home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 14

В среду 21 декабря Розмари Вундерлих Германссон открыла глаза и посмотрела на будильник. Скоро шесть. В голове застряли две мысли.

Первая: Роберта нет в живых.

Вторая: сегодня после обеда мы распрощаемся с домом.

Никаких чижей и никаких словесных пузырей. Она полежала немного, вглядываясь в темноту и прислушиваясь к ровному дыханию мужа.

Неужели это правда? Насчет Роберта — она попробовала сразу вычеркнуть это дикое предположение из сознания, но ничего не получилось: мысль возвращалась и возвращалась. Роберта нет в живых. А может быть, он явился ночью и спит, как ни в чем не бывало, в своей постели? Пойти посмотреть… нет, не пойду. Потому что если его там нет, то прошло уже день и две ночи, как он исчез. А это может означать только одно… хватит!.. Это уж слишком.

И второе. Дом… В четыре часа они будут сидеть в конторе Лундгрена в банке. Вот так. Лундгрен в своем костюме в полоску и они на стульях с березовой фанеровкой. Будут продавать… что?

Дом? Жизнь? Эббе было два годика, когда они сюда переехали. Роберт и Кристина в нем родились. Моя жизнь — здесь. Почти сорок лет в Чимлинге. И что со мной будет? Никогда уже не буду сидеть в патио и есть молодую картошку? И не увижу, как появятся первые сливы на деревце, посаженном шесть лет назад? Что ж, буду сидеть на пластмассовом стульчике на голой скале под палящим испанским солнцем. Сидеть на голой скале и ждать смерти. Какой в этом смысл? Неужели Бог уготовил мне такой конец?

И что Он хочет, чтобы я взяла с собой? Шестьдесят никому не нужных, пустых лет? Мамины фламандские кружева? Записную книжку, чтобы каждую неделю посылать открытки своим трем… ну хорошо, четырем подругам… рассказывать о химически синей воде в бассейне, о море, о пластмассовых стульчиках?

Нет, решила Розмари Вундерлих Германссон. Не хочу.

Вернее, так сказала не Розмари Вундерлих Германссон, а ее внутренний голос — очень тихо, она еле расслышала. Где взять силы, чтобы воспротивиться Карлу-Эрику? И как? Где вбить оборонительные колья?

Оборонительные колья? Это еще что такое? Такого и понятия-то нет… но если Роберта и в самом деле нет в живых, неужели у Карла-Эрика хватит совести тащить ее в банк и…

Она в ярости на саму себя вскочила с постели. С чего бы это Роберту умирать? Что ей приходит в голову, что за черные мысли? И это не в первый раз. Еще когда дети были маленькими, она часто думала: а что, если они умрут? Попадут под автобус, провалятся под лед, их искусает бешеная собака… Роберту тридцать пять, он прекрасно может сам о себе позаботиться. И в конце-то концов, он пропадал почти всю свою жизнь. Сказать по правде, это его специальность — пропадать. А сейчас у него и причина есть прятаться, что тут удивительного?

И с чего бы ей вообще идти к этому Лундгрену в костюме в белую полоску? С чего бы она должна взять и сама, своей собственной рукой списать в расход всю свою жизнь? Нет, она не такая глупая гусыня, как воображает Карл-Эрик… возьму и скажу этому занудному Истинному Столпу Педагогики: собирай свой чемодан и поезжай хоть в Андалузию, хоть к такой-то матери. Но один. Я за тобой не потащусь.

Я хочу остаться там, где мой дом. На Альведерсгатан в Чимлинге. В стране под названием Швеция. Езжай на свой Берег Альц геймера и не воображай, что будешь чем-то выделяться среди других общипанных старцев и старух. Давай, давай, изучай мавританское и еврейское наследие! Что за херня, Карл-Эрик Истинный Столп! Ты, может, и был когда-то Столпом, а теперь ты столб. Телеграфный. Столб столбом.

Розмари пошла в кухню и включила кофеварку. И пока она сидела, положив локти на стол, и ждала, пока кофе прокапает через бумажный фильтр, решимость ее постепенно улетучилась.

Как всегда. Точно так, как всегда.

Я и вправду гусыня, трусливая шестидесятитрехлетняя гусыня.

Ни на что я не способна. Только ныть и дергаться. Выдумывать мрачные пророчества и ждать очередных разочарований.

Маленькие несчастья, большие несчастья. Несчастья с большой буквы. Роберт? Может быть… а может быть, это она напророчила?

Смерть… сейчас ее темный призрак приблизился к семье, как никогда раньше.

Но только не ее собственная смерть. Ее собственная смерть ее не волновала. Кто я такая, чтобы смерть тратила на меня время? Я так и буду жить до скончания века, как комок пыли в углу.

На кофеварке загорелся зеленый огонек — кофе готов.

Дом еще спит. Ни большие, ни маленькие несчастья еще не проснулись.


— Нет-нет мамочка, — сказала Эбба. — Мы не будем ждать ланча. Это неразумно. Все-таки шестьсот пятьдесят километров. В дороге перекусим. А сейчас просто позавтракаем, и все.

— Да, но я думала… — попыталась возразить Розмари.

— Через полчаса разбужу мальчиков и Лейфа. Мужчины вообще могут спать сколько угодно. Правда, мам?

— Ты в плену предрассудков, доченька. — Карл-Эрик стоял у мойки и готовил свою обычную смесь — йогурт и мюсли с тридцатью двумя микроэлементами, не считая селена. — Не забывай, что будильник изобрел мужчина. Оскар Вильям Виллингтон-старший…

— Потому что сам он проснуться не мог, — подхватила Эбба, — да, папочка? Он ни разу в жизни сам не проснулся, поэтому изобрел будильник… А Роберт появился?

— Не знаю, — сказала Розмари.

— Не знаешь? Как это понимать?

— Это надо понимать так, что я не знаю. Я не ходила наверх.

У Эббы над переносицей пролегла тревожная морщинка. Она словно хотела в чем-то упрекнуть мать или поправить, но промолчала.

— У тебя есть операции до Рождества? — спросил Карл-Эрик, усаживаясь за стол.

— Восемь штук, — сказала Эбба спокойно. — Не особенно сложные. Пять завтра, три в пятницу. А потом несколько дней отдыха. Хорошо, мамочка, я поднимусь и посмотрю.

Она вышла из кухни. Розмари посмотрела на часы — без двадцати пяти восемь. Она подумала, не выпить ли ей третью чашку кофе, но решила ограничиться самарином — опять появились предвестники изжоги. Профилактика — лучшее лечение. Карл-Эрик развернул газету. Неужели он и в самом деле так невозмутим, как хочет казаться? Могу только представить, как он удивится, если я всажу ему кухонный нож между лопатками. Интересно, успеет ли он сказать что-то нравоучительное или сразу повалится на пол, как мешок с картошкой?

А может, и удивиться не успеет?

Этого мне узнать не дано, подумала Розмари, бросила таблетку самарина в стакан, выпила в три глотка и начала доставать посуду из машины. Интересно, сколько раз в жизни я проделывала эту процедуру? Грязная посуда, чистая посуда… Эта посудомойка — третья по счету. Сколько же ей уже? Четыре года… нет, больше. Она вытерла кастрюли бумажным полотенцем — почему-то плохо работает сушка… нет, какое там четыре… шесть лет, не меньше. Итак, раз в день, иногда два, и так шесть лет… получается довольно много. Хотя, справедливости ради, надо признать, что Карл-Эрик иногда тоже принимает участие, и уж он-то загружает машину идеально. Строго по инструкции.

— А они зайдут позавтракать? — спросил Карл-Эрик.

— Кто?

— Кристина со своими. Они же зайдут позавтракать перед дорогой?

— Не знаю… да, мне кажется, мы так и договорились.

— Кажется?

— Не помню. Вся эта история с Робертом… за всеми не уследишь.

Карл-Эрик молча перевернул страницу.

Через три дня Рождество, подумала Розмари без обычного энтузиазма. А через три месяца я буду покупать продукты в «Supermercado»… Если сейчас в кухню спустится Эбба и скажет, что Роберт на месте, поеду с Карлом-Эриком, не говоря ни слова, вдруг решила она. Сначала в банк, потом в Испанию.

Что за странное условие? Deal, вспомнила она, по-английски это называется deal. И все так называют в теперешние времена. Раньше все говорили по-шведски: kohandel. Ничем не хуже. Или немецкое kuhhandel. Но с чего это она кладет на одну чашу весов Роберта, а на другую — Испанию? Что это? Все те же чижи? Ты должна выбрать либо то, либо другое. Откуда взялось это мрачное уравнение — жизнь Роберта или дом в Испании? Неужели не может быть так, чтобы все обошлось и там, и там… господи, опять она должна…

Вернулась Эбба.

— Никс, — сказала она. — Братик не явился.

У Розмари потемнело в глазах. На какую-то секунду она подумала, что сейчас потеряет сознание, но схватилась за край мойки и пришла в себя. Захлопнула дверцу машины, хотя там оставалась еще посуда, потом выпрямилась и посмотрела на дочь и мужа. Оба сидели за столом в непринужденных позах, в самом начале сто шестого года их жизни… со своим врожденным или унаследованным взаимопониманием… и ничто их, казалось, не волновало.

Она глубоко вдохнула.

— Полиция, — сказала она твердо. — Будь так любезен, Карл-Эрик Германссон, оторви зад от стула и позвони в полицию.

— Ни за что, — сказал Карл-Эрик, не отрывая глаз от газеты. — И тебе запрещаю.

— Папа, — сказала Эбба. — Мама права.


Кристофер проснулся и уставился на темную стену.

Он не сразу сообразил, где он. Странный сон с гиенами мгновенно просочился в подсознание, как вода в песок; он успел запомнить только, что гиены хохотали во все горло в каком-то провале, напоминающем старую каменоломню. С чего бы ему приснились гиены, он ведь ни разу в жизни не видел их живьем.

И каменоломни не попадались.

Он посмотрел на светящуюся стрелку наручных часов. Без четверти восемь. Кристофер нехотя повернулся и зажег свет. Все те же проклятые зеленые полосы на обоях. Хенрик уже встал. Идиот, обругал себя Кристофер. Заснул как колода, даже не заметил, уходил брат или нет.

Ладно. Он опять погасил лампу. Спрошу, как и что, а пока полежу еще немного. Он, наверное, вышел в туалет и сейчас вернется.

А может быть, Хенрика разбудила мать? И меня, наверное, тоже пыталась разбудить… но он, как ни старался, ничего не вспомнил. Сколько было таких утр, сколько раз она будила его, и каждый раз по-разному, то ласково, то приказом, так что отличить один такой случай от другого… как ни старайся, не отличишь.

Но, слава богу, сегодня ведь уже среда? Вечером он будет дома в Сундсвале. А завтра…

Линда Гранберг. Киоск Биргера. Кристофер опять зажег лампу. Какой смысл валяться, если сна ни в одном глазу. И к тому же есть хочется, странно. Обычно по утрам он совершенно не голоден. Все, надо вставать. Принять душ и в кухню. Завтрак, наверное, уже готов.

Он стоял в узкой, старомодной душевой кабине и думал о Хенрике. Как все изменилось за каких-то два дня! И как изменился Хенрик — Супер-Хенрик! Из сверхчеловека, которому удается все, за что бы он ни взялся, из идеального рыцаря без страха и упрека он обратился в некоего… как это?… промискуозного типа. У него тайная связь с парнем, а по ночам он удирает на какие-то сомнительные свидания.

Удирает ли Хенрик по ночам, Кристофер не мог знать точно — он проспал. Но все равно, он ясно чувствовал, насколько сократилась казавшаяся раньше недосягаемой дистанция между ним и старшим братом. Даже если Хенрик и не знает, что Кристофер проник в его тайны. Важно то, что Хенрик вовсе не ангел в белоснежных одеждах, у него есть свои недостатки. Как у самого Кристофера, например. Никакой он не ангел — обычный человек. Как и все.

И это нас радует, хохотнул Кристофер, подставляя спину под щекочущие струйки воды. Это нас очень радует.

Он подкрутил кран горячей воды и вспомнил про дядю Роберта. Вот это как раз и есть промискуитет (трудное слово, зато шикарное). Он всегда был паршивой овцой в семье, а теперь побил все рекорды на этом идиотском Fucking Island. У них дома за столом его имя даже не упоминалось.

А теперь он пропал. Или, может быть, уже вернулся?

Кристофер представил себя на месте дяди. Вот было бы круто! Взять и исчезнуть. Все мечут икру, особенно бабушка. А скорее всего, папа прав. Нашел себе бабу — уж куда веселее, чем торчать здесь, на этом юбилее. Ничего тоскливее в жизни не видел. И плевать ему, кто что скажет. Упавшему в воду дождь не страшен. Как бы Кристофер хотел быть на его месте! Человек сам определяет, что ему делать и чего ему не делать, и ни от кого не зависит. Особенно… ну да, короче говоря, не зависит от матери.

Потому что и так все ясно. Вовсе не от папы Лейфа Хенрик хотел скрыть свои ночные похождения. Папа, к примеру, среагировал на субботние приключения Кристофера точно так, как и должен нормальный отец. Рассердился, накричал — думай, что делаешь, Крилле! — но не тянул из него душу. Так и должно быть между родителями и детьми. Прямо и просто, никаких психологических вывертов: «Хочу, чтобы ты сначала подумал», «Ты должен принять важное решение»… Шум, крик, пусть даже подзатыльник, а потом на мировую.

Хотя… неизвестно, как бы Лейф среагировал, если бы узнал, что Хенрик гей. Это совсем другие коврижки, как любит говорить Лейф. Совсем другие коврижки.

Вот именно — другие коврижки, решил Кристофер и выключил воду. Кто-то постучал в дверь ванной.

— Хенрик? — мамин голос.

— Нет, это я, Кристофер.

— Хорошо, что ты встал. Как приведете себя в порядок, спускайтесь завтракать.

— Само собой.

Он вылез из кабины и начал изучать свою физиономию в зеркале.

Подумаешь, пять-шесть прыщей; если вспомнить, сколько шоколада он слопал за последние дни, дешево отделался. Сегодня и завтра надо воздержаться… у киоска Биргера он должен выглядеть безупречно.


— Розмари, мы должны попытаться смотреть на вещи максимально реалистично, — произнес Карл-Эрик с многозначительной педагогической расстановкой. Это означало, что он не собирается повторять свою точку зрения на события. Он сказал свое. — Нет никаких причин считать, что с Робертом что-то случилось. И ты, и я прекрасно знаем, что у него за характер. Думаю, примеры приводить не надо. Может быть, он чувствует себя неуютно в нашем обществе. Может быть, его обуревает чувство стыда, если выражаться хорошим литературным языком. Скажем прямо — основания для стыда у него есть. Скорее всего, он позвонил какому-нибудь старому приятелю. Руд… как его звали? Рудстрём?

— Рундстрём, — устало поправила Розмари. — Рундстрём переехал на Готланд много лет назад. Не в этом дело. Почему он не сказал ни слова? Вот что странно. Не мог же он просто… Почему?

— А потому что ему стыдно, — решительно заключил Карл-Эрик. — И к тому же у него нет никаких уважительных причин для отсутствия на отцовском юбилее. Что он мог сказать?

— А зачем он тогда вообще приехал? И машина стоит… вся в снегу.

— Машина ему ни к чему, — терпеливо разъяснил Карл-Эрик. — Скорее всего, придет за ней вечером, когда будет уверен, что все разъехались. Не понимаю, почему ты так разнервничалась из-за этой чепухи. Роберт не стоит таких волнений…

В кухню вошел Кристофер и вежливо пожелал всем доброго утра. Карл-Эрик замолчал, прикидывая, насколько уместно посвящать четырнадцатилетнего мальчика во все перипетии исчезновения его непутевого дяди. Потом, очевидно, решил, что в этом даже есть определенный педагогический смысл, и продолжил:

— Короче говоря, Розмари, не могла бы ты внятно объяснить, что ты себе вообразила?

Кристофер уселся за стол. Розмари беспомощно посмотрела на Эббу, ища поддержки, но так и не смогла определить, на ее стороне дочь или нет. Ну да, она же дочь Карла-Эрика. Забывать не стоит.

— Все, о чем я прошу, — тихо сказала она, — чтобы ты позвонил в полицию… и в больницу. И узнал, не произошло ли что в эти дни.

— А ты считаешь, что у них есть какие-то причины скрывать от нас что-то? Если им и в самом деле что-то известно.

— А если он…

— Даже у такого человека, как Роберт, должно быть при себе какое-то удостоверение. К тому же здесь его знает полгорода… а теперь, возможно, и больше. Весь город, — сказал Карл-Эрик с гримасой отвращения.

Розмари промолчала. Эбба откашлялась и вступила в переговоры:

— Предлагаю немного подождать. Полиция объявит розыск… Это же не то, чего ты хочешь, мамочка? Завтра все появится в газетах. Приедут сюда, начнут нас допрашивать… тоже не очень-то приятно.

В спальне зазвонил телефон. Розмари с облегчением вышла из кухни.

— А где Хенрик? — спросила Эбба.

Кристофер пожал плечами. Рот у него был набит, поэтому ответ прозвучал невнятно.

— Поа-уэ-уэ… — Это должно было означать «понятия не имею».

Эбба посмотрела на часы:

— Через час надо выезжать. Ты не знаешь, папа уже был в душе?

— Думаю, да. — На этот раз ответ Кристофера прозвучал звонко и отчетливо.

Карл-Эрик сложил газету и внимательно посмотрел на внука. Должно быть, искал, какой бы мудрый совет ему дать, чтобы он мог поразмышлять над этим советом по дороге в Сундсваль. Но ничего в голову не пришло, поэтому он встал, отодвинул штору и посмотрел в окно.

— Минус двенадцать градусов, — сказал он. — Надеюсь, у вас залит антифриз?

— Разумеется, папочка. А вот что прячет Роберт в этом сугробе… — Эбба тоже подошла к окну и кивком показала на засыпанную снегом машину Роберта, — что он там прячет, я не знаю.

— Толстый слой снега функционирует как утеплитель, — сказал Карл-Эрик. — Надеюсь, все это знают.

— Я знала, папочка, — успокоила отца Эбба.

Розмари появилась в комнате одновременно со свежим и бодрым Лейфом Грундтом.

— Доброе утро, христиане, — сказал Лейф. — Новый день наступил, заметили?

— Заметили, заметили, — отмахнулась Эбба. — Кто звонил, мама? Ты чем-то взволнована?

— Нет, доченька, ничем. — Розмари сделала попытку улыбнуться. — Это Якоб. Сказал, что они не придут завтракать. У него какая-то срочная встреча в Стокгольме… или уж не знаю что. Тебе налить кофе, Лейф?

— Спасибо, тещенька, — вежливо сказал Лейф. — Да уж, надо поесть поплотней, а потом — на север дальний. А герой телевидения не появился?

Розмари глубоко вздохнула и вышла из кухни.

Кристофер сунул два ломтя хлеба в тостер и про себя подумал, что у его отца настоящий талант по части ляпнуть что-то неуместное. Интересно, нарочно он это или так, по простодушию? В любом случае круто.

— Спасибо за завтрак, папочка, — сказала Эбба. — Пошла паковаться. И заодно потороплю Хенрика. Могу ли я чем-то помочь до отъезда?

Это был намек опытного врача: дочь предлагала отцу поделиться своим болячками, старыми или новыми. Даже Карл-Эрик понял, что она хотела сказать, но отрицательно покачал головой и прижал руки к груди в жесте потенциальной благодарности.

Единственное, что его беспокоило, — легкий шум в ушах. Он начался вчера рано утром, когда в голове что-то щелкнуло, и продолжался и сейчас. Батарея центрального отопления, на которую он поначалу грешил, была ни при чем. Но он решил не обсуждать пока этот вопрос с родными. Особенно с теми, кто мог ни с того ни с сего дать этому явлению какое-нибудь неприятное объяснение.

— Никогда себя лучше не чувствовал, девочка, — сказал он. — И выспался замечательно. Спал как пень.


Глава 13 | Человек без собаки | Глава 15