрасывал углём портрет матери. Задержавшись на миг в полутьме на пороге, Антуан почувствовал, насколько неуместен его приход; но отступать было поздно.

Госпожа де Фонтанен приняла его довольно холодно; она казалась более всего удивлённой. Она оставила детей в спальне и провела Антуана в гостиную, но, когда он объяснил цель своего визита, встала и пошла за сыном.

Даниэлю можно было дать теперь лет семнадцать, хотя ему было всего пятнадцать; тёмный пушок над губой оттенял линию рта. Пряча смущение, Антуан смотрел юноше прямо в глаза с чуть вызывающим видом, словно хотел сказать: «Я ведь привык действовать решительно, без обиняков». Как и в прошлый раз, в присутствии г-жи де Фонтанен он инстинктивно подчёркивал искренность своего поведения.

— Ну вот, — сказал он. — Я пришёл, собственно, из-за вас. Наша вчерашняя встреча навела меня на некоторые размышления.

Даниэль явно удивился.

— Да, конечно, — продолжал Антуан, — мы едва обменялись двумя-тремя словами, вы спешили, я тоже, но мне показалось… Не знаю даже, как это выразить… Ведь вы ничего не спросили про Жака, из чего я сделал вывод, что он вам пишет. Разве я не прав? Подозреваю даже, что он пишет вам о таких вещах, о которых я ничего не знаю, но очень хотел бы знать. Нет, погодите, выслушайте меня. Жака нет в Париже с июня прошлого года, сейчас на носу апрель, значит, он там около девяти месяцев. Я ни разу его не видел, он мне не писал; но отец часто навещает его, он говорит, что Жак чувствует себя хорошо, много занимается; что уединённость и дисциплина дали превосходные результаты. Обманывается ли отец? Или его обманывают? После вчерашней нашей встречи у меня вдруг стало неспокойно на душе. Я подумал, что, может быть, ему там худо, а я, ничего не зная об этом, не могу ему помочь; эта мысль мучает меня. И тогда я решил прийти к вам и честно всё рассказать. Я взываю к дружбе, которая связывает вас с ним. Речь идёт вовсе не о том, чтобы выдать его секреты. Но вам он, наверное, пишет обо всём, что там происходит. И только вы один можете меня успокоить — или заставить меня вмешаться.

Даниэль слушал его с безучастным лицом. Первым его побуждением было вообще отказаться от разговора. Высоко подняв голову, он смотрел на Антуана суровыми от волнения глазами. Потом, не зная, как поступить, он обернулся к матери. Та с интересом ждала, что будет дальше. Ожиданье затягивалось. Наконец она улыбнулась.

— Говори всё как есть, мой милый, — сказала она и с какой-то удалью взмахнула рукой. — О том, что не солгал, никогда жалеть не приходится.

И Даниэль повторил её жест. Он решился. Да, время от времени он получал от Тибо письма, всё более краткие, всё менее ясные. Даниэль знал только, что его товарищ живёт на полном пансионе у какого-то провинциального добряка-учителя, но где? На конвертах всегда стоит штемпель почтового вагона северного направления. Может, какие-то курсы подготовки на бакалавра?

Антуан старался не показать своего изумления. Как тщательно скрывал Жак правду от лучшего своего друга! Отчего? От стыда? Да, должно быть, от того самого чувства стыда, которое заставляло г-на Тибо приукрашивать действительность, именуя исправительную колонию в Круи, куда он упрятал своего сына, «религиозным учреждением на берегу Уазы». Внезапно у Антуана мелькнуло подозрение, что эти письма написаны Жаком под чью-то диктовку. Быть может, малыша там запугивают? Антуану вспомнилась разоблачительная кампания, предпринятая одной революционной газетой в Бовэ, ужасные обвинения, брошенные Благотворительному обществу социальной профилактики; обвинения оказались ложными, г-н Тибо возбудил против газеты процесс, он блестяще выиграл его и проучил клеветников, но всё же…

Нет, Антуан привык полагаться только на себя.

— Не могли ли бы вы мне показать одно из этих писем? — попросил он. И, видя, как покраснел Даниэль, запоздало добавил с извиняющейся улыбкой: — Только одно, просто взглянуть… Не важно, какое…

Не отвечая и даже не спросив глазами совета у матери, Даниэль встал и вышел из комнаты.

Оставшись с г-жой де Фонтанен наедине, Антуан опять испытал те же чувства, что и в прошлый раз: растерянность, любопытство, влечение. Она смотрела прямо перед собой и, казалось, не думала ни о чём. Но одно её присутствие как будто подстёгивало внутреннюю жизнь Антуана, обостряло его проницательность. Воздух вокруг этой женщины обладал какой-то особой проводимостью. Сейчас Антуан явственно ощущал исходившее от неё неодобрение. И он не ошибся. Она не порицала прямо ни Антуана, ни г-на Тибо, поскольку ничего не знала об участи Жака, но, вспоминая свой единственный визит на Университетскую улицу, она не могла отделаться от впечатления, что там что-то неладно. Антуан догадывался об её чувствах и почти разделял их. Разумеется, если б кто-либо посмел критиковать поступки его отца, он бы только возмутился; но сейчас в глубине души он был на стороне г-жи де Фонтанен — против г-на Тибо. В прошлом году — этого он не забыл, — когда он впервые окунулся в атмосферу, окружавшую Фонтаненов, воздух отцовского дома долго ещё казался ему непригодным для дыхания.

Вошёл Даниэль и протянул Антуану неказистый конверт.

— Это первое письмо. Самое длинное, — сказал он, садясь.

Дорогой Фонтанен,

Пишу тебе из моего нового дома. Не пытайся мне писать, здесь это категорически запрещено. В остальном же мне здесь очень хорошо. Преподаватель у меня тоже хороший, он добр ко мне, и я много занимаюсь. У меня много товарищей, они тоже очень добры ко мне. По воскресеньям меня навещают отец и брат. Так что, как видишь, мне здесь очень хорошо. Прошу тебя, дорогой Даниэль, во имя нашей дружбы, не суди строго моего отца, тебе всего не понять. А я знаю, что он очень добрый, и он правильно сделал, что отослал меня из Парижа, где я зря терял время в лицее, теперь я сам это сознаю, и я очень доволен. Не даю тебе своего адреса, чтобы быть уверенным, что ты не станешь мне писать, так как это было бы для меня просто ужасно.

Как только смогу, дорогой Даниэль, напишу тебе ещё.

Жак»

Антуан дважды прочитал письмо. Если б он не узнал по некоторым характерным приметам почерк брата, он ни за что бы не поверил, что письмо писал Жак. Адрес на конверте был проставлен другой рукой — почерк крестьянский, неуверенный, с помарками. Антуана в равной мере смущали и форма письма, и его содержание. К чему столько лжи? Мои товарищи! Жак жил в камере, в том пресловутом «специальном корпусе», который был учреждён г-ном Тибо в исправительной колонии Круи для детей из хороших семей и который всегда пустовал; Жак не общался ни с одним живым существом, кроме служителя, приносившего ему еду и сопровождавшего на прогулках, да ещё раза два-три в неделю приезжал из Компьеня учитель, чтобы дать ему урок. Отец и брат навещают меня! Г-н Тибо в силу своего официального положения прибывал в Круи по первым понедельникам каждого месяца и председательствовал на заседаниях распорядительного совета, и по этим дням, перед отъездом, он в самом деле всякий раз просил привести к нему на несколько минут сына в комнату для посетителей. Что касается Антуана, он выражал желание навестить брата во время летних каникул, но г-н Тибо решительно противился этому: «Самое главное в режиме, установленном для твоего брата, — говорил он, — это полнейшая изоляция».

Упёршись локтями в колени, Антуан вертел в руках письмо. Прощай теперь душевный покой. Он ощутил вдруг такую растерянность, такое одиночество, что ему захотелось во всём открыться этой озарённой внутренним светом женщине, которую счастливый случай поставил на его пути. Он поднял на неё глаза; спокойно сложив на юбке руки, с задумчивым лицом, она, казалось, ждала. Её взгляд проникал в самую душу.

— Не можем ли мы вам чем-нибудь помочь? — тихо спросила она и улыбнулась. Из-за белизны пушистых волос эта улыбка и всё лицо её показались ему ещё моложе.

И, однако, готовый уже всё рассказать, в последний момент он отступил. Даниэль не спускал с него своих суровых глаз. Антуан вдруг испугался, что его сочтут нерешительным, что г-жа де Фонтанен перестанет думать о нём как о человеке энергичном, каким он был на самом деле. Но для себя он нашёл более удобное оправдание: он не имеет права выдавать тайну, которую Жак так упорно старался скрыть. Опасаясь самого себя и пресекая дальнейшие увёртки, он встал и протянул руку с тем роковым выражением лица, которое он охотно принимал и которое, казалось, говорило: «Ни о чём не надо спрашивать. Вы меня разгадали. Мы понимаем друг друга. Прощайте».


Выйдя на улицу, он пошёл куда глаза глядят, твердя самому себе: «Прежде всего хладнокровие. И решительность». Те пять-шесть лет, которые он посвятил научным занятиям, казалось, обязывали его размышлять с максимальной логичностью. «Жак ни на что не жалуется. Следовательно, Жаку хорошо». Но он-то понимал, что дело обстоит как раз наоборот. Точно наваждение, в голову всё лезла мысль о газетной шумихе, поднятой вокруг исправительной колонии; особенно назойливо вспоминалась статья, озаглавленная «Каторга для детей», где подробно описывались физические и нравственные страдания воспитанников, которые недоедают, живут в грязи, подвергаются телесным наказаниям и всецело отданы во власть свирепых надзирателей. У него вырвался угрожающий жест. Во что бы то ни стало он вызволит оттуда бедного малыша! Задача благородная, что и говорить. Но как её выполнить? Заводить с г-ном Тибо разговор, вступать с ним в пререкания — об этом не могло быть и речи: шутка ли, Антуан замахивался на отца, на то учреждение, которое тот основал и которым руководил! Для самого Антуана в этой вспышке сыновнего бунта было столько новизны, что он ощутил сначала смущение, потом гордость.

Он вспомнил, что произошло в минувшем году, на другой день после возвращения Жака. С утра г-н Тибо вызвал Антуана к себе в кабинет. Только что прибыл аббат Векар. Г-н Тибо кричал: «Негодяй! В бараний рог его!» Потрясая перед носом аббата своей жирной волосатой рукой, он растопыривал пальцы и, хрустя суставами, медленно сжимал их снова в кулак. Потом проговорил с довольной улыбкой: «Кажется, я нашёл выход». Помолчав, он поднял наконец веки и бросил: «Круи». «Жака в исправительную колонию?» — вскричал Антуан. Завязался ожесточённый спор. «В бараний рог его», — твердил г-н Тибо и хрустел пальцами. Аббат не знал, что сказать. Тогда г-н Тибо стал расписывать прелести особого режима, которому будет подвергнут Жак, и по его словам выходило, что режим этот благотворен и по-отечески мягок. Густым проникновенным голосом, налегая на запятые, он заключил: «И тогда, вдали от губительных соблазнов, избавленный благодаря уединению от своих порочных инстинктов, приохотившись к систематическому труду, он достигнет шестнадцатилетнего возраста и, надеюсь, без всякой опасности сможет вернуться под мирный семейный кров». Аббат, соглашаясь, ввернул: «Уединение обладает поистине чудодейственными и целительными свойствами». Поддавшись доводам г-на Тибо, получившим одобрение священника, Антуан склонился к мысли, что они правы. Этого своего согласия он не мог сейчас простить ни себе, ни отцу.

Он шёл быстро, не разбирая дороги. У Бельфорского льва{26} круто повернул и пошёл большими шагами назад, закуривая папиросу за папиросой; вечерний ветер подхватывал струйки табачного дыма. Действовать надо решительно, помчаться в Круи, явиться туда поборником справедливости…

Какая-то женщина увязалась за ним, зашептала нежные слова. Он ничего не ответил и продолжал свой путь вниз по бульвару Сен-Мишель. «Поборником справедливости! — повторял он. — Уличить начальство в обмане, разоблачить жестокость надзирателей, устроить скандал, забрать малыша домой!»

Но его порыв уже угасал. Мысли Антуана шли теперь в двух направлениях, — рядом с планами благородной мести возникла дразнящая прихоть. Он перешёл через Сену, прекрасно осознавая, куда толкает его рассеянность. А, собственно, почему бы и нет? Да и уснёшь ли при таком возбуждении? Он расправил плечи, глубоко вздохнул, улыбнулся. «Быть сильным, быть мужчиной», — подумал он. Весело шагнул в тёмный переулок, вновь ощущая прилив благородства; принятое решение предстало вдруг перед ним словно бы в новом ракурсе — яркое, уже увенчавшееся успехом; готовый осуществить один из двух своих замыслов, вот уже четверть часа оспаривавших друг перед другом его внимание, он счёл теперь и второй из них почти осуществлённым; привычным движением толкая застеклённую дверь, он подвёл итог:

«Завтра суббота, из больницы не вырвешься. А в воскресенье… В воскресенье с утра я буду в исправительной колонии!»


предыдущая глава | Семья Тибо. Том 1 | cледующая глава