home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



ГЛАВА 2

Абердин, Шотландия. Вертолетный аэродром компании «Мак-Клауд». 17.15. Огромный вертолет, стрекоча лопастями, опустился, возникнув из сумерек, и сел рядом с «роллсом», припаркованным возле одной из заливаемых дождем вертолетных площадок, – весь аэродром был охвачен кипучей деятельностью: другие вертолеты садились и взлетали с вахтами нефтяников, работниками и грузами; на всех бортах и на всех ангарах гордо красовалась эмблема S-G. Дверь кабины открылась и два человека в летных комбинезонах и спасательных жилетах спустились по гидравлическому трапу, наклонившись вперед навстречу ветру и дождю. Прежде чем они дошли до машины, шофер в униформе вышел и открыл им дверцу.

– Отлично прокатились, не правда ли? – радостно сказал Эндрю Гаваллан, высокий мужчина, крепкий и очень подтянутый для своих шестидесяти четырех лет. Он легко выскользнул из своего надувного жилета, стряхнул дождевые капли с воротника и сел в машину рядом со своим спутником. – Чудесная машина, все, как обещали изготовители. Я тебе говорил, что мы первые посторонние люди, которым довелось принять участие в ее испытательных полетах?

– Первые, последние – мне все равно. Мне показалось, что нас чертовски трясло и было чертовски шумно, – раздраженно ответил Линбар Струан, с трудом пытаясь стащить с себя спасательный жилет. Ему было пятьдесят. Песочного цвета волосы, голубые глаза. Глава компании «Струанз», огромного конгломерата со штаб-квартирой в Гонконге, прозванного Благородным домом, которому тайно принадлежал контрольный пакет акций вертолетной компании S-G. – Я по-прежнему считаю, что инвестиции в расчете на одну машину слишком велики. Чрезмерно велики.

– В экономическом смысле ставка на Х6З-й самая перспективная; машина идеально подходит для Ирана, Северного моря и вообще любого места, где мы перевозим большие грузы, особенно Ирана, – терпеливо ответил Гаваллан, не желая, чтобы его ненависть к Линбару омрачила удовольствие от безукоризненно прошедшего испытательного полета. – Я заказал шесть штук.

– Я еще не дал добро на покупку! – вскинулся Линбар.

– Твое разрешение не обязательно, – произнес Гаваллан, и взгляд его карих глаз стал суровым. – Я член Внутреннего кабинета «Струанз», ты и Внутренний кабинет одобрили покупку еще в прошлом году при условии успешного прохождения испытаний, если я дам такую рекомендацию, а…

– Ты пока еще не дал такой рекомендации!

– Я даю ее сейчас, и дело с концом! – Гаваллан сладко улыбнулся и откинулся на спинку сиденья. – Контракты будут у тебя на заседании совета через три недели.

– Делу-то как раз конца нет и, видно, не будет, Эндрю, а? Черт бы побрал тебя и твое проклятое честолюбие!

– Я для тебя угрозы не представляю, Линбар, давай по…

– Согласен! – Линбар зло схватил микрофон для связи с водителем по ту сторону звуконепроницаемой стеклянной перегородки. – Джон, высадите мистера Гаваллана у офиса, потом езжайте в замок Авис-ярд. – Автомобиль тут же тронулся с места и покатил к трехэтажному административному зданию по другую сторону от группы ангаров.

– Как там Авис-ярд? – отрешенно спросил Гаваллан.

– Лучше, чем в твои времена… извини, что тебя и Морин в этот раз не пригласили на Рождество, может быть, в следующем году. – Он взглянул в окно и указал большим пальцем в сторону огромного вертолета. – И с этим тебе лучше не пролететь. Да и вообще ни с чем не пролетать.

Лицо Гаваллана сморщилось: он постоянно был на страже, но шпилька про жену кольнула его ниже щита.

– Уж если говорить о пролетах, то как насчет твоих катастрофических вложений в Южной Америке, твоей глупой ссоры с «Тода Шипинг» из-за их танкерного флота, как насчет контракта на строительство тоннеля в Гонконге, который достался «Пар-Кон/Тода», как насчет предательства наших старых друзей в Гонконге в результате твоих манипуляций с акция…

– Предательство, чушь собачья! «Старые друзья», чушь собачья! Им всем больше двадцати одного, да и что они для нас сделали хорошего в последнее время? Шанхайцы вроде должны быть посообразительнее нас, кантонцев, люди с большой земли, понимаешь ли, ты сам это говорил миллион раз! Я, что ли, виноват, что у нас нефтяной кризис, или что весь мир взбеленился, или что Иран катится ко всем чертям, или что арабы вместе с японцами, корейцами и тайваньцами нас на кресте распинают! – Линбар вдруг задохнулся от злобы. – Ты забываешь, мы теперь живем в другом мире, Гонконг стал иным, весь мир изменился! Я – тайпэн «Струанз», я обязан заботиться о благополучии Благородного дома, и у каждого тайпэна бывали неудачи, даже у твоего растреклятого сэра, черт бы его побрал, Иэна Данросса, а уж у него-то их и еще будет с этими его бреднями о нефтяных богатствах Китая. Даже…

– Иэн прав насч…

– Даже у Ведьмы Струан бывали неудачи, даже у самого нашего проклятого основателя Дирка Струана, чтоб и ему в аду гореть! Не моя вина, что мир взял и испортился к чертям. Думаешь, у тебя бы вышло лучше? – кричал Линбар.

– Раз в двадцать! – отрезал Гаваллан.

Линбара теперь трясло от злости.

– Я бы тебя уволил, если бы мог, да не имею права! Я по горло сыт тобой и твоим коварством, усталый ты, старый, отсталый болван. Ты через женитьбу в семью пролез, ты по-настоящему не являешься ее членом, и если есть Господь на небесах, однажды ты сам себя уничтожишь! Я – тайпэн, а тебе, клянусь Богом, им никогда не бывать!

Гаваллан замолотил кулаком в перегородку, и машина резко остановилась. Он распахнул дверь и выбрался наружу.

– Дью не ло мо[9], Линбар! – процедил он сквозь зубы и в бешенстве зашагал прочь под проливным дождем.

Их ненависть друг к другу началась в конце пятидесятых – начале шестидесятых, когда Гаваллан работал на «Струанз» в Гонконге, перед тем как переехать сюда по тайному распоряжению тогдашнего тайпэна, Иэна Данросса, брата покойной жены Гаваллана Кэти. Линбар завидовал ему до нервной дрожи, потому что Гаваллан пользовался доверием Данросса, а он – нет, и еще главным образом потому, что шансы Гаваллана унаследовать однажды титул тайпэна всегда рассматривались как очень высокие, тогда как у Линбара, по общему мнению, шансов не было вовсе.

В компании «Струанз» испокон века существовал нерушимый закон, согласно которому тайпэн обладал абсолютной и непререкаемой исполнительной властью, а также непреложным правом самому выбрать время своего ухода и назначить своего преемника – который должен был являться членом Внутреннего кабинета и поэтому, в каком-то смысле, членом семьи, – но как только это решение принималось, тайпэн был обязан уступить преемнику все полномочия. Иэн Данросс мудро правил компанией десять лет, потом выбрал себе на смену своего двоюродного брата, Дэвида Мак-Струана. Четыре года назад, в самом расцвете сил, Дэвид Мак-Струан, страстный альпинист, погиб, совершая восхождение в Гималаях. Перед самой смертью и в присутствии двух свидетелей он, ко всеобщему изумлению, назвал своим преемником Линбара. Его смерть стала объектом полицейского расследования – британского и непальского. Над его веревками и альпинистским снаряжением кто-то поработал.

Оба расследования закончились одним вердиктом: «несчастный случай». Горный склон, по которому поднимались альпинисты, находился в удаленном месте, падение произошло внезапно, никто толком не знал, что именно случилось, ни альпинисты, ни проводники, погодные условия были вполне хорошими, и, да, сахиб был человеком здоровым и мудрым, не из тех, кто станет глупо рисковать, «но, сахиб, наши горы в Верхних Землях не такие, как другие горы. Наши горы имеют духов и время от времени гневаются, сахиб, а кто может предсказать, что вдруг сделает дух?» Пальцем ни на кого конкретно не показывали, веревки и снаряжение, «возможно», никто и не трогал, просто их не содержали в должном порядке. Карма.

Кроме проводников-непальцев, все двенадцать альпинистов в группе были людьми из Гонконга, друзья и деловые партнеры, британцы, китайцы, один американец и два японца: Хиро Тода, глава «Тода Шипинг Индастриз», давний личный друг Дэвида Мак-Струана, и один из его партнеров, Нобунага Мори. Линбара среди них не было.

Рискуя жизнью, два человека и один проводник спустились в щель и добрались до Дэвида Мак-Струана прежде, чем он умер: Пол Чой, баснословно богатый директор «Струанз», и Мори. Оба показали, что перед смертью Дэвид Мак-Струан официально сделал Линбара своим преемником. Вскоре после того, как понурая группа вернулась на Гонконг, исполнительный секретарь Мак-Струана, разбираясь в его рабочем столе, обнаружила подписанный им обычный лист с печатным текстом, датированный несколькими месяцами ранее и засвидетельствованный Полом Чоем, который подтверждал это назначение.

Гаваллан помнил, как он был тогда потрясен, как были потрясены все они – Клаудия Чен, исполнительный секретарь тайпэна на протяжении поколений и родственница его собственного исполнительного секретаря Лиз Чен, больше, чем кто-либо.

– Это совсем не похоже на тайпэна, мастер Эндрю, – сказала она ему тогда, уже старушка, но при этом ни на йоту не утратившая остроты ума. – Тайпэн никогда бы не оставил документ такой важности в рабочем столе, он убрал бы его в сейф в Большом доме компании вместе с… вместе со всеми другими документами, не предназначенными для чужих глаз.

Но Дэвид Мак-Струан его не убрал. И предсмертное распоряжение вкупе с этим подтверждающим документом придали всему законный характер, так что теперь Линбар Струан был тайпэном Благородного дома, и говорить больше не о чем, но все равно дью не ло мо на Линбара, его мерзкую жену, его китайскую любовницу-дьяволицу и его гнусных друзей. Я по-прежнему готов жизнь поставить на то, что Дэвида если и не убили, то каким-то образом обманули. Но зачем Полу Чою лгать, или Мори, с какой стати, они же ничего от этого не выигрывают…

Внезапный порыв ветра ударил в него, и он коротко охнул, очнувшись от своих мыслей. Сердце все еще учащенно стучало в груди, и он обругал себя за то, что потерял самообладание и позволил Линбару сказать то, чего тот не должен был говорить.

– Дурень ты несчастный, ты мог бы удержать его от этой вспышки, как всегда делал, ведь тебе с ним и его присными работать еще годы и годы – ты и сам виноват! – произнес он вслух, потом пробормотал себе под нос: – Сукину сыну не следовало меня подкалывать насчет Морин…

Они были женаты три года, их дочери исполнилось два. Его первая жена, Кэти, умерла девять лет назад от рассеянного склероза.

Бедная добрая Кэти, с горестью подумал он, как же тебе не повезло.

Он прищурился, вглядываясь в дождь, и увидел, как «роллс» выехал за ворота аэродрома и исчез. Чертовски обидно из-за Авис-ярда, я так люблю это место, подумал он, вспоминая те славные времена, когда жил там со своей Кэти и их двумя детьми, Скотом и Мелиндой. Замок Авис-ярд был родовым поместьем Дирка Струана, который он завещал приходящим на смену тайпэнам на время их пребывания в должности. Бессистемно построенное и прекрасное, оно занимало больше тысячи гектаров в графстве Айршир. Обидно, что нам – Морин, мне и маленькой Электре – туда теперь не попасть, уж точно, пока Линбар остается тайпэном. Жалко, конечно, но такова жизнь.

– Ладно, этот прыщ не вечен, – сказал он ветру и почувствовал себя лучше, произнеся это вслух. Затем вошел в здание управления и прошел в свой кабинет.

– Привет, Лиз, – бросил он. Лиз Чен была симпатичной евразийкой пятидесяти с небольшим лет, которая переехала сюда вместе с ним из Гонконга в 63-м и знала все секреты «Гаваллан Холдингз», изначального фасада, под прикрытием которого он строил свою деятельность, S-G и «Струанз». – Что новенького?

– Ты поругался с тайпэном, и ладно. – Она протянула ему чашку чая, ее голос звучал живо и весело.

– Черт возьми, верно. Дьявольщина, а ты откуда знаешь? – Она просто рассмеялась в ответ, и он улыбнулся вместе с ней. – А, ну его к черту. Ты дозвонилась до Мака? – Речь шла о Дункане Мак-Айвере, который возглавлял иранское отделение S-G и был старейшим другом Гаваллана.

– У нас тут парнишка поставлен набирать его номер с утра до вечера, но иранские линии по-прежнему дают короткие гудки. Телекс тоже не отвечает. Дункану, должно быть, не меньше, чем тебе, не терпится поговорить. – Она приняла его плащ и повесила на крючок в его кабинете. – Твоя жена звонила, она заберет Электру из яслей и хотела знать, ждать ли тебя к ужину. Я ей сказала, что, думаю, ты приедешь, только, возможно, задержишься – через полчаса у тебя селектор с «ЭксТекс».

– Да. – Гаваллан опустился за стол и приготовил нужную папку. – Проверь, пожалуйста, работает ли уже связь с Маком по телексу, Лиз.

Она тут же начала набирать номер. Кабинет у него был просторный и опрятный, окна выходили на летное поле. На чистом рабочем столе стояло несколько семейных фотографий в рамках: Кэти с маленькими Мелиндой и Скотом на фоне огромного замка Авис-ярд; Морин с их крошкой на руках. Милые лица, улыбающиеся лица. Одна-единственная картина маслом кисти Аристотеля Квэнса с изображенным на ней тучным китайским мандарином – подарок Иэна Данросса в честь первой посадки на нефтяной платформе в Северном море, которую успешно осуществил Мак-Айвер, и начала новой эры.

– Энди, – сказал тогда Данросс, заваривая всю эту кашу. – Я хочу, чтобы ты взял Кэти и ребятишек и перебрался из Гонконга домой, в Шотландию. Я хочу, чтобы ты притворился, будто уходишь из компании «Струанз» – разумеется, ты останешься членом Внутреннего кабинета, но это на время станет для всех секретом. Я хочу, чтобы ты отправился в Абердин и потихоньку начал скупать недвижимость, лучшее, что только есть: причалы, площадки для производственных предприятий, небольшое летное поле, потенциальные аэродромы для вертолетов – Абердин пока еще считается глухим захолустьем, так что самое лучшее можно будет приобрести совсем недорого. Это будет тайное предприятие, только ты и я. Несколько дней назад я познакомился с одним странным парнем, его зовут Керк, он сейсмолог. Так вот, он убедил меня в том, что Северное море лежит над огромными залежами нефти. Я хочу, чтобы Благородный дом был готов обслуживать морские нефтяные платформы, когда эти залежи начнут разрабатываться.

– Бог мой, Иэн, да как нам это удастся? Северное море? Даже если там и есть нефть, что кажется совершенно невероятным, хуже этих вод большую часть года во всем мире не найти. Обслуживать этот район круглый год будет просто невозможно, да и в любом случае расходы окажутся такими, что на этом не заработаешь ни пенса! Как бы мы могли все это осуществить?

– Это уже твои проблемы, парень.

Гаваллан вспомнил его хохоток и брызжущую через край уверенность, и как всегда почувствовал, что у него теплеет на сердце. Поэтому он оставил Гонконг – Кэти была просто счастлива уехать оттуда – и исполнил все, что от него требовалось.

Почти сразу же, словно по волшебству, добыча нефти в Северном море начала расцветать в полную силу, и крупнейшие американские нефтяные компании, возглавляемые «ЭксТекс», гигантским техасским нефтяным конгломератом, и ВР, «Бритиш Петролеум», ринулись туда с огромными инвестициями. Он оказался в отличном положении, чтобы воспользоваться всеми преимуществами этого нового Эльдорадо, и первым понял, что единственным эффективным способом обслуживания открываемых месторождений были вертолеты, первым же – опираясь на власть Данросса – собрал огромные средства, необходимые для лизинга вертолетов; первым загнал крупнейших производителей вертолетов в рамки неслыханных дотоле стандартов в отношении размеров, безопасности, приборной оснащенности и эксплуатационных характеристик, и первым доказал практическую осуществимость всепогодных полетов в этих жутких водах. Последнее для него сделал Дункан Мак-Айвер, который сам осуществлял полеты и разработал необходимые приемы пилотирования, ранее совершенно неизвестные.

Северное море повлекло за собой Персидский залив, Иран, Малайзию, Нигерию, Уругвай, ЮАР – целую корону стран, жемчужиной которой был Иран с его громадным потенциалом, высокой рентабельностью, с самыми тесными связями в высшем эшелоне власти, при дворе, который, как уверяли его их иранские партнеры, сохранит достаточную долю былого влияния даже теперь, когда шах свергнут.

– Энди, – сказал ему вчера генерал Джавада, старший партнер, обосновавшийся в Лондоне, – не тревожься понапрасну. Один из наших партнеров приходится родственником Бахтияру, и на всякий случай у нас есть контакты на самом высоком уровне в ближайшем окружении Хомейни. Конечно, новая эра окажется дороже минувшей…

Гаваллан улыбнулся. Ничего, что расходы вырастут и что с каждым годом партнеры становятся чуть-чуть жаднее; того, что остается, более чем достаточно, чтобы Иран оставался нашим флагманом – если, конечно, страна быстро вернется к нормальной жизни. Ставка, которую сделал Иэн, тысячекратно оправдала себя для Благородного дома; жаль, что он ушел так рано, хотя, с другой стороны, он тащил «Струанз» на своих плечах десять лет. Этого срока хватило бы любому, даже мне. Линбар прав, когда говорит, что я хочу получить этот срок. Если он не достанется мне, клянусь Богом, он достанется Скоту. А тем временем – вперед и вверх. Вертолеты Х63 поставят нас далеко впереди «Импириал» и «Герни» и сделают нас крупнейшей компанией по лизингу вертолетов в мире.

– Через пару лет, Лиз, мы всех перерастем, – с полной уверенностью сказал он. – Х63 – это просто супер! Мак будет вне себя от радости, когда я ему расскажу.

– Да, – ответила она и положила трубку. – Извини, Энди, линия по-прежнему занята. Нас известят сразу же, как только установят связь. Ты сообщил тайпэну все остальные хорошие новости?

– Момент был не очень подходящий, ну и ладно. – Они оба рассмеялись. – Приберегу их для заседания совета директоров.

Старые корабельные часы на бюро начали отбивать шесть часов. Гаваллан протянул руку и включил многодиапазонное радио, стоявшее на шкафу для папок с документами позади него. Раздался звон Биг-Бена, отмерявшего полный час…


Тегеран. Квартира Мак-Айвера. Звон последнего удара замер, сигнал был очень слабым, едва пробивался сквозь треск радиопомех. «В эфире международная служба Би-би-си, Гринвичское среднее время семнадцать часов…» Пять часов вечера в Лондоне означали половину девятого по местному иранскому времени.

Оба находившихся в комнате мужчины автоматически взглянули на свои часы. Женщина просто пригубила свою водку с мартини. Все трое сгрудились вокруг большого коротковолнового переносного радиоприемника, сигнал которого был слабым и сопровождался громким треском. За стенами квартиры была темная ночь. Издалека донеслась автоматная очередь. Никто не обратил на нее внимания. Женщина в ожидании сделала еще глоток. В квартире было холодно, центральное отопление отключили еще несколько недель назад. Единственным источником тепла теперь служил маленький электрический камин, который, как и потускневшие электрические лампочки, работал вполсилы.

«…девятнадцать тридцать по Гринвичу мы транслируем специальное сообщение о ситуации в Иране от нашего собственного корреспондента…»

– Хорошо, – пробормотала она, и все кивнули. В свои пятьдесят один она выглядела моложе своего возраста: привлекательное лицо с голубыми глазами в обрамлении светлых волос, подтянутая фигура, очки в темной оправе. Гиневра Мак-Айвер, для близких – просто Дженни.

«…но сначала краткий обзор мировых новостей: в Британии девятнадцать тысяч рабочих бирмингемского завода „Бритиш Лейленд“, крупнейшей автомобильной компании страны, вновь объявили забастовку, требуя повышения зарплаты: профсоюзные переговорщики, представляющие работников госсектора, достигли соглашения о повышении зарплаты на шестнадцать процентов, хотя лейбористское правительство премьер-министра Каллагана хочет сохранить эту цифру на уровне восьми и восьми десятых процента; королева Елизавета вылетает в понедельник в Кувейт, чтобы начать свой трехнедельный визит в страны Персидского залива; в Вашингтоне прези…»

Сигнал пропал совершенно. Тот из двух мужчин, что был повыше ростом, чертыхнулся.

– Терпение, Чарли, – мягко сказала она. – Сигнал вернется.

– Да, Дженни, ты права, – ответил Чарльз Петтикин.

Вдалеке протрещала еще одна автоматная очередь.

– Немного рискованно посылать королеву в Кувейт сейчас, разве нет? – заметила Дженни. Кувейт был невероятно богатым эмиратом по ту сторону Персидского залива, соседствующим с Саудовской Аравией и Ираком. – Довольно глупая затея в такое время, а?

– Чертовски глупая. Наше дурацкое правительство засунуло голову себе в задницу по самые плечи, – проворчал Дункан Мак-Айвер, ее муж. – До самого, черт их возьми, Абердина.

Она рассмеялась:

– Это получится довольно глубоко, Дункан.

– По мне, так можно было бы и поглубже, Джен! – Мак-Айвер был плотным мужчиной пятидесяти восьми лет с лохматыми седыми волосами и телосложением боксера. – Каллаган – полный тупица, а уж… – Он замолчал, заслышав глухой металлический лязг тяжелой военной техники, проходившей по улице. Квартира находилась на верхнем, пятом, этаже нового жилого дома в северном пригороде Тегерана. Мимо прогрохотала еще одна машина.

– По звуку, похоже, еще танки, – заметила она.

– Танки и есть, Дженни, – кивнул Петтикин. Ему было пятьдесят шесть, бывший пилот Королевских ВВС, родом из Южной Африки, темные волосы серебрились сединой, старший пилот в Иране и начальник программы S-G по подготовке вертолетчиков для иранской армии и ВВС.

– Похоже, впереди у нас еще один трудный день, – сказала она.

Последние несколько недель каждый день оказывался трудным.

Сначала в сентябре было объявлено военное положение, все публичные собрания были запрещены, а введенный шахом комендантский час с девяти вечера до пяти утра лишь вызвал у людей еще более сильное возмущение. Особенно в Тегеране, в нефтяном порте Абадане и религиозных центрах Куме и Мешхеде. Многих убили. Последовала эскалация насилия, шах колебался, потом в самом конце декабря неожиданно отменил военное положение и назначил премьер-министром Бахтияра, политика умеренных взглядов, пошел на уступки, а затем произошло нечто совсем уже невероятное: 16 января он покинул Иран, отправившись «в отпуск». Бахтияр после этого сформировал свое правительство, но Хомейни, все еще находившийся в ссылке во Франции, осудил это правительство и всех, кто его поддерживал. Уличные беспорядки набирали силу, число жертв увеличивалось. Бахтияр попытался вести переговоры с Хомейни, но тот отказался встречаться или говорить с ним. В народе и в армии росло беспокойство, потом все аэропорты закрыли, чтобы не допустить возвращения Хомейни, а через некоторое время открыли их для него. Затем, и в это было столь же трудно поверить, восемь дней назад, 1 февраля, Хомейни вернулся в страну.

С тех пор все дни были очень трудными, подумала она.


В то утро она, ее муж и Петтикин находились в международном аэропорту Тегерана. Это был четверг, день выдался очень холодный, но ясный, с разбросанными тут и там островками снега, легким ветром. На севере возвышались горы Эльбурс; восходящее солнце окрашивало их снеговые шапки в цвет крови. Они стояли втроем возле 212-го на открытой бетонированной площадке на значительном расстоянии от взлетно-посадочной полосы перед зданием аэропорта. Еще один 212-й расположился на другом конце летного поля, тоже готовый к немедленному взлету – оба вертолета были заказаны сторонниками Хомейни.

По эту сторону терминала людей не было, за исключением примерно двух десятков нервничающих работников аэропорта, большинство из них с автоматами; они в ожидании стояли рядом с большим черным «мерседесом» и машиной радиосвязи, настроенной на волну диспетчерской башни. Здесь было тихо, эта тишина отчаянно контрастировала с тем, что происходило внутри терминала и по ту сторону ограды аэропорта. Внутри терминала собрался приветственный комитет из примерно тысячи человек, в состав которого входили специально приглашенные политики, аятоллы, муллы, корреспонденты, а также сотни полицейских в форме и особых исламских стражей, носивших зеленые повязки, – их так и называли «зелеными повязками», – которые образовывали незаконную личную революционную армию мулл. Всех остальных с территории аэропорта удалили, все подъездные пути были перекрыты, на них возвели баррикады и разместили вооруженную охрану. Но сразу же за этими баррикадами собрались десятки тысяч сгорающих от нетерпения людей всех возрастов.

Большинство женщин пришли в чадрах, длинных, похожих на саван халатах, закрывавших их с головы до пят. Позади этих людей, вдоль всего десятимильного маршрута от аэропорта до кладбища Бехеште-Захра, где аятолла должен был произнести свою первую речь, были расставлены пять тысяч вооруженных полицейских, а вокруг них, скучившись на балконах, в окнах, вскарабкавшись на стены, теснясь на улицах, бурлило живое море, самое большое собрание людей, которое когда-либо видел Иран – почти все население Тегерана. В столице и ее окрестностях проживало около пяти миллионов человек. Все были взволнованы, все нервничали, все боялись, что в последний момент произойдет какая-нибудь задержка или что аэропорт могу снова закрыть, чтобы не пустить его в страну, или что ВВС вдруг собьют его самолет – по приказу или без приказа.

Премьер-министра Шахпура Бахтияра, членов его кабинета и генералов, командовавших всеми видами вооруженных сил в аэропорту не было. По их собственному выбору. Не было там и их офицеров или солдат. Эти люди ждали в своих казармах, на военных аэродромах или на кораблях – все они пребывали в том же волнении и с тем же нетерпением ожидали команды действовать.

– Лучше бы тебе было остаться дома, Джен, – встревоженно сказал Мак-Айвер.

– Лучше бы нам всем было остаться дома, – заметил Петтикин, тоже чувствуя себя неуютно.

За неделю до этого с Мак-Айвером связался один из сторонников Хомейни и потребовал выделить вертолет для доставки Хомейни из аэропорта в Бехешт-Захру.

– Извините, это невозможно. У меня нет полномочий, чтобы сделать это, – ответил он в ужасе.

Через час иранец вернулся в сопровождении «зеленых повязок», которые заполнили кабинет Мак-Айвера и все остальные помещения офиса – молодые, суровые люди с обозленными лицами, двое с советскими АК-47 на плече, один с американской автоматической винтовкой М16.

– Вы выделите вертолет, как я сказал, – высокомерно потребовал иранец. – На случай, если с толпой станет слишком трудно справляться. Разумеется, весь Тегеран выйдет, чтобы приветствовать аятоллу, да прибудет с ним благословение Аллаха.

– Как бы мне ни хотелось, я не в состоянии сделать это, – осторожно ответил ему Мак-Айвер, стараясь выиграть время. Он оказался в крайне уязвимом положении. Хомейни разрешали вернуться, но и только: если правительство Бахтияра узнает, что S-G предоставила их главному врагу вертолет для триумфального возвращения в их столицу, они разозлятся не на шутку. Да даже если правительство и согласилось бы, вдруг что-то случится, вдруг аятолла пострадает, будет ранен, во всем обвинят S-G, и тогда их жизни медного гроша не будут стоить. – Все наши машины арендованы, а у меня нет необходимых полномочий, чтобы по…

– Я даю вам необходимые полномочия от имени аятоллы, – сердито оборвал его иранец, повышая голос. – Аятолла – единственная власть в Иране.

– Тогда вам должно быть нетрудно получить вертолет от иранской армии или военно-воздушных сил, и…

– Молчать! Вам выпала великая честь, что к вам обратились. Вы сделаете все, что вам говорят. Во имя Аллаха, революционный комитет принял решение, что вы выделите 212-й с вашими лучшими пилотами, чтобы доставить аятоллу куда мы скажем, когда мы скажем и как мы скажем.

Мак-Айвер тогда впервые столкнулся с одним из этих комитетов – небольших групп молодых фундаменталистов, – которые появились словно по волшебству, едва только шах покинул Иран, в каждой деревне, селе, малом или большом городе, чтобы взять власть в свои руки, устраивая нападения на полицейские участки, выводя толпы людей на улицы, устанавливая свой контроль везде, где только могли. Часто их возглавлял мулла. Но не всегда. Про комитеты на нефтяных промыслах Абадана говорили, что они левого толка и состоят из федаин – дословно «тех, кто жертвует собой во имя веры».

– Вы подчинитесь! – Иранец помахал перед его лицом револьвером.

– Для меня несомненная честь, что вы почтили меня доверием, – произнес Мак-Айвер; его обступили со всех сторон, тяжелый запах пота и нестиранной одежды окутывал его плотным облаком. – Я обращусь к правительству за разре…

– Правительство Бахтияра незаконно и неприемлемо для народа, – проревел иранец. Остальные тут же подхватили этот клич, и атмосфера стала накаляться. Один из иранцев сбросил автомат с плеча на руку. – Вы согласитесь, или комитет предпримет дальнейшие действия.

Мак-Айвер послал телекс Эндрю Гаваллану, который немедленно дал свое разрешение при условии, что с ним согласятся их иранские партнеры. Партнеров вдруг оказалось невозможно нигде отыскать. В отчаянии Мак-Айвер связался с британским посольством и попросил совета: «Ну-у, старина, вы, конечно, можете обратиться к правительству, официально или неофициально, но ответа никакого не получите. У нас даже нет полной уверенности в том, что Хомейни действительно позволят совершить посадку в аэропорту, или что военно-воздушные силы не возьмут все в свои руки. В конце концов, этот чертов парень – революционер до мозга костей, открыто призывающий к восстанию против законного правительства, признаваемого всеми остальными, включая и правительство ее величества. В любом случае, если вы окажетесь достаточно глупы, чтобы сделать этот запрос, правительство, безусловно, запомнит, что вы поставили его в неловкое положение, и это вам выйдет боком, что так, что эдак».

В итоге Мак-Айвер достиг приемлемого компромисса с комитетом.

– В конце концов, – указал он с огромным облегчением, – это выглядело бы очень странно, если бы ваш почитаемый лидер был доставлен в город на британском вертолете. Конечно же, будет лучше, если вертолет будет принадлежать иранским ВВС и пилотировать его будет иранец. Я, разумеется, прослежу, чтобы одна наша машина, даже, собственно, две, стояли наготове на случай аварии или чего-то непредвиденного. С нашими лучшими пилотами. Вы просто свяжетесь с нами по рации, запросите помощь для экстренной эвакуации, и мы тут же откликнемся…

И вот теперь он здесь, ждет и молится, чтобы не было никакой экстренной эвакуации, на которую им пришлось бы откликаться.

Огромный «Боинг-747» компании «Эр Франс» появился из розоватого марева. Двадцать минут он закладывал круги, ожидая разрешения на посадку.

Мак-Айвер по рации 212-го слушал, что происходит на диспетчерской вышке.

– Все еще какие-то проблемы с безопасностью, – говорил он двум своим спутникам. – Погодите-ка… Самолет получил добро на посадку!

– Начинается, – пробормотал Петтикин себе под нос.

Они наблюдали, как 747-й заходит на посадку. Лайнер был ослепительно белым, национальные цвета Франции сверкали. Он медленно опускался к полосе по идеальной траектории, потом, в самый последний миг, пилот вдруг включил двигатели на полную мощность, и «боинг» начал опять набирать высоту.

– Что за игры он затеял, черт возьми! – воскликнула Дженни, чувствуя, как забилось сердце.

– Пилот говорит, что хотел получше все рассмотреть, – пояснил ей Мак-Айвер, вслушиваясь в голос в наушниках. – Наверное, и я бы поступил так же… просто чтобы быть уверенным. – Он бросил взгляд на Петтикина, который должен был пилотировать вертолет при любом экстренном вызове от комитета. – Господи, надеюсь, ВВС не выкинет какой-нибудь совсем безумный трюк.

– Смотрите! – вскрикнула Дженни.

Самолет вновь зашел на посадку и на этот раз приземлился, из-под взвизгнувших шин порхнул дым, мощные двигатели взревели, переходя на обратную тягу для торможения. К самолету тут же рванулся «мерседес», и по мере того как новость облетала всех, кто находился в терминале, переносилась оттуда на блокпосты и дальше на улицы, всю бесчисленную массу людей охватывало безумное ликование. Со всех сторон начали скандировать: «Аллаху акбар… Ага ухмад» – «Бог велик… Учитель вернулся…»

Казалось, целая вечность прошла, пока к самолету подкатил трап, и дверь открылась, и по ступеням, поддерживаемый одним из французских стюардов, спустился старик с густой бородой и суровым лицом под черной чалмой. Он прошел мимо почетного караула, торопливо собранного из нескольких мулл и иранских сотрудников «Эр Франс», и его окружили приближенные помощники и нервничающие служащие аэропорта, после чего он быстро сел в машину, которая тут же покатила к терминалу.

Там его встретил настоящий бедлам: ликующие, вопящие, потерявшие контроль над собой люди толкали и отпихивали друг друга, чтобы пробраться поближе к нему, дотронуться до него, журналисты со всего мира дрались друг с другом за лучшее место для съемки, сверкали вспышки фотоаппаратов, поблескивали объективы телекамер, все кричали, «зеленые повязки» и полиция пытались как-то защитить его от напирающей толпы. Дженни увидела его на какое-то мгновение – недвижимого кумира посреди бушующего неистовства, – потом людская масса поглотила его.


Дженни потягивала свой мартини, вспоминая; ее глаза неотрывно смотрели на радиоприемник, она пыталась усилием воли заставить передачу возобновиться, пыталась стереть из памяти тот день и речь Хомейни на кладбище Бехешт-Захра, выбранном для этой цели потому, что там были похоронены столь многие из тех, кто погиб в «кровавую пятницу», – он называл их мучениками.

Стереть из памяти увиденные ими позже телевизионные кадры с бушующим морем тел, окружавшим кортеж автомобилей, который продвигался вперед буквально по дюймам – все соображения безопасности безнадежно утрачены, – десятки тысяч мужчин, женщин, молодых людей, кричащих, толкающихся, дерущихся, чтобы пробраться поближе к нему, карабкающихся со всех сторон на микроавтобус «шевроле», в котором он ехал, пытающихся дотянуться до него, коснуться его, сам аятолла сидит на переднем сиденье с видимым спокойствием, время от времени вздымая руки навстречу этому поклонению. Люди ползут по капоту, по крыше, плача и крича, взывая к нему, отпихивая и сталкивая других, кто пытается забраться на автомобиль, водитель совершенно не видит дороги, то резко тормозит, чтобы стряхнуть народ, то вдруг жмет на газ, слепо посылая машину вперед. Стереть из памяти кадры с юношей в грубом коричневом костюме, который взобрался на капот, но прочно ухватиться не смог и медленно сполз под колеса.

Таких, как этот юноша, были десятки. В конце концов «зеленые повязки» пробились к автомобилю, окружили его и вызвали по рации вертолет; она помнила, как этот вертолет быстро и безжалостно опустился прямо в толпу, которая подалась прочь от вращающихся лопастей, повсюду тела, повсюду раненые, потом – аятолла, шагающий в центре кольца из своих стражей ислама, бесстрастный, со строгим лицом, вот ему помогают сесть в вертолет, и вертолет взмывает в небо под нескончаемые «Аллаху-у-у акбар… Ага ухмад…»

– Я налью себе еще, – сказала она и поднялась, чтобы унять дрожь. – Тебе что-нибудь принести, Дункан?

– Спасибо, Джен.

Она направилась к кухне за льдом.

– Чарли?

– Я в порядке, Дженни, я сам потом налью.

Она замерла, когда радио вдруг очнулось и заговорило громко и чисто: «…Китая сообщает о серьезных стычках на границе с Вьетнамом и осуждает эти нападения как новое свидетельство советской гегемонии: во Франц…» Сигнал снова исчез, оставив в динамиках один треск.

Через секунду Петтикин заговорил:

– Я выпил бокальчик в клубе по дороге сюда. Среди журналистов ходят слухи, что Бахтияр готовится к решающей схватке. Еще говорят, что в Мешхеде идут настоящие бои после того, как толпа вздернула начальника полиции и с полдюжины его людей.

– Ужасно, – сказала она, возвращаясь из кухни. – Кто контролирует эти толпы, Чарли, кто в действительности управляет ими? Коммунисты?

Петтикин пожал плечами.

– Точно, похоже, никто не знает, но партия коммунистов Туде должна как-то стоять за этими беспорядками, запретили ее там или нет. Да и все левые, особенно моджахедин-аль-Хальк, которые верят в некий брачный союз между религиями ислама и Маркса; их финансируют Советы. Шах, США и большинство западных правительств знают, что это все они, при помощи и серьезном подстрекательстве Советов с той стороны северной границы, поэтому, разумеется, вся иранская пресса с этим согласна. Как и наши иранские партнеры, хотя они от страха уже наделали в штаны, не зная, в какую сторону им податься, пытаясь поддержать и шаха, и Хомейни одновременно. Господи, как бы я хотел, чтобы все это утряслось уже. Иран – отличное место, и я не планирую отсюда уезжать.

– А что пресса?

– Зарубежная пресса неединодушна. Некоторые из американцев согласны с шахом в отношении того, кого следует винить. Другие говорят, что это все Хомейни, носит чисто религиозный характер и возглавляется им и его муллами. Потом есть еще и такие, кто возлагает вину на левых федаин, или на закоренелых фундаменталистов из «Мусульманского братства», – был даже один чудак, француз, если не ошибаюсь, который утверждал, что Ясир Арафат и ООП… – Он умолк. Радио ожило было на секунду, но тут же опять захрипело. – Должно быть, это из-за пятен на солнце.

– Беда, хоть кровью харкай, – кивнул Мак-Айвер.

Как и Петтикин, он в свое время служил в Королевских ВВС. Он был первым пилотом, который начал работать в S-G, а теперь являлся директором иранского отделения компании, кроме того, он был исполнительным директором ИВК – Иранской вертолетной компании – совместным, пятьдесят на пятьдесят, предприятием с обязательными иранскими партнерами, которому S-G передала свои вертолеты в лизинг, компании, которая получала их контракты, заключала их сделки, держала у себя их деньги – без которой никакого иранского отделения просто бы не было. Он подался вперед, чтобы подкрутить ручку настройки, потом передумал.

– Сигнал вернется, Дункан, – уверенно сказала Дженни. – Я согласна, что Каллаган полный тупица.

Он улыбнулся ей. Они были женаты тридцать лет.

– А ты ничего, Джен. Даже очень ничего.

– За это тебе можно еще виски.

– Спасибо, только на этот раз налей с вод…

«…витель министерства энергетики сообщает, что с новым повышением цен странами ОПЕК на четырнадцать процентов импорт нефти в следующем году обойдется США в пятьдесят один миллиард долларов. Также из Вашингтона передают, президент Картер объявил, что ввиду ухудшающейся ситуации в Иране отряд авианосцев получил приказ направиться от Филипп…» Голос диктора заглушила другая станция, потом обе станции пропали.

В молчании они ждали, ждали очень напряженно. Мужчины поглядывали друг на друга, стараясь скрыть испытанный обоими шок. Дженни подошла к бутылке с виски, стоявшей на буфете. Здесь же на буфете, занимая большую часть места, стоял высокочастотный радиоприемник: средство связи Мак-Айвера с вертолетными базами по всему Ирану – когда условия позволяли. Квартира была просторной и уютной: три спальни и две гостиных. В эти последние несколько месяцев, после введения военного положения и эскалации насилия на улицах, Петтикин переехал к ним – после развода год назад он теперь жил один, – и это всех замечательно устроило.

Легкий ветерок пошевелил оконными стеклами в рамах. Дженни выглянула наружу. В домах напротив тускло светились несколько окон, ни один фонарь не горел. Низкие крыши огромного города расстилались под ней до бесконечности. На них и на земле лежал снег. Большинство из пяти-шести миллионов жителей города прозябали в нищете и грязи. Но в их районе, к северу от Тегерана, лучшем районе, где жили иностранцы и преуспевающие иранцы, полиция исправно следила за порядком. Есть ли что-то неправильное в том, чтобы жить в лучшем районе города, если ты можешь себе это позволить? – спрашивала она себя. Этот мир – очень странное место, с какого края на него ни посмотри.

Она разбавила виски, долив побольше содовой, и принесла бокал мужу.

– Будет гражданская война. Мы никак не сможем продолжать здесь работать.

– Все у нас будет в порядке, Джен. Картер не допустит… – Внезапно свет погас, и электрический камин выключился.

– Ч-черт, – пробормотала Дженни. – Слава богу, у нас есть газовая плитка.

– Может, это отключение ненадолго. – Мак-Айвер помог ей зажечь свечи, которые уже были расставлены по местам. Он бросил взгляд в сторону входной двери. Рядом с ней стояла канистра с пятью галлонами дизельного топлива – их запас на крайний случай. Ему была очень не по душе идея хранить в доме солярку, это никому из них не нравилось, особенно учитывая, что по вечерам они чаще всего были вынуждены зажигать свечи. Но вот уже несколько недель им приходилось тратить от пяти до двадцати четырех часов в очереди на заправочных станциях, и даже когда подходил их черед, продавец-иранец чаще всего давал им от ворот поворот, потому что они были иностранцами. Много раз из бака их машины топливо сливали – никакие замки не помогали. Им еще больше повезло, чем массе других, потому что у них был доступ к топливу на аэродроме, но для обычного человека, особенно иностранца, очереди на заправках превращали жизнь в мученье. На черном рынке цена на дизтопливо доходила до ста шестидесяти реалов за литр – два доллара за литр, восемь за галлон, и это когда удавалось его достать. – Поосторожнее с НЗ, – сказал он, хохотнув.

– Мак, может, тебе на него свечку поставить, вспомнить добрые старые времена? – отозвался Петтикин.

– Не искушай его, Чарли! Ты начал что-то говорить про Картера.

– Беда в том, что, если Картер ударится в панику и введет сюда даже немного войск – или самолетов – для поддержки военного переворота, это сорвет крышку с болтов напрочь. Все развопятся, как ошпаренные коты, больше всех Советы, и им придется как-то отреагировать, после чего Иран превратится в запал для третьей мировой.

Мак-Айвер заметил:

– Третью мировую, Чарли, мы ведем с самого сорок пятого го…

Треск в радиоприемнике оборвал его на полуслове, потом вновь зазвучал голос диктора: «…за незаконную разведывательную деятельность. Из Кувейта начальник штаба кувейтских вооруженных сил сообщает, что Советский Союз осуществил поставки оружия Кувейту…»

– Господи, – пробормотали оба мужчины.

«…Из Бейрута передают, Ясир Арафат, лидер ООП, объявил, что его организация продолжит активно содействовать революции аятоллы Хомейни. На пресс-конференции в Вашингтоне президент Картер еще раз повторил, что США поддерживает иранское правительство Бахтияра и „конституционный процесс“ в стране. И, наконец, сообщение из самого Ирана, аятолла Хомейни выступил с угрозой арестовать премьер-министра Бахтияра, если тот не подаст в отставку. Он обратился с призывом к народу „уничтожить эту чудовищную монархию и ее незаконное правительство“ и к армии „восстать против офицеров, которыми управляют чужеземцы, и бежать из казарм вместе с оружием“. На Британских островах необычайно сильные снегопады, ветра и наводнения нарушили коммуникации на большей части территории страны, аэропорт Хитроу закрыт и полеты не производятся. На этом мы завершаем наш краткий обзор новостей. Следующий полный обзор будет передаваться в восемнадцать часов по Гринвичу. Вы слушаете международную службу Би-би-си. А сейчас сообщение от нашего международного сельскохозяйственного корреспондента, „Птица и свинина“. Мы начинаем…»

Мак-Айвер протянул руку и щелкнул выключателем.

– Черт подери, весь мир разваливается на куски, а Би-би-си подсовывает нам свиней.

Дженни рассмеялась.

– Да что бы ты делал без Би-би-си, телевизора и почтового футбольного тотализатора? Сильные ветра и наводнения. – Она подняла трубку телефона, надеясь на удачу. Трубка молчала, как обычно. – Надеюсь, с детьми все хорошо. – Их сын и дочь, Хэмиш и Сара, уже обзавелись своими семьями и жили самостоятельно, у каждого уже был свой ребенок. – Крошка Карен так легко простужается, и Сара! Даже в двадцать три года кто-то должен ей напоминать, чтобы она одевалась как следует! Неужели это дитя никогда не повзрослеет?

– Просто ужас, что нельзя позвонить, когда хочется, – сказал Петтикин.

– Да уж. Ладно, пора за стол. Рынок сегодня опять был почти пустой, третий день подряд. Так что выбор стоял между жареной старой бараниной опять с рисом или чем-то особенным. Я выбрала особенное и использовала две последние банки. Я готовлю пирог с говяжьей тушенкой, цветную капусту с сыром, обжаренную в сухарях, песочный пирог с патокой и на закуску сюрприз. – Она взяла свечу и ушла на кухню, закрыв за собой дверь.

– Интересно, почему нас всегда потчуют цветной капустой с сыром в сухарях? – Мак-Айвер смотрел на отблески свечи на двери в кухню. – Терпеть ее не могу! Я ей пятьдесят раз говорил… – Что-то в ночном пейзаже вдруг привлекло его внимание. Он подошел к окну. Из-за отключения электроэнергии в городе не было видно ни огонька. Но небо на юго-востоке теперь отсвечивало красным. – Джалех. Опять, – сказал он просто.

Пять месяцев назад, 8 сентября, десятки тысяч людей вышли на улицы, протестуя против введения шахом военного положения. Люди крушили все и вся, особенно в Джалехе, бедном, густонаселенном пригороде Тегерана, где на улицах заполыхал огонь и появились баррикады из горящих автомобильных покрышек. Когда прибыли силы безопасности, неистовствующая, кипящая толпа людей отказалась разойтись, выкрикивая: «Смерть шаху!» Столкновение было жестоким. Слезоточивый газ не дал результатов. Результаты дал автоматный огонь. Число жертв составило от девяносто семи человек по официальным данным до двухсот пятидесяти по свидетельствам некоторых очевидцев и до двух или трех тысяч по оценкам различных воинствующих оппозиционных групп.

В ходе репрессий, последовавших за «кровавой пятницей», было арестовано и брошено в тюрьмы множество оппозиционных политиков, диссидентов и враждебно настроенных лиц – позже правительство признало цифру в тысячу сто шесть человек, – среди которых были два аятоллы, что вызвало у людей еще большее возмущение.

Мак-Айвер глубоко опечалился, наблюдая за заревом. Если бы не аятоллы, подумал он, особенно Хомейни, ничего этого не случилось бы.

Много лет назад, когда Мак-Айвер впервые приехал в Иран, он спросил у своего друга в Британском посольстве, что означает слово аятолла.

– Слово арабское, «аяталла(х)», и означает «знамение Бога».

– Так это священник?

– Вовсе нет, в исламе священников не существует, название их религии – еще одно арабское слово – означает «добровольное вверение себя Богу», покорность воле Аллаха.

– Что?

– Ну, – сказал его друг с улыбкой, – я объясню, но тебе придется запастись терпением. Во-первых, иранцы не арабы, а арийцы, и большинство из них – мусульмане шиитского толка, это такая изменчивая, иногда мистическая секта раскольников. В большинстве своем арабы – ортодоксальные сунниты, именно они составляют большую часть из миллиарда живущих сегодня на земле мусульман; эти секты иногда немного напоминают протестантов и католиков и воюют друг с другом столь же беспощадно. Но обе они имеют общие постулаты веры, что есть только один Бог, Аллах по-арабски означает «Бог», что Мухаммад, человек родом из Мекки, живший с 570 по 632 годы нашей эры, является Его Пророком, и что слова Корана, провозглашенные им и записанные другими на протяжении многих лет после его смерти, исходят непосредственно от Бога и содержат все наставления, необходимые в жизни как отдельному человеку, так и всему обществу.

– Все? Это же невозможно.

– Для мусульман возможно, Мак, сегодня, завтра, всегда. Но «аятолла» – это титул шиитского законоведа и даруется он единодушным волеизъявлением людей, собирающихся в мечети[10] – еще одно арабское слово, которое, как мне говорили, означает «место встречи, собрания», чем мечеть, собственно, и является, просто местом встречи, ни в коем случае не церковью, – этот титул даруется мулле, сочетающему в себе все те качества, которыми восхищается и которые стремится развить в себе любой шиит: набожность, бедность, ученость, однако только в отношении священных книг, Корана и Сунн – и умение вести людей за собой, с большим упором на это последнее умение. В исламе религия и политика не разделяются, такого разделения просто не может быть, и шиитские муллы в Иране с самого начала были фанатичными хранителями заповедей Корана и Сунн, фанатичными лидерами и, при необходимости, сражающимися революционерами.

– Если аятолла или мулла не священник, то кто же он?

– Мулла означает «господин», человек, который ведет молитвы в мечети. Любой может стать муллой при условии, что он мужчина и мусульманин. Любой. В исламе нет духовенства, оно полностью отсутствует, никто не стоит между тобой и Богом, это одна из его прекрасных сторон, но не для шиитов. Шииты верят, что после Пророка землей должен править харизматичный полубожественный правитель, имам, «предстоятель», который выступает посредником между человеческим и божественным – именно из-за этого и произошел великий раскол между суннитами и шиитами, и их войны друг с другом были столь же кровавыми, как войны Плантагенетов. Там, где сунниты верят в единодушие, консенсус, шииты готовы признать власть имама, если бы таковой существовал.

– Тогда кто избирает человека имамом?

– В этом-то вся проблема. Когда Мухаммад умер – кстати, он никогда не заявлял, что был кем-то, кроме смертного Пророка, хотя и последнего из них, – он не оставил ни сына, ни избранного им наследника, халифа. Шииты верили, что власть должна остаться за семьей Мухаммада, и халифом мог быть только Али, его двоюродный брат и зять, который женился на Фатиме, его любимой дочери. Но ортодоксальные сунниты, следуя исторически сложившимся племенным обычаям, которые соблюдаются и по сей день, считали, что вождем может быть только человек, избранный по всеобщему согласию. Они оказались сильнее, поэтому первых трех халифов выбирали народным голосованием; двух из них убили другие сунниты, потом – долгожданный день для шиитов – халифом стал Али, которого они ревностно почитают как первого имама.

– Они говорили, что он был полубогом?

– Был направляем Богом, Мак. Али продержался пять лет, затем его убили – шииты верят, что он принял мученическую смерть за веру. Имамом стал его старший сын Хасан, которого потом сбросил с трона узурпатор-суннит. Его второй сын, почитаемый двадцатипятилетний Хусейн, собрал небольшую армию против узурпатора, но был истреблен – принял мученическую смерть – со всеми своими людьми, включая двух малолетних сыновей своего брата и его собственных детей, пятилетнего сына и грудного младенца. Это произошло в десятый день месяца мухаррам в 650 году нашей эры по нашему летоисчислению, 61-м году по мусульманскому, и день мученичества Хусейна до сих пор отмечается ими как день траура.

– Это тот день, когда они устраивают процессии и бичуют себя, вонзают в себя крюки, умерщвляют плоть?

– Да, безумие, с нашей точки зрения. Реза-шах объявил этот обычай вне закона, но шиизм – религия страстная, нуждающаяся во внешнем выражении раскаяния и скорби. Мученичество в шиизме коренится глубоко, а в Иране оно почитается как святое. И борьба с узурпаторами тоже.

– Значит, битва началась. Правоверные против шаха?

– О да. И ведется фанатично с обеих сторон. Для шиитов мулла – единственный посредник в толковании божественного, что дает ему огромную власть. Он и толкователь, и законодатель, и судья, и учитель. И величайшие из мулл становятся аятоллами.

А Хомейни – это великий аятолла, думал Мак-Айвер, глядя на кровавое зарево над Джалехом. Все дело в нем, и нравится это кому или нет, все убийства, всю пролитую кровь, все страдания и безумства нужно положить у его порога, оправданы они или нет…

– Мак!

– О, извини, Чарли, – пробормотал он, возвращаясь к действительности. – Что-то я совсем задумался. Что случилось? – Он посмотрел на дверь в кухню. Она была по-прежнему закрыта.

– Тебе не кажется, что Дженни лучше увезти из Ирана? – тихо спросил Петтикин. – Дело, похоже, действительно пахнет керосином.

– Черт, да она не уедет. Я уж ей раз пятьдесят говорил, просил ее раз пятьдесят, но она упряма как мул, дьявол меня возьми, как твоя Клэр, – так же тихо ответил Мак-Айвер. – Черт, она просто улыбается и говорит: «Когда ты уедешь, тогда и я уеду». – Он допил свой виски, бросил взгляд на дверь и торопливо налил себе еще. Покрепче. – Чарли, вот ты бы с ней поговорил. Тебя она послу…

– Как же, послушает, черта с два.

– Ты прав. Эти женщины, черт побери, такое, черт побери, упрямство. Все они, черт побери, одинаковы. – Они рассмеялись.

Помолчав, Петтикин спросил:

– Как там Шахразада?

Мак-Айвер на мгновение задумался.

– Том Локарт счастливчик.

– Почему она не уехала вместе с ним в отпуск и не осталась в Англии, пока ситуация в Иране не уляжется?

– Куда она поедет? У нее там ни родственников, ни друзей. Она хотела, чтобы он побыл с детьми, Рождество там, и все такое. Она говорила, у нее было такое чувство, что если она поедет, она там только все взбаламутит и будет всем мешать. Дердра Локарт все еще злится из-за развода, да и потом у Шахразады здесь семья, а ты знаешь, что такое семья для иранцев. Она не поедет, пока Том не уедет, да и тогда, не знаю, поедет ли. Что до Тома, если бы я попытался его перевести, он бы ушел из компании, я думаю. Он останется здесь навсегда. Как и ты. – Мак-Айвер улыбнулся. – Ты вот тут чего торчишь?

– Лучшее место работы, которое у меня было в жизни, когда жизнь тут шла нормально. Летать могу сколько хочу, зимой лыжи, летом парус… Но давай смотреть правде в глаза, Мак, Клэр здешнюю жизнь не выносила. Годами она проводила в Англии больше времени, чем здесь, чтобы быть поближе к Джейсону и Беатрис, ее собственной семье, нашей внучке. По крайней мере, расстались мы мирно. Пилотом вертолетов жениться вообще не следует, если уж на то пошло, слишком много приходится кочевать с места на место. Я родился, чтобы жить на чужбине, таким и умру. Не хочу возвращаться в Кейптаун – я и города-то этого толком не знаю – и терпеть не могу эти проклятые английские зимы. – В полутьме он сделал глоток пива из своего бокала. – Иншаллах, – произнес он с непреложностью. – Если будет на то воля Аллаха. – Эта мысль доставила ему удовольствие.

Телефон внезапно затрезвонил, заставив их обоих вздрогнуть. Уже много месяцев телефонная связь работала с перебоями – последние несколько недель она вообще сделалась невозможной и почти отсутствовала: линии накладывались одна на другую, номера соединялись не те, гудок в трубке пропадал, потом без всякой видимой причины все вдруг начинало работать, это длилось день или час, затем так же необъяснимо телефон замолкал, будто накрытый саваном.

– Ставлю пять фунтов, что это по оплате счетов звонят, – сказал Петтикин, улыбаясь Дженни, которая вышла из кухни, как и они, пораженная звуком телефонного звонка.

– Это что за пари, Чарли! – Банки бастовали и были закрыты вот уже два месяца в ответ на призыв Хомейни к всеобщей забастовке, поэтому никто – ни отдельные лица, ни компании, ни даже правительство – не мог раздобыть наличные, а большинство иранцев расплачивались именно наличными, а не чеками.

Мак-Айвер снял трубку, не зная, чего ему ожидать. Или кого.

– Алло?

– Боже милосердный, эта чертова штука работает, – произнес голос в трубке. – Дункан, ты меня слышишь?

– Да-да, слышу. Еле-еле. Кто это?

– Талбот, Джордж Талбот из Британского посольства. Извини, старина, но, боюсь, из унитаза поперло вовсю. Хомейни назначил Мехди Базаргана премьер-министром и призвал Бахтияра уйти в отставку, пока не поздно. На улицах Тегерана прямо сейчас собралось около миллиона человек, и у всех чешутся кулаки. Мы слышали, на базе Дошан-Таппех взбунтовались летчики, и Бахтияр сказал, если они не утихомирятся, он вызывает «бессмертных». – «Бессмертными» называли элитные подразделения фанатично преданной шаху Имперской гвардии. – Правительство ее величества, вместе с американским, канадским и всеми остальными, советует всем иностранцам, пребывание которых в Иране не является необходимым, немедленно покинуть страну…

Мак-Айвер постарался, чтобы его лицо не выдало шока, который он испытал. Прикрыв трубку рукой, он беззвучно зашевелил губами, повернувшись к остальным:

– Талбот из посольства.

– Вчера американец из «ЭксТекс Ойл» и иранский чиновник-нефтяник попали в засаду и были убиты «неизвестными вооруженными лицами» на юго-востоке страны, недалеко от Ахваза, – сердце Мак-Айвера опять провалилось куда-то. – …Вы ведь все еще работаете в тех краях, да?

– Рядом с теми местами, в Бендер-Деламе на побережье, – ответил Мак-Айвер все тем же ровным голосом.

– Сколько британских подданных у тебя здесь, исключая членов семьи?

Мак-Айвер на мгновение задумался.

– Сорок пять. Из общего контингента в шестьдесят семь человек, это двадцать шесть пилотов, тридцать шесть механиков/инженеров, пять человек административного персонала – для нас это состав близкий к минимальному.

– А остальные кто?

– Четыре американца, три немца, два француза и один финн – все пилоты. Два механика-американца. Но мы готовы рассматривать их как британцев, если понадобится.

– Члены семей?

– Четыре человека, все жены, детей нет. Остальных мы вывезли три недели назад. Дженни пока еще здесь, одна американка в Ковиссе и две иранки.

– Иранских жен лучше завтра же доставить в их посольства. Вместе со свидетельствами о браке. Они в Тегеране?

– Одна – да, другая в Тебризе.

– Тебе бы надо постараться как можно быстрее раздобыть им новые паспорта.

Согласно иранскому законодательству, все граждане Ирана, возвращающиеся из-за границы, должны были сдавать свои паспорта в иммиграционную службу по месту въезда в страну, где те хранились до тех пор, пока их владельцы не изъявляли желания снова отправиться за рубеж. Чтобы выехать из страны, они должны были лично обращаться в соответствующее правительственное ведомство за выездной визой, для чего требовалось действительное удостоверение личности, удовлетворительное обоснование своего желания совершить поездку за границу и, если они путешествовали самолетом, действительный заранее оплаченный билет на конкретный рейс. Получение выездной визы могло занять несколько дней или недель. Обычно.

– Слава богу, у нас этой проблемы нет, – сказал Мак-Айвер.

– Бога мы можем благодарить за то, что мы британцы, – продолжал Талбот. – У нас, по счастью, нет раздоров ни с аятоллой, ни с Бахтияром, ни с генералами. И все же любым иностранцам здесь может сильно не поздоровиться, поэтому мы официально советуем вам отослать всех членов семей, ноги в руки, не теряя ни минуты, и сократить остальной состав до минимума – на время. Начиная с завтрашнего дня в аэропорту будет не протолкнуться: по нашим оценкам, иностранцев здесь все еще около пяти тысяч, главным образом американцев, но мы попросили «Британские авиалинии» оказать нам содействие и увеличить количество рейсов для нас и британских подданных. Главная беда состоит в том, что гражданские авиадиспетчеры, все до последнего, до сих пор бастуют. Бахтияр приказал выделить военных авиадиспетчеров, но они оказались еще большими педантами и занудами, если такое только возможно. Мы уверены, что нас тут ожидает повторение «исхода из земли египетской».

– О Боже!

Несколько недель назад, после месяцев нагнетания истерии и угроз в адрес иностранцев – главным образом американцев, потому что Хомейни постоянно нападал на американский материализм, называя его «Великим Сатаной», – в промышленном городе Исфахане, где размещался огромный сталелитейный комплекс, нефтеперегонный и нефтехимический заводы, заводы по производству боеприпасов и вертолетов, и где проживала и работала большая часть из примерно пятидесяти тысяч американских экспатриантов и членов их семей, бесчинствующая толпа впала в неистовство. Толпа сожгла банки – Коран запрещал давать деньги в долг под проценты, винные магазины – Коран запрещал употребление алкогольных напитков и два кинотеатра – рассадники «порнографии и западной пропаганды», постоянные особые мишени для гнева фундаменталистов, потом набросилась на заводские помещения, забросала четырехэтажный офис компании «Грумман Эйркрафт» бутылками с «коктейлем Молотова», спалив его до основания. Это послужило причиной «исхода».

Тысячи людей стекались в аэропорт Тегерана, большей частью члены семей экспатриантов, заполнив его до отказа в качестве готовящихся к отлету пассажиров, заняв те немногие сиденья, что там были, превратив аэропорт в зону стихийного бедствия: мужчины, женщины и дети жили и спали, не сходя со своих мест из боязни их потерять, теснота была такая, что невозможно было даже присесть, люди терпеливо ждали, спали, толкались, жаловались, кричали или просто стоически переносили все эти мучения. Расписания не действовали, никому никаких преимуществ, на каждый самолет билетов продано в двадцать раз больше, чем он мог вместить, никакой продажи билетов через компьютеры, только неторопливое их выписывание от руки горсткой надувшихся служащих, большинство из которых не скрывали своего враждебного настроения и отказывались говорить по-английски. Аэропорт быстро запаршивел, люди озлобились, и атмосфера накалилась.

В отчаянии некоторые компании заказывали собственные чартерные рейсы, чтобы вывезти своих людей. Транспортные самолеты ВВС США прибыли, чтобы забрать членов семей военнослужащих, а все посольства тем временем старались приуменьшить масштабы эвакуации, чтобы не ставить шаха, их верного союзника на протяжении двадцати лет, в еще более неловкое положение. Хаоса добавляли тысячи иранцев, стремившихся выбраться из страны, пока это было еще возможно. Недобросовестные и богатые пытались пролезть без очереди. Многие служащие богатели, потом становились жаднее и богатели еще больше. Затем началась забастовка авиадиспетчеров, и аэропорт полностью закрылся.

Два дня ни один самолет не взлетал и не садился. Массы людей текли прочь или оставались. Потом некоторые диспетчеры вернулись к работе, и все началось сначала. Слухи о прибывающих рейсах. Люди бросались в аэропорт с детьми и багажом, накопленным за многие годы, или без багажа, в расчете на гарантированное место, которое им так и не доставалось, потом назад в Тегеран, в очереди на такси перед тобой полтысячи человек, в конце концов возвращение в отель, где твой номер уже давно продали другому, ни один банк не работает, и негде взять денег, чтобы подмазать вечно протянутые требовательные руки.

Со временем большинство иностранцев, которые хотели уехать, уехали. Те, кто остался, чтобы продолжать свои бизнес, обслуживать нефтяные месторождения, пилотировать самолеты, строить атомные электростанции, поддерживать работу химических заводов, движение танкеров – и защищать свои громадные инвестиции, – старались держаться незаметно, особенно если были американцами. Хомейни говорил: «Если чужеземец хочет уехать, пусть уезжает; это не он, а американский материализм является Великим Сатаной…»

Мак-Айвер услышал, как громкость в трубке немного упала, и плотнее прижал ее к уху, опасаясь, что соединение прервется.

– Да, Джордж, так ты говорил?

– Я просто сказал, Дункан, – продолжил Талбот, – что, по нашему твердому убеждению, все рано или поздно образуется. Нет ни единого шанса, что эта кубышка разлетится на куски полностью и окончательно. Неофициальный источник сообщает, что уже есть договоренность о том, что шах отречется в пользу своего сына Резы Кира – это компромисс, который поддерживается правительством ее величества. Переход к конституционному правлению может быть слегка шероховатым, но особенно тревожиться не о чем. Извини, надо бежать. Дай мне знать, что ты решишь.

Телефон замолчал.

Мак-Айвер выругался, безуспешно пощелкал тумблерами на аппарате и пересказал Дженни и Петтикину все, что услышал от Талбота. Дженни сладко улыбнулась:

– Не гляди на меня, мой ответ – нет. Я согла…

– Но, Джен, Тал…

– Я согласна, что остальные должны уехать, но я остаюсь. Ужин почти готов. – Она вернулась на кухню и закрыла дверь, оборвав все дальнейшие возражения.

– Короче, поедет как миленькая, и кончен разговор, – сказал Мак-Айвер.

– Ставлю годовое жалованье, что не поедет. Пока ты не уедешь. Ради бога, почему бы вам действительно не уехать? Я тут сам за всем присмотрю.

– Нет. Спасибо, но нет. – Лицо Мак-Айвера вдруг просияло в полутьме. – Вообще-то у меня такое чувство, что мы будто снова на войне, а? Снова эта чертова светомаскировка. Только и забот, что делать свое дело, присматривать за личным составом да подчиняться приказам. – Мак-Айвер, нахмурившись, посмотрел на свой бокал. – В одном Талбот прав: нам чертовски повезло, что мы британцы. Янки приходится туго. Это нечестно.

– Да, но наших-то ты прикрыл как мог.

– Надеюсь, что так. – Когда шах уехал, и насилие в стране повсюду поползло вверх, Мак-Айвер выдал всем американцам британские удостоверения личности. – У них все должно быть в порядке, если только «зеленые повязки», полиция или САВАК не сверят их данные с их летными свидетельствами.

По иранскому законодательству все иностранцы были обязаны иметь открытую визу, действие которой прекращалось, когда они покидали страну, действующее удостоверение личности, где была указана их принадлежность к той или иной компании, а все пилоты еще и действующее, ежегодно возобновляемое летное свидетельство. В качестве дополнительной меры безопасности Мак-Айвер договорился об изготовлении корпоративных удостоверений личности, подписанных главой их иранских партнеров в Тегеране генералом Валиком. Проблем с ними пока что не возникало. Американцам Мак-Айвер сказал: «Будет лучше, если вы при необходимости сможете показать вот это, – и отдал приказ всем сотрудникам постоянно носить с собой фотографии и Хомейни, и шаха. – Смотрите только, какую показываете, когда вас остановят!»

Петтикин безуспешно пытался вызвать Бендер-Делам по высокочастотному радио.

– Попробуем еще раз попозже, – сказал Мак-Айвер. – Все базы будут ждать нашего выхода на связь в восемь тридцать, до этого у нас есть время подумать и решить, что делать. Господи, легко нам не будет, это уж как пить дать. Как ты думаешь? Статус-кво, кроме членов семьи?

С очень озабоченным лицом Петтикин поднялся, взял свечу и вгляделся в карту их операций в Иране, пришпиленную к стене. Карта показывала состояние их баз, количество пилотов, наземного персонала, вертолетов. Базы были разбросаны по всему Ирану: учебные для пилотов ВВС и сухопутных сил в Тегеране и Исфахане, обслуживавшие добычу нефти в горах Загрос, лесозаготовительные работы на северо-востоке страны, геологическую разведку урановых руд рядом с афганской границей, прокладку маршрута нефтепровода на каспийском побережье, четыре нефтедобывающих предприятия в Персидском заливе или рядом с ним, и последняя, далеко на юго-востоке, база в Ленге в Ормузском проливе. Из них только пять были действующими в настоящее время: Ленге, Ковисс, Бендер-Делам, Загрос и Тебриз.

– У нас пятнадцать 212-х, включая два, которые проходят техосмотр после двух тысяч часов полетов, семь 206-х и три «Алуэтта», все в данный момент должны быть в действии…

– И все сданы в аренду по юридически обязательным к исполнению контрактам, ни один из которых не был аннулирован, хотя ни по одному из них нам не платят, – раздраженно заметил Мак-Айвер. – Мы никаким образом не можем перевести их всех в Ковисс. Мы даже не можем законно вывезти ни одну машину без разрешения нашего подрядчика или одобрения наших дорогих партнеров, если только мы не сможем объявить форс-мажор.

– Пока его и нет. Придется держаться статуса-кво, так долго, как получится. Талбот говорил вполне уверенным тоном. Статус-кво.

– Хотелось бы мне, чтобы это был статус-кво, Чарли. Господи, в это время в прошлом году у нас тут работало сорок 212-х машин и все остальные. – Мак-Айвер плеснул себе еще виски.

– Ты бы не налегал, – тихо заметил Петтикин. – А то Дженни тебе устроит. Ты же знаешь, что у тебя повышенное давление и пить тебе запретили.

– Это же лекарство, черт возьми меня совсем. – Свеча затрещала и погасла. Мак-Айвер встал и зажег другую, потом вернулся к карте и продолжил ее рассматривать. – Думаю, нам лучше вернуть сюда Азадэ и Летающего Финна. Его 212-й налетал полторы тысячи часов, так что на пару дней его можно вытащить. – Речь шла о капитане Эрикки Йокконене и его жене-иранке Азадэ и их базе под Тебризом в провинции Восточный Азербайджан далеко на северо-западе, рядом с советской границей. – Почему бы не взять 206-й и не слетать за ними? Это избавило бы их от необходимости трястись триста пятьдесят миль по кошмарным дорогам, к тому же нам нужно отвезти ему кое-какие запчасти.

Петтикин просиял:

– Спасибо, я мог бы слетать. Сегодня вечером передам план полета по высокочастотке и вылечу на рассвете, дозаправлюсь в Бендер-э-Пехлеви и прикуплю нам икорки.

– Размечтался. Но Джен бы порадовалась. Знаешь, что я думаю обо всем этом? – Мак-Айвер отвернулся от карты. – Мы очень уязвимы, Чарли, если дела примут дурной оборот.

– Только если все действительно к этому идет.

Мак-Айвер кивнул. Блуждая, его взгляд упал на телефон. Он поднял трубку. И услышал гудок. В возбуждении он начал вертеть диск: 00, международная линия; 44, Британские острова; 224, Абердин, Шотландия; 754-8080. Он ждал и ждал, вдруг лицо его осветилось.

– Господи, я дозвонился!

– Вертолетная компания S-G, оставайтесь на линии, пожалуйста, – произнесла оператор, прежде чем он успел вставить хоть слово, и переключила его в режим ожидания. Он ждал, кипя от возмущения. – Вертолетная…

– Говорит Мак-Айвер из Тегерана, дайте мне Старика, пожалуйста.

– Он разговаривает по телефону, мистер Мак-Айвер. – Девушка шмыгнула носом. – Я соединю вас с его секретарем.

– Привет, Мак! – почти тотчас же раздался голос Лиз. – Погоди секундочку, сейчас я позову Самого. Ты в порядке? Мы тут уже несколько дней пытаемся до тебя дозвониться, погоди.

– В порядке, Лиз.

Секундная пауза, потом он услышал радостный голос Гаваллана:

– Мак? Господи, как тебе удалось дозвониться? Ужасно рад тебя слышать… У меня тут один парень специально только тем и занят, что накручивает твой номер, номер твоего офиса, твоей квартиры, по десять часов в день. Как Дженни? Как тебе удалось прорваться?

– Просто повезло, Энди. Я дома. Я лучше расскажу тебе все побыстрей, пока нас опять не разъединили.

Мак-Айвер передал ему большую часть того, что он услышал от Талбота. Ему приходилось тщательно выбирать выражения, поскольку, по слухам, САВАК, иранская тайная полиция, часто прослушивала телефонные разговоры, особенно иностранцев. Последние два года в их компании было заведено общее правило: исходить из того, что тебя прослушивают: САВАК, ЦРУ, британская разведка MI5, КГБ – кто-нибудь.

Последовало короткое молчание.

– Во-первых, выполни предписание посольства и немедленно вывези всех наших членов семей. Свяжись с финским посольством по поводу паспорта для Азадэ. Скажи Локарту, чтобы ускорил дела с паспортом для Шахразады… я его заставил подать заявление две недели назад, так, на всякий случай. Кстати, у него, э-э, для тебя кое-какая почта.

Сердце Мак-Айвера учащенно забилось.

– Хорошо, он будет тут завтра.

– Я здесь выйду на «Британские авиалинии», попробую сделать для них гарантированные места. Для подстраховки пошлю 125-й нашей компании. Он должен вылететь в Тегеран завтра. Если у тебя возникнут проблемы с БА, отправляй всех членов семей и лишний персонал на 125-м начиная с завтрашнего дня. Тегеран ведь пока открыт, не так ли?

– Сегодня был открыт, – осторожно ответил Мак-Айвер.

Он услышал, как Гаваллан произнес так же осторожно:

– Слава богу, власти держат все под контролем.

– Да.

– Мак, что ты рекомендуешь в отношении наших иранских операций?

Мак-Айвер набрал в грудь побольше воздуха.

– Статус-кво.

– Хорошо. Здесь все показатели, включая высший уровень, указывают на то, что все скоро должно вернуться в норму. У нас в Иране хорошая репутация. И будущее. Послушай, Мак, эти слухи про компанию «Герни» подтвердились.

Мак-Айвер заметно повеселел:

– Ты уверен?

– Да. Несколько минут назад я получил телекс от «Иран Ойл», подтверждающий, что мы получим все контракты «Герни» на Харке, в Ковиссе, Загросе и Ленге, для начала. Видимо, распоряжение подоить нас поступило с самого верха, и мне действительно пришлось внести щедрый пешкеш в фонд «накладных расходов» наших партнеров. – Пешкеш был древней иранской традицией, заранее преподносимым подарком за услугу, которая могла быть оказана. Такой же древней традицией было законное право любого чиновника оставлять себе пешкеш, получаемый им в ходе выполнения своей работы. А как еще ему прожить? – Но это ерунда, мы учетверим наши доходы в Иране, парень.

– Это замечательно, Энди.

– И это еще не все. Мак, я только что заказал еще двадцать 212-х и сегодня подтвердил наш заказ на шесть Х6З-х – это чудо, а не вертолет!

– Господи, Энди, это же здорово… но ты, получается, торопишь события?

– Иран может переживать… э… временные трудности, но весь остальной мир перепуган до глухого запора проблемой резервных источников нефти. Янки уже наделали в штаны по самую резинку, парень. – Его голос зазвучал живее. – Я только что подтвердил еще одну огромную сделку с «ЭксТекс» на новые контракты в Нигерии, Саудовской Аравии и на Борнео и другую с «Ол-Галф Ойл» в Эмиратах. В Северном море только мы, «Герни» и «Импириал Хеликоптерз». – «Импириал Хеликоптерз» была дочерним предприятием компании «Импириал Эйр», второй полугосударственной авиакомпании, противостоящей «Британским авиалиниям». – Крайне важно, чтобы ты в Иране поддерживал все на стабильном уровне – наши контракты, машины и запчасти являются частью дополнительного обеспечения для покупки новых вертолетов. Ради всего святого, смотри, чтобы наши партнеры не сходили с пути праведного. Как поживают эти дорогие, милые люди?

– Как обычно.

Гаваллан знал, это означает, что они ведут себя как всегда отвратительно.

– Я только что сам беседовал с генералом Джавадой в Лондоне. – Джавада уехал из Ирана со всем своим семейством год назад, как раз перед тем как проблемы в стране выплеснулись наружу. За последние три месяца два их других иранских партнера и их семьи стали частенько наведываться в Лондон «по причинам медицинского характера», еще четыре находились в Америке, тоже с семьями. Три партнера оставались в Тегеране. – Он настроен оптимистично, хотя и предрекает увеличение расходов.

Мак-Айвер перевел разговор на более важные проблемы.

– Энди, мне позарез нужны какие-то деньги. Наличными.

– Найдешь в конверте.

Мак-Айвер услышал сочный хохот, и на душе у него потеплело.

– Да пошел ты, Китаец! – Китайцем близкие друзья прозвали Гаваллана, который до переезда в Абердин большую часть своей жизни провел китайским торговцем, поначалу в Шанхае, потом в компании «Струанз» в Гонконге, где они с Мак-Айвером и познакомились. В те времена Мак-Айвер возглавлял в колонии небольшую, едва сводившую концы с концами вертолетную фирму. – Нет, серьезно, мы здорово отстаем по выплате зарплаты наземному персоналу, потом еще все расходы пилотов, почти все приходится покупать на… – Он вовремя спохватился и замолк. Вдруг кто-то подслушивает. Он собирался сказать «на черном рынке». – Чертовы банки по-прежнему закрыты, а те небольшие запасы наличных, которые у меня еще остались, я берегу для хьюнь йо. – Он воспользовался кантонским выражением, которое дословно означало «благоухающий жир», деньги, предназначенные для подмазки нужных людей.

– Джавада пообещал, что генерал Валик в Тегеране завтра передаст тебе полмиллиона риалов. Я получил телекс с подтверждением.

– Но это едва шесть тысяч долларов, а у нас счетов на сумму в двадцать раз больше.

– Знаю, парень, знаю. Но он говорит, что и Бахтияр, и аятолла хотят, чтобы банки открылись, так что не позже чем через неделю они начнут работать. Как только они откроются, он клянется, что ИВК выплатит все, что они нам должны.

– А он тем временем уже дал разрешение на использование фонда «А»? – Это было кодовое выражение, которым Мак-Айвер и Гаваллан пользовались, когда говорили о средствах ИВК, хранившихся за пределами Ирана, почти шесть миллионов долларов. ИВК была должна S-G почти четыре миллиона.

– Нет. Утверждает, что ему для этого необходимо официальное согласие всех партнеров. Патовая ситуация сохраняется.

Ну и слава богу, подумал Мак-Айвер. Для снятия средств с этого счета требовались три подписи, две от партнеров и одна от S-G, таким образом, ни одна из сторон не могла распоряжаться этими средствами без согласия другой.

– Все это весьма рискованно, Энди. С проплатой первого взноса за новые машины, платежами за аренду используемой нами здесь техники ты оказываешься на краю, не так ли?

– Вся жизнь проходит на краю, Мак. Но будущее окрашено розовым цветом.

Да, подумал Мак-Айвер, для вертолетного бизнеса в целом. Но здесь, в Иране? В прошлом году партнеры заставили Гаваллана передать фактическое право собственности на все вертолеты и запчасти S-G в Иране Иранской вертолетной компании. Гаваллан согласился при условии, что он будет иметь право выкупить все это назад в любой момент, а они будут не вправе отказать ему в этом случае, и что они будут своевременно производить арендные платежи и выплатят все старые долги. Когда разразился кризис и все банки позакрывались, ИВК оказалась неплатежеспособной, и Гаваллан осуществлял платежи за аренду всех вертолетов, размещенных в Иране, из фондов S-G в Абердине – партнеры заявили, что это, мол, не их вина, что банки закрылись, Джавада и Валик наперебой твердили, что, как только все наладится, они, разумеется, все вернут, «не забывай, Эндрю, мы же тебе все эти годы добывали лучшие контракты; правда ведь, добывали же; без нас S-G не может работать в Иране. Как только все нормализуется…»

Гаваллан продолжил:

– Наши иранские контракты по-прежнему очень прибыльны, тут нам партнеров винить не в чем, а с контрактами «Герни» мы вообще будем как свиньи в корыте с ботвой! – Да, мысленно согласился Мак-Айвер, хотя они нас доят и доят, и с каждым годом наша доля становится все меньше, а их – все больше. – Они-то знают, что у них в стране творится, всегда знали, и клянутся всем, что у них есть святого, что все уляжется. Для обслуживания нефтепромыслов вертолеты им необходимы. Тут каждый говорит, что все утрясется. Министр, их посол, наш. Да и почему нет? Шах сделал все, что мог, чтобы модернизировать страну, доходы населения выросли, неграмотность снижается. Доходы от нефти огромные – и вырастут еще больше, когда весь этот бардак закончится, говорит министр. То же самое утверждают мои контакты в Вашингтоне, даже старик Вилли в «ЭксТекс», черт возьми, а уж кому и знать, как не ему. Ставят пятьдесят к одному, что через шесть месяцев все придет в норму, шах отречется в пользу своего сына Резы и конституционной монархии. Я тем временем думаю, нам сле…

Связь оборвалась. Мак-Айвер возбужденно потыкал в рычажки пальцем. Когда сигнал вернулся, это был уже просто долгий гудок. Он сердито бросил трубку. Внезапно вспыхнул электрический свет.

– Дьявольщина, – сказала Дженни, – со свечами гораздо красивее.

Петтикин улыбнулся и выключил свет. Комната выглядела приятнее, теплее, уютнее, столовое серебро, расставленное Дженни на столе, мягко посверкивало.

– Ты права, Дженни, опять права.

– Спасибо, Чарли. Получишь за это добавки. Ужин почти готов. Дункан, можешь налить себе еще виски, только не такого крепкого, как тот, что ты выпил тайком… и не строй из себя невинного младенца, после разговора с нашим бесстрашным вождем даже мне бывает нужна дополнительная подпитка. Ты можешь рассказать мне, что он сказал, за ужином. – Она вышла.

Мак-Айвер пересказал Петтикину большую часть того, что услышал от Гаваллана; Петтикин не входил в совет директоров S-G или ИВК, поэтому Мак-Айверу по необходимости приходилось в большинстве случаев держать многое при себе. В глубокой задумчивости он подошел к окну, довольный, что поговорил со старым другом. Много лет уже прошло, подумал он. Четырнадцать.


ГЛАВА 1 | Шамал. В 2 томах. Т.1. Книга 1 и 2 | * * *