home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 32

Кристина вышла из метро на Гульмаршплане. Сгибаясь под порывами холодного ветра с дождем, перебежала пустую площадь, нырнула в пахнущий мочой подземный переход и вынырнула в районе Глобена. Ледяные каскады дождя заставили ее пожалеть, что она не послушалась совета Якоба: купить все на рынке в Эстермальме и вернуться домой на такси. Нет, на Эстермальм она не поедет, купит все в «Аркаде» в Глобене.

Но, может быть, вот этот молчаливый протест сегодня, вчера и завтра и составлял основу ее жизни. Кислород сопротивления… без кислорода жить нельзя.

Должны прийти гости — два датских кинопродюсера с женами, шведский телевизионный босс и лесбийская дама-кинорежиссер из Финляндии. Пить и есть собирались по-княжески. Какой-то сверхприбыльный трансскандинавский проект. Блины с икрой ряпушки под шнапс. Седло косули под бароло.[61] Засахаренный инжир с козьим сыром, кофе, и кальвадос, и коньяк, и фрукты, и стилтон, и черт и его бабушка.

На душе было пустынно, как в Антарктиде. Но она решила купить все в галерее в Глобене — если она должна выглядеть молодой, привлекательной, красиво беременной супругой выдающегося продюсера… если от нее это требуется, ладно… но продукты она будет покупать там, где ей захочется. Все эти деликатесы пройдут множество тончайших кулинарных операций, прежде чем оказаться в желудках зажравшихся медиамагнатов, их тщательно нашпаклеванных жен, телебосса и плоской, как доска, финской дамы.

Симулирую протест.

Сейчас только одиннадцать. Времени полно, на гастрономические изыски уйдет не более пяти-шести часов. Якоб даже обещал забрать Кельвина у няни: никто не скажет, что известный телепродюсер не оказывает своей беременной жене должного уважения и посильной помощи.

Вход был общим с «Макдоналдсом»; ей пришлось протискиваться чуть не локтями, но оставаться еще хоть минуту под этим мерзким осенним дождем очень уж не хотелось. Надо присесть и отдохнуть. Она поискала глазами и тут же обнаружила маленькое кафе. Заказала капучино. Только на прошлой неделе она впервые за все время беременности выпила чашечку кофе — до этого ее непрерывно тошнило. Тошнота прошла на шестом месяце — точно так же, как и в прошлый раз.

В прошлый раз… Она помешивала деревянной палочкой пену и пыталась вспомнить, как проходила ее первая беременность. Тихий, обращенный в себя Кельвин… Попыталась вызвать запомнившееся ей чувство неопределенного ожидания и надежды, но ничего не вышло.

Все изменилось. Кристина даже иногда спрашивала себя: а стоит ли вообще пытаться убеждать себя, что я тот же самый человек? Я сижу здесь и не нахожу выхода из этого кошмара, а мозг независимо от меня отдает приказ поднести чашку ко рту и отхлебнуть глоток слишком горячего капучино? Это не прекратится никогда… никогда.

— Ты какая-то невеселая, — сказала ей Марика в консультации.

Там она провела все утро… ну, не все утро, но полчаса уж точно. Проще было бы пойти в консультацию в Старом Эншеде, но Кристина привязалась к Марике, еще когда была беременна Кельвином, а та сменила место и работала теперь на Артиллеригатан. Якоб тогда настаивал на Эншеде, а она выбрала Эстермальм. Протест, протест, протест…

— Да. Невеселая. Я не хочу этого ребенка.

Какая муха ее укусила? Никогда раньше ничего подобного она не говорила. Не позволяла себе говорить. Но Марика каким-то образом располагала к откровенности.

Марика посмотрела ей прямо в глаза с расстояния чуть не двадцать сантиметров:

— Все образуется. Придет время, и все образуется.

И задала обычный в таких случаях вопрос — все ли в порядке с отцовством? Кристина покачала головой. Дело не в отцовстве, а в отце. Вот с отцом-то совсем не все в порядке. Все совсем не в порядке. Условия жизни изменились. Она замужем за убийцей, и под сердцем у нее — дитя убийцы. Но она сама целиком и полностью во власти этого мужа-убийцы… и не в силах что-то сделать. Это Божье наказание — она увлеклась запрещенными играми и всю оставшуюся жизнь будет за это платить.

Конечно, ничего этого Марике она не сказала. Это тоже относится к изменившимся условиям жизни — молчание.

Кристина отхлебнула еще глоток. Пенка остыла, она почувствовала знакомый экзотический вкус и точно так же, как час назад у Марики, покачала головой. Проглотила кофе, проглотила ставший привычным комок в горле. Понаблюдала за горячо и весело что-то обсуждавшими девушками за соседним столиком… всего десять лет назад она могла бы быть одной из них. Вон той, например, темноволосой… если бы ей дали выбрать. Безмятежная, улыбчивая, почти детская рожица.

И опять в голове у нее сверкнула мысль — план.

Или План, в последние дни она даже мысленно видела его так: с заглавной буквы и жирным курсивом. Мало того, это слово представлялось ей чем-то вроде огненной надписи на вратах Вавилона. Мене, тэкел, фарес… ПЛАН.

Поначалу так не было. Наоборот, словцо это пробиралось в сознание, как вор, осторожно и на цыпочках, словно бы и не желая обращать на себя внимания. Но вдруг… именно вдруг, хотя подкрадывалось оно постепенно, исподтишка… вдруг его стало невозможно не заметить. Оно застревало в мыслях, требовало внимания… очень странно. Точно кавалер, пригласивший тебя на танец, и ты не знаешь, что делать: надо бы отказать, но невозможно.

Кристина, у тебя нет другой альтернативы, кроме меня, постоянно говорил он. Сейчас ты можешь с этим не соглашаться, но постепенно — через год, через десять — придешь к тому же выводу и вернешься в мои объятия.

Вот что он говорил.

Моя трусость… вот что определяет эти сроки. Год, десять… выбирай сама, сколько лет ты захочешь жить у него в рабстве.

Убийство. И этот План, этот кавалер, все настойчивей требующий ее внимания, предлагает: убей его, Кристина. План.

Но раньше она не замечала этого курсива, не хотела замечать. Наоборот, как только она начинала об этом думать, судьбоносная надпись бледнела и исчезала, словно стесняясь собственной нелепости. А может быть, просто тонула в тумане ее трусости.

И ничего больше этот План не предусматривал. Только одно слово: убей.


А воспоминание не бледнело. Сон повторялся три-четыре раза в месяц, и каждый раз в мельчайших и ничем не отличающихся деталях. Ничего не менялось, раз за разом.

Якоб входит в номер, крик Хенрика… даже не крик, а судорожный вдох… бесконечные секунды неподвижности и молчания… Якоб выдергивает мальчика из постели и швыряет на пол… с хрустом надавливает коленом на грудь… ее собственный полузадушенный крик.

Удары кулаком что есть силы, руки на горле Хенрика, вылезшие из орбит глаза, ее похожая на паралич неподвижность… и слова Якоба:

— Вот так. Он мертв.

Пощечина и плевок в лицо.

Не сон — документальный фильм, вот что возвращается к ней опять и опять. Совершенно точные, безжалостные и бесстрастные кадры. Вот они заворачивают тело Хенрика в простыню, спускают по пожарной лестнице в кусты, заталкивают в машину. Никто их не видит и не слышит. К половине пятого все сделано. Он еще раз ударил ее в лицо и изнасиловал. В семь часов они уже завтракали в ресторане. Кельвин, втиснутый в детский стульчик… он проспал всю ночь, даже звука не издал. Без четверти восемь они покинули Чимлинге.

Где Якоб спрятал труп Хенрика, она так и не знала. Его не было всю следующую ночь, так что наверняка он сделал все тщательно и не оставил следов. Может быть, море, может быть, леса под Нюнесхамном — она никогда не спрашивала, да он бы и не сказал.

Он ознакомил ее с правилами их дальнейшей жизни, но она знала их и без него.

Если ты выдашь меня, я выдам тебя.

Так он сказал несколько недель спустя.

Если ты убьешь меня… я предусмотрел такую возможность в завещании.


Если ты убьешь меня… я предусмотрел такую возможность в завещании.

Она долго в это верила. Ей даже снился этот документ.

Так он и сделал. Пошел к адвокату и вручил тому запечатанный конверт: распечатать после моей смерти. Или: распечатать в случае моей смерти при неясных обстоятельствах.

А сейчас она сомневалась. Теперь Кристина подозревала, что никакого такого завещания не существует. Что Якобу за смысл признаваться, что он убийца, даже после своей смерти? Неужели его привлекает именно такая посмертная слава?

Это был сложный вопрос. Она неделями задавала его себе, переворачивала и выворачивала так и эдак, и постепенно от этого главного вопроса начали отпочковываться другие, не менее сложные.

Например: неужели он так ее ненавидит? Неужели он ненавидит ее настолько, что готов мстить ей даже после смерти?

Почему он не отпускает ее в таком случае? Почему он держит ее в этом капкане? Неужели все так просто — ему нужна покорная жена, которая никогда и ни в чем не может… даже более того, не имеет права ему отказать? Словно у него теперь есть моральное право насиловать ее ночь за ночью, в любой момент, когда ему этого захочется?

Неужели такое может быть? Неужели он настолько закомплексован, чтобы ему нравилась такая жизнь? Вполне возможно. Наверное, есть люди, которым это доставляет наслаждение.

Хотя… есть еще один побочный, но от этого не менее интересный вопрос. Она пережевывала его несколько недель, ставила по-иному, отвечала и пыталась представить, какие новые вопросы рождает ее ответ, но теперь она была уверена.

Важным, даже самым важным, с точки зрения Якоба Вильниуса, было не написать такого рода завещание, а уверить жену, что оно существует. Таким образом он свяжет ей руки. Это своего рода страхование его жизни.

Так это или не так? — в тысячный раз спросила себя Кристина. Или? Или? Или?

И вначале еле слышный, но в с каждым днем крепнущий ответ: так. Это так. И ответ на этот ответ: План.

Она допила кофе и посмотрела на часы. Без двадцати двенадцать. Болтушки за соседним столиком давно исчезли, их место занял усталый мужчина с ворохом пакетов у ног. Народу в «Аркаде» все прибывало. Молодые, старые, сухие, мокрые от дож дя, женщины, мужчины… Кристине вдруг пришло в голову, что она, ни секунды не сомневаясь, поменялась бы жизнью с любым из этих случайных людей.

Она поднялась, оставив картоный стаканчик из-под капучино на столе, и двинулась к магазину «ICA» выполнять долг гостеприимной хозяйки большого дома.

Но как? Как?


Лейф Грундт загнал свой «вольво» на площадку перед гаражом и выключил двигатель. Посидел немного, не снимая рук с руля, — надо было собраться и заставить себя выйти из машины. Четверг, ноябрь, полдесятого вечера. Темно. Дождь.

И дом темный — свет только в окне у Кристофера. Мерцающий голубоватый свет — смотрит телевизор. Лейф Грундт смертельно устал. Он уехал из дому в полседьмого утра, одиннадцать часов работы, а потом еще два часа в Вассрогге у Эббы.

Теперь она проводила там почти все время, домой приезжала только на выходные. Частная лечебница, какая-то особая интенсивная терапия, или как они ее называют, — он понятия не имел, чем они там занимаются. Пятнадцать километров от дома. Это продолжается уже три недели, и они говорят, что нужно еще как минимум три. Каждый четверг — семейная терапия; он приезжает туда и пытается выглядеть добрым и все понимающим отцом семейства. Выглядеть добрым ему не составляло труда, а вот все понимающим… В глубине души он не считал, что Эббе становится лучше.

Когда он заикнулся об этом психотерапевту, этот очень спокойный, очень сочувствующий и очень бородатый человек лет шестидесяти сказал ему, что да, конечно… но не надо забывать, что госпожа Германссон потеряла сына… и, чтобы справиться с этой душевной травмой, потребуется время.

Лейф Грундт хотел было напомнить терапевту, что он тоже в какой-то степени потерял сына, но вовремя сообразил, что это пустая трата времени и нервов.

Завтра Эбба приедет домой, и он не знал, хочет он этого или нет. Приезд Эббы словно бы накладывал на него и на Кристофера обязательства: поддерживать Эббу в хорошем настроении. Щадить, отвлекать… называй как хочешь. Последние дни у него в голове вертелась одна и та же реплика:

«Я так устал от тебя, Эбба, неужели ты не понимаешь?»

Он твердо знал, что, если эти слова когда-нибудь сорвутся с его губ, все будет потеряно. Это как забить последний гвоздь в гроб их брака. В гроб семьи Грундт. Тогда уже ничего не спасти.

Хотя, подумал он и изо всех сил сжал руками баранку, наверное, уже нечего спасать.

Некоторые семьи могут справиться с катастрофами, прочитал он где-то, некоторые — нет.

Семья Германссон Грундт, очевидно, принадлежала ко второй категории. Всего год назад в ней царили благополучие и гармония, во всяком случае, ему так казалось… впрочем, почему только ему — по всем нормальным меркам так оно и было. Жена заведует хирургическим отделением в крупном госпитале, муж — отделом в «Консуме», один сын учится на юриста в Упсале, другой — тоже славный паренек, нормально учится в школе. А сегодня… студент исчез, его нет, скорее всего, погиб, жена замкнулась в своем черном, как ночь, мире, а он… сидит здесь и не может заставить себя вылезти из машины.

Вот во что они превратились.

А Кристофер?

Он не решался думать о Кристофере. Мальчик начал курить, скверная компания, успехи в школе, как бы помягче сказать, оставляют желать лучшего. Выпивает то и дело, хорошо бы только пиво. Лейф знает все это. И Кристофер знает, что отец знает, но оба молчат. И никак не комментируют. И так все плохо… ради всего святого, никаких новых проблем. Лейф старался приласкать мальчика, сказать ему какие-то ободряющие слова — надеялся, что все обойдется и так. Впрочем, это было обоюдно, своего рода джентльменское соглашение — не говорить о неприятном, притворяться, что дождя нет.

А дождь шел и шел… Лейф смотрел, как крупные капли разбиваются о капот и превращаются в мгновенно исчезающие крошечные облачка тумана — мотор еще не остыл. Почему я здесь сижу? На сорок третьем году жизни сижу в своей собственной машине у своего собственного гаража и тупо глазею на дождь. Растерялся, как пойманный омар. Почему я здесь сижу? И при чем тут омары? А… вот оно что… эти мороженые аргентинские омары, пришлось их выкинуть после рекламации теток из… и все же: почему я здесь сижу? О чем я думаю?

А… да. Кристофер. Опять сидит и таращится в телевизор. Ничего не делает… покуривает, иногда поест, что найдет, — и телевизор, телевизор… Дома он больше ничем не занимается.

А что мальчик делает вне дома, целыми выходными например, Лейф предпочитал не думать.

И отводит глаза. Совсем не так, как было раньше. Хотя и это, наверное, естественно.

Скоро я сломаюсь, обреченно подумал Лейф Грундт, вылезая под дождь. О, дьявол…

Он пробежал несколько метров и вошел в темный холл. Не зажигая света, повесил куртку и проследовал в кухню. Как только он зажег свет, тут же выяснилось, что Кристофер оставил все на столе. Не положил в холодильник ни масло, ни икру, ни сыр. Посудомойка, очевидно, была битком набита, потому что в мойке стояла липкая кастрюля из-под пасты, а в ней лежал такой же липкий дуршлаг.

Минут пятнадцать он приводил кухню в порядок, потом пошел к сыну. Тот, лежа в постели, смотрел ТВ, слава богу, хоть шведскую программу на этот раз. Как раз когда Лейф открыл дверь, один из актеров произнес: «Пошла ты в жопу, блядь несчастная».

Ну что ж, уже кое-что, подумал Лейф и засомневался: почему, собственно, он посчитал, что шведские программы лучше?

— Привет от мамы.

— О’кей.

— Она завтра приедет.

— Не знаю, буду ли я дома.

— Понятно. Пойду лягу. Тебе когда завтра?

— Могу спать до десяти.

— Разбудить перед уходом?

— Не надо. Сам встану.

— All right. Увидимся вечером.

— Наверное.

Спи, любимый мой мальчик. Не дай бог и с тобой что-то случится.

Но вслух он этого не сказал. Зевнул и вышел.


Кристофер, должно быть, ближе к концу фильма задремал, потому что его разбудила громкая музыка. Он открыл глаза и увидел заключительные титры на фоне пылающего дома. Они что, вообще? Получше картинки не нашли для желтых титров? Желтые титры на фоне оранжевого пламени — ничего не разглядишь. И фильм дурацкий. Типичный шведский второй сорт.

Но, как говорится, нет худа без добра. Если бы ему не пришлось напрягаться, чтобы прочесть имена всех этих актеров, операторов, осветителей, каскадеров и звукорежиссеров, он бы и не стал их читать. Имена, имена, имена… неужели и в самом деле необходима такая толпа народу, чтобы сделать откровенно плохой фильм? Этого он не понимал. Монтажеры, сценаристы, художник по костюмам, художник по свету, даже водители и буфетчики… он краем глаза следил за бегущим по экрану списком, как вдруг наткнулся на знакомое имя.

Римборг. Олле Римборг.

Что за черт! Где я слышал это имя?

Он даже не успел посмотреть, что за роль была отведена этому Римборгу в странном мире кино: список крутился с такой скоростью, что можно было успеть либо прочитать фамилию, либо функцию — какой именно вклад внес человек с этой фамилией в создание дурацкого фильма. Римборг?

Он нащупал под подушкой пульт, выключил телевизор и покосился на тумбочку, где лежали видеодиски. Жалко, нет ничего нового, все старье, смотренное уже бесчисленное количество раз. До оскомины. Посмотрел на часы — без четверти одиннадцать. Можно и на боковую.

Римборг.

Он вылез из постели — решил покурить в форточку, а потом лечь спать. Завтра пятница. Сдвоенный урок физкультуры с утра — можно и пропустить. Он, правда, получил предупреждение, что по физкультуре у него может выйти неуд за полугодие, но два часа в мерзком бассейне — это не начало для такого замечательного дня, как пятница. Во всяком случае, если исходить из его, Кристофера Грундта, жизненной позиции.

Его новой жизненной позиции, мог бы он добавить. Он прекрасно осознавал, что живет не той жизнью, какой хотел бы жить. Сейчас он проходит определенную фазу, как выразился школьный психолог, объясняя классному руководителю Стаке, что происходит с Кристофером. Разве можно жить с фамилией Стаке?

Он открыл фрамугу, высунулся в ноябрьский холод и зажег сигарету.

Олле Римборг?

Это же… после двух затяжек что-то начало проясняться…. А вы говорите, оказывается, никотин прекрасно стимулирует память. Бабушка… Что-то она сказала, это ее голос он слышал, когда в ушах звучала фамилия Римборг. А где? На похоронах, конечно, до этого он почти год ее не видел, так что вычислить нетрудно. Они стояли у входа в церковь, и она несла что-то бессвязное… что-то про Римборга.

И потом она сказала, что он вернулся ночью.

Он вернулся ночью. Кто — он? Бабушка, понятное дело, была здорово не в себе, наглоталась чего-то, но это имя — Римборг — она повторила несколько раз: значит, засело у нее где-то. И еще про кого-то, кто вернулся ночью. Кто-то другой. Не Олле Римборг. Что-то уж слишком упрямо она это повторяла. Скорее всего, что-то и впрямь ее задело.

Пусть она была и не в себе, подумал Кристофер Грундт, глубоко затягиваясь, а что она еще сказала? Какая, впрочем, разница… а почему бы и не решить эту загадку? Смотреть-то все равно нечего. Пока курю, попробую вспомнить… вот оно! Олле Римборг — портье в отеле в Чимлинге. Если бабушка не придумала все это под кайфом… этот Олле Римборг сказал, что кто-то вернулся ночью. И это, наверное, что-то важное, бабушка пыталась ему втолковать, но он тоже был не в себе и не слушал толком… свинство с моей стороны. Бедная бабушка.

И вдруг это имя возникает через три месяца на экране… не странно ли? Что, этот Олле Римборг еще и в кино работает? Не только портье в Чимлинге?

Он слишком глубоко затянулся, у него закружилась голова, и тут же, как черт из табакерки, хоп! — появился Хенрик.

— Привет, братишка, — сказал Хенрик.

— Привет.

— Курить вредно.

— Спасибо, знаю.

— Как ты?

— Спасибо, хорошо.

— Ты уверен?

— Как тебе сказать…

Хенрик исчез, но через секунду появился снова:

— О’кей. Это неважно, малыш. Может быть, прав твой психолог, это такая фаза. Но мне хотелось бы, чтобы ты поинтересовался этим типом. Олле Римборгом.

— Что?!

— Проверь. Не повредит.

— Зачем?

— Ты же знаешь, я не все могу тебе рассказать. Кое-что просто не могу, я уже говорил.

— Да, я знаю, но…

— Никаких «но». Хочешь заняться чем-то полезным, не только курить, пить пиво в подворотнях и получать неуды, проверь Олле Римборга. Ты же уже вычислил, где его найти.

— Да, знаю… но все же…

— Никаких «все же». Договорились. Погаси эту дурацкую сигарету. Тебе надо встряхнуться, братишка.

Кристофер вздохнул и затянулся последний раз. Выбросил окурок под дождь — папа не найдет: в этом году траву стричь больше не будем. Закрыл окно и залез в постель.

— А умыться? — Хенрик, оказывается, никуда не исчез. — А почистить зубы? Неужели надо вонять козлом только из-за того, что Линда Гранберг переехала в Норвегию?

Кристофер вздохнул, поднялся и сунул ноги в тапки. Какой это все-таки не подарок — старший брат.


Глава 31 | Человек без собаки | Глава 33