Book: Крючок для пираньи



Крючок для пираньи

Александр Бущков

Крючок для пираньи

Купить книгу "Крючок для пираньи" Бушков Александр

«Мы не будем больше одни, дорогой.

Куда б мы ни пошли,

где б ни пытались скрыться,

нас будет не двое, а трое – ты,

я и будущая война…»

Ханох Левин

От автора

Действующие лица романа вымышлены, всякое сходство с реально существующими людьми или организациями – не более чем случайное совпадение. Это касается и города Тиксона, никогда не существовавшего.

Александр Бушков

Глава первая

Там, за облаками…

Это был самый необычный в сибирском небе самолет – о чем, конечно, никто и понятия не имел, потому что и со стороны аэроплан выглядел вполне обыкновенно, и посторонний, угоди он каким-то чудом в салон, не узрел бы ничего для себя странного. Разве что кресел было поменьше, чем на обычном ЯК-40, да пассажиры беззастенчиво курили. Впрочем, ни первое, ни второе в наши непонятные времена не могло уже служить отличительным признаком необычности – скорее уж подворачивалась мысль, что летательный аппарат тяжелее воздуха принадлежит очередному новому русскому и всецело приспособлен для его удобства.

За иллюминатором не было ничего интересного – сплошной слой высотных облаков, больше всего напоминавших необозримое заснеженное поле с торчавшими там и сям острыми застругами. Так и казалось, что вот-вот на горизонте замаячат лыжники, а то и утонувшая в снегах по самую трубу избушка. Было скучно. Особенно тому, кто представления не имел, куда, собственно, он летит и зачем. Мазур ради вящего душевного спокойствия напомнил себе, что и остальные, вполне может оказаться, понятия не имеют, зачем их бросили к Полярному кругу, – но легче от этого как-то не становилось.

Собственно, никакого Мазура в данный исторический момент и не существовало, если честно. Был некий Микушевич Владимир Степанович, научный сотрудник некоего питерского НИИ, каким-то хитрым способом увязывавшего в своей работе гидрологию, географию и что-то там еще, связанное с морями-океанами. Для особо настырных педантов, привыкших встречать не по одежке, а по бумажке, существовали и оформленный должным образом чуть потрепанный паспорт, и пропасть других бумажек, подкреплявших легенду означенного Микушевича, – с какого ракурса ни смотри, под каким углом ни разглядывай.

Ему случалось в жизни пользоваться фальшивыми документами – однако впервые на задание приходилось идти под скрупулезнейше проработанной личиной. Обычно у «морских дьяволов» не бывает ни легенд, ни личин, ни документов, за редким исключением (вроде полузабытой африканской одиссеи) они выступают в двух ипостасях: либо в облике стремительных призраков без лиц и дара речи, либо в виде неопознанных трупов, которые не могут привязать к конкретной точке земного шара и лучшие специалисты. Правда, на сей раз он не был уверен, что выступит в роли «морского дьявола». Ни в чем он не был уверен – разве что в том, что Кацуба единственный, кто знает пока самую чуточку больше других.

Впрочем, и Кацубы не было никакого – был Проценко Михаил Иванович, извольте любить и жаловать. Украшавший своей персоной тот же самый НИИ с длиннющим названием (насколько понимал Мазур, и впрямь существовавший где-то на брегах Невы), в эпоху полнейшего безденежья российской науки все же отыскавший неведомо где средства, чтобы направить за Полярный круг аж несколько быстрых разумом отечественных Невтонов…

С неким мстительным чувством Мазур отметил, что небольшая бородка, которую ему согласно роли пришлось отрастить, выглядит все же не в пример пригляднее, нежели цыплячий пушок на щеках Кацубы. Доведись ему самому давать оценку собственной маске, он определил бы гражданина Микушевича как опытного полевика, этакого обветренного интеллигентного романтика, в ушедшие времена диктата КПСС вдосыта пошатавшегося по необъятным тогда просторам Родины, дабы удовлетворить научное любопытство за казенный счет. Надо полагать, именно такая личина глаголевскими мальчиками и спланирована…

Что до Кацубы, он со своей реденькой растительностью и дешевыми очочками с простыми стеклами выглядел полнейшей противоположностью себе реальному – типичнейший кабинетный интеллигентик, пробы негде ставить, не способный ни дать по рылу уличному хулигану, ни заработать рублишко на рынке, ни изящно провернуть постельную интрижку с чужой бабой. Зато в пикете какого-нибудь демократического фронта или в очереди на бирже труда мистер Проценко был бы уместен, как торчащая из кармана запойного слесаря пивная бутылка. В данный момент он увлеченно читал толстую книжку в мягкой обложке, на которой жгучий брюнет в тореадорском наряде танцевал фанданго со столь же экзотической красоткой а-ля Кармен, а на заднем плане виднелись остророгие быки, сверкающие лимузины и загадочные личности в темных очках. Название, непонятное Мазуру, было по испанской традиции снабжено сразу двумя восклицательными знаками – один, как и положено, в конце, другой в начале, перевернутый вверх ногами. Мазур с самого начала определил, что Кацуба не выпендривается, а именно читает – быстро, увлеченно.

Светловолосая девушка Света, с которой Мазур познакомился в прошлом году, вынужденно испытав на себе гостеприимство генерала Глаголева, являла собою несколько иную маску – столичная штучка в ярких недешевых шмотках, современная бульварная журналисточка, очень может быть – слабая на передок, несомненно, огорченная тем, что судьба забросила ее в медвежий угол, и оттого неприкрыто, капризно скучавшая. Иногда она откровенно отрабатывала на Мазуре томно-блядские взгляды, но он, давно раскусивший по собственному опыту, что за гремучую змейку воспитал Глаголев, ни в малейшей степени не смущался, смотрел сквозь. Пусть тренируется, коли того требует служба…

Вася Федичкин, легкий водолаз, выглядел так, как и пристало Васе, да еще Федичкину – белобрысый здоровяк с улыбкой в сорок два зуба со сталинского плаката: «Молодежь, вступай в Осовиахим!» Очень колоритный экземпляр, этакая дяревня, самую малость пообтесавшаяся в мегаполисе.

И, наконец, товарищ капитан третьего ранга Шишкодремов Роберт Сергеевич, в отношении коего любой, мнящий себя знатоком человеческих душ, не ошибется за версту. Воротничок форменной белой сорочки едва сходится на упитанной шее, сытенькая щекастая физиономия столичного шаркуна, бабника и эпикурейца – нечего тут думать, сразу ясно, что это один из зажравшихся штабистов, сам напросившийся, чтобы его в качестве офицера связи причислили к научной группе, отправившейся в благодатные края, где в два счета можно разжиться мешком практически бесплатной осетринки, а заодно и икорочки прихватить для начальника-благодетеля. «Ну, а если при одном взгляде на него именно такое впечатление и возникает, легко определить, что в реальности все обстоит как раз наоборот, – подумал Мазур. – Все-таки работать они умеют – идеально подобрали актера для роли, сочинили смешную фамилию, добавили заморское имечко к посконному отчеству… Решили не прятать военные ушки под штатский капюшон, а наоборот, выставить их напоказ – в облике комического морячка, от которого за милю шибает несерьезностью и примитивом… Как ни относись к Глаголеву, но профессионал он четкий. Даже слишком. Не каждый день „морского дьявола“ пеленают так надежно и легко».

* * *

…Капкан, как ему и положено, щелкнул совершенно неожиданно. Бежит себе зверь по снегу, не ожидая от окружающей природы ни малейшей пакости, – но тут что-то клацает с тупым железным торжеством, и вмиг оказывается, что лапа прихвачена надежнейше, намертво, как ни мечись, как ни вой…

Если по совести, совершеннейшей неожиданности, грома с ясного неба не случилось, все было иначе. Можно было просечь отточенным чутьем профессионала: игры, в которых ему довелось участвовать без всякого на то желания, не исчезают подобно кильватерному следу корабля. Всегда что-то остается. Но человеку, как водится, хочется верить, что у его хлопот есть где-то четко обозначенный финиш…

Из крохотного засекреченного городка на берегу Шантарского водохранилища разъехались все – сначала заморские гости, потом тесть с тещей. А Морской Змей с ребятами отчалили еще раньше, пока Мазур бродил по тайге.

Он остался одинешенек, с приказом ждать дальнейших инструкций. А потому даже и обрадовался, когда появилась вот эта самая Света, на сей раз в своем истинном облике – не сержанта, а старшего лейтенанта, – и препроводила к Глаголеву…

Генерал был гостеприимен и благодушен – что как раз и настораживало. Однако коньяк был отличным, поводов для выволочки вроде бы не предвиделось. А что еще требовать от общения с вышестоящим, пусть и проходящим по другому ведомству? Мазур скромно сидел, не торопясь с репликами, прихлебывал коньяк на иностранный манер, кошкиными глоточками, с видом величайшего внимания слушая рассказ генерала про то, как советские солдатики из Берлинской бригады в рассуждении, чего бы выпить, залезли в подвал к народно-демократическому немцу и сперли оттуда дюжину бутылок с какой-то слабенькой кислятиной, как потом оказалось – коллекционные напитки, славные своим почтенным возрастом.

– И больше всего дойч обиделся даже не на то, что винишко стрескали без всякого почтения, в подворотне, а из-за того, что до визита наших ореликов коллекция была полнее, чем аналогичное собрание у конкурента из капиталистической ФРГ, – сказал лениво Глаголев. – Испортился немец при Адольфе, политику пристегивал ко всему, что движется… Еще рюмочку?

– Благодарствуйте, – сказал Мазур.

– Это в смысле «да» или в смысле «нет»?

– В смысле «да», – сказал Мазур. – Когда еще доведется, не по моему жалованью…

– Извольте. – Он наполнил рюмки и без всякого перехода сказал: – В общем, как гласят достоверные сплетни, по ту сторону океана все прошло гладко. Был кандидат – и нету кандидата, как слизнуло. Нашей девочке, должно быть, дадут медальку. Признайтесь, между нами, мужиками – братство народов достигло апогея или как? Ну ладно, что вы ощетинились, мы же вне строя… Клещами не вытягиваю. Дело ваше. У нас есть и проблемы посерьезнее… Так вот, Кирилл Степанович, им там гораздо легче, на том-то берегу. А вот нам с вами гораздо сложнее. С нами, такое впечатление, не представляют, что и делать – то ли орденки повесить, то ли автомобильную катастрофу устроить, – жестко усмехнулся он. – Шучу, конечно. Не так уж все плохо. И начальники наши не такие уж звери, и мы с вами не настолько уж дешевы, чтобы можно было выкинуть нас на свалку, как новорожденных ненужных котят… Еще поживем. Вот только из нас двоих с вами дело обстоит несколько… запутаннее. Можно откровенный вопрос? Вы по-прежнему стремитесь стать генералом? Адмиралом, пардон?

– Я обязан отвечать?

– Господи, да вы вообще не обязаны со мной гонять коньяки и беседовать за жизнь, – сказал Глаголев с необычайно простецким видом. – Но мы же с вами люди военные, все понимаем. Полковник – крайне своеобразное состояние души. Поскольку он, в отличие от подполковников, майоров и прочих ротмистров, стоит перед некоей качественно новой ступенечкой и не знает, удастся ли на нее шагнуть. Я, как легко догадаться, о первой беспросветной звезде. Специфическое состояние, по себе знаю, – в особенности если обнадежат однажды, пусть даже намеком…

– Черт его знает, – сказал Мазур. – После всех перипетий это как-то по-другому видится. Перегорело, что ли. Другие печали за спиной. И чутье подсказывает, что усложнилась жизнь несказанно, как тот знаменитый узел…

– Вот то-то. Иные узлы можно только разрубить – я о внешних воздействиях, не о наших с вами поступках… Реальность такова, что вам, друг мой, во всех смыслах надежнее и безопаснее будет отсидеться некоторое время в глуши. Иные столичные хвосты крайне чувствительны, а вы по ним топтались подкованными бутсами – ну, предположим, не вы один, но это мало что меняет… Нельзя вам обратно в Питер. Пока что. Да и потом, там вы непременно окажетесь в столь же подвешенном состоянии, как здесь, но у нас, по крайней мере, сосны и воздух, а там мокреть со слякотью. И неизвестность.

– А здесь, вы хотите сказать, неизвестности нет?

– Теперь, пожалуй что, и нет, – сказал Глаголев, поглядывая определенно испытующе. – Вы, любезный, не истеричная гимназистка, а потому позвольте с вами запросто…

Он бесшумно выдвинул ящик, не глядя достал какую-то бумагу и положил перед Мазуром. Вид у бумаги был официален донельзя – уж это-то Мазур, всю сознательную жизнь носивший форму, мог определить с лету.

И взял украшенный печатями и штампами лист, стараясь не допустить ни малейшей поспешности, не говоря уж о суетливости. Следовало сохранять лицо, насколько возможно, – у белокурого великана с холодными синими глазами оказалось не просто четыре туза при сдаче. Голову можно прозакладывать, еще парочка тузов притаилась в рукавах, а парочка за голенищами. По глазам видно.

И все-таки такого Мазур не ожидал. Шевеля губами, как будто это могло в чем-то помочь, перечитал про себя: «…капитана первого ранга Мазура Кирилла Степановича откомандировать в распоряжение командующего Сибирским военным округом…» Все остальное особого значения не имело – сопутствующая официозная жеванина…

– Очень интересно, – сказал он, надеясь, что лицо осталось бесстрастным. – Уж не решили ли вы здесь собственным флотом обзавестись?

– Да что вы, не настолько мы Бонапарты, – ответил Глаголев, наблюдая за ним с холодным любопытством. – Весной, правда, нашлись идиоты, которые попытались собственной республикой обзавестись, но это была чистейшей воды инсценировка… Могу вам по секрету сказать, что сегодня командующий, в свою очередь, откомандирует вас в мое распоряжение. Все честь по чести, с соблюдением формальностей. Ничего уникального, хватало прецедентов в нашей несокрушимой и легендарной.

– Пожалуй, – кивнул Мазур. – Это вы постарались?

– Каюсь, – чуточку театрально развел руками Глаголев. – Так что привыкайте, что отныне я – ваш орел-командир. Разумеется, сия бумажка не носит силы купчей крепости. Вы всегда можете подать в отставку, необходимая выслуга имеется, да, впрочем, нынче из армии сбечь не столь уж и трудно… Вопрос только в одном – а хочется ли вам в отставку?

– Черт его знает, – сказал Мазур. – Сам не пойму. Если честно.

– Да бросьте вы, – сказал Глаголев. – Кирилл Степанович, мы же с вами – волки, нас на манную кашку посадить нельзя, сдохнем в одночасье. Я понимаю, нервы у вас подрастрепаны после недавних переживаний, но воображение у вас осталось достаточно живым, чтобы оценить весь ужас жизни отставника…

– Это кнут, а? – сказал Мазур. – Где же пряник?

– А нету пряника, – серьезно сказал Глаголев. – Ордена – это не более чем железки, мы оба в том возрасте, когда к этой истине относятся со здоровым цинизмом. Беспросветную звезду вы у меня можете и заработать, а можете и в жизни не увидеть, но на старом вашем месте службы вы ее уж точно не увидите. О славе всерьез и говорить не стоит – когда это мы с вами выходили на солнечную сторону? Короче, я вам предлагаю довольно простую вещь: продолжать, насколько возможно, жизнь при золотых погонах. Остаться в касте. Ничего другого нет, не взыщите. Одно могу сказать твердо, не запугивая и не сгущая красок: в столицах у вас есть реальный шанс утонуть на неглыбком месте, зато у меня еще побарахтаетесь… Дискуссия будет?

– Нет, – сказал Мазур.

– Авторучку дать на предмет рапорта об отставке?

– Нет.

Где-то в глубине души он сам себе удивлялся, но это – в глубине. Последние события отучили его удивляться, вот в чем штука, подспудно копилась уверенность, что после всего этого жизнь разделится на «до» и «после», потому что прошлое не возвращается и он шагнул за некий рубеж…

– Неплохо, – сказал Глаголев. – Ни истерик, даже легоньких, ни прострации. Глядишь, и сработаемся… Давайте еще коньячку. Мы с вами пока что ни в каких уставных взаимоотношениях не находимся, можем непринужденно…

– Послушайте, – сказал Мазур. – Ну, а что я у вас буду делать, в конце-то концов?

– В одном известном романе на подобный вопрос герой ответил обезоруживающе просто, – ухмыльнулся Глаголев. – Что-нибудь да подвернется…

* * *

…Вот и подвернулось, довольно скоро. Слишком быстро, чтобы считать это случайностью. Что-то Глаголев планировал заранее, и в его комбинации уже тогда должен был присутствовать безработный каперанг, угодивший в нечто среднее меж опалой и безработицей. Такое вот получилось Кончанское…[1]

* * *

Кацуба шумно захлопнул свою книжку, потянулся:

– Надо же, все-таки Рамон, паскуда такая, полоснул по горлу почтенную сеньору, а я до предпоследней странички грешил на дона Руфио…

– Вопиющий разрыв меж теорией и практикой, – бросила Света, определенно намекая на какие-то понятные лишь своим шутки. Потянулась, вытянула ноги и небрежно скрестила их на коленях у Мазура, пояснив: – Мне ж надо на ком-то раскованность отрабатывать… Господа интеллигенты, а не пора ли поесть? Я так понимаю, нас в Тиксоне банкетный стол не ждет…



– Правильно понимаешь, – сказал Кацуба. – Вот и займись.

– Ничего себе обращеньице со столичной журналисткой, да еще вдобавок сексуально раскрепощенной, – грустно протянула Света, но послушно вытащила из яркой сумки разномастные свертки и принялась накрывать импровизированный стол на чемодане.

Мазур без особой охоты взялся за бутерброд с отечественной ветчиной. Он нисколько не чувствовал себя чужаком, видел, что народец подобрался опытный, приученный с ходу наводить мосты, притираться в сжатые сроки к незнакомым напарникам, – но все равно некая внутренняя зажатость имела место, глупо ожидать другого…

– Причавкивать надо, Шишкодремов, – сказал Кацуба совершенно серьезно. – Ты же стебаная штабная крыса, фаворит, мать твою, тебе положено причавкивать, а то и рот рукой вытереть…

– Я, во-первых, все же флотский, а во-вторых – питерский, – ответил Шишкодремов столь же серьезно.

– Ну и что? – пожал плечами Кацуба. – Ты поехал в дикие края, там, далеко от столицы, твоя сущность наружу и выпирает… к чему перед туземцами манерничать? Чваниться надо… Ты у нас – одноклеточное, на тебя интеллигенты должны смотреть, как на пустое место…

Шишкодремов молча опустил ресницы и в самом деле пару раз причавкнул с невероятно самодовольным видом.

– Вот-вот, – одобрил Кацуба. – Ладонью пасть вытирать – это и вправду перебор, а если мякотью большого пальца, небрежненько так, – получится самое то… Микушевич, тебя это не касается, ты у нас мужик обстоятельный, из породы жилистых расейских первопроходцев, тебе должна быть присуща этакая крестьянская воспитанность…

– А крошки со стола в ладонь сметать? – поинтересовался Мазур без особой задиристости.

– Не стоит, – сказал Кацуба. – Получится опять-таки перебор… Ты как-никак кандидат наук, не забыл? Не беспокойся, совершенно точно известно, что на собрата по профессии тебя не вынесет, нет там твоих собратьев, слава Аллаху… – Он глянул на часы. – Ерунда осталась, скоро на посадку пойдем… Микушевич, вопросы есть? Или догадки хотя бы? На физиономии написано, что есть догадки… Валяй, не стесняйся.

– Как агент я вам совершенно не нужен, – сказал Мазур, стараясь тщательно подбирать слова. – Не моя стихия, у вас наверняка есть специалисты… Вася не притворяется, он и в самом деле толковый ныряльщик – чистый ныряльщик, подводного боя не знает. Уж тут-то у меня глаз наметан. Учитывая некоторые детали иных тренировок… В общем, у меня такое впечатление, что Васе предстоит куда-то нырять, а мне предстоит надзирать, чтобы его не обидели.

– Видали, какого я к вам орла присовокупил? – спросил Кацуба так гордо, словно это он раскопал Мазура, губившего таланты где-то в глуши. – Просекает с ходу… Ладно, что тебя томить, старина Микушевич. Примерно так оно и будет обстоять. Если работать все же придется. Есть крохотная, зыбкая вероятность, что мы летим впустую. Могут нам в аэропорту назначения заявить: ребята, прилетели зря, все уладилось и без вас, так что получайте в виде компенсации по осетру и отправляйтесь себе восвояси… Осетры там, говорят, знатные. Сам я не бывал, а ребята летали… Только я, господа и дамы, пессимист по натуре. И плохо верю в такие милости судьбы. А посему заранее настраивайтесь на работу…

Самолет ощутимо клюнул носом, «заснеженная равнина» за иллюминатором качнулась, и пол на мгновение ушел из-под ног.

– Ага, – сказал Кацуба. – На снижение идет. Доедайте, время есть, долго будем с горки катиться… Инструктаж, если что, – в аэропорту.

«Интересные дела, – подумал Мазур, вытирая пальцы носовым платком. – Выходит, все остальные тоже представления не имеют, чем им за Полярным кругом предстоит заниматься. Мелочи, но на душе приятнее – оказывается, он не новичок, от которого секретят то, что доверено „стареньким“, он в равном положении с остальными. Сразу видно, что и прочие сидят, как на иголках, вертятся у них на языке вполне закономерные вопросы…»

Уши слегка заложило – самолет пошел вниз еще круче, словно собирался бомбить с пикирования, потом его швырнуло, и снова…

– Пристегнитесь, орлы, – сказал Кацуба. – Тут, бают, сплошные ухабы… – Он пересел поближе к Мазуру и тихонько, чтобы не слышали остальные, поинтересовался: – Как настроение? Не особенно пессимистическое?

– А почему оно должно быть пессимистическим? – пожал плечами Мазур.

– Ну, мало ли… Вдруг тебе жутко унизительным кажется подчиняться майору…

– Мне всегда жутко унизительным было подчиняться дураку, – сказал Мазур.

– Что, случалось?

– А то нет. Мы в армии, майор, или где?

– Я похож на дурака?

– Что-то не замечал.

– Значит, повоюем, – удовлетворенно сощурился Кацуба. – А может, и воевать не придется – смотря что скажут… Знаешь, полковник, рассказывал мне один деятель, который занимался Китаем… У желтых, видишь ли, слово «кризис» состоит из двух иероглифов: «опасность» и «шанс». Точно тебе говорю, он слово офицера давал, что не шутит. Мне такие аллегории отчего-то нравятся… Ну, все, – он глянул в иллюминатор, за которым ощутимо потемнело (это самолет нырнул в плотные облака), – нет больше майоров и полковников, настроились на вдумчивую работу…

Облака остались выше, только плавали кое-где редкие мутно-белые клочья. Внизу, насколько хватало взгляда, тянулись буро-зеленоватые равнины, там и сям бугрившиеся длинными полосами. Ртутно отсверкивали озера – их было много, очень много. И никакого океана Мазур не высмотрел, как ни вертел головой, таращась то в правый иллюминатор, то в левый.

– До Тиксона еще километров сорок катить, – сказал Кацуба, прямо-таки угадав его мысли, – там тебе и все удобства, и работы невпроворот… Если будет работа.

Глава вторая

Там, на море-окияне…

Облачайтесь, соколы мои, – сказал Кацуба. – Тут хоть и лето, а погоды стоят отнюдь не тропические…

Из кабины вышел летчик, не глядя на них, протопал в хвост и опустил дверь-лесенку. В самом деле, сразу же повеяло нешуточным холодом. Все завозились, натягивая свитера и куртки. Небо было ясное, но какое-то блекловатое, поодаль рядком стояли несколько АН-2 и АН-24 с выкрашенными в ядовито-оранжевый оттенок крыльями и украшенные такими же полосами от носа до хвоста. Совсем неподалеку Мазур, первым спустившийся на бетонку, увидел стандартное здание аэровокзала – унылый серый ящик со стеклянной стеной, украшенный по карнизу буквами Т И К С О Н. Вокруг простиралась необозримая темно-зеленая равнина, до самого горизонта. В общем, на краю географии оказалось не так уж и жутко. Бывали места и угрюмее.

– Пошли, – распорядился Кацуба. – Не будут нам автобусов подавать…

Подхватив объемистые, но не особенно тяжелые сумки, они гуськом двинулись к вокзалу, казавшемуся безлюдным и вымершим, словно замок Спящей Красавицы.

Когда оказались внутри, сходство со знаменитым сказочным объектом еще более усилилось. Обширный зал был практически пуст – сидели за стойкой две расплывшиеся фемины в синих аэрофлотовских кительках, у входа меланхолично попивала баночное пиво компания из пяти мужичков (рядом с ними лежала груда выцветших рюкзаков и лежала спокойная серая лайка) да уныло бродил по залу милицейский сержант.

Прибытие новых лиц, конечно же, стало нешуточным развлечением для всех старожилов, включая лайку. Впрочем, взоры в основном скрестились на яркой, как тропическая птичка, девушке Свете, каковую всеобщее внимание ничуть не смутило.

– Сидим, – сказал Кацуба. – Ждем встречающих. Кто хочет, пусть пьет пиво, зря, что ли, столько упаковок тащили… В самом-то деле, что делать интеллигентным людям, прилетев на край земли? Пить пиво…

Шишкодремов принялся откупоривать банки, с большой сноровкой дергая колечки, далеко отставляя руку, чтобы не капнуть на черную шинель. Мазур от нечего делать стал настраивать дешевенькую гитару, прихваченную ради доскональности имиджа, – бородатые интеллигенты, помимо пива, должны еще брякать на гитаре, сие непреложно…

– Баяна не взяли, – грустно сказал Кацуба. – Изобразил бы я свою коронную, с которой «Юного барабанщика» слизали…

– А как тебе вот это? – спросил Мазур. – Опознаешь? – и легонько прошелся по струнам.

The nazis burnt his home to ashes,

His family they murdered there.

Where shall the soldier home from battle,

Go now, to whom his sorrow bear?[2]

– Погоди-погоди-погоди… – Кацуба нешуточно удивился. – Мотив мне странно знакомый… Да и словечки… Ежели в обратном переводе…

– Последний куплет, – хмыкнул Мазур.

The soldier drank and wept for many,

A broken dream, while on his chest,

There shone a newly-minted medal

For liberating Budapest.[3]

– Ну ничего себе, – покрутил головой Кацуба. – Это что же, и «Родная хата» у нас слизана с импорта?

– Да нет, – сказал Мазур. – Это я так… развлекаюсь.

– Ну развлекайся, музицируй… Рембрандт… – Кацуба скользом глянул наружу, за стеклянную стену, вскочил. – Вот и приехали, сейчас узнаем, что день грядущий нам готовит…

И быстро направился к выходу. Там стоял невидный зеленый фургончик, УАЗ с белой надписью «Гидрографическая», крайне потрепанный, казавшийся ровесником века. Без всяких теплых приветствий Кацуба тут же заговорил с двумя, сидевшими внутри. Мазур продолжал лениво тренькать.

– А я «Интернационал» по-французски знаю, – похвасталась Света. – Се ля лютте финале…

– Неактуально, – сказал Вася.

– Погоди, будет еще актуально, – мрачно пообещал Шишкодремов с видом садиствующего пророка, получавшего извращенное удовольствие от черных предсказаний. – Если так и дальше пойдет.

– Это что, опять у Нострадамуса вычитал? – по-кошачьи сощурилась Света, державшаяся совершенно непринужденно.

– Сам вычислил, – угрюмо сообщил Шишкодремов.

Света потянулась и пояснила Мазуру:

– Это он у нас на Нострадамусе подвинулся. И Гитлера оттуда вычитал, и Ельцина, и ваучеры. А какой может быть Нострадамус, если сами французы намедни писали, что на сегодняшний день имеется десятка три расшифровок каждого катрена? Точнее объясняя, на каждое четверостишие – тридцать расшифровок, причем любая наугад взятая противоречит двадцати девяти остальным. Какие уж тут предсказанные ваучеры, Роберт?

– Образованщина, – проворчал тот, уязвленный в лучших чувствах.

– Зато сексуальна и раскованна, – уточнила Света. – Вон у сержанта скоро казенные штаны треснут…

Вернулся Кацуба. Все было ясно по его лицу, с первой секунды. Никто не задал ни единого вопроса, но он сам, не спеша оглядев свое воинство, тут же внес ясность:

– Увы, ребята, придется работать… Хватайте барахло и поехали. Машина ждет.

В фургончике оказалось достаточно обтянутых потертым кожзаменителем сидений, чтобы с относительным комфортом разместиться всем. Скрежетнул рычаг передач, и машина покатила прочь от сонного царства.

– Знакомьтесь, – сказал Кацуба. – Это вот товарищ Котельников Игорь Иванович, большой человек в здешней гидрографии… в практической гидрографии, так сказать. Прикладной. Известный прикладник. Только застрял в капитанах – здешние места как-то чинопроизводству не способствуют…

Шофера он не представил – значит, так и надо было. Капитан Котельников чем-то неуловимо напоминал Кацубу – такой же жилистый и долговязый, только усы оказались гуще и светлее.

– Как вас величают, он уже знает, – продолжал Кацуба. – Ну, со светскими условностями вроде все? Гоша, пивка хочешь?

– Давай. А то у нас дорогущее…

Машина поскрипывала всеми сочленениями, но довольно бодро катила по раскатанной колее. Вокруг сменяли друг друга холмы и равнины, кое-где среди невысокой, зелено-буроватой травы белели пучки бледных цветов, взлетали птицы. Слева, далеко в стороне, показалось большое озеро, покрытое словно бы огромными бело-серыми хлопьями.

– Гуси, – пояснил Котельников. – Осенью охота тут богатейшая. Да и сейчас колошматят почем зря…

– А это что? – поинтересовался Мазур, когда вокруг появились заросли странного кустарника – с метр высотой, перекрученные черные стволы, длинные, узкие листья.

– А это березы, – сказал Котельников. – Серьезно. По здешним меркам – вполне дремучая чащоба, лучшее, чем богаты…

– Вон хорошее местечко, – перебил Кацуба. – Там и постоим ради приятного разговора…

УАЗ свернул вправо, переваливаясь на неровностях, проехал метров двести, к подножию невысокого холма, остановился. Котельников не стал отсылать шофера «погулять» – значит, человек был свой, посвященный.

Кацуба мгновенно переменился, лицо стало жестким, пропало всякое балагурство.

– От Адама начинать не будем, – сказал он. – Но небольшое такое предисловие сделай, Гоша, чтобы народ знал, где ему предстоит горбатиться…

– Понятно, – сказал Котельников. – Значит, вводная часть будет такая… Мы едем в город Тиксон. Население – около тридцати тысяч человек, причем девять десятых с превеликой охотой хоть завтра навсегда убрались бы на материк, но не имеют такой возможности. Дела, как и везде, хреновые – плюс северная специфика. Цены дикие, денег нет. Лесоперевалочный завод стоит второй год – невыгодно стало сплавлять лес с верховьев. Та же ситуация с судоремонтным – от обычной навигации остались одни воспоминания, Северный морской путь, будь это на суше, давно зарос бы бурьяном. Нефтеразведку свернули. Одним словом, народ не живет, а кое-как выживает и не разнес все вдребезги и пополам исключительно по исконной русской терпеливости. А может, еще и оттого, что понимает: если разнести все вдребезги, деваться будет вообще некуда – до материка очень уж далеко, а тут, по крайней мере, крыша над головой, рыбку половить можно, только ею многие и спасаются…

– Медеплавильный вот-вот закроют, – бросил шофер, не оборачиваясь к ним.

– Ага, – сказал Котельников. – Со дня на день. Выбрали руду за сто пятьдесят лет. Одним словом, социализма здесь уже нет, а капитализма нет и не будет по одной простой причине: нечего прихватизировать. Разве что рыбхоз еще в девяносто четвертом превратился в частную фирмочку, но это у нас единственный росток капитализма, и другого не дождаться. Аж целых четыре сейнера – то есть, было четыре. Осталось три. Ну, еще хлипкий туризм – но это уже не наши, все идет через Шантарск, а здесь только представитель. Возят иностранцев по Северному Ледовитому. Теневой экономики нет, поскольку нет вообще никакой экономики. Мафия, как водится, есть, куда же без нее, но по вашим шантарским меркам это и не мафия вовсе, смех один. Тут вам не Завенягинск с его никелем и круговоротом больших денег в природе… Вот вам в краткой обрисовке все наши сугубо штатские дела. Теперь – военные, вообще те, что касаются носителей погон. Есть таможня, но захирела согласно общей тенденции. Есть пограничники – поскольку в Завенягинск до сих пор, бывает, заходят иностранные коробки, опять же те самые иностранцы, про которых я уже говорил. Армия представлена военной частью с соответствующим цифровым обозначением. – Он достал потрепанную карту, развернул на колене. – Вот здесь, где обведено синим, – сплошь запретка.

Мазур глянул на обозначение масштаба – территория была немаленькая, как водится, равнялась если не Франции, то уж какой-нибудь Люксембург заставила бы завистливо охнуть.

– Какого плана армейцы? – спросил он ради интереса.

– РЛС дальнего обнаружения и батареи противоракет. В тех местах базируются еще со времен лысого кукурузника – как только по обе стороны «железного занавеса» начали готовиться к пальбе ракетами с подлодок. Когда-то там вдобавок испытывали ракеты «воздух-земля», но лет двадцать, как свернули полигон. До сих пор все, правда, перепахано – лунная поверхность, это ж тундра, любой рубец зарастает сто лет… Дикие олени стороной обходят. Что еще? Армия точно в таком же положении, что и цивильные – денег нет, жрать нечего, генерал посылает в тундру вездеходы, лупят бедных олешков из автоматов почем зря, и ничего не попишешь, жить-то надо…

– Это лирика, – хмуро сказал Кацуба. – Давай к делу.

– Дела начались примерно три месяца назад, – сказал капитан. – Когда произошел массовый падеж морской живности. Рыба, вообще все, что передвигается и плавает…. Зрелище, надо признать, было жутковатое, есть фотографии, при необходимости посмотрите. На полкилометра по берегу все это валялось и гнило. Из столицы нагрянула среднеответственная комиссия, поковырялась тут и быстренько слиняла. Ничего конкретного так ничего и не установили – вроде бы водяная фауна чем-то таким отравилась, но, с другой стороны, вполне возможно, что живность погибла от естественных неведомых причин. Никто не стал тратить время и деньги. Зато местная интеллигенция, чтобы вовсе уж не озвереть от безделья, в два счета учредила «союз зеленых» и чуть ли не с первого дня принялась наезжать на армейцев. Есть тут у нас своя интеллигенция, не вымерла пока, они ж живучие… Принялись орать во всеуслышанье, что беда произошла из-за контейнеров с боевыми ОВ – дескать, в прежние времена злонамеренные советские милитаристы безответственно топили чуть ли не у самого берега отслужившие химические боеприпасы, а потом, когда все это добро проржавело, отрава просочилась в воду и получился маленький Освенцим…



– А это неправда? – прищурился Шишкодремов.

– Центр заверяет, что неправда, – пожал плечами Котельников. – Категорически заверили, что армия никогда не топила здесь никакой отравы. И я склонен верить начальству – не из тупой субординации, а оттого, что немного занимался схожими проблемами. Распоследним идиотством было бы доставлять сюда контейнеры из европейской части России. Мы здесь люди взрослые, в меру циничные и эрудированные… Бывало, сбрасывали – но восточнее Новой Земли никогда не забирались. Никто не стал бы подвергать риску Северный морской путь, стратегическую трассу. Топили в Баренцевом… «Зеленые», увы, держатся своей версии – по их интерпретации, на базе до сих пор хранятся химические боеприпасы, от которых порой избавляются методом Герасима. Это, конечно, невероятная чушь – перед дислоцированными здесь подразделениями в жизни не ставили и не поставят задач, для выполнения которых требуются боевые ОВ. Здесь нет ничего, кроме противоракет, абсолютно несовместимых с боевой химией.

– «Зеленым» это объясняли?

– На словах, на пальцах, на молекулярном уровне… – угрюмо сообщил Котельников. – Не унимаются. Совковый интеллигент логические аргументы воспринимать не способен, а мышление у него насквозь шизофреническое. Если отрицают – значит, секретят. В таком аспекте. Химические боеприпасы здесь есть, потому что военные заверяют, что их здесь нет. Вы не думайте, будто я преувеличиваю, – здесь у меня куча вырезок из «Тиксонского демократа», потом сможете сами убедиться, что я нисколечко не утрирую… Именно эта газетенка запустила историю о некоей барже, битком набитой баками с ОВ, которую монстры в погонах утопили чуть ли не в виду берега. Крайне смачно расписала. Они-де нашли некоего ветерана Севморпути, своими глазами бачившего потопление баржи, но старикан то ли помер, то ли страшно боится чекистов, и потому представить его вживую они не могут… Одним словом, каша заваривается нешуточная. Потому что шизанутый интеллигент – словно вирус гриппа. Где-нибудь в отдаленном безлюдье от него не будет никакого вреда, но если попадет в толпу, наворочает дел. В особенности если учесть, во-первых, что питательная среда у нас богатая – люди от голода и невзгод озверели предельно, а во-вторых… – Он помолчал чуточку, нервно мусоля сигарету. – А во-вторых, все могло бы потихоньку сойти на нет, не последуй новых сюрпризов. Две недели назад один из сейнеров того самого акционерного общества, бывшего рыбхоза, в буквальном смысле вылетел на берег километрах в десяти от города. Шел по прямой, неуправляемый, глубина начинается в том месте у самого берега, так что он наполовину выскочил на сушу. И сняли с него ровным счетом одиннадцать покойничков – весь экипаж, поголовно. Смерть последовала в результате отравления химическими соединениями, по своим характеристикам практически схожими с зарином. Не может быть ошибки – трижды проверяли и перепроверяли, во всем этом участвовали и военные, и городские медики, и комиссия из Шантарска… Представляете, что началось в городе? Сейчас уже страсти чуточку улеглись, но в военной форме появляться категорически не рекомендуется. Даже погранцам. Да что там, на неделе принялись лупить таможенника, пока разобрались, что отношения к военщине он не имеет, сломали три ребра… «Зеленые», как легко понять, пришли в состояние крайней двигательной активности… Пена с губ летит на километр. Налетели столичные корреспонденты схожей ориентации, был запрос в Думе, в город уже приперлось штук двадцать импортных «зеленых» собратьев… Неужели не слышали?

– Краем уха, – ответил за всех Кацуба. – У нас там своих заморочек выше крыши…

– Вам легче. А мы стоим на ушах. Шесть дней назад горсовет принял резолюцию – в кратчайшие сроки все военные объекты должны быть демонтированы, а на освободившихся территориях следует устроить экологический заповедник. Попробуй не принять такого манифеста, когда вокруг здания собралось полгорода с самыми радикальными плакатами, каждый второй пьян в задницу, а каждый первый от злости невменяем. Вдовы и осиротевшие детишки в первом ряду, милиция ни жива, ни мертва – их ведь горсточка, депутаты в прострации, военные сидят на базе, боясь высунуть нос… Самое удивительное, что город уцелел – подумаешь, выбили пару стекол перевернули пару машин да сожгли чучело в армейской форме… Сейчас-то из Завенягинска прислали омоновцев, но их не больше взвода, проблемы это не решает. И резолюция эта самая ничего не решает – в столице ею подотрутся. Однако ситуация хреновейшая – есть масса горючего материала, есть поджигатели, история просочилась за рубеж трудами «варягов», по городу что ни день носятся импортные гости с видеокамерами, а потому даже не из Шантарска – из столицы городским властям наказали не провоцировать конфликтов, упаси боже, не обижать возмущенного народа, вообще лечь, раздвинуть ноги, расслабиться и попытаться получить удовольствие… А военным – носу не показывать с базы. Или уж в крайнем случае пробираться огородами, напялив цивильное, – он покосился на Шишкодремова. – Так что придется вам быстренько превратиться в стопроцентного штатского. Прямо сейчас. В городе многие носят списанное военное, так что достаточно будет ликвидировать погоны с фуражкой.

– Интересные дела, – проворчал Шишкодремов.

– Взвыл купец Бабкин, – нараспев протянула Света. – Жалко ему, видите ли, шубы…

– Но ведь в таком случае получается, что легенда летит ко всем чертям? – сварливо продолжал капитан третьего ранга. И в поисках моральной поддержки уставился на Кацубу. – Все на том и завязано, что я – приставленный морячок, штабная крыса берегового плавания… Они что, и к морякам относятся, как к врагам народа?

– Им без разницы, – мрачно сказал капитан. – Я же говорю – три ребра таможеннику сломали…

– Тихо, – бросил Кацуба. – Чапай думать будет.

Думал он недолго – не прошло и минуты, как просветлел лицом, поднял палец:

– Ничего, собственно, переигрывать не придется. Остаешься штабной крысой, приставленной шпионить за цивильными. Только шляться будешь без погон, вот и весь бином Ньютона. Ну, а мы, понятное дело, будем на тебя украдкой жаловаться местным шизам – навязали, мол, болвана… Так что спарывай погоны, представь, что на дворе – семнадцатый год. «Капусту» с фуражки тоже ликвидируешь – тогда будешь напоминать Остапа Бендера, а это не отягощает задачу.

Он протянул Шишкодремову швейцарский перочинный ножичек, и капитан (определенно несколько уязвленный) стянул шинель, принялся, зло посапывая, отпарывать погоны.

– Пойдем дальше? – спросил Котельников. – Пробы воды в разных точках брали все, кто располагал соответствующей аппаратурой, – гидрографы, военные, пограничники. Результат отрицательный. Никакого следа отравы.

– Это кого-нибудь убедило? – спросил Кацуба.

– Нет, конечно, – фыркнул Котельников. – Согласно той же логике. Точнее, отсутствию логики. Фальсификация – и все тут. На другой день после митинга и исторической резолюции из Шантарска прислали военный самолет. Я не специалист в области электронной разведки, но меня заверяли, что аппаратура там современная и качественная, – он наморщил лоб, припоминая. – Системы «Ястреб» и «М-105». Самолет работал почти двое суток, прочесал почти три тысячи квадратных километров. С тем же результатом. Никаких контейнеров на дне. Только три затонувших корабля, но про них известно практически все, ни на одном никогда не было никаких отравляющих веществ.

– Какие здесь глубины? – спросил Мазур непроизвольно.

– В обследованной акватории, да и в прилегающих районах – максимум сороковник.

– Тогда в самом деле нашли бы и бидон из-под молока…

– Разбираетесь?

– Ага, – кратко сказал Мазур.

Разбирался, лучше некуда. Правда, ему главным образом приходилось иметь дело с зарубежными аналогами «Ястреба» и «стопятки». Прекрасные приборчики, один из лютейших врагов «морского дьявола» – на глубинах до полусотни метров засекает металлические детали экипировки аквалангиста в ста случаях из ста. А если тот, кто увлекся этакой рыбалкой, пустит над водой на бреющем полдюжины вертолетов с аппаратурой на внешней подвеске, а следом пойдут мотоботы с боевыми пловцами – тому, на кого охотятся, жить станет совсем невесело….

– И это снова никого не убедило, а? – спросил Кацуба.

– Ну разумеется, – пожал плечами Котельников. – Кроме очередной порции воплей о коварстве военщины, никакой реакции. Ситуация осложняется тем, что мэр – из ихних. Ветеран перестройки. У нас здесь в некоторых смыслах заповедник, не забывайте, прямо-таки конандойлевский затерянный мир. Время остановилось, стрелки где-то на самом начале девяностых, взгляд на мир и образ мышления соответствующие…

Шишкодремов справился с погонами и, сожалеючи цокая языком, снимал «капусту» с фуражки.

– Мэр у вас из журналистов, кажется? – поинтересовался он, не поднимая глаз от рукоделья.

– Нет, с метеостанции, кандидат околовсяческих наук, это председатель горсовета – из борзописцев, закадычные дружки, кстати, оба двигали перестройку, как два придурка… На чем и сыграли два месяца назад – они, изволите ли видеть, на короткой ноге со столичными отцами демократии и даже лично знают с полдюжины самых настоящих западных бизнесменов, посему обязательно добьются валютных инвестиций, на Тиксон польется золотой дождь, все будут сыты, пьяны и нос в табаке. У вас, на материке, такие штучки уже не проходят, но в нашей глуши… Электорат поскрипел мозгами и выбрал обоих. За два месяца ни черта не сделали, конечно, – исключительно потому, что засевшие враги мешают. К сожалению нашему, из-за последних событий этих врагов удалось четко персонифицировать, а значит, у обоих деятелей еще есть в запасе время. «Зеленые», таким образом, витийствуют и безумствуют под высочайшим покровительством обоих этих придурков, что прыгают по ветвям власти…

– Кстати, о «зеленых», – оживился Шишкодремов. – Заграничные ниточки не прослеживаются?

Взгляд у него мгновенно стал колючим, цепким, деловым, резко контрастировавшим с туповато-сытенькой физиономией. На миг из-под маски проглянуло подлинное лицо. «Не прост наш колобок, – отметил Мазур, – а впрочем, простого бы и не послали… Не держит Глаголев простых сибирских валенков…»

– Не удивлюсь, если обнаружатся, – досадливо поморщился Котельников. – Все прекрасно знают, что за фруктики эти «зеленые», неважно, наши или импортные – то ушки спецслужб проглянут, то обнаружатся клычки пронырливых бизнесменов, которые напускают «зеленушек» на конкурентов… Пока ничего конкретного сказать не могу. Людей и возможностей у меня – кот наплакал. Не велось здесь серьезной работы, сами прекрасно понимаете, а потому нет и «инфраструктуры». Кое-что собрали, конечно, – он вопросительно глянул на Кацубу. – Я так понимаю, ваша группа четко делится на две части – одни станут ворочать агентурку, другие – нырять в морскую глыбь?

– Правильно понимаешь, – сказал Кацуба. – Друг от друга секретов, конечно, нет – одной веревочкой черти повязали, да и нет другого места, где мы могли бы посидеть над проблемами. Правда, есть тут один нюанс – если агентуристы нырять не смогут, то ныряльщики, наоборот, могут и подмогнуть коллегам по зондеркоманде, – покосился он на Мазура с непонятной ухмылочкой. – Я бы даже выразился, не «могут», а «обязаны будут»… Но все документы ты четко дели на две кучки – по числу фракций. И если с присказкой все, давай-ка переходи к сказке, ради которой мы сюда и нагрянули…

– Да ради бога, – сказал Котельников. Показалось даже, вздохнул облегченно. Извлек из обшарпанного металлического ящика, напоминавшего футляр какого-то инструмента, нетолстую стопочку листков тонкой бумаги. Ловко разделил на две части, одну тут же отдал Кацубе, слегка замялся: – Кому?

– А вот ему, – Кацуба показал на Мазура. – Это у нас главный спец по подводным делам.

Сказано это было без тени шутливости, и Мазур подумал мимолетно, что следовало бы умилиться столь высокой оценке его заслуг, но не стал думать о таких пустяках, конечно. Принял у капитана бумаги, развернул лежащую сверху, сложенную пополам карту. Котельников торопливо пояснил:

– Здесь обозначены все три затонувших судна…

Хорошо, что объяснил – без подсказки Мазур не догадался бы, что означают три галочки, вписанные в кружки. Схему, вне всякого сомнения, рисовали насквозь сухопутные спецы, не имевшие представления об используемых морскими картографами условных значках. Координаты, правда, были указаны в точности, как надлежит, и на том спасибо…

– Задача казалась простой, – продолжал Котельников. – Поскольку «зеленые» продолжали с пеной у рта орать, что один из кораблей был-таки затоплен с контейнерами на борту, решено было обследовать все три точки, сделать снимки, поднять архивные документы, в общем, наглядно доказать…

Мазур краешком глаза подметил, как изменилось лицо Кацубы, – этот характерный рысий прищур был Мазуру уже знаком, доводилось лицезреть. Что-то вмиг насторожило глаголевского преторианца. Секундой позже Мазуру и самому показалось, что он тоже уловил нестыковочку, легкую заусеницу. Но догадки он благоразумно удержал при себе – военному человеку вообще вредно умничать, а в такой ситуации и подавно не стоит лезть вперед батьки в пекло, тем более, что батька помалкивает…

– Благо о всех трех кораблях известно достаточно, и никакой загадки они собой не являют, – продолжал капитан. – Вот это – весьма знаменитая в свое время «Вера». Личный пароход легендарного купца Дорофеева. Был тут до революции местный Крез – помесь просвещенного мецената с сатрапом. Фактически – царь и бог. Тиксон в те поры был чуть ли не деревней, тысяч на пять жителей. Медеплавильный тогда был дорофеевским, как и все остальное, заслуживавшее внимания. Пушнина, искали золото, но не нашли… Одним словом, Дорофеев в восемнадцатом пытался уйти на «Вере» в Норвегию. Были все шансы – отсюда до норвегов чуть больше двух тысяч километров, «Вера» такой рейс осилила бы. Но утонула. Что там у них произошло, неизвестно, ходят разные версии…

– Короче, «Вера» нести контейнеры с каким-нибудь зарином никак не могла? – чуточку нетерпеливо прервал Кацуба. – Вот и ладушки, а все остальное – ненужная лирика… Второй кораблик?

– «Комсомолец Кузбасса». Небольшой такой сухогруз. «Адмирал Шеер» его мимоходом потопил в сорок втором, когда обстреливал Тиксон и пытался прорваться в пролив Вилькицкого. Часть команды добралась в шлюпке до берега… На кандидата в контейнеровозы тоже не тянет…

– А почему? – вкрадчиво спросил Шишкодремов. – Химическое оружие у нас в сорок втором было. Все свои, что тут жеманничать…

– И вы туда же? – слегка опешил Котельников.

– Просто просчитываю варианты. Теоретически говоря, могли на вашем «Комсомольце» оказаться химбоеприпасы. Скажем, в виде сюрприза для японцев перебрасывали на Дальний Восток…

– Вы только при «зеленых» такое не брякните, – с вымученной улыбкой сказал Котельников. – Только таких открытий не хватало… Будь на «Комсомольце» отрава, Москва нам сообщила бы.

– И все равно, теоретическую вероятность допускать следует, – ничуть не смутившись, отпарировал Шишкодремов. – Москва могла и не знать. Ведомственный разнобой, утрата архивов, нестыковка в обмене секретной информацией… Под Шантарском в пятидесятых сливали радиоактивные отходы – и до сих пор частенько не находится концов: кто, где, сколько?

– Ладно, – сказал Кацуба, пожалев, видимо, откровенно приунывшего Котельникова. – Молодец ты у меня, Шишкодремов. Запишем твою версию в графу эвентуальностей. Ребятам, – он кивнул на Мазура с белозубо-киношным напарником, – туда лезть придется, так что пусть держат в голове и такой вариант… Третье судно?

– Вот с третьим, в отличие от ваших… эвентуальностей, никакой неясности нет. «Ладога», морской буксир. Затонул в шестьдесят четвертом. Не помню всех подробностей, но дело было во время шторма, и капитан что-то серьезно напортачил, потом его, по документам, посадили. Жертв, правда, не было. Морской буксир, мне объяснили, на роль перевозчика каких бы то ни было грузов не годится, нет у него надлежащих трюмов…

– Это точно, – сказал Мазур. – Никак не годится.

Котельников помолчал, словно ожидая очередных въедливых комментариев. Не дождавшись, продолжил:

– Три дня назад мы вышли в точку Икс. Так их обозначили – Икс и Игрек. «Вера» и «Комсомолец» лежат практически рядом, метрах в двухстах – такую уж хохмочку подложила теория вероятностей. Это и есть Икс. Ну, а Игрек в таком случае – понятно без объяснений… С превеликими трудами выцарапали на денек в порту их водолазный бот и уговорили одного-единственного водолаза.

– Военные ушки торчали? – спросил Кацуба.

– Никоим образом. Для всех непосвященных инициаторами обследования были гидрографы, сиречь ваш покорный слуга, а в том, что меня пока не расшифровали, могу поклясться… Водолаз был опытный. Вот здесь у меня записано… – он поворошил лежавшие на коленях Мазура бумажки, вытащил одну. – Водолаз-мастер первой группы. Мне говорили, это самый высокий ранг…

Кацуба глянул на Мазура:

– Герр консультант, компетентное заключение дать можете?

– Конечно, – Мазур глянул в бумажку. – Подробно или на скорую руку?

– Подробно.

Ухмыльнувшись про себя, Мазур сказал:

– Это выйдет долгонько…

– Все равно.

– Все водолазы профессионально классифицируются по трем группам. Третья – спасательные работы на спасательных станциях. Что вовсе не означает, будто работа простая и легкая, – там всякое бывает… Вторая – эксплуатационное обслуживание гидротехнических сооружений и водных путей, научно-исследовательских работ, наблюдение за орудиями промышленного рыболовства, добыча морепродуктов, то есть – подводные плантации. Первая – аварийно-спасательные, судоподъемные, подводно-технические, судовые, судоремонтные работы, работа на ледоколах, водолазных ботах, спасательных судах. Экспериментальные спуски – нечто вроде летчиков-испытателей, только под водой. – Он говорил медленно, внятно, испытывая легкое удовлетворение оттого, что в чем-то оказался самым знающим из всех. – В каждой группе есть классы – третий, второй, первый. Ну, а водолаз-мастер – и в самом деле самый высокий ранг, элита. Имеет право не просто участвовать, а руководить водолазными спусками на глубину до шестидесяти метров, в любых условиях, во всех типах снаряжения.

– Так… – сказал Кацуба. – Интересные премудрости. Каждый день узнаешь что-то новое… И что, раскопал ваш мастер что-нибудь интересное?

– Нет, – сказал Котельников с кривой ухмылкой. – Не успел. Он пробыл на дне, около «Комсомольца», около десяти минут, потом вдруг подал сигнал тревоги, и его принялись поднимать в аварийном темпе, без полагавшихся остановок. Когда подняли на борт, он был без сознания. Тут же поместили в декомпрессионную камеру, но он умер четверть часа спустя. Обширный инфаркт миокарда. Скафандр был цел, герметичность не нарушена…

– Это не скафандр, – машинально перебил Мазур, бегло просмотрев один из листков. – Стандартная водолазная эластичная рубаха – ВРЭ-три…

– Я же не специалист, – пожал плечами капитан. – Портовики назначили комиссию, там все написано… Нарушения подачи воздуха не было, телефонная связь работала исправно… В отсеки он не спускался.

– Еще бы, – проворчал Мазур. – Все-таки мастер. Исследовать затонувший корабль изнутри полагается двоим, второй страхует сигнальным концом… Впрочем, если бы он застрял в отсеках, его попросту не вытащили бы. – Увидев ободряющий взгляд Кацубы, он продолжал: – Если не секрет, каким макаром вы его уговаривали?

– Деньги, – сказал Котельников. – Водолазы, как и все портовики, который месяц без зарплаты… На другой день к «Комсомольцу» спустился аквалангист. У пограничников был один-единственный. Этот вообще не всплыл. Бот оставался там сутки, но тела так и не нашли… Не буду растолковывать, какой козырь получили «зеленые», сами, видимо, понимаете? Поиски вести невозможно – водолазы отказываются спускаться, хоть вы их озолотите.

Мазур открыл было рот, но встретил яростный, многозначительный взгляд Кацубы и заткнулся с ходу, довольно убедительно притворившись, будто попросту хотел кашлянуть.

– Вот и все, по-моему, – сказал Котельников. – По городу, конечно же, распространяются самые идиотские слухи – будто оба отравились на дне. Про аквалангиста ничего конкретного сказать нельзя, вообще ничего неизвестно, но что касается водолаза – любой нормальный человек вроде бы должен соображать, что в герметичном водолазном снаряжении никакая отрава не страшна…

– Ну, мы же уже уяснили, что с нормальными людьми дела иметь не придется, – сказал Кацуба. – И тогда вы, следовательно, стали бить во все колокола…

– Ну да, – кивнул Котельников. – Завтра должно прийти ваше обеспечивающее судно. Идет из Архангельска. Как нам сообщили – морской буксир типа «четыреста девяносто восемь». Уж и не знаю, что он собой представляет…

– Подходящая коробка, – сказал Мазур. – Водоизмещение – триста тонн, метров тридцать длиной, два двигателя, винтов тоже два. Вполне подходит.

– Судно не заемное – наше, – уточнил Котельников. – Экипаж, естественно, тоже. Словом, вам и карты в руки. Работать сможете совершенно автономно. С мэром я вас сведу сразу же по приезде или завтра с утра, а вот ни с военными, ни с пограничниками контактов поддерживать не следует – чтобы не давать повода «зеленым». Завопят, что вы – наймиты военщины, и все труды пойдут насмарку.

– Ну, меня примерно так и инструктировали… – небрежно сказал Кацуба, поднялся, кивнул Мазуру. – Тысячу извинений, господа, но необходимо провести совещание в узком кругу…

Он шагал первым, не оборачиваясь, поддевая носком ботинка дряблый мох. Остановился, когда машина оказалась метрах в пятидесяти. Негромко спросил:

– Итак, полковник, что именно у тебя вызвало ощущение шила в заднице?

– Понятно, почему ни один водолаз не соглашается идти под воду.

– Ну и пуркуа?

– Водолазное дело регламентируется строжайшими инструкциями, – сказал Мазур. – Из бумаг явствует, что кое-какие параграфы они соблюли – был руководитель спуска и работ, обеспечивающие лица, врач, как и положено, если глубина спуска более двенадцати метров. Но далее… Тебе опять подробно?

– А как же, – сказал Кацуба. – Подробнейше…

– Тогда приготовься слушать отборную канцелярщину. Перед обследованием затонувшего судна водолазы должны быть ознакомлены по чертежам и схемам с устройством судна, расположением надстроек и помещений, наличием груза, расположением люков и палубных устройств. В протоколе комиссии прямо написано, что ничего подобного не сделано. Далее. Первый спустившийся водолаз… пусть в нашем случае и единственный… обязан установить буйки. Для небольшого судна – два, по носу или корме, для судна типа «Комсомольца» еще и дополнительные – несколько пар по бортам, или, как минимум, один. Не сделано. Спусковой канат на палубе затонувшего судна закреплен не был. А аквалангист, кстати, пошел на погружение без страховочного конца. Ну, в данном случае он был военным и ему приказали, но будь я штатским портовым водолазом, тоже ни за что не пошел бы, узнав о столь смачном букете нарушений…

– Понятно… – задумчиво протянул Кацуба. – Ну, а отчего мог погибнуть водолаз? Я краем уха слышал что-то об отравлении дыхательной смесью….

– Сомнительно, – сказал Мазур, подумав. – Если бы оказалось повышенным парциальное давление азота и началось «глубинное опьянение», наверху моментально поняли бы – человек начинает бормотать, нести околесицу… Ничего подобного не было, судя по протоколу. Он мог упасть с палубы – но в том-то и соль, что на палубу не поднимался, стоял на грунте рядом с кораблем… У меня есть одна-единственная версия, но она – сумасшедшая…

– Что ж поделать, если – единственная… Излагай.

– Нападение боевого пловца, – нехотя сказал Мазур. – Неожиданное нападение. Есть старый, примитивнейший прием выведения водолаза из строя. Достаточно перевернуть его вверх ногами. И подержать секунд десять. Воздух перемещается в штанины, получается так называемый обжим. В сосуды мозга приливает кровь, начинается головокружение, кровотечение из носа, расстройство мозгового кровообращения. Сплошь и рядом водолаз теряет сознание, не в состоянии дышать. Если его в таком состоянии поднимать на поверхность с нарушением режима – а именно это и произошло – легочное давление повышается, сосуды рвутся, альвеолярный газ проникает в них, в левое предсердие, в большой круг кровообращения. Резкое понижение артериального давления, обширный инфаркт миокарда, остановка сердца. Никакая декомпрессионная камера уже не спасет. Учили нас таким фокусам… В общем, если только допустить, что его атаковал боевой пловец, – все, абсолютно все укладывается в гипотезу.

– Вот только не совмещаются боевые пловцы и горласто-дебильная интеллигенция…

– Я и не настаиваю, – сказал Мазур. – Я только выдвигаю версии.

– Одну-единственную версию…

– Других и нет. Примерно то же самое могло произойти, упади он неудачно с палубы, перевернись вниз головой. Но там черным по белому написано, что он стоял на грунте.

– Но чисто технически возможно допустить атаку?

– Еще бы, – сказал Мазур. – Чистая теория – вещь обширная… Многое вмещает.

– Скажем, судно на значительном отдалении, за горизонтом, застопорило и выпустило пловцов на каких-нибудь скоростных буксировщиках…

– Скоростные подводные буксировщики – это чистое кино, – сказал Мазур. – На самом-то деле буксировщик скоростным быть может, но никто его таким делать не станет. Если скорость выше трех, самое большее – четырех километров в час, будет такое сопротивление воды, что аквалангист моментально придет в нерабочее состояние, будто его долго и старательно лупили…

– Это детали. Я о буксировщиках. Подошло судно, выпустило пловцов, они добрались до места, затаились и атаковали…

– Ничего сложного, – сказал Мазур. – Даже без буксировщиков… Но откуда здесь взялись бы чужие пловцы? И, главное, зачем?

Кацуба протянул:

– Милейший контрразведчик Шишкодремов с маху заявил бы, что тут замешаны иностранные агенты, которые таким образом пытаются добиться переноса военной базы… Одна загвоздка: даже в нынешние времена всеобщего бардака не смогла бы оперировать у наших берегов подобная группа. Чужая группа. Мы, несмотря на скудные возможности, ее вычислили бы. Не в два счета, но довольно быстро. Необходимо судно обеспечения, техника, агентурная поддержка в городе…

– Насчет агентурной поддержки тебе виднее, – сказал Мазур. – А техника и в самом деле нужна серьезная. Особенно когда речь идет о нелегальном рейде. Я тут мог бы вспомнить кое-что прошлое, но, извини, не буду. Одно скажу: разовая акция возможна. Подобралась субмарина, выпустила пловцов, потом приняла на борт и растворилась в глубинах… Вот только такая акция была бы напрочь лишена смысла. Помешать исследованию затонувших кораблей невозможно – мы можем снова и снова пускать туда водолазов… не на грунте же поблизости эта субмарина лежит, самолет ее обязательно засек бы на здешнем мелководье…

– Не зря я тебя сюда тащил, – удовлетворенно сказал Кацуба. – Уже полезность доказываешь… Действительно, картинка получается нереальная. Но ведь сам говоришь, в гипотезу о нападении боевого пловца все, случившееся с водолазом, великолепно укладывается?

– Это еще ничего не значит, – сказал Мазур. – Есть такая старая формула: «От неизбежных на море случайностей». В пятьдесят девятом погибли два знаменитых спортсмена-ныряльщика – Корман и Рамалата. Первый был чемпионом мира пятьдесят седьмого года по подводной охоте, второй – чемпионом Португалии. А погибли на тренировке… И попадалась мне где-то любопытная подборочка о каскадерах – выполняли головоломнейшие трюки, но гибли столь нелепо, чуть ли не с постели падали…

– Да, вот кстати, – сказал Кацуба. – Аквалангиста мы как-то выпустили из памяти. Что нужно делать, чтобы труп утопленника не всплыл?

– Вспороть живот, – сказал Мазур, не раздумывая.

– Ага. А вдобавок мочевой пузырь проколоть….

– То есть, ты упорно возвращаешься…

– Да никуда я не возвращаюсь, – сказал Кацуба. – Просто-напросто никак не могу пройти мимо версии, в которую все случившееся прекрасно укладывается, – тем более при отсутствии других обоснованных версий. Такая уж подозрительная у меня натура, служба испортила. Я не хочу, чтобы ты, когда пойдешь под воду, шарахался от любой проплывающей селедки, но по сторонам поглядывать следует…

– Оружие у меня будет?

– Честно, не знаю, – сказал Кацуба удрученно. – Корабль отправляли, когда о здешних подводных умертвиях еще и не слышно было… А без оружия не справишься?

– Я, конечно, попытаюсь, – хмыкнул Мазур. – Но если в меня кто-то начнет садить из подводного автомата, останется героически всплыть кверху брюхом, так что суперменских подвигов обещать не могу… – Он помолчал. – Во всем этом есть еще одна крупная несообразность. Какого черта они вообще полезли к тем кораблям? Неужели разум возмущенный местных аборигенов ничто не способно успокоить, никакие прежние проверки? Или я лезу не в свое дело?

– Да нет, отчего же, – задумчиво протянул Кацуба. – Вопрос, конечно, интересный. Более чем. Будем выяснять. Пока вы там с Васей будете изображать Ихтиандров, мы тоже не намерены сидеть сложа руки на берегу. На суше тоже хватает несообразностей.

Мазур покосился в сторону машины:

– И, как я понимаю, доверять нельзя никому?

– Это точно, – проследив его взгляд, кивнул Кацуба. – Не оттого, что я кого-то в чем-то подозреваю, а согласно классическим правилам игры. Житейский опыт меня давно научил: самое, пожалуй, скверное – когда загадочные странности начинаются в таком вот тихом, забытом богом и властями уголке. Поскольку в тихом омуте черти водятся. Одно запомни намертво: мы полностью автономны, никто, кроме Гоши Котельникова и его напарника, не в курсе. При любом контакте с любыми конторами молчать, как Зоя Космодемьянская, и держаться легенды.

– Слышал уже.

– Повторенье – мать ученья. И еще кое-что, о чем ты раньше не слышал. Сейчас мы в темпе обговорим план действий на случай строго определенной ситуации. И, буде возникнет такая необходимость, ты этот план станешь претворять в жизнь со всем рвением, поскольку приказы не обсуждаются…

Глава третья

Поющие в клоповнике

Город возник неожиданно – машина обогнула очередной холм, буро-зеленый, невысокий, и впереди показались дома, грязно-серые блочные пятиэтажки перемежались с буро-розоватыми, тут же виднелись какие-то пакгаузы, и все здания были приподняты над землей, виднелись серые бетонные сваи. Ну конечно, вечная мерзлота… Тут все на сваях. А буро-розовые здания, несомненно, – продукт недолгого архитектурного бума тридцатых годов.

Океана они пока что не видели. Небо было блекловатое, цвета многократно стиранных джинсов.

– Ну и дыра, – грустно сказала Света, выражая, пожалуй, общее мнение.

Мазур вскоре определил, в чем главное отличие этого места от многих других, куда забрасывала судьба. Ничего деревянного – ни единого деревца, пусть даже чахлого, ни единого забора, повсюду лишь бетон, кирпич и железо. Машин, по сравнению с Шантарском, неправдоподобно мало, да и то в основном устаревшие марки.

Зато теплотрасс было в избытке, куда ни глянь, по обе стороны дороги тянулись толстенные белые трубы, кое-где уложенные в жестяные короба, там и сям выгнутые прямоугольными арками для удобства проезжающих и проходящих. На всем – откровенная печать унылой заброшенности, повсюду – облупившаяся штукатурка, выкрошившиеся бетонные плиты, груды разнообразнейшего мусора (кроме, понятно, деревянного), ржавые железные бочки, лысые автопокрышки, судя по размеру – от БелАЗов, завалы консервных банок…

Потом они узрели самого настоящего аборигена – не просто местного жителя, а представителя пресловутого коренного населения, неведомое количество веков обитавшего здесь до появления бледнолицых. Экзотики в нем не усматривалось ни на грош – просто косоглазенький, морщинистый, как грецкий орех, низкорослый индивидуум в потертой малице, отмеченный тем же невидимым клеймом окружающего уныния. У магазинчика стояла пара невысоконьких оленей со свалявшейся шерстью, запряженных в узенькие нарты, к нартам была привязана картонная коробка из-под телевизора «Сони» которую абориген как раз загружал бутылками со скверной водкой. Олени выглядели грустными, прямо-таки похмельными.

Вскоре они выехали на огромную площадь, где посередине нелепо возвышался кубический гранитный постамент (откуда, как тут же пояснил Котельников, несколько лет назад по инициативе демократов торжественно свергли памятник Ленину, но так и не придумали, что же такое водрузить вместо развенчанного вождя). Четыре здания добротного сталинского стиля, окружавшие площадь, тоже были огромны и высоченны, совершенно несоразмерны с городом – словно один из циклопических монументов работы Церетели запихнули во двор крестьянской избы.

Котельников объяснил, в чем тут дело. Оказалось, к концу тридцатых годов московский профессор Житихин, страстно мечтавший играть первую скрипку в геологии, обнародовал сенсационную теорию о том, что за Полярным кругом медь непременно сопутствует золоту, а следовательно, Тиксон в два счета можно превратить во второй Клондайк. Теория опиралась на солидную коллекцию цитат из Маркса и Ленина, а также решительно противостояла загнивающей науке Запада, а посему при поддержке товарища Рудзутака залетела на самые верхи и получила щедрое финансовое обеспечение.

В Тиксон потянулись было караваны судов, началось ударное возведение будущей золотой столицы Заполярья, но построить успели лишь полдюжины грандиозных зданий. В столице грянули перемены. Вывели в расход товарища Рудзутака, надоевшего всем хуже горькой редьки своим нытьем о мировой революции, следом отправили маявшихся тем же психозом ленинских гвардейцев, и в коридорах власти утвердились жесткие прагматики, озабоченные не мировой революцией, а созданием империи. Лаврентий Палыч Берия велел подвергнуть житихинские теории независимой научной экспертизе – и не пугаться при этом отшелушить идеологию. Эксперты, не без насилия над собой, идеологию отшелушили и быстро убедились, что имеют дело с бредом собачьим. Доложили Сталину. Сталин недвусмысленно сверкнул глазами. Житихина без всякого шума шлепнули на Лубянке, даже не вздергивая предварительно на дыбу, потому что все и так было ясно. Официально, чтобы народу было понятнее, его обвинили в связях с мировым троцкизмом и эстонским генеральным штабом. В суматохе как-то запамятовали, что эстонского генерального штаба не существует уже полгода, поскольку накрылась и сама Эстония, но напомнить об этом Берии никто не решился – вопрос, в конце концов, был не принципиальный.

Строительство, конечно, свернули, зато горком партии и еще несколько контор, вселившихся в возведенные уже здания, с тех пор работали в царском комфорте – на любого плюгавого чиновничка приходился устрашающих размеров кабинет и еще куча оставалась незанятыми, как ни плодилась бюрократия. Как рассказывали старожилы, бесконечные широченные коридоры первого этажа особенно возлюбил легендарный сменный мастер медеплавильного завода Кузьма Кафтанов, за ударные плавки поставленный Иосифом Виссарионычем возглавлять горсовет. Кузьма, как только напьется, влезал на единственную в Тиксоне лошадь и галопом носился по коридорам, вопя, что он – красный кавалерист и о нем былинники речистые ведут рассказ. Однажды он стоптал неосмотрительно вышедшего из кабинета первого секретаря – тот был глуховат и стука копыт на расслышал. Залечив синяки, секретарь пожаловался Сталину, но Сталин питал слабость к запойному великану Кафтанову и прекрасно знал, что партийцев у него хоть завались, а пролетариев-маяков не так уж и много. Вождь ограничился тем, что приказал Берии втихомолку отравить означенную конягу, поскольку она в Тиксоне единственная, и если нет лошади, то нет и проблемы. Берия послал в Тиксон верного человека, и тот быстренько выполнил приказ – по слухам, потренировавшись предварительно на двух неофициальных вдовушках Бухарина, мотавших пятьдесят восьмую в тех же краях.

Гостиница была как раз из тех помпезнейших строений. В четыре этажа высотой – но каждый этаж, пожалуй, превосходил по высоте два стандартных хрущевских. Плюс декоративные колонны, лепные пролетарии с мускулами Шварценеггера и рожами дебилов. Именовалась гостиница без затей – «Полярная».

Они прямо-таки потерялись в необозримом темном вестибюле, словно стайка хомяков на стадионе. Однако Котельников, свой человек, уверенно повел их в угол, где обнаружилась стойка, а за стойкой скучала довольно симпатичная администраторша лет тридцати, с уложенной на затылке толстой косой. За спиной у нее красовался прикнопленный к стене яркий календарь с умилительным щенком сенбернара, явно призванный оживить суровый облик вестибюля, смахивавшего скорее на бомбоубежище для партийных боссов, – Мазур однажды бывал в таком.

Котельников сразу переменился – последнюю пару метров прошел, в ритме чечетки пристукивая каблуками и легонько вихляясь. Должно быть, такая у него была легенда здесь – чуточку недалекий весельчак с набором заезженных приколов. Театрально раскинув руки, возвестил:

– О витязь, то была Фаина…

Администраторша смерила его взглядом:

– Все поешь, Верещагин?

Мазур засмотрелся. Очаровательная была женщина, этакая румяная деревенская красавица с характером, способная и любить страстно до первых петухов, и пырнуть вилами ухаря-изменщика.

– Вот вам главная достопримечательность города Тиксона, – громко, как глухим, сообщил Котельников. – Очаровательная Фаина.

– Трепло, – привычно вздохнула очаровательная Фаина. – Хоть и замуж зовешь… А это, значит, вы и есть… Интересно, кто в воду полезет?

– А эвона, – с широким жестом воскликнул Котельников. – Вот они, оба-двое, как с картинки. Выбирай любого, оба холостые.

– Все вы в командировке холостые…

– Фаина! – укоризненно воззвал Котельников. – Ты ж их паспорта листать будешь, вот и загляни на соответствующие странички… Совершенно неокольцованные. Может, это судьба твоя тут торчит, скромно потупясь…

Мазур встретился с ней взглядом и ощутил мимолетную грусть – хороша была, румяная, казалась не слишком простой и не слишком сложной, все в пропорцию, таких-то женщин мы подсознательно и ищем…

– Все равно, – вздохнула Фаина. – Где уж нам пленять кавалеров аж из самого Питера – у них там на каждом шагу сфинксы с медными всадниками, а мы бабы необразованные… – но глазами в Мазура все же стрельнула вполне игриво.

– Когда это от баб образованности требовали… – фыркнул Котельников.

– Ладно тебе, – отмахнулась она. – Паспорта давайте. Я вам всем номера расписала на одном этаже, рядышком, ничего? А то народу мало, человек сорок на всю домину, будете жить своей деревенькой… Хоромы, уж извините, не столичные, но жить можно. Бумажки заполняйте пока…

Она выложила стопочку бланков и принялась профессионально быстро листать паспорта. Вновь вскинула глаза на Мазура. «А глазищи у тебя определенно голодные», – подумал он, все еще чувствуя ту не досадливую грусть. Да и злость вдобавок – из-за того, что выступал сейчас под личиной, к тому же получил от Кацубы четкие инструкции для одного из вариантов развития событий, и эти инструкции ему претили донельзя, но права голоса он не имел…

За спиной послышались шаги. Мазур оторвался от бланка. И подумал: «Похоже, начались легонькие сложности… А может, это и к лучшему – разрядиться в хорошей драке, глядишь, нервишки и придут в норму…»

С первого взгляда было ясно, что эти молодые индивидуумы, числом пятеро, играют здесь роль пресловутых первых парней на деревне, вышедших и себя показать, и начистить чавку залетному чужаку. Везде, в принципе, одно и то же. А если вспомнить юные годы, то и сам Мазур, еще не вставший под флотские штандарты, был не лучше…

Они остановились в двух шагах, похрустывая кожаными куртками, один щелкнул кнопкой скверного выкидного ножика и принялся чистить ногти лезвием, нахально и неторопливо разглядывая Свету. Второй заглянул через плечо Мазура в полузаполненный бланк и громко сообщил третьему:

– Не, Витек, не импортные. Свои. Значит, без переводчика дотумкаемся. Девушка, вам достопримечательности города не показать? Хорошие у нас достопримечательности, всегда показать готовы…

Мазур спокойно изготовился. Он, конечно, не считал себя спецом в вопросах агентурной разведки, но не надо быть Штирлицем, чтобы определить: стандартная местная шпана. Кацуба еще в самолете прорабатывал этот вариант – столкновение с местными – и приказ отдал недвусмысленный: при нужде можно колошматить, особенно не увлекаясь. Особой демаскировки не будет – где написано, что питерские ученые мужи не могут владеть рукопашной? А уж аквалангистам быть крутыми сам бог велел…

Похоже, Кацуба собирался действовать в полном соответствии с собственными указаниями – невозмутимо поблескивая очками, оглядел аборигенов и пропел сквозь зубы с самым вызывающим видом:

Ой, напрасно, тетя,

дяде член вы трете,

дядя – полный импотент…

В сочетании с его хлипко-очкастым обликом сие выглядело предельным хамством, к тому же самый низкорослый из пятерки был выше Кацубы на голову. Они, конечно же, мгновенно и слаженно ощетинились, и тот, что с ножом, многозначительно прошипел:

– Бороду давно не выщипывали, интеллигент?

Скрипнул отодвинутый стул – это очаровательная женщина Фаина выпрямилась во весь рост, так что высокая грудь натянула тонкую белую блузку, и, испепелив глазами нахалов, ледяным голосом распорядилась:

– А ну-ка, улетучились дальше, чем я вижу!

«Ах, какая женщина! – невольно восхитился Мазур. – Веришь, что все правда – и насчет коня на скаку, и насчет горящей избы…»

Он был готов к бою, но, к некоторому его удивлению, пятерка моментально увяла, сникла и поскучнела, словно выпустили воздух из туго надутых шариков. Без единого слова они, принужденно улыбаясь, начали отступать, один протянул примирительно:

– Фая, да мы ж балуемся…

– Я тебе побалуюсь! – цыкнула Фаина. – Чтоб я вас тут неделю не видела! И в кабаке тоже!

Проводила взглядом уныло потянувшуюся к выходу пятерку, гордо – и совершенно без нужды – одернула блузку, садясь, улыбнулась Мазуру:

– Шляются тут, сопляки…

– Решительная вы женщина, – сказал он, отметив, кстати, отсутствие обручального кольца.

– Будешь тут… Не беспокойтесь, не тронут. Головы мигом пооткручиваю, если что, скажите.

– Ну, да мы уж сами… – заявил Кацуба.

Фаина оглядела его с ног до головы, по глазам видно было, что всецело и полностью верит в неподдельность Кацубовой личины. Однако удержалась от реплик в адрес недотепы-интеллигента (показав тем наличие такта), улыбнулась Мазуру:

– Правда, не беспокойтесь. В ресторане отираются, сопляки, на иностранок глазеют, ну да мы их за шкирку держать умеем…

– Да уж, вы подержите…

– Испугались?

– А то, – сказал Мазур. – Всю жизнь решительных женщин боялся.

– Оно и видно, уж такой вы пугливый – спасу нет…

Все шло по накатанной – извечная игра по нехитрым правилам, освященным, пожалуй, веками. В другое время и при другом раскладе можно было предсказать все наперед, но теперь в свои права властно вступила закулисная реальность – Кацуба, подтолкнув его локтем в бок, сказал:

– Микушевич, ты бумажки-то заполняй, а то мы еще водки не пили…

Фаина покосилась на него вовсе уж неприязненно, раз и навсегда наклеив этикетку. Кокетливо-сожалеючи улыбнулась Мазуру и, собрав бланки, тоном радушной хозяйки сообщила:

– Ресторан у нас вон там, часов в шесть откроется. Буфет на вашем этаже, на втором. С кипятильниками не балуйтесь – везде старая проводка, еще пожар устроите…. Горничную попросите, чай вскипятит. Сейчас иностранец пошел косяком, так что мы обслуживание на высоте держать стараемся… По городу вечером не шатайтесь – народ злой, от безделья и безнадежности водкой лечится, поколотить могут, – покосилась на Кацубу. – И в постели не курите, мало ли…

Они подхватили пожитки и повлеклись на второй этаж, шагали по гулкому темноватому коридору, как привидения в готическом замке. Тишина стояла гробовая, благодаря толстенным стенам и толстенным дверям из натурального дерева, из номеров не доносилось ни звука, и гостиница казалась вымершей.

– Ну, всем полчаса на оправку и обустройство, – распорядился Кацуба, помахивая здоровенным старомодным ключом от номера. – Мы пока с Гошей потолкуем о предстоящих свершениях, а потом, по русскому обычаю, сходим на разведку в смысле насчет водки. Когда еще кораблик придет…

Мазур закрыл за собой дверь, но запирать ее не стал, помня инструкции – следовало ожидать скорого визита Светы. Поставил сумку и пошел обживаться.

Номер с высоченными потолками и полукруглыми в верхней части окнами оказался двухкомнатным – спальня и гостиная. Вся мебель была массивная, не менявшаяся, должно быть, со времен торжественного открытия отеля, но ничуть не разболтанная – в прежние годы умели работать на совесть. На боковой стенке высоченного серванта, больше похожего на средневековое надгробие какого-нибудь герцога, Мазур даже обнаружил серую овальную алюминиевую бирочку с глубоко выбитыми буквами: «НКВД СССР – ПОЛЯРСТРОЙ». Чуть подумав и не терзаясь угрызениями совести, достал швейцарский перочинный ножик, открыл отверточку и в два счета отделил бирочку – в подарок доктору Лымарю, обожавшему подобные сувениры и нахально воровавшему их, где только возможно. Огромная коллекция доктора была широко известна в узких кругах и давно обросла фольклором – взять хотя бы случай с чешским самолетом «ЛК». Когда они только что появились на пассажирских трассах, доктор чуть ли не на глазах у экипажа отломал красивую пластмассовую табличку «Не курить» – а той же ночью очередная докторская подруга разбудила его нечеловеческим визгом. Оказалось, с наступлением темноты табличка начинала светиться зеленым призрачным сиянием, и продравшая ночью глаза похмельная девица отчего-то решила, что имеет дело с нечистой силой…

Громоздкий телевизор, ровесник пиночетовского путча, как ни странно, работал – вот только цвета здорово подгуляли, а каналов Мазур обнаружил всего два. Изображение дергалось и временами покрывалось словно бы снежным вихрем, но все же это было лучше, чем ничего.

Посреди ванны, покрытой изнутри паутиной темных трещинок, непринужденно собрались на тусовку с полдюжины крупных тараканов. Появление Мазура они приняли с философским спокойствием, даже и не подумав пуститься наутек. Мазур без особой злости открутил кран, и усатых философов поволокло струей воды к сливному отверстию, где они и сгинули. Вряд ли это можно было считать решающим триумфом – наверняка он расправился лишь с разведгруппой противника, а главные силы таились где-то по углам.

Пожалуй, следует пару раз в день принимать холодный душ – в рамках стандартной закалки перед погружениями в холодную воду. «Холодных» погружений с ним не случалось давненько, судьба носила по теплым морям…

Даже и горячая течет – цивилизация… Он вернулся в комнату, достал полученные от Котельникова бумаги и перечитал их еще раз, снова убедившись, что «бардак» – чересчур мягкое определение для обоих трагически завершившихся спусков. Положительно, местная самодеятельность – самое скверное, что только может случиться…

Пошел в ванную, бросил бумаги на слив, пустил воду, как проинструктировали. Под холодной мутноватой струей тонкие листочки моментально стали размякать, таять, исчезать – и в полминуты пропали бесследно. «Сыщики-разбойники, – гораздо злее проворчал он про себя. – Сорок три утюга на подоконнике…»

В дверь постучали, и тут же вошла Света, яркая, как тропическая птичка. Белозубо усмехнулась:

– А я вот мимо проходила…

И с порога прижала палец к губам, многозначительно поиграв глазами. В руке у нее был большой черный транзистор. Мазур, совершенно не представляя, как пока что себя держать, спросил:

– Как тебе городок?

– Глаза б мои его не видели. Как они здесь живут? Я бы сразу повесилась…

Она что-то там нажала, на боковине транзистора откинулась панелька, обнажив крохотные лампочки и кнопки. Света прошлась по периметру комнаты, продолжая беззаботно трещать:

– По комнате тараканы ходят, в столе нашлась газета аж за девяносто второй год, так что начала бояться, что из шкафа возьмет да и вывалится скелет какого-нибудь стахановца, могли забыть, свободно…

Личико у нее при этом оставалось напряженно-деловым – и вдруг озарилось словно бы радостной улыбкой. Она вновь прижала палец к губам, потом покрутила им возле уха. Мазур понятливо кивнул. Подумал, что жить становится все смурнее.

– Пошли, – сказала Света, закрыв панельку. – Шеф сабантуйчик собрался устроить, опять налакается до поросячьего визга, декадент…

Мазур послушно поплелся следом. Запер номер. Света шепнула ему на ухо:

– У всех «клопы». Не бог весть что, не высший класс, но работает усердно. Хорошо еще, что в нумерах нет телефонов – на телефоны можно навесить такие хитрушки, что никакая проверка не возьмет…

Он пожал плечами, совершенно не представляя, как нужно комментировать неожиданное открытие и надо ли его вообще комментировать.

– Ну, может, это и не на нас поставлено, – шепнула она. – Может, у них весь отель на подслушке со старых времен. Смотри там…

– Не дите, – проворчал он.

Она глянула снизу вверх, совершенно невинно и спокойно.

– Партитуру помнишь?

– Помню.

Света фыркнула:

– Фейс у вас, мои колонель. Ничего, многое бывает в первый раз, так что не комплексуйте…

Показались остальные, возглавляемые Кацубой, с недюжинным лицедейским мастерством изображавшим возбужденного предстоящей выпивкой запойного интеллигента. Он сиял, потирал руки, он был настолько беззаботен и воодушевлен, что Мазур про себя тягостно завидовал. Утешало одно: предстоящее прибытие корабля, где придется заниматься своим прямым делом, и никаких посторонних микрофонов там, надо надеяться, не будет…

Буфет, как оказалось, не выбивался из общего стиля – он тоже был необозрим и явно рассчитан на то, что поутру все население гостиницы сбежится поправиться чайком. Цены на разнообразнейшую местную рыбу, великолепную осетрину в том числе, поражали своей копеечностью – зато любая привозная мелочь радовала ценниками, от которых зашкаливало всякое воображение. Кацуба, правда, не мелочился – похоже было, денег Глаголев не пожалел.

Затарились – к вялому оживлению скучавшей в одиночестве буфетчицы – и направились в нумера, позвякивая многочисленными емкостями. Навстречу попались двое белозубых субъектов – рослые, по-нездешнему раскованные. Мазур моментально определил в них импортных индивидуумов. И не ошибся – один в полный голос бросил спутнику на хорошем английском, будучи уверен, что другие его не поймут:

– Смотри, какая куколка. И что ей с этими аборигенами делать?

Мазур без труда просек тренированным ухом выговор уроженца или постоянного жителя Новой Англии. Они так и разминулись бы, но Шишкодремов, тоже в полный голос (хотя и подчеркнуто глядя в сторону), выплюнул смачную и длинную фразу на отличном сленге, как раз в Новой Англии и имевшем хождение. Если вкратце, белозубому предлагалось не пялить глаза на девочек, а продать свою бабушку чернокожему сутенеру для использования в хитрых заведениях, практиковавших исключительно оральный секс для мексиканской клиентуры.

Эффект был хороший. Белозубый, конечно, моментально обиделся, надул щеки и сжал кулаки, но Вася с отрешенным видом принялся созерцать свой недюжинный кулачище. Второй варяжский гость, по лицу видно, оценил численное превосходство противника и поволок друга за собой, бормоча:

– Без проблем, парни, без проблем…

– Патриот он у нас, – сказал Мазуру Кацуба, кивая на гордо подбоченившегося Шишкодремова. – Тяжко ему видеть иноземное засилье.

– Да я таких на пальме за ноги вешал… – проворчал под нос Шишкодремов.

Очень возможно, он не врал, даже наверняка.

– Пошли уж, вешатель… – буркнул Кацуба.

Мазур в свои годы выпил, как и любой нормальный мужик, не менее цистерны, но на такой пьянке ему еще не приходилось бывать. Потому что это была не пьянка, а чистейшей воды театр для невидимого постороннего слушателя – причем актеры должны были притворяться, что о наличии слушателя и не подозревают.

Хорошо еще, ему не нужно было изощряться в роли примадонны – он попросту помалкивал, изредка вступая с анекдотом или невыдуманным случаем из морской жизни (естественно, никак не ассоциировавшимся у слухачей с военными), а водочку попивал крайне умеренно, поскольку вскоре предстояло идти под воду. Почти так же держался и Вася Федичкин. Зато Кацуба старался за троих, по интеллигентской привычке тараторил без умолку, не слушая собеседников, стремительно надирался, роняя на пол то вилку, то кусок осетрины, бессмысленно ржал и откровенно лез к Свете с руками и сальными намеками. Света, с точки зрения непосвященного слушателя уже изрядно рассолодевшая, сначала хлопала его по лапам, потом откровенно послала на исконно русские буквы и заявила, что в присутствии настоящих мужчин вроде ее обожаемого Микушевича доценту лучше бы оставить руки при себе. Кацуба обиделся, а Шишкодремов его утешал по доброте душевной. Потом оба грянули во всю ивановскую:

– Ой мороз-мороз, не морозь меня…

После чего Света заставила их заткнуться и всучила Мазуру гитару, он с натуральным пьяным надрывом исполнил забытый шлягер:

Wait for me, and I’ll return,

Wait, despite all pain.

Wait when sorrow, chill and stern,

Follows yellow rain…[4]

Это привело Кацубу в состояние стойкой печали, он в голос принялся скорбеть над собой и над миром, как ни пытался добрый Шишкодремов его утешить немузыкальным распеванием бравой иноземной песни:

В путь! В путь! Кончен день забав,

пришла пора!

Целься в грудь, маленький зуав,

и кричи «Ура!»

Словом, было не особенно весело, зато шумно. Как выражался бездарный самодержец Николай Второй, пили дружно, пили хорошо. Мазур прекрасно понимал, что происходит, для чего все это сюрреалистическое действо затеяно: любой аналитик серьезной конторы, трудолюбиво прослушав запись, поневоле составил бы совершенно превратное представление о характерах, личностях и психологических характеристиках членов группы, равно как и о взаимоотношениях меж ними… Словно смотрел в кривое зеркало, искажавшее каждое движение.

– Морду набью! – взревел Кацуба.

– Кому? – вяло полюбопытствовал Шишкодремов.

– А всем. Загнали, бля, на край географии, институту – башли, а нам торчать в этой дыре…

– Тебе-то в воду не лезть, – сварливо вступил Вася.

– Ну, ты, сюпермен… Ребята, а не загнать ли нам туфту? Вы там быстренько поплаваете, доложите, что все чисто, – и полетим себе в град Петра?

– Но отчего-то же они загибались? – засомневался Вася.

– И пусть их… Мало ли от чего… Шишкодремов, не заложишь, если погоним туфту?

– Да мне самому уже успело здесь обрыднуть… – с пьяной откровенностью признался Шишкодремов. – Уже успело…

– Ох, да ну вас, – заявила Света. – Микушевич, бери гитару и пошли к тебе. Там-то мы споем…

Мазур взял гитару и поплелся за ней, не оборачиваясь. Снова со стола полетела посуда, Кацуба шумно печалился – Мазур догадывался, что после их ухода «доцент» начнет жаловаться оставшимся на пошедшую наперекосяк жизнь и шлюху Светку, порываться набить морду сопернику, а остальные, понятно, будут его старательно унимать. Скорее всего, снова пойдет разговор о туфте – нужно подкинуть эту идею неизвестному слухачу, а потом посмотреть, что из этого выйдет и выйдет ли вообще… Впрочем, это уже не его заботы.

Глава четвертая

Лицедеи и визитер

Света шествовала по коридору совершенно непринужденно, что-то мурлыкая под нос, а Мазур тащился за ней, чувствуя себя прямо-таки совращаемой гимназисткой, обманом завлеченной в гнездо порока. Хорошо еще, идти пришлось недолго, и потому он не успел окончательно пасть духом.

Времени она терять не стала – едва заперли двери, Света энергично кинулась ему на шею, громко сообщая, как она рада, что удалось, наконец, избавиться от шефа-неврастеника, а потому не стоит терять драгоценного времени. Мазур еще успел подумать, что чертова девка, вне всяких сомнений, поставила его поближе к одному из выявленных микрофонов. И грустно покорился судьбе. Платье на ней он принялся расстегивать так неловко, словно впервые в жизни разоблачал женщину, – и у него осталось стойкое убеждение, что Света хохочет не по роли, а вполне искренне. Как-никак была не в пример пьянее – он-то пропустил всего пару рюмок.

Кое-как разоблачил и отнес на постель, ощущения были самые мерзопакостные. В жизни такого не случалось – рядом с ним лежала обнаженная девушка, надо признать, очаровательная, ласкавшаяся к нему так естественно, словно ни о чем и не подозревала, но где-то в отдалении безостановочно крутились катушки с пленкой, а возможно, и в данный конкретный момент кто-то слышал каждый вздох и шевеление, похихикивал и облизывался, увеличив громкость… Он подумал, что никогда не сможет читать шпионские романы, к которым прежде отнюдь не питал неприязни. Эта мысль улетучилась под приливом самого натурального панического страха – показалось, что ничего у него не получится, но игру все равно следует довести до логического конца, придется изображать, а это еще похуже, чем помнить о слухаче, опозориться перед девчонкой…

Неизвестно, то ли она что-то такое просекла, то ли просто действовала сообразно своим привычкам – сноровисто помогла ему освободиться от последних одежек, мазнула губами по шее и груди, удобно примостилась, щекоча ему живот рассыпавшимися волосами, и уж от боязни-то опозориться Мазур оказался избавлен. Зато приобрел новый комплекс – стало казаться, что откуда-то из угла на них пялится глазок телекамеры.

И сдался, преисполнившись вялого безразличия ко всему на свете. Если приказ делает тебя Штирлицем – будь им… Благо дальше все пошло по накатанной, с переплетением тел, стонами и вздохами, взявшей свое природой, подстрекнувшей получать удовольствие даже сейчас, под прицелом современной техники.

Передохнули, лениво глядя друг на друга, перекурили – и вновь слияние тел, до полного опустошения.

Потом, никуда не денешься, пришлось говорить – то есть снова лицедействовать, разыгрывая урезанной труппой ту же пьесу, имевшую целью дальнейшую дезинформацию неведомого противника. Интимный разговор в неостывшей постели – вещь убедительная. Первую скрипку, конечно, вела Света, но и Мазуру пришлось сыграть свою партию. Слушатель должен был лишний раз убедиться, что Света – шлюха, подводник Микушевич – кобель без особых претензий, не блещущий интеллектом, очкастый доцент Проценко – спившийся неудачник, засунутый в эту командировку по принципу «На тебе, боже, что нам негоже», а флотский офицер Шишкодремов – штабная сытая крыска, отправившаяся не столько оказывать содействие, сколько поразвлечься на природе, елико возможно. И, естественно, всей пятерке глубоко плевать на здешние загадки и трагедии. Одной Свете полагалось бы, как сотруднице желтой прессы, проявить какую-то заинтересованность, но она поведала сердечному другу Микушевичу, что не надеется отыскать во всем этом хотя бы крохотную сенсацию, ибо читатель сыт по горло и более звонкими разоблачениями, в том числе и компроматом на военных, к тому же компромат в сегодняшней России нисколечко не работает…

– Это точно, – протянул Мазур и добавил совершенно искренне: – Свалить бы отсюда побыстрее…

Покосился на Свету. Как любой мужик, оказавшийся в свободном полете, он частенько пытался угадать не без оттенка охотничьего азарта, какой будет его следующая женщина. Но такого и предугадать не мог. Мата Хари, изволите ли видеть…

Светловолосая Мата Хари, и не подумав укрыться простыней, непринужденно пускала дым. Перехватив взгляд Мазура, как ни в чем не бывало улыбнулась:

– Ну что, еще по стаканчику? У тебя там в сумке вино вроде завалялось…

Он натянул джинсы, тельняшку, отправился за бутылкой. И критически подумал, что ему, если беспристрастно разобраться, не стоит, в общем, стенать над горестной судьбой. Ничего с ним страшного не произошло – заставили переспать с не самой худшей на свете девушкой, только и всего. Расслабился и получил удовольствие, что уж тут хныкать…

В его швейцарском ноже среди чертовой дюжины приспособлений штопора не имелось – плохо представляли потомки Вильгельма Телля, что русскому человеку именно этот инструмент необходим… Плюнув, он с большой сноровкой протолкнул пробку указательным пальцем внутрь бутылки: гусара триппером не запугаешь…

В дверь постучали, когда он ополаскивал в ванной, к большому недовольству тараканов, закуржавевшие пылью гостиничные стаканы. Не особенно раздумывая, Мазур пошел открывать – поскольку не верил, что в первый же день на них нападут неведомые супостаты, к тому же, что важнее, не было и приказа шарахаться от каждого куста…

Открыв высокую тяжелую дверь, он обнаружил в коридоре низкорослого человечка с бороденкой, отчего-то казавшейся пыльной, как только что вымытые стаканы. Человечек был хил, удивительным образом вертляв, даже когда стоял на месте, а за стеклами очков пылали фанатическим блеском глаза патентованного и законченного провинциального интеллигента. К куртке у него был пришпилен огромный значок с какой-то эмблемой ядовито-зеленого цвета и уныло выглядевшим двуглавым орлом.

– Простите? – вежливо сказал Мазур, неторопливо застегивая «молнию» на джинсах и заправляя в них тельняшку.

Человечек неожиданно резво рванулся вперед, так что Мазур при всем его опыте оказался оттесненным в коридорчик раньше, чем успел что-то сообразить. Правда, следом никто не ворвался, а бородатый, тщательно притворив за собой дверь, перекосившись, запустил руку глубоко в нагрудный карман, извлек какое-то серенькое удостоверение и предъявил его Мазуру с таким видом, словно держал в руках подписанную английской королевой грамоту о присвоении титула пэра:

– «Полярные вести». Это у нас такая газета. Демократическая. Прутков. – Он подумал и уточнил: – Сережа.

Бородатый Сережа был постарше Мазура лет этак на десять. Мазур с непроницаемым выражением лица представился:

– Микушевич. – Подумал и уточнил: – Вова.

– А ты и есть водолаз, да?

– Аквалангист, Сережа, – сказал Мазур, под натиском гостя отступавший все дальше в гостиную. – Есть некоторая разница…

– Ай, какая разница… Ты как насчет интервью? Сейчас махом и оформим.

– Тебе бы, наверное, к начальнику, – сказал Мазур с искренним сомнением. – Наше дело маленькое – нырять, куда пальцем покажут.

– Да заходил я к вашему начальнику. Он там немного притомился, не получилось разговора… – Сережа без церемоний расстегнул свою бесформенную сумку, брякнул на стол пару бутылок портвейна и литровую банку с чем-то серым. – Не возражаешь?

Мазур пожал плечами – глупо было разыгрывать абстинента, когда на столе торчала откупоренная и непочатая бутылка сухого. Он вздохнул и пошел сполоснуть третий стакан. Тем временем из спальни появилась Света, имея на себе лишь рубашку Мазура, кое-где застегнутую, но не особенно старательно. Бородатый гость обратил на нее лишь чуточку больше внимания, чем на мебель, мимоходом представился и принялся сдирать со своей банки пластмассовую тугую крышку. Серая масса оказалась квашеной капустой.

– Это у нас деликатес, – гордо пояснил Сережа, с помощью черенка вилки и ножа вываливая яство на гостиничную тарелку. – Номер один. Ничего, я колбаску сам порежу… Угощайтесь.

– Да нет, спасибо, – сказала Света, ловким маневром убрав свой стакан из-под наклоненной бутылки лилового портвейна. – Я лучше сухого.

– А капусту?

– Меня, слава богу, на солененькое пока что не тянет…

– А вы?

– Вот квашеной капусты мне как раз и нельзя, – сказал Мазур чистую правду.

– Язва? – сочувственно поморщился гость.

– Да нет, – сказал Мазур. – Есть в подводном плавании несколько неромантический аспект. Перед погружениями нельзя ни гороху, ни капусты, ничего подобного. Газы в кишечнике образуются, знаешь ли. А при подъеме расширятся, раздуют кишки – и может неслабо прихватить, с болями и резями…

– Ну да? Интересно… А когда будете нырять?

– Как только корабль подойдет, – сказал Мазур, тщательно взвешивая слова. – Пока о нем что-то не слышно…

– Вот кстати! Мне с вами можно?

– В смысле?

– Ну, нырнуть к кораблям. Тут у нас можно достать акваланг, если подсуетиться…

– А ты когда-нибудь с аквалангом нырял? – поинтересовался Мазур, чуточку опешив от такого предложения.

– Ни разу в жизни. Так дело же нехитрое, вдыхай-выдыхай… Плавать я умею.

– Там же глубина сорок метров, – сказал Мазур ласково и терпеливо, словно дитяти-несмышленышу.

– Ну и что? Сорок метров… это примерно девятиэтажка. Ну, малость побольше… На Западе каждый ныряет, как хочет…

– А ты давно с Запада? – поинтересовалась Света.

– Не был, не повезло… Но все ж и так знают, вы телевизор посмотрите… Надевает акваланг и ныряет себе, сколько хочет.

– Тут водичка малость похолоднее, и море немножко посуровее. Акваланг – дело серьезное, – сказал Мазур. – Не выйдет, Сережа, как ни печально. Если бы это от меня зависело, я бы тебя в напарники взял хоть завтра, но начальник у меня – бюрократ и буквоед, а ведь будет еще и капитан, которой по старинке считается первым после Бога…

– Жалко, – опечалился Сережа. – Такие кадры можно было нащелкать… Вы ведь сами снимать будете?

– Еще как, – сказал Мазур. – Я под водой, а она – над водой. Это, чтобы ты знал, звезда питерской журналистики, в пяти газетах печатается…

Бородатый насторожился:

– Но газеты-то, я надеюсь, демократические?

– Абсолютно, – не моргнув глазом, заверила Света.

Она расположилась в кресле столь вольно, что любой зритель мог бы с маху определить: перед ним самая натуральная блондинка, без обмана. Правда, бородатого гостя эти пленительные тайны не взбудоражили ничуть, создавалось впечатление, что он и проблемы секса существуют в разных измерениях – в глазах ни смущения, ни интереса. Мазур подметил краешком глаза, что Света была даже чуточку ошарашена столь полным отсутствием внимания и вскоре переменила позу на более пуританскую.

Сережа вдруг принялся снимать куртку, бросая на новых знакомых косые многозначительные взгляды. Причина выяснилась мгновенно: на растянутом свитерке у него красовалась медаль «Защитнику свободной России». Мазур старательно округлил глаза и издал многозначительное «О-о!», чем расположил гостя к себе еще более.

– А ты где был во время путча?

– В командировке, – сказал Мазур. – В жуткой дыре.

Он говорил правду – и командировка была, и дыра оказалась жуткой во всех смыслах, вот только рассказывать об этой поездочке можно будет лет через пятьдесят, поскольку уйма народу во всем мире до сих пор полагает, что на затонувшем двести лет назад в теплых морях фрегате до сих пор покоятся золотые слитки и монеты стоимостью миллионов в двадцать долларов США по нынешнему курсу. Хотя после визита туда группы Морского Змея в трюмах корабля остался один балласт – да в качестве современного довесочка три трупа боевых пловцов военно-морского флота одной неслабой державы, чьи штабисты тоже решили немного обогатить родимую казну тайным образом. А когда две группы столкнулись у корабля, пришлось резаться, конечно, да вдобавок представители одержавшей верх стороны, чтобы довести дело до логического конца, потопили замаскированный под прогулочную яхту корабль конкурентов, что с точки зрения международного права было, как ни крути, чистейшей воды пиратством. Потому и следует помалкивать, а корабль тот так и числится в регистре Ллойда пропавшим без вести от неизбежных на море случайностей…

Немного поговорили про славные времена борьбы за демократию. Похоже, экзамен Мазур выдержал с честью, благо особого напряжения интеллекта и не требовалось.

– А этот, военный, вам мешать не будет? – поинтересовался малость размякший Сережа.

– Ерунда, – заверил Мазур. – Дубина редкостная, напросился сюда, чтобы вдоволь попить водочки подальше от начальства. Мы его с утра накачиваем, кладем под стол – и никаких тебе проблем… Слушай, Серега, а где это ты успел про нас разузнать всю подноготную?

– Как где? Гоша Котельников рассказал. Наш мужик, абсолютно. Вы поосторожнее, а то как бы они и вас не притопили…

Он опрокинул еще полстакана и принялся рассказывать жуткие ужасы. Оказалось, представленное здесь в его лице движение «зеленых» (чья эмблема и красовалась на загадочном значке) было свято убеждено, что и портового водолаза, и аквалангиста-пограничника ухитрилась каким-то образом убрать коварная и безжалостная в средствах военщина, жаждавшая предотвратить разоблачения. Никаких логичных доказательных аргументов при этом Сережа не приводил, а пограничников безоговорочно причислял к военщине. Мазур не вытерпел и поинтересовался: не проще ли было пограничному начальству попросту запретить своему офицеру идти под воду, чем злодейски убирать его на глубине? И тут же испугался, что из-за этой реплики будет принят за скрывавшего до поры личину врага.

Обошлось. Сережа уже изрядно принял на хилую грудь, а потому ничего вражеского в вопросе не усмотрел. Старательно понизив голос и воздев указательный палец, объяснил, что военщина ночей не будет спать, если не уберет свидетелей, что наглядно доказывают демократические публицисты по десять раз на дню, так что Вове следует внимательнее следить за прессой. Вова пообещал следить внимательнее. Скучавшая Света то и дело вызывающе скрещивала обнаженные ножки под самым носом у шумного гостя, но с тем же успехом могла беседовать с ним по-китайски. Совершенно индифферентен был гость к ее прелестям – в отличие от Мазура, которого немножко забирало, если честно.

– Да, а интервью! – спохватился Сережа. Вытащил блокнот, ручку, с превеликим трудом нашел чистую страничку. – Значит, вы твердо намереваетесь раскрыть кыв… коварные замыслы военщины, беззастенчиво травившей океан?

Мазур несколько секунд ломал голову – что этому дураку отвечать, учитывая неустанно бдящие микрофоны? Потом сказал осторожно:

– Ну, мы же не шпионы, чтобы что-то там раскрывать… Проведем самые тщательные исследования, облазим все три корабля, возьмем пробы в большом количестве. Посмотрим, что получится.

– Что там смотреть? – возмутился Сережа. – Мало нам смертельных случаев? Приходите завтра к нам, я тебе покажу все документы. И по сейнеру, и по прошлым случаям, когда разбросало дохлую рыбу по всему берегу. Думаешь, мы тут несерьезные? Вова, у нас есть копии всех документов, повсюду наши ребята… Я тебе завтра приведу Кристиансена… у нас же тут приехали друзья с Запада, при них постесняются нам проламывать головы в темном уголке, чтобы не светиться на весь мир…

«Знаю я этих друзей, – подумал Мазур. – Чего стоит ваша пресловутая экологическая „Пеллона“, по странному стечению обстоятельств устроившая свою штаб-квартиру аккурат по соседству с главной квартирой военно-морской разведки своей страны. Вопросики ее активисты задавали самые что ни на есть экологические – например, какова мощность силовой установки новейшего подводного крейсера „Юрий Долгорукий“…»

В дверь не просто постучали – забарабанили. В коридоре Мазур узрел Шишкодремова, взлохмаченного, расстегнутого и, судя по виду, потрясающе пьяного.

– Вова, а я к тебе… – объявил Роберт, демонстрируя непочатую бутыль «Столичной» с удобной ручкой для ношения.

И подмигнул – трезво, хитро. Обрадовавшись, что может свалить с плеч часть несвойственных ему забот, Мазур охотно пустил нежданного гостя.

В номере моментально повеяло холодком – поддавший Сережа уставился на Шишкодремова так, словно через секунду рассчитывал подать команду: «Расстрельный взвод, пли!»

– Знакомьтесь, – сказал Мазур, посмеиваясь про себя. – Это Сережа, а это Робик.

– Опричник, – старательно выговорил Сережа. – Ну ладно, все равно будет интервью… Вы вообще намерены свою пакость убирать со дна? Ждете, когда мы все здесь вымрем? – и занес ручку над блокнотом (Мазур заглянул ему через плечо и убедился, что на листочке все его прежние ответы зафиксированы в виде совершенно неразборчивых каракулей, которые завтра не расшифрует и сам автор). – М-милита-ристы…

– Сереженька! – проникновенно сказал Шишкодремов, пристроившись рядом и нежно обнимая собеседника. – Ну какой я тебе, к чертям морским, милитарист? У меня и пистолета-то нету, а кортик был, да я его по пьянке сломал, когда шпроты открывал… Ну ничего я там не топил, сукой буду! Это ж все при Сталине творили, палачи проклятые…

Оказалось, он моментально нащупал нужную кнопку – при одном упоминании о Сталине Сережа подобрел, размяк и принялся взахлеб пересказывать Шишкодремову какие-то забытые статейки из давно канувших в небытие демократических газет – как Сталин Кирова убил в коридорчике, как Сталин отравил Ленина мухоморами, а Крупскую – просроченными консервами, как Сталин, ничуть не удовлетворившись всеми этими злодействами, подсунул Рузвельту в Ялте напичканную цианистым калием воблу, отчего Рузвельт, конечно же, умер… Шишкодремов охотно слушал, поддакивал, сам плел что-то несусветное, и вскоре оба стали закадычными друзьями. Правда, Мазур очень быстро отметил, что притворявшийся вдрызг пьяным Роберт мастерски вытягивает из собеседника имена, даты и подробности славной деятельности «зеленых», а Сережа щедро таковыми делится, уже плохо представляя, где находится. Самому Мазуру заняться было вроде бы и нечем, а посему он от нечего делать взял гитару и вновь принялся извращаться:

Arise, о mighty land of ours,

Arise to mortal war,

With evil fascism’s dark powers.

With the assursed horde![5]

Его нежданный «зеленый» гость, с уверенностью можно сказать, не обремененный знанием иностранных языков, пропустил мимо ушей эту злостную красно-коричневую выходку. Повиснув на плече у Шишкодремова, давно ставшего первым другом и кунаком, Сережа вдохновенно излагал, как они победят злокозненную военщину, изгонят ее отсюда невозвратно, и на освобожденных землях в два счета произрастут райские сады, а жители, бродя в эдемских кущах, будут громко и благозвучно славить демократию…

Шишкодремов поддакивал, вот только глаза у него оставались трезвехонькими и холодными. За окном явственно темнело. Света, картинно и изящно зевнув, уселась к Мазуру на подлокотник кресла и, наплевав на Шишкодремова, принялась вольничать руками. Мазур, чувствуя себя неловко в присутствии притворявшегося пьяным хитреца, спел специально для нее, припомнив, что она хвасталась неплохим знанием французского:

Plus ne suis ce que j’ay este,

Et ne scaurois jamais estre:

Mon beau printemps, et mon este

Ont faict le sault par la fenestre…[6]

– Ну, посмотрим… – многозначительно пообещала она, откровенно веселясь.

– А эт-то кто? – Сережа прокурорским жестом простер руку, тыкая пальцем в Мазура. – Он за нами не следит?

– Это Вова, – терпеливо успокоил Шишкодремов.

– К-какой Вова? Откуда Вова?

– Наш Вова. С нами который. Демократ невероятный…

– А, ну тогда ничего… Только под воду я все равно с ним нырну… Т-только непременно с «Веры»… я говорю, начинать надо с «Веры», если уж они там и… уп! – он провел по горлу ребром ладони. – Робик, ты за моей мыслью следишь?

– Слежу… – заверил Шишкодремов.

– Логично мыслить умеешь?

– А то как же, – заверил Шишкодремов.

– Значит, следи за мыслью. Если они не вернулись с «Веры», значит, там что? Цистерны… Баки… В чем там держат отраву?

Он помахал рукой и стал клониться физиономией в капусту.

– Пойдем, Серега, – сказал Шишкодремов, заботливо его поднимая и поддерживая, – посидим у меня, еще выпьем, договорим…

– А под воду? Я тоже хочу посмотреть…

– Вот и посмотришь, – пообещал Шишкодремов. – У меня там акваланг есть, заодно и потренируешься…

И он, двинувшись к двери со своей не особенно тяжкой ношей, другой рукой ловко подхватил бесформенную сумку Пруткова. Она была распахнута. Мазур со своего места видел, что там в полнейшем беспорядке громоздится охапка каких-то бумаг, лежит довольно толстая серо-желтая папка. Милейший капитан-лейтенант, конечно же, не мог пропустить удобнейшего случая пошарить в чужих архивах, работа у человека такая…

– Клиника, – покачала головой Света, уютно прикорнув у Мазура на коленях. – Я перед ним ноги выше головы задирала, под конец – уже из чисто научного интереса, но никакой реакции…

– Педик, – фыркнул Мазур.

– Да вряд ли. Просто вся сперма в мозги ушла. Как у нашего импотента-доцента. Погоди, чуть проспится, в дверь колотить начнет… Доцент, я имею в виду. Володя, пошли баиньки?

Глава пятая

Экскурсанты

Мазур в эту ночь выспался неплохо – ни кошмаров, ни ночных вторжений противника. Показалось, правда, что Света ближе к утру выходила, но это ее личные проблемы, а может, и служебные, тем более не предполагавшие излишнего любопытства с его стороны. Когда он открыл глаза, Света безмятежно дрыхла. Он не стал ее будить, в темпе принял контрастный душ, потом холодный, оделся и отправился к Кацубе за инструкциями.

Коридоры и при дневном свете оставались сырыми, темноватыми, вымершими. Из буфета, правда, доносилось позвякиванье посуды. Мазур постучал в дверь, раздалось расслабленно-страдальческое:

– Войдите…

Сюрприз… У стола, лицом к двери, сидела совершенно Мазуру незнакомая рыжеволосая красавица в синем джинсовом костюме и клетчатой рубашке, преспокойно пускала дым, положив ногу на ногу с таким видом, словно она здесь обитает от начала времен.

Мазур затоптался у двери, подумав, что помешал какому-то мимолетному эпизоду тайной войны. Однако Кацуба махнул рукой:

– Проходи, Володя, проходи… Знакомься. У тебя там пива не осталось?

– Увы, – пожал Мазур плечами.

– Не везет, так не везет… – страдальчески сморщился Кацуба.

Выглядел он именно так, как и пристало пьющему доценту после вчерашнего застолья с излишествами и непотребствами – смурной, растрепанный, пришибленный похмельем. На столе царил такой бардак, что Мазуру стало неудобно перед очаровательной незнакомкой. Она, впрочем, курила с безразличным видом, словно видывала и не такие виды.

– Это вот и есть Володя Микушевич, наш главный специалист по погружениям, – сказал Кацуба, весьма натурально содрогаясь в похмельных корчах. – А это – Дарья Андреевна Шевчук…

Мазур украдкой присмотрелся и понял, что не ошибся – ее синяя курточка чуть съехала с плеча, и на бело-красной рубашке явственно выделялась темно-коричневая полоска, ремешок наплечной кобуры…

– Дарья Андреевна, знаешь ли, – замначальника шантарского уголовного розыска, – сказал Кацуба, обеими пятернями скребя растрепанную жиденькую бородку. – А вот так сразу ни за что и не подумаешь…

Рыжая смотрела на него дружелюбно и, можно выразиться, благостно. Мазур поклонился ей, украдкой застегнул пуговицу на джинсах и сел.

– Значит, мы договорились? – спросила рыжая спокойно.

– Ага, – сказал Кацуба. – Мы люди законопослушные и с органами всегда готовы сотрудничать, ежели возникает производственная необходимость… Вас на море не укачивает?

– Не знаю, честно говоря, – ответила она невозмутимо. – Так уж вышло, что на море не приходилось бывать, ни на теплом, ни на холодном…

– Ничего, – утешил Кацуба. – Адмирала Нельсона, по слухам, вовсю укачивало. Тазик ему возле грот-мачты ставили. А может, возле бизань-мачты – история о сем умалчивает. В крайнем случае, можно и за борт травить…

– Учту. – Она поднялась, кивнула обоим. – Значит, вы мне будете звонить… Всего наилучшего, не смею задерживать. Там в буфете пива, кстати, сколько угодно…

У Мазура осталось впечатление, что безобидный вроде бы обмен вежливыми репликами был не лишен подтекста. Едва рыжая незнакомка удалилась, он вопросительно уставился на Кацубу, а тот проворно встал, сунул в кроссовки босые ноги:

– Вова, пойдем-ка пивком затаримся, пока клапана не сгорели…

Однако, оказавшись в коридоре, он свернул не к буфету, а в противоположную сторону – к торцу коридора, к высоченному окну, располагавшемуся на приличном отдалении от их номеров. Несколько квадратиков в массивной темной раме зияли пустотой, и в них с улицы прорывался холодный ветерок.

– Интересные дела, – тихонько сказал Кацуба, пуская дым в ближайшую дырочку. – Только нам Рыжей Дашки и не хватало…

– Она что, я так понял, набивается на судно?

– Совершенно недвусмысленно, – кивнул Кацуба. – Заявилась поутру, как та Афродита из пены морской. Это, геноссе Вова, была столь потрясающая немая сцена…

– Ты что, из ванны голяком выходил?

– Если бы… – фыркнул Кацуба. – Юмор и сюрреализм в том, дружище Микушевич, что мы с ней друг друга прекрасно знаем по Шантарску. Лучше некуда. Я имею в виду, отлично знаем, кто где пашет. Дашка, конечно, твердый профессионал, уважаю, но в первый миг, когда она узрела «доцента Проценко», личико у нее было достойно кисти живописца…

– А ты?

– А что – я? Я ей общеупотребительными жестами дал понять, что при нашей беседе будут присутствовать посторонние слушатели. Поняла, конечно, с маху. И как ни в чем не бывало стала домогаться от питерского гостя, чтобы мы ее взяли в рейс. По служебной необходимости. Пришлось согласиться. А что еще прикажешь делать мирному иногороднему ученому, отнюдь не расположенному ссориться с местными органами правопорядка?

– Значит, они тоже интересуются…

– Ценное наблюдение, – сказал Кацуба. – И, сдается мне, абсолютно точное. Что-то есть в этой истории, интересное для них, эта кошка по пустякам не работает.

– Может, они нас и слушают?

– Это вряд ли, как выражался классик, – сказал Кацуба. – Она понятия не имела, что я – это я, ручаться можно. Зачем же им с ходу заниматься мирной экспедицией? Хотя в данной ситуации все возможно. Самое пакостное положение – начало операции, когда ничего толком не ясно… Ладно, пошли-ка, в рамках нашей нехитрой легенды, пивком затариваться.

…Вскоре приехал Гоша Котельников. Предстояла небольшая экскурсия для столичных гостей, каковые дисциплинированно и собрались в полном составе. Шишкодремов привел с собой Сережу Пруткова, уже малость отпоенного с утра пивком, а потому еще более вертлявого, чем в трезвом состоянии, зато лишившегося под влиянием спиртного и подозрительности, и боевого настроя. Он был тихонький, благостный, мотался на сиденье «уазика», как кукла, бессмысленно ухмылялся и даже проявил некоторый визуальный интерес к Светиным ножкам, скрещенным у него под носом. Судя по нескольким гримасам, он лихорадочно пытался вспомнить, как ухаживают за женщинами, но так и не вспомнил, похоже. Что до Светы, она держалась с Мазуром так, что всякому постороннему наблюдателю должно было стать ясно, какие отношения связывают эту парочку.

Сначала поехали к морю – оно, как и водится, простиралось серое, морщинистое, холодное даже на вид.

– Безумству храбрых поем мы песню, – прокомментировала Света, закинув ноги на Мазурову коленку. – Как подумаю, Вовка, что тебе туда лезть придется… Ихтиандр бы с тоски повесился.

– Я бы его не осудил… – проворчал Мазур.

Сережа Прутков, украдкой, как ему казалось, созерцавший Светины ножки, открытые съехавшей юбкой на всю длину, решился наконец, явно отыскав в памяти нечто подходящее к случаю:

– Света, и как вас только муж отпустил в такую глушь…

– А у меня мужа нет, – безмятежно ответила она. – Одни любовники. Грустно, правда? Хорошо хоть, трахают на совесть…

Шишкодремов гнусно заржал, как и полагалось его персонажу из комедии масок. Зато Сережа покраснел под бороденкой и на время замолк.

Они ехали вдоль берега еще с километр, потом Гоша остановил машину:

– Достопримечательность номер один.

Это был просто-напросто здоровенный камень, на котором прикрепили небольшую чугунную доску с кратким текстом. Мазур сразу заметил, что вместо прикрепленного когда-то под надписью якорька виднеется свежий скол – какая-то сука отбила, то ли на сувенир, то ли из чистой пакости.

– Да какая это достопримечательность, – проворчал Сережа. – Нашли что смотреть…

Мазур снял с колен Светины ноги, вылез, подняв воротник куртки. Неподалеку бессмысленно метались и орали какие-то серые птицы, порывами налетал ветерок. Он огляделся, но не увидел ни малейших следов когда-то стоявшей здесь береговой батареи – той самой, что тремя жалкими трехдюймовками лупила по линкору «Адмирал Шеер». Где-то на дне, у самого берега, должен лежать тральщик «Кара», пытавшийся поддержать батарею своей вовсе уж убогой пушчонкой. Конечно, парни из кригсмарине в два счета смели батарею главным калибром, им это было нетрудно под прикрытием солидной брони, но все же артиллеристы сделали все, что могли, а Больхен так и не прошел в пролив Вилькицкого. Плохо только, что все кончается бородатыми демократами…

Света, вспомнив о своих сценических обязанностях, вылезла и старательно принялась снимать памятник видеокамерой. Кацуба встал рядом с Мазуром и философски сказал:

– Сик транзит глория мунди… – и подтолкнул локтем. – Вон туда погляди… осторожненько.

Мазур посмотрел в ту сторону, откуда они приехали. Там, не так уж и близко, примерно в полукилометре, виднелось зеленое пятнышко – машина, кажется, «Нива».

– Хвост? – спросил он тихонько.

– Очень похоже, – так же тихо ответил Кацуба. – При здешнем чертовски убогом автомобильном движении такой попутчик что-то подозрительно выглядит… Ладно, в городе проверимся. Пешком погуляем и побачим, что получится…

Он осушил пивную бутылку до дна и в лучших традициях беспамятного туриста, которому наплевать, где пить, зашвырнул ее в море.

Когда они поехали назад в город, машина осталась на прежнем месте. Мазур смотрел во все глаза – со вполне простительным любопытством столичного гостя, от скуки пялящегося на что попало. Точно, «Нива», обе дверки распахнуты, двое крепких, коротко стриженных парнишек в компании накрашенной девчонки сидели вокруг разложенной на клеенке нехитрой закуски, одну бутылку знакомого Мазуру портвейна они уже успели опростать и как раз возились со второй. Проводили «уазик» столь же вяло-любопытными взглядами. Все вроде было в порядке, картина для российской действительности как нельзя более знакомая, но у Мазура осталось ощущение некоторых шероховатостей. Очень уж чистенькой и ухоженной выглядела машина, да и троица была одета дорого, добротно. С чего бы местным, отнюдь не похожим на бичей, забираться далеко за город со скверным винищем? Конечно, возможны всяческие коллизии – скажем, юная дама замужем, и муж в застолье не присутствует…

Он плюнул про себя, решив не играть в сыщика – не его профиль, есть кому позаботиться…

Однако зеленая «Нива» нарисовалась сзади, когда они въезжали в город, а это уже наводило на размышления, играй ты в Штирлица или не играй… Видимо, Кацуба твердо решил провериться – решительно сказал:

– Останавливай-ка, Гоша, прогуляемся пешком, хоть развеемся, а то бензином несет, того и гляди наизнанку вывернет…

Вылезли, двинулись пешком, попивая баночное пивко – это хозяйственный Шишкодремов озаботился затариться в гостиничном буфете так, словно собирался на Северный полюс. Света висела у Мазура на локте, безмятежно щебетала, восторгаясь здешней убогой экзотикой, – и однажды вытащила пудреницу, манипулировала с ней вроде бы обыденно, но потом, перехватив взгляд Кацубы, чуть заметно кивнула. «Пасут», – понял Мазур. Наклонился, шепнул ей на ухо:

– Те же?

Она кивнула, улыбнулась с беззаботным видом:

– Довольно убого и бездарно…

– Что – бездарно? – вклинился Сережа, семенивший по другую сторону.

– Дома построены убого и бездарно, – отмахнулась она, не моргнув глазом.

– А-а…

Слева, на голом пустыре, живописно разлеглась немаленькая собачья стая – штук двадцать, не меньше, в основном лохматые дворняги, но была там и пара эрделей, и даже отощалый дог.

– Бог ты мой, какая экзотика… – Света проворно сдернула с плеча камеру, приникла к видоискателю.

Отступила на пару метров, принялась старательно работать – снимала и собачье стойбище, и окружающие пятиэтажки. Мазур даже не успел заметить, когда она успела непринужденно переместиться так, что могла поймать в кадр всех возможных хвостов.

Сам повернулся следом, якобы лениво наблюдая за Светой. Ага. Метрах в тридцати поодаль оба давешних крепыша из «Нивы» старательно притворялись, будто ужасно заинтересованы газетами, лежавшими за пыльным стеклом синего киоска. «Шнурки бы еще взялись завязывать», – мысленно хмыкнул Мазур. Даже ему было ясно, что слежка и в самом деле ведется с убогой бездарностью. Накрашенной девчонки с ними не было.

– Они ж зимой вымрут, как мамонты, – кивнул он на собак.

– Ни черта, – сказал Сережа. – Которую зиму пережили… Тут же теплотрассы повсюду, а дома на сваях, вот они экологическую нишу и отыскали. Бедуют помаленьку, а их помаленьку лопают… У меня знакомый – кандидат наук в Институте Севера, который месяц без зарплаты, так они всем отделом на собак охотятся. Ночью, конечно, чтобы вовсе уж не позориться. Тут три эрделя было, третьего они на той неделе слопали. Собачки смекнули, сейчас ты к ним и не подойдешь…

Минут через десять вышли к музею – обшарпанному двухэтажному зданьицу, возведенному явно во времена судьбоносного взлета Кузьмы Кафтанова.

– Зайдем? – предложил Котельников.

– Потом, – неожиданно твердо сказал Кацуба. – Что там может быть интересного – оленье чучело, фотография «Шеера» да сапог товарища Папанина, спьяну им потерянный и обнаруженный двадцать лет спустя образцовым пионером Вовочкой…

– Это ты зря, – обиделся Сережа, в котором вдруг, как ни удивительно, взыграло вдруг что-то похожее на местный патриотизм. – Не такой уж и плохой музей. По нашим меркам, конечно, я с вашим Эрмитажем не сравниваю… Даже автограф Нансена есть. Нансен в этих местах бывал. И по Дорофееву куча экспонатов.

– А, все равно, – отмахнулся Кацуба. – Успеем еще полюбоваться на купеческий безмен… Пойдем лучше церковь посмотрим? Мне тут про нее интересные вещи рассказывали, вот и снимемся на фоне…

Церковь ничего особенного из себя не представляла – довольно большое строение из темных, почти черных бревен. Стекла в окнах, правда, все целы, уцелел даже крест, хотя и смотрелся весьма тускловатым, всю позолоту ободрали здешние суровые ветра.

Котельников, впрочем, рассказал о ней и в самом деле интересные вещи. В одна тысяча восемьсот шестьдесят третьем году от Рождества Христова, при государе императоре Александре Втором Благословенном, местный купчина Киприян Сотников подал в Шантарске губернатору прошение, в каковом благочестиво предлагал на собственный кошт возвести в Тиксоне деревянную церковь, аккурат «на площади, с разрешения начальства поименованной как Морская».

Губернатор умилился и немедленно наложил резолюцию: «Дозволяется». Пребывая за тысячи верст от Тиксона и отроду там не бывавши, его высокопревосходительство и понятия не имел, что на Морской площади уже лет тридцать как стоит действующая церковь, причем – каменная…

Пока начальство не опомнилось, Сотников помчался на своем пароходике в Тиксон, предъявил грозную бумагу ошарашенному батюшке, быстренько нанял рабочих и в лихорадочном темпе принялся церковь разбирать. Батюшка покряхтывал и печалился, но против бумаги от самого губернатора идти не решился.

Весь фокус заключался в том, что хитрющему Киприяну позарез нужен был кирпич для медеплавильной печи, но при убогих возможностях тогдашних средств и путей сообщения доставленный из Шантарска новенький кирпич обошелся бы дороже золота… Из обманом добытого церковного кирпича, замешанного на яичных желтках и потому несокрушимого, купчина сложил шахтную печь, став зачинателем заполярной цветной металлургии в Шантарской губернии. Справедливости ради стоит упомянуть, что он все же тщательно проследил, чтобы на постройку новой церкви пошел самый добротный плавник, способный простоять десятилетия.

Церковь, как ни странно, устояла и после революции. Сначала до нее попросту не доходили руки у юных безбожников, потом ее уже собрались было ломать, но спас Кузьма Кафтанов, чья обитавшая в Тиксоне престарелая мамаша была истово верующей. Памятуя о кремлевском покровителе Кузьмы, препятствовать ему не осмелились, хотя документик-сигнал, как водится, начальник НКВД в папочку подшил старательно, но впоследствии выдрал и спалил от греха подальше, когда от Сталина последовала директива кончать с безбожием. (А потом под эту директиву с превеликой радостью закатал по пятьдесят восьмой местного рабкора высочайше отмененного журнала «Безбожник», имевшего нахальство постельно ублажать супругу начальника в отсутствие последнего.)

На двустворчатых дверях, правда, красовался огромный ржавый замок – Сережа пояснил, что священника Шантарск обещает прислать давно, да все как-то не доходят руки до Заполярья.

Сфотографировались на фоне церкви, потом Света трудолюбиво засняла всех на видео, не обойдя вниманием и обоих хвостов, вновь объявившихся в отдалении. На сей раз изображать беззаботных гуляк посреди обширной немощеной площади им было сложнее, и они, видимо, не измыслив ничего лучшего, притворились, что тоже ужасно заинтересовались памятником архитектуры – один даже показывал напарнику на крест и, судя по оживленной, деланной жестикуляции, пытался что-то объяснять, искусствовед хренов.

Вновь оказались на площади, окаймленной четырьмя зданиями-монстрами, где нелепо торчал пустой постамент и болтался в вышине официальный триколор, выцветший до того, что превратился в штандарт неизвестной державы. Шпики не отставали.

Завернули в небольшой магазинчик, где причудливо смешались парочка книжных полок, стеклянная витрина со съестным и прилавок, снабженный горделивой табличкой: SOUVENIRS-ANTIQVAR. Где оказались единственными потенциальными покупателями – шпики в магазин не пошли, но видно было в запыленное окно, что торчат поодаль.

Антиквариат был представлен полудюжиной военных фуражек советского образца, без разлапистого орелика, кучкой разномастных монет, несколькими крохотными бюстиками Ленина и тому подобной ерундой. Впрочем, Мазур чисто случайно углядел и кое-что стоящее. Кликнул мгновенно оживившуюся продавщицу, явно не избалованную наплывом ценителей антиквариата.

Кацуба смотрел через плечо, пока Мазур вертел в руках вынутый из ножен морской кортик. Подержал ножны с затертыми, едва различимыми изображениями якоря и корабля.

– Старинный? Нет, вон совдеповский герб на ручке…

– Сталинский, – сказал Мазур. – Однозначно.

– А из чего видно?

Мазур показал ему желтую рукоятку:

– С сорок восьмого года начали ставить кнопку-держалку. А поскольку ее тут нет, значит, выпущен до сорок восьмого. Вот и вся премудрость.

Он с нешуточным сожалением сунул кортик в потертые ножны, покачал на ладони. Вещь была качественная. Советские кортики времен папы Брежнева, если откровенно – дерьмо собачье. Разве что златоустовские с большой натяжкой можно назвать хорошими, но попадались они редко. Пластмасса рукоятки, такое впечатление, делалась из переплавленных зубных щеток – крошилась и ломалась от любого удара. Остальные детали – из поганенькой мягкой меди, которую можно поцарапать чуть ли не спичкой, да вдобавок перекладина крохотная, и одна ее половинка выгнута так, что кортик практически невозможно держать в руке.

Зато сталинский, как бы к Иосифу Виссарионовичу ни относиться, – совсем другое дело. Рукоять из прочного эбонита и надежной латуни, сама ложится в руку. А в общем, морские кортики советских времен – почти точная копия старинного русского наградного образца 1803 года…

– Да покупай, чего там, – сказал Кацуба. – Ишь, глаза разгорелись. Контора стерпит, командировочные не считанные. Глядишь, и пригодится…

Мазур обрадовано расплатился, сунул кортик во внутренний карман куртки. У книжной полки дурноматом орал Сережа – как выяснилось, углядевший пьяными глазками забытую бог весть с какого года книжку врага перестройки Лигачева и пришедший от этого в неистовство. Он громогласно грозил продавщице, что запишет ее в красно-коричневые и устроит тут постоянный демократический пикет, а та отругивалась простыми русскими словами, потом лениво предложила девчонке, только что продавшей Мазуру кортик:

– Валь, в милицию позвони, что ли…

– Да они все возле штаба, теть Зин, – столь же лениво отозвалась та. – Петька сейчас заскакивал, говорил…

Именно эта ее реплика вдруг магическим образом успокоила шумного Сережу. Он поморгал осоловелыми глазами, что-то усиленно соображая, потом ринулся к Мазуру:

– Тьфу ты, Вова, я забыл совсем… Поехали! Посмотришь, как мы тут военщину к ногтю берем… Миша ты ж интересовался…

– А то как же, – сказал Кацуба хладнокровно. – В самом деле, Гоша, подгоняй тачку, глянем на здешние плюрализмы…

* * *

…Особого шумства не наблюдалось, но и мирными буднями назвать происходящее язык не поворачивался. Трехэтажное зданьице, чрезвычайно похожее на музей (так что закрадывалось подозрение, что их строили по одному, типовому проекту), было огорожено чисто символически – редкая оградка из тоненьких железных прутьев не доставала человеку и до пояса. Судя по вывескам, здесь идиллически уживались и городской военкомат, и штаб воинской части, как полагается, укрытой за комбинацией цифр.

Вокруг оградки с трех сторон (с четвертой тянулась высокая бетонная стена, видимо, окружавшая гараж) лениво кучковались человек сто. Мазур высмотрел самые разные типажи – и довольно чисто одетых пожилых дамочек психопатического облика, привычных на любом демократическом митинге, и поддавших молодых верзил, явно забредших от нечего делать, и угрюмых работяг, судя по каскам и спецовкам – то ли шахтеров, то ли докеров, и просто праздных зевак обоего пола.

Кое-где виднелись самодельные плакатики, однообразно призывавшие военных убираться к чертовой матери, власти России – пойти навстречу чаяниям народа, не желающего жить рядом с кладбищем отравляющих веществ, а депутатов Госдумы – оказать содействие. Судя по тому, что здесь не наблюдалось ни депутатов, ни властей России, данные плакаты были поэтическим преувеличением. Среди них сиротливо затесался вовсе уж нелепый здесь лозунг: «Выдайте зарплату за февраль, гады!»

Внутри, за оградкой, столь же лениво бродили человек двадцать в милицейских бушлатах, а один, усатый кряжистый старшина, стоя вплотную к демонстрантам, о чем-то беседовал вполне мирно, и Мазур расслышал, как он горестно вздохнул:

– Петрович, тебе хоть бастовать можно, а нам самим третий месяц не платили, только нам-то бастовать законом запрещено…

Слева что-то орал в мегафон вспотевший бородач, чем-то неуловимо напоминавший Сережу, но не в пример более пузатый. Его слушали, но вяло. Сережа, шатаясь, тут же ринулся в толпу, как рыбка в воду, моментально выискал знакомых, кого-то хлопал по плечу, кому-то показывал на стоявших кучкой «питерских ученых», словом, развил бурную деятельность.

– Ну, все, – сказал Кацуба тихонько. – Глазом не успеем моргнуть, как окажемся батальоном поддержки из столиц…

Голос у него при этом, впрочем, был скорее довольный. Мазур индифферентно пожал плечами, спросил:

– Про корабль ничего не слышно?

– Гоша говорит, придет завтра. Невтерпеж?

– Хуже нет – ждать да догонять…

– Это точно. А посему отойдем-ка. У хорошего командира солдаты без дела болтаться не должны… – Он отвел Мазура метров на двадцать в сторонку, сунул под нос фотографию. – Как тебе?

– Да ничего, в общем, – осторожно сказал Мазур.

На черно-белом снимке была изображена светловолосая женщина лет тридцати – тонкий нос, пухлые губы, очки в тонкой оправе. Симпатичная и отчего-то ужасно напоминает не особенно строгую учительницу младших классов.

– Доведись, трахнул бы?

– Мог бы…

– Прекрасно, – удовлетворенно сказал Кацуба, спрятал снимок.

– А что такое? – забеспокоился Мазур.

– Да ничего особенного, – бодро ухмыльнулся Кацуба. – Серега обещал нынче же нас отвести на малину «зеленых», возможно, она там будет. Если так – совсем хорошо. Ну, а коли не придет, закинем тебя в музей. Задача у тебя будет простая – в два счета обаять данную фемину по имени Катенька, ухитриться нынче же уложить ее в постельку, причем непременно у нее на хате, поскольку там нет микрофонов, ну, а дальнейшему учить тебя не стоит, а? Чтобы крепче спала, кинешь ей в чаек или там в винцо одну таблеточку, – он сунул Мазуру в ладонь пластиковую трубочку. – Потом возьмешь ключи и отдашь одному милому мальчику, который будет терпеливо торчать на лестнице…

– Ты что?

– А ничего, – буднично сказал Кацуба. – Отдаю приказ, только и всего. Я ж тебя не с педиком заставляю трахаться, полковник. Что поделать, если ты как раз и есть ее типаж, не мне же в столь похабном облике за дамами ухлестывать? В общем, мне позарез нужны ключи. От музея. Директором коего наша Катенька имеет честь работать. И путей тут только два – либо проводим в жизнь мою идею, либо придется дать ей по голове в темном переулке, инсценировав ограбление, и вместе с кошельком увести и ключики… Тебя такой вариант устраивает?

– А ты ведь можешь… – сказал Мазур. Кацуба сощурился:

– Знал бы ты, полковник, сколько всего я могу, когда служба требует… Понимаешь, сам я не большой спец во вскрытии замков и отключении сигнализаций, а подручного по этой части у меня тут нет. А в музей темной ночкой залезть необходимо.

– Зачем? – глупо спросил Мазур.

– Ну-у, полковник… – протянул Кацуба. – Альзо, камераден? Не хочешь же ты, чтобы милая женщина получила по голове из-за твоего чистоплюйства? Если это тебя утешит, считай, что я дерьмо. Только помни, что тут уже образовалось несколько трупов, и надо постараться, чтобы жмуриков не прибавилось…

Он смотрел Мазуру в глаза и слегка улыбался – жилистый, битый профессионал. Бесполезно было чирикать с ним о морали, этике и прочих общечеловеческих ценностях. И вообще – если угодил в дерьмо, глупо повязывать белый галстук…

– Ладно, – мрачно сказал Мазур, на миг передернувшись от ощущения облепившей внутри грязи. – Дисциплина превыше всего. А если не получится?

– Получится, – заверил Кацуба. – Баба одинокая, в такой дыре на стенку от тоски полезешь, а ты у нас – экземпляр хоть куда… Если не получится – тогда, конечно, придется по голове, но, разумеется, с максимальной деликатностью….

Они вздрогнули, повернули головы – оказалось, этот звук издал камень, смачно шлепнувшийся в стену. Следом полетел второй, вдребезги разлетелось оконное стекло на втором этаже.

Милиционеры, стряхнув сонную одурь, подскочили к оградке, завертели головами. Кряжистый старшина, стуча дубинкой по железным прутьям, взревел:

– Совсем делать нечего, козлы?!

– Пошли-ка наших уводить, – распорядился Кацуба. – А то, чего доброго, по шее получат, если начнется карусель…

Но до заварушки как-то не дошло – стражи порядка поорали, из толпы вдоволь поматерились в ответ, и восстановилось прежнее положение дел. К Мазуру с Кацубой протолкался благоухающий перегаром Сережа, волоча за рукав высоченного белокурого типа, заорал издали:

– Вова, Миша, все путем! Сейчас поедем к ребятам, ради такого случая все соберутся! Знакомьтесь, это Свен Кристиансен, заграничный коллега! В полном контакте с Европой работаем, мужики!

– Я есть отчен рат! – подтвердил заграничный коллега, улыбаясь во все свои сорок четыре зуба.

Глава шестая

«Зеленая малина»

Сказала другу «да»…

Трехкомнатная квартира, куда они угодили, была битком набита книгами и защитниками природы – преимущественно мужского пола в разной степени алкогольного опьянения. У этой компании, отметил Мазур, имелось все же одно несомненное достоинство: в нее было чрезвычайно легко врастать. Если только тебя держат за своего – а их, конечно же, держали. Мигом со всеми перезнакомились (Мазур тут же забыл большинство имен), хлопнули по стаканчику, перемешались. Кацуба с маху собрал вокруг себя наиболее оживленных и принялся им горячо объяснять, что одна из столиц российской демократии, а именно город Санкт-Петербург, конечно же, поможет местным собратьям в их несгибаемой борьбе против злокозненной военщины – для чего, собственно говоря, их могучая кучка сюда и прибыла. Кацубу принимали на «ура». Ему, а заодно и случившемуся рядом Мазуру, продемонстрировали священную реликвию – закатанный в пластик листок из блокнота, на котором скачущим почерком психопата было начертано: «Да ну, херня все это…» Оказалось, реликвия являет собою автограф самого Сахарова, с трепетом извлеченный одним из присутствующих из мусорной корзины Верховного Совета в те судьбоносные дни, когда судьба демократии еще висела на волоске.

Когда они воздали должное реликвии, многозначительно и уважительно закатывая глаза, изобразив на лицах благоговейный трепет, шабаш принял несколько более деловой оборот – Сережа, игравший здесь не последнюю скрипку, вывалил на стол груду фотографий и каких-то машинописных листочков. Кацуба, прежде чем во все это углубиться, украдкой толкнул Мазура локтем и показал глазами на кухню. Ничего не попишешь, нужно было работать. Мазур искренне надеялся, что физиономия у него простецкая и веселая – не станешь же отрабатывать перед зеркалом обаятельные улыбки…

Потащился в кухню, как на эшафот. В комнате гомонили, рослый и белобрысый варяжский гость Кристиансен громко обещал поддержку европейского общественного мнения всем здешним начинаниям – для будущего заповедника он уже успел подыскать звучное название «Северная жемчужина».

– Ага, вот и Володя забрел, – обрадованно сказала Света. – Знакомьтесь, это Катя, это Володя. Володя у нас в теории не силен, на него все эти разговоры только тоску наводят. Зато под водой – второй Ихтиандр.

Мазур вежливо раскланялся. Честно говоря, он уже гораздо меньше сетовал на злую судьбу, заставившую выступать в роли суперспецагента-обольстителя, – в жизни Катя оказалась даже симпатичнее, чем на скверной черно-белой фотографии. Чертовски милая женщина, заставлявшая мужские мысли поневоле сворачивать на проторенную дорожку. Судя по тому, как непринужденно общалась с ней Света, они уже успели познакомиться, и Света сделала все, чтобы с маху новую подругу обаять.

– Вот Володя нам колбасу и порежет, – как ни в чем не бывало заявила Света. – Он у нас холостяк, а потому хозяйничать привычен.

И, прекрасно маскируя все под пустенькую женскую болтовню, в три минуты успела вывалить Кате кучу полезной информации – что Володя Микушевич золотой мужик, вот только женщин малость пужается по причине врожденной робости, а потому сил не хватает равнодушно смотреть, как прозябает без женской теплоты и участия человек мужественной профессии…. В таком примерно ключе. И без предупреждения смылась из кухни под предлогом исполнения профессиональных обязанностей.

– Вы действительно такой робкий? – спросила Катя не без любопытства. – Наши водолазы – нахальней нахального, в себе уверены, как бульдозеры…

– Да глупости, конечно, – сказал Мазур. – Это она так шутит.

– Значит, и вы – как бульдозер?

«А ведь выгорит, – подумал Мазур, ведомый мужским инстинктом. – Кокетство в голосок определенно подпущено».

Самое главное теперь – не держать долгих пауз и развивать наступление. На тесной хрущевской кухоньке разворачивалась старая, как мир, игра – женщина должна была не отпугнуть излишней холодностью симпатичного нездешнего кавалера, но и не позволить ему питать вздорные мысли касаемо своей легкодоступности. Кавалер, со своей стороны, должен был уверить, что он не какой-то там истаскавшийся кобель, не способный пропустить ни одной юбки, что он, старомодно выражаясь, очарован. А еще – что люди они взрослые, удрученные одиночеством, а на дворе, вообще-то, приближается к самому концу двадцатый век, пуританством отнюдь не грешащий…

Получается. Мазур видел по ее глазам, что у него есть все шансы. И не терзался больше угрызениями совести – прав циник Кацуба, не юную школьницу совращаешь, прекрасно знает, чего хочет, главное – жениться не обещать…

Идиллию эту безбожно нарушил Сережа, ворвавшийся с воплем:

– Где-то тут колбаса была! Ага, вот… А вы что это здесь? В отрыве от демоса?

– А мы тут кокетничаем в отрыве от демоса, – сказала Катя не без вызова, и Мазур окончательно уверился: выгорит…

– И как, получается? – спросил Сережа скорее оторопело.

Катя оглянулась на Мазура, засмеялась и с тем же вызовом отчаянно махнула рукой:

– А вот получается!

«Сука ты, каперанг», – подумал Мазур, многозначительно ей улыбаясь. Сережа таращился на них так, словно впервые вспомнил о существовании у гомо сапиенс двух полов, покрутил головой:

– Ну ладно, колбасу несите. Володя, а ты материалы так и не посмотрел? Пошли-ка!

Мазур, насильно увлекаемый из кухни, успел еще переглянуться с Катей, и оба рассмеялись.

– Ты сюда зачем пришел? – недовольно сказал Сережа. – Работать или хвост распускать? – Судя по амплитуде его колебаний, он успел осушить не меньше пары стаканов, пока Мазур подбирал ключики к сердцу милой женщины. – Воркуете тут…

Мазур пожал плечами:

– Очаровательная женщина. Тоже из ваших?

– Да нет, – досадливо поморщился Сережа. – Надина сестра. Ты же с Надей знакомился? Вот где толковая баба, вся жизнь в экологии, без всяких воркований…

«И ничего удивительного», – подумал Мазур, с брезгливым состраданием разглядывая помянутую Надю, ронявшую пепел с сигареты прямо на стол и что-то громогласно растолковывавшую Кацубе, чуть ли не тыча его носом в загадочный синий график. Остренькая истеричная физиономия, пучок волос, стянутых чуть ли не аптечной резинкой, дерганые жесты, землистого цвета кожа… Б-р-р!

– Родные сестры? – спросил он.

Мазур мысленно передернулся. Надо же, как замысловато любит пошутить природа…

Он покорно уселся за стол. Сережа тут же навалил перед ним гору бумаги – пачку газетных вырезок, продемонстрированных с особой гордостью, фотографии, листки бледных ксерокопий…

Мазур без всякой охоты перебрал несколько вырезок, где под статьями с вымученно-сенсационными заголовками повсюду стояло: «С. Оболенский», и тут до него дошло, отчего сосед так нетерпеливо ерзает на стуле.

– А, вот что… – сказал Мазур. – Это ты и есть – С. Оболенский? А почему не Шереметев? Тоже хорошая фамилия, графская…

Спохватился, изобразил самую добродушную улыбку, но сосед по столу иронии не подметил, с готовностью подхихикнул. Он уже был в шаге от того блаженного состояния, когда забывал о засевших под кроватью милитаристах и начинал проявлять вялый интерес к особам противоположного пола – Мазур успел изучить его нехитрый «унутренний мир».

Одна из статеек была проиллюстрирована картой. Ага, понятно теперь, почему другая статья поименована «Загадки Тиксонского треугольника». Все три затонувших корабля лежали в треугольнике, равностороннем, со стороной километров примерно в тридцать, образованном Тиксоном и двумя архипелагами крохотных островков.

– Острова, надо полагать, необитаемые? – спросил Мазур ради имитации дружеского разговора. И налил соседу водки.

– Ага. Так, скалы… В войну на одном спасся кочегар с «Сибирякова», то ли шлюпку туда прибило, то ли плотик… Здесь, правда, собираются строить радиомаяк. Вот на этом. Безымянный, мы его собираемся назвать островом Николая Второго, мэр обещал помочь… Там сейчас геодезисты привязку делают. Я хотел с ними интервью сделать, да все некогда из-за наших дел…

Мазур притворился, что старательно прочитал парочку статей, одобрительно хмыкнул: «Круто, Серега!», взялся за снимки и ксерокопии. И сразу посерьезнел.

Как к местным «зеленым» ни относись, а сбор материала они смогли организовать качественно. Здесь нашлось все, что могло прекрасно дополнить рассказ Котельникова: фотографии мертвых рыбаков (точнее, переснятые с чьих-то вполне профессиональных снимков копии). Масштабные линейки, таблички с цифрами – снимали либо органы, либо прокуратура, надо полагать, у военных и эти орлы так просто не выцарапали бы… Протоколы вскрытия – вернее, их ксерокопии. На листках с грифом Тиксонского морского порта – выводы и заключения комиссии, разбиравшей гибель водолаза.

Мазур подумал, что Котельникову не помешал бы легонький втык – иные из этих документов и он должен был бы представить группе, однако не представил. Ну, это дела глаголевцев, пусть сами и разбираются, сами раздают втыки… Слишком хорошо Мазур знал родные вооруженные силы и оттого не питал иллюзий – в этакий вот медвежий угол резиденты типа Котельникова попадают в результате какого-то прокола. Почетная ссылка (или не особенно и почетная), наказание для проштрафившегося, контры с начальством… Впрочем, и это – проблемы глаголевцев…

Щедро налил Сереже водки, огляделся. Компания, как и бывает в таком состоянии застольников, разбилась на несколько совершенно не интересовавшихся друг другом крохотных толковищ. Страшненькая сестра Кати по-прежнему горячо и страстно просвещала Кацубу, то и дело разворачивая перед ним новые бумаги. Кацуба внимал с самым живейшим интересом. Шишкодремов угрюмо слушал бородатого деятеля, азартно поливавшего грязью армию вообще и представляемый Шишкодремовым военный флот в частности. Раскрасневшаяся Света, словно бы невзначай расстегнувшая целых три пуговицы на блузке, ворковала с варяжским гостем. Тот, по всему видно, таял и млел, распустив хвост почище любого павлина.

Воровато огляделся. Сережа был надежно нейтрализован водкой, погрузившись в полунирвану, а вот красавицы Кати что-то не видать… Кремовое платье мелькнуло в прихожей, куда Мазур незамедлительно и направился. Галантно взял у нее из рук пальто:

– Позвольте…

– Господи, сто лет пальто не подавали…

– Всегда к вашим услугам, – заверил он, стоя вплотную. – Уходите уже?

Во взгляде у нее определенно было сожаление. «Выгорит», – мысленно вздохнул Мазур.

– В музей пора.

– На экскурсию? – открыто улыбнулся он, согласно легенде не подозревавший, где работает его собеседница (она ж об этом и не заикнулась…)

– Если бы… Заведую я им. Музеем.

– Серьезно? – изобразил он легкую оторопелость.

– Серьезно.

– А я-то думал, что в музеях одни старушки… – Мазур отступил на шаг, откровенно любуясь ею. – Без вас там не обойдутся?

– Увы… Нужно подежурить до вечера. Придут слесаря чинить трубы, придется присмотреть и бутылкой стимулировать…

– Вам помощник в этом ответственном деле не нужен? – спросил Мазур. – Слесаря – народ грубый…

– Ну, подумаем…

– Серьезно. Я вот тут вспомнил, что лет двести не был в музеях, пробелы в культурном уровне потрясающие…

– Приходите, – сказала она, глядя почти столь же откровенно. – У нас, конечно, не Эрмитаж…

– Не печальтесь, – сказал он. – Есть в вашем музее кое-что, чего и в Эрмитаже не сыщется… Слово Ихтиандра.

– Музейные экспонаты?

– Сокровища, – сказал Мазур, оглядывая ее с той откровенностью, что считается отчего-то признаком открытости мужской души и женщинам втайне нравится.

Дальнейшая словесная игра, коей они предавались еще пару минут, была, собственно, ни к чему – сладилось. Когда за ней захлопнулась дверь, Мазур вернулся к столу. Сердечный друг Сережа уже уснул, примостив физиономию в тарелку. Вскоре комнату, направляясь в прихожую, покинула сладкая парочка – импортный «зеленый» человек Свен Кристиансен и питерская журналисточка Света Шаврова, особа свободных взглядов. Рука белобрысого варяга уже уверенно пребывала в регионе, который можно было именовать талией исключительно из чистой деликатности. Из прихожей донеслось веселое щебетанье – и входная дверь звонко захлопнулась.

Мужская логика порой – вещь смешная и загадочная. Ни с того ни с сего Мазур, глядя вслед упорхнувшей парочке, ощутил самую натуральную ревность. Хотя и понимал, что в данной ситуации это чувство сродни ревности к своим ластам, которые взял поплавать кто-то другой. А ласты к тому же и не твои…

Вскоре, к некоторому его ошеломлению обнаружилась еще одна парочка, рука об руку покинувшая квартиру, – бравый Шишкодремов и Катина непрезентабельная сестрица Надя, страшилка печального образа. Мазур покрутил головой – интересы Кацубы простирались в самых неожиданных направлениях, столь прихотливо разветвлялись, что Мазур отчаялся их понять. Можно еще сообразить, зачем брать в разработку эту самую Надю, равно как и Кристиансена, но за каким чертом майору понадобился музей?

Он зашел в ванную выпить воды – на столе не нашлось ничего безалкогольного. Из ванны на него грустно смотрел вставший на дыбки крупный пестрый хомячок, должно быть, сосланный туда на время визита гостей, чтобы не раздавили.

– Вот и мне тяжко… – шепотом, понимающе сказал ему Мазур, напился от пуза и вышел.

Кацуба с Котельниковым стояли уже одетые, нетерпеливо поджидая его. Мазур торопливо напялил куртку и первым выскочил за дверь.

Шишкодремов, оказалось, далеко не ушел – торчал у соседнего подъезда, оживленно беседуя с Надей. Судя по его жестам старого волокиты и неумелому кокетничанью Нади, здесь таилась все та же подоплека.

– Видел? – тихонько сказал Кацуба, подтолкнув его локтем. – Тебе, счастливцу, на судьбу пенять нечего, вот Робертику тяжеленько будет эту крыску охаживать. Ничего, профессионал, справится. Из таких-то крысок как раз и качают потоки дельной информации, сущий кладезь…

– Слушай, – сказал Мазур. – Тут была одна неувязочка, я усиленно пытался вспомнить, в чем суть, и кое-что пришло в голову. Речь о «Комсомольце» с «Верой»…

– Погоди, – свистящим шепотом прервал Кацуба. – Гоша, оглянись аккуратненько, невзначай…

– «Нива», куда ей деться…

– А вон тот, в камуфляжной куртке?

Воспользовавшись тем, что Котельников отвернулся, Кацуба показал Мазуру кулак, прижал палец к губам и, проделав это во мгновение ока, вновь принял безмятежный вид. «Интересно, – подумал Мазур. – Что ж, учтем…»

– Глупости, – сказал Котельников. – Показалось.

– Такое впечатление, что под курткой у него была рация.

– Да ну, показалось, на роже написано, что за бутылкой спешит…

Надя скрылась в подъезде, и Шишкодремов вернулся к ним, на ходу стирая с лица игривую улыбочку, неподдельно вздохнув…

Глава седьмая

Симпатичный педофил

Кацуба развалился на сиденье и, по всему видно, пребывал в самом распрекрасном настроении.

– Молодец, Вова, – сказал он, жмурясь совершенно по-кошачьи. – Я наблюдал краешком глаза, Катенька буквально млела и таяла. Ты уж закрепляй успех согласно правилам стратегии – как только наскоро обнимемся со здешним мэрином, лети в музей, пообщайся и набивайся на вечерний кофеек…

Мазур ожидал, что Шишкодремов гнусно заржет, но тот молча смотрел умудренным взглядом профессионала, скорее даже печальным. Во рту стоял привкус то ли табака, то ли скверного мыла – настолько все это было не похоже на прежнее. Капитан первого ранга Мазур, одушевленный сексуальный инструмент…

– Не подпускайте такого трагизма в очи, мой скромный друг, – сказал Кацуба. – Если рассуждать в рамках глобальной стратегии, ровным счетом ничего страшного не произойдет. Получит сексуально неудовлетворенная милая женщина хорошую ночку, всего и делов. Главное, не клянись в вечной любви и не обещай тут же повести под венец, и все обойдется в лучшем виде, ничье трепетное сердце не будет разбито. Не девочка, в конце концов. Соображает, что лучше иметь мимолетные маленькие радости, чем не иметь ничего…

– И нахрен тебе этот музей? – угрюмо бросил Мазур.

– Вопрос отметается, как чисто риторический, – сказал Кацуба. – Музей мне чертовски необходим, Вова, и это все, что в данный момент всем вам необходимо знать… Кстати, ваше мнение об этой зеленой, как огуречик, компании? Я серьезно спрашиваю.

– Клоунада, – сказал Шишкодремов решительно.

– Присоединяюсь к предыдущему оратору, – кивнул Мазур.

– А Кристиансен? – спросил Котельников, не оборачиваясь из-за руля.

– Ну и что – Кристиансен? – пожал плечами Кацуба. – Само по себе импортное происхождение – еще не повод для завлекательных гипотез об иностранной разведдеятельности. А ссылки на широко известные прецеденты – не довод. За бугром придурков хватает.

– То есть, ты решительно отметаешь версию насчет того, что «забугорники» пытаются убрать отсюда базу? – спросил Котельников.

– Красивая фраза, Гоша, – сказал Кацуба. – Есть в ней чеканность и, я бы даже усугубил, некая лапидарность. Прям-таки Юлиан Семенов. Версия хорошая, Гоша. Аргументация скверная. Во-первых, базу никак нельзя назвать ни ключевым, ни особо важным звеном соответствующей системы. Задрипанная база, откровенно говоря, – с устаревшими ракетами, с ветхозаветными радарами и электроникой. Тихо догнивает база – если честно, меж своими, господа офицеры. И я не предполагаю, что на сопредельной стороне сидят олухи, которым сие неизвестно… Во-вторых. Ни единого факта о наличии стоящей в тени иностранной агентуры у нас нет. А работать надо с тем, что есть.

– А что у нас есть? – усмехнулся Шишкодремов. – Один «Летучий голландец», то бишь пресловутый сейнер. С которым ничегошеньки не ясно. После спусков можно будет говорить…

– А я к чему веду? – ухмыльнулся Кацуба. – К одному – не надо разводить раньше времени красивый треп о плащах и кинжалах… Кстати, Гоша, как там насчет хвостов?

– Ну, «Нива» тащится, – сказал Котельников. – Я к ней уже привыкать начал. Как питекантропы работают…

– Вот… – протянул Кацуба. – Ничего мы не имеем, кроме одного-единственного хвоста, работающего в стиле питекантропов. Можно, конечно, говорить, что они валяют дурака на публику… Кто-то горит желанием начать дискуссию? Никто? Вот и ладушки. Значит, часок времени у нас есть перед историческим визитом к мэру. Можно поваляться кверху брюхом, отдыхая от маленьких зелененьких экологических чертиков…

На месте Фаины Мазур увидел совершенно незнакомую женщину, постарше и гораздо неприветливее – типичную гостиничную цербершу старых времен. Ключи она плюхнула на стойку с таким видом, словно совершала величайшее одолжение, – а могла бы и на порог не пустить… Совершенно случайно оглянувшись у лестницы, Мазур встретил ее тяжелый, неприязненный взгляд, направленный в спину, как лучик лазерного прицела.

– Кр-рокодил… – тихо сказал Кацуба. – Какой контраст с нашей неповторимой Фаиной…

Он приостановился, ловко выдернул ключ из пальцев Мазура и сунул ему свой.

– Это зачем? – тупо спросил Мазур.

– Посиди часок в моем, – совсем шепотом сказал Кацуба. – Хочу проверить, не разучился ли в шахматы играть…

– Какие шахматы?

– Потом. Может, мне придется дураком выглядеть…

Мазур пожал плечами и замолчал согласно той же армейской привычке – когда начальство нагружает непонятками, помалкивай в тряпочку…

– Только дверь не запирай, – шепнул Кацуба.

– Ты что, киллера ждешь?

– Жди я киллера, так и сказал бы…

Мазур вошел в полутемный номер Кацубы – все шторы были тщательно задернуты, так что в комнате не светлее, чем на глубине в пятьдесят метров, – зажег свет в гостиной. На столе так и красовались остатки богатого застолья. Дверь номера, как и приказывали, не запер.

И замер, как вкопанный.

Выработанное профессией волчье чутье подсказывало – в номере кто-то был. Он и сам не знал, как выразить это знание словами, такое никогда и никому не удавалось, но ошибки случиться не могло.

Замер, слегка согнув колени и передвинувшись так, чтобы держать в поле зрения и дверь в спальню, и входную, и дверь в совмещенную с туалетом ванную. Текли секунды, но никто на него не бросался, никакого шевеления. И все же чужое присутствие не почудилось…

В спальне кто-то явственно пошевелился, то ли переступил с ноги на ногу, то ли шагнул поближе. Собравшись в тугой комок мускулов, Мазур передвинулся влево, несильным толчком ноги распахнул дверь в спальню. Атаки не последовало. Он тихонько позвал:

– Есть там кто?

Глаза уже привыкли к полумраку, он рассчитанным движением влетел в спальню, мимоходом нажал выключатель, развернулся в сторону, откуда следовало ожидать нападения.

И вновь встал столбом, совершенно опешив.

На него испуганно таращилась девица позднего школьного возраста, накрашенная, впрочем, в три слоя, как покосившийся забор, подмалеванный в преддверии визита президента. Выглядела девица так, словно только что вырвалась из лап сексуального маньяка – скромная белая блузочка разорвана и распахнута, предъявив взору дешевый розовый лифчик, юбка сползла, открыв на левом бедре розовые плавки, девчонка придерживает ее одной рукой, растрепанная, как ведьма…

– Ты что тут делаешь? – только и сообразил спросить Мазур.

Она молчала, придвигаясь вплотную, зыркая неумело подведенными круглыми глазами из-под падавших на лицо темных прядей.

– Эй! – сказал Мазур в полнейшей растерянности. – Ты откуда взялась, прелестное дитя?

Прелестное дитя одним прыжком оказалось рядом – и полоснуло его по физиономии всеми десятью коготками. А потом завизжало так, что заломило уши.

Мазур не успел ее отпихнуть, вообще ничего предпринять – с грохотом распахнулась дверь номера, в крохотную прихожую, торопясь и сталкиваясь, повалили плечистые субъекты, мелькнул красный околыш милицейской фуражки, и передний заорал:

– Стоять! Милиция!

«Ах, вот оно что, – подумал Мазур, до которого начинало кое-что помаленьку доходить. – Надо же так влипнуть…»

Он остался стоять, хотя мог бы свободно размазать по стене ближайших. Ворвавшиеся развернули бурную деятельность – двое, кинувшись на него, закрутили руки за спину и оттолкнули к стене, третий распахнул шторы, четвертый, окинув критическим взором образовавшуюся мизансцену, выскочил за дверь. Пятый – и единственный среди них, кто был в форме, – остался стоять у двери.

– Так-так-так, гражданин… – начал он скучным тоном.

И осекся. Обменялся с крепким парнем в штатском определенно растерянным взглядом. Державшие Мазура силой усадили его в единственное кресло, отошли – и в их глазах Мазур увидел ту же растерянность.

Он нисколько не потерял головы – привык не паниковать в ситуациях и поопаснее, – а потому моментально сделал кое-какие логические выводы. Все четверо казались удивленными не на шутку, а это имело одно объяснение – ловушка была поставлена на Кацубу. На кандидата наук Проценко, точнее говоря. Персональный капкан на конкретную дичь. Интересно, как они себя теперь поведут? Неужели улетучатся с извинениями? Глупо было бы с их стороны… Архиглупо. Впрочем, если их интересует конкретный человек…

В следующую минуту Мазур, не будучи спецом в тайной войне, все же без всякого труда определил, кто здесь главный, – парень в черно-белом свитере под распахнутой кожанкой, именно на нем скрестились вопрошающие, все еще растерянные взгляды остальных.

Девчонка стояла на прежнем месте, она таращилась на незваных гостей, тщетно ожидая подсказки. Не получив таковой, решила, должно быть, проявить инициативу, паршивка этакая, юный друг милиции, – заревела в три ручья, шумно и старательно:

– Он меня зазвал, сказал, нужно поговорить…

Похоже, главный принял решение: шагнул к Мазуру, уже весь из себя энергичный и собранный:

– Это что же получается, гражданин? Форменная попытка изнасилования. А еще из Санкт-Петербурга, интеллигентный вроде бы человек…

– Порвал на мне все… – захныкала «жертва педофила».

«Интересно, как этот визит сочетается с микрофонами? Вот смеху будет, если эта гоп-компания и те, кто устанавливал „клопов“, – две разных шайки…» Мазур решил, что пора немного возмутиться. Вынул носовой платок, старательно промокнул наугад зудящие царапины и произнес тоном оскорбленной невинности:

– Позвольте, что это все значит? И вообще, вы кто такие? Документы хотя бы покажите…

По знаку главного милицейский вынул удостоверение, раскрыл и сунул под нос Мазуру:

– Старший лейтенант Никитин, уголовный розыск… Нехорошо, гражданин…

Больше никто никаких документов не предъявлял. Решили, должно быть, что и одного удостоверения достаточно. Распахнулась дверь, влетела грымза-администраторша. Последовала немая сцена – она, несомненно, тоже нацелена была на конкретную жертву, которой тут не оказалось. Главный сказал быстро, явно торопясь сориентировать ее в изменившейся обстановке:

– Вот такие у вас постояльцы, Елизавета Сергеевна. Вовремя мы вашу племянницу спасли…

Она оказалась умнее, чем Мазур полагал, поняла все влет. Побагровев весьма натурально, завопила:

– Ах ты скотина очкастая! – осеклась, вспомнив, что очков-то на охальнике как раз и не наблюдается, но тут же овладела собой. – Живут тут… всякие! Ты что с девчонкой делал, гнида? Да я тебя сама по стенке размажу, до милиции не доведу!

– Стоп-стоп-стоп, – сказал главный, проворно становясь меж ней и Мазуром. – Елизавета Сергеевна, мы уж дальше сами, а вы пока что понятых организуйте…

Она мгновенно заткнулась, словно завернули кран, кивнула и чуть ли не бегом покинула место представления.

– Документы, – распорядился главный. Быстро полистал паспорт Мазура. – Игорь, доставай бумаги и давай по всей форме. Запах алкоголя… Следы ногтей на физиономии… Коль, а ты успокой девочку, уведи ее в ту комнату, и пусть она все как следует напишет… Ну, так что это вы тут вытворяете, гражданин Микушевич? Не знаете, что за такие номера полагается?

Похоже, спокойствие Мазура его чуточку сбивало с накатанной колеи.

Мазур решил, что не стоит изображать из себя чересчур уж явного супермена. Как-никак он, пусть и не очкастый интеллигент, был все же человеком сугубо штатским, столичным ассистентом ученых мужей. Следовало для приличия хоть немного понервничать. Кацуба это предвидел. Или нечто похожее. Значит, прикроют, если дело примет вовсе уж поганый оборот…

– Послушайте, – сказал он, подпустив некоторую дрожь в голос. – Это же недоразумение какое-то, что за глупости? Я же только что вернулся, зашел к себе, а она уже здесь торчала, в таком вот виде…

И подумал: сейчас будут пугать. Непременно начнут ломать.

Главный наклонился над ним и процедил весьма многозначительно:

– Ты эти сказочки будешь в камере рассказывать. Знаешь, как на нарах к таким вот относятся? Херово, мужик, раком тебя там поставят качественно… Понял, нет? – рявкнул он, стараясь этой неожиданной атакой привести клиента в нужное состояние.

«Щенок, – подумал Мазур, съежился в кресле, чтобы порадовать мучителя. – Знал бы ты некоего контр-адмирала по кличке Лаврик, видывал бы его за работой – не строил бы из себя сейчас папашу Мюллера…»

– Что молчишь? Язык в жопу ушел?

– Это какое-то недоразумение, – повторил Мазур. – Позовите моего начальника…

– Ага, сейчас приведу. Тебе, может, еще и блядей с шампанским? – Он нависал, как глыба, пару раз делал вид, что собирается ударить, и Мазур исправно отшатывался, делая слабые попытки заслониться рукой. – Или адвоката тебе припереть? Нет у нас в городе адвокатов, был один, да на той неделе до белой горячки допился, в Завенягинск повезли… Тут тебе, козел, не столица, что захотят, то и сделают, понял, нет? До твоей столицы – как до Китая раком!

Появилась стерва Елизавета, гоня перед собой молоденькую девицу, судя по белому передничку, то ли здешнюю горничную, то ли буфетчицу, и благообразного седовласого мужичка в пижаме, явно выдернутого из своего номера.

Началась рутина – сначала обоим предъявили гражданина Микушевича и кратенько объяснили, что сей тать и педофил успел тут сотворить охального. Потом повели их в гостиную лицезреть девицу, все еще старательно хныкавшую. Мазур закрыл лицо руками, исправно притворяясь, что переживает жуткий душевный раздрай, а также нешуточную тревогу.

– Руки! – рявкнул мучитель. – Руки убери! На меня смотреть!

– Слушайте, да что за глупости… – промямлил Мазур очень даже испуганно. – Ну не трогал я ее!

– Это ты прокурору споешь!

Другие двое стояли по сторонам, время от времени шумно переступая с ноги на ногу, делая вид, что вот-вот врежут по почкам. Классическая обработка, вполне способная вогнать в депрессию человека мирного, психологического тренинга в жизни не проходившего, сроду не игравшего со смертью в орлянку…

Мазур украдкой покосился на единственного обмундированного члена команды. Что странно, он как раз никакого рвения не проявлял, сидел в сторонке и, такое впечатление, хотел, чтобы все побыстрее кончилось. «А может, это и не милиция вовсе? – подумал Мазур. – Может, он для них попросту служит прикрытием, и шустрые ребятки имеют честь украшать своими персонами ряды какого-нибудь иного крутого ведомства?»

Помаленьку он стал все больше утверждаться в этом мнении. Сидел, жалобно бубня, что он здесь ни при чем, что все это – трагическое недоразумение. Его продолжали пугать в три голоса, наперебой расписывая ужасы здешних камер и лютую свирепость будущих сожителей, которые ему покажут кузькину мать.

Наконец понятых вытурили, а следом выпроводили Елизавету. Принесли несколько листочков бумаги, исписанных крупным, неустоявшимся почерком, сунули Мазуру под нос и велели прочитать, предупредив, что если попытается порвать, получит по хребту.

Он узнал, что, проходя по коридору, встретил несовершеннолетнюю гражданку Кузину Веронику Николаевну, каковую и зазвал к себе в номер с помощью самого низкого коварства, попросив помочь ему разобрать неразборчиво написанное на конверте название одной из здешних улиц – его, видите ли, попросили передать кому-то письмо, а он не возьмет в толк, как называется улица… Когда доверчивая девочка оказалась в номере гражданина Микушевича, означенный предложил ей за денежное вознаграждение вступить с ним в интимные отношения извращенным способом, а получив отказ, зверем накинулся на бедное дитя и принялся срывать одежду. Трагический финал предотвратил совершенно случайно проходивший по коридору старший лейтенант милиции Никитин…

«Так и есть, – подумал Мазур. – Все остальные фигурируют в сем историческом документе вовсе без фамилий, как „призванные на помощь граждане“. Интересно, что за контора прикрылась индифферентным к происходящему старлеем? Серьезная, если он вынужден плясать под их дудку, что твоя Каштанка…»

Вслед за тем сунули под нос протокол и рыкнули:

– Подписывай!

– Не буду, – твердо сказал Мазур.

И отказывался напрочь, как ни маячили возле физиономии ядреные кулаки. За все время его и пальцем не тронули, что внушало некоторые надежды.

– Ладно, – распорядился главный. – Поехали. Сейчас в дежурке с тобой сержанты потолкуют, потом в камере добавят вовсе уж обстоятельно…

На нем сноровисто защелкнули наручники и потащили к дверям. Мазур, почувствовав приближение решающего момента, воззвал голосом, способным разжалобить и камень:

– Мужики, да подождите, в самом деле! Может, как-то договориться можно? Я же вам не бич подвальный, в самом-то деле!

– Деньги совать будешь? – с любопытством спросил главный. – Еще одну статью заработать хочешь?

– Да нет, какие деньги! – орал Мазур, старательно упираясь каблуками в пол, выдираясь. – Давайте по-человечески, мужики! Может, можно как-то?

Его, согнув пополам, уже почти вытолкнули за дверь – и тут он услышал наконец-то голос главного:

– Погодите-ка… Посадите клиента.

Мазура тычком пихнули в кресло, он ушиб о поручни скованные за спиной руки, зашипел от боли сквозь зубы. Подняв голову, обнаружил, что остался один на один с главным, а дверь спальни тщательно прикрыта. И мысленно возликовал – клюнуло…

– Хреновые дела, Володя? – спросил главный, присевший напротив него на постель.

Особого сочувствия в его голосе не было – так, намек на простые человеческие чувства, таящиеся на дне души даже суровых службистов.

– Куда уж хреновее… – согласился Мазур.

– Положение у тебя паршивое. Даже если твои ученые дружки побегут жаловаться мэру, это тебя, Володя, не спасет. Мэр мэром, а органы органами. Дело чистое, санкцию на тебя прокурор выпишет не глядя. Конечно, могут тебя в конце концов вытащить, через родимую столицу, но пока все это устроят, париться тебе на нарах в херовейшей компании, и жизнь у тебя там будет вовсе уж печальная… Оно тебе надо?

– Ладно, – сказал Мазур, втягивая голову в плечи, сутулясь. – Я ведь тоже не вчера родился… Что от меня-то нужно?

– Ты свое положение хорошо прочувствовал?

– Да куда уж там… – боязливо огрызнулся Мазур. – На черта мне такое положение… Нет, ну занесло меня…

Собеседник повертел меж пальцами взятый со стола значок мастера спорта:

– И по какому ты, интересно, виду?

– Подводное ориентирование, – сказал Мазур чистую правду.

– Интересное, должно быть, занятие… Меня, между прочим, Дмитрием зовут. («Задушевка пошла, знакомо…» – подумал Мазур). – И такое у меня впечатление, Вова, что не так ты прост, как кажешься. Как-никак – научный сотрудник…

– В нашей системе ты либо ночной сторож, либо научный сотрудник, – сказал Мазур. – Порядок такой. Кто не сторож, тот сотрудник, и наоборот. Еще, правда, лаборанты есть… Я, понимаешь ли, просто плаваю себе, где укажут…

– Меня это, честно говоря, вполне устраивает… – сказал Дмитрий. – Володя, я вовсе не зверь, что бы ты сейчас обо мне ни думал, но таков уж печальный сюжет – надо мной есть начальство, а когда оно приказывает, следует расшибиться в лепешку. Либо я тебя буду прижимать, либо начальство – меня…

– Ну, а что от меня-то надо? – спросил Мазур.

– Ничего особенного. После каждого рейса мы с тобой будем встречаться, как пара влюбленных, под покровом мрака, и ты мне будешь подробно – предельно подробно – рассказывать, что вы там нашли интересного, что вообще делали… Не особенно обременительно, по-моему?

– Ну, вообще-то… – пожал плечами Мазур.

– Договорились? – Он придвинулся поближе, глаза вновь стали жесткими. – Только я тебя душевно прошу, Володя, не вздумай вилять. Пока ты здесь, я до тебя всегда дотянусь и благодаря всем этим бумажкам, – он кивнул в сторону гостиной, – неприятностей обеспечу выше макушки. Места здесь глухие, только на самолете и выберешься, а в самолет еще попасть надо… Тяжеленько бродяге в чужой деревне, как деды говаривали… Я с тебя не буду брать никаких подписок – это все только в кино смотрится, – но ты накрепко заруби себе на носу, что шутить с нами не следует… Веришь?

– Верю, – со вздохом сказал Мазур.

– Значит, договорились?

– Договорились, – еще более тягостно вздохнул Мазур. – Только давай уж играть по-честному – когда мы будем отсюда уезжать, ты все эти бумажки при мне порвешь.

– Господи, Володя, да я все их тебе отдам, сам и порвешь… ты на меня не особенно обижайся, служба такая. Ну ладно, сейчас обговорим в темпе детали…

…Когда вся компания выкатилась из его номера, Мазур немного посидел, еще раз старательно прокручивая в памяти все происшедшее, потом вышел в коридор и постучался в свой номер. Кацуба отворил мгновенно. Мазур молча кивнул в ответ на его вопросительный взгляд.

– Пошли, Вова, по пивку ударим, – быстро предложил Кацуба.

В буфете они забрались в дальний угол. Мазур не заметил никого из участвовавших в спектакле. Прежде чем он успел открыть рот, Кацуба подмигнул:

– Ну как, умею я играть в шахматы?

– Умеешь, – признался Мазур.

– Слышно было, что в коридоре небольшой переполох и беготня… Понимаешь ли, расчет был простой: если кому-то понадобится информатор среди нашего теплого коллектива, сто против одного, что начнут с самого неказистого на вид, очкасто-бородатого интеллигента, которого можно ломать, как сухое печенье…

– Это-то я понял, – хмуро сказал Мазур.

– Тогда докладывай подробно и вдумчиво. Без собственных идей и интерпретаций – голые факты…

Он слушал, так и не задав ни единого вопроса, удовлетворенно щурясь. Закончив, Мазур фыркнул:

– Вот так и угодил в педофилы на старости лет…

– Надо же когда-нибудь начинать, – сказал Кацуба. – Лолита хоть ничего была?

– Кошка драная, – зло сказал Мазур, машинально потянулся потрогать подсохшие царапины, опомнился, убрал руку.

– Физиономия, конечно, у тебя стала весьма обаятельная, – задумчиво протянул Кацуба. – Под водой это не помешает?

– Ничуть. Коллагеном замажу…

– И то ладно. Для мэра придумаем что-нибудь, да и для Кати тоже надо сочинить что-то убедительное… Теперь давай об идеях и твоих собственных интерпретациях… Как думаешь, с кем тебя судьба столкнула?

– Не знаю, – сказал Мазур. – Но у меня стойкое впечатление, что ребятки эти – государственные. Служилые люди.

– Резон есть, – подумав, кивнул Кацуба. – В Шантарске этого не стоило бы утверждать со всей уверенностью – там масса бывших офицеров всевозможных структур давно пашут на частного хозяина, но в этом заповеднике картина иная, частных сыщиков тут отроду не видывали…

– Кто ж это?

– А хрен его знает, – признался Кацуба. – Говоришь, милиционер держался, как приневоленный?

– Полное впечатление.

– Что еще не доказывает, будто остальные не имеют к милиции никакого отношения. Может, у него попросту душа нежная, не приемлет подобных методов коллег… А может, все по-другому. Прокуратура, фээсбэшники, особисты из округа, пограничники, черт лысый… Хватает кандидатов.

– А эта твоя рыжая? Из уголовки?

– Вот на нее это как раз не похоже, – сказал Кацуба. – Во-первых, мы ее согласились взять с собой, во-вторых, она так топорно не работает. Это кто-то от отчаяния и бессилия, верно тебе говорю – позарез нужно знать, а возможностей-то и нету… Ладно. Это все детали, а зрить нужно в корень. Собственно говоря, сей визит добавил доводов в пользу нехитрой истины – здесь что-то чертовски нечисто… Если вокруг события или конкретной географической точки начинается странная возня, это в ста случаях из ста означает, что дело нечисто.

– Тебя это радует, похоже?

– Есть немного.

– Разведка боем? – покривил губы Мазур.

– Она, родимая. По моему глубочайшему убеждению, как ни крути, а ничего лучше разведки боем пытливая военная мысль не выдумала. Никто и никогда не кладет трупы штабелем просто так – исключая маньяков, понятно, но здесь-то присутствие маньяка не прослеживается. А трупов уже многовато для столь мирного уголка…

– Лишь бы их не прибавилось, – в сердцах сказал Мазур.

– Надо постараться, чтоб не прибавилось…

* * *

…Когда они втроем спустились в вестибюль, Мазур не без любопытства уставился на клятую Елизавету Сергеевну, однако на ее склочной физиономии не узрел не то что раскаяния, но и смущения. Сидела выпрямившись, словно аршин проглотила и выдержала его взгляд с невозмутимостью каменной бабы.

– Как племянница поживает? – не удержался он. – Такой милый ребенок, а уж фантазерочка…

– Хорошо поживает, – без запинки ответствовала Елизавета Сергеевна. – Дай бог каждому. А чтой-то у вас с личиком? Кошка оцарапала или об косяк неудачно зацепились?

Мазур мысленно плюнул и пошел к выходу.

Глава восьмая

Грешная жизнь на грешной земле

Тиксонский мэр, господин Колчанов Павел Степаныч, среднего роста живчик с непременной бородкой (служившей здесь, на краю географии, похоже, чем-то вроде детали униформы для интеллигентов и демократов), был, как заключил Мазур после четверти часа знакомства, нормальнее многих из тех, кто споспешествовал ему в овладении столь высоким креслом. Просто-напросто у него была масса идей и неожиданно приходивших в голову мыслей, они рвались на свободу так рьяно, что порой мешали друг другу. И оттого мэр перескакивал с одной темы на другую столь лихо, что слушателей первое время чуть лихорадило.

Они уже ознакомились с проектом городского референдума по крайне животрепещущему вопросу: следует ли мэру и дальше именоваться мэром или, воскрешая старые традиции, стоит официально ввести титул «городской голова»? Уважительно покачивая головами, оценили по достоинству идею закупить в Норвегии плавающий лесоперерабатывающий завод, который будет вылавливать вдоль берегов топляки и утилизировать их до мельчайшей щепочки (но, разумеется, тактично не спросили, откуда мэр рассчитывает раздобыть полсотни миллионов долларов на такой кораблик). И пришли в некоторое обалдение, услышав об идее устроить здесь роскошный международный аэропорт, принимающий импортные авиалайнеры, летящие через Северный полюс в Японию и прочие экзотические дальние страны (вот тут дело упиралось не только в деньги – совершенно непонятно было, как удастся уговорить зарубежные авиакомпании летать непременно через Северный полюс). А мэр продолжал вываливать на стол папки с красочно оформленными чертежами, цветными рисунками, благожелательными отзывами иных столичных отцов демократии рангом пониже и вырезками из центральных газет, по невежеству считавших Тиксон миллионным городом и оттого рисовавших мэра этакой помесью Столыпина с Ле Корбюзье (по изначальной, так сказать, девичьей профессии мэр был архитектором, с разгулом реформ обреченным на полное безделье).

– Извините, а что у вас с лицом? – спохватился мэр, недоуменно воззрившись на Мазура.

– Да пустяки. Хулиганы, – сказал Мазур, воспитанно не напомнив, что минут десять назад мэр этот вопрос уже задавал.

– Да, прискорбно… Нравы, увы, деградировали. Такое тяжкое наследство получили от советской власти… Так вот, господа… (ужасно мэру нравилось слово «господа», с языка слетало чуть ли не ежесекундно). Остается еще одно золотое дно – туризм! – Он плюхнул на стол очередную папку. – Ознакомьтесь…

Мазур пожалел, что здесь нет Светы, оттянувшей бы на себя изрядную часть сего потока.

– Только непосвященному может показаться, что наши места для туризма пропащие, – поведал мэр. – Вы, конечно, спросите, что может быть интересного в тундре? Но тундра тундре рознь, господа! Вы знаете, что именно у нас, согласно некоторым данным, спрятана Золотая Баба? (Мазур, видевший Золотую Бабу воочию, ухмыльнулся про себя.) Вот вам и завлекательный туристский маршрут: «По следам Золотой Бабы». Вот здесь строится гостиница с вертолетной площадкой, куда гостей доставляют вертолетами из порта… Здесь можно проложить круизные маршруты – вездеходы купим, это не бином Ньютона… Дикая тундра, летом все цветет, стаи гусей, олени, аборигены в национальной одежде, упряжки… Наконец, можно поднять дорофеевскую «Веру» – есть уже некоторые наметочки. Музей на корабле – звучит?

Они согласились, что, безусловно, звучит. Пожилая солидная секретарша принесла кофий с печеньем и бутылочку коньяка на подносе. Судя по ее неповторимо канцелярскому виду и осанистости, она, безусловно, начинала карьеру еще в непроходимо застойные времена. Как подметил Мазур, при всей своей вышколенности седовласая дама все же одарила украдкой мэра взглядом, каким многоопытные воспитательницы детского сада оценивают шустрых карапузов, вслух мечтающих, что станут когда-нибудь космонавтами или президентами.

– Кое-чего, похвастаюсь, удалось добиться, – продолжал мэр, наскоро схрупав печеньице. – Вот, посмотрите резолюцию! – и он с гордостью продемонстрировал какой-то документ. – Это моя записка в правительство насчет туристского комплекса… Каково?

Действительно, резолюция гласила: «Заслуживает внимания», и подпись стояла внушительная – не то чтобы принадлежавшая обитателю вовсе уж заоблачных высей, но и не мелкой сошке. Вот только благожелательная резолюция и финансирование – две большие разницы…

– Вот так, господа, – блестя глазами, сказал мэр. – Как только удастся привлечь кредиты, поддержка на самом высоком уровне обеспечена.

– А как это сочетается с заповедником? – невинно спросил Кацуба. – Мы здесь с утра до ночи слышим, что борьба с военными идет как раз за заповедник…

– Одно другому не мешает, – пожал плечами мэр. – Везде в мире в заповедниках проложены туристские маршруты… Заповедник, разумеется, будет, за то и бьемся, вы правильно понимаете… Главное сейчас – окончательно и бесповоротно выжить оттуда вояк. Расселись, как собака на сене, со своими допотопными ракетами! – воскликнул он с такой обидой, что поневоле можно подумать: будь ракеты современнее, мэр не разволновался бы так. – А вдобавок – вся эта отрава… Вы ведь успели узнать, наслышаны?

– Наслышаны… – протянул Кацуба.

На его лице появилось особенно наивное и простецкое выражение – чисто дите малое… Мазур понял, что следует ждать нежданного сюрприза.

И сюрприз не замедлил воспоследовать: майор беспредельно простецким тоном произнес:

– Я вот одного не понимаю… О каком иностранном туризме может идти речь, если под боком – пресловутые контейнеры с отравой?

До мэра дошло не сразу. Он удивленно сморщился, словно хлебнул кислого:

– Господа, это же ясно… Как только сюда пойдет иностранный капитал, почистим как следует дно, уберем всю отраву…. – Он вышел из-за стола, обошел его, склонился над Кацубой, обеими руками упираясь в полированную столешницу, прямо-таки умоляюще произнес:

– Господа, когда же будут результаты? Мне крайне необходимо побыстрее взять за глотку военных, скоро, скажу по великому секрету, ожидается комиссия из Москвы…

– Корабль уже пришел, – пожал плечами Кацуба. – Они сейчас прочесывают район, берут пробы воды…

– Побыстрее бы! – воскликнул мэр. – Я на вас рассчитываю – ученые, интеллигенты…

* * *

…Когда они вышли в коридор, высоченный и бесконечно длинный, Мазур недовольно сказал:

– Корабль, оказывается, пришел, а мы сидим… И ты ему загнал дезу?

– Да нет, – хмыкнул Кацуба, отводя его к высоченному окну. – Чистую правдочку сказал. Корабль уже вовсю работает, как папа Карло. Вот только мы еще не все дела на твердой земле переделали. Тебе к тому же еще нужно алкоголь из организма вывести, иначе какой из тебя Ихтиандр… Заметил интересный нюанс? Позарез нужно этому придурку, чтобы на дне, кровь из носу, обнаружилась отрава. Чуть ли не открытым текстом пытался вдолбить, как это было бы прекрасно…

– Значит, туризм?

– Глупости, – энергично сказал Кацуба. – Ни один нормальный человек не станет вкладывать огромные деньги в здешние поганые сопки – пусть там хоть бриллиантовая баба лежит… Лучше поведай, что там за идея тебе в голову пришла? Только запомни на будущее: если тебе и дальше в голову будут приходить идеи, делиться ими со мной следует сугубо наедине. Кто бы ни был рядом, наши или не наши, рот держи на запоре.

– Учту, – сухо сказал Мазур.

– Не поджимай губки, как гимназистка. Это не выговор – просто я сам слегка утратил бдительность, вконец забыл, что у тебя тоже могут рождаться идеи… И снова – не обижайся. Тебе ведь отводилась роль консультанта в строго определенной области…

– Что поделать, если я иногда и головой думаю…

– Да ладно тебе. Проехали. Давай идею.

Выслушав Мазура, он неопределенно хмыкнул, подумал и сказал:

– Ну, будем думать… А сейчас отправляйся-ка повышать общую культуру посредством посещения музея. Купи там цветочков, нефальсифицированного пойла, казна стерпит…

– А ты?

– А мне еще с парой человечков тут предстоит побеседовать, – сказал Кацуба. – Хотят здешние отцы города побеседовать со столичным гостем, спасу нет… Скучно им тут, душа общения просит… – Он покрутил головой. – Хорошо вам, обормотам, – Светка развлекается, ты развлекаешься, даже Шишкодремову сегодня трахаться предстоит – хотя вот с кем я бы не поменялся… Один я пашу, как пчелка… Не с моей рожей сексуальным террористом работать. Бон фояж, мон колонель…

* * *

…В музей Мазур направился пешком, благо было не особенно далеко. По дороге купил бутылку коньяка – недешевого и во граде Шантарске, а здесь просто устрашающе дорогого. На площади у церкви обнаружил неизбежного кавказского человека, торговавшего живыми цветами, приобрел пяток гвоздик – за сумму, на которую где-нибудь в Лондоне мог бы приобрести коллекционную орхидею. Теперь он был экипирован по высшему классу, можно выходить на дистанцию торпедного удара…

В крохотном музейном вестибюльчике в застекленной клетушке скучала пенсионного возраста седая дама. Мазур (ради конспирации упаковавший коньяк во внутренний карман куртки, а цветы – в глухой кулек из газеты) купил у нее билетик, свернул вправо, в зал, увешанный огромными черно-белыми снимками, наглядно иллюстрировавшими достижения советской власти – панорама морского порта, кипучая работа в цехах медеплавильного завода, бодрые шахтеры картинно шагают навстречу новым свершениям… Без всякого интереса обошел застекленные витрины с моделями судов, печей, подлинным, если верить табличке, телефоном Кузьмы Кафтанова, прислушался.

На втором этаже позвякивало железо, вполголоса переругивались нетрезвые мужские голоса. Он еще немного поболтался по залу, а когда звяканье стихло, направился наверх.

Обнаружил дверь с табличкой «Вход воспрещен», подошел вплотную и прислушался, а там и заглянул, благо дверь была приоткрыта. Один слесарь понуро собирал лязгающие причиндалы, а второй, судя по голосу и движениям гораздо моложе, стоял к Мазуру спиной и пытался втолковать Кате малость заплетающимся языком, что гонорар в виде емкостей с алкоголем – вещь, конечно, хорошая, но лично ему было бы не в пример приятнее, если бы столь очаровательная женщина согласилась бы ему помочь сей гонорар истребить. «Ну уж хрен, – сказал себе Мазур, – не для вас в садах наших вишни…»

Освободил гвоздики от газеты, запихнул ее в урну, расправил цветочки и решительно вторгся в помещение, куда вход был строго воспрещен. И испытал нешуточный прилив приятного мужского самоутверждения, когда Катя, банально выражаясь, расцвела, увидев его. Что поделать, если и в самом деле расцвела, улыбнулась так, что слесарь даже переступил на месте, приняв, видимо, ее улыбку на свой счет, но обернулся, обнаружил Мазура и враз проиллюстрировал своей персоною библейское сказание о Лоте.

– Это вам, Катюша, – сказал Мазур, подал ей цветы, потом повернулся к сопернику, благожелательно оскалился и, не убирая с лица эту гримасу, молча уставился на него.

Взглядами мерились недолго – слесарь мгновенно прокачал ситуацию и вздохнул:

– Мы, значит, пошли…

– Покедова, – ласково сказал Мазур.

Когда слесари выкатились, пошатываясь, Катя прямо-таки ахнула:

– Что с вами такое?!

– Мелочи быта, – сказал Мазур небрежно. – Выхожу из магазина – какой-то индивидуум прикладывает женщине по шее. Беру его легонько за локоток, начинаю объяснять, что с женщинами не стоит так обращаться даже на краю географии, начинаю рыцарем себя чувствовать – и вдруг эта фемина кидается на меня, проезжается по физиономии всеми двадцатью когтями и орет что-то вроде: «Ты, антилигент хренов, оставь в покое мово мужика! Кому какое дело, как мы с им общаемся!» И получился из меня не рыцарь, а форменный болван…

– Господи, вы хоть обработали?

– Ага, помазал чем-то заграничным, – беззаботно сказал он, откровенно пялясь.

Оказывается, она успела переодеться – а ведь говорила, что прямиком собирается в музей. Что ж, наши акции котируются… Делаем выводы.

На ней теперь была вишневого цвета блузка и синяя юбка на пуговицах, гораздо короче того платья, в коем Мазур узрел ее впервые. Сплошные пуговицы сверху донизу – а это, знаете ли, симптом, если в сочетании со всем прочим…

– Что вы так уставились? – спросила она с некоторым смущением.

– А потому и уставился… – сказал Мазур и с видом человека, с маху кинувшегося в холодную воду, продолжал: – Катя, можно вам сказать жуткую вещь?

– Ну, вообще-то… Если не особенно жуткую…

– Не особенно, – сказал он веско. – У меня тут есть коньяк. Настоящий. И цельная коробка конфет. Если бы вы со мной согласились выпить по рюмочке, я бы себя чувствовал на седьмом небе. Но если я вас компрометирую своим появлением или шокирую своим предложением, пошлите честно на все буквы…

Она чуточку покраснела:

– Ну зачем же – на все буквы… Садизм какой. Да и музею пора закрываться. Сейчас схожу, отправлю домой Семеновну, запру дверь…

Все это было произнесено естественно и просто – ни жеманства, ни циничного подтекста типа «а-вы-знаете-и-мы-видали-виды»… Глядя ей вслед, Мазур ощутил даже нечто напоминавшее мимолетный сердечный укол – так с ней было легко. Вспомнил о коробочке с таблетками в кармане и обругал себя скотиной.

Слышно было, как на первом этаже Катя говорит со старушкой – столь же естественно и просто. Мазур свернул направо, в зальчик, уставился на витрину. Было немного стыдно – и за себя, и вообще за жизнь на грешной земле.

Внизу погас свет, простучали Катины каблучки.

– Интересная реликвия, – сказала она, останавливаясь рядом с Мазуром. – Это тетрадь гостей с Тиксонской радиостанции. Слышали?

– Слышал, – сказал он. – Не такие уж мы темные в Питере, а радиостанция ваша действительно знаменитая… Это что, и есть роспись Нансена?

– Ага. Есть еще автографы Визе и Вилькицкого,[7] только нужно достать из витрины, переворачивать страницы…

– Что до Вилькицкого, меня эта загадка века волновала всю жизнь, – сказал Мазур. – В толк не возьму, почему не переименовали пролив Вилькицкого, ежели он эмигрировал в двадцатом… Может, руки не дошли до Севера? Тайна сия велика есть…

– А это и есть Дорофеев.

– Авантажен… – признал Мазур.

Легендарный купец Дорофеев, бородатый, широкоплечий, смотрел соколом, прочно сидя на стуле, положив руки на колени. На его сюртуке красовался орден – определенно «Святая Анна» третьей степени и несколько медалей, которые Мазур опознать не смог, потому что они не попали в фокус. Рядом стояла довольно красивая женщина, положив руку на плечо Дорофееву. Такая именно композиция не имела никакого отношения к крутым нравам купцов-самодуров – просто так и принято было запечатлеваться на фотографиях в старые времена, чтобы муж сидел (видимо, в знак того, что он и есть глава семьи), а супружница непременно стояла.

– По-моему, она гораздо моложе, – сказал Мазур.

– Ага. Лет на двадцать.

– Там не было никаких роковых легенд? Красавец-приказчик, Ванька-ключник, злой разлучник?

– Да нет, не припомню что-то… Ну, а это, как, может быть, догадываетесь, «Вера»…

– Ага, вот она какая… – сказал Мазур с неподдельным интересом. – Это к ней мне, значит, спускаться…

– Не страшно? – спросила Катя искренне.

Мазур повернулся к ней, легонько взял за плечи и спросил:

– Можно, будем на «ты»?

Она кивнула, глядя снизу вверх уже совсем беззащитно.

Мазуру во многих экзотических местах доводилось принимать спиртное, но в закрытом на ночь музее он оказался впервые. Первые рюмки прошли легко, под обычную болтовню и случаи из Мазуровой жизни – в общем, невыдуманные, только старательно отфильтрованные от всего, что могло навести на мысль о славных вооруженных силах. Они сидели в крохотном Катином кабинетике, ярко освещенном посреди темного музея, Мазур искренне расслабился, наконец-то отыскав тихий и безопасный уголок посреди здешних, наполовину непонятных сложностей. Все было ясно на пять ходов вперед, Катины глаза наглядно о том свидетельствовали. Мазур готов был напрочь оттаять душой, но первое время мучился глупейшим комплексом – казалось, где-то рядом неустанно вращается катушка с пленкой, вертится, сука, вертится…

– У тебя тут привидения не бродят? – спросил Мазур. – Дорофеев, скажем…

– Накаркаешь… – засмеялась Катя. – Зачем ему тут бродить, он же в море утонул…

– А почему, кстати?

– Неизвестно, – пожала она плечами. – Совершенно темная история, говорят, до войны были какие-то документы, потом пропали…

– Тс! – театральным шепотом сказал Мазур, подняв палец. – Это не половицы скрипят?

– Это на улице пьяные домой топают… Хочешь, покажу, как раньше жили? До революции?

– Конечно, – сказал он.

– Пошли.

– А это все берем?

Она чуточку подумала, бесшабашно махнула рукой:

– Берем!

Мазур пошел следом, прихватив бутылку и все прочее. Катя привычно протянула руку, нащупала в темноте выключатель.

– Впечатляет… – сказал Мазур.

Они стояли на пятачке, огороженном с трех сторон красными плюшевыми шнурами на подставках – а вокруг была довольно большая комната, перенесшая лет на девяносто назад не хуже машины времени. Обширный диван и кресла, обитые темно-красным плюшем, старинный стол с витыми ножками, на нем уйма всякой всячины – подсвечник с пятью свечами, письменный прибор, ваза. Картины, буфет, ширма с китайскими драконами, масса безделушек…

– Все подлинное, даже люстра, – похвасталась Катя. – Только медвежья шкура современная… И свечи.

– А туда можно? – спросил он заговорщицким шепотом.

– А давай!

Катя сняла шнур, и они оказались в прошлом.

– А ежели так… – сказал Мазур. – Свечи я потом новые куплю…

Он погасил люстру, зажигалкой поджег свечные фитильки. Комната сразу стала загадочно-полутемной. Поставил на стол бутылку, рюмки, конфеты. Подсел вплотную к Кате на диван, оказавшийся ничуть не пыльным, видимо, недавно пропылесосили – притянул ее к себе и шепнул:

– Теперь сосредоточься и представляй: сейчас откроем окно – а там девятьсот десятый год, и никакой тебе действительности, одни купцы с городовыми, сплошные дамы и господа, радио уже есть, а телевизора еще нет, и слава богу…

– Ох, ну что же мне-то тогда делать? В девятьсот десятом году?

– Как это – что? Очаровывать и околдовывать…

Она завозилась, пытаясь высвободиться, фыркнула, рассмеялась.

– Что?

– Хочешь страшную правду? – В окутанном зыбкими тенями полумраке ее лицо было таинственно-незнакомым. – Не знаю, где раздобыли всю остальную мебель, но вот этот самый диван и кресла – из здешнего публичного дома, сиречь борделя…

– Иди ты! – страшным шепотом восхитился Мазур.

– Точно. Листала я кое-какие документики… Шикарный был бордель, для купцов, иностранных капитанов и прочей чистой публики. А знаешь, как спасли эти мебеля? Знаменитый наш Кузьма Кафтанов в этом самом борделе, будучи вьюношей, побывал не единожды. Не такой уж он был пролетарий, мсье Кафтанов, – отец промышлял моржовой костью на здешних островах, зарабатывал весьма приличные по тем временам деньги. Дом под железной крышей поставил… Вот только по бумагам, согласно тогдашним правилам, так и числился крестьянином, что Кузьме в будущем анкету ничуть не припачкало, наоборот, украсило. Хотя какие здесь крестьяне? Смех один. В общем, Кузьма, когда стал чиновной шишкой, откопал где-то этот гостиный гарнитур и поставил сначала у себя в горсовете. Молва гласит, укладывал на этот самый диван ударниц-комсомолочек со страшной силой… – Она, пискнув, шлепнула Мазура по руке. – Не надо, я тебе лекцию по истории читаю, а ты сплошь практически понимаешь… Потом, в пятидесятые, когда Кузьму сняли за стойкие просталинские настроения, гарнитур и упрятали в музей с глаз подальше…

– А в чем просталинские настроения выражались-то?

– Заявил спьяну в пятьдесят восьмом, что кукурузы здесь вырастет ровно столько, сколько у Никиты на жопе. А заявил сие на партактиве…

– Понятно, – сказал Мазур, легонько ее приобнимая и отпора на сей раз не получив. – Значит, зело исторические мебели… Интересно, что на них в старые времена происходило?

– Ну, на них-то в старые времена ничего не происходило – они ж в гостиной стояли…

Огоньки свечей играли в ее глазах грешными отсветами.

Мазур осторожно снял с нее очки, отложил на столик. Катя не шевельнулась, только тихонько, глубоко вздохнула, и потом, когда Мазур осторожно опускал ее на диван, не сопротивлялась ничуть. Пуговицы расстегивались беззвучно. Катя закрыла глаза, под вишневой блузкой, сливавшейся в полумраке с обивкой дивана, ничего больше не оказалось. Трепещущее пламя слегка затрещало, колыхнувшись, за окнами стояла непроглядная темень, и Мазур, осторожно входя в покорно распростершуюся женщину, подавшуюся ему навстречу с тихим стоном, ощутил жутковатое, пугающе-дразнящее чувство – вокруг, вдруг привиделось, и в самом деле прошлое, а двадцатый век едва-едва набирает разгон – медленно, тяжело, беспечно… Старинный диван оказался чертовски прочным, сработанным на века, нисколечко не скрипел, и они не сдерживались в яростном колыхании. Мазур успел заполошно подумать, что оставаться тут на ночь никак нельзя, непременно следует увести ее домой согласно инструкциям – тот ведь домой к ней и явится. Но до трех ночи уйма времени, пошло оно все к черту…

* * *

…Зря беспокоился, в общем. Где-то к полуночи, когда старинный диван навидался всякого и наваждение схлынуло, уступив место некоторой усталости, решено было покинуть эти гостеприимные стены. Мазур тщательно привел в порядок «гостиную», и они вышли в ночную темень, чуточку хмельные, расслабленные и довольные. Катя веселилась, заявляя, что виной всему и есть диван с его разгульным прошлым – иначе она ни за что не стала бы вытворять кое-что из того, что вытворяла. Мазур, легонько ее обнимая за плечи, больше отмалчивался, ухитряясь незаметно для спутницы оглядываться. Темень стояла непроглядная, луны не было, а звезды помогали мало – к тому же уличные фонари явно считались здесь совершенно излишней роскошью.

Но до ее дома добрались без приключений. Пару раз попадались табунки молодежи, однако к ним не вязались. И все же Мазуру упорно казалось, что следом, в отдалении, кто-то тащится. Пожалев, что не взял фонарик, он переправил кортик в ножнах из внутреннего кармана за ремень джинсов и готов был к неожиданностям. Обошлось. Едва переступив порог, как-то незаметно оказались в постели. Конечно же, Мазур вдоволь наслушался извечных женских глупостей – что она, вообще-то, не такая, но и не железная, что здесь невыносимо тоскливо, и в отрезанном от мира городишке всех мало-мальски подходящих мужиков можно пересчитать по пальцам, да и те, как водится, все разобраны, вот и случается порой такое, что потом, кажется, год не отмоешься. Мазур поинтересовался, относится ли он к последней категории, и получил искренний ответ, что нет. Постарался утешить, как мог – что ничего такого он не думает и прекрасно все понимает. Это была чистая правда.

Потом пришлось выслушать нехитрую исповедь – закончила институт в Шантарске в те времена, когда еще была в ходу такая непонятная нынешней молодежи штука, как распределение, вот и распределили сюда. Довольно быстро завелся муж, интеллигент, конечно, гитарист, бард и весельчак. Ну, а вскоре понеслись реформы – непонятные и буйные, как взбесившаяся птица-тройка, столь же неуправляемые и пугающие. Прежний уклад с грохотом обвалился в тартарары, старое разломали, а нового не построили, весельчак муж, чью ученую контору прикрыли, быстро поскучнел и озлился, особенно после того, как все его попытки поставить бардовский талант на службу победившей демократии оказались тщетными, – здесь, за Полярным кругом, победившая демократия вообще отчего-то не нуждалась в бардах, что недвусмысленно и дала понять. Гитарист принялся лечить кручину водкой и вовсе уж случайными бабами – а поскольку детей не было, развестись удалось легко, после чего бывший муж в поисках лучшей доли затерялся на материке, а квартиру оставил ей не столько из душевного благородства, сколько потому, что квартиры тут стоили дешевле дешевого, не было смысла размениваться и продавать свою часть.

История была – стандартнее некуда. Правда, Мазуру нравилось, что Катя делилась, но нисколечко не жаловалась и на плече у него не плакала. А значит, и утешать не требовалось. Лишь напомнить: перемелется – мука будет…

А главное, что ему пришлось по сердцу, – за все время она ни словечком не заикнулась насчет общих планов на будущее. Как любой мужик в годах и с опытом, Мазур давно научился влет вычислять матримониальные намеки, как бы закамуфлированы ни были. Здесь ничего подобного не было даже в теоретических наметках.

Можно бы при таком раскладе совершенно расслабиться душою – но чем ближе подступал урочный час, тем сильнее он начинал нервничать. Мужчин, случалось, убивал и простым карандашом – а вот женщинам сроду не подбрасывал снотворного в питье посреди прекрасной во всех отношениях ночи.

Однако военная косточка взяла свое, и он, рассеянно-нежно поглаживая прижавшуюся к нему утомленную Катю, начал понемногу прокачивать в уме предстоящую нехитрую операцию. Кацуба заверял, что пилюля в любой жидкости растворяется мгновенно и бесследно, словно задержанная зарплата в лабиринтах министерства финансов. Если, скажем…

Звонок ввинтился в пахнущую духами и любовью спальню, как штопор в масло. Оба от неожиданности дернулись. Звонок залился пронзительной трелью, кто-то старательно давил на кнопочку, не отрывая пальца.

– Это еще что? – шепнул Мазур.

– Понятия не имею… – Катя гибко перевалилась через него, накинула халат. – Ведь не успокоятся, пойду спрошу…

Мазур, рывком впрыгнув в трусы, торопливо последовал за ней, успев бросить взгляд на светившиеся зеленым стрелки часов – час пятьдесят восемь. Да нет, не стал бы человек Кацубы устраивать такую какофонию, все было расписано…

Катя уже приоткрыла дверь, не сняв цепочки, выглянула в щелочку. Быстрым взглядом оценив окружающее с точки зрения полезности в рукопашной, он схватил пустую бутылку из-под венгерской минералки, примерился, об который угол ее разбить с целью получения «розочки», встал к стене.

Зря паниковал, кажется. Перебросившись буквально парой слов с кем-то невидимым, Катя наскоро захлопнула дверь, пробежала мимо него, схватила со стула джинсы и принялась торопливо в них влезать. Натянула свитерок на голое тело, напялила шапочку, стала запихивать под нее растрепанные волосы. Показала Мазуру на кроссовки в углу. Он кинулся, быстренько подал, успел шепнуть:

– Что такое?

– Милиция, – задыхающимся шепотом ответила она, напяливая кроссовки на босу ногу. – В музее пожар. Неужели мы там что-то оставили…

– Не могли, я все тщательно…

– Я побегу, а ты сиди…

Звонко щелкнул замок. Мазур остался в полнейшей растерянности, в положении самом дурацком. Спать не ляжешь, но непонятно, чем и заняться… А посему он валялся на смятой постели, временами вставал, выглядывал в окно, где ничего не видел, кроме необитаемой темноты, курил и ждал.

Три часа. Срок. Он тихонечко приоткрыл входную дверь, привалился к косяку и стал ждать, пытаясь подобрать убедительные извинения. Однако проходили минуты, но дверь подъезда так и не хлопнула, никто не поднялся по ступенькам…

Прождав минут десять, он плюнул и вернулся в квартиру – таких опозданий в этом деле не бывает, не придет, и торчать на площадке нечего…

Еще минут через пять под окном остановилась машина. Это привезли назад Катю. Она захлопнула дверь, не глядя, скинула кроссовки, прошла в комнату и, устало уронив руки, плюхнулась на постель. Лицо у нее было такое, словно предстояло срочно решить – то ли смеяться, то ли плакать…

– Ну, что там? – осторожно спросил Мазур.

– Ох… – не вздохнула, а произнесла она, положила голову ему на плечо. – Артистка погорелого театра… То бишь директриса погорелого музея. Половина выгорела – и на первом, и на втором. Вторую половинку отстояли, так что зрелище то еще… Слава богу, мы с тобой ни при чем. Огонь пошел совсем не оттуда – с первого этажа, из запасников.

– Что-то ценное там было?

– Да откуда там ценное… Сплошной хлам. Проводка, скорее всего. Я мэру написала сто челобитных, только у него прожекты поглобальнее, не до музея… Проводка, определенно. Грабить там нечего, а само здание никому не нужно – это у вас, на Большой земле, говорят, выживают поджогами бюджетников вроде нас, но здесь-то к чему? Бог ты мой, а на что теперь чинить? И так нищенствуем…

– Ложись, – сказал Мазур, легонько ее баюкая и ни черта не понимая. – Утро вечера мудренее…

* * *

…Часу в восьмом утра он покидал приют любви – успевший немного вздремнуть и оттого, в общем, бодрый. Поднял воротник куртки, ускорил шаг. Кое-где загорались окна – город просыпался весьма неспешно. Настроение было если не прекрасное, то близкое к таковому – расстались без малейших напрягов, и уж тем более без претензий, договорившись встретиться вновь при первом же удобном случае, а применить майорову химию так и не довелось, к счастью… Мазур приосанился и подумал: ежели в квартире, которую ты только что покинул, блаженно спит удовлетворенная женщина, в старики записываться рановато, еще побарахтаемся.

Ага. Побарахтаемся.

Он замедлил шаг, подобрался. Неширокую улочку, застроенную обшарпанными розовато-бурыми трехэтажками, перегораживали трое – стояли молча, непринужденно, но рассредоточившись так, что ясно становилось с ходу: грядут сложности…

Трезвые, а если и пили, то самую чуточку, мгновенно оценил он, вразвалочку приближаясь. Не роскошно упакованы, но и на местную бичеву не похожи. Нехорошие морды, и молчание очень уж многозначительное – чересчур спокойны, несуетливы для мелкой шпаны… Это хуже, пожалуй. Тут уж остается одно – если на свет божий покажется ствол, следует глушить безжалостно. Против пули не повоюешь…

Он неторопливо расстегнул верхние пуговицы куртки, чтобы при нужде с маху вырвать кортик из кармана, а одновременно и из ножен, остановился метрах в трех от них, спокойно выпуская дым, ждал дальнейшего. Такое поведение поневоле заставляет нападающего слегка занервничать, ему придется менять тактику на ходу…

Опешили, конечно. Самую малость. Спокойное ожидание так всегда и действует. Ага, сейчас…

– Карманы сам вывернешь или тебе помочь? – последовала первая реплика.

Чуть наигранно прозвучавшая, сделал вывод Мазур. Не умеют ребята бутафорить отточенно…

– Ну, не понял? Часы, трусы и деньги…

– А трусы-то зачем? – спокойно спросил он, напружинившись. – Фетишисты, что ли?

По всем канонам провинции сейчас в ответ на непонятное словечко должно было прозвучать угрожающе-оскорбленное: «Че-е?!» Или нечто близкое по эмоциональному содержанию. Однако не угадал. Нет такой буквы…

Трое – помоложе и поширше в плечах, как на подбор – бросились на него одновременно и молча, выхватывая из карманов, чем богаты. Отпрыгивая к стене – чтобы ненароком не достали сзади, – Мазур мгновенно провел в уме инвентаризацию увиденного: охотничий ножище марки «Сдохни от зависти, Рэмбо!», финка и приличных размеров перочинник. Барахло, конечно, но все три единицы холодного оружия – острехоньки, а ручонки, судя по хватке, умелые. Так что – ухо востро…

– Ребята, шли бы вы подобру, – сказал он, слегка согнув колени и разведя руки (кто сказал, что питерский ученый не обязан знать рукопашную?). – Я от женщины иду, настроение хорошее, и неохота мне вас по стенке размазывать…

Хозяин финки кинулся. «Хороший удар», – признал Мазур про себя, отпрыгнув и ударом ноги под колено умеряя пыл противника. Не размашистый, по-деловому скупой, умелый, иному раззяве так и вспорол бы руку, гад, от локтя до плеча…

Хозяин финки припал на увечную ноженьку, раком отодвинулся подальше и из боя пока что выбыл. Двое других отступили на шаг – Мазур звериным чутьем понял, что сейчас его самого прокачивают. Ох, не похоже это на примитивную шпану, никак не похоже, алкоголем от них припахивает явственно, не очень уж свежим, словно ради правдоподобия плеснули малость на куртки да рот прополоскали…

Двое ринулись вперед, разомкнувшись, нападая с разных сторон, вынуждая разделить меж ними внимание, – но все равно, Мазур видывал и не такие кадрили… Отпрыгнул, перехватил запястье, впечатал одного в стену, второго, крутнувшись, ошеломил добрым ударом под ребра – и по врожденной склочности мимолетно добавил третьему, все еще согнутому в три погибели, носком туфли по подбородку. Тот заверещал и опрокинулся, надо думать, прикусил язык, а это больно…

Вновь кинулись. Молча. Никаких тебе «Погоди, сука!» «Щас ты покойник!» – экономные движения, четкие удары… Мазур крутанулся снова, на сей раз не стараясь казаться неуклюжее, чем есть, уклонился от замаха, пропустил над головой матово сверкнувшую сталь, выпрямился, врезал каблуком по почкам.

– Шли бы вы, ребята, – произнес он, отметив, что дыхание практически не сбилось – рано в тираж, рано! – отступил на пару шагов. – А то рассержусь…

Ноль эмоций, словно и по-русски не понимают – кинулись в атаку, демонстрируя нешуточное упрямство. Даже третий оклемался поразительными темпами, тоже жаждет реванша, по роже видно…

Без особого труда уворачиваясь от острого мелькания стали, Мазур какое-то время работал в активной обороне, изредка не особенно и убойно попадая по запястьям и ребрам – то ребром ладони, то носком туфли. Противники, ахая и шипя сквозь зубы от боли, упорно лезли в драку, что твои бультерьеры.

Они всей четверкой кружили посреди улицы в сюрреалистическом танце – этакая провинциальная кадриль… Происходило все это почти беззвучно, оставаясь совершенно незаметным для мирных обывателей, – случайных прохожих не было, машины не проезжали.

Все это стало Мазуру не на шутку надоедать. В конце концов, он узнал о них достаточно, нужно было как-то заканчивать этот дурацкий вернисаж, а у него не было приказа обращаться с неизвестными агрессорами, как с антикварным хрусталем… Пора откланяться. Дома ждут…

Он выхватил кортик, прочертил в воздухе недлинную дугу блестящим острием. И показал класс – с перехватами и перебросами из руки в руку, кортик порхал в воздухе вокруг Мазура, как живой. Круговой секущий удар снизу, разворот, выход на «хвост дракона»…

Вот тут их должным образом проняло – но Мазур не собирался тянуть игру. Захватил охотничий нож меж своим клинком и запястьем, выкрутил у противника оружие из руки, в воздухе поддел пинком сверкающий тесак, так что тот улетел достаточно далеко. И пробил обезоруженному левую ладонь сильным ударом кортика – для жизни не опасно, но заживает долго, а боль от такой раны зверская…

Дикий вопль тут же наглядно проиллюстрировал этот тезис. Детинушка скрючился, бесповоротно выбыв из игры, всецело поглощенный собственными проблемами, – кровь хлестала, словно свинью резали.

Второго Мазур достал не самым изощренным, но отточенным «юнь дао». Будь кортик наточен на совесть, жертва лишилась бы правого уха, но все равно, ухо и щеку распахало на совесть – снова вопль, в унисон первому, второй наглец выходит в аутсайдеры, как миленький…

Где-то над головой распахнулось окно. Пора было сделать бяку третьему и закончить схватку вовсе уж нехитрым приемом под названием «делать ноги». Мазур приготовился атаковать третьего – тот отскочил было, но спину показывать не собирался, что опять-таки свидетельствовало: не шпана перед Мазуром, ох, не шпана…

Мазур не успел. Взревел мотор, неведомо откуда выскочивший автомобиль, старенький ГАЗ-69 с двумя дверцами, подлетел, как ополоумевший вихрь. Мазур не успел отпрыгнуть – под дикий скрежет тормозов распахнулась дверца со стороны шофера, так двинув по спине единственного оставшегося в строю агрессора, что тот вмиг потерял равновесие и полетел кувырком, словно сбитая кегля. Кошкой прянув к другой дверце, Мазур, уже успевший разглядеть водителя, запрыгнул на жесткое сиденье, нестерпимо гнусно проскрипела разболтанная коробка передач, и машина что есть мочи помчалась прочь, завернув за первый же угол.

– Вот так оно и бывает, когда девок с чужой улицы прижимаешь, – как ни в чем не бывало резюмировал Кацуба. – В хорошем деревенском стиле.

– Как же, – огрызнулся Мазур. – Если это деревенские, то я – балерина…

Кацуба сосредоточенно вертел руль, на нем был армейский пятнистый бушлат и натянутая до самых глаз черная шапочка, именовавшаяся в народе непечатно, – то ли магрибский террорист, то ли пропившийся интеллигент в поисках смысла жизни…

– Бурную жизнь вы ведете, друг мой, – сказал он, лихо свернув в очередной проулок. – Завидки берут, право…

– Музей сгорел… – заикнулся было Мазур.

– Знаю.

– А поскольку твой человек не пришел… Твоя работа?

– Хорошенького ты обо мне мнения, – грустно сказал Кацуба. – Спалить единственный здесь, не считая пивной, очаг культуры? Фи, мон колонель…

– Как же тогда понимать…

Кацуба аккуратно притер машину к бровке, вытащил сигареты и откинулся на спинку:

– Понимать следует примитивно. Ты успел ей споить таблеточку?

– Нет.

– Совсем хорошо, – осклабился Кацуба. – Вышло для вас обоих сплошное удовольствие, а не ночка… У тебя засос на шее. Застегнись…

Мазур сердито застегнул воротник рубашки и спросил:

– Провокация?

– Ага, – безмятежно сказал Кацуба. – На хрен мне нужен был этот музей. Нет, не произойди пожара, человечек к тебе все равно пришел бы за ключами в строгом соответствии с диспозицией. Однако вышло жестче… Старый способ. Еще большевики применяли. Скажут одному, что нелегальщина – у Иванова в поленнице, второму – что листовки у Петрова в печке, третьему – что бомба у Сидорова в чулане, а потом смотрят, кого из троицы трясли мундиры голубые и куда первым делом сунулись… Только не лезь с вопросами. Еще и оттого, что до конца ничего не ясно. Ловушка была поставлена не на одного – на нескольких, и нужно еще поработать… Лучше кратенько изложи свои впечатления от светской беседы с этими милыми ребятами.

– Это не хулиганье, вообще народ определенно не случайный, – сказал Мазур. – Сколько ни вспоминай, возвращаешься к одному выводу: они меня не собирались ни убивать, ни даже серьезно калечить. Все удары шли так, чтобы как следует распахать конечности, морду, бока… Чтобы получилась неглубокая, но обширная рана, с которой под воду ни один врач не выпустит… Даже ваш.

– Хорошо подумал?

– Хорошо, – сказал Мазур. – Я, позволь тебе напомнить, в таких делах кое-что понимаю.

– Да верю я тебе, – сказал Кацуба. – Как не верить, если все это прекрасно в картинку укладывается… Начали нас трясти, друг Володенька. Но пока что обращались, как с теми, за кого мы себя и выдаем… а если и пронюхали что-то о нашем двойном донышке, то все равно особой агрессии не проявили. Начали трясти, начали, вообще-то, радоваться надо… Будет Шишкодремову работенка, хватит ему водку жрать… Да и тебе пора в строй. Если сегодня отоспишься до полудня, под воду идти сможешь?

– Смогу, – сказал Мазур.

– Без бравады, по-серьезному?

– Смогу.

– Вот и отлично. – Кацуба включил мотор и поехал не спеша. – Все готово, труба зовет…

– Ты где машину спер?

– Обижаешь. Честно купил. Так задешево, что в Шантарске ни одна собака не поверит. Месячишко еще пробегает – да мы здесь столько и не задержимся при удаче…

– Слушай, – сказал Мазур. – Если музей спалили по одному только подозрению, если пошли такие игры, то Катя…

– Присушила? – фыркнул Кацуба.

– Пошел ты, – сказал Мазур. – Не хочу, чтобы с ней что-то скверное случилось, вот и все. Понятно?

– Ультиматум?

– А если? Совершенно посторонний человек в наших играх…

– Сентиментальный вы народ, флотские, – сказал Кацуба. – Да не зыркай ты на меня зверем, я ж тоже человек и душа у меня чувствительная… временами. Постараюсь убрать твою Катеньку в безопасное место, – глянул он косо, жестко на Мазура. – Еще и оттого, что это открывает простор для очередных комбинаций. Вот такая я сволочь, когда на рабочем месте… А морда лица у тебя определенно мечтательная…

– Ты знаешь, я уже столько народу переправил в нижний мир… – глухо сказал Мазур. – Столько, что ненужных трупов стараюсь категорически избегать.

– Да все я понимаю, – сказал Кацуба. – Сказал – сделаю. Пока мне не приказывают быть сволочью, я, скажу по секрету, ею и не бываю…

Глава девятая

Где человек охотится за тенью…

Нельзя сказать, что Мазур лучился блаженством, но все же настроение у него было превосходное.

Кончилось сидение на суше, раздражавшее его и сплетением совершенно ненужных загадок, и унизительными поручениями Кацубы. Все кончилось. Капитан первого ранга Мазур стоял у фальшборта корабля под названием «Морская звезда», браво рассекавшего волны под блекловато-лазурным небосводом, почти не запачканным облаками. Погода стояла прекрасная, идеально подходившая для спусков, полный штиль. Корабль ему нравился – небольшое, но прекрасно оснащенное суденышко, набитое хитрой электроникой, с новенькой декомпрессионной камерой на палубе, с отличным (и большей частью ненашенским) легководолазным снаряжением. С благословения Кацубы и молчаливого согласия капитана Мазур облазил тут все и убедился, что определить принадлежность этого кораблика к глаголевскому ведомству не сможет и профессионал. По крайней мере, визуально. Самый обычный, ничем не примечательный обеспечивающий корабль.

Команду Мазур давно уже оценил по достоинству. Все они здесь, от капитана до последнего матроса, напоминали матрешек – очень своеобразных матрешек, надо уточнить. Только при вдумчивом исследовании можно определить, что под выполненной яркими веселыми красками кукольной улыбкой таится сталь, из которой матрешки и сделаны. И неизвестно, что там внутри. Ровная вежливость, даже некоторая предупредительность, корректные ответы на любые, связанные с делом вопросы. Но настает момент, когда вдруг понимаешь, что все они так и остались для тебя совершенно закрытыми, словно они и не люди вовсе – машины, андроиды…

Он не без зависти покосился на Кацубу – майор на пару с рыжеволосой красоткой Дашей Шевчук дымили у борта, как парочка старомодных паровозов. Сам Мазур от лишней порции табачного дыма воздерживался – на глубине случайный кашель может стать источником массы неприятностей…

Он отвернулся и стал смотреть, как двое матросов проверяют предназначавшийся ему гидрокостюм. Быстро убедился, что посторонних советов тут не требуется, ребята работали четко, со знанием дела – в хорошем темпе разобрали-собрали предохранительные клапаны и принялись за сам костюм: подсоединили шланги, зажгутовали манжеты, обильно смочили мыльной пеной…

Заметил краем глаза, что Кацуба за спиной навязавшейся рыжей попутчицы сделал ему знак подойти. Неохотно поплелся в ту сторону, остановился рядом.

– Отчаянная вы женщина, Дарья Андреевна, – говорил тем временем Кацуба, опершись на фальшборт, словно старорежимный франт на бульварную скамейку. – Не побоялись отдаться в полную власть заклятым конкурентам. А что нам, извергам, стоит беззастенчиво хлобыстнуть вас по затылку да к рыбкам и отправить? Доказать все равно ничего не удастся – как говорят специалисты, от неизбежных на море случайностей…

– Простите, никак не могу припомнить вашу последнюю фамилию, – сказала Даша.

– Проценко, Михаил Иваныч.

– Смотрю я на вас, Михаил Иваныч, и все время, что мы с вами знакомы, не перестаю удивляться – как вы ухитряетесь в обыденной жизни выглядеть законченным придурком?

– Профессия такая, – сказал Кацуба весело. – На людях мы все придурковаты да косноязычны. Зато внутренний мир у нас богатый. Хотите, Дарья Андреевна, послушать Бодлера?

В один ненастный день, в тоске нечеловечьей,

Не вынеся тягот, под скрежет якорей,

Мы всходим на корабль, и происходит встреча

Безмерности мечты с предельностью морей.

О, странная игра с подвижною мишенью!

Не будучи нигде, цель может быть – везде.

Игра, где человек охотится за тенью,

За призраком ладьи на призрачной воде…

– Убили, – сказала Даша. – Сразили наповал. Тут мне с вами не стоит состязаться, в поэзии не сильна…

– Значит, я не так уж и похож на придурка в обыденной-то жизни?

– Временами, – сказала она. – А временами как раз смахиваете.

– Обиделись?

– Да что вы. Просто шуточки плоские.

– У вас, пардон, тоже, милая барышня, – сказал Кацуба вкрадчиво.

– В смысле?

– Посмотрите, – сказал Кацуба, кивнув в сторону Мазура. – Вот стоит человек мужественной профессии Володя Микушевич, но знаете ли вы, отчего у него физиономия покарябана самым паскудным образом? Нет, не вел он себя хамски с несговорчивыми гордыми красотками и не ловил спьяну черную кошку в темной комнате. А ворвались к нему, Дарья Андреевна, лихие люди, инсценировавши покушение на изнасилование малолетней, притащили в качестве живой декорации саму малолетнюю и для полного правдоподобия изукрасила эта стервочка нашего Володю, как бог черепаху… Ну, и после всего этого бездарного спектакля, принесшего Володе нешуточные моральные терзания, выбили у него согласие стать информатором, а выражаясь по-простонародному – стукачом…

– При чем здесь я?

– Так я ж и говорю, Дарья Андреевна, – с самой простецкой физиономией ухмыльнулся Кацуба. – Предъявили ему эти лихие люди удостоверение уголовного розыска… Слово офицера. Нехорошо, Дарья Андреевна. Мы к вам со всей душой, а вы отвечаете таким хамством. Я, конечно, человек не обидчивый, просто неприятно как-то…

Она обернулась и какое-то время пытливо разглядывала Мазура – царапины уже подернулись корочкой, но оттого стали еще более заметными. Спокойно спросила:

– А почему же вы не пугали агрессоров своими грозными мандатами?

– Скромные мы люди, Дарья Андреевна, никого пугать не привыкли, но и сами пугаться не любим…

– Конкретнее.

– Если конкретнее, вопрос будет прежним – чем мы такое хамство заслужили?

– Я здесь ни при чем, – сказала она решительно.

– Дашенька, ну не дети же мы с вами… Как только вы сюда прибыли, начались… сюрпризы.

– Фамилии, – обернулась она к Мазуру.

Мазур не успел ответить – Кацуба моментально ловко наступил ему на ногу, поневоле вынудив вздрогнуть и закрыть рот. Потом майор медоточивым голоском сказал:

– Будут фамилии, Дарья Андреевна. После нехитрой процедуры, именуемой в народе «баш на баш». Я от вас не стану требовать выдачи служебных секретов, помилуйте… Ответьте мне только на один-единственный вопрос: где капитан Толстолобов? Сами по себе эти сведения тайны не должны составлять… У вас он или у кого-то другого?

– Приятно видеть, что и вы чего-то можете не знать… – усмехнулась она, заправляя под вязаную шапочку длинные пряди – с левого борта налетел прохладный ветерок.

– Так мы договорились?

– Слово против слова?

– Ага, – сказал Кацуба серьезно. – Володя…

– Старший лейтенант Никитин, Юрий Петрович, – сказал Мазур. – Местный уголовный розыск. Остальные никаких документов так и не предъявили.

– Понятно… – протянула Даша. – Так вот, Михаил Иваныч, я вашему слову верю, но прекрасно понимаю, что вы ловконько свалили на меня часть своих проблем… а?

– Такова се ля ви, – осклабился Кацуба. – Так где Толстолобов?

– В морге, – сказала Даша. – Аккурат за день до вашего сюда исторического визита Толстолобова нашли на улице. По исполнению – нападение пьяной шпаны. Голова пробита бутылкой, чьи осколки тут же наличествовали, и в ране они же, дело незамысловатое. Правда, отпечатки на горлышке какие-то неправильные, смазанные, а там, где непременно должны быть, отсутствуют. Нехорошая бутылка, неправильная… Подставная…

– Ну, спасибо, – повертел головой Кацуба. – Если совсем честно, Дашенька, выходит, что мы взаимно свалили друг на друга часть своих проблем…

Он резко развернулся и направился к рубке. Мазур остался наедине с загадочной Дашей, поглядывавшей на него не без интереса. Правда, интерес, насколько он мог судить, был чисто профессиональным. «Морская звезда» вдруг ощутимо застопорила ход, пошла короткими гласами. Матрос по правому борту оживился, прильнул к черному ящику на треноге.

– Что это он? – спросила Даша.

– Это лазерный дальномер, – ответил Мазур незамедлительно. – Привязывается к берегу. Значит, мы где-то над местом…

Он вдруг вспомнил, где всплывала эта фамилия – Толстолобов. Несколько раз попадалась в документах, которые пришлось здесь просматривать. Капитан водолазного бота, с которого опускали водолаза к «Комсомольцу Кузбасса».

Даша вздрогнула от неожиданности – на баке длинно заскрежетало железом по железу, скрежет перешел в протяжный, непрерывный лязг. «Морская звезда» отдавала якоря.

– Прибыли, – сказал Мазур. И, странное дело, почувствовал нешуточное облегчение.

– А это зачем?

На единственной мачте рывками поднимались три знака – ромб меж двумя шарами, снизу и сверху.

– «Ведутся водолазные работы», – сказал Мазур. – Международный сигнал. Вам еще что-нибудь объяснить? Здесь, на корабле, все называется совершенно иначе, чем на твердой земле. Вон там – не нос, а бак, это не тумба, а кнехт, любая веревка на корабле – конец…

– А где брамселя? Во всех романах постоянно посылают матросов на эти самые брамселя…

– Брамселя – это названия некоторых типов парусов, – сказал Мазур, ощущая знакомое состояние, нечто среднее меж возбуждением и тревогой. – Здесь им взяться неоткуда.

– Надо же, жалость какая…

Два матроса бегом пронесли балластину – чугунную пирамидку с ушками для ношения. За ней тянулся пеньковый конец, разматываясь с барабана. Понатужились, перевалили через борт, машинально уставились на воду. Барабан зажужжал, затрещал, ошалело вертясь.

– Спусковой конец, – сказал Мазур. – Чтобы облегчить мне работу.

– А вы Бодлера декламировать можете? – неожиданно спросила она.

– Не сподобился, – сказал он, пожав плечами. – Я человек простой.

Врал, конечно. В училище одно время Бодлер был в большой моде – правда, не полюбившееся отчего-то Кацубе «Плаванье», а «Человек и море»:

Как зеркало своей заповедной тоски,

Свободный Человек, любить ты будешь Море,

Своей безбрежностью хмелеть в родном просторе,

Чьи бездны, как твой дух безудержный, – горьки.

Но не читать же Бодлера майору милиции, пусть даже и женского пола, стоя на палубе шпионского корабля за пять минут до погружения? Сюрреализм…

Матросы готовили шлюпку, как и полагается – если борт корабля выше трех метров, аквалангисту полагается нырять только со шлюпки… Появился доктор, с деловым видом прошелся от борта к борту, хотя делать ему пока что было совершенно нечего, – и Мазур искренне надеялся, что доктор останется безработным до самого конца.

– Врач – тоже согласно правилам? – спросила Даша.

Мазур кивнул:

– И врач, и шлюпка, будет еще и инструктаж, как меня обрадовали.

– Вам это не нравится?

– Нужно же, чтобы все было по правилам, – сказал Мазур. – Чтобы потом точно знали, с кого снять голову…

– А как вы думаете, почему те два спуска были проведены со столь многочисленными и вопиющими нарушениями?

– Разбираетесь?

– Совсем слабо, – сказала она. – Просто у нас тоже есть эксперты… Меня заверили, что там нарушение на нарушении ехало и нарушением погоняло…

– Правильно заверили, – осторожно сказал Мазур.

– Так почему, как вы думаете?

– Не знаю, – сказал Мазур. – Видимо, оттого, что мужик не перекрестится, пока гром не грянет…

– Похоже, – вздохнула она. – Интересно, в воде сейчас очень холодно?

– В костюме плавать можно…

Ее слегка передернуло – похоже, тут не было ни малейшей игры:

– Не представляю, как вы туда полезете…

– Мне легче, – сказал Мазур. – Это вам, наверху, тяжелее. Внизу, по крайней мере, ни штормов, ни шквалов. А корабли, бывает, тонут совершенно внезапно.

– Шутите?

– Как вам сказать… – усмехнулся он. – В восемьсот пятьдесят четвертом, к примеру, без вести пропал «Город Глазго». Там было четыреста восемьдесят пассажиров, не считая экипажа. Я вам столько могу порассказать… Перефразируя Булгакова – не то плохо, что корабль подвержен крушению, а то, что он внезапно подвержен…

– Это вам милейший Михаил Иваныч поручил меня пугать?

– Помилуйте, просто поддерживаю светскую беседу, – усмехнулся он.

– Хорошая беседа… Это не вам машут?

Действительно, Кацуба нетерпеливо жестикулировал с мостика.

* * *

…Обычно на столь невеликих корабликах помощников у капитана не бывает, поскольку в них нет никакой нужды. Однако этот кораблик был чуточку необычным, и помощник здесь имелся – точно такой же типичный, как группа Кацубы, где каждый носил умело подобранную и мастерски подогнанную личину. Очень классический был помощник – морской волк с красивой проседью на висках, умевший крайне многозначительно и умно молчать. Именовался он без затей – Степан Ильич.

– Кто-нибудь разбирается в батометрических работах? – спросил он.

Все промолчали – и Мазуру пришлось признаться, что кое-что он в этом понимает.

– Вот результаты суточной работы, – помощник положил перед Мазуром чертеж, для непосвященных выглядевший изложенной на китайском языке теорией относительности, и, очевидно, для усугубления своего типичного образа закурил прямую темную трубку. – Проработали сорок точек. Батометр у нас немного превосходит обычные океанологические – тридцать шесть образцов за погружение, емкость – тысяча двести кубиков. Выводы отрицательные. Никаких следов отравляющих веществ. Воздух в прокуренной комнате и то вреднее для организма. При обычных условиях этих данных хватило бы, чтобы убедить кого угодно.

Мазур сомневался, что есть вещи, способные убедить в чем-то иных его здешних знакомцев. Пожалуй, и свидетельство самого Нептуна, всплывшего на рейде Тиксона, проигнорировали бы…

– Теперь о корабле, – сказал старпом, приглашая Мазура с Васей, как тех, кого это непосредственно касалось, подсесть поближе. – Со стопроцентной точностью восстановить картину по показаниям приборов нельзя, но «Комсомолец», несомненно, переломился пополам. Дно скальное, в обломках породы – картина для здешних морей классическая. Видимо, угодил на приличную глыбину. Нос лежит примерно так. А корма примерно вот так… – он быстро набросал на большом листе схематичные очертания двух половинок: – Чертежи корабля в архивах раздобыть удалось. Переломился, надо полагать, где-то здесь…

– Весьма любезно с его стороны, – проворчал Мазур. – Трюмы практически открыты, вспороты, как консервная банка, заходи парадным шагом… Так, надстройки и помещения… люки, палубные устройства… Груза что, не было?

– Он разгрузился в Тиксоне. Ну вот, вроде бы все… – Он вдруг поднял взгляд на Дашу и словно бы вовремя прикусил язык. – Да, все. Пойдемте?

Когда все направились к выходу, он придержал Мазура за локоть и тихонько сказал:

– У нас хорошие сонары, и приближение… гм, посторонних крупных объектов оператор не пропустит. Если по какой-то причине телефонная связь не будет работать, воспользуемся простейшим способом – гаечным ключом по ведерку, опущенному в воду. Серия частых ударов будет означать, что плывут… посторонние.

Мазур кивнул – примитивные способы бывают и самыми лучшими, стук железом по железу в воде слышен на полторы сотни метров – и сказал:

– Но ежели в этом аспекте… Мне, кроме ножа, ничего такого не полагается?

– Без приказа, извините, не могу разодолжить… – развел руками картинно-типичный старпом. – Мы с вами чисто теоретически обсуждаем разные варианты. Не обижайтесь, право…

– Да что вы, – сказал Мазур рассеянно. – Приказы не обсуждаются…

* * *

…Шерстяное водолазное белье. Брюки, куртка со вклеенным шлемом. Комбинезон, сапожки, пятипалые перчатки. Под шлемом к тому же – шлемофон, микрофонная коробка подсоединяется к трубке выдоха. Мазур понемногу обрастал снаряжением, как рыцарь – доспехами или новогодняя елка – игрушками. Ласты. Пояс с грузами и ножом, помочи, поясная манжета, верхняя манжета, нижняя манжета, жгут, герметизирующее кольцо, травящий клапан, фиксатор загубника… Глубиномер, компас, часы. Баллоны. Все. Аквалангист полностью изолирован от родной и близкой воздушной среды, он уже полностью автономен, как космонавт на Луне. Матрос подал ему бухточку тонкого пенькового канатика, Мазур присобачил ее к поясу. Повесил рядом фонарь.

Шлюпку слегка покачивало. Это был еще не конец – предстояли последние формальности. Мазур стравил лишний воздух из костюма, перевалился через борт, удерживаясь одной рукой за трап, вытянулся горизонтально, оценил свою плавучесть. Так и есть, один грузик явно лишний, но это много времени не отнимет, пряжка пояса так и сконструирована, чтобы расстегиваться моментально…

Рядом проделывал те же манипуляции Вася. Все, исторический миг грянул… Мазур сделал знак напарнику, оттолкнулся от борта, переворачиваясь вниз головой, пошел на погружение, держась возле спускового конца, уверенными гребками выдерживая направление. Мгновенно включились все наработанные рефлексы, он действовал, как безотказный автомат.

На первых десяти метрах, как обычно и бывает со всеми, заложило уши, и Мазур привычно продул нос, стравил воздух. Гидрокостюм плотно облегал тело, казалось, весь мир состоит лишь из гибкой резиновой скорлупы с живой плотью внутри, а все, что за ее пределами, и не реальность вовсе – туман, сон, морок… В общем, многие это испытывают.

Брызнули врассыпную какие-то мелкие рыбешки, плоские, сероватые. На пятнадцати метрах подступила со всех сторон, сомкнулась зеленоватая мгла. В такой новички и теряют ориентировку, но мы-то люди битые, нас на такой примитив не поймать… Вася идет хорошо, грамотно идет…

На двадцати восьми метрах стало гораздо светлее – такие штучки как раз и имеют место в северных морях, с их мутными слоями. Дно светлое, отражает солнечные лучи, а солнце стоит высоко и волнение минимальное…

Тридцать пять. Глубиномер работает исправно, поскольку – импортный. Отечественные до сих пор имеют скверную привычку работать точно только до тридцати, а глубже принимаются чудить.

Вася шел левее, чтобы не шибала Мазуру в физиономию струя его пузырей. Справа замаячила темная полоса – надо же, молодцы, спусковой конец они опустили чуть ли не рядом с бортом бедняги «Комсомольца».

Вот и все, они достигли дна, замерли в зеленоватом сумраке. Видимость была обычная для такой глубины – метров пять-шесть, дальше все расплывалось, тонуло в тумане. Нужно было все время делать поправку «на зрение» – под водой предметы кажутся больше, чем они на самом деле, да к тому же словно бы чуточку смещенными.

Совсем рядом, на границе видимости, сиротливо произрастал высоченный куст ламинарии, этакий первопроходец, собравшийся исследовать глубины – широкая буроватая лента, совершенно неподвижно вытянувшаяся меж двумя угловатыми глыбами породы. Глыб тут было множество, любых размеров, рыбешки вились вокруг, как комарье.

– Мы на грунте, – сказал Мазур, машинально поправив на груди разъем телефонного провода. – Спускайте буи, только осторожнее там, чтобы по темечку не шибануло…

Они ждали несколько минут – и наконец вверху показалось смутно различимое пятно, неспешно опустилось, превратившись в большой решетчатый поддон, на котором покоились свернутые бухточками буйрепы.[8]

Еще наверху решили не извращаться и не соблюдать инструкции буква в букву – буйков установили всего четыре, по два на каждую половинку. По команде Мазура поддон ушел вверх, и они вновь остались одни. Переглянулись, медленно поплыли вдоль высокого темного борта.

Мазур прекрасно представлял, как должен выглядеть протокол обследования, и потому мысленно уже сочинял насыщенную казенными оборотами и техническими терминами бумагу. Крен и дифферент судна (для данного случая следует употреблять оборот «части корпуса»), границы площади касания, наличие якорей в клюзах, положение и состояние руля, состояние винтов, наличие и характер повреждений корпуса, наличие и состояние грунта в трюмах, состояние надстроек, рубок, люков…

С последним пунктом было предельно просто – кормовая часть перевернулась вверх дном, и все до единой надстройки попросту сокрушило многотонной массой железа, смяв в лепешку о скальное дно. «Вообще, работать в холодных водах одно удовольствие, – подумал Мазур мимолетно, – ни ила, ни водорослей, ни акул. С незабвенным фрегатом в теплых морях было не в пример труднее…»

Они проплыли мимо борта, остановились перед черным провалом, словно две мухи у распахнутого холодильника. В мощном луче подводного фонаря дико и нелепо лохматилось толстое железо, выгнутое мощным ударом, черными дырками зияли какие-то оборванные трубы. Мазур достал нож и осторожно постучал рукоятью по торцу ближайшей. Взвилось тяжелое облачко, крошки ржавчины опали, исчезли во мгле. Мазур подумал, что так и не уточнил, сколько человек погибло с «Комсомольцем». Впрочем, сейчас это неважно. Да и скелетов не найти – морская вода за десятилетия растворила кости без следа. А вот аквалангист…

После короткого обмена жестами Мазур прицепил к поясу напарника страховочный конец, и Вася, подсвечивая себе фонарем, ушел в глубину трюма. Белый луч фонаря постепенно тускнел, удаляясь.

Мазур остался ждать, обеспечив себе максимальный комфорт, какой только можно устроить в такой ситуации – лег на стальной настил трюма, оперся локтем, сжимая пальцами канат не сильно и не слабо, так, чтобы почувствовать малейший рывок. Струйки воздушных пузырьков понемногу образовали под нижней кромкой палубного бимса приличных размеров плоский пузырь, туманно пульсирующий на пределе видимости. Именно с помощью подобных пузырей лихие водолазы прежних времен ухитрялись насосаться спиртного под водой. Технология для понимающего человека проста: водолаз, зайдя в небольшое помещение затонувшего корабля, где только что отыскал бутылочку, начинает стравливать воздух из шлема, пока под потолком не образуется пространство, где можно дышать. Выныриваешь туда, отвинчиваешь шлем и хлебаешь из горлышка, сколько душе угодно. Нырнул трезвым – вынырнул пьянехонек, этот трюк еще в царские времена освоили…

Переменил позу – лежать так на твердой пайоле[9] было все же неудобно. Присел на корточки. Как ни присматривался, не смог разглядеть в глубинах трюма свет фонаря. На всякий случай дважды дернул трос, и тут же получил в ответ тройное подергивание, означавшее, что у напарника все в порядке.

Мгла сгустилась неподалеку от глыбы, к которой глаза уже привыкли? Нет, показалось…

Он поневоле вспомнил капитан-лейтенанта Сарвина. Не было ничего удивительного в том, что у того после всего испытанного малость поехала крыша, – но симптомчики были уникальные. Всякий раз, едва Сарвин оказывался под водой, ему начинало казаться, что из глубины вот-вот появятся длиннющие щупальца Великого Кракена, опутают, уволокут в бездну… И все это моментально проходило, едва глубина становилась меньше девяти метров – словно в мозгу включался безошибочный глубиномер. Лымарь вился вокруг него коршуном, почуяв отличный материал для своей засекреченной кандидатской, но так и не смог оснастить этот бзик медицинской терминологией…

Зеленоватая мгла и полное безмолвие. В трюм заглянул пучеглазый морской окунь, с таким видом, словно бывал здесь не единожды, но Мазур махнул ластом, и визитер мгновенно исчез за пределом видимости.

Вдалеке показалось белое пятнышко, и Мазур принялся не спеша сматывать трос. Пятнышко обернулось колышущимся лучом, подплыл напарник. Покачал головой. Достал нож и нацарапал на темном стальном листе хорошо различимые буквы: ВООБЩЕ НИ ХРЕНА.

Мазур вынул свой нож, нацарапал: НОС.

* * *

…Они повторили ту же операцию в носовой части – на сей раз потратив вполовину меньше времени, потому что меньше был и объем трюма. Ничего. Пусто. Мазур связал за горлышки большие пластиковые бутылки с пробами воды, прицепил это ожерелье к поясу, подал сигнал.

Всплывали со всеми предосторожностями, как полагалось – не обгоняя пузырьки выдыхаемого воздуха, время от времени глядя на секундные стрелки часов.

Неуловимый миг, когда перед глазами словно распахивается неощутимый занавес, отделяющий воду от воздуха, – и Мазур вынырнул метрах в трех от шлюпки. Перевалился через борт, стащил баллоны, отвязал бутылки. Задрал голову.

Над бортом свесились встречающие. Света, как и полагалось дельной журналистке, нацелилась на него видеокамерой. Мазур стянул шлем, похлопал по плечу Васю, избавлявшегося от своих баллонов и груза, кивнул матросу. Тот в три гребка подогнал шлюпку к борту. Мазур полез вверх по штормтрапу, не испытывая никаких особенных чувств, поскольку совершенно не представлял, что нужно ему испытывать – разочарование или облегчение. Полагается вроде бы облегчение – нет там никаких контейнеров, никакой отравы… Но ведь все сложнее?

– Ну? – спросил Кацуба.

– Пустышка, – сказал Мазур. – Заброшенная консервная банка. Нет там никаких контейнеров, вообще ничего нет. А это полностью подтверждает первоначальную версию, согласно которой «Комсомолец» разгрузился в Тиксоне перед тем, как нагрянул «Шеер»…

– Ну и лады, – сказал Кацуба. – Чайку попей и будем отписываться.

– А труп вы не искали? – спросила Даша.

– Осматривали дно вокруг обеих половинок, – сказал Мазур. – Там ничего подобного нет.

– Вы хорошо искали?

– Послушайте… – сказал Мазур. – Там, внизу, видно не дальше, чем на пять метров. Искать пришлось бы практически вслепую, а территория поиска – огромная. Можно, конечно, разбить дно на квадраты, опустить туда фонари и с недельку обшаривать дно. Но и тогда не ручаюсь за результат. Хотя бы потому, что его могло вынести на поверхность, и труп уплыл неизвестно куда по воле волн… Искать в море одиночного покойника – предприятие безнадежное. С удовольствием бы помог, но вот помочь-то и нечем…

«И вообще непонятно, почему этим делом занимаетесь вы, очаровательная, – добавил он мысленно. – Гибелью военнослужащего при подобных условиях должна заниматься военная прокуратура, ее дознаватели либо те же пограничники… На кой черт этот аквалангист уголовному-то розыску сдался?»

Он принялся стаскивать комбинезон, слегка постукивая зубами – холод давал о себе знать. Старпом, вряд ли случайно оказавшийся рядом, когда все остальные отошли, тихонько сообщил:

– На локаторе имели место странные отметки.

– Какого плана? – не глядя на него, спросил Мазур.

– Полное впечатление, что на приличном отдалении сшивалось некое быстроходное суденышко. Точно определить не удалось, но чересчур уж проворное для сейнера. Минут десять назад ушло.

– Не люблю неопределенности… – проворчал Мазур.

Глава десятая

Провинциальные посиделки

Завтракали в ресторане – Кацуба настоял, заявив, что у них, если как следует подумать, маленький праздник. Во-первых, состоялось первое погружение, во-вторых, неведомый противник начал предпринимать активные мероприятия – а потому, согласно профессиональному цинизму, подобные события следует безусловно относить к праздникам. Дискутировать с ним не стали – частью из субординации, частью из того самого профессионального цинизма.

Кормили, в общем, лучше, чем можно было ожидать – явно сказывалось наличие некоторого числа иностранцев, перед коими на Руси принято пресмыкаться с тех пор, как на Руси завелась интеллигенция и втолковала народу сей нехитрый тезис, заразив собственным комплексом неполноценности.

Иностранцев, правда, оказалось не так уж много – зато Мазур сразу узрел ту американскую парочку, с которой произошло не так давно маленькое недоразумение. Оба старательно притворились, что знать не знают вошедших, и начали хлебать пивко не хуже исконно русских индивидуумов.

Неподалеку за столиком обнаружился и почтенный седовласый дедушка, побывавший понятым, когда Мазура столь шумно и старательно уличали в неприкрытой педофилии, сопряженной к тому же с насилием. Поначалу он сделал круглые глаза, а потом старательно избегал встречаться взглядом, недоумевая от всей души, почему столь растленный тип, украшенный выразительными царапинами, обретается на свободе.

– Этот, что ли, мухомор? – спросил Кацуба.

– Ага, – кивнул Мазур.

– Ишь, скукожился… Да, знаешь, я тут перекинулся парой слов с очаровательной Фаиной. Выразил искреннее недоумение столь циничной провокацией против мирных ученых. Так вот, Фая тебе выражает искреннее сочувствие, грозила самолично разобраться со стервой Лизкой. Очень она за тебя переживает, Фаина-то, глянулся ей подводный богатырь… Трахнул бы ты ее, что ли? В часы, отведенные на личное время…

– Опять приказ? – сухо спросил Мазур.

– Да нет, на сей раз исключительно мужской циничный совет. Уберечь тебя хочу от спермотоксикоза.

– Иди ты, – без особой злобы отмахнулся Мазур.

– Ладно… Но ты с Фаей все же почирикай, она деталями интересуется, очень ей хочется Лизку уесть, там какие-то мне пока неизвестные, но безусловно имеющие место контры…

– Опаньки, – сказала Света, беззаботная и свеженькая поутру, словно и не болталась с варягом неизвестно где всю ноченьку напролет. – Вон знаменитость сидит. Я к роли старательно и долго готовилась, всю шантарскую желтую прессу назубок выучила…

– Где?

– А во-он… Который мордастенький. С косоглазой.

Они с сомнением обозрели маленького пожилого мужичка с обширной лысиной и грустной поросячьей мордочкой состарившегося сатира. На знаменитость он походил не более, чем Мазур на плясунью из парижского кабаре «Крейзи хорс».

– Этот-то?

– Газеты читать надо, сиволапые… – фыркнула Света.

И в ожидании горячего поведала всю историю. Лысый оказался гнуснопрославленным шантарским поэтом Никифором Яремко, искавшим здесь убежища от житейских бурь.

В безвозвратно ушедшие времена советской власти Никиша Яремко служил заведующим отделением в шантарской психушке – и страстно лелеял мечту стать поэтом, но по причине клинической бездарности получалось плохо. Точнее говоря, не получалось никак. Даже партийная пресса отказывалась брать его уродливо зарифмованные опусы о победной поступи развитого социализма и единодушном отпоре заокеанским проискам – а это о многом говорит…

К счастью для Яремко, в Шантарске жило много настоящих поэтов. К несчастью для поэтов, они, маясь угнетенными коммунизмом душами, лакали водочку в ужасающем количестве, после чего, уставши гонять маленьких зелененьких цензоров, приземлялись в психушке, где их ласково убеждали, что цензоры, честное слово, привиделись, как и черти.

Вот тут Никиша Яремко развернулся во всю ширь. Точные детали его соглашений с белогорячечными поэтами покрыты мраком неизвестности, но суть широкой публике стала известна с началом перестройки. Жук Никишка попросту мягонько вымогал у вверенных его попечению витий по паре-тройке стишков, которые потом и публиковал под своим именем. В обмен поэты получали смягчение режима, освобождение от особенно болючих процедур, а также выписку раньше срока. Оказавшись на свободе, они старательно помалкивали, прекрасно понимая, что им предстоит еще не одна ходка в психушку, а потому лучше поддерживать с Яремкой добрые отношения – хрен с ним, пусть подавится… В конце концов, рифмованную дань они отбирали по известному принципу: на тебе, боже, что нам негоже, резонно полагая, что для Никишки сгодится и осетрина второй свежести.

Литературные критики, малость поудивлявшись, отдались привычной схеме и написали стандартно – мол, начинающий поэт учел советы и пожелания, после чего улучшил свое мастерство… Кое-кто пронюхал правду, но не хотел связываться – Никиша Яремко, трудолюбиво разнося по редакциям и издательствам хапаное, как-то незаметно заматерел, попал в струю, издал парочку сборников под романтическими названиями и проскочил в Союз писателей (половина коего тоже ходила в Яремкиных клиентах, а потому, стиснув зубы, проголосовала «за»), а кроме того, проторил ходы и в столицу – обворованные поэты-алкоголики как-никак были талантливыми, даже их третьесортные стишки, пожертвованные забросившему медицину рэкетиру, могли создать тому, кто их публиковал под своим именем, добрую репутацию.

Яремко пополнел, заматерел, пролез даже в руководители городского объединения молодых поэтесс «Чудное мгновенье». И там-то развернулся по-крупному – как широко стало известно в узких кругах, опубликовать свои вирши сможет любая, даже самая бездарная стихослагательница, если только она достаточно смазлива и готова обсудить свое творчество с Никишей, пребывая в горизонтальном положении. Иногда, поскольку женский язык без костей, подробности проникали к кавалерам смазливых поэтессочек, и пару раз Яремко был серьезно бит, но как-то научился уворачиваться от этаких неприятностей. Понемногу он и сам начал рифмовать чуточку получше, чем прежде, так что и его собственные стишата проскакивали в печать. Правда, контраст меж ними и уворованными у запойных талантов был столь разительным, что критики частенько отделывались дежурной фразой – мол, творчество Яремко весьма неровно. Впрочем, иные лишний раз видели в этом признак гениальности.

Погубила Никифора перестройка, к которой он поначалу попытался добросовестно примазаться, наляпав кучу басен, где в облике благородного льва представал Ельцин, а в виде всевозможного гнусного зверья – его политические противники. Басни даже увидели свет на страницах газеты «Глас демократии», возглавляемой еще одной пациенткой Яремко, Машей Душкиной.

Но вскоре грянули черные времена. Психиатрия как-то враз растеряла карательный престиж и была отдана на поношение горластой толпе демократических интеллигентов вместе с дюжиной других государственных институций, признанных тяжким наследием советской империи, от которого следует срочно избавиться.

Вот тут злопамятные поэты развернулись во всю свою русскую широкую душеньку, наперебой перетряхивая грязное бельишко на страницах газет и с экрана. Поэтесса Травиата Федяшкина (ради справедливости стоит добавить – единственная среди пациентов Никиши настоящая шизофреничка, смертельно обиженная к тому же тем, что Никиша отказался с ней переспать, ибо страшна была, как смертный грех) пошла дальше – публично обозвала Яремку майором КГБ, лично пытавшим ее в психиатрических застенках за неприятие советской власти (что было брехней, поскольку до того, как окончательно подвинуться умишком, Травиата тиснула полдюжины поэм о боевых и трудовых свершениях комсомола, за что получила от ЦК ВЛКСМ какую-то медальку).

Яремко пытался оправдываться. Не получилось. Во-первых, в те угарные времена никому ничего невозможно было доказать, а во-вторых, Никифора тут же поразил в самое сердце пьющий талантище Пятериков, заявивший в печати, что в свое время коварно подсунул вору Яремке целых три акростиха, что, ежели прочесть такие-то и такие-то стихотворения, опубликованные экс-психиатром под своим именем, первые буквы строчек составят незатейливые изречения: «Ярема – вор», «Ярема – козел», «Ярема – графоман» и даже «Ярема – п.з. а».

Шустрые журналисты и вообще интересующиеся кинулись листать указанные сборнички. Оказалось, все правда, так и обстоит, акростихи наличествуют, и матерный в том числе.

Вот тут Никифора стали бить всерьез, кому не лень. Карьера рухнула в одночасье, юные поэтессы переметнулись к денежным спонсорам, газеты издевались, поэтесса Травиата, раздобыв где-то красной краски, исписала весь Никишкин подъезд гневными обличениями (она бы и окна побила, но Никифор обосновался на седьмом этаже). Даже столичные критики, столько лет исправно принимавшие в презент кедровые орешки, копченое шантарское сальце и водочку «Золото Шантары», развернулись, стервецы, на сто восемьдесят градусов, щедро полив бывшего друга грязью.

В поисках спасения Яремко забился аж в Тиксон, ибо дальше бежать было некуда. Здесь было малость полегче, и Никифор прижился, устроился фельдшером в порту, иногда тискал в местной газете убогие стишата, а потом женился на единственной у экзотического народца путоранов поэтессе с непроизносимым именем. Узкоглазые тесть с тещей подкидывали оленинки и морошки, Яремко помаленьку переводил супругины вирши на нормальный русский язык – словом, так-сяк существовал…

– Ну и хрен с ним, – сказал Кацуба, выслушав душещипательную историю падения классика. – С Кристиансеном-то как?

– Как инструктировал, во всех позициях…

– Это лирика, а резюме?

– Ох, резюме… – вздохнула Света. – Если он разведчик – то разведчик супергениальный, а я что-то сомневаюсь, что этакого мастера штучной выделки пошлют сюда пакостить заштатной ракетной базе… По моему глубокому убеждению, которое готова отстаивать, – обыкновенный придурок. Повернутый на «зеленых» прибамбасах так, что дальше некуда. У него с собой толстенная папка с вырезками и снимками – как его в Бергене отрезали автогеном от ограды, когда он себя цепью приковал, как его в Бремене лупят дубинками полицаи, как он в Африке протестует против охоты на леопардов, а местные его гнилыми бананами закидывают… И так далее. Конечно, дело не в этом альбомчике – наш Глагол и почище сляпает, – а в моем опыте. Если ты за мной признаешь определенную профессиональную хватку и чутье, то уж поверь – пустышку тянем…

– Признаю, – проворчал Кацуба.

– Дальше разрабатывать? Уже замуж зовет усиленно, дурило скандинавское…

– Разрабатывай вялотекуще, – подумав, распорядился Кацуба. – На безрыбье-то… А вообще – жуйте побыстрее, соколы мои. Какой сегодня день, кто помнит?

– Суббота, – доложил Шишкодремов.

– Верно, – кивнул Кацуба. – Банный день. И грозит нам сегодня роскошная по здешним меркам банька. Понимаете ли, вчера в городской управе беседовал я с одним столоначальником – из тех, что трут жопой кресло не один десяток лет, пережили все реформы с зигзагами, да и нас с вами переживут… Так вот, оный титулярный советник возлюбил меня невероятно. И приглашал нас всех посетить сегодня его баньку с таким усердием, словно мы – грудастая восьмиклассница с ногами от ушей, а он – южный мандаринщик. Я, конечно, согласился. Когда вокруг ничем не примечательной ученой шоблы начинает вдруг порхать с изъявлениями горячей любви этакий местный ярыжка, не имеющий в нас вроде бы никакого интереса, когда он в гости на аркане тащит, словно овеянный традициями горец, – режьте мне голову, присутствует подтекст и двойное дно. Я бы понял, клюнь он на Светку, но он ее и в глаза не видел… Так что, соколы, париться мы поедем, но ухи держите востро. Место отдаленное, там можно и базар устроить вдали от лишних глаз, и скальп ласково снять…

– Мне его трахать? – деловито спросила Света.

– Поглядим по обстановке, – сумрачно сказал Кацуба. – Как бы самих не попытались трахнуть…

* * *

…По здешним меркам, заимки власть имущих располагались в приличном отдалении – километрах в десяти от Тиксона. Этакий уютный поселочек из пары дюжин небольших особнячков, обнесенных, вот удивительно, высоченными дощатыми заборами. Привилегии – вещь относительная, и обычное в других местах дерево здесь, надо полагать, служило колоритным признаком элитности. Крохотный эдемчик, затерявшийся среди голых сопок, за которые уходила линия электропередачи.

Встретил их субъект лет пятидесяти, отмеченный всеми видовыми признаками полуответственной канцелярской крысы – сытенький и крепенький, наигранно-бодрый, свой в доску. Кацубе он чуть ли не кинулся на шею, изображая пылкую радость, да и остальных приветствовал так, словно они были официальной делегацией из столицы, способной растереть карьеру крепыша в пыль. Именовался он без затей – Николай Владимирович – но тут же заявил, что для всех он просто Владимирыч.

Банька оказалась уже натопленной. Первой по-рыцарски туда отправили Свету, а остальных просто Владимирыч усадил за стол под открытым небом – угощаться пивком со всевозможной рыбою. Стол и кресла были опять-таки деревянными – что в Шантарске, надо полагать, соответствовало дорогому итальянскому гарнитуру.

Разговор, в общем, клеился – но Мазур скоро заметил, что радушный хозяин отчего-то нервничает, стараясь это бездарно маскировать. Вряд ли такое поведение местного Амфитриона осталось незамеченным Кацубой с его волчарами – и Мазур, чисто символически омачивая губы (завтра вновь предстояло идти под воду, так что они с Васей маялись пошлой трезвостью), особо не беспокоился, но был настороже.

Выслушав очередную витиеватую похвалу Кацубы мэру, просто Владимирыч изобразил на лице сложную гамму чувств, осторожненько сказал с таким видом, словно готов был в любую секунду с готовностью отречься от изрекаемого:

– Вот только романтик он у нас…

– Что ж, иногда это плюс, а иногда и минус… – кинул Кацуба иезуитскую реплику.

– Как вам сказать… даже у романтиков рождаются вполне дельные планы.

– Вы что-то конкретное имеете в виду?

– Заповедник и туристические маршруты…

Он не успел развить тему – за забором послышался шум тихо подъезжающей машины, и просто Владимирыч сразу сбился с мысли, облизнул губы, ерзнул. Мазур перехватил взгляд Кацубы, мгновенно ставший жестким, чуть заметно кивнул. Приготовился к любым неожиданностям, хотя и не представлял, что делать, ежели через забор полетят гранаты. Ну, не будем столь уж мрачно нагнетать…

Высокая калитка распахнулась от энергичного пинка, и во двор уверенно повалили крепкие ребята. Пятеро. Никакого оружия на виду. И среди них не было никого из тех, с кем Мазур недавно играл в ножички. Можно считать это обнадеживающим фактором или рано делать выводы?

Он решил, что рано. Сидел и недоуменно, как полагалось по роли, таращился на вошедших. Крепкие ребята, корпусные, один и вовсе – самоходный шифоньер…

– Позвольте, что вам тут… – пискнул было просто Владимирыч, но тут же заткнулся, когда у него перед носом замаячил ствол ТТ.

Мазур готов был душу прозакладывать черту, что удивление и испуг хозяина – наигранные. Ждал, козел, именно такого визита именно этих ребят…

Увидев пистолеты в руках двоих, кандидат наук Проценко, известный как майор Кацуба лишь половине присутствующих, повел себя, как и надлежит бородато-очкастому интеллигенту столичного розлива, столкнувшемуся с грозно-угрожающим местным колоритом, – вскочил, опрокинув пивную бутылку, громко, натурально ойкнул.

– Сидеть, рожа, – посоветовал Шифоньер, покачал на ладони зеленую рубчатую гранату и ласково пояснил: – Ты ее не бойся, профессор, она ручная…

Вообще-то, он производил впечатление. Мазур старательно ссутулился, в темпе прокачав пару вариантов дальнейшего развития событий, если от Кацубы последует условный сигнал.

Четверо рассредоточились вокруг стола. Шифоньер, безусловно главный, взялся за спинку стула Шишкодремова, стряхнул его, как котенка, уселся сам. Медленно, накачивая напряжение, обозрел присутствующих, положил гранату перед собой и, катая ее ладонью, заявил:

– Значит, так… Я буду спрашивать, а вы, соответственно, отвечать. А кто не будет отвечать, того будут бить, может, и ногами. Усекли?

«Он умнее, чем выглядит, – подумал Мазур. – Глаза хитрющие, забавляется, неандертальца лепит…»

– Ты тут старший, падла очкастая?

– Ага, – промямлил Кацуба.

Пистолеты были только у двух, остальные, если и вооружены, пока ничего не вынули. А стоят все же неграмотно, не учены кой-каким премудростям…

– Как звать?

– М-миша… Иванович…

– А я – Гриша. Агафонович. Ты не скалься, сука, моего батяню и в самом деле Агафоном крестили…

– Помилуйте, я и не скалюсь… – промямлил Кацуба.

– А то смотри у меня!

Поймав многозначительный взгляд Кацубы, Мазур понял, что настал его выход. В рамках образа. Сказал рассудительно, как и пристало обстоятельному мужику:

– Ребята, объясните хоть, в чем дело. Вроде бы никому на мозоль не наступали…

– Тоже доцент? – скривился Гриша.

– Аквалангист, – спокойно сказал Мазур. – Нам доцентов как-то не присваивают…

К некоторому его удивлению, Гриша на какое-то время перестал изображать полярного людоеда. Всерьез, не без доброжелательности улыбнулся:

– Ага, понятно… Давно ныряешь?

– Не особенно, – сказал Мазур. – Годочков поболе пятнадцати, но поменьше двадцати…

– Ну ладно, – сказал Гриша опять-таки без выпендрежа, – ты пока сиди и пей пиво, а доцент пусть поет во весь голос… Ну, Миша Иванович, яйца дверью прищемить или сам заговоришь?

Он мигнул, и тот, что стоял за спиной у Кацубы, врезал майору сплетенными ладонями – по шее, пониже спины, не вырубил, но заставил ткнуться физиономией в стол. Кацуба, опасливо оглядываясь, пробормотал:

– Ну зачем так-то…

– Говори, сука! – рявкнул Гриша во всю мощь легких. – Кто тебя сюда послал с твоей коробкой?

– Позвольте, я сейчас… – забормотал Кацуба. – Вы не подумайте, я только документы достану… – он вытащил из внутреннего кармана удостоверение, подсунул его Грише. – Вот это удостоверение, это командировка от института… Все написано…

Гриша мельком заглянул, бросил бумаги на стол:

– Я тебе сейчас эти бумажки в задницу забью и велю пердеть, пока не вылетят… Кто тебя сюда послал? И зачем?

– Там же написано…

Кацуба получил еще один удар, посильнее, вновь впечатался физиономией в стол, на сей раз основательно расквасив нос. Торопливо промокая лицо носовым платком, он зачастил:

– Честное слово, все так и есть, как в бумагах написано…

– Ни хрена они хорошего обращения не понимают, Гриша, – грустно констатировал один из подручных верзилы.

– Это точно, – кивнул Гриша. – Ни капельки не понимают. Придется воспитывать… Долго, старательно и больно. Начать, конечно, сподручнее всего с очкастого… Или нет? Девочку-то куда подевали? Девочки, они пугливее…

Как по заказу, именно в этот момент распахнулась дверь баньки, показалась Света, распаренная, облаченная в роскошный пушистый халат гостеприимного просто Владимирыча (все это время сидевшего истуканом и притворявшегося, будто ему жутко страшно). Недоумевающе пожала плечами:

– В чем дело, мальчики?

– Ага, – радостно сказал Гриша. – Вали-ка сюда, симпатичная, только не визжи, а то обижу…

Она робко приблизилась. Гриша неуклюже вылез из-за стола, взял ее за подбородок:

– Вот это – кто?

– Ученые. Из института…

– Стоп. А ты – кто?

– Я из газеты…

– Стоп, – сказал Гриша грозно-ласково, посильнее стиснув ее подбородок. – Вранье кончаем. Ты не слышала, а мы тут играем в «Поле чудес». Ответы должны быть абсолютно правильными… Вот ты мне сейчас и расскажешь, кто их сюда послал, кто тебя сюда послал, и вообще, зачем вас сюда послали…

– Да я журналистка, могу документы показать…

– Я тебя сейчас поставлю раком прямо посреди двора, кукла гребаная, так вдую, что сережки слетят!

Она выглядела невероятно испуганной, но стойко молчала.

– Значит, так, – заключил Гриша. – Толик, ком цу мир! Веди куклу назад в баньку, и там вдумчиво поспрошай. Только смотри, чтобы ротик у нее был не занят, а то знаю я тебя…

И сильным тычком отправил Свету в объятия одного из своих. Тот подхватил девушку на лету, поволок в баню, как ни визжала и ни вырывалась.

– Что за симфония! – вскрикнул вдруг Кацуба.

Это был сигнал конкретно Свете, и Мазур приготовился к тому, что вскоре будет подан второй. Дверь захлопнулась, слышно было, как в баньке отчаянно визжит Света, потом наступила полная тишина.

Гриша оглянулся чуточку удивленно – молчание его озадачивало. Но он не собирался упускать инициативу и терять темпа. Вновь уставился грозным взглядом:

– Если эта Зоя Космодемьянская окажется крепкой, придется, тварь очкастая, с тобой заниматься. Тебя-то мы трахать не будем, не педики, но от того тебе будет еще печальнее…

Хлопнула дверь. На порог вышла Света, подбросила на ладони тяжелый ТТ и недоуменно вопросила:

– Мальчики, а вы еще копаетесь?

– Бей! – взревел Кацуба.

Молниеносно уклонился, в хорошем стиле захватил руку того бугая, что торчал над ним, вмиг выкрутил пистолет, припечатал лицом о стол, развернулся, взял Гришу на прицел.

Второго «пистолеро» сшиб Шишкодремов, но Мазур не видел в точности, как это происходило – он был занят, взмыл со стула, взял на прием последнего, остававшегося на свободе, вырубил в две секунды, быстренько обыскал и стал обладателем старенького, но ухоженного нагана.

Хозяин так и не шелохнулся – с неподдельным уже страхом остолбенело наблюдал, как нахальных визитеров обыскивают в темпе, оттаскивают в угол двора. Кацуба подошел, охлопал и его, покривился:

– Ничегошеньки, впрочем, по роже видно – кабинетная шестерка.

Гриша сидел, положив на стол громадные руки – как приказал Кацуба. Без сомнения, он умел проигрывать, ни разу не дернулся, ни единого мата не выплюнул.

Кацуба уселся напротив него, поиграл пистолетом:

– Там кто-то что-то такое вякал насчет очкастой гниды…

– Извиняюсь, – угрюмо сказал Гриша. – За лишние эмоции. Ордер покажите.

– Господи ты боже мой, – скривился Кацуба. – В мои-то годы и вдруг выслушивать такое хамство… Я что, похож на человека, таскающего в кармане казенные бумажки по кличке «ордера»? – Обернулся к Шишкодремову: – Сходи посмотри тачку.

– Ну, так я же тебе и предлагал поговорить по-хорошему… – набычась, сказал Гриша.

– Ты мне хамил, славянский шкаф, – грустно сказал Кацуба. – Девушку обижал, за интеллигента меня принял… Что теперь с тобой делать? В колодце разве что топить…

– Давай поговорим по-хорошему, – предложил верзила.

Вернулся Шишкодремов, молча покачал головой и продемонстрировал пустые ладони.

– Поговорить, значит… – задумчиво протянул Кацуба. – Так зачем ты на нас устроил монголо-татарский набег?

– Ну, хотелось узнать, что вам тут надо…

– А с чего ты вообще решил, что мы не мирные ученые, а кто-то еще?

– Да так, взбрело в голову… Ведь правильно взбрело? Оказались те еще волчары…

– Не льсти, – хмуро сказал Кацуба. – Лести не выношу. «Взбрело в голову» – это глупая отговорочка. Для пацанов. Что-то ты должен был пронюхать…

Верзила с видом крайнего простодушия пожал плечами:

– Да слухи пошли…

– Ну ладно, – сказал Кацуба, хозяйственно прибрал в карман гранату. – Это я заберу, ни к чему тебе такие цацки… Смотри, ребятишки твои зашевелились. Распорядись-ка, пусть в темпе встают, поддерживая друг друга, стеная и охая. И выметайтесь.

Вот тут Гриша по-настоящему опешил:

– Чего? Куда?

– На муда, – сказал Кацуба. – Мне с тобой, Гриша, возиться нет никакого интереса. Поэтому валяйте на все четыре стороны. Но чтобы здесь больше не отирались, садитесь в тачку и бейте по газам со всем усердием. И запомни: ты сегодня немножко посмотрел, на что мы способны, но я тебя заверяю: если начнешь делать пакости, если мне в городе станет неуютно, вот тогда-то и пойдут настоящие неприятности… Усек? Усек, спрашиваю?

– Усек, – признался Гриша. – Нет, ну давай поговорим…

– Не о чем пока, – отрезал Кацуба. – Не нужен ты мне, такой толстый и красивый… Ну? Особого приглашения ждешь? Вставай и дуй…

– Не люблю непоняток, – проворчал Гриша, поднимаясь.

– Кто ж их любит-то? – пожал плечами Кацуба. – Уж не посетуй, нынче я банкую, так что сматывайся, пока честью просят… Я не требую, чтобы ты непременно оценил мое высокое благородство души, но потом, на досуге, обмозгуй нашу встречу как следует, ты ж не тот дуб, какого лепишь…

– Отдай пушки, – буркнул Гриша. – И лимонку.

– Ну… – страдальчески поморщился Кацуба. – Я, конечно, добряк, но не до идиотизма же…

– Семечки выщелкни, если очко жмет…

– С пушками потом утрясем, если вести себя будешь правильно, – отрезал Кацуба. – Ну, процессия шагает!

Он отодвинулся в сторону, оставив меж собой и разбитым морально противником порядочное пространство. Те принялись отступать. На переправу Наполеона через Березину это, в общем, не походило, но и ликования не было никакого – крепкие ребята, иногда охая и морщась при неосторожном движении, гуськом потянулись в калитку. Гриша замыкал шествие. Проходя мимо Светы, он повернул голову и проворчал:

– Он тебя только попугать должен был…

– Верю, – ослепительно улыбнулась Света. – И все равно – поросята. Шагай уж, Геракл…

Кивком головы Кацуба отправил Шишкодремова за ворота – проследить за бесславным отступлением противника. Мазур увидел Шишкодремова настоящим – собранного, грациозно-хищного, как идущий по следу тигр.

– Ну вот, – вздохнул Кацуба, оглянулся. – Теперь ваша очередь, ангел мой. Сие логично, нет?

– Михаил Иванович, это кошмар какой-то… – торопливо начал хозяин.

И умолк, получив раскрытой ладонью по уху – что довольно болезненно и на какое-то время вышибает из равновесия. Спокойно подождал, когда просто Владимирыч малость оклемается, звонко передернул затвор трофейного ТТ, приставил дуло к голове враз побелевшего хозяина заимки и с некоторой даже ленцой изрек:

– Если я тебя, козел, сейчас утоплю в колодце, ни одна сволочь не хватится… И не пожалеет навзрыд. Отвечать на вопросы!

После чего началось полное духовное испражнение. Просто Владимирыч кололся, как сухое полено без сучков, с некоторой даже извращенной радостью стукача.

Великан Гриша по кличке Нептун оказался местным «крестным отцом». По шантарским меркам он был мелкой рыбкой по имени плотва, но здесь успешно играл роль первого парня на деревне, промышляя в основном «левой» рыбкой, отправляемой в губернский град, а также, согласно традиции, взиманием дани с залетных торговцев. Были еще делишки в порту, но опять-таки мелочь. Других хлебных местечек, с которых мог бы кормиться толковый криминал, в Тиксоне попросту не имелось. Просто Владимирыч, как легко догадаться, за мелкий процент обеспечивал должное прикрытие из своего кабинета в огромном здании, осененном выцветшим триколором.

– Мы бы тоже что-нибудь приватизировали, но здесь и приватизировать-то нечего, – тоскливо вздохнул Просто Владимирыч. – Медеплавильный можно купить за гроши, только на черта он нужен, если медь выбрали?

Кацуба терроризировал его еще какое-то время, легонькими оплеухами и тычками дулом пистолета в висок побуждая выплевывать имена, даты и цифры. Наконец махнул рукой:

– Интервью окончено… Пошли, ребятки. Что-то меня не тянет нынче париться. Тебе-то хорошо, Светка, успела покайфовать…

И первым направился к калитке.

– Позвольте, как же теперь… – воззвал просто Владимирыч.

– А живи, как жил, гнида, – лениво отмахнулся Кацуба. – На хрен ты мне сдался, дурной такой? Надо будет еще поболтать, сам найду…

Они залезли в машину, проехав немного, подобрали Шишкодремова, доложившего, что «Волга» Нептуна проперла в город не мешкая. Выехав из поселка, Кацуба поинтересовался:

– Выражения недоумения последуют? Оттого, что я их отпустил?

– Следовало бы, вообще-то… – протянула Света.

– Ерунда, Светик, – энергично сказал Кацуба. – Все, что мы слышали от этого хомяка, примерно совпадает с тем, что мне об этом Нептуне было известно допрежь. Все это – деревенская самодеятельность. Прослушивание эти ребятки организовать никак не могли. И на герра Микушевича нападали не они. Против нас играет кто-то не в пример более опасный. К тому же нет при мне нужной химии… Можно было, конечно, в темпе содрать полдюжины ногтей и намотать на забор пару метров кишок – но чует мое сердце, что ничего интересного не услышали бы.

– Но кто-то же нас им заложил? – буркнул Шишкодремов.

– Реплика по делу. Однако, Робик, у меня стойкое впечатление, что ответ на сей вопрос нам неинтересен… пока. Согласитесь, я развязал все красиво. Особо их не обижал, не унижал, зато дал понять, что с нами шутки плохи. Они-то продолжают пребывать в полной растерянности – а вот мы теперь знаем, что местного «хрестного батьку» отчего-то чертовски волнует и наша ученая экспедиция, и возня вокруг некоторых странностей. Что открывает простор для комбинаций. В лоб они нас больше атаковать не будут, поищут более культурные подходы… кстати, Володя, я тебе забыл сказать, но на «Ниве» за нами как раз двое из этих орлов и рассекали… Да, сдайте-ка пистолетики. – Он затормозил. – Ни к чему нам в городе таскать стволы, сейчас я их упрячу в запаску так, что ни одна собака не отыщет. Потом, может, и хозяевам верну, если примерно будут себя вести…

– Кого-то мне напоминает этот «крестный батька», – сказал Мазур задумчиво. – Похож на кого-то, кого я видел, и не так уж давно…

– А ведь верно, – откликнулся Шишкодремов. – Лицевой угол характерный, форма носа…

– Спецы вы у меня, – растроганно сказал Кацуба, старательно протирая носовым платком сваленные на сиденье пистолеты. – Что бы я без вас делал, золотые мои…

Глава одиннадцатая

Точка рандеву[10]

Поначалу, вернувшись в гостиницу, Мазур немного опасался, что униженные местные орлы заявятся продолжить разговор, но никакой агрессии не последовало, противник в пределах прямой видимости так и не появился. Наступило время безделья, и он завалился на постель с купленной здесь потрепанной книжечкой полковника Фосетта – с удовольствием взялся перечитывать.

Вскоре приперся Кацуба, с непонятной гримасой полистал отложенную Мазуром книжку, кивком позвал в коридор. Они обосновались на привычном месте – у высокого окна, где были выбиты иные квадратики, и холодный ветерок знай себе посвистывал, врываясь в коридор.

– Тебе сегодня, как я понимаю, на встречу к вербовщику переться?

– А может, не ходить?

– Надо, Федя, надо, – сказал Кацуба. – Тут уже полгорода знает, что мы успешно сплавали и в первый раз сходили на дно. Странно только, что шизик Сережа пропал, а ведь собирался у тебя подробное интервью брать… Опять налакался, надо полагать. Словом, сходи и обскажи все как есть. У вас как с ним было договорено?

– Я ему звоню, он обговоренным образом называет время, а место заранее назначено…

– Интересно, – тихо сказал Кацуба. – Что-то он с телефоном явно осторожничает – «оговоренным образом»… Можно сделать вывод, что не он наши нумера прослушивает, вот и опасается… Ладно. Будем тебя прикрывать, вернее, постараемся сесть ему на хвост, куда-нибудь да должен привести.

– А может, взять его? – нерешительно предложил Мазур.

– Оно бы неплохо, – мечтательно сказал Кацуба. – Мило поболтать, потом – контрольный выстрел в голову… Не пойдет. Пленных нам девать некуда, а с трупом будет много возни. А главное, если это какая-нибудь контора, она ж разъярится, пакостить станет… А мы тут открыты всем ветрам. Так что придется тебе нести нелегкую стукаческую службу.

– Что говорить?

– А все как есть. Пустые трюмы и никакой отравы. – Он косо глянул на часы. – Пошли собираться, там еще Фаина рвется с тобой потолковать….

Спустившись на первый этаж, Мазур без колебаний направился прямиком к очаровательной Фаине, встретившей его с улыбкой, тут же сменившейся неприкрытой бабьей жалостью:

– Как она вас, паршивка…

– До свадьбы заживет, – философски сказал Мазур. – Одного не пойму – зачем понадобилось со мной такие номера откалывать…

Фаина оглянулась, понизила голос, хотя никого вокруг не наблюдалось:

– Я этой стерве еще устрою веселую жизнь. Придумала… И девку втянула.

– Она и в самом деле племянница?

– Ага. Сестрина дочка. Вот только зря я заранее Михаила Иваныча обнадежила…

– А что такое? – спросил Мазур.

– Запропал куда-то Никитин. Уж как его ни искали по всему городу…

– Кто?

– Знакомые. – Фаина поправила ничуть не нуждавшуюся в этом прическу, кокетливо улыбнулась: – Одинокой женщине на свете живется иногда тяжело, а порой и наоборот. Попросила знакомых, они обещали помочь…

– Загадочная вы женщина, – сказал Мазур. – Коли по одному вашему слову бегают по городу, чтобы милицейского лейтенанта за глотку взять…

– Ой, скажете тоже – за глотку! Порасспросили бы, только и всего… Хорошему человеку и помочь не грех. А то я виноватой себя чувствую – то-то не могла сообразить, отчего это Лизка так рвалась вместо меня подежурить за какой-то паршивый отгул, вроде и ни к чему ей был тот отгул…

– А сама она что говорит? – поинтересовался Мазур.

На личико Фаины словно бы набежала тень:

– Это бабские дела, вам неинтересные… Вертится. Врет мне в глаза, что вы и впрямь ее племянницу спьяну потащили в номер. – Она улыбнулась. – Только я от вас такого в жизни не ожидаю, вы мужчина положительный…

– Это я с виду такой, – сказал Мазур. – А как выпью, дурак дураком, хуже некуда…

– Скажете тоже! Повидала я пьющих…

Ей хотелось затянуть эту приятную беседу подольше, тут и дурак поймет, но за спиной Мазура возник Кацуба, покашлял:

– Поехали?

– И куда вы на ночь глядя? – огорчилась Фаина. – Я бы чаек вам поставила, варенье есть из свежей ягоды…

– Увы, – с нескрываемой печалью развел руками Кацуба. – Нужно в порт ехать, нам приходится после каждого погружения такую бумажную канитель разводить, что рехнуться можно…

– А вы потом заходите, чай никуда не денется… – но, делая это любезное предложение, она смотрела на одного Мазура.

– Эх, я бы на твоем месте… – вздохнул Кацуба, когда они оказались на улице. – Так откровенно тебя кадрят, что никаких недомолвок… Бери и пользуйся.

– А неизбежные сложности? – чуть фарисейски спросил Мазур, все же польщенный в глубине души.

– Оно, конечно, – согласился Кацуба. – У тебя уже Катюша на шее висит…

* * *

…Он остановил ветхий самодвижущийся экипаж за квартал от назначенного места, Шишкодремов со Светой проворно выскочили и, пройдя под тусклым уличным фонарем, разделились, исчезли во дворах.

– Кортик взял? – спросил Кацуба.

– Ага.

– Отдай, тебе сейчас надо быть чистым, как стеклышко…

Мазур сунул ему кортик и вылез из машины. Тихая улочка была пуста, с одной стороны тянулись кирпичные пятиэтажки, с другой – бесконечный ряд двухэтажных дощатых домишек, построенных, надо полагать, в те времена, когда еще работал лесоперевалочный завод. Вдоль них тянулась привычная теплотрасса, под ней, почуяв прохожего, вяло зашевелилась беспризорная собачня.

Свернул вправо, во двор пятиэтажки, подумав мельком: «А в тех бараках зимой, надо полагать, хреновенько…» Прошел мимо тронутого ржавчиной «Москвича» – машины тут идиллически оставлялись на ночь прямо на улице. Свернул в проход меж сараюшками – их тут лепилось неописуемое множество, сляпанных из ржавой жести, смутно белевших в полумраке облицовочных листов, раздобытых явно при строительстве теплотрассы. Посветил под ноги фонариком – консервные банки, вовсе уж неопределимый мусор, железяки какие-то…

Замер, насторожившись как зверь – впереди раздался короткий сухой треск. Именно так звучит выстрел «Макарова» на открытом пространстве – не в чистом поле, но в довольно просторном месте, не занятом строениями…

Ошибки быть не могло. Секунд двадцать он простоял, слушая тишину и гадая, что делать дальше. Пистолетной пальбы по соседству с точкой рандеву никакие инструкции не предусматривали. Может, вернуться в машину?

Военная привычка выполнять приказ, не отмененный последующим, в конце концов взяла свое. Он двинулся вперед, напрягая глаза, стараясь ступать бесшумно, лишь изредка включая фонарик на секунду.

Сараюшки кончились, открылся просторный двор с детской площадкой посередине – точка рандеву. Площадку построили очень давно и с тех времен не чинили, похоже, она пришла в полное запустение – повсюду торчат из земли толстые трубы и железные штыри, неизвестно для чего предназначенные в старое время, уже не определить. Кое-где сохранились качели, горки, сделанные из железа и потому успешно сопротивлявшиеся упадку. Большая беседка, где должен был ждать загадочный вербовщик, зияла дырами, крыша прохудилась.

Мазур двинулся туда. На пороге он вдохнул нерассеявшийся тухловатый запах пороховой гари, посветил фонариком – и все стало ясно в три секунды.

Дмитрий лежал на боку, откинув правую руку с блеснувшим в луче фонарика «Макаром». Мазур посветил еще и вскоре там, где рассчитывал, увидел коричневую гильзу. Один раз успел-таки пальнуть…

Низко наклонившись, Мазур наметанным глазом оценил то, что здесь произошло всего минуту назад. Бесшумкой работали, никаких сомнений – входное отверстие на затылке, выходное пришлось на левый глаз, зрелище не для сентиментальных барышень, но опознать Дмитрия все же можно…

Выскочил из беседки, погасил фонарик, сторожко прислушался. Поблизости определенно начинался небольшой переполох – как минимум две машины крутились по двору, взревывая моторами на первой передаче. Вдалеке, в щели меж сараюшками, Мазур увидел пронесшееся и тут же исчезнувшее сине-красное мерцание. Ну вот, милиция пожаловала, чертовски оперативно, надо отметить.

Он не изучил предварительно место, не наметил путей отхода – решили с Кацубой, что эти предосторожности излишни. Вот и лопухнулись, идиоты…

Пора было что-то предпринять. Мазур кинулся в ту сторону, откуда пришел, в темный проход меж сараев. Правильно – с противоположной стороны дворика сверкнули фары, сопровождаемые сине-красными вспышками мигалки. Сирены не воют, и на том спасибо…

Опа! Навстречу бежали, такой топот могли производить исключительно казенные сапоги. Сверкнули мечущиеся лучи сильных фонарей. А назад-то никак нельзя…

Мазур подпрыгнул, ухватился обеими руками за плоскую крышу ближайшей сараюшки, рывком взметнул туда тело, постаравшись сделать это бесшумно. Лег, распластался, прижавшись щекой к чему-то промозгло-холодному, ржавому – вопиющей противоположности пухового матраца. Ничего, не заметили бы…

Не заметили. Пронеслись по проходу, оглушительно бухая тяжелыми сапогами, светя фонариками. Кто-то со всего маху налетел на кучу железа, через которую только что осторожно перебрался Мазур – и, судя по звукам, растянулся во весь рост. Последовал взрыв мата, вполне уместный в столь печальной ситуации. Упавший принялся шумно высвобождаться, остальные подсвечивали ему фонариками, нетерпеливо понукали. Наконец вызволили.

– Морду рассадил, точно…

– Да пустяки. Побежали!

Они помчались во двор. Кое-где в далеких окнах с незадернутыми занавесками замаячили темные силуэты – обыватели, не обратив никакого внимания на выстрел, который вполне можно было принять за безобидный бытовой звук или детские шалости с петардами, теперь осознали свою ошибку и спешили утолить любопытство.

Мазур лежал, прикидывая, что делать дальше. Самое скверное – столь нежданный поворот событий не был с Кацубой обговорен… Не уедет, конечно, но может ринуться на поиски Мазура, и тут-то они точно разминутся, а остальные и вовсе неведомо где…

Нет, нужно убираться… Осторожно пошевелился – никакого предательского шума. Во дворе снова заревел мотор. Насколько Мазур мог рассмотреть из своего неудобного положения, одна из машин стала выезжать задом из узкого тупичка.

Он передвинулся левее, чтобы бесшумно соскочить, – и тут под ногой что-то провалилось с таким грохотом, что разбудить могло весь квартал. Уже прыгая вниз, он сообразил: ржавый железный лист не выдержал, провалился внутрь, а там угодил на что-то аналогичное, железо какое-то…

Помчался прочь. В лицо полыхнул свет фонарика, невидимый за кругом ослепительного света человек заорал со столь командной интонацией, что в принадлежности его к доблестным органам сомневаться не приходилось:

– Стоять!

Мазур, почти ничего не видевший, ослепленный, с крутившимися перед глазами радужными кругами, деликатничать не собирался. Ушел вправо, шоркнув спиной по стене сарайчика, чуть ли не наугад нанес несильный отключающий удар – и, оказавшись на свободе, рванул по двору в хорошем темпе…

И шарахнулся, чуть не налетев на сворачивавшую во двор машину, озарившую все вокруг сине-красными вспышками. Сбоку бухали сапоги, зажглось несколько фонарей.

– Стоять!

Справа остервенело загавкала собака, рвалась с поводка. Не раздумывая, Мазур остановился. Ничего другого не оставалось, его взяли в плотное кольцо, и прорваться удалось бы, лишь пустив в ход убойные боевые приемы, оставив за спиной не одного серьезно покалеченного, а такое он вряд ли мог себе позволить…

Заходившуюся от ярости собаку оттащили. К Мазуру протолкался кто-то, рявкнул:

– Что здесь делаешь?

– Да вот просто шел мимо… – сказал Мазур, щурясь от яркого света.

И понял, что эта сказочка не пройдет, – беглого взгляда на себя хватило, чтобы оценить, во что превратилась куртка. Как будто его долго и старательно возюкали в грязи.

Из прохода вылетел тот, которого Мазур легонько обидел. Заорал обрадованно:

– Взяли? Ну, я ему щас… Рука не гнется, так врезал, гад…

– Отставить! – рявкнул тот же голос. – Обыскать, живенько!

Мазуру ловко заломили руки, ткнули физиономией в капот милицейского «уазика» и проворно принялись шарить по карманам. Он покорно обмяк, поскольку глупо было бы сейчас что-то доказывать. Прижатый щекой к теплому железу, видел, как под луч фонарика подносят его документы.

– Не, я ему щас…

– Отставить, сказал! Лучше сбегай быстренько, узнай, что там у Семы…

– Ага, тарищ капитан!

– Все?

– Ничего больше нету.

– Ну, поднимите мне его… – распорядился невидимый за светом фонарей обладатель капитанского звания. – Так откуда такой вид? Вроде не пахнет спиртягой…

– Заблудился, – сказал Мазур. – Пока выбирался со двора, ухнул в какую-то дрянь…

– А сержанта зачем ударили?

– Я же не знал, что это сержант, – сказал Мазур. – Начался вдруг переполох, забегали, черта тут поймешь….

Из прохода вылетела собака, кольцо вокруг Мазура в одном месте разомкнулось – отскочили перед разъяренной овчаркой, а она, друг человека долбаный, кинулась так, что до Мазура долетела пена.

– Был он там, тарищ капитан! – азартно-обрадованно заорал проводник, пытаясь оттащить расходившуюся собаку и перекрикивая ее лай. – Рекс по следу, как по ниточке…

– В машину, – распорядился капитан.

Мазура чуть ли не бегом протащили по двору, затолкнули в крохотный кормовой отсек «уазика», представлявший собой мини-камеру – вокруг решетки, ручки с внутренней стороны нет. Сквозь мутное стекло он видел, что стоявшая на противоположной стороне улицы машина Кацубы вдруг взревела и на хорошей скорости унеслась.

Глава двенадцатая

В темнице сырой

«Уазик» ехал целеустремленно, нигде не задерживаясь. К Мазуру никто из троих не обращался ни разу, меж собой они тоже не разговаривали, оставалось таращиться на полутемные улицы, пользуясь редкой возможностью обозревать внешний мир из зарешеченных окошек милицейской машины.

Он не испытывал особой тревоги, полагаясь во всем на Кацубу, – профессионалы своих не бросают и в более безнадежной ситуации. Однако в глубине души было чуточку неуютно – можно за здорово живешь угодить в хитросплетение ведомственных интриг, где иногда гораздо хуже оказаться не виноватой ни в чем разменной монеткой, нежели последним душегубом…

Приехали, кажется. Машина остановилась у двери без вывески, дверцу отперли, Мазуру велели выметаться и шагать вперед без лишних фокусов. Он поднялся по трем выщербленным бетонным ступенькам и оказался в небольшой обшарпанной дежурке, где с одной стороны сидел за пультом усталый старшина, а с другой размещался «телевизор» – клетка из толстых железных прутьев, занимавшая добрую половину помещения.

Туда Мазура запихнули без всяких церемоний, заперли, двое конвоиров, сержант и капитан, удалились куда-то в глубины здания. Капитана Мазур успел рассмотреть – в годах, худое апатичное лицо старого служаки, повидавшего все на свете и выслушавшего от клиентов все сказки, какие только может измыслить распаленное воображение.

Обилием постояльцев «телевизор» не мог похвастаться – там, кроме Мазура, куковали только двое. Один, вроде бы абсолютно трезвехонький, одетый чисто и неброско, зыркнул на Мазура, но общаться не пожелал, сидел, напряженно шевеля губами, кося глазом на каждое шевеление вокруг, – напряженный, собранный, лихорадочно думавший свою неизвестную думу. «Пожалуй, есть что-то за душой, – определил Мазур, – вон как ерзает…»

Второй, в отличном, но испачканном и заблеванном костюме и сбившемся под мышку галстуке, общаться не мог по причинам чисто технического характера – лежал на грязном полу, вольготно разметавшись навзничь, похрапывал, выдыхая лютый перегар. Время от времени он начинал беспокойно ворочаться – видимо, вот-вот должен был очухаться. Судя по плачевному состоянию физиономии, он основательно проехался левой стороной фейса по асфальту, но все уже успело подсохнуть.

Мазур опустился на узенькую скамеечку, стараясь обрести полное хладнокровие. Лежащий что-то громко, внятно забормотал. Прислушавшись, Мазур поднял брови.

Старшина, не обремененный срочными делами, вылез из-за стойки, подошел, заинтересованно склонился:

– Что он там?

– Просит Эвелину подоткнуть одеяло, а то очень уж жестко, – сказал Мазур. – По-английски просит, что характерно.

– Ну?

Пьяный забормотал громче.

– Точно тебе говорю, – сказал Мазур. – А сейчас требует у бармена еще порцию виски. Опять-таки на чистейшем английском. Звякните в гостиницу, может, ищут давно…

– Хрен моржовый, – с чувством сказал старшина. – Ни единого документика не было, подобрали ребята, когда мордой улицу натирал… Уши ему потри, а? Вдруг и в самом деле с ног где-то сбились…

Добросовестно выполнив просьбу, Мазур по собственной инициативе рявкнул пьяному в ухо на его родном языке:

– Бар закрывается, старина! Выметаться пора!

Заграничный алкаш, не открывая глаз, послал его подальше, повернулся на бок и подсунул ладони под щеку.

– А, ну его, – философски махнул рукой старшина. – Проспится, в постельку захочет – как-нибудь договоримся. Он у нас и не десятый такой… А ты, выходит, по-ихнему волокешь?

– Есть немного.

– За что взяли?

– По недоразумению, – сказал Мазур.

Старшина умудренно оглядел его, покачал головой:

– По-иностранному знаешь, трезвый, но пачканный и царапанный – чего-то я в такие недоразумения плохо верю…

– Угадал, – сказал Мазур. – Шпион я, тебе первому, как родному…

– Ври, – лениво сказал старшина. – Тоже мне… Сиди уж, думай. Один уже думает, все извилины заплел…

И вернулся на свое место, перестав обращать внимания на клетку. Мазуру хотелось курить, но сигареты выгребли вместе с прочим содержимым карманов, а просить у старшины гордость не позволяла.

Минут через двадцать вернулся сержант, извлек Мазура из клетки и повел в глубь здания. Смотрел он без особой враждебности – значит, не тот, которого Мазур легонько приложил в проходе. Это хорошо, меньше сложностей…

В крохотном кабинете сидел апатичный капитан, уже снявший бушлат – а в сторонке, у стены, скромно примостилась на шатком стуле очаровательная женщина Даша Шевчук, глядя на Мазура сквозь сигаретный дым испытующе, не без насмешки.

– Этот и есть? – спросила она почти равнодушно.

– Он, орелик, – кивнул капитан. – Прятался там где-то, потом удирать пустился, оказал сопротивление сотруднику…

– Если бы я видел, что это сотрудник, – сказал Мазур покаянно. – Темнота, переполох, все бегут куда-то, ничего не поймешь…

– А вы-то что там делали? – напористо спросил капитан, перебирая машинально документы и скудные пожитки Мазура. – В таком виде?

Мазур оглядел себя – при ярком свете лампочки вид у куртки был вовсе уж печальный, пропала куртка, придется опять Кацубу в расходы вводить…

Он более подробно изложил свою легенду – пошел вечерком в гости к знакомой, но заблудился по незнанию города, бродил по непонятным закоулкам, споткнулся, влез в мусорную кучу, измазался, услышал суету милицейских машин, решил обойти стороной, тут на него кинулся неизвестный с фонарем, принял его за хулигана, побежал…

Капитан мог бы и не ухмыляться с неприкрытым профессиональным цинизмом – Мазур сам чувствовал, что сметанная на живую нитку баечка выглядит тут жалко и беспомощно…

– А на крыше что делали? – спросил капитан, подождав, не расцветит ли Мазур свою историю деталями покрасочнее.

– На какой крыше?

– Видел сержант, как вы с крыши спрыгнули, – устало, даже вяловато поморщился капитан. – И как это вы ухитрились в том проходике с сотрудниками разминуться, если на крыше не лежали?

– Не лежал я на крыше…

– А если сравнить ржавчинку с куртки и с крыши?

Мазур решил помолчать – крыть было нечем.

– А возле трупа что делали?

– Возле какого трупа? – возопил Мазур.

– Собака прямо к вам вывела…

– Дура она, ваша собака, – сказал Мазур. – Первый попавшийся след нюхнула…

– Хватит, – сказал капитан веско. – Тут вам, дорогой товарищ ученый, не Питер, тут врать надо умеючи… Придется вам до утра поскучать на нарах, а утром…

Даша встала, шепнула ему что-то на ухо. Капитан поднял на нее глаза, выслушал, хмуро обозрел Мазура, пожал плечами:

– Мое дело маленькое… Если такая необходимость… – и нехотя встал. – Андрей, ты тут побудь…

– Да нет, сержант пусть лучше в коридоре подождет, – сказала Даша. – Ничего-ничего, справлюсь…

– Так оформлять его будем?

– Видно будет…

Оба милиционера вышли, и Мазур остался тет-а-тет с рыжей красавицей. Взял со стола свои сигареты, закурил. Даша пересела за капитанов стол и рассматривала Мазура с непонятным выражением лица. Не похоже было, чтобы она куда-то торопилась или сгорала от нетерпения.

– Требую адвоката, – сказал он, подумав.

Даша тяжко вздохнула, полистала его паспорт, бросила на стол:

– У меня профессиональные рефлексы зудят при виде вашей липы…

– Простите? – вежливо произнес Мазур.

– Вам не кажется, господа хорошие, что вы себе чересчур много позволяете?

– Почти согласно классику, – сказал Мазур. – Совершенно не вижу, почему бы благородному дону…

Она вновь вздохнула, поджала губы:

– А они, – мотнула она головой в сторону двери, – вас могут и в самом деле посадить до выяснения всех моментов. Или за плюху сержанту. Имеют полное право, а я над ними не начальник…

– Интересная прелюдия, – сказал Мазур. – Вы, часом, меня не вербовать ли собираетесь?

– Если честно, хотелось бы… – созналась она. – Только, судя по вашему спокойствию, не дадут проявить здоровые звериные инстинкты ни мне, ни кому-то еще… А? Была подстраховочка? И сейчас выручатели нагрянут?

– Никого я не убивал, – сказал Мазур.

– Не верю я вам, – сказала она столь же искренне. – Могли и пристукнуть. Знаю я вашу контору… Учена.

Мазур промолчал. Уверять ее, что он не имеет, в общем, отношения к глаголевской конторе, было, во-первых, несолидно, во-вторых, просто смешно. Не поверила бы. Он бы на ее месте ни за что не поверил.

– Ну, посадите меня, – сказал он. – Кто ж тогда в воду полезет? Вас тоже отчего-то страшно интересует, что там, под водой… Между прочим, у нас завтра по плану спуск к «Вере». И вы, насколько помню, опять с нами плыть собираетесь…

– Пальчики у вас снять, что ли? – спросила она задумчиво. – Здесь все необходимое есть.

– Зачем? – пожал плечами Мазур.

– Ну, может, всплывет что-то интересное, буду хотя бы знать, можно ли вас привязать к каким-то прошлым непоняткам.

Мазуру эта идея страшно не понравилась – всплывали не так давно его пальчики в Шантарской губернии при весьма пикантных обстоятельствах…

– А музей, случайно, не вы спалили? – поинтересовалась она.

– Ага, – сказал Мазур. – И патриаршую ризницу в восемнадцатом тоже я ограбил, неужели моего почерка не просекаете? – Он пожал плечами и спросил мирно: – Даша, чего вы от меня, собственно, хотите?

Она досадливо отмахнулась:

– Да ничего я не хочу от вас конкретно. Что с вас персонально взять, с пешки? – Похоже, она и не пыталась его оскорблять, просто думала вслух. – Просто злость берет… – Она резко повернула голову, прислушалась, печально ухмыльнулась. – Ну вот, спасательная команда прибыла, клянусь честью…

Мазур напряг слух и тоже различил в коридоре взвинченный тенорок мэра, что-то вещавшего громогласно и раздраженно. В следующий миг в кабинет, показалось, вторглось невероятное количество народа, там сразу стало тесно.

Потом, правда, выяснилось, что вошедших не так уж и много – мэр, Кацуба, хмурый капитан, какой-то незнакомый подполковник, имевший такой вид, словно его разбудили полминуты назад и доставили сюда, не дав толком проснуться. В коридоре маячил и сержант, судя по его виду, откровенно радовавшийся, что лично его в этом бедламе не заставляют участвовать.

Какое-то время все молчали, служа немой декорацией для вдохновенно вещавшего мэра, – он, хватая за рукав то одного, то другого, распространялся о демократии, презумпции невиновности, тяжком наследии коммунизма, научной важности ведущихся «Морской звездой» исследований, политическом моменте, ситуации в городе, долге гостеприимства, столь виртуозно перескакивал с одного на другое, что у Мазура мгновенно заболела голова. Он позавидовал Даше – та слушала с восхитительно идиотским видом, словно бы отключившись.

– Подождите, – улучив минутку, ворвался подполковник в монолог мэра. – Вас с товарищем Проценко я уже слышал, теперь послушаем здесь присутствующих… – Он повернулся к капитану: – Василий Иваныч, что там, собственно?

– Во дворе на Кафтанова обнаружили труп, товарищ подполковник, – угрюмо доложил тезка Чапаева. – Огнестрельное ранение в затылок, при мертвом найден пистолет Макарова. Вот и задержали там… гражданина. Прятался, по крышам сараев бегал, сотрудника ударил…

Под сумрачным взглядом подполковника Мазур изложил свою версию событий, ту самую, что поведал капитану с Дашей. И, еще не закончив, сообразил, что во всей этой истории есть крайне подозрительный и способный заставить насторожиться даже неопытного сыщика момент: если гражданин Микушевич в полном одиночестве кружил по закоулкам, откуда там в нужный момент, как чертик из коробочки, возник начальник означенного Микушевича? Как рояль в кустах. Нехорошая зацепка…

Подполковник задумчиво шевелил губами, и Мазур не мог понять, ухватился кто-то из присутствующих за ту самую зацепочку или нет. Не могли же проморгать все трое…

Мэр вновь завел о презумпции невиновности и важности для будущего города трудов «Морской звезды». Подполковник слушал его с безразличным лицом, но когда мэр перескочил на теорию вероятности, позволяющую самые невероятные совпадения, не выдержал:

– Павел Степаныч, у нас давно уже вся жизнь – сплошная теория вероятности…

«Неужели посадят?» – с отрешенным каким-то любопытством подумал Мазур.

– Бумаги, конечно, еще не оформляли, Василий Иваныч? – спросил в конце концов подполковник.

– Все только что произошло, ребята пишут…

– Павел Степаныч, дорогой, вы подождите пока в коридоре с товарищами… – предложил в конце концов подполковник. – Мы тут самую чуточку посовещаемся…

– Пять минут, – приказным тоном изрек мэр, хмелея от собственной значимости. – Потом вынужден буду привезти прокурора.

Все, кто не имел отношения к охране правопорядка, вышли в коридор. Сержант, глянув через плечо Мазура, очевидно, увидел какой-то знак, поданный одним из вышестоящих, и словно бы невзначай расположился поближе к Мазуру, явно надеясь, что их знакомство все же станет более тесным.

Не прошло пяти минут, как из кабинета вышел подполковник, развел руками:

– Извините, гражданин Микушевич. Такая уж ситуация…

– Да что вы, бывает, – великодушно кивнул Мазур, принимая от него свои небогатые пожитки.

Подполковник еще раз извинился, но глаза оставались умно-холодными. В приливе озарения Мазур понял причину такого гуманизма и покладистости: дело, конечно, не в мэре, а в географическом положении Тиксона. Сбежать отсюда можно только на самолете или корабле, пешком в Шантарск не двинешь. Легко блокировать аэропорт или при нужде догнать судно на хорошем катере. Тюремная камера просто-напросто расширилась, только и всего…

Предложение мэра отвезти их в гостиницу на «Волге» Кацуба отклонил, кивнув на свой заслуженный драндулет (чей номер, не сомневался Мазур, милиция надежно запомнила). Мэр еще минут пять тряс им руки, приглашал на чаек и выражал уверенность в грядущих эпохальных открытиях, которые неминуемо сделает «Морская звезда». Потом от него удалось отделаться, он сел в черную «Волгу» и укатил.

– Пошли, – сказал Кацуба, извлекая ключи от драндулета. – Все путем, ребята уже в отеле…

– Не подвезете? – спросила Даша, появившись неведомо откуда.

– Отчего же, – охотно согласился Кацуба. – Такую девушку, да с полным нашим усердием, а ежели насчет коньячку на ночь, так и это всегда готовы, как отмененные историей юные пионеры…

Она села на заднее сиденье и спросила:

– Слушайте, юные пионеры, а вам не кажется, что вы слишком уж распоясались?

– Ей-богу, не трогали мы его, – сказал Кацуба, выруливая со двора. – А кстати, что за тип такой, и почему при нем пистолет оказался? Не просветите?

– Ох, посадила бы я вас всех… – вздохнула она.

– Не верите?

– Не верю.

– Между прочим, Дашенька, – вкрадчиво сказал Кацуба, – когда мы с вами в Шантарске в последний раз виделись, в руке у вас наличествовал симпатичный пистолетик, а у ваших стройных ножек валялись два жмурика. Должен заметить в целях комплимента – два безупречно сработанных жмурика…

– Там другое…

– Ну да? А здесь что?

– Не понимаю до конца, – призналась она. – Это и злит.

– И упорно не верите, что мы к этому жмурику касательства не имеем?

– Не верю, – упрямо сказала она. – Кстати, следовало бы вам помнить, что и я не лыком шита. Нашла тот микрофончик, что ваша Света мне на куртку приколола. И не стройте из себя громом пораженного. До того, как поднялась на корабль, микрофона не было, а когда я сошла на берег, он уже был…

– Ах, вон оно что… – ухмыльнулся Кацуба, не оборачиваясь к ней. – Что-то такое припоминаю… Девочка молодая, в приливе рвения переусердствовала…

– Так вы же мне и в номер «клопов» напихали…

– Вот насчет номера – чистая инсинуация, – сказал Кацуба. – Не лазили мы в номер, не верите – обыщите… Может, все же обменяемся кой-какой информацией?

– Не могу, – сказала она с некоторой ноткой сожаления.

– Начальство не велит?

– Сами понимаете, не могу я с вами по своей инициативе откровенничать.

– А лично я – готов. При условии взаимности, и никак иначе.

– Значит, не договоримся… – сказала Даша. – Остановите.

Кацуба покладисто остановил машину под ближайшим фонарем, но Даша не вылезла – сзади послышался тихий шорох расстегиваемой «молнии» (у нее с собой была нетолстая папочка из желтого кожзаменителя), меж Мазуром и Кацубой просунулась рука с пачкой фотографий.

– Узнаете? – спросила Даша.

Мазур быстро узнал выхваченное фотовспышкой из темноты лицо, искаженное гримасой скорее недоумения, чем страха. На других снимках – гораздо более неприглядная картина. Бедный Сережа, то-то он куда-то запропал…

– Тяжелым предметом по затылку, – бесстрастным голосом пояснила Даша. – Вы с ним, кажется, в последние дни были не разлей вода? Молчите?

– А что делать? – пожал плечами Кацуба. – У меня такое сложилось впечатление – как ни оправдывайся, не поверите…

– А вот это? – она подсунула новые фотографии.

Глядя на очередной труп, заснятый во всех ракурсах, Мазур не ощутил злорадства – одну тупую усталость. Слишком много покойников, вертелось в голове, слишком много…

– Узнаете, конечно? – нагнулась к Мазуру Даша.

– Узнаю, – нехотя сказал он. – Это и есть тот… Никитин.

– Ага. Никитин Юрий Петрович, из здешней уголовки. Обидчик ваш. – Она повернулась к Кацубе. – Веселые дела получаются правда? Вас интересует капитан водолазного бота Толстолобов – и вскоре его находят убитым, причем убийство не особенно старательно замаскировано под нападение пьяной шпаны. Возле вас крутится Сергей Прутков – и его находят мертвым. Вас обижает Никитин – и в соответствии с установившейся традицией ему всаживают заточку под ребро. Стоило вашему бравому спутнику, – кивнула она на Мазура, – закрутить роман с Екатериной Белинской, заведовавшей здешним музеем, как музей наполовину сгорает, а сама Белинская бесследно исчезает. Перебор получается. Кто, интересно, следующий? Соловаров?

– Кто-кто?

– Ой, ну не надо… – в зеркальце Мазур видел, как поморщилась Даша. – Гриша Нептун, с коим вы так мило ворковали на одной богатой дачке… Можете трогаться, больше у меня фотографий нет… пока.

– Хорошего вы о нас мнения, Дашенька…

– Где Белинская?

– Понятия не имею, – сказал Кацуба. – Дашенька, чтоб я так жил – пустышку тянете. Я устал вам это доказывать…

– Вы, по-моему, одного не понимаете, – сказала она так, словно пропустила все его слова мимо ушей. – Не понимаете, что ваш размах, ваша чересчур буйная деятельность начинают уже кое-кому становиться поперек горла. Особенно после убийства Никитина.

– Будут мешать жить? – небрежно спросил Кацуба.

– Могут осложнить жизнь, – сказала Даша. – В конце-то концов, не вы самые крутые на этом свете. На свете вообще нет самых крутых…

– Слушайте, Даша, – сказал Кацуба серьезно. – Нас что, кто-то старательно поливает грязью?

Она молчала. Ни словечка не проронила до тех пор, пока Кацуба не остановил машину.

– Уж извините, дальше придется пешочком. Я тут присмотрел один гараж, бросать тачку возле гостиницы как-то непривычно для коренного шантарца…

Она сговорчиво вылезла, спросила:

– Я так понимаю, на корабль меня больше не пустят?

– Ну что вы, Дашенька, – ухмыльнулся Кацуба. – Присоединяйтесь завтра, всегда рады, а если еще юбочку покороче наденете, я вам цветов куплю… Подождете нас? До гостиницы проводим, а то еще обидит кто…

– Замучаются обижать, – сухо сказала она. – Значит, можно завтра с вами?

– Конечно.

– Всего наилучшего, – сказала она столь же сухо и, не оглядываясь, пошла прочь по темной улице.

– Ах, какая девка… – вздохнул Кацуба, глядя ей вслед. – Огонь, во всех смыслах… Интересно только, кто ей про нас пакости рассказывает? Ведь рассказывает кто-то, нюхом чую… Ладно, подожди тут пару минут, я сейчас…

Он поехал куда-то во двор. Мазур остался торчать под фонарем, словно незабвенная Лили Марлен из вермахтовской солдатской песенки. Ходил взад-вперед и от скуки приборматывал под нос:

Если я в окопе от пули не умру,

Если русский снайпер мне не сделает дыру,

Если я сам не сдамся в плен…

То будем вновь,

крутить любовь,

под фонарем,

с тобой вдвоем.

– …моя Лили Марлен… – подхватил бесшумно возникший из темноты Кацуба, запихивавший ключи в карман. – Пошли?

– Где Катя?

– Не дергайся, – сказал Кацуба. – Я твою Лили Марлен самолично отвез на базу. Как-никак колючка, часовые, запретная зона… Сначала дергалась, потом успокоилась, начала кое-что понимать. О тебе беспокоилась. Серьезно. Как бы его, говорит, не обидел кто. Сам, говорю, кого хошь обидит…

– Так ты ей сказал…

– Что я, идиот? – искренне изумился Кацуба. – Взял я с собой одного авантажного мэна в полной форме, он-то главную скрипку и играл, Джеймсом Бондом прикидывался, а мы с тобой для нее как были штатскими, так и остались. Все в ажуре, еще успеешь пообщаться… Ладно, как тебе последние события?

– А рыжая нам гнала туфту?

– Вот это вряд ли, – серьезно сказал Кацуба. – Многого от нее можно ждать, но улик никогда не фальсифицировала, не замечено за ней такого… Что там с твоим Дмитрием?

– Пуля в затылок, – сказал Мазур. – Как подполковник и говорил. Возможно, конечно, что стреляли из его собственного «Макарова», у него был в руке «Макар»… Только сдается мне, что сработали бесшумкой. Начни у него кто-то отнимать пистолет, я услышал бы, подошел-то совсем близко. Но там все было тихо, потом раздался выстрел, а он, должно быть, успел нажать на курок, держал пушку в руке…

– Не факт, что это его пушка, – подумав, заключил Кацуба. – Ты же при нем не видел пушки? Допрежь?

– Не видел.

– То-то.

– У меня сумасшедшая идея, – сказал Мазур. – Полное впечатление, будто нас кто-то оберегает. На свой лад. Тот, что натолкал в номера микрофонов. Не понравилось ему, что вокруг нас начали крутиться ребятки этого Димы, вот и отреагировал…

– А от Сережи нас тоже оберегали?

– Сережа в эту версию не вписывается, – признал Мазур. – Ну, я просто рассуждаю вслух, не мое дело – версии выдвигать, не особенно и учен…

– Что-то в этом есть, конечно, – сказал Кацуба. – Не понравилось кому-то, что наша информация начнет уходить на сторону… В виде версии – вполне приемлемо. Хуже другое – никаких концов, за которые можно мотать клубочек, я пока не вижу…

Когда они подошли совсем близко к величественному крыльцу гостиницы, навстречу по широким ступенькам проворно скатился Шишкодремов:

– Нептун приперся.

– Убитых нет? – спокойно спросил Кацуба.

– Ни убитых, ни агрессии. Заявился один-одинешенек и повел Светку в ресторан, в виде моральной компенсации. Я суетиться не стал – пусть себе воркуют под бездарный гром оркестра… Правильно?

– Совершенно, – сказал Кацуба. – Пусть воркуют. А ты, золото мое, срочно взмывай поутру на крыло, сам знаешь, что следует форсировать…

– Что стряслось?

– А ничего, – лениво сказал Кацуба. – Три жмура образовались, только-то и делов…

Глава тринадцатая

Чьи бездны горьки…

– Все, в общем, было довольно пристойно, – сказала Света, выпуская дым в приоткрытый иллюминатор. – Открываю дверь – стоит, громила, даже парочку цветов в грабке мусолит. Предложил в ресторан, я пошла. Попили, поплясали, поболтали. Потом, конечно, начал со страшной силой набиваться ко мне в номер, кофейку попить, но я категорически отказалась, с целью набития себе цены, так, позволила порасстегивать да полапать. Ушел не без горького разочарования, но обещал сегодня вечером опять в кабак сводить. Я, понятно, не отказалась.

– А впечатления от общения? – спросил Кацуба.

– Мысль у него растекалась по двум направлениям, – прилежно доложила Света. – Во-первых, чертовски интересовался, что мы из себя представляем, кто за нами стоит, чего от нас вообще ждать. Хочет поговорить с тобой, но предварительно старается меня расколоть – хоть и видел меня в деле, все равно с чисто мужской самоуверенностью считает самым слабым и болтливым звенышком в цепочке. Я его ювелирненько наводила на мысль, что вся наша теплая компания как раз те, за кого себя выдаем. Просто резкие мы все до предела, восточным единоборствам учены согласно столичной моде, а лишних неприятностей не хотим – потому и не стали в милицию бежать. Пушки, в принципе, готовы и вернуть, сесть за стол переговоров…

– Поверил? В то, что мы – штатский народ?

– Я бы сказала – почти. Не светоч интеллекта, знаешь ли, но и не дурак, этакий справный крестьянский мужик себе на уме. Но поскольку сидит здесь почти безвылазно, это не могло не наложить отпечатка на кругозор – провинция-с, что ни говори. Определенная сиволапость присутствует. Но это не глупость или недостаток житейской сметки, а следствие некоторой оторванности от цивилизации. Ум, вообще-то, острый. В очкастеньких ученых, отчего-то поголовно обучившихся боевым искусствам, верит плохо. Пытался меня выспрашивать, не выполняем ли мы чей-то заказ.

– Заказ на предмет чего?

– Вот и я то же самое моментально спросила. Тут он стал ужасно загадочным. Однако намекал: если у нас в самом деле есть выход на серьезных денежных людей, можем договориться. Впечатление… – она старательно поискала слова. – Впечатление такое, что он сидит на какой-то серьезной и выгодной проблеме, своими силами справиться не может и с тысячей предосторожностей пытается найти компаньонов. Ты взял самую выгодную линию поведения как оказалось. Оценил наш Нептун твое поведение – морды им легонько набил, пушки забрал, но издеваться не стал, а это, по мнению моего нового друга, свидетельствует не просто о силе, а еще и должной серьезности…

– Удивительно точно он меня определил, – осклабился Кацуба. – Я такой…

– И вдобавок – нюанс, – сказала Света. – Нас старательно пасли. Сели на хвост уже в ресторане, парочка несуетливых, опытных ребят. Ничего не берусь решать окончательно, но не удивлюсь, если окажется, что хвост за Нептуном приволокся.

– Так… А второй пункт?

– Ну, это гораздо примитивнее, – прищурилась Света. – У него ко мне неудержимый мужской интерес. Дефицит тут на красивых и ярких баб, сам понимаешь. Правда, не рассчитываю, что он, едва слезши с меня, тут же начнет растроганно выдавать свои роковые тайны…

– Но попробовать-то его подвести к этому состоянию можно?

Света уставилась на него со столь обольстительно-блядской улыбкой, что сидевший рядом Мазур, движимый той же неисповедимо мужской логикой, почувствовал в хаотической смеси и желание, и ревность, и неприязнь.

– Попробовать подвести можно всякого, герр штурмбаннфюрер, – промурлыкала она. – Как учат наши теоретики, и правильно учат, мужик после сорока начинает трахаться с особым ожесточением не ради приятности самого процесса, а оттого, что рвется самому себе доказать, какой он молодец… У тебя еще остались «таблеточки истины»?

– Я и флакон-то не распечатывал, – оживился Кацуба.

– Технически, конечно, накормить его «эликсиром истины» несложно, – деловито сказала Света. – Но тут начинаются нюансы и вариации. У меня в номере я его по вполне понятным причинам колоть не могу. На его хате – чревато. Таблеточки вызывают неудержимую тягу к откровенности, но всех прочих качеств не подавляют. Что, если он, разоткровенничавшись, пожалеет о своей несдержанности и решит меня срочно задавить? Я, конечно, отобьюся, но вся игра полетит насмарку…

– Хату попробую организовать, – подумав, сказал Кацуба. – А что, если его напоить «эликсиром» еще в кабаке? Не смотрится излишним авантюризмом?

– По-моему, нет, – уверенно сказала Света.

– Тогда делаем так, – что-то явно решив, сказал Кацуба. – Завтра шваркнешь ему химию в бокал еще в кабаке. Хата будет. Шишок с напарником встанут на подхвате. Потом Шишка я пущу за вашими хвостами, если опять объявятся. Больше всего во всей этой веселой истории меня угнетает отсутствие языка, с которым можно всласть поговорить о тайнах и странностях… Иногда тянет меня даже… – он задумчиво глянул в выходивший на бак иллюминатор, задержал взгляд на стоявшей у борта Даше. – Нет, здесь последствия перевешивают выгоду… Словом, план кампании готов, извольте выполнять.

– Пушку бы, – пробурчал Шишкодремов.

– Мандраж?

– Расчет, – запротестовал Шишкодремов. – Кто бы они ни были, давно начали класть жмуриков штабелями. Если против тебя будут стволы, никакими приемчиками не отмахаешься.

– Надо подумать, – сказал Кацуба. – Коли уж ты твердо убежден, что настал момент вооружаться. Но это, Робик, сложности усугубляет…

– Я за свою шкуру не боюсь, сам знаешь. Но чертовски обидно будет вспорхнуть на небеса исключительно оттого, что в кармане в нужный момент не оказалось ствола.

– Будет вам и кукла, будет и свисток… – задумчиво протянул Кацуба. – Я сегодня мягок, меня сегодня уговорить легко… Ну что, дружище Микушевич и дружище Вася? Скоро подойдем к «Вере», пора бы вам готовиться, Ихтиандры мои двоякодышащие…

* * *

…Мазур, с привычной сноровкой шевеля ластами, преодолел последние метры по косой линии. Посветил фонарем.

«Вера», достигнув дна, завалилась набок и лежала сейчас под углом примерно восемьдесят градусов. Насколько удалось пока рассмотреть, корпус повреждений не получил. Мазур, сделав два сильных гребка, оказался над выпуклым бортом, опустился на старое железо, постучал рукояткой ножа. Борт выдержал, хотя ржавчина, конечно, тут же взвилась тяжелым облачком. Слегка скребнув кончиками ластов по борту, оказался над фальшбортом, перевесился вниз, посветил, присмотрелся.

Так… Надстройками «Вера» в свое время была не богата – одна невеликая ходовая рубка. Каюты (а там должны быть каюты, Катя о чем-то таком упоминала, кутеж в каютах под граммофон) располагались под палубой.

Мазур переместился еще на метр, посветил фонариком в иллюминатор. Ничего не смог рассмотреть сквозь помутневшее стекло – какие-то неопределенные контуры, только и удалось различить, что угловатые.

Поплыл над бортом, направляясь к килю, мимоходом покосился в Васину сторону – тот точно так же плавал, чуть ли не утыкаясь носом в борт, вдумчиво исследовал. Молодец, вообще-то, старается, Мазуру не приходится отписываться одному…

«Та-ак…» – сказал он себе мысленно, посветил фонарем гораздо тщательнее. Понял, что ошибиться ни за что не мог. Запустил руку в черное отверстие, посветил туда – открыто…

Насколько он помнил из рассказа Степана Ильича, иногда удивлявшего Мазура самыми неожиданными знаниями, кингстоны на судах типа «Веры» располагались строго симметрично воображаемой плоскости, перпендикулярно делившей корабль на две половинки. Увы, чтобы обозреть парный кингстон, «Веру» придется перевернуть. Впрочем, особого значения это не имеет, и так ясно.

Восемьдесят лет назад кто-то открыл на «Вере» кингстоны – или, по крайней мере, один кингстон: Что ж, и одного достаточно. Если не принять мер вовремя – а их, сдается, так и не приняли.

Что ж, именно ему удалось раскрыть старую загадку? «Вера» затонула из-за открытого кингстона – но кого теперь разгадка интересует, и к чему ее приспособить?

Резкий стук металла о металл.

Мазур поднял голову. Вася, наполовину скрывшийся в зеленоватом тумане – сюрреалистическое, признаться, зрелище, – яростно жестикулировал, манил к себе.

Мазур поплыл в ту сторону, взглянул. Интересно… Легонько провел затянутым в перчатку пальцем по идеально гладкому, даже слегка поблескивавшему краю здоровенной дыры, куда без особого труда мог проплыть аквалангист. Жестом отослал напарника дальше, к носу. И сказал, умело складывая губы так, чтобы не выпустить загубник:

– Я – Дельфин. У нас тут кое-что интересное. В борту вижу приличных размеров дыру, прорезанную явно газосваркой.

– Что такое? – раздался в наушниках слегка искаженный голос Кацубы.

– Кто-то проделал газосваркой дыру, чтобы забраться внутрь, – сказал Мазур. – Через рубку, видимо, не удалось попасть, может, завалило чем-то люк или скобы приржавели… Как поняли?

– Да понял, понял, – после короткого молчания отозвался Кацуба. – Старая дыра?

– Не сказал бы. Совсем недавно проделана, края еще блестят. Минутку…

Он подплыл к напарнику, присмотрелся и сообщил:

– Еще дыра. Практически идентичная. Кто-то очень старался, очень ему хотелось внутрь…

– Размеры?

– Аквалангист пройдет свободно.

– Твои соображения?

– Надо бы посмотреть, – сказал Мазур.

Наверху с полминуты молчали.

– Посылай Васю, – сказал Кацуба. – А сам поглядывай там…

– Как у вас?

– У нас все вроде ничего, но Ильич опять на схожую отметочку жалуется. На локаторе отметочка… Идентична прошлой.

– Понял, – сказал Мазур. – Ладно, пускаю Васю…

Поманил напарника, знаками объяснил задачу. Старательно обмотал Васю страховочным тросом, и, когда напарник головой вперед нырнул в черный провал, принялся понемногу вытравливать. Трос шел нормально, без зацепов и провисаний.

Потом ничего словно бы не изменилось, но Мазур опытным глазом оценил едва заметное свободное шевеление, понял, что напарник достиг какой-то поверхности, на которой можно стоять. Вероятнее всего, стенка, ставшая полом.

Перестал вытравливать, ждал. Довольно долго ничего не происходило. Послав условный сигнал, Мазур тут же получил в ответ условленное же подергивание, означавшее, что внизу все нормально. Снова ждал.

Внизу временами мелькали отблески света – напарник со всем прилежанием исследовал нутро корабля. Ага, вот и сигнал «Тяни». Мазур принялся осторожно тянуть-сматывать.

Сначала показались руки – в одной фонарик, в другой темный загадочный предмет, потом появился шлем. Вынырнув, Вася уселся рядом, достал из кармашка на поясе блокнот с пластиковыми страничками, размашисто начертал фломастером: «Трюм. Груза вроде нет. Только балласт. Пушка там валялась».

Обозрев предмет, Мазур все-таки узнал большой револьвер – марку теперь уже не определишь, можно сказать лишь, что это именно револьвер, превратившийся в бугорчато-ноздреватый комок ржавчины.

Совершенно не представляя, зачем ему сей сувенир, но повинуясь привычке, Мазур сунул бывшее грозное оружие в сетку на поясе. Забрал фломастер, написал: «Давай во вторую дыру».

– С первой дыркой закончили, – доложил он наверх.

– Что там?

– Ни хрена. Пустой трюм, ржавый шпалер. Идем во вторую.

– Принято, – сказали наверху.

И замолчали – что еще они могли сказать, собственно? Не ободрять же, взывая к идеалам ленинизма? Вася вновь ушел в черный провал. Мазур снова остался наверху, присел на выпуклости борта едва ли не в позе роденовского «Мыслителя», вокруг кружили стайки мелких рыбешек, иные отважно ныряли в дыру, вслед за Мазуровым напарником. Мазур, неведомо в который раз, подивился той невозможной, невероятной синхронности, с которой они все разом совершали маневры. Мелочь, крохи, любую одним движением большого пальца можно размазать по борту, как клопа на стенке, – но как они это делают? В неизвестных человечеству военных лабораториях, занимавшихся многими загадками моря, не раз штурмовали и эту загадку – впустую…

Конец чуть не вырвался у него из руки.

Опомнившись, Мазур прихватил его покрепче. Трос сотрясали частые рывки – тревога, тревога, тревога! Не успел он толком прикинуть, что к чему, посветив фонариком в дыру, как пришлось отшатнуться – луч поймал нечто темное, круглое, рванувшее из недр судна, как ракета из шахты субмарины. Шлем, конечно…

Вася вылетел в вихре пузырей, бестолково шевеля всеми четырьмя конечностями, повисел над бортом – полное впечатление, что он забыл, где он, кто он и как ему теперь поступать…

Человеку неопытному постигшее Мазура мгновенное озарение показалось бы невероятным, но Мазур был профессионал и потому сознание враз построило нехитрую логическую цепочку: погружение, «Вера», не вернувшийся аквалангист…

Вася был так плох, что ежесекундно мог выпустить изо рта загубник, а это сулило обоим ускоренное всплытие и пыточные процедуры в барокамере. Рывком оттолкнувшись от борта, Мазур поймал за руку незадачливого напарника, притянул к себе. За стеклом маски узрел геометрически круглые, выпученные глаза, налитые ужасом. Знал, что хиляк, но не настолько же…

Вырвав из ножен клинок, Мазур медленно приблизил острие к маске, медленно поводил им вправо-влево – клин клином вышибают, ничего лучше человечество не придумало. Выплюнет загубник – хлопот не оберешься…

Подействовало. Вася понемногу перестал дергаться, судя по пузырькам, принялся дышать более-менее нормально. Мысленно ухмыльнувшись, Мазур написал в блокноте: «Труп?»

Вася отчаянно закивал. Уточнять не стоило – кандидатов в могущие обнаружиться под водой трупы имелось не так уж много. Один-единственный. Какое-то время Мазур прокачивал ситуацию. В нынешнем Васином состоянии полагаться на него, как на подстраховщика, никак нельзя, но рисковать придется, в конце концов, это не подводный бетонный лабиринт в Эль-Бахлаке и не трюм эсминца «Роза»…

Мазур размашисто написал: «Я пошел вниз. Сиди смирно, сука! Понял?»

Вася закивал. Послал бог помощничка…

– Я – Дельфин, – произнес он. – В трюме обнаружен труп аквалангиста. Наши действия?

– Извлечь можно?

– Сейчас посмотрим.

– Попробуйте. Потом доложите, спустим конец.

Мазур отсоединил разъем телефонного провода, в два гребка приблизился к дыре и, светя фонариком, стал осторожно погружаться. Почти сразу же вокруг появилось приличных размеров свободное пространство. Мазур, водя фонарем, пытался определить, куда это его занесло – повернутое на девяносто градусов помещение опознать удалось не сразу. Ага. Нечто вроде салона – привинченный к полу диван, такой же стол, на стенке, ставшей сейчас полом, лежат грудой стулья, бутылки, еще какой-то хлам. Похоже, именно здесь купец Дорофеев, в полном соответствии со своей классовой сущностью, прожигал жизнь, транжиря украденную у пролетариата прибавочную стоимость. Или как там по-марксистски эта штука называлась? Пальма – вот что это такое непонятное торчит из кучи. Обломилась, надо полагать, при ударе корабля о дно…

В полу чернел прямоугольный люк – бывшая дверь в соседнее помещение. Мазур посветил вниз, потом подобрал валявшийся тут же, продолжавший светить фонарик, брошенный Васей при бегстве. Посветил двумя.

Черный треугольный предмет. Уголок ласта.

Мазур медленно оперся локтями на бывшие дверные косяки, опустил ноги в провал, положил один фонарик так, чтобы освещал внизу стену, ставшую полом.

Мягко приземлился на нее. Н-да, зрелище для чувствительного человека. В столь холодной воде процессы разложения чертовски замедляются, и потому мертвец в черном комбинезоне выглядел, на взгляд повидавшего и не такое Мазура, довольно пристойно. Он лежал навзничь, чуточку выгнувшись – баллоны снизу подперли тело, придав гротескную позу, – загубник болтался где-то в районе поясницы. Рот, надо сказать, был изрядно попорчен – рыбья мелкота давно проникла сюда и поживилась, насколько смогла. На глазах Мазура из бывшей глотки, не особенно и спеша, выплыла длинная черноватая рыбка, вильнула хвостиком и куда-то исчезла, выйдя из круга света.

Мазур, неуклюже переставляя ноги в ластах, сделал два шага вперед, наклонился и всмотрелся внимательно. Ну, кое-какие выводы сделать можно…

* * *

…Мертвец покинул океанское дно гораздо быстрее живых – Мазур сообщил по телефону, что можно поднимать груз, канат натянулся, распластанное тело пошло вверх и почти сразу же исчезло на зыбком рубеже зеленоватой мглы и полной темноты. Живые поднимались гораздо медленнее, с соблюдением всех предосторожностей. Вася давно уже оклемался, но Мазур все равно держал его в поле зрения. И, благо времени было достаточно, думал печальную думу, сводившуюся к нехитрой истине: послал бог напарничка… Как ныряльщик – на должном уровне, но все его поведение свидетельствует, что человечек стопроцентно штатский. И в Кацубиных делах не принимал ни малейшего участия – даже во время достопамятного ристалища на даче сидел себе за столом с ошеломленным видом. И ничего тут не поделаешь. Положен тебе напарник согласно параграфам – получи. Злиться на белозубого детинушку, словно сошедшего с плакатов сталинского времени, глупо – он не виноват, всего-навсего заставили играть не в своей команде и не в своей роли…

Потом, сидя на жестковатой койке, он без всякого желания, не чувствуя вкуса, заталкивал в рот шоколад, полагавшийся после погружения, машинально хлебал горячий чай. Наскоро приняв душ – душевая здесь была неплоха, – тщательно застегнулся и вышел на палубу.

Там работали – методично и умело. С мертвеца давно уже сняли разрезанный гидрокостюм, матрос под присмотром Степана Ильича возился с аквалангом покойника, а над бывшим хозяином акваланга сидели на корточках несколько человек.

Мазур подошел. Не было ни отвращения, ни особого всплеска эмоций. Слишком давно успел усвоить – однажды и тебя могут поднять вот так. Если вообще поднимут…

При дневном свете немного попорченный рыбами труп выглядел вовсе уж неприглядно, но Даша рассматривала его с отрешенным спокойствием профессионала. Мазур расслышал, как она спросила:

– Хоть что-то можно сказать уже сейчас?

Доктор с тем же отрешенным спокойствием взял обеими руками голову мертвеца, покачал. Пожал плечами:

– Шейные позвонки целы. Видимых ранений и травм нет. Кроме бедра. Видите? Разрез глубокий, неправильный, сиречь для ножа или иного режущего инструмента не характерный…

– Ну, это понятно, – пожала она плечами. – Откуда там, внизу, хулиганы с ножами?

Чересчур ровный был у нее тон. Чересчур искренний. Кацуба украдкой смотрел на нее знакомым Мазуру взглядом – волк на охоте, гончак взял след…

– Там, внизу, торчали кое-какие острые обломки, – громко сказал Мазур, подходя.

Она подняла глаза, потом встала:

– А конкретнее?

– Несколько дыр в переборках, обломанный ствол пальмы, – сказал Мазур. – Острых, режущих поверхностей хватало. А ведь он, вполне возможно, мог получить травму где-то в других каютах, зашел поглубже, куда я еще не заглядывал…

– Простите, но я в самом деле не вполне понимаю, куда вы клоните, – сказала Даша. – Не разбираюсь в таких тонкостях…

– Ну, это просто, – сказал он. – Понимаете, под водой сильно понижается чувствительность к прикосновениям. А к боли исчезает почти совсем. Сталкивался я с подобными случаями… Человек, работая на ограниченном пространстве, посреди режущих поверхностей, глубоко поранил бедро. Началось обильное кровотечение, сначала он не заметил, но когда потерял много крови, ощутил слабость, головокружение, запаниковал, вполне возможно, заметался, потерял ориентацию, при этом слабел и слабел. Потерял сознание, выронил загубник, захлебнулся… Версия сметана на живую нитку, но, поверьте моему опыту, на основании того, что мы здесь имеем, другого вывода сделать и нельзя. Сейчас узнаем, что там с воздухом…

Он нетерпеливо оглянулся, отчего-то вдруг загоревшись желанием узнать истину. Степан Ильич подошел не спеша, вынул изо рта трубочку:

– В одном баллоне оставалась примерно четверть. Второй, как говорится, не почат.

– Это работает на вашу версию? – повернулась Даша к Мазуру.

– Я бы сказал, полностью ее подтверждает, – сказал он. – Слишком поздно понял, что с ним происходит, запаниковал, загубник выпал изо рта…

– Что вы сейчас будете делать? – спросила она Кацубу.

– Простите?

– Очередное погружение или плывете к берегу?

– В море, милая барышня, не плывут, а ходят, – деликатно поправил ее Степан Ильич.

– Да какая разница… – махнула она рукой. – Что делать будете?

– Пожалуй что, к берегу, – поразмыслив немного, сказал Кацуба. – После такой находки нам отписываться до утра, заранее себе представляю груду бумаг… Пошли, Володя? Раньше сядем, раньше встанем.

В коридоре они встретили Свету, выходившую из гальюна, – шарфик сбит на сторону, растрепанная, подбородок мокрый.

– Блевала, понимаете ли, – сообщила она вполне бодро. – Я ведь столичная штучка, мне положено при виде такого улова…

– Ну и лапочка, – мимоходом отмахнулся Кацуба. – Иди играй дальше, Сара Бернар ты наша…

Втолкнул Мазура в каюту, захлопнул с треском дверь и спросил:

– Сколько правды в том, что ты рыжей наговорил?

– Сто процентов, – сказал Мазур. – Уж извини, если что не так…

– Ничего, все нормально. Вот только не могло ли получиться наоборот? Я имею в виду – его подзажали под водой, вырвали загубник и держали, пока не захлебнулся? А потом чем-то соответствующим распороли ногу?

– Могло и так быть, – сказал Мазур. – Версий тут всего две – либо так, либо этак…

– И внешние признаки абсолютно идентичны?

– Думаю, да, – сказал Мазур, криво ухмыльнулся: – Видишь теперь, что под водой естественную смерть от убийства отличить не в пример труднее, чем на суше… В некоторых случаях.

– А сам ты что думаешь?

– Да не знаю, пойми ты! – с сердцем бросил Мазур. – Ситуация в точности та, что и с водолазом – либо несчастный случай, либо убийство, но если это убийство, эмпирическим методом доказать невозможно.

Кацуба вдруг поднял голову:

– А знаешь, это и к лучшему…

– Что?

– Если это убийства, замаскированные под несчастные случаи, значит, дырявить тебя под водой из автомата не будут в случае чего. Постараются провернуть «несчастный случай» – и при таком повороте у тебя больше шансов, а?

– Вообще-то да, – кивнул Мазур. – Кто?

– Ну не знаю я! – сказал Кацуба. – Я же не Господь Бог, у меня только-только следы обозначились под носом… По ним еще пройти надо. Да, а что с дырами? Точно, свежие?

– Свежие, – уверенно сказал Мазур. – Говорю тебе, металл не успел потускнеть. Совсем недавно ковырялись. – Он фыркнул. – Вот тебе и завязка интриги. Дорофеев, когда драпал в панике и спешке, спасаясь от раскулачивания, погрузил на «Веру» пару бочонков с пиастрами. А карта была спрятана в одном из двенадцати музейных стульев. Кто-то нашел, спалил музей для заметания следов, поднял пиастры…

Кацуба его не перебивал, но и не улыбнулся – смотрел серьезно, задумчиво.

– Версия неплоха, – сказал он наконец. – Вот только есть одно обстоятельство, которое ее напрочь перечеркивает. Будь на «Вере» какой-то клад, те, кто его извлек, преспокойно смылись бы с добычей. А ведь история не кончилась со смертью водолазов, она, точно тебе скажу, продолжается. Нет, не клад…

– Слушай, где ты Васю раздобыл? – спросил Мазур. – Ведь насквозь штатский, я уж боялся, что его удар хватит при виде трупа.

– Ну не было ничего другого, – грустно сказал Кацуба. – Такие, как ты, обормоты – товар дефицитный. Хороший Вася мужик, мастер спорта, аквалангист классный – но всего в нем военного, что капитан запаса. Все понимаю, да что делать, работай с тем, что есть. Трупов там, внизу, вроде бы больше не ожидается. А «Веру» надо обследовать тщательно. Что ты ухмыляешься? Не верю я в клад, ты и сам не веришь, а?

– Не верю, – признал Мазур.

– То-то. Клада нет, а тайна есть. Зачем-то же на «Веру» полезли с газосваркой? С опытными водолазами, надо полагать. Задачка не для дилетанта. Эх, языка бы мне…

– Знаешь, в чем загвоздка? – спросил Мазур. – Под водой взять языка в сто раз труднее, чем на суше. Особенно если ты один. Ежели что, на Васю у меня никакой надежды…

– А ты что, ждешь под водой нападения? – прищурился Кацуба.

– Ты ждешь

– Да нет, – признался Кацуба с тяжким вздохом. – Конечно, и суденышко какое-то странное на горизонте маячит, не давая себя рассмотреть, – сегодня опять, кстати, маячило, – и меры оповещения разработали, но… Нельзя сказать, что я жду нападения под водой. Я просто жду чего угодно.

Глава четырнадцатая

Мытьем и катаньем

Гости заявились ближе к вечеру, когда Мазур с Кацубой бездарно убивали время, совершенно не представляя, чем себя занять, – Мазур вполглаза смотрел по телевизору «Человека-амфибию» (из-за жуткого качества изображения скорее уж подходило название «Странник в пургу»), а Кацуба валялся в кресле, с теми же загадочными гримасами и хмыканьем перелистывая записки полковника Фосетта, всю сознательную жизнь искавшего в Южной Америке загадочные города исчезнувших цивилизаций, да так и не вернувшегося однажды из очередного вояжа.

– Ихтиандр, я тебе пожрать принес… – громко вспомнил Кацуба концовку старого анекдота, отложив книгу.

– Не опошляй, очкастый, – лениво отмахнулся Мазур.

За событиями на экране, и без того знакомыми с детства, он наблюдал рассеянно – гораздо более его интересовало, отчего Кацуба устроил неслабую фальсификацию. Согласно протоколу, подписанному обоими подводными пловцами, Кацубой и капитаном «Морской звезды», труп аквалангиста-пограничника был обнаружен не в трюме «Веры», а застрявшим меж двумя камнями на дне, в двадцати метрах от «Комсомольца».

Так отныне и значилось во всех документах, так Кацуба и поведал милиции и пограничникам, незамедлительно примчавшимся в порт, едва вернулась «Морская звезда». Дашу Шевчук обмануть было проще всего – она сама, естественно, под воду не спускалась, зато словно бы освятила своим присутствием на борту майоровы измышления.

Хорошо еще, Мазур с Васей были заранее предупреждены. Мазур старательно изложил версию «естественных причин»: рана, обширная кровопотеря, обморок, смерть, опять-таки по приказу умолчав о втором из возможных вариантов…

Нельзя сказать, что его прямо-таки сжигало любопытство, – привык не задавать лишних вопросов. Но узнать подоплеку все же хотелось. Однако Кацуба до объяснений не снизошел, а в набитом микрофонами номере не пооткровенничаешь. Мазур пытался самостоятельно подыскать какие-нибудь версии, но понимал, что информации у него мало. И чуточку злился – непонятное его всегда легонько злило, особенно в нынешнем положении.

Тут и постучали в дверь. Гостей оказалось трое – белозубый варяг Кристиансен, один из ярых сподвижников покойного Пруткова по имени Костя (фамилию Мазур запамятовал, если она вообще звучала), с которым познакомились на достопамятной квартире со скучавшим в ванне хомяком. Третий был незнаком – и довольно явственно отличался от спутников. Во-первых, он представился по имени-отчеству – Илья Михайлович, во-вторых, единственный из троицы был в отглаженном костюме и при галстуке, в-третьих, в противоположность бородатому Косте и с неделю не бритому Свену Кристиансену, щеголял идеально выбритыми щеками и даже пахнул хорошим одеколоном. Все это решительно выбивало его из рядов мятых и нестираных борцов за экологию – и заставляло держать ухо востро…

Кристиансен с порога вопросил:

– Тысяча извинение, вы не знали, где есть Свьета?

– Свьета есть на работе, – разведя руками с видом глубокого сожаления, сообщил Кацуба. – Журналиста ноги кормят, знаете ли, вот и работает, не щадя сил…

Белобрысый уселся, не скрывая огорчения. Украдкой глянув на лощеного Илью Михайловича, Мазур припомнил фразу из какого-то старого детектива: «Он казался слишком сильной личностью, чтобы сидеть в диспетчерской таксомоторной фирмы». Вот именно, нечто похожее мы сейчас и наблюдаем…

Костя, конечно же, водрузил на стол бутылку, судя по облику, представлявшую собой даже не аристократию «самопала» – законченное плебейство.

– Увы, увы… – покачал головой Кацуба. – Возлияния, Костя, на время отменяются. Володе завтра опять под воду идти, да и мне негоже на команду перегаром дышать, не будет того авторитета…

– Я, пожалуй, тоже не стану, – заявил Илья Михайлович, едва скрывая брезгливость при взгляде на сосуд. – Печень что-то пошаливает…

– Ну, ладно, – ничуть не обескураженный Костя принялся сдирать жестяной колпачок. – Мы со Свеном по маленькой дерябнем…

Судя по реакции варяга, его давно уже приучили здесь пить все, что горит. Браво шарахнул полстакана, потаращил глаза, пережидая ожог в желудке, принялся расспрашивать Кацубу, когда вернется его ненаглядная Света. Тем временем Мазур не мог отделаться от впечатления, что Илья Михайлович, внешне чуть ли не безразличный к окружающему, старательно изучает их с майором этаким внутренним рентгеном, свойственным людям определенной профессии.

– Может, выпьешь? – насел на Кацубу Костя.

– Увы, – сказал Кацуба веско.

– Но Серегу-то не помянуть грех…

– Потом, Костя, – терпеливо сказал майор. – Все это печально, конечно, но работать предстоит…

– Светка, в самом деле, поздно вернется?

– Подозреваю… А тебе-то она зачем?

– Мне? Миша, ты даешь… Уж ей-то такой материальчик будет не лишним. Насчет Сереги. – Он с затуманившимися глазами провел рукой в воздухе, словно малюя громадных размеров лозунг: – Военные убили одного из активистов экологического движения, защитника Белого дома…

– Почему – военные? – с невозмутимостью, которой Мазур иногда завидовал, спросил Кацуба.

– А кому же еще? Военные ушки тут торчат из-за каждого куста.

– Костя, тут бы неплохо было что-нибудь конкретное…

– Миша, я тебя не узнаю! – огорчился уже рассолодевший Костя. – Дураку понятно, кто его убрал. Если Светка забабахает крутой материальчик…

– Тут одна загвоздка, – сказал Кацуба словно бы удрученно. – В столицах в последнее время модно таскать журналистов по судам. Я, конечно, понимаю, «Кто ж еще?» аргумент хороший, веский, но эти чертовы судьи требуют доказательств поувесистее… Тебе-то ничего, а газете штраф платить…

– Да какой штраф? Дело ясное, как дважды два…

Взгляд Кацубы лучился ангельским терпением:

– Времена нынче другие, повсюду доказательств требуют…

– Положительно, Миша, я тебя не узнаю… Или тебя тоже пугать начали?

– Да кому я нужен… А кто пугает, и кого?

– Давайте к делу, – неожиданно заявил Кристиансен, выразительно покачивая перед лицом обеими указательными пальцами. – С Серджеем – печально, да, но мы должны… задолжать? Продолжать! Да, продолжать начатое дьело…

– Точно, – согласился Костя. – Ладно, насчет этого я сам со Светкой потом обговорю… Ребята, у меня к вам дело на миллион…

– В какой валюте? – совершенно серьезно осведомился Кацуба.

– Да ну, это ж старая поговорка…

– Жаль, – столь же серьезно сказал майор. – Миллион – штука привлекательная…

– В общем… – он налил себе еще, с маху выплеснул в рот. – Миша, Володя, на вас вся надежда. Вы все-таки питерские, люди интеллигентные… Должны понимать. Эта база у нас уже стоит поперек горла. И убрать ее требуют все честные люди. Вы что, про решение горсовета забыли?

– Я вот что-то не помню, имеет ли право горсовет издавать подобные постановления… – мягчайшим голосом промолвил Кацуба.

– Какая разница? Народ требует.

– А если они, злыдни, не согласятся пойти навстречу народным чаяниям? Начнут в законы носом тыкать…

– Вот об этом и разговор…

– Знаешь, Костя, я человек простой, – признался Кацуба. – Так что не играй ты в загадочность, говори понятнее, я пойму…

– Здесь долго объяснять и не надо. Сейчас все зависит от вас, правильно? От вашей экспедиции. И от того отчета, который вы напишете.

– Костик, а ты нашу скромную роль, часом, не преувеличиваешь?

– Ваше дело – написать, – махнул рукой Костя. – А уж потом ваше заключение сумеют показать где надо. И обыграть как надо.

– Начинаю просекать, – бодро сказал Кацуба. – От нас, стало быть, требуется сочинить убедительную липу?

– Почьему липа? – вскинулся Кристиансен. – Липа – в русском язык есть оттенок преневре… бре…

– Пренебрежительный, – охотно подсказал Кацуба.

– Так, именно это слово… Костя предлагает вас не лепить липа, а совершить такая маленький военный хитрость ради борьбы за бест уорлд… чистый мир…

– В точку, Свен! – вмешался Костя, не в силах ждать, пока импортный человек продерется сквозь дебри великого и могучего русского языка. – Ребята, это и в самом деле будет нечто вроде военной хитрости. Мы и так пытались бороться по-честному, но если они такие сволочи… Убрали Серегу и вообще… Вас же никто не будет проверять, правильно? Написать можно все, что угодно. Составите убедительный анализ воды, если понадобится помочь, мы вам подкинем специалиста…

– Водичка с отравляющими веществами? – поинтересовался Кацуба.

– Ну конечно. Следы зарина, или иприта, или еще какой-то гадости… Понимаете?

– Чего уж тут не понять, – кивнул Кацуба. – Чай, не реформы, все ясно и просто…

– Костя, – мягко вмешался Илья Михайлович. – У вас, я вижу, пусто… Сходите, пожалуйста, в ресторан, возьмите пару бутылочек чего-нибудь хорошего… Вот деньги. А я постараюсь тем временем убедить ребят. И возьмите заодно Свена…

Он сунул бородатому пару купюр. К некоторому удивлению Мазура, Костя вскочил мгновенно, потянул за рукав белобрысого верзилу:

– Пошли, прогуляемся…

Когда за ними захлопнулась дверь, Кацуба с улыбочкой глянул на вальяжного Илью:

– Вступила в действие тяжелая артиллерия, я так понимаю?

– Помилуйте! – развел руками Илья Михайлович с видом человека, умеющего ценить хорошую шутку. – Просто наши друзья, как бы это выразиться… Склонны взирать на мир с этакой смесью детской наивности и провинциальной легковесности…

– А нас, следовательно, вы полагаете людьми серьезными? – небрежно спросил Кацуба.

– Вы – из Петербурга. Следовательно, от провинциальности избавлены. И понимаете, надеюсь, сложность нынешнего мира с его многообразным переплетением интересов…

– Вообще-то, иногда замечал за собой нечто подобное, – признался Кацуба.

– Михаил Иванович, у меня стойкое убеждение, что вы умнее, чем стараетесь казаться…

– Ну, вы тоже мне не напоминаете провинциального лаптя, – сказал Кацуба в тон. – Из столиц в сии палестины?

– Из Москвы, если точно.

– И какими судьбами занесло к этим клоунам?

– Согласен, здешняя интеллектуальная элита порой несколько… своеобразна, – согласился Илья Михайлович. – Но наши нетрезвые друзья глубоко правы в одном – именно от вашего отчета многое зависит. Очень многое. При умении дать делу надлежащий ход…

– А сумеете?

– Могу вас заверить, что сумею, – скромно признался Илья Михайлович. – Надеюсь, нет нужды растолковывать, что я – не кустарь с мотором, а представляю определенные фирмы?

– И какие же?

– А какое вам, собственно, дело, дражайший Михаил Иванович? – с обаятельной улыбкой сказал Илья Михайлович. – Абсолютно приличные фирмы, делающие свой маленький бизнес… По-моему, вам этого достаточно. Излишние знания в наше суматошное время только вредят порой…

– Продолжайте, – спокойно сказал Кацуба.

– Я немного к вам присмотрелся, – сказал Илья Михайлович. – Собственно говоря, только вы двое что-то решаете. Вы, Михаил Иванович, руководитель экспедиции. Вы, Владимир Степанович, осуществляете практическую работу…

– С напарником, – уточнил Мазур.

– А стоит ли с ним делиться? – с неподражаемой улыбкой пожал плечами Илья Михайлович. – Он вам не брат, не сват…

– Разговор становится интересным… – хмыкнул Кацуба. – Чем конкретно делиться?

Илья Михайлович элегантным движением положил на колени коричневый кейс, стоивший не менее миллиона в рублях, поколдовал с кодовым замком, поднял крышку. Вряд ли его можно было заподозрить в пристрастии к дешевым эффектам, но впечатление произвести он, безусловно, хотел.

Все пространство внутри занимали аккуратно уложенные пачки зеленых бумажек с портретами благообразных президентов.

– Двадцать тысяч, – прокомментировал Илья Михайлович. – На двоих. Я думаю, ваша Света удовольствуется материалом, написанным с ваших слов? В крайнем случае, можно были бы обговорить и с ней сумму вознаграждения… Я бы сказал, для вас это великолепная и совершенно чистая сделка. Вы получаете деньги исключительно за то, что часок потратите на составление убедительного отчета. Анализами воды, насколько мне известно, занимаетесь вы один, Михаил Иванович. Никакой опасности разоблачения. Вы здесь абсолютно посторонние люди, у вас нет своих интересов в происходящем… Для вас эта экспедиция – мимолетный эпизод, докучливая командировка на край света… Все остальное, можете мне поверить, от вас зависеть не будет. Достаточно убедительно составленного отчета. После того, как все хлопоты будут завершены, и отчет, и память о вашем визите сюда забудутся напрочь.

– Господи, да зачем вам все это? – спросил Кацуба.

– Я, конечно, не обязан исповедоваться, но могу сыграть с открытыми картами. Естественно, попрошу вас держать все в секрете… Вы, насколько мне известно, уже слышали о планах устроить тут туристический центр? И оборудовать маршруты на бывшем полигоне, на той территории, что занимает база?

– Краем уха, – кивнул Кацуба.

– Здешние активисты плохо представляют себе, что такое хорошо налаженный туристский бизнес…

– Честно признаться, я тоже, – сказал Кацуба.

– Это в первую очередь – огромные прибыли, Михаил Иванович. При хорошей постановке дела. Некоторый опыт у фирм, которые я представляю, есть. Как и желание сделать немалые инвестиции. Где-то, уж не припомню точно в каком-то рассказе я прочитал примечательную фразу: «Встать на пути коммерческого проекта, в который уже вложены громадные средства, – все равно, что встать на пути несущегося поезда…»

– Ага, – сказал Кацуба. – Значит, тут не только пряник…

– Михаил Иванович! – страдальчески сморщился собеседник. – Меньше всего мне хочется, чтобы у вас создалось впечатление, будто на вас давят… – Он кивнул на открытый кейс, стоявший рядом с ним на столике: – По-вашему, это – давление? Просто я хочу, чтобы вы осознали одно: намерения у нас самые решительные. Уже выделены огромные деньги под будущий проект. Кое-какая предварительная подготовка здесь проведена. Но камнем преткновения остается ваша экспедиция. Многое зависит от содержания вашего отчета, очень многое… я повторяю: вся надежда на то, что вы оба живете в Питере и давно, полагаю, поняли, что деньги облегчают жизнь, а вот ссора с влиятельными и богатыми людьми порой способна осложнить жизнь до вовсе уж неприглядных пределов… Вам ведь возвращаться в Питер…

– Логично, – сказал Кацуба. – Но и под шпионскую статью попадать не хочется…

– Михаил Иванович! Ну что вы такое говорите? Любой здешний мальчишка вам растолкует, что эта пресловутая база – выставка устаревшей техники, не способной заинтересовать ни одного толкового шпиона. И сохраняют ее здесь исключительно в силу бюрократической инерции…

– Верю, – сказал Кацуба. – Только одного никак не возьму в толк – как эти ваши гипотетические контейнеры со старой отравой удастся связать с базой и добиться, чтобы ее убрали?

– Вы рассуждаете логично, Михаил Иванович. Меж тем в нашем возлюбленном отечестве который десяток лет правит бал как раз отсутствие всякой логики. Не скажу, что это мне нравится всегда, но порой и облегчает жизнь… Все последующее, повторяю, не ваша забота. От вас требуется одно – составить отчет по моей подсказке, положить в карман неучтенные деньги и, вернувшись в Питер, забыть обо всей этой истории… По сути, никаких трудов в поте лица…

– Я так понимаю, вы не считаете меня классическим интеллигентом? – усмехнулся Кацуба.

– Не считаю. Вас это, по-моему, не обижает?

– Нисколечко.

– Это просто прекрасно.

– С одной стороны, с другой стороны… – протянул Кацуба. – Эти обормоты вернутся?

– Нет. Я их специально просил не возвращаться… Засядут в ресторане прочно. Наш импортный товарищ тоже изрядный придурок. Итак, что скажете?

Кацуба встал, достал из кейса пухленькую пачку. Подбросил на ладони, положил назад. Усмехнулся:

– А что, если мы с Володей насквозь рыночные парни? И не видим ничего зазорного в том, чтобы…

– Попросту двинуть меня по затылку чем-то тяжелым? – понятливо подхватил Илья Михайлович. – Господи, но вы же разумные люди. Должны понимать, что отвечать за такие фокусы придется, и, быть может, в первую очередь не перед законом… И потом, зачем вам брать грех на душу, если можно попросту принять мое предложение?

– А мы можем его и не принять?

– Я бы не советовал, – мягко сказал змий-искуситель.

– Ну хорошо, – сказал Кацуба, вновь усаживаясь. – Дражайший Илья Михайлович, вы, сами признались, уже давно поняли, что имеете дело не с классическими интеллигентными недотепами вроде особ из здешнего паноптикума, идеально сохранившихся благодаря близости вечной мерзлоты… А интересно, вам приходило в голову, что дело вы имеете с законченными циниками?

Последовало короткое молчание.

– Объясните точнее, – невозмутимо сказал Илья Михайлович.

– Пожалуйста, – сказал Кацуба, ухмыляясь. – Ситуация проста, как перпендикуляр: только что мы с Володей узрели воочию, что судьба-злодейка предоставляет шанс, о котором мы и мечтать уже перестали… Подумайте сами, можно ли при таком раскладе не быть законченным циником? Быть может, вы закончите за меня мою не столь уж глубокую мысль?

– Ах, вот оно что… – тонко улыбнулся гость, промедлив не более десяти секунд. – И сколько же вы хотите?

– Пятьдесят. На двоих, естественно. Я стараюсь не зарываться.

– И все же зарываетесь, Михаил Иванович…

– А вы поставьте себя на мое место, – сказал Кацуба. – Как вы прекрасно понимаете, подобными предложениями нас давненько не баловали. Точнее, не баловали вообще. И внезапно появляется искуситель с чемоданом долларов… Второй такой случай вряд ли когда-нибудь представится. Следовательно, с вашим уходом для нас опять настанет прежняя, не особенно сытая жизнь… А десять тысяч баксов по нынешним временам – не столь уж поражающая воображение сумма. Это раз. Мы вам нужны. На нас вовсе не сошелся клином белый свет, но проще договориться с нами, чем неизвестно с кем – с тем, кто может появиться вместо нас… А что, если он окажется идеалистом или вовсе уж беспредельным проглотом? Это – два. Так стоит ли нас упрекать за то, что стараемся выжать максимум? Не так уж и много просим, честно говоря. А взамен вы получите качественный товар, гарантирую… Поскольку Володя молчит, он со мной полностью согласен…

Мазур кивнул с непроницаемым видом, подыгрывая на ходу.

На сей раз молчание длилось дольше. Гость не притворялся – он и в самом деле отдался нешуточному раздумью.

– В этом есть свой резон… – произнес он наконец. – Изложено достаточно логично и убедительно, а главное, вы держитесь на позициях стопроцентно деловых людей… Я должен посоветоваться с компаньонами, Михаил Иванович. Это займет некоторое время. Придется звонить в Москву, обговаривать…

– Я понимаю, – сказал Кацуба. – Вы только не особенно затягивайте, завтра у нас второй выход в море, и вообще от нас требуют провести исследования в сжатые сроки…

– Я постараюсь все уладить как можно быстрее, – кивнул Илья Михайлович. – Здесь есть два аспекта… Во-первых, считаю своим долгом вас предупредить, что в столице ваши условия могут и не принять…

– Рискнем, – заявил Кацуба.

– Я не говорю, что ваши предложения отвергнут с порога, но с такой возможностью следует считаться… Во-вторых. Михаил Иванович, Владимир Степанович, хочу вас предупредить сразу: если мы заключим сделку по вашим условиям, пожалуйста, не думайте, будто вам удастся и впоследствии рассчитывать на вознаграждение…

– Помилуйте, мы не шантажисты, – сказал Кацуба. – Просто весьма циничные ребята, обуреваемые желанием сорвать куш…

– Хочу верить… – Он поднялся, бесшумно защелкнул крышку кейса. – Значит, при здешней разнице во времени… В столице еще светлый день… Михаил Иванович, зайдите ко мне утречком. Перед тем, как соберетесь в порт. Четыреста пятнадцатый номер. Возможно, к этому времени все уже будет решено. Честь имею…

Когда они остались вдвоем, Мазур не произнес ни слова – представления не имел, какую реплику следует подать, находясь под прицелом микрофонов. Кацуба хлопнул его по плечу:

– Володя, пойдем-ка в кабак, обмыть радужные перспективы…

Как Мазур и ожидал, майор повел его не в кабак, а к их облюбованному местечку у окна, где, надо полагать, никто еще не додумался установить микрофоны.

– Ну, и как тебе визитер?

– Черт его знает, – сказал Мазур. – Денежки, по-моему, у него настоящие…

– Вот и мне так сдается… Интересное кино. Еще один охотник за стульями объявился, тебе не кажется?

– А если это и есть загадочный противник?

– Не думаю, – сказал Кацуба. – Сам не знаю почему, но интуиция подсказывает, что на сцене появилась совершенно новая маска. Понимаешь ли, он не вяжется с уже имевшими место чисто силовыми акциями – сожгли музей, напали на тебя утречком… Что же, сообразив, что мы твердые ребята, прониклись уважением и решили принести деньги в клювике? Не верится…

– Тут я тебе, извини, не советчик, – сказал Мазур. – Во-первых, не моя епархия, во-вторых, нет у меня в с е й информации…

– Да я понимаю. Просто мне, Вова, тоже иногда необходим свой доктор Ватсон – чтобы не рассуждать самому с собой, в уме… Тебя такая аналогия не обижает?

– А, чего там, – сказал Мазур покладисто. – Пусть будет Ватсон… Ты ведь его подставил, а?

– Ну конечно, – с беззаботной улыбкой сказал Кацуба. – Если он и есть «враг номер один», хозяин микрофонов – с ним ничего не случится, а мы завтра утром узнаем, на чем порешили в столице. И наконец-то получим конкретную персону для разработки. А если этот хлыщ не имеет отношения к авторам силовых акций – возможны интересные неожиданности. Владельцы микрофонов о нас заботятся – на свой извращенный манер, правда, но все равно… Нашего таинственного Дмитрия и его милицейского друга хлопнули поразительно быстро. Вот и посмотрим…

– А если он завтра притащит пятьдесят тысяч?

– Вот тут уже открывается простор для комбинаций, – подумав, сообщил Кацуба. – Продумать все нужно идеально. Проще всего будет взять денежки – а потом взять заказчика за хобот в тот миг, когда он этакого хамства никак не ожидает… И потом, мы еще не знаем, что у Светки творится, до чего Роберт наш доискался… Пошли-ка, вытащу Роберта в кабак и побеседуем о наших новостях. Он уже должен вернуться.

Они спустились этажом ниже. Кацуба энергично постучал, потом повернул ручку. Дверь открылась легко.

Кацуба вдруг обернулся, поднес палец к губам. Мазур тут же вспомнил, в чем тут неладное: еще в машине, когда въезжали в Тиксон, Кацуба настрого наказал – оставаясь в номере, запирать дверь на ключ, а ключ оставлять в замке, во избежание разных сюрпризов…

Он заглянул в комнату через плечо майора. Ощутил сосущую опустошенность – началось

Кацуба, сделав два упругих, бесшумных шага, оказался рядом с Шишкодремовым, застывшим в нелепой позе, – полулежит, верхней половиной тела припав к дивану, словно почувствовал себя плохо, успел дотащиться, а вот прилечь не хватило сил… Нагнулся, не делая ни одного лишнего движения, перемещаясь с быстрой грацией хищника, прижал два пальца к шее Шишкодремова пониже уха. Застыл на несколько секунд, глядя в пространство пустым, холодным взглядом, с напряженным лицом, прямо-таки жутковато контрастировавшим с реденькой интеллигентской бородкой. Теперь Мазур знал, с каким лицом майор убивает и как тогда выглядит…

Кацуба выпрямился, повелительно махнул Мазуру, и тот кинулся в коридор, на пару шагов опередив майора. Тщательно прикрыв за собой дверь, Кацуба отшатнулся от нее, замер в ожидании.

В высоченном прохладном коридоре стояла сыроватая тишина, с улицы не доносилось ни звука, и Мазур посреди этой сумрачной тишины почувствовал себя персонажем ночного кошмара, приснившегося кому-то другому. В голове назойливо крутилась фраза из какого-то фильма: «Мы все погибли здесь, выполняя приказ, мы все погибли здесь…»

– Все, – тихо сказал Кацуба. Лицо у него было мертвое. – Никого. Значит, нам ловушку не готовили, и на том спасибо…

– Пистолет? – шепотом спросил Мазур.

– Нож, определенно. Под левую лопатку. Дельный удар, точный. Не лопух бил… Пошли. В милицию позвонить надо…

Глава пятнадцатая

Кабацкие напевы

Ресторан был под стать гостинице – исполинских размеров, занимал все левое крыло нижнего этажа. Хватало и толстенных колонн, и лепнины, и зеркал, а вот клиентуры не хватало, хоть ты плачь. Когда они пришли сюда впервые, сразу определили, с первого взгляда, каким именно манером администрация ввела свои новшества, протягивая ножки по одежке. Добрых три четверти великанского зала было погружено в полумрак, и столики там выглядели так, словно за них никто и не садился с момента торжественного открытия. Так оно наверняка и было. Чтобы попасть на ярко освещенную четвертушечку, приходилось пройти немалое расстояние в полутьме, слегка оживляемой негромкой вечерней жизнью, – у колонн вольготно обнимались парочки, в самом темном углу кому-то начищали морду лица, делая это хватко и почти бесшумно, без стандартных пьяных воплей, а значит, люди были по здешним меркам серьезные.

Оркестр был живой, по наблюдениям Мазура, начавший еще со вчерашнего дня праздновать какое-то эпохальное событие вроде двухсотлетия самогонного аппарата, – но держались лабухи относительно прямо и по струнам-клавишам, в общем, попадали. Через раз. Местный вокал представляла крашеная блондинка в коротеньком красном платье, энергично мотавшаяся по огромной эстраде, держа микрофон на длинном шнуре так, словно хотела повторить подвиг народовольцев – запулить воображаемую гранату в зал, на кого бог пошлет. Бомбометательница задорно выкрикивала:

А он такой,

Мой новый парень, просто чумовой!

Как водится, особого внимания на нее не обращали, только сидевшие у самой эстрады растроганно созерцали аппетитные ляжки заполярной дивы.

Кацуба аккуратно налил себе водочки, не усердствуя чрезмерно, задумчиво подержал стаканчик перед лицом, выпил залпом. Мазур деликатно полуотвернулся, разглядывая зал. Следовало оставить майора наедине с собой, он сам бывал в подобных ситуациях и прекрасно понимал, что должно твориться на душе у напарника. Всегда тяжело терять своих, в особенности если нет возможности расслабиться, нужно работать дальше… И никакое выражение сочувствия тут неуместно, все, что ты можешь сказать, непременно окажется надуманным и фальшивым.

Кацуба был профессионал. Он нисколечко не выбился из роли, лицо и движения оставались прежними, даже черная печаль в глазах свободно могла сойти за обыкновенную меланхолию – мало ли по каким причинам человеку легонько взгрустнулось?

– Глупо, – сказал Кацуба тихо, куда-то в пространство. – Из таких переделок выходил, а здесь, в заполярном улусе, нарвался…

Мазур помалкивал, прекрасно понимая, что никаких реплик не нужно, их от него и не ждут. Он только подумал: так оно обычно и бывает, нарываются в конце концов даже самые опытные, а те, что остался в живых, если предельно откровенно, горюют еще и оттого, что лишний раз подтверждается: бессмертных на этом свете нет. Как-то рывком вспоминаешь, что ты и сам не бессмертный, начинаешь примерять на себя деревянный сюртучок, всерьез задумываешься, что там, за порогом…

Он разглядывал зал, без труда определяя, где тут импортный народ, где отечественный. Дело, конечно, не в одежде, по ней не отличишь, не те времена. Немногочисленные забугорные индивидуумы держались так, как привыкли на исторической родине – придя в кабак, знали, что выполняют этакую светскую повинность, далекую от настоящего веселья. Народец же российский (изрядно разбавленный сынами гор) твердо знал, что хочет он кардинально иного – за свои денежки и себя показать, не боясь выглядеть малость придурковато, и других посмотреть, таких же.

Аллах ведает, как тут веселились в другие дни, но сейчас картина была относительно пристойная – под столом никто не валялся, не тащили танцевать из-за столиков чужих дам, а горный народ держался удивительно тихо. Причиной, конечно, стал Нептун – неподалеку за тремя сдвинутыми столиками восседала его компания, а сам он громоздился на почетном месте, в торце, озирая свое воинство с гордой уверенностью орла-атамана. Каковое чувство подпитывалось еще и тем, что левой лапищей он приобнимал столичную штучку Свету, по-настоящему стильную и яркую на фоне примитивненьких местных фемин. На него косились почтительно, избегая проявлять чересчур уж явный интерес к вызывающе скрещенным Светиным ножкам. Вряд ли Нептун знал слово «этуаль», но на чем держится авторитет, должен был соображать прекрасно. Мазур давно подметил, что бугай Гриша старается держаться со всей возможной светскостью – первый парень на деревне, захомутавший питерскую красотку, а питерская красотка, конечно, подыгрывала ему с незаурядным актерским мастерством. Идиллия, одним словом.

Белозубого плакатного красавца Васи в гостинице уже не было – после недолгого военного совета (два голоса «за» при отсутствии как «против», так и воздержавшихся) его отправили жить-поживать на «Морскую звезду». Чему он был только рад. После жуткой находки на «Вере» Вася не то чтобы сломался – но испугался надолго, а случившееся с Шишкодремовым бодрости духа ему прибавить не могло. А поскольку напарник Мазуру какое-то время необходим, проще принять меры сразу, не дожидаясь вполне возможных срывов…

– Нептун прется, – сказал Мазур.

Кацуба поднял глаза – собранный, готовый к любым неожиданностям. Вряд ли грозили неприятности, впрочем, – верзила надвигался довольно-таки мирно, один-одинешенек, не выказывая пока желания разбивать им бутылки о головы.

Он сел, без жеманства опорожнил налитый Кацубой стаканчик, посопел и сообщил:

– За пушки спасибо. Правильно сделали, что отдали. Может, мы с вами кашу и сварим…

– Смотря какая крупа попадется, – сказал Кацуба.

– А неплохая. Лишь бы вы меня кинуть не вздумали.

– Так что, поговорим?

– Не спеши, – сказал Гриша. – Поспешишь – людей насмешишь. Я вам пока одно скажу: до вашего Роберта мы никакого касательства не имели. Не наша манера.

– А чья? – спросил Кацуба небрежно.

– Если бы я знал, – досадливо причмокнул верзила. – Тут последнее время засуетились всякие… прыткие. И скользкие. Никак за шкирку не ухватить, как ты ни бейся.

– И тебе, конечно, это поперек горла, – уверенно сказал Кацуба. – Ты тут человек номер один – и вдруг начинают сквозить по переулочкам непонятные типчики…

– Да не такие уж и непонятные, – заключил Гриша. – А что, ты бы на моем месте сидел сложа ручки? Такие места горбом зарабатывают и первому попавшемуся нахалу не отдают…

– А что, отнять пробуют? – небрежно спросил Кацуба.

– Руки коротки, – насупился Гриша. – Поотшибить можно. И ты тоже запомни для начала – через мою макушку перескакивать не стоит. Или у нас будет консенсус, в смысле сердечное согласие, или ни черта не получится. Дело богатое, всем хватит… Ты книжки про клады читал?

– Приходилось, – кивнул Кацуба.

– Помнишь, когда кончалось сплошной порнографией? Когда народец начинал резать друг друга, толком и не дождавшись дележа. А те, у кого хватало соображаловки поделить по уму и разойтись, жили долго. Очень я хочу верить, что ты, Иваныч, из тех, кто делит по уму, Светка мне старательно вкручивает… Однако присмотреться надо, не корову покупаешь…

Он шумно отодвинул стул и вальяжно отправился назад. О чем-то потолковал с соседом справа, поднялся, подхватил Свету, и они удалились в полумрак. Оставшись без атамана, казаки-разбойники оживились, расселись непринужденнее.

– Осторожничает, обормот, – хмыкнул Кацуба. – Ладно, поиграем блесной… Ибо выбор невелик.

– Слушай, – сказал Мазур. – Я от тебя не требую раскрывать особо потаенные секреты, но можешь ты мне сказать откровенно – здешние милицейские чины не получили ли нечто вроде указания? Не трясти из нас душу? Или что-то вроде? Глаголев, подозреваю, мог договориться…

Начальник здешнего уголовного розыска, здоровяк в капитанском чине, приехав осматривать труп Шишкодремова, доставил Мазуру с Кацубой не так уж много неприятных минут. Мог вцепиться и энергичнее, учитывая, что они были здесь совершеннейшими чужаками, да вдобавок посланными в командировку не могучим банком и не администрацией президента – всего лишь неким научным институтом. По нынешним временам – нечто среднее меж цыганами и челноками, имидж и отношение соответствующие.

А так, в общем, обошлось – без каверзных вопросов, почти без извечной милицейской тяги подозревать всех и вся. Как будто на Мазуре и не висела история с бегством от патруля и скандальным вызволением из цепких лап закона.

– Так я тебе и сказал… – усмехнулся Кацуба одними губами. – Дело, Вова, не в недоверии. А в простой и примитивной истине: если человек уверен, что за спиной у него нет никого и ничего, он от безысходности чудеса делает… Не обиделся?

– Не особенно, – проворчал Мазур. – Меня эта нехитрая теорема частенько по жизни сопровождала…

– Вот и ладушки. Твое дело – ударно работать, а улаживание неприятностей висит на отце-командире. Ты ведь не горишь желанием взвалить на свои плечи сей груз?

– Господи упаси, – искренне сказал Мазур. – Я в армии третий десяток лет, отучился лезть в отцы-командиры…

Кацуба уставился через плечо Мазура округлевшими на секунду глазами, тут же справился с собой, однако вид по-прежнему был такой, словно против некоторых деталей его мужского экстерьера внезапно использовали нехитрое сельскохозяйственное орудие труда. Тихо сказал:

– Оглянись-ка, только не особенно башкой верти… Сиди себе непринужденно, глянул-отвернулся…

Мазур повернулся с ленивым видом. И тоже испытал некоторый шок, подходивший под ту же поговорку.

За столиком неподалеку устраивались двое американцев, с которыми по приезде вышла в коридоре легонькая стычка. С ними была дама. Либо Мазур с Кацубой одновременно стали страдать одной и той же зрительной галлюцинацией (что с медицинской точки зрения решительно невозможно), либо там и в самом деле сидела очаровательная Джен Деспард, стойкий оловянный солдатик из ФБР, которую Мазур не чаял увидеть когда-нибудь в этой жизни (о чем иногда мимолетно сожалел). Те самые темные волосы, осанка, слегка хрипловатый голос…

– Не протирай глазыньки, не надо, – тихо посоветовал Кацуба. – Никуда она не исчезла, так и сидит… Нас, по-моему, еще не срисовала.

– Но это же она…

– Ценное замечание, – кивнул Кацуба. – Если это не она, готов вместо тебя нырять в холодную водичку…

– Что делать будем?

– Честно тебе признаюсь, не представляю, – сказал Кацуба. – С одной стороны, маскироваться мы обязаны только перед согражданами, с другой – притворяться мирными учеными велено перед всеми. Приказ красотку Джен не предусматривал. Н-да, коллизия. Меня в таком виде родная мать, льщусь надеждой, не узнает, а вот с тобой хуже… Все!

Слегка повернув голову, Мазур обнаружил, что свалившаяся как снег на голову неведомо откуда и зачем мисс Дженнифер зацепила-таки его взглядом, отвела глаза, снова уставилась с видом человека, добросовестно пытающегося вспомнить, при каких обстоятельствах и когда доводилось лицезреть странно знакомую физиономию…

Узнала, сомнений нет. Наверняка минуту назад они с Кацубой выглядели точно так же. На очаровательном личике в темпе вихря проносится гамма самых разнообразных чувств, – а мысли, ручаться можно, являются зеркальным отражением их собственных мыслей, лихорадочной попыткой в темпе что-то придумать, выбрать линию поведения…

Все это было бы даже смешно. При другом раскладе.

– Срисовала, – констатировал Кацуба.

– Вот именно, – сказал Мазур, снова поворачиваясь к нему. – Как она там?

– Сидит с неописуемым выражением мордашки. Лектор из общества трезвости, у которого во время вдохновенной проповеди перед огромной аудиторией упала из-под полы бутыль самогона. И – вдребезги, со звоном и запахом… Оклемалась немножко. Пока не собирается делиться со спутниками своими впечатлениями и открытиями.

– А они как?

– Они себя ведут, как и положено этнографам, оказавшимся в селении амазонских ндейцев… По совести, друг мой, отсюда следует немедленно улетучиваться. Бежать сломя голову на судно и сообщать по радио наши новости. Однако неизвестно, как она наше поспешное бегство расценит и что из этого выйдет. Послал черт сюрпризец… Ладно, сидим пока. – Он глянул на Мазура с уже знакомой гримасой, за которой обычно следовала какая-нибудь нахальная идея. – Герр Микушевич, а не пригласить ли вам девушку потанцевать? Интересно мне, как она себя поведет…

Мазур со вздохом поднялся, подошел к столику и по-русски пригласил, как надлежит. Оба здоровяка, безусловно, прекрасно его помнившие, уставились хмуро. Теперь он видел, что никакого совпадения, двойника быть не может, это и в самом деле Подруга Тарзана…

Она ответила, что не понимает по-русски, – не пролепетала, себя не помня от волнения, но и хладнокровной отнюдь не выглядела. Узнала, конечно…

– О, вы иностранка? – удивился Мазур уже на английском. – Понимаю ваш язык… Разрешите все же пригласить?

Ребятки охотнее всего заехали бы ему по роже – но, такое впечатление, тоже скованы предписаниями и инструкциями. Слегка пожав плечами, Джен с обреченным видом выбралась из-за стола. Полупьяные лабухи очень кстати изображали нечто медленное, способное в здешних условиях сойти за танго.

– У вас какие-то проблемы? – светски спросил Мазур, вполне джентльменски держа ее в объятиях.

– Да нет, почему вы решили…

Мазур смотрел ей в глаза, испытывая самые разнообразные чувства. Это была она, она была очаровательна – и напугана, зажата…

– Я вас здесь никогда прежде не видел, – продолжал он все так же светски.

– Я вас тоже, – ответила она суховато, не попадая в такт. – Вы англичанин?

– Нет, русский, – сказал Мазур, ломая голову – назваться Микушевичем или это выйдет нарушение приказа? – А вы? По-моему, у вас американский акцент…

– Угадали, – сказала Джен напряженно. – Я из Нового Орлеана. Слышали про такой город? Орлеан – во Франции, а у нас – Новый…

На миг она стала прежней Подругой Тарзана – смелой, дерзкой, с острым язычком. Не без труда прогнав воспоминания, Мазур сказал:

– Наслышан. У меня там жила одна знакомая, помощница окружного прокурора… Или нет, она жила в Пенсильвании…

– Ах, вот как… – натянуто улыбнулась Джен.

– И какими судьбами очаровательную американку занесло в столь дикие места? – спросил Мазур.

– Журналистика, – пояснила Джен, у которой, об заклад биться можно, на языке вертелись матерные словечки. – Я корреспондент «Нью-Орлеан геральд»…

– Интересная газета?

– Мне нравится.

– А можно узнать, как вас зовут?

– Джин. Джин Бейкер.

– Джин… – задумчиво произнес Мазур. – Имя красивое, но вам, по-моему, больше подходит «Джен». Сам не знаю, отчего мне это в голову взбрело…

– А вы?

– Простите?

– А вас каким ветром сюда занесло?

«Девочка слегка опамятовалась, – понял Мазур. – Она всегда была не из робких. Не похоже, чтобы боялась. Удивлена, конечно, в меру ошарашена, но страха не просматривается… Легально здесь, выходит? Но какого черта тут понадобилось ФБР?»

– Я здесь работаю, – сказал он. – На гидрографическом судне.

– А можно узнать, как вас зовут?

– Микушевич, – сказал он.

– Это имя или фамилия?

– Фамилия, – сказал Мазур. – А имя – Владимир.

– Владимир… – задумчиво произнесла она. – Имя красивое, но вам по-моему, больше подходит «Кирилл». Сама не знаю, отчего мне это в голову взбрело…

– Вот теперь я вижу, что напрасно решил, будто у вас какие-то проблемы… – ухмыльнулся Мазур. – Но сначала…

Его довольно бесцеремонно похлопали по плечу. Сердито обернувшись, Мазур увидел мрачно-грозного милицейского лейтенанта. Обнаружил, что Кацуба, стоя, расплачивается с официанткой.

– В чем дело? – спросил Мазур, отнюдь не возрадовавшийся появлению нового лица – беседа начинала принимать интересный оборот.

– Гражданин Микушевич?

– Ну.

– Пройдемте.

– Куда?

– Пройдемте, – веско повторил лейтенант свою магическую формулу. – Вон, начальник ваш уже собрался…

– Извините, мисс Бейкер, – сказал Мазур насколько мог непринужденно. – У меня внезапно обнаружились срочные дела… но я надеюсь, мы еще увидимся?

Она холодно кивнула с видом английской королевы, к которой в окно Букингемского дворца заглянули два ханыги и принялись просить штопор:

– Возможно, мистер Микушевич…

* * *

…Насильственная смерть всегда нелепа и тягостна. Особенно когда она внезапно настигает тех, кого ты час назад видел живым и веселым. Тут уж душа переворачивается вовсе мучительно…

Они так и лежали рядышком на грязноватом брезенте, который кто-то догадался подстелить на бетонный пол морга, – Света, чьей настоящей фамилии Мазур так и не знал, в распахнутом модном плаще, вишневом платье и пестром шарфике, и здоровяк Гриша-Нептун, на которого людям непривычным лучше было не смотреть, – попавшая в затылок пуля проделала выходное отверстие пониже глаз… Лицо Светы, удивительно спокойное – так бывает с настигнутыми пулей неожиданно и умершими мгновенно, – оказалось нетронутым, ей прилетело под левую лопатку, в сердце, и на вишневом пятно крови казалось попросту темным.

– Ну, и какие у вас будут соображения? – начальник местного угро, тот самый здоровенный капитан Жечкин, уставился на Кацубу без всякой приязни.

Бородатенький интеллигент, потрясенный увиденным до последней степени растерянности, жалко и беспомощно пожал плечами:

– Какие тут соображения… простите… – он старательно подавил приступ рвоты. – Можно, мы отсюда уйдем?

– Ну, давайте, – капитан первым вышел в мрачный прохладный коридор. Где-то поблизости бубнили два пьяных голоса – здешние работнички (Мазур не помнил, как они называются) выясняли какой-то неотложный производственный вопрос, спорили, чья очередь что-то там делать. У входной двери торчали два сержанта, откровенно дожидаясь, когда им разрешат отсюда убраться.

– Какие же тут соображения… – промямлил Кацуба. – Кто ее так?

Капитан смотрел на него исподлобья, Мазура он словно бы и не замечал.

– Ищем, гражданин Проценко, ищем… Вы опознали того человека?

– Господи, да у него и лица-то нет…

– А такая фамилия – Соловаров – вам что-нибудь говорит?

– Впервые слышу.

– А – Нептун?

– Ну… морской бог…

– Что она делала на улице во втором часу ночи?

– Представления не имею, – убитым голосом сознался Кацуба. – Вы поймите, она, собственно, к моей группе отношения и не имела, просто поехала с нами, как журналистка… Где она бывала, с кем знакомилась, не мое дело…

– Значит, никаких соображений у вас нет?

– Помилуйте, какие соображения? Ужас, что же это… Сначала Роберт, теперь она… Ограбили?

– Насколько я помню, покойного Шишкодремова никто не грабил, – сказал капитан. – А что до гражданки Шваровой… Знаете, никто ведь не слышал выстрелов. С глушаком был стволик-то, скорее всего… Так-таки вам мне и нечего сказать, Михаил Иванович?

– Решительно не представляю…

– А вам?

Мазур пожал плечами.

– Мешков! – позвал капитан одного из сержантов. – Отвези назад в гостиницу… этих. Чтобы новых трупов не было. А утречком, Михаил Иванович, уж будьте ласковы, оторвите время от ученых трудов, зайдите ко мне. Полагается с вас показания снять, такой порядок…

Он смотрел с неприязнью, которой ничуть не собирался скрывать. Мазур, чувствуя себя скверно, торопливо направился следом за майором, спеша уйти и от здешнего запаха, и от вынужденного их терпеть (теперь в этом нет сомнений) капитана, не склонного, однако, проявлять хоть минимум дружелюбия, и от мертвой женщины, с которой провел ночь по обязанности, но все равно сердце щемит от смертной тоски…

Сержант, простяга, ни о чем таком не подозревал – всю дорогу до гостиницы просвещал их, рассказал, каким крутым был покойный Нептун (не без некоторой завистливой горделивости болтал, словно хвастался городской достопримечательностью), гадал, что же теперь будет, известно ведь, что свято место пусто не бывает… Они молчали в тряпочку, отделываясь междометиями.

Словоохотливый сержант укатил, оставив их возле входа. Из ресторана все еще доносилась музыка, там догуливали.

– Ну, хватит, – щеря зубы, тихо сказал Кацуба. – Готовься. Завтра утречком делаю наш ход…

– Какой?

– Тряхнем слухачей, – сказал майор. – Светка же давно вычислила, где они обосновались. Прямо над твоим номером, чтобы далеко не ходить. Посмотрим, если будут дома, подержим за вымя… Пора и мне обидеться…

– А начальство? Как посмотрит на такой оборот?

– Не тушуйся, – грубовато сказал Кацуба. – Мне виднее, когда следует просить санкцию, а когда и самому… Пошли.

За стойкой никого не было. Оглядевшись, Мазур увидел в углу приотворенную дверь, откуда падал лучик света, направился туда. Издали услышал всхлипывания.

Плакала Фаина. Она сидела, уронив голову на стол (комнатка была крохотная, старый диван, стол, стул, больше ничего туда и не влезло, видимо, тут отдыхали дежурные), плечи тряслись.

Мазур потоптался, осторожно потрогал ее за плечо:

– Фая…

Она подняла заплаканное лицо, попыталась взять себя в руки, улыбнуться:

– Сам возьми ключи, там, под номерами…

И вновь упала головой на руки. Насколько он разобрался, главные слезы уже были позади, наступило то мучительное состояние, когда и плакать нельзя, и остановиться не можешь…

Вышел на цыпочках, вынул ключи из темно-коричневой фанерной ячейки.

– Что там? – тихо спросил Кацуба.

– Ревет, – пожал плечами Мазур. – Пошли?

– Иди успокой женщину, дурак… – Майор подтолкнул его ладонью в плечо, забрал свой ключ и, чуть сутулясь, побрел к лестнице. Мазур впервые видел, чтобы Кацуба брел.

Вернулся в комнатушку. Нагнулся, осторожно провел ладонью по светлым волосам:

– Что случилось, Фая?

Вот теперь она справилась с собой – подняла голову, прикусив губу, по-детски вытерла глаза мякотью большого пальца:

– Брата убили. Ты что, не знаешь? Его же застрелили вместе с вашей Светкой…

– Подожди-подожди, – сказал он растерянно, ни черта не понимая. – Со Светой… Гриша?

Она кивнула, всхлипнув.

– Родной?

– Ага, – кивнула зареванная Фаина. – Я же Агафоновна… ну да, откуда тебе было знать… Что там у них случилось?

– Не знаю, – сказал Мазур. – Стреляли на улице, в спину, мы только что из… Видели, в общем.

Она больше не плакала, только губы беспрестанно кривились. Надо же, не смог раньше сообразить, на кого она так похожа…

– Посиди со мной, ладно? – попросила она.

– Конечно… – быстро сказал Мазур, оглянулся, опустился на потертый диван.

– Будешь?

Он мотнул головой, честно сказал:

– Не идет.

Фаина отвинтила пробочку с бутылки коньяка, налила себе пальца на три, выпила морщась, как лекарство. Одернула синюю блузку, по неистребимому женскому инстинкту пытаясь навести марафет, вытерла лицо платком. Мазур сидел, чувствуя себя глупее некуда.

– Сто раз ему говорила, что этим и кончится, – сказала она, уже с сухими глазами. – По телевизору только и показывают, как их взрывают и стреляют. Мафиози доморощенный… Заходил Жечкин, смотрит так, словно я тоже с наганом шлялась… – по-детски шмыгнула она носом. – Как думаешь, он не мучился?

– Да нет, – сказал Мазур. – Там все… сразу.

– Господи, Господи… – она старательно три раза перекрестилась. – И честно жить не дают, и на кривой дорожке капканы на каждом шагу понаставлены…

«Теперь понятно, почему те шпанцы так ее испугались тогда, – подумал Мазур. – Не в боевитости дело. Сестра Нептуна – это, знаете ли, титул…»

Она налила себе еще, выпила медленнее. Села рядом с Мазуром, подперла ладонями щеки, долго смотрела в угол, временами тяжко вздыхая и содрогаясь всем телом.

Все дальнейшее произошло совершенно неожиданно. Сначала Фаина уткнулась ему в грудь, и Мазур в приливе нешуточной жалости долго гладил ее по волосам, потом вдруг почувствовал ее губы на щеке, и отстраняться было бы нелепо, так и держал ее в объятиях, с некоторым стыдом ощутив естественное мужское желание.

Оказалось, что стыдиться, кажется, и не следует – ее пальцы проворно расстегивали рубашку, Мазур в последнем приступе добропорядочности попытался было что-то вякнуть, но Фаина явно ждала от него не душевного благородства, прильнула совершенно недвусмысленно, откинулась на диван, увлекая за собой. Закрыла глаза, потеребила воротничок блузки, распахивая.

– Свет погасить? – шепотом спросил он.

Она мотнула головой, нетерпеливо отозвалась:

– Дверь только прикрой…

Освобождая ее от последних тряпочек, Мазур подумал сначала, что он есть распоследняя сволочь, готовая воспользоваться печальным моментом, но без всяких натяжек, трезво прикинув, пришел к выводу, что материть себя не стоит. Именно это ей сейчас и нужно. Именно это, именно сейчас…

Угадав неким чутьем, чего ей хотелось, не жалел и не берег партнершу – брал ожесточенно, почти грубо, рывками опускаясь на шее, накрыв ладони ладонями, переплетя пальцы, очень быстро довел ее до финала, ощутил, как распростертое под ним тело расслабилось, но понял, что останавливаться нельзя, продолжал, медленнее и ласковее, ни о чем уже не думая, подхлестываемый ее короткими стонами. Жаждавших забытья было двое – и они, вцепившись друг в друга, испытывали один на двоих страх разъединиться, остановиться, перестать было ужаснее всего на свете…

Глава шестнадцатая

Утро, которое мудренее вечера…

Мазур разлепил глаза далеко не в лучшем настроении – к себе в номер вернулся под утро, когда Фаина уснула, а он был, как ни крути, уже не тот бравый лейтенант с памятной фотокарточки, на которой семеро свежеиспеченных офицеров, выставив напоказ кортики, стоят короткой шеренгой перед Медным всадником. Уже начинал временами ощущать справедливость поговорки – если после сорока у тебя ничего не болит по утрам, значит, ты в морге…

Шлепая к двери, в которую деликатно, но непрестанно барабанили, он сообразил, что перед тем, как проснуться, как раз и видел во сне эту самую фотографию. Двое из семи дослужились до контр-адмиралов, трое погибли при таких обстоятельствах, что и через полсотни лет не рассекретишь, шестому в девяностом, в автобусе проломила голову бутылкой пьяная эстонская свинья. Один Кирилл Мазур получился какой-то непонятный, выломился из заведенного порядка вещей и пристал неведомо к какому берегу…

– Кто? – спросил он, помня о бдительности.

– Друг Миша, – ответили из коридора.

Кацуба энергично вошел в прихожую, держа перед собой большую белую кружку с темным дымящимся содержимым. В коридоре маячил еще кто-то, но следом не вошел.

– На, – Кацуба сунул ему кружку. – Быстренько жри кофе, и пойдем по делам, их у нас с утра немеряно…

Мазур принялся хлебать кофе, делая перерывы для того, чтобы влезть в джинсы, в рубашку, надеть носки. Кацуба притопывал от нетерпения. Лицо у него было самое обычное, любой посторонний свидетель мог бы поклясться, что человек этот находится в приятном настроении и житейскими невзгодами не обременен. Мазур представлял, сколько нервов отнимает такая вот внешне беззаботная вывеска, но ничего, конечно, не сказал. Какие тут, к черту, душевные сочувствия вслух?

Они вышли в коридор. Человек, дожидавшийся там, выглядел самым обыкновенным обитателем заполярной глубинки, угнетенным реформами и малость обнищавшим, но не запившим – и лицо было соответствующее, и одежда, смесь дешевого импорта с армейским камуфляжем. Фигура по нынешним временам примелькавшаяся.

– Это Паша, – сказал Кацуба. – Все собирался вас познакомить, да как-то руки не доходили… Пошли? В планах у меня – сначала щедрый человек Илья, благо приглашал заглянуть, а потом… ну да вы знаете.

Паша молча закинул на плечо увесистую кожаную сумку, и они не спеша поднялись на четвертый этаж.

– Хочешь хохмочку? – спросил Кацуба. – Из кругов, близких к маленьким зелененьким экологам, дошли слухи, что нам хотят устроить пресс-конференцию. С участием иностранных журналистов, каковые тут обнаружились в количестве аж шести.

– Вчерашние? – спросил Мазур.

– Не только, – сказал Кацуба. – Подозреваю, остальные – самые настоящие. Сюда, оказывается, съехалось десятка полтора отечественных акул пера, не считая импортных. В столицах умело и ненавязчиво раскручивают шумиху вокруг здешних трагедий. Так что не врал покойничек Прутков насчет резонанса…

– И что говорить будем? – мрачно спросил Мазур. – Засветимся же, однозначно…

– Конечно, засветимся. Как пить дать. Но далеко не сразу… А собственно, почему мы должны засветиться? Пока разберутся и выяснят, что питерского института, нас сюда направившего, не существует в природе, мы, хочется верить, будем уже далеко… Меня интересует другой нюанс. Мы, естественно, будем говорить чистую правду – что никаких контейнеров не обнаружили, пока что местные придурки воюют с ветряными мельницами. И вот тут-то по всем канонам жанра непременно начнется панихида с танцами. От нас же настойчиво добиваются, чтобы мы подтвердили совсем даже обратное… Так что последствия грядущего брифинга я пока и просчитывать не берусь.

– Знаешь, что я бы сделал на месте энтих? – сказал Паша. – Забросал бы «Морскую звезду» газовыми гранатами. Аргумент – весомее не придумаешь.

– Гуманист ты, Паша, – покрутил головой Кацуба. – И глаза у тебя добрые…

– Я серьезно. Аргумент убедительнейший. Учитывая, что в город слетелась масса журналистов, эффект был бы оглушительный.

– Да понимаю я… – поморщился Кацуба. – Все правильно – питерское судно с мертвым экипажем, очередной «Летучий голландец»… Вот только Степан Ильич мужик толковый и подобного финала не допустит. К нему с газовыми гранатами так просто не подойдешь. В чистом море особенно… стоп! Господа мои, а ведь у нас уже был один «Летучий голландец»…

Он не успел развить тему – остановились у дверей четыреста пятнадцатого. Кацуба деликатно постучал – потом забарабанил гораздо грубее.

– С этажа он не спускался, – сказал Паша. – Ручаюсь. Я бы засек.

– Ну тогда давай, благословясь…

Паша открыл стенной щиток с тумблерами и выключателями, добыл из сумки убедительно выглядевшие инструменты и принял позу нерадивого электрика, долго медитирующего перед работой, дабы вдохнуть в себя силы и отвинтить хотя бы винтик для начала.

– Если что – бежим быстрее лани… – процедил Кацуба Мазуру.

Наклонился, заглянул в замочную скважину, удовлетворенно хмыкнул, достал блестящую стальную штуковину, этакую помесь амбарного ключа с консервным ножом, приладил, пару секунд повозился – и замок щелкнул.

Костяшками пальцев приоткрыв дверь, Кацуба прислушался, кивком велел Мазуру следовать за ним.

Гостиная оказалась пуста, спальня – тоже. На постели лежала одежда, в углу негромко, женским голосом бормотал репродуктор:

– …Тиксонского порта объявили голодовку, требуя выплаты зарплаты…

– Кейса я что-то не вижу, – тихо констатировал Кацуба. – Ну, мог спрятать куда-нибудь…

– Смотри, – сказал Мазур. – Там и трусы лежат, и носки, все ненадеванное, чистенькое.

Кацуба оглянулся на него. Уловив, должно быть, мысль, кинулся в прихожую, куда выходила дверь ванной. Осторожненько потянул.

Дверь оказалась незапертой изнутри. Ванна была старомодно огромной, сущий бассейн из тех времен, когда про «хрущевки» и слыхом не слыхивали, больше даже, чем в номере Мазура. Свет горел, судя по легонькому парку, вода была еще горячей – и в ней покоился Илья Михайлович, уставившись на незваных гостей остекленевшими глазами. Вода покрывала его лицо на пару сантиметров, аккуратно подстриженные волосы легонько колыхались.

Достаточно было одного взгляда. Кацуба попятился, толкнул Мазура, и они живенько вывалились в коридор, по которому как раз шагал незнакомый тип при галстуке. Иностранец он там или свой, но покосился подозрительно.

Кацуба моментально обернулся и громко сказал с таким видом, словно обращался к кому-то живехонькому, оставшемуся в номере:

– Раньше надо было думать, морда пьяная, где я тебе сейчас презервативы найду? Эй, мужик, у тебя презервативов нет? Я бы купил.

Тип при галстуке вздрогнул, сбился с шага, пробормотал что-то на языке родных осин и бочком-бочком удалился.

– Ничто так не обезоруживает человека, как простой, житейский вопрос… – проворчал Кацуба, захлопывая дверь. – Пошли отсюда. Совершенно ни к чему нам его «находить», мы его в глаза не видели, вообще не знаем…

Паша быстренько побросал инструменты в сумку, и они без лишней спешки, но и не медля, покинули место происшествия.

– Ну вот, – сказал Кацуба на лестнице. – Как и в прошлый раз, никто не пытался нас впутать и подставить. Умиление берет от такой заботы… интересно, чем расплачиваться-то придется за столь теплое отношение?

– Значит, он к микрофонам отношения не имеет… – протянул Мазур.

– Да уж, надо полагать. Укоротили немножко человечка, чтобы не совался поперед батьки в пекло… Ну, соколы, соберитесь. Пойдем потрошить слухачей. Они сейчас в буфете сидят, этакая симпатичная молодая пара. Супруги, понимаете ли. По паспортам. Пока Вова вчера рыцарственно утешал даму, я, циник этакий, беззастенчиво пошарил в столе, благо там все было не заперто, все бумажки напоказ… Некие Неволины из города-героя Москвы, поселились за пару дней до нашего приезда. Горничной, надо полагать, сунули денежку, чтобы пореже копошилась в номере, а она и рада, дура, что работы меньше…

– А может, дождаться их и душевно побеседовать? – выдвинул идею Мазур.

– Не стоит, – поразмыслив, сказал Кацуба. – Десять против одного, что это пешки. Поручили им наладить подслушку, они и стараются. Прижми тебя сейчас, Вольдемар, много ты сможешь рассказать, к примеру, о том, кто такой Паша и где его в Тиксоне искать? То-то… Ничего путного не получится, а вот со жмуриками нам потом будет возни… Подождите минутку.

Он забежал в свой номер и вышел с пакетом из плотной серой бумаги, плотно набитым – раньше в таких продавали сахар. Бодро подкинул его на ладони:

– А вот когда они, голубочки-молодожены, вдруг окажутся у разбитого корыта и замечутся, срочно прося инструкций – вот тут уж, Паша, не проворонь…

– Ага, – отозвался немногословный Паша.

Эту дверь Кацуба открыл так же быстро и сноровисто, и они ворвались в номер, оставив Пашу подстраховывать. Майор показал Мазуру на гостиную, а сам нырнул в спальню. Мазур старательно принялся выдвигать ящики стола и распахивать дверцы высоченного буфета, он примерно знал, что ищет и как это должно выглядеть. Но не нашел ничего интересного. В спальне шумно разлетались вещи, Кацуба отчего-то плюнул на конспирацию и шуровал, словно неопытный жандарм в бездарном фильме. Что-то разбилось – судя по звуку, стеклянное.

– Володя! – позвал, наконец, майор.

Мазур кинулся туда. Темно-коричневая дверца платяного шкафа была варварски взломана, а одежда выброшена прямо на пол.

– Вот, полюбуйся, – с торжествующим видом показал Кацуба.

У задней стенки, помигивая красными полосочками и зелеными огоньками, стоял матово-черный агрегат размером со средний «дипломат». Небрежно, ногой Кацуба выкинул его из шкафа, наклонился, присмотрелся:

– Неплохо. Игрушечка не из дешевых, довольно современная. Принимает сигнал от микрофона в радиусе километра, включается автоматически при звуке голоса, прочие удобства… Портативный набор путешественника.

Агрегат, опрокинувшись, продолжал исправно функционировать как ни в чем не бывало, мигая полосочками и огоньками.

– Ага, – сказал Кацуба. – Поскольку мы с тобой здесь… Это, надо полагать, в Светкином номере менты копаются, бандура прилежно и включилась… Пошли отсюда.

– Подожди, а это? – Мазур указал на окружающий разгром.

Кацуба блеснул зубами из-под реденьких усов:

– Минут через десять тут еще больше беспорядка будет…

Он прошел в ванную, зашумела вода. Вскоре Кацуба появился спиной вперед, старательно рассыпая из своего пакета крупный светло-желтый порошок, провел бугристую дорожку в гостиную, бросил пустой пакет прямо на пол, потянул Мазура из номера.

Дверь в ванну осталась распахнутой, и Мазур успел бросить туда взгляд. Слив в раковине был заткнут какой-то светлой тряпкой, вода лилась такой толстой струей, что через пару минут должна была вольно протечь на пол – прямо на кучку порошка.

– В темпе, ребята, в темпе, – приговаривал Кацуба, ссыпаясь по лестнице. – С улицы полюбуемся…

Вместо Фаины за стойкой сидела незнакомая девчонка, и Мазур быстренько проскочил мимо, положив ключ. Они перешли на противоположную сторону улицы, остановились возле гастронома на первом этаже обшарпанной пятиэтажки.

– Только не пяльтесь так уж откровенно… – прошипел Кацуба. – Все равно увидим…

– Ты что туда сыпанул? – спросил Мазур.

– Пустячок, – оскалился Кацуба. – Совершенно гражданскую химию. На иных заводах бочками стоит… И, что характерно, стоит на нее попасть воде, как получится форменное безобразие… – Он глянул на часы. – Пора бы. Неужели успели вернуться, суки… Ага!

Высокое полукруглое окно озарилось яркой вспышкой. Она почти сразу же пропала, потускнев, но через несколько секунд комната прямо-таки осветилась изнутри. Занимался пожар.

– Ничего, – сказал Кацуба, удовлетворенно взирая на потянувшийся в приотворенную форточку дымок. – Все стены там в три кирпича, пожарные успеют. Однако номерок, конечно, выгорит. Вот и посмотрим, куда наша милая парочка кинется… Давай, Паша, в отель, садись им на хвост. А я, как сознательный гражданин, в пожарную часть брякну. Телефончик этот, как ни удивительно, работает, я загодя проверил…

Он вразвалочку направился к телефону-автомату, помещавшемуся в будке, где все стекла до единого были выбиты. Паша, с видом самого добропорядочного гражданина, направился к гостинице. Мазуру попросту некуда было направляться, и он торчал возле магазина, отмахиваясь от мятых аборигенов, искавших спонсора, искоса наблюдая, как из форточки валит уже форменный шлейф черного дыма. Его, наконец, заметили и прохожие, собралась небольшая толпа, оживленно комментировавшая нежданное в череде серых будней развлечение.

Когда Кацуба вернулся, стекло уже лопнуло от жара, и наружу вырвались устрашающие клубы. В толпе дискутировали – спьяну это кто-то кинул чинарик или виной всему мафия. Столь изящного логического выверта Мазур поначалу не понял, но тему сразу же подхватили еще несколько тиксонцев, наперебой высказывая сногсшибательные гипотезы о складе боеприпасов, устроенном в гостинице покойным Нептуном. Заодно какой-то обтрепыш помянул и «евоную сеструху, которая там всей мафией заправляла».

Наконец справа послышался душераздирающий вой, какой-то словно бы надтреснутый, и к гостинице подлетели две пожарные машины. Былые кумиры кухарок в неуклюжих брезентовых балахонах потянули шланг в вестибюль, подкатила третья машина, с лестницей, каковую и стали в темпе выдвигать к дымящему окну.

– Нормально получилось, – сказал Кацуба, выбираясь из толпы. – Ну, поехали на кораблик…

* * *

…Когда-то, не так уж давно, в порту наверняка поддерживалась соответствующая дисциплина, но эти славные года отошли в прошлое. Железные ворота оказались не просто распахнутыми настежь – полное впечатление, успели приржаветь в такой позиции. В серой бетонной будочке сидел кто-то, но навстречу не вышел, и «газик» Кацубы медленно проехал на территорию, так и не подвергшись хотя бы видимости проверки.

Они ехали мимо пустых причалов, мимо четырехлапых кранов, выглядевших брошенными и забытыми. Валялось ржавое железо, черные вскрытые бочки, разнообразный хлам, иногда попадались лениво плетущиеся неизвестно куда люди.

– Там в парочке мест стена вообще обвалилась, видел? – сказал Кацуба, пугнув клаксоном желтую худую собаку. – Заходи, кто хочешь… Во-он в той стороне еще сохраняется что-то похожее на инфраструктуру – там иногда туристские теплоходы швартуются. А так – сюрреалистическая картинка «Лондон после того, как все марсиане передохли»…

Мазур молчал. Солдата они увидели издали – высокий парень в пятнистом, с автоматом на плече прохаживался у трапа «Морской звезды», пришвартованной рядом с неказистым рыболовным сейнером, тихим и безлюдным. На голове у автоматчика красовалась лихо заломленная пограничная фуражка. Тут же, поблизости, стоял военный ГАЗ-66 с брезентовым верхом.

– Интересное кино, – присвистнул Кацуба. – Только этого и не хватало для полного счастья…

– Что делать будем?

– А что тут делать, если мы мирные ученые и идем на работу? – дернул плечом Кацуба. – Ничего, на Ильича надеяться можно – не подбросят туда кило гашиша или там автоматик с патронами…

Они вылезли и с независимым видом направились к трапу. Часовой мгновенно подобрался:

– Стоять!

– А в чем дело? – простецки округлил глаза Кацуба. – Это наш корабль, мы работать идем…

– Стойте, где стоите, – распорядился часовой, отнюдь не похожий на раздолбая. – Документы есть?

– Да все карманы набиты, – заверил Кацуба. – Слушай, парень, мы здешние…

– Стоять, – заявил сержант тоном, не допускающим пререканий, для вящего убеждения перевесил автомат на грудь.

Вытащил свисток и дал две пронзительных трели. Подождал, засвистел снова. Звонко распахнулась железная дверь ходовой рубки, на палубу, пригибаясь, выбрался высоченный офицер.

– Что такое?

– Двое хотят пройти, тарищ капитан! – доложил часовой. – Говорят, с корабля…

Капитан журавлиными шагами спустился по трапу – привычно спустился, ловко, отметил Мазур, – протянул руку:

– Документы. – Вскинул глаза на одного, на второго, сличая оригиналы с фотографиями. Вернул. – С какой целью идете на судно?

– У нас, знаете ли, плановый выход в море, – заявил Кацуба, гордо вздернув бороденку, всем своим видом показывая, насколько он возмущен произволом. – Для очередного погружения. Начальство ваше должно быть прекрасно осведомлено… а собственно, что это за налет?

– Проверка, – поправил долговязый. Сделал движение, словно собрался козырнуть, но почти сразу передумал. – Капитан Величко. Имею указания произвести проверку судна.

– Ну как же, как же! – воинственно насел на него Кацуба. – А тот героин, что в спасательных кругах, уже нашли? Или только нелегальных китайцев из трюма вытащили?

Капитан посмотрел на него с усталой брезгливостью, махнул часовому:

– Пропусти. – И придержал Мазура. – Можно с вами немного поговорить?

– Да пожалуйста, – пожал плечами Мазур, проводил взглядом Кацубу, поднял воротник – с моря тянуло сырым ветром.

– Насколько я знаю, это вы нашли труп аквалангиста?

– Мы.

– С вашим напарником я уже говорил. Нервничает ваш напарник, весь дерганый…

– Ну, не каждый день на такое натыкаешься… – сказал Мазур. – Понервничал парень, бывает.

– А вы спокойны?

– Меня это тоже неприятно поразило, – сказал Мазур. – Только напарник впервые с таким сталкивается, а мне уже случалось… Профессия такая. Насмотрелся всякого.

– И как это вам удалось? При первом погружении, на дне…

– Я осматривал дно по секторам, – сказал Мазур, свято придерживаясь сочиненной Кацубой легенды. – Знаете, как это делается? Нет? На дно опускается груз, к которому прикреплен длинный трос с отметками, отвечающими определенному метражу. Берешь его в руку и плаваешь по кругу. Потом переходишь к следующей отметке, продолжаешь…

– Я примерно представляю.

– В таком случае… Что вы, собственно, от меня хотите?

– Давно работаете под водой?

– Двенадцать лет, – сказал Мазур, назвав ту цифру, что и стояла в его документах.

– Как вы лично относитесь к указанной в акте причине смерти?

– Я же все уже написал, – сказал Мазур. – Поранился обо что-то, не заметил кровотечения, запаниковал…

– Да, я помню. Вы так и считаете?

– Но я же написал…

Мазур никак не мог понять, чего собеседник добивается. И откровенно замкнулся.

– Написали, – кивнул капитан. – Вот только получается нестыковочка, знаете ли. В указанной вами точке – твердое, каменистое дно с выходами скального грунта…

– Ну, – сказал Мазур, решив быть предельно неконтактным.

– Между тем при тщательном исследовании обнаружились весьма любопытные вещи. И в легких, и в ране, и на гидрокостюме присутствуют совершенно нетипичные для скального дна частицы. Древесная пыль, причем дерево очень старое, эксперт утверждает, что его возраст – несколько десятков лет, так что это, собственно, труха. Микроскопические частицы ржавчины…

– Что-то я вас не очень понимаю.

– Вы уверены, что обнаружили труп именно там, где… В точке с теми координатами, что указаны в акте?

– Я под водой не пью, – сухо сказал Мазур. – Трудненько хлебать спиртное, будучи в акваланге, можете мне поверить на слово. А поскольку был трезвый, перепутать не мог.

«Однако, – подумал он. – Исследования микрочастиц – крепенько же они подсуетились. Конечно же, все это попало в легкие и на костюм в каютах „Веры“, тут и гадать нечего. Как говаривал то ли Ришелье, то ли д’Артаньян, интрига завязывается…»

– Совершенно не представляю, чем могу быть вам полезен, – сказал он, глядя в глаза долговязому. – Все было так, как написано в акте. Я вас, честно говоря, не понимаю…

Они какое-то время мерились взглядами, причем Мазур чувствовал себя премерзко – свой человек, практически моряк…

– Ладно, идите, – сказал капитан, не скрывая неприязни. – Не смею задерживать… Кашин, пропусти.

В рубке сидели Кацуба со Степаном Ильичом, как ни в чем не бывало посасывавшим трубочку.

– Они и вас пытали, Володя? – участливо спросил старпом. – Нагрянули неожиданно, перевернули все вверх дном… ну, это я несколько фигурально выразился, признаться. Ведут себя довольно корректно, но обшаривают все, куда только могут добраться…

Последние слова определенно несли двойной смысл – судя по тому, как понимающе осклабился Кацуба.

– А что ищут? – спросил Мазур, присаживаясь.

– Не соизволили объяснить, – развел руками Степан Ильич. – Известное дело, господа – власть предержащая… Капитан их до сих пор сопровождает в разысканиях. Не приказать ли чайку?

– Пожалуй, – кивнул Кацуба. – О! Нашу очаровательную сыскаршу тормознули. Или сыскариху? Никак не придумаю, как произвести женский род для этой профессии…

Мазур посмотрел в иллюминатор. Действительно, у трапа что-то энергично доказывала часовому Даша, а рядом топтался Гоша Котельников – его «уазик» стоял неподалеку. Она показала свое удостоверение – часовой не пустил. Вновь засвистал, как Соловей-разбойник. И вновь по трапу спустился долговязый капитан Величко.

На сей раз обошлось без тягомотных бесед – не прошло и минуты, как Даша появилась в рубке, сняла вязаную шапочку, встряхнула головой, расправив великолепные волосы:

– Что за веселье, господа хорошие?

– Скучно им тут, – сказал Кацуба. – На нас тренируются. А может, какой-то гад насплетничал, что у нас контрабанда в трюме…

Она не ответила на улыбку. Протянула:

– Что-то редеют ваши ряды с ненормальной быстротой…

– Перебедуем, – мгновенно подобравшись и согнав улыбку с лица, ответил Кацуба.

– А вы слышали, что в гостинице объявился еще один труп?

– Представления не имею, – изумился Кацуба. – Кто?

– Некий Осетров Илья Михайлович, из четыреста пятнадцатого номера. В анкете приезжающего обозначен туманно – юрисконсульт. Прописка московская.

– Первый раз слышу, – сказал Кацуба.

– Утонул в ванне, сердце, должно быть, прихватило, вот и захлебнулся… А про пожар тоже не слышали? Нет?

– Мы так рано ушли из гостиницы…

Она резко развернулась к нему:

– Интересно, почему вы решили, что пожар был именно в гостинице?

– Вы же мне не дали закончить, – с обаятельной улыбкой сказал Кацуба. – Слишком рано ушли из гостиницы, уехали в порт, потому и не представляем, что там еще в городе стряслось…

– Изящно, – признала она.

– Ну, мы же тоже не лаптем в лоб стукнутые…

– Верю, – согласилась она. – А слышали бы вы, как энергично выражается о вас капитан Жечкин…

– Милейший человек, – сказал Кацуба.

– Ага. Руки у него чешутся взяться за вас со всем рвением.

– А не коротки ли руки? – небрежно бросил Кацуба.

– Только бы вам не заиграться… Посмотрите, вы, по-моему, попали на зубок прессе…

Мазур повернулся к иллюминатору. Машин у трапа прибавлялось – теперь там появился еще и старый желтый автобусик с какой-то эмблемой на боку. Эту эмблему Мазур уже видел где-то… ага, заставка местной телекомпании.

Часовой угрюмо шуганул новоприбывших. Они отошли подальше и принялись за работу – женщина в длинном сером пальто принялась что-то проникновенно вещать в микрофон под прицелом направленной на нее камеры, еще двое просто стояли, пялясь по сторонам, у обоих висели на шее фотоаппараты.

– Местное телевидение, – пояснила Даша. – А остальные – газетчики. Один из Шантарска, второй из Москвы. Остальные еще не подтянулись, но если даже не появятся, непременно придут по вашу душу в городе. Вы становитесь здесь чертовски популярны…

По палубе вереницей прошли пограничники, стали сходить на берег. Вошел капитан – невозмутимый, уверенный, – развел руками:

– Извините, пришлось принимать гостей…

– Отделались?

– Помилуйте, что у нас можно найти…

– Вот и прекрасно, – сказал Кацуба. – Пошлите кого-нибудь побыстрее убрать трап, пока эти архаровцы не полезли на борт…

– Я уже распорядился.

Действительно, появились два матроса и в авральном темпе принялись убирать трап – к великому разочарованию журналистов, и в самом деле решивших было идти на абордаж.

– Инструкции прежние? – спросил капитан.

– Отходим, – кивнул Кацуба.

Глава семнадцатая

Морская кадриль

Мазур задумчиво смотрел на щит с приспособлениями, на казенном языке именовавшимися «спасательными средствами». Он уже давно уяснил, что на «Морской звезде» во всем стремились если не достичь идеала, то максимально приблизиться к нему. Не оплошали и здесь – вместо банальных спасательных кругов щит был украшен несколькими рядами больших прямоугольных пакетов. Не самое последнее достижение технической мысли, но одно из новейших – попав в воду, такой пакет автоматически раскрывается, превратившись в герметичный комбинезон, тот мгновенно надувается, стоит влезть в него и нажать нужную кнопочку. И качайся себе на волнах, сложив белы рученьки, ожидая спасения. Идиллию портит одно: если поблизости не окажется корабля, можешь бултыхаться в море до второго пришествия, точнее говоря, до тех пор, пока не помрешь от голода и жажды – пакет с НЗ, прикрепленный к поясу, вмещает сущий мизер…

– Тащатся, голубчики, – без особого раздражения сказал Кацуба.

Мазур нехотя глянул за корму. Кабельтовых в семи по-прежнему назойливо маячил малый сторожевой корабль под новомодным пограничным флагом: зеленым, с синим Андреевским крестом, обведенным белой каймой.

– Интересно, чего они хотят добиться? – пожал он плечами.

– А хрен их знает, – сказал Кацуба. – Рвение проявляют. Обидно им ничего не делать, надо полагать… Во-он! Зайчик блеснул. В бинокль таращатся, декаденты… От безнадежности.

– А мы-то чем лучше? – угрюмо бросил Мазур.

– То есть?

– Мы вообще сделали что-нибудь путное? Только потеряли, считай, половину группы.

– Намекаешь, что командир из меня хреновый?

– Да брось ты, – сказал Мазур. – Я в таких делах не большой специалист и потому не могу судить, что хорошо, а что совсем бездарно. Просто… Результата не вижу.

– Ну конечно, – хмыкнул Кацуба. – Вам, водоплавающим, проще – выскочили на берег, подпалили там что-нибудь с шумом и всем набором звуковых эффектов – вот тебе и результат… Приходи, кума, любоваться. Завидую… Ладно, не ной. Будет тебе, похоже, результат. В самом скором времени. Сейчас начнется маленький спектакль с драматическими поворотами…

– А конкретнее?

– Конкретнее – будешь стоять и не дергаться. И вмешиваться только в том случае, если твердо уверен, что выиграешь. Пошли.

В ходовой рубке капитана не оказалось. Степан Ильич стоял над картой, временами попыхивая трубочкой, матрос держал курс, а Котельников попросту маялся от безделья, прохаживаясь по периметру, вдоль стен. Старпом, не поднимая головы от карты, сказал Кацубе:

– Объясните Гоше, что в море свистеть не стоит. Примета скверная.

– Отставить свист, – нейтральным тоном распорядился Кацуба. – Традиции надо чтить, а суеверия тем более…

– Да я сразу и перестал… – виновато ухмыльнулся Котельников. – Как только сказали…

Кацуба, заложив руки за спину, тоже прошелся вдоль стены, занудным тоном рассуждая:

– Все оттого, что морские и сухопутные суеверия не совпадают, а если бы они совпадали, не было бы никакой проблемы… И никаких тебе недоразумений…

В воздухе, Мазур ощутил всей шкурой, висело напряжение – еще и оттого, что Кацуба совершенно на себя не походил, вяло, расслабленно болтался по рубке, изрекая этакий поток сознания, ничуть ему не свойственную дурацкую болтовню. Сам Мазур встал так, чтобы держать в поле зрения большую часть рубки, – он не знал, какие инструкции получили остальные, и по своему разумению обеспечивал себе оперативный простор.

– Микушевич, – позвал Кацуба, не прекращая прохаживаться вдоль стены утиной чаплинской походочкой. – Как по-твоему, пальма на «Вере» настоящая?

– Настоящая, – кивнул Мазур. – Тогда искусственных не делали, по-моему…

– На горизонте а ля пальма, как ты, я, пальма одинока… – нудил Кацуба. – А где-то скачет мой черноокий, через саванну путь его далекий… Идиотский шлягер. Ну какие в саванне пальмы? Или есть они там, все же? Ильич, когда у нас «Вера» ожидается?

– Примерно через четверть часа, – бросил старпом, по-прежнему не поднимая головы.

Мазур краешком глаза подметил, как Котельников неподдельно встрепенулся.

– Почему «Вера»?

– Да потому, что я велел вторично обследовать «Веру» со всем прилежанием, – скучным голосом сообщил Кацуба.

– Зачем?

– А налетела блажь.

– Ты серьезно?

– Я серьезно, – сказал Кацуба. – Не насчет блажи, а насчет моего твердого решения. У тебя что, возражения?

– Ну… Не вижу смысла. Уж «Вера»-то не может иметь никакого отношения к контейнерам с отравой…

– А кто может иметь? – Кацуба резко свернул, остановился перед капитаном, по-прежнему держа руки за спиной, переступая с пятки на носок.

– Откуда я знаю? – чуть вымученно усмехнулся Котельников.

Кацуба пожал плечами:

– Черт тебя разберет, что ты знаешь, а чего не знаешь… Пакостная у тебя, Гоша, привычка, уж извини, – помалкивать о том, что знаешь, а о том, чего не знаешь, разводить турусы на колесах… Ох, пакостная…

– Ты что, с цепи сорвался? – тихо спросил Котельников. – Отчего такой тон?

– Да пошел ты, гнида, – произнес Кацуба скучным, бесцветным голосом. – Мне, друг Гоша, совершенно не интересно, на чем тебя там сломали, зато чертовски интересно, помнишь ли ты, сокол мой, что такое допрос третьей степени с пристрастием…

Мазур подобрался – начиналась кадриль…

В общем, Котельников вел себя, как и надлежало ожидать, – любой посторонний наблюдатель поручился бы, что его терзают сейчас доподлинная обида и натуральнейшее недоумение.

– Что-то я тебя…

– Да кончай ты, тварь, – бросил Кацуба с видом бесконечной усталости. – Хоть передо мной-то не изображай удивленную целочку, которой предложили сделать минет, а она понятия не имеет, что это такое… Такова се ля ви, Гоша. Погорел так погорел. И не надо круглых от удивления глазок. А то обижусь. Следовало бы помнить, что я только по виду раздолбай, а в голове у меня есть все же немного мозгов…

– Хватит!

– Вот именно, что хватит, – скучным голосом тянул Кацуба. – Нахрен нам эти игры… Не было никаких погружений к «Комсомольцу», ты же знал, Гоша. Оба раза под твоим чутким руководством погружались к «Вере». И водолаза ликвидировали возле «Веры», и незадачливого погранца. Что до последнего, то его подняли как раз из трюма «Веры», а не обнаружили на дне. Соврал я тебе насчет дна, Гошенька. И в документах соврал. Да и наниматели твои тебе соврали, я так полагаю. Ты же, болван, и сам не подозревал, что погранца прикончили возле «Веры», а? По роже вижу, не подозревал. Они тебя обыграли не столь уж и хитро. Велели клясться и божиться, что «Вера» стопроцентно чиста, что делать там совершенно нечего. А тебя уверили, что аквалангист валяется на дне около «Комсомольца», соответствующим образом обработанный, чтобы все решили, будто он угробился по естественным причинам… Вот и выходило, что все загадки идут от «Комсомольца». Каковой вообще не изучался.

– Слушай… – севшим голосом выдавил Котельников.

– Да нет, это ты слушай, – отмахнулся Кацуба. – Реконструированное недавнее прошлое выглядит примерно так. «Вера» должна была оставаться неосмотренной. Чтобы никто посторонний ее не видел. А оба умертвия должны быть связаны с «Комсомольцем», пустым, как гнилой орех. И тебя разыграли втемную. Поменяли на картах местами оба затонувших кораблика. Ты же для них был не своим, Гоша, простой подметкой… Свято верил, что это около «Комсомольца» происходят умертвия. И я бы следом за тобой поверил – не выйди покойный Шишкодремов на уже скончавшегося к тому времени капитана водолазного бота. Получился сплошной театр масок. Все еще не допер? Это просто, Гоша… Твои новые хозяева тебя отправили к «Комсомольцу» – а вот хозяева капитана его отправили, наоборот, к «Вере». Очень их заинтересовала «Вера». Капитан-то как раз знал, что опускает водолаза, а следом за ним и погранца, ни к какому не к «Комсомольцу» – к «Вере»… Начинаешь понимать? Вы выходите в нужную точку. Ты, как и все прочие, кроме капитана, убежден, что исследуется «Комсомолец». Один капитан не верит липовым картам, у него есть настоящая… Он-то как раз довольно быстро определил, что именно на «Веру» смертельно опасно лезть. За что и поплатился головой – а заодно и несчастный болван Прутков, узнавший истинное положение дел. Чуточку запутанно, конечно, не спорю. Но если подумать, не особенно. Случались хитросплетения и посложнее. Сверхзадача, в общем, проста – сделать источником загадок и смертей «Комсомолец», а «Веру» вообще вывести из поля зрения. Я тебе не буду подробно излагать ход своих мыслей, все дедуктивные примочки, скажу проще: тебя быстренько расшифровали. Тяжелым человеком был Шишкодремов, но вот работать умел. И начал я тебе компостировать мозги, подыгрывал изо всех сил. До тебя ведь только сейчас дошло, что мы крутились вокруг «Веры», а? В самом деле, как тут определить? На море ориентиров нет, что тебе скажут морские люди, тому ты и веришь…

Что-то легонько стукнуло – это милейший, невозмутимый Степан Ильич с отсутствующим видом положил поверх карты пистолет. И продолжал попыхивать трубочкой.

– Если смотреть глобально, – продолжал Кацуба, – ты, Гоша, старался впустую. И бесславно погорел без всякой пользы. Для всех. И для себя в первую очередь. Но поскольку ты меня пока немного интересуешь как источник определенных сведений о твоих загадочных нанимателях, еще поживешь. Это я тебе гарантирую. А вот целость шкуры, если начнешь вилять, гарантировать не могу, ты меня знаешь…

Теперь у Мазура не оставалось никаких сомнений, что майор прав. Котельников лихорадочно искал выход, выражение лица менялось так стремительно и хаотично, что видно было: подбирает панически убедительную личину, линию поведения. И не может ничего придумать с маху – не просчитывал такого варианта, не сделал заготовок, приходится импровизировать….

Его рука дернулась к карману, остановилась на полпути, он шагнул к двери. Остановился.

– Философский вопрос, – лениво протянул Кацуба. – Куда можно сбежать, находясь на корабле? Если до берега километров двадцать, а весь экипаж готов пуститься в погоню? Гоша, не выпендривайся, грустно смотреть. Пушечку на стол, сам – за стол, начинай исповедоваться…

– Извините, что без разрешения, но мне…

Кацуба крутнулся на месте – но опоздал, как и дернувшийся было Мазур. Котельников уже захлопывал ногой дверь, в которую так некстати ввалилась Даша Шевчук. Спиной вперед отскочил к стене, держа Дашу перед собой, выкрутив ей кисть, уперев в висок дуло пистолета. С кривой улыбочкой бросил:

– А может, еще побрыкаемся? Ну-ка, подальше оба! Ты, руки со стола! И все трое – три шага назад!

Степан Ильич, не выпуская изо рта трубочки, медленно отвел руку от своего пистолета. Мазур, переглянувшись с Кацубой, отступил. Хорошо еще, Даша не шелохнулась, замерла с каменным лицом, чуть побледнев.

– Я ведь ее хлопну, – сказал Котельников.

– Милый мой, – отозвался Кацуба, не шевелясь. – А не упускаешь ли ты парочку важных аспектов? Во-первых, она мне не мать, не сестра и не любовница, и уж тем более – не из команды. Во-вторых, как только ты ее хлопнешь, моментально лишишься единственного козыря. В любом случае останешься со мной один на один. А это чревато, не находишь? Так что отпусти девочку, и пару крупных неприятностей я из списка вычеркну…

– А как насчет всех?

– Ну ты же сам понимаешь – отмену всех неприятностей я тебе гарантировать не могу…

– Тогда и разговора не получится.

Кацуба усмехнулся:

– Гоша, это ж не самолет, его в Турцию не угонишь… Как в анекдоте – куда ж ты, нахрен, денешься? Это даже и не «Куин Элизабет»…

– Ты тоже один немаловажный аспект упускаешь, – сообщил Котельников. – Эта рыжая – человек известный и заметный. Если вы вернетесь в город и привезете ее с пулей в башке, работать вам станет невозможно. При любых вариантах. Все полетит к черту. Так что давай договариваться.

– Ну, и что ты предлагаешь? – невозмутимо спросил Кацуба.

– Возьми карту со стола, Ильич, – распорядился напряженно замерший Котельников. – Только сначала вынь трубочку изо рта, да этой трубочкой пистолет на пол и сбрось… Так. Возьми карту. Сунь под нос рулевому. Ты, длинный, хорошо разбираешься в том, что видишь?

Рулевой поднял глаза на старпома, ожидая приказа. И, после того, как Степан Ильич кивнул, сухо ответил:

– Разбираюсь.

– Островок, помеченный цифрами, видишь? Пятьдесят два дробь сто двадцать три?

Рулевой угрюмо сообщил, что видит.

– Вот и ладушки, – с нервным смешком сказал Котельников. – Ильич, подойди к ручкам и подай в машинное «полный вперед». А ты, детинушка, правь прямо к острову. Тут не так уж и далеко. Там и разойдемся. По-хорошему.

– Ага, – сказал Кацуба. – Там тебя ждет подводная лодка, и уплывешь прямиком на Гавайские острова…

– Ну, это мое дело, что будет дальше… – Он сильнее прижал дуло к Дашиному виску. – Ребята, мне терять абсолютно нечего… пожалейте девку, или лучше – самих себя…

– Выполняйте, – после короткой паузы приказал Кацуба.

Старпом медленно приблизился к машинному телеграфу, резко перекинул рукоятки. «Морская звезда» меняла курс, разворачиваясь градусов на двадцать к норду.

– Стойте спокойно, – сквозь зубы процедил Кацуба, глянув на Дашу.

– Она и так стоит, – нервно усмехнулся Котельников. – Она не дура, давно взвесила шансы…

Трах!

Рассуждать было и некогда, Мазур, едва услышав хлопок и звон разбитого стекла, резко присел на корточки, успел увидеть, как пистолет в руке Котельникова взлетел вверх словно бы сам по себе, подброшенный неведомой силой. А в следующий миг – новый хлопок, Котельникова швырнуло к стене, на которой его голова оставила разлапистое темно-алое пятно, и он пополз вниз, согнувшись по-неживому…

Кацуба опередил. Нырнул руками вперед, приземляясь, успел вцепиться в Дашу и отбросить ее в сторону, перекатившись по полу, вместе с ней.

И воцарилась немая сцена. Матрос, державший обеими руками пистолет, так и стоял, просунувшись в разбитое окно. Старпом замер с трубочкой в руке. Мазур медленно выпрямлялся.

– Истерика будет, или лучше заранее хлопнуть по мордахе? – поинтересовался Кацуба.

Даша сердито отпихнула его, встала. Руки у нее легонько подрагивали, но признаков грядущей истерики что-то не замечалось. Твердая девка, оценил Мазур. Посмотрел на мертвеца – все верно, наповал…

Кацуба осматривал пистолет Котельникова с покореженным стволом, покачивая головой, выдыхая сквозь зубы, подошел к матросу, долго разглядывал его, потом спросил:

– Антитеррористическая подготовка?

Тот кивнул.

– Что ж ты наделал, сокол мой ясный? – в голосе Кацубы звучала неподдельная печаль. – Без языка меня оставил…

– Извините, товарищ майор, ситуация…

– Ладно, – убитым тоном сказал Кацуба. – Пушку хоть убери, если с погранца пялятся в оптику, черт-те что подумают, еще на борт опять полезут… Не было языка, и это не язык… Степан Ильич, распорядитесь в темпе, чтобы спровадили за борт усопшего. Да так, чтобы не всплыл в обозримом будущем. И курс, конечно, меняйте, ложитесь на прежний.

– Подождите, – резко сказала Даша. – Вы что, в самом деле….

– Ага, – как ни в чем не бывало сказал Кацуба. – На берегу, собственно, и не знают, что он поплыл с нами, сие открывает простор для комбинаций.

– Но…

– Все я понимаю, – ласково сказал Кацуба. – Вы у нас служитель закона, вам непременно нужно все обставить протоколами и формальностями. Но я, я-то, Дарья Андреевна, себе такой роскоши позволить не могу. Это наш кадр, хоть и скурвившийся, и разбирательство будет чисто внутреннее. Не столько из желания оставить сор в избе, сколько из голого расчета – пусть пока думают, что он где-то в городе. Это мне дает время. И я вас умоляю – не надо глупостей с извлечением табельного оружия, цитированием Уголовного кодекса… Вы тут одна. При нужде не убоюсь приказать, чтобы вас скрутили и подержали взаперти. Межведомственные склоки меня не особо и волнуют. У меня своя задача, свое начальство, свои приказы. И, кстати, на вашем месте я бы вовсе не упоминал на берегу об этом печальном инциденте. Мы, знаете, дружненько от всего отопремся. А усопший будет лежать на дне в точке, которую вы не знаете, так что никто вам не поверит, лишь на посмешище себя выставите… Не смотрите на меня так своими трехдюймовыми глазищами. Я вас тоже люблю и обожаю. Но на службе, извините, руководствуюсь только собственной выгодой. Ну? Вы же умница, все быстренько прикинули. Никто вас не перевербовывает, всего-навсего предлагают смириться с очевидной истиной: все происшедшее вам привиделось. Так, и только так. Обдумали?

Мазур видел, что в глазах у нее пляшут злые чертенята. Но, видимо, и в самом деле успела все обдумать. Отвернулась, отошла к окну, спросила сердито:

– Почему ему непременно нужно было на тот остров?

– Хоть убейте, не знаю, – сказал Кацуба, всем видом и тоном демонстрируя дружелюбие. – Это-то и интригует. Паршивенькая скала, безымянная даже, обозначена цифрами… – и тихонько рассмеялся. – Гордая вы девушка, Дарья Андреевна. Готов спорить на что угодно, умираете от желания предпринять исследовательскую экспедицию на тот островок?

– Возможно.

– Не «возможно», а точно. Но, я подозреваю, нет в вашем распоряжении таких возможностей. Можно, конечно, раздобыть катер, посадить туда парочку сержантов, поплыть с ними… Но вы уверены, что они оттуда вернутся? Что вы сами оттуда вернетесь? Я к вашей конторе отношусь, в общем, лояльно, но все здесь происходящее вам пока не по зубам – при тех убогих возможностях, которыми располагаете в Тиксоне…

– Куда вы клоните? – сухо спросила она.

– Помилуйте, никуда я не клоню, – рассмеялся Кацуба. – Ради ваших прекрасных глаз готов на многое. В том числе и устроить высадку на загадочный островок… Не сверлите меня проницательным взглядом. Ну да, я и сам собирался… Но я ведь могу и не делиться результатами?

– Что потребуете?

– Да ничего особенного. Вы же гордая, сами не попросите, вот и приходится – открытым текстом… Во-первых, по возвращении никому ничего не расскажете. Во-вторых, не будете на берегу ставить палки в колеса.

– По-моему, я и не ставила, – сказал она с некоторой строптивостью. – Даже однажды помогла вам выпутаться из скверной ситуации… вернее, ему, – она кивнула на Мазура.

– Помню. Ценю, – серьезно сказал Кацуба. – Но это было раньше, а могу ли я на вас полагаться теперь?

– Хорошо, – сказала Даша. – Значит, слово против слова?

– Заметано, – поклонился Кацуба.

Мазур оглянулся – в дверь вошли двое матросов, неся большой сверток брезента, расстелили его рядом с трупом, непринужденно, даже равнодушно, словно по распоряжению боцмана занимались обыденной приборкой.

– Потом замените стекло, – распорядился Степан Ильич. – Сквозняк, только простуды нам не хватало… – И повернулся к Кацубе: – Какие будут распоряжения?

Кацуба словно бы удивленно пожал плечами:

– А какие тут могут быть распоряжения? Выходите к буям. Парни должны закончить с «Верой».

– Вы же говорили… – вырвалось у Даши.

– Дарья Андреевна, я же вас не учу, как устраивать облавы на воришек, вот и мы лучше знаем, как непобедимой-легендарной себя вести в трудных ситуациях… Что вы фыркаете? Согласен, бывшая непобедимая и легендарная – так ведь и вы давно уже на пару ступенечек опустились…

* * *

…Зрелище было самую чуточку сюрреалистическое – казалось, кабели и тросы тянутся словно бы из ниоткуда, возникая в зеленовато-синем мареве над головой Мазура. Не над самой головой, конечно, но все равно, будто из другого измерения тянутся… Он вновь сидел на выпуклом борту «Веры», вокруг которой, вдруг оказалось, наворочено столько сложностей. Кровавых в том числе. Напарник вел себя лучше, чем следовало ожидать, работал без суеты и нервозности. Уже два раза выныривал из дыры и давал краткий отчет посредством блокнота. Ничего особо сенсационного Вася пока что не обнаружил – согласно его рапортам, там, внутри, отыскалось еще несколько кают, обставленных с разной степенью роскоши. Костей, конечно, не было – даже если кто-то остался на борту, скелеты растворило море. Несколько удивляло другое – полное отсутствие м е л к и х вещей. Ржавый револьвер, отыскавшийся в трюме, был единственной находкой, которую можно сунуть в сумку и унести с собой. А ведь на таком корабле, личном пароходе небедного купца, должно остаться изрядно мелочей, которые вряд ли стали бы спасать при кораблекрушении: навигационные приборы, какие-нибудь завалявшиеся в столе безделушки, металлические деньги – золото в воде ничуть не теряет вида, – да мало ли что?

Быть может, в этом и не было ничего удивительного – не зря кто-то, опытный в водолазном деле, проделал газосваркой целых две дыры. Хватило, надо полагать, времени, чтобы обыскать весь корабль и подмести под метелку. Вот вам и версия – банда торговцев антиквариатом, решившая поживиться на историческом судне. Увы, отпадает. Не столь уж велика добыча, не окупит трудов. Можно, конечно, предположить, что при крушении – вернее, умышленном затоплении – погибли все, и на борту остался не просто антиквариат, каким с течением времени стали часы от Павла Буре, золотые монеты из портмоне и прочая дребедень – а настоящие ценности. Вряд ли купец Дорофеев собирался в Норвегию с пустыми руками, все мало-мальски ценное должен был сволочь на «Веру». Но и эта версия опять-таки не объясняет всех странностей. Ни одной странности не объясняет, что вернее. Окажись кораблик трудолюбиво вычищенным от дорофеевских сокровищ, на него попросту махнули бы рукой. Оставшаяся от выкопанного клада яма никого уже не интересует. Разве что… Разве что ценности до сих пор покоятся где-то в тайнике? На любом судне масса укромных местечек, где можно оборудовать тайник.

А это уже проблеск. Стоит предположить, что тайник есть, и те, кто тут шарил, его так и не отыскали. Музей потому и подпалили, что опасались: в запасниках сохранились какие-то припорошенные пылью и траченные мышами документы, способные навести пытливого человека на след. Вовсе не обязательно, чтобы документы и в самом деле остались. Варнаки, изничтожившие один из немногочисленных очагов здешней культуры, могли считать, что документы уцелели…

Он поднял голову. Сработало чувство опасности – то ли вода прилежно передала случайный звук, то ли темнота в отдалении как-то не так сгустилась…

И тут же послышались резкие удары железом по железу – идущие сверху. Длинная, показавшаяся бесконечной дробь. Почти сразу же Мазур увидел источник поднявшегося наверху переполоха.

Они приближались с норд-норд-оста – три аквалангиста, идущие классическим, наработанным «дельфином», вырисовывались все четче, вот они уже пересекли несколько условную границу меж светом и мглой… Двое волокут цилиндрический предмет в половину человеческого роста, на вид довольно тяжелый, третий держится левее и выше…

Не было времени ворковать с Кацубой по телефону. В два счета Мазур отсоединил штекер, обмотал свой конец телефонного провода вокруг талии, засунул разъем за пояс, чтобы не путался под ногами. Отпрянул назад – и тут же сообразил, что струйка пузырей все равно его выдаст. Хорошо еще, при них не заметно ничего стреляющего – только ножи на поясах. Ну, тем лучше, игра нашенская… Лишь бы Вася не выполз некстати. Трое не выпускают ни единого пузырька – сие нам знакомо, мы, знаете ли, сами с такими аквалангами главным образом и плавали…

Заметили! И отреагировали в хорошем темпе, недвусмысленно – цилиндрический груз мгновенно был выпущен из рук, медленно, тяжело пошел на дно. Вся троица схватилась за ножи.

Под водой не поговоришь – а значит, придется обойтись без попыток их уболтать для начала, разыграть из себя сельского придурка, примостившегося тут опохмелиться пивком. Здесь вам – глубина, здесь другие правила…

Ничуть не колеблясь, Мазур выхватил нож. Оттолкнулся обеими ногами от борта, взмыл над ними – аквалангист в положении «навзничь» несколько более беззащитен и ограничен в маневрах, нежели тот, кто нападает на него, будучи в нормальной позиции…

Разомкнулись, шарахнулись в стороны – но без попыток выстроить классический «невод», о котором подумал бы в такой ситуации мало-мальски опытный боевой пловец. «Не „акулы“», – молниеносно пронеслось в голове у Мазура, выполнявшего хорошо продуманный пируэт по траектории ухода. Под водой не новички, но о подводном бое представления самые примитивные, кинулись, словно парни в заурядной деревенской драке, размахивая выставленными ножами, мешая друг другу.

Но благодушию тут не место. В поддавки играть нельзя – и о гуманизме следует забыть накрепко. Хоть и неопытны в искусстве подводного боя, но их втрое больше, настроены решительно, достаточно, чтобы один из них перерезал шланг или нанес серьезную рану – и каперангу Мазуру будет уныло…

Он уже прикинул партитуру в считанные секунды. И пошел в атаку, поскольку она есть лучший вид обороны. Ухватил левой черный кабель прожектора, уходивший в глубины «Веры», одним резким замахом рассек. Точно рассчитанным ударом ноги сбил с ближайшего маску – и сунул кабель прямо в лицо.

Проскочила жуткая синяя искра, длинная, змеистая. Пораженный током, конвульсивно изгибаясь, пошел ко дну. Не оглядываясь на него больше, Мазур выпустил провод – все равно второй раз на эту удочку не попадутся, – рванулся вправо, ушел подальше, чтобы самому не попасть под электрический удар. Быть может, наверху полетели предохранители – а может, и нет…

Двое оставшихся держались в отдалении, сторонясь его, как цепную собаку. За стеклами масок Мазур ничего особенного не смог разглядеть – глаза разве что. Не было времени и нужды оценивать выражение глаз…

Только бы Вася, оказавшись в темноте, не рванул наверх – будет путаться под ногами, сам подставится под ноги… Значит, кончать нужно побыстрее. Рванувшись вперед, Мазур едва не достал ножом ближайшего. Ушел, сволочь, наверняка моложе и дерганее…

Новая атака. Мазур отбил ножом вооруженную руку противника, классическим приемом угодил левой под подбородок. В следующий миг сорвал маску, успел рассмотреть искаженное ужасом лицо, перекошенный рот, рванувшиеся из него крупные пузыри – и, выполнив «змейку», зайдя с неожиданной стороны, выбросил руку с ножом. От левого бока жертвы тут же поднялась полоса темной мути, он скорчился, вертясь вокруг собственной оси, пошел ко дну. Мазур взмыл метра на три…

И не увидел последней мишени. Пока он доканчивал второго, третий совершенно негероически покинул поле брани. В пределах видимости его не было. А преследовать бессмысленно, если не знаешь точного направления отхода – на глубине свои правила… Ищи-свищи.

Чтобы убедиться в полном и окончательном отступлении третьего, Мазур проплыл вокруг «Веры». Нигде не видно притаившегося противника. Те двое лежат на дне почти что рядышком, от бока одного все еще поднимается полоса крови, в спокойной воде расплывавшейся медленно, будто нехотя. Опустился к ним, бегло осмотрел, не испытывая ни брезгливости, ни сожаления, вообще никаких посторонних чувств – не он начинал…

Здравствуйте! Из черного провала поднялась Васина голова. В руке помощничек сжимал перерезанный конец кабеля, потянулся было к блокноту, но Мазур перехватил его запястье и показал вверх.

* * *

…Кацуба досадливо покачал головой:

– Но должен же быть какой-то след?

– Не стоит их и поднимать, – сказал Мазур, прихлебывая густой чай. – Я тебя заверяю, не узнаешь ровным счетом ничего – марку аквалангов и другого снаряжения я тебе, пожалуй, назову, с большой долей вероятия, но что это даст? Документов с собой под воду как-то не берут… Два неопознанных покойничка, вот и все. Извини, но пленных под водой не бывает, в такой вот ситуации… Не получается брать пленных…

– А не могли это быть погранцы? – задумчиво вопросил Кацуба, глядя в пространство. – Их кораблик до сих пор неподалеку отирается.

– Это мог быть кто угодно, – сказал Мазур с чувством. – Черт с рогами, уцелевшие атланты, бойскауты… Вот только сдается мне: будь это пограничники, не стали бы они теперь так мирно плавать поблизости. Обязательно явились бы в гости, горя жаждой мщения.

– Вообще-то, наша загадочная цель снова маячила на горизонте, – сообщил флегматичный Степан Ильич. – И пропала с экрана совсем недавно – если прикинуть, примерно столько времени и потребовалось бы аквалангисту, чтобы добраться до корабля. Его непременно должны были выпустить с корабля, не могли же они от берега приплыть?

– Могли, – сквозь зубы сказал Мазур. – Не сочтите за похвальбу, но люди моего уровня смогли бы. Располагая всем необходимым снаряжением. Не только приплыть, но и приволочь с собой ту штуковину. Вот только они мне вовсе не показались равными – они, повторяю, хорошие аквалангисты, но не боевые пловцы. Однако, если позволено будет высказать свое мнение, вполне могли бы ликвидировать ту парочку – водолаза и аквалангиста. Водолаз и пограничник тоже боевыми пловцами не были… И нападения не ждали. Ну, это так, точности ради…

– Уверен, что ту штуковину не стоит поднимать? – с рассеянным видом спросил Кацуба.

– Я бы ее не поднимал, – сказал Мазур. – Дело, конечно, твое… Больше всего это похоже на подводный подрывной заряд – полная герметичность, пластиковый чехол, никаких застежек, так что внутрь с ходу не залезешь. А штучка на боку больше всего мне напоминает электронный часовой механизм – тоже в непромокаемом футляре, но при необходимости с цифирками-кнопочками не так уж и трудно манипулировать. Встречалось мне нечто подобное. И это не самодеятельность домашних умельцев… Я, конечно, знаю, что русский мастеровой в собственном чулане изладит и лунный модуль, если дать ему достаточно водки и польстить самолюбию… И все равно, попахивает спецснаряжением фабричного изготовления. – Наблюдая за Кацубой, он поторопился уточнить: – Не обязательно иностранным, система закрытых КБ у нас такая, что черт ногу сломит…

– А я, честно тебе признаюсь, импортных следочков да-авно уже не ищу, – сказал Кацуба словно бы с укором. – Зря ты меня в обожатели иностранных следов с маху зачисляешь.

– Ну, я не знаю, – сказал Мазур. – Показалось, что глаза у тебя этак многозначительно заблестели…

– Крестись, если кажется, – беззлобно отпарировал Кацуба. – Не ищу я в э т о м деле импортного хвоста. Но не скажу, судари мои, что нам от этого легче, по-моему, все обстоит как раз наоборот. Ибо там, где иностранец семь раз отмерит и будет соблюдать неписаные правила игры, свой, лапотный, жмуриков набросает штабелем. Что мы, между прочим, и наблюдаем с печальным постоянством… Итак, что мы имеем? Имеем мы парочку совершенно бесполезных для дальнейшей работы покойников – я тебя ничуть не упрекаю, Володя, просто констатирую, – но, окромя того, имеем мы еще, в полном соответствии с заветами Жюля Верна, таинственный остров. На который отчего-то так ретиво стремился покойный Гоша, чтоб ему на том свете досталась смола качественнее. В сторону которого, если я правильно понял морские навигационные хитрости в изложении Степана Ильича, регулярно удаляется неопознанное быстроходное судно, за нами откровенно шпионящее.

– Вот именно, в сторону, – педантично уточнил невозмутимый Степан Ильич. – Конечную цель плавания данного судна определить с нашими техническими средствами не представляется возможным.

– Все равно, совпадения многозначительные, – уверенно сказал Кацуба. – А потому, как мы и обещали даме, островком пора плотно заинтересоваться. Мы же все тут офицеры, давши слово женщине, надо выполнять… – и уставился на Мазура с прозрачным намеком.

– Понимаю, – сказал Мазур. – Что ж, я как тот юный пионер…

– Подожди, – серьезно сказал Кацуба. – Я вовсе не собираюсь тебя гнать на убой. Если ты полностью в силах совершить небольшой бросочек…

– Как ты себе это представляешь? – поинтересовался Мазур.

– Курсируем, пока не дождемся полной темноты. Подходим к острову на несколько километров, выпускаем тебя, ты тихонечко подплываешь и осматриваешься…

– С голыми руками?

Двое его собеседников переглянулись. Мазур впервые видел, чтобы старпом, олицетворение флегмы, ухмылялся.

– Погранцы – сопляки, – сказал Кацуба.

– Не такие уж, – поправил старпом, вновь приняв всегдашний отрешенный облик. – Просто у них не было должных возможностей. Современный корабль, даже небольшой, типа «Морской звезды», надо разобрать, чтобы отыскать тайник. Должное снаряжение есть. Насколько я знаю, в Центре пригласили консультанта, и он быстро составил список всего, что может понадобиться… гм, человеку в вашем положении.

– Это утешает, – сказал Мазур не без иронии. – А какие будут инструкции? Островок, понятное дело, уцелеет – не столь уж я высокого мнения о своих способностях. А вот обитатели… С ними как поступать?

Вот тут Кацуба на какое-то время задумался всерьез. Мазур сидел смирнехонько, сознавая серьезность момента.

– Приказ простой, – сказал Кацуба наконец. – Действовать по обстоятельствам. Деревню Сонгми не устраивать, но и не жеманиться. Если тебя засекут до того, как ты там осмотришь все, что удастся, и начнется карусель, обижай их смело… Ну, так ты в состоянии?

– Смогу, – сказал Мазур. – Я вам не юный рубака, но и в тираж еще рановато. Степан Ильич, у вас в хозяйстве отыщется шест? Пластмассовый или деревянный, все равно, лишь бы длиной был метра два…

– Поищем. А зачем?

– Простейший прием, идущий от самураев, – сказал Мазур. – Когда японец оказывался в кромешной тьме, он ничего и не видел – все сказки про ниндзя сказки и есть… Берется меч – а он длиной около метра, – ножны наполовину сдвигаются, и этим щупом впереди себя проверяют дорогу. Так и здесь. Самый надежный способ, чтобы не грянуться лбом о подводный камень… Как там, кстати, наши друзья пограничники? Все еще висят на хвосте?

– Отвалили с полчаса назад, – сказал старпом. – Надоело, должно быть. Насколько я знаю, кораблик этот у них единственный, решили не валять далее дурака…

* * *

…«Морская звезда» замерла на месте, удерживаемая ходами. Ночь выдалась ясная, звездная, и Кацуба, маскировавший некоторую тревогу всегдашним дурачеством, конечно же, не удержался:

– Как бы я хотел, Дарья Андреевна, прогуляться с вами под этакими небесами по твердой земле…

Даша его проигнорировала. Потом отвернулась от борта:

– Я бы тоже хотела. Только вы непременно должны быть в наручниках и с двумя сержантами по бокам…

– Они любили друг друга и умерли в один день… – заключил Кацуба. – Ну, как думаешь, Володя? Пора?

Мазур посмотрел вперед – туда, где в четырех с лишним километрах в сияющей россыпи звезд образовался словно бы крохотный провал. Это островок заслонял низкие звезды. Пожал плечами:

– Пора. Если там засекли нас и готовят теплую встречу, выжидать все равно бессмысленно. Так что я пошел…

Он шагнул к трапу, взялся за поручни и стал спускаться в шлюпку. Не было ни особенного волнения, ни беспокойства – начинали просыпаться рефлексы, вытесняя все прочие мысли.

Волнения на море не было – погода идеальная. Ему помогли надеть акваланг, подали увесистую непромокаемую сумку со всем потребным снаряжением, Мазур сполз за борт, покачался на воде и убрал еще несколько свинцовых грузов с ремня. На сей раз погружаться предстояло не особенно глубоко…

А для начала – и вовсе держаться у самой поверхности. Мазур перекрыл вентиль, сунул в рот дыхательную трубку, вновь перевалился через борт, оттолкнулся от него обтянутыми резиной пятками. И больше уже не оглядывался – ни к чему.

Он плыл, изредка сверяясь с компасом, совсем уж редко высовывая голову из воды, уверенно держа курс на остров. Почти полная темнота, декорированная звездами, его ничуть не тревожила, наоборот, придавала бодрости. И не такое бывало… Доплыть в таких условиях – задачка, в принципе, детская.

Когда, наконец, позволил себе оглянуться, «Морскую звезду», на которой были погашены все огни, конечно же, не увидел. Зато островок уже можно было отличить от окружающей тьмы, различить светлое пятнышко – свет в ночи виден далеко…

Убрал трубку, вставил в рот загубник и пошел на глубину.

Глава восемнадцатая

Слон в посудной лавке робинзонов

Он плыл, шевеля ластами в размеренном, привычном ритме, держа шест в левой руке, правой прижимая мешок со зловещими игрушками, – и мимоходом сравнил себя с замотанной домохозяйкой, волокущей с рынка неподъемную авоську. Мешок и в самом деле был тяжеловат, но движения не особенно затруднял. Работал могучий рефлекс. Мазур, как обычно в подобных случаях, давно был машиной, а не человеком, к тому же последние нерадостные события включили еще один мощный инстинкт, свойственный скорее человеку, чем его всевозможным меньшим братьям.

Месть. Звери – по крайней мере большинство из них – мстить не умеют. Разве что за обиды им лично или убийство детенышей. Мстить за гибель членов своей стаи, похоже, умеет только пресловутый царь природы. Кое-кто говорит, что не царское это дело, но мнение теоретиков-либералов отвергаем с порога…

Он не верил, что там, на острове, установили какие-то системы, моментально засекающие любого незваного гостя, но все равно, следовало соблюдать максимальную осторожность в расчете на Случай. Великолепно разработанную, спланированную и продуманную операцию с милым названием «Орхидея» (преследовавшую отнюдь не ботанические и уж никак не гуманные цели) едва не погубил полукилограммовый комочек шерсти – один из охранников, будучи в увольнительной, приволок из города щенка, и тот, ретивый дуралей, день-деньской носился по берегу, облаивая все, что двигалось, от медуз до волн, и, когда на поверхности бухточки показались шлемы боевых пловцов, от новых впечатлений взорвался форменной истерикой, новоявленный хозяин поперся забирать свое сокровище, пришлось срочно его переводить в неживое состояние, началась преждевременная перестрелка, едва не погубившая все…

Так что к Поганому Случаю нужно относиться со всем решпектом и опаской, как к незнакомой системе мины… Потому он и шел на приличной глубине, ни разу не включив фонарь, – загадочное светлое пятно могли узреть с берега и не поверить в знаменитые подводные НЛО, о которых прожужжал все уши бедный Прутков, когда был жив…

Он и сам не мог бы объяснить, каким и которым чувством ощутил близость берега. Просто понял, что дно начинает полого подниматься. А там и шест легонько зацепил скалу. Мазур был наготове, моментально сбавил темп, пошел вверх, какое-то время держался на глубине пяти метров. Задрав голову, смутно различил звездное небо. Поднялся еще ближе к поверхности.

Все. Хватит играть в подводную лодку, пора повторять путь, который когда-то проделали морские обитатели, решив расстаться с водой и попробовать начать новую жизнь на суше.

Он высунул голову из-под воды – не перекрывая вентиль, готовый в любую секунду извернуться и уйти на глубину. Небо было безоблачным, сияли мириады звезд, но любоваться всем этим поэтическим великолепием было некогда, да и незачем. Все внимание следовало обратить на сушу.

Островок наполовину состоял из невысоких скал – или огромных камней, как посмотреть. Кое-где имелись относительно ровные и открытые пространства, на одном таком пятачке светилось обширное, туманно-размытое пятно. Мазур легко догадался, что это такое: сильная лампа, горящая в палатке, и палатка, очень похоже, не брезентовая, а синтетическая. Пятно светилось гораздо левее того места, где он стоял на дне, высунув наружу голову лишь до половины маски. А посему он вновь погрузился с головой, даже не поплыл – скорее, пополз по дну, легонько отталкиваясь от него пятками, зависая на миг, рассчитав все так, чтобы не показаться над водой и не поднять ряби.

Ага, вот, кажется, подходящее место…

Скала перегораживала островок, как миниатюрная Великая Китайская стена. Мазур встал на дно, поднялся над поверхностью воды по пояс. Перекрыл воздух, выплюнул загубник, оттянул согнутым пальцем ткань шлема над правым ухом. Покойная тишина. Темнота и звезды.

Глаза вскоре привыкли к темноте, казавшейся после ночной глубины прямо-таки белым днем. Найдя удобное местечко, Мазур сложил туда акваланг и ласты, огляделся, отпечатав в мозгу окружающий ландшафт. Набрал полную грудь воздуха и нырнул без всплеска, огибая под водой скалу.

Вышел на берег. Присел на корточки, выжидая. По крайней мере, акваланг в полной сохранности – чтобы попасть туда посторонним, им придется бултыхаться вплавь, а вода холоднющая. Конечно, у них есть третий, уцелевший пловец – а может, и не один, – но им потребуется время, чтобы облачиться в сложную амуницию. Так что основная задача – не навести их на место прибытия, вообще не выдать себя. Главное в работе боевого пловца порой – даже не изощренное умение нанести как можно больше вреда обитателям берега, а искусство прийти и уйти, оставшись незамеченным…

Он распаковал свой герметичный сидор. Сумку с гранатами – на плечо, автомат – на другое… Поднес к глазам прибор ночного видения.

Вот они, Робинзоны хреновы, как на ладони. Точнее, их приют – ни одного Робинзона в поле зрения не отыскалось, и слава богу. Большая палатка, в которой и светится лампа. Вторая палатка, поменьше, – на значительном удалении от первой, эта раза в два ниже, совершенно темная, словно необитаемая. Совсем неподалеку от воды – приличных размеров баки, числом пять, каждый размером с вышедшую из употребления пивную бочку на колесах, в застойные времена ласково именовавшуюся «коровой». На каждой четко виднеется аккуратная надпись, сделанная по трафарету: «ОГНЕОПАСНО». Свой собственный склад ГСМ – что ж, весьма предусмотрительно. Обосновались они здесь с расчетом на долгую робинзонаду – горючка, антенна, растянутая меж двумя высоченными шестами на растяжках, обе палатки разбиты идеально, меж ними – легкий стол, такие же стулья, все из алюминиевых трубок и брезента, отличная походная мебель. Черт, у них там и кухня устроена – газовая плитка с подключенным баллоном, установленная на листе железа, заслоненная с двух сторон натянутым брезентом. Обстоятельные робинзоны. Домовитые. Не собираются уподобляться романтикам шестидесятых, готовым десантироваться в чистое поле, возводя с нуля очередную стройку коммунизма…

Ну, вот вам и загадочная цель, взявшая в обычай маячить у горизонта… На берегу стояло судно на воздушной подушке – по первому впечатлению, быстроходный кораблик класса «Ангара», или, если привлекать зарубежные аналоги, «Скорпена». Широкая резиновая «юбка», сейчас заметно сплющенная, поскольку корабль стоял на приколе и двигатель не работал. Не особенно высокая надстройка, ажурный металлический кожух толкающего винта…

Вот этим красавцем и следовало заняться в первую очередь – чтобы, пустившись в обратный путь, не поиметь от него больших неприятностей. Если у них на борту есть более-менее приличный сонар – быстро засекут пловца, у таких прытких мальчиков могут в загашнике отыскаться и гранаты. И всплывешь кверху брюхом, как прозаическая селедка…

От освещенной палатки доносилась музыка – то ли магнитофон беззаботно гоняли, то ли радио работало. Музыка не особенно и минорная. Черт их знает, что у них там творится на душе после сегодняшнего боя с разгромным счетом, но они, безусловно, не собираются посыпать главы пеплом, печально сидя на берегу… Сколько их там может быть, в палатке? Судя по габаритам – и отделение разместится довольно вольготно…

Судно казалось покинутым, нигде не горел свет. Как ни крути, пора работать… Отрешившись от всех посторонних мыслей и чувств, Мазур двинулся вперед, пригнувшись, готовый в любой миг резануть из автомата по движущейся цели. Музыка становилась все громче – чтобы добраться до корабля, ему пришлось пройти по кромке берега метрах в тридцати от палатки.

Добрался наконец. Хорошо, что корабль был развернут носом в глубину суши, а кормовым винтом, соответственно, в море. Мазур вновь вошел в воду, обогнул корму, испытывая, как не единожды, слегка пьянящее ощущение словно бы невидимости, – он был здесь, он готовился устроить диверсию, а о его присутствии и не подозревали…

Из полудюжины гранат он оставил себе одну – конечно, не для того, чтобы классически подорваться, оказавшись в окружении. Запаса ради. Может, и пригодится. Остальные пять старательно, не спеша разместил на лопастях винта, примотав широкой клейкой лентой так, чтобы рычаги остались свободными. Гораздо больше времени заняла возня с нейлоновым канатиком и чеками. Работка была та еще – сделать все на совесть, держа ушки на макушке, бесшумно обматывая широкую лопасть скотчем, а тот, проклятый, потрескивал, разматываясь, и каждый такой звук, как водится, казался грохотом. Нарезать канатик, прикидывая на глаз длину. Отогнуть усики чек в самую плепорцию – чтобы и не выскочили сами по себе, и сработали должным образом.

Третья граната… Четвертая…

На берегу послышались шаги – громкие шаги уверенного в себе человека, который считает, что находится у себя дома и нападения не ждет.

Мазур застыл, прижавшись к высокому винту. Он давно уже исходил потом – шерстяное белье, хранившее в воде от холода, на суше превратилось в обузу, почти промокло под герметичной резиной. Теперь прибавился еще один липкий ручеек, ползущий к поясу, – рассудок тут ни при чем, тело иногда отзывается само на внешние раздражители…

Внешний раздражитель походкой трезвого, целеустремленного человека шагал к берегу. Он ни разу не споткнулся – видимо, успел хорошо изучить окружающий ландшафт и выработал некий автоматизм, словно в давно обжитой комнате.

Негромкий плеск. «Да вы, батенька, эстет», – пронеслось в голове у Мазура. Только люди со своеобразным эстетическим уклоном обожают мочиться в море с бережка, когда кругом для этих целей достаточно суши…

Ну вот, отписался. Тут бы ему и убраться в теплую палатку – нет, закурил, неторопливо пускает дым. Мазур стоял за винтом, словно распятый, раскинув руки параллельно двум лопастям, укрыв голову за третьей. У самой щеки уютно разместилась только что укрепленная граната – соседство не опасное в данный момент, но не самое приятное…

Да чтоб тебя! Выкинув сигарету в воду, полуночник направился на «кухню». Мазур осторожно высунул голову, увидел синеватые язычки пламени. Чайку ему захотелось, гаду, изволь торчать теперь статуей…

Но как ни матерись про себя, оставалось терпеливо ждать, когда закипит чайник. Чуть ли не плавая в поту, Мазур стоял, не шелохнувшись. Граната, такое впечатление, даже чуточку нагрелась от влажной щеки, а жаль, так приятно холодила кожу…

Все… Прихватив тряпкой ручку чайника, незнакомец понес его в палатку. Почувствовав себя свободнее, Мазур медленно переместил одну руку, поднес к глазам ночной бинокль, изучая свалку, образовавшуюся метрах в десяти от жилой палатки. Так, консервные банки, разноцветные обертки от всевозможных импортных яств, смятые сигаретные пачки. Ни единого сосуда из-под спиртного. Одни пластиковые баллоны – минералка либо газировка. Серьезные ребята, приходится признать. Дисциплину блюдут. Ну, еще там, на дне было ясно, что ребята они отнюдь не простые…

На стенке палатки можно было лицезреть форменный театр теней – Робинзоны беззаботно гоняли чаи. Мазур тем временем столь же неспешно и старательно пристраивал последнюю гранату. Конец. Можно сматываться. Теперь, стоит только запустить двигатель, стоит винту провернуться на полоборота, тросики натянутся, выдернут чеки – и винт будет покорежен настолько, что его придется менять. Вряд ли такую операцию можно проделать собственными силами на этом убогом островке, так что здешние жители превратятся в доподлинных Робинзонов…

Что дальше? Он давно уже прокачал в уме, как легко и быстро мог бы устроить здесь маленький Сталинград – шарахнуть в палатку последнюю гранату, залечь неподалеку и методично снимать все, что останется живого…

Нет, не получится. Во-первых, нет прямого приказа типа «класть всех». «Действовать по обстановке» – это все же другое. Любой военный человек в таких тонкостях разбирается четко. Во-вторых, разведка далеко не закончена. В-третьих же… Был в мозгу некий внутренний барьер. Он не мог без прямого приказа устраивать резню на своей земле. Даже после того, как часов пять назад переведался с этими ребятишками на дне. И это не обостренный гуманизм, а скорее профессиональная усталость, поражающая как раз тех, кто привык убивать без угрызений совести. Нет прямого приказа…

Осторожнейше, словно странствуя по минному полю, он слез с кормы, сполз по выгнутой «юбке», по колено в воде направился к берегу. Целью была вторая палатка. Мазур все больше убеждался, что она выполняет функции склада. Успел рассмотреть, что вход старательно зашнурован сверху донизу и концы шнура завязаны.

Присел на корточки, так, чтобы краешком глаза наблюдать за «жильем». Осторожненько принялся расшнуровывать полог. Несмотря на привычку к манипуляциям и хитрее, пальцы в толстых резиновых перчатках, утомленные к тому же ювелирной возней с гранатами, слушались хуже, чем хотелось бы. Хуже всего, что входом «склад» развернут аккурат к «жилью». Если кому-то вдруг вздумается навестить каптерку…

Он расшнуровал ровно настолько, чтобы пролезть внутрь ползком. Придерживая автомат, просунулся внутрь, медленно, чтобы не вмазаться лбом во что-нибудь эдакое, габаритное и твердое. Внутри было темно – в полном соответствии с присказкой про негра и его экстерьер.

Вытянув ладонь, Мазур огладил первый предмет, на который наткнулся. Потом осторожно опустил туда руку. Все манипуляции приходилось проделывать в кромешной тьме. К тому же перчатки не снимешь…

Старательно проанализировал то, что ощупывал. Больше всего шансов на то, что это картонный ящик, наполовину пустой. И лежат в нем консервные банки – увы, нужно быть вовсе уж законченным суперменом, чтобы в таких условиях определить их содержимое, – ночной бинокль в такой ситуации бесполезен, в него не рассмотреть то, что под самим носом. Оглядеться в палатке худо-бедно можно, но это потом…

Консервы, ясно. Ящик у самого входа, его уже наполовину опустошили, вот вам и весь ребус…

Поднес к глазам бинокль, выкрутил рубчатое колесико до отказа, но все равно окружающее виделось размытым. Ладно, можно хотя бы сориентироваться – ближе ко входу аккуратные штабеля таких же ящиков, запасы провизии. Эти округлые предметы – скорее всего, баллоны для плитки. А это уже интереснее…

Запомнив окружающее, он опустил бинокль, ощупью пробрался к задней стенке палатки, к заинтересовавшим его предметам. Баллоны. Большие, округлые. Для акваланга велики, тут двух мнений быть не может. Да и вентиль другой. Дюжина… пятнадцать… двадцать шесть, целый штабель, все в аккуратных пластмассовых оплетках-упаковках. Нет, ну что это за хреновина за такая? Никакой маркировки рассмотреть не удастся – если она тут вообще есть. Так, посмотрим ящики…

Ощупав первый, он убедился, что может приподнять крышку. И приподнял, принялся ощупывать. А ведь это автоматы без магазинов, господа мои… Коротенькие, со сложенными откидными прикладами… что характерно – такие же «Каштаны», как висящий у Мазура на плече. И тоже – с глушителями. Ребятки, вне всякого сомнения, приготовились и к войне на суше. Вот только с кем им на этом островке воевать? Бессмысленнейшая затея… Тогда – где? И с кем?

Вот это уже баллоны к аквалангу. А это больше всего похоже на ящик с патронами – положительно, Робинзоны намерены воевать, никто не потащит автоматы с патронами на уединенный крохотный островок из одной лишь страсти к оружию….

А это? Сюрприз на сюрпризе… Извлекши один предмет, Мазур исследовал его с вынужденным упорством слепого нищего, пытающегося понять, хорошую денежку ему подали или подшутили, сунув какую-нибудь круглую дрянь…

Противогаз. Точно, противогаз. Робинзоны продолжают поражать загадками. Автоматы еще можно как-то объяснить, но вот зачем на этом островке противогазы в приличном количестве? Бред…

Он замер, повернул голову.

Шаги, столь же уверенные и целеустремленные, как давеча, приближались. Кто-то решил навестить склад. Принесла нелегкая, не повезло вам, ребятки, а могли бы и в живых остаться. Ну, может, еще и останетесь…

Присел на корточки за ближайшим ящиком, бесшумно снял с предохранителя свой «Каштан». Навел на вход.

Яркий луч фонаря вспыхнул неожиданно. Задержался на входе в палатку, высветив болтающиеся концы шнура.

– Сволочь Сема, – услышал Мазур. – Говорил же – завязывай… Ладно, фонарик подержи, я расшнурую…

– Погоди-ка!

У Мазура заныло в желудке от нехорошего предчувствия.

– А что?

– Сема ведь при мне завязывал. На совесть завязывал.

– Да брось ты…

– Стоп! Стой, кому говорю!

Молчание. Определенно, второй, человек, как быстро удалось определить, мозговитый и недоверчивый, подавал сейчас спутнику какие-то знаки – очень уж тяжелое молчание, многозначительное… И фонарик погас. Неспроста…

Стук быстрых шагов – кинулись прочь! Уже не таясь, Мазур еще проворнее бросился наружу. Головой вперед нырнул в дыру, упал на камни, успел подумать, что может распороть гидрокостюм. Ну и плевать, не суть важно. Убегают, гады! Чешут к палатке!

Позиция была неудобная, но не его такими позициями смущать… Автомат привычно дернулся в руках, бегущие враз остановились, словно их подсекла натянутая на уровне колен проволока, с шумом упали. Шум показался грохотом взрывов.

Мазур выскочил наружу, временно плюнув на полную бесшумность, но все же привычно двигаясь как можно тише. Полог жилой палатки дернулся – кто-то спрятал голову, втянул моментально.

И тут же крик:

– Тревога!

Мазур отскочил за палатку, держа автомат дулом вверх. В конце концов, не он первый начал, разведка, как частенько бывает, плавно перелилась в огневой контакт…

Снизу, от самой земли, наугад выстрелили – и еще раз, и еще. Кто-то, выползши из палатки, сгоряча палил в ночную темень.

Новый вопль, такой дикий, что даже Мазура проняло:

– Не стрелять! Не стреля-ать!

Странно, механически отметил Мазур, задом-задом, на полусогнутых, отступая к воде так, чтобы меж ним и «жильем» был «склад». Странно. Орет, словно его кастрируют… Впрочем, не так уж и странно. Если пуля пробьет баллоны для акваланга… да нет, там же не чистый кислород… Что же он так паникует? Может, у них и гранаты на складе? С ввинченными взрывателями? Ерунда какая…

– Не стрелять!

Или это те баллоны, в которых непонятно что? Мазур, все еще пятясь, послал короткую очередь в сторону дико оравшего, именно «в сторону», не собираясь попадать. Так, припугнуть, чтобы не высовывался…

– Не стрелять! Вперед!

Мазур по собственному опыту знал, как трудно выполнять такую команду – не стреляя, переть на вооруженного, активно работающего своим стволом противника. Чисто психологически тяжело, даже для битого волка… И потому он, веером пустив над головами длинную очередь, отступал медленнее, чем мог бы. Однако и не мешкал.

Бултыхнулся в воду, нарочно проделав это с таким шумом, словно нырял впервые в жизни. И, резко развернувшись влево, рванул под водой уже в спринтерском темпе, так, словно за ним гналась маявшаяся белой горячкой белая акула, и в нормальном состоянии своем не питавшая любви к человечеству.

Вылезши на берег за скалой – уже бесшумно – в темпе надел акваланг, но в воду входить не торопился. И правильно сделал – вскоре на той стороне глухо ухнул взрыв. Так рвется брошенная в воду граната. Ребята действовали, в общем, грамотно, глушили его, как рыбку, видимо, с маху сообразив, что такой визит мог нанести только подводный пловец. Еще взрыв. И еще. Заполошный треск автоматной очереди – кто-то решил подмогнуть, и, между прочим, напрасно, пуля из обычного оружия в воде почти сразу теряет скорость и пробивную силу…

По воде полоснул луч прожектора – он даже не отклонился в сторону скалы, где скрывался Мазур. Там твердо решили, что агрессор рванул от берега по прямой. Идиоты…

Гулко взревел мотор – конечно же, кинулись на судно, возжаждав погони, гранатами хотят забросать, скорее всего. Ну, будет вам сюрприз…

Ждать пришлось недолго. Через полминуты обстоятельно и оглушительно ахнул взрыв – винт, должно быть, провернулся так энергично, что взрыватели сработали одновременно… Мазур оскалился в темноте – рано записывать нас в старики, господа, право же, рано…

По ту сторону скалы больше не стреляли, доносились только яростные маты, вполне уместные и простительные. Судя по всему, Робинзонам везло, никого не зацепило осколками. Грех было не использовать воцарившееся в стане противника ошеломление, и Мазур, на сей раз беззвучно, соскользнул в воду и наддал на пределе сил, опасаясь, что в воду опять полетят гранаты.

Обошлось. Когда, по его расчетам, Мазур отплыл достаточно далеко, чтобы не опасаться гидравлического удара, он всплыл, оглянулся. В палатке по-прежнему светился огонек, но на таком расстоянии никакого движения рассмотреть уже было нельзя. Одно ясно – взрыв получился чистенький, судно не загорелось, но винт наверняка разворочен начисто. Вот и робинзоньте теперь, орите по рации, жалуйтесь, как вас обидели…

Обратный путь показался не в пример длиннее – возможно, оттого, что Мазур часто сверялся с компасом, прикидывал по часам пройденный путь. Как ни поддерживай себя напоминаниями о собственном устоявшемся суперменстве, ночная стыковка с обеспечивающим судном – дело серьезное. Он плыл в абсолютном мраке, где не различить было воды и неба, невесомый, словно в космосе, свободный от мыслей и чувств, концентрируясь на одном: подавить в зародыше неуверенность и тревогу.

И справился, без ложной скромности, неплохо. Синий луч прожектора был направлен с кормы «Морской звезды» параллельно берегу острова, так что его никак нельзя было заметить с суши. Мазур обнаружил прожектор справа от себя почти в расчетное время, мысленно поздравил собственную персону с успехом – он разминулся с кораблем не более, чем на два кабельтова. В таких условиях – весьма неплохой результат…

Дальше было совсем просто. На радостях он не удержался от легонького хулиганства – всплыл возле самого борта шлюпки, все это время прилежно качавшейся у трапа, выскочил наполовину из воды, заставив матроса подскочить на банке и вполголоса выматериться. Когда он, освободившись от акваланга и ласт, взобрался по трапу, обнаружил рядом с Кацубой явно озябшую Дашу и быстренько сообразил, что к чему – рыжеволосая в глубине души побаивается, что от нее злодейски утаят нечто важное. Мазур опасался даже, что полезет следом за ним в душ – нет, обошлось. Но потом не отставала ни на шаг, игнорируя насмешливые взгляды Кацубы.

Он докладывал кратко, четко, как-никак была большая практика. И заняло это совсем немного времени.

– Великолепно, – сказала Даша, видя, что остальные молчат. – Я вам, честное слово, завидую, господа офицеры, – непринужденно высаживаетесь на остров, оставляете пару трупов… Прелестно. Завидки так и берут…

– Я вам совсем забыл сказать, Дарья Андреевна, – задумчиво протянул Кацуба. – Аккурат несколько часов назад, когда наши друзья поплыли на «Веру», их под водой пытались порезать ножичками некие нехорошие парни. Которые к тому же притащили туда нечто, крайне напоминающее подрывной заряд…

Она подняла брови:

– И куда эти ребята потом девались?

– Один успел сбежать, – сказал Кацуба. – А двое… знаете ли, не успели… Ну, это наши дела, мы не собираемся писать заявление в милицию. Хочу вам только напомнить, что именно к этому самому островку собирался направить судно еще один покойный «плохой парень», который так невежливо тыкал в вас пистолетом… По-моему, это наглядно свидетельствует, что обитатели острова – народец то ли криминальный, то ли наглый до предела, коли уж не уважает ни нашей конторы, ни вашей… Я логично рассуждаю?

– Логично, – сказала она. – И теперь, кажется, понятно, отчего вы так гостеприимны и любезны. Всегда можно сказать: в то самое время, когда ваши головорезы окаянствовали на суше и на море, на борту судна присутствовала майор Шевчук…

– Вот именно, – сказал Кацуба с ангельской улыбкой. – Прагматики мы, что уж там… А вы – нет? Дарья Андреевна, вас ведь никто на аркане не тянул. Такова уж игра – мы пытаемся выжать из вас какую-то информацию, а вы, в свою очередь, ходите по пятам, стараясь вызнать нечто полезное вам… Вынужденный симбиоз, – и он улыбнулся еще ослепительнее. – Хорошо. Я прекращаю все попытки убедить вас произвести бартерный обмен. Все равно не скажете, зачем сюда приехали и за кем гонитесь. Я надеюсь лишь на мааленькую услугу: если у нас будут какие-то неприятности с местной милицией, рассчитываю за ваше чуткое заступничество. В конце концов, мы вам еще нужны… Вдруг да пригодимся.

– Постараюсь, – сказала она, определенно делая над собой усилие и не высказав вслух все, что о Кацубе думает. – Если вы не устроите нечто вовсе уж запредельное…

– Железная девочка, – сказал Кацуба, когда за ней закрылась дверь. – Мучается, бедная. И хочется, и колется, и мама не велит. Между прочим, я всерьез опасаюсь неких акций. Налет на слухачей вроде бы прошел без последствий, но после сегодняшних свершений могут и обидеться. И будет нам нешуточная проверка. Если они имеют некое касательство к конторам и органам, нам устроят серую жизнь…

– А если это все же некие частники? – спросил Мазур.

– Тогда могут и попытаться отправить нас на тот свет, – как ни в чем не бывало сказал Кацуба. – Нет, хорошенький будет тест… А потому нужно как ни в чем не бывало возвращаться в гостиницу. Не боишься?

– Я свое отбоялся, – хмуро сказал Мазур. – Давно уже… Радисты ничего такого не перехватывали? Пока я плыл, можно было весь полевой устав по радио передать…

– Была передачка, – кивнул Кацуба. – Продолжительностью около пяти минут. Никаких сомнений, шла с острова. Шифрованная, конечно. Ну, она-то меня не интересует – и оттого, что дешифровщика на борту, как ни запаслив Степан Ильич, нету, и потому, что эта передачка может быть только паническим докладом об уроне и потерях… Держи.

Он вытащил из внутреннего кармана «Макаров», положил его на стол, прикрыл красной книжечкой. Мазур ее тут же раскрыл. Фотография была его, он по-прежнему оставался Микушевичем Владимиром Степановичем, но на сей раз в звании капитана, и имел честь состоять на службе в Шантарском военном округе.

– Запасной вариант, – сказал Кацуба. – На случай открытого конфликта с органами, охраняющими правопорядок от граждан… Паспорт твой я уже истребил. Да и свой тоже. Пора переходить из разряда цивильных придурков в категорию людей, за которыми есть кое-какая сила. По-моему, самое время…

– Сожрут нас «зеленые», – бросил Мазур, привычно проверяя пистолет.

– Ну и черт с ними. Выжали мы из них все, что могли… Ты погоди, пушку в карман не пихай, Ильич кобуру сейчас принесет… Знаешь, что меня во всей этой истории интригует больше всего? Загадочные баллоны в комплекте с противогазами.

– А может, и не особенно загадочные? – сказал Мазур. – Ты что, забыл про сейнер? Теперь, когда мы знаем и про их аквалангистов, и про скоростное суденышко, можно выдвигать версию. «Подушечник» без труда догоняет рыбацкую посудину, экипаж в противогазах. Людей заставляют поднять руки, спуститься, скажем, в трюм… И пускают газ. Потом художественно располагают трупы в надлежащих позах, доводят сейнер до определенного места, пересаживаются на свое судно…

– Голова у тебя работает, – тихо сказал Кацуба. – В самом деле, версия интересная. Я бы сказал, способная обернуться правдой… И то, что они боялись стрелять по палатке, сюда прекрасно укладывается. – Он досадливо помотал головой. – Но «Вера» эта клятая… Она-то ни в какую версию не укладывается…

…Мазур потянулся за сигаретами, и сразу же рядом тихонько заворочалась Фаина:

– Не спишь?

– Да покурить захотелось, – сказал он. – Я думал, ты уснула…

– Не могу никак. Дай и мне, что ли…

Мазур щелкнул зажигалкой, трепещущий язычок выхватил из мрака ее грустное лицо, круглое голое плечо в ворохе разметавшихся волос. Он чувствовал себя самую чуточку неловко – вернувшись за полночь в гостиницу и встретив Фаину, поневоле принял ее самое недвусмысленное приглашение, нельзя же отталкивать женщину, с которой провел прошлую ночь, ссылками на усталость, не по-мужски как-то, но и не признаешься, от чего именно устал, от каких таких трудовых свершений. Ну, и самую малость оскандалился – незаконченным импотентом себя показал, но и хвастаться было нечем… Стареем?

– Да ладно тебе, – сказала Фаина, уткнувшись щекой в его плечо. – Кряхтишь, ворочаешься… Я же вижу, что ты весь – как выжатый. Очень устал?

– Да здорово вымотался, если честно, – признался он.

– Вот и сказал бы прямо. Я же не дура, могу понять.

– Неудобно как-то было.

– Неудобно… – фыркнула она. – Ох вы, мужики, как дети… Да любая баба честно тебе скажет, что ухайдокалась до предела за стиркой-готовкой, ни на что не способна… И переживать из-за этого не станет. А я тем более тебя могла бы понять, получше некоторых. Герка тоже выматывался, я-то знаю…

– Какой Герка?

– Господи, да Гриша… – она слегка напряглась. – Ты знаешь, он же был по паспорту Герман. Сначала. Батя отчудил. Ну, а потом, когда Герка вошел в сознательный возраст, стал соображать: Герман, да еще Агафонович, да еще Соловаров… Когда меняли паспорта – помнишь старые, черно-зеленые? – на красные, он и записался Григорием. Говорил, так оно нормальнее… Здоровый был мужик, да ваша работка выматывает…

– Погоди-погоди, – Мазур, наконец, кое-что сопоставил. – Он что, водолаз?

– Ну да, – буднично сказала Фаина. – Года до восемьдесят девятого работал в порту. Пока не ввязался во все эти дела. А водолаз был хороший… первого класса… или первого разряда… не помню, как это у них называется. Как раз в восемьдесят девятом мастера дали.

– Водолаз-мастер? – спросил Мазур. – Первый класс?

– Точно. Так это и называлось. – Она тяжко вздохнула. – Господи ты боже мой, водолазам в порту до сих пор хватает работы, и деньги платят почти регулярно… Не полез бы в эти заморочки, был бы жив… Ведь двое детей осталось… А ради чего? Ради этой болванки?

– Какой болванки? – лениво спросил Мазур, все еще обдумывавший нежданную новость и пытавшийся найти ей место в общем коловращении загадок.

– Сейчас покажу, – она набросила халат и выскользнула из постели. – Все равно хотела вставать, чаек поставить… Чаю хочешь?

– Да можно, – сказал он, насторожившись.

Зажегся ночник. Они пребывали на третьем этаже, в самом обыкновенном гостиничном номере, который Фаина экономии ради приспособила под жилье, благо постояльцев всегда было меньше, чем комнат. Когда они пришли сюда, Мазур особенно не осматривался, обуреваемый одним желанием – растянуться на чем-нибудь мягком.

И, оказалось, проглядел кое-что весьма любопытное…

– Вот, посмотри, – сказала Фаина. – Чтобы мне не поднимать. Тяжеленная штуковина.

Она развернула лампу на гибком шнуре так, чтобы свет падал на стол, ушла в другую комнату, где вопреки гостиничным правилам оборудовала кухоньку.

На столе Мазур увидел часы – вернее, вещицу, когда-то, быть может, и считавшуюся произведением искусства. Циферблат был вмонтирован в приличных размеров кораблик из светлого металла. Возможно, даже и серебро. С полметра длиной, не меньше. Мазур приподнял обеими руками – тяжеленная штуковина, пожалуй что и серебро.

Он присмотрелся. Когда-то занятная безделушка, по всему видно, была сработана очень тщательно, но потом ее испортили, варварски очищая от патины, повсюду видны следы напильника, сплошные царапины… Руки-крюки, сущий антиквариат загубили…

Где-то он уже видел этот самый кораблик. В натуре.

Совсем недавно, не далее как сегодня. Под водой, на дне. На столе в ярком свете ночника стояла отлитая из серебра модель «Веры». Вот и полустертая тем же варварским рашпилем надпись на носу… Все точно. «Вера». Никаких сомнений.

Часы, разумеется, не шли. Стекло чертовски мутное. Стоит только предположить, что вещичка провела под водой лет этак восемьдесят… Все сходится.

– Вот сокровище, – сказала вернувшаяся Фаина.

– Где он это взял?

– Откуда я знаю? Приволок с месяц назад и просил подержать. Я сказала, пусть стоит, мне-то что… Герка, вообще-то, пьет редко, а тут укушался изрядно и все толковал, что это – наше с ним будущее. Уж и не знаю, почему. Хорошенькое получилось будущее…

Мазур склонился, внимательно осмотрел пароходик. Нет, решительно не похоже, чтобы где-то внутри был тайник. Цельное литье, никаких швов, соединений…

– Да он не золотой даже, – бросила Фаина. – Серебряный. Никакой ценности тут нет. Мало ли что мужикам по пьянке в голову может стукнуть…

Оторвав кораблик от стола, держа его на весу, Мазур самым внимательным образом обследовал днище – нет, и там никаких швов…

– Что, и тебя заинтересовало?

– Да глупости, интересно просто… – и сам почувствовал, что голос звучит нестерпимо фальшиво. После всех сегодняшних перипетий не было сил еще и на лицедейство, в конце концов, не его ремесло…

– Слушай, Володька, ты кто такой? – вдруг спросила Фаина. – Кто вы все такие?

– Все – это кто?

– Да ваша компания.

– Фая, что за вздор? – натянуто засмеялся он.

– Если бы вздор… – сказала она серьезно и печально. – Володя, здесь люди не глупее, чем в больших городах, деревня даже наблюдательнее. А у нас, по большому счету, деревня и есть. Хоть и называется городом. А бабы, если ты не помнишь, – народ чуткий и наблюдательный. Есть у тебя двойное дно, как Герка говаривал…

Мазур слишком устал, чтобы разыгрывать спектакли, говорить убедительным голосом, в чем-то заверять. Мысленно махнув на все рукой, он поддернул сползшие трусы, сел к столу, на котором матово поблескивал старинный пароходик, нашарил сигарету и сказал:

– У всех у нас двойное дно, Фая… Тебе не кажется? У меня, у тебя, у Герки… Знаешь что? При других обстоятельствах я бы с ним с удовольствием посидел, выпил водки, поговорил за подводные дела…

Фаина постояла рядом, глядя на него сверху вниз, сказала вдруг:

– Да нет, вы тут ни при чем…

– Насчет чего?

– Я про Герку…

– Вот уж здесь мы абсолютно ни при чем, – сказал он вяло. – Веришь?

– Верю. Я бы почуяла, если… Только ты тут ни с какого боку не сочетаешься…

– Слушай, ты хоть примерно догадываешься, из-за чего его могли застрелить?

– Представления не имею, – сказала Фаина. – Думаешь, он мне что-то рассказывал? Серьезное? Да я и не старалась вникать. Не мое дело. Герка, ты знаешь, мужик был неплохой. И не было у нас ничего похожего на те ужасы, что по телевизору показывают. Должен же кто-то держать порядок? Он не виноват, что началась такая жизнь, чумовой кошмар… Не он эту жизнь придумывал.

– Он спускался к «Вере»? – спросил Мазур.

– Я так и поняла, – грустно усмехнулась Фаина. – На мента ты не похож, они хамоватые… Из КГБ, что ли? Или как там оно нынче называется?

«А, пропади оно все пропадом», – подумал Мазур. И сказал:

– Не совсем, но около и что-то вроде…

– И Светка?

Он молча кивнул. Плевать на Кацубу. Все равно, похоже, ни одна собака уже не верит, что питерские интеллигенты – те, за кого себя выдают. Она права – в деревне свои законы, какая уж конспирация…

– Послушай, ты не думай… – протянул он, чувствуя себя ужасно неловко. – Это все получилось само по себе…

– Подозреваю, – бледно усмехнулась она. – Если припомнить, ты у меня ничего и не пытался выведывать, это я на шею вешалась… Володя, я, правда, ничего толком не знаю. Илья встречался с Геркой, тот, которого убили в четыреста пятнадцатом. Это-то я видела, вино им принесла… Но о делах они при мне не говорили. Герка вообще был любитель сюрпризов. Придет и ошарашит. – Она наклонилась к лампе. – Подожди, подожди… Так вот почему ты про «Веру» спрашивал… Это что же, оттуда? С корабля?

Кажется, удивилась она искренне.

– Похоже, – сказал Мазур. – Потому и спрашиваю, спускался ли туда Герка…

– А ты знаешь, мог, – кивнула Фаина. – Водолазную работу он не забыл, вполне мог договориться в порту, уж ему-то не отказали бы… – добавила она с оттенком некой своеобразной гордости. – Снаряжение раздобыл бы без хлопот…

– Подозреваю, он там все-таки был, – сказал Мазур. – И нашел что-то. Из тех вещичек, за которые убивают.

– Что?

– Если бы я знал…

– Про этот пароход давно говорили, что на нем проклятье. И не вспомнить, когда я первый раз услышала. По-моему, от бабки. Бабка рассказывала что-то страшненькое, вообще она любила жуткие истории… Подожди! Если Герку убили из-за того, что он достал что-то с «Веры», могут заявиться и к Людке…

– Жена?

– Ага. Уж она-то ничего знать не может, но им же не объяснишь… Володя, можешь ты что-нибудь…

Мазур, не меняя позы, молниеносно протянул руку и погасил лампу. Прижал палец к губам Фаины.

В прихожей тихонько, осторожненько поворачивалось в замке нечто железное. Мазур лихорадочно прикинул – света ночника из коридора незаметно, а разговаривали они тихо, двери толстые, из натурального дерева. Вполне могли решить, что в номере спят – или что спит там одна Фаина, его могли и не отслеживать…

Фаина накрыла ладонью его руку. Тонкие пальцы подрагивали. Глаза уже успели привыкнуть к темноте, и Мазур встал, прокрался на цыпочках в комнату. Прислушиваясь к доносившемуся из прихожей тоненькому металлическому похрустыванию, достал кобуру из-под комом брошенных на стул джинсов. Оттянул затвор пистолета, воровато оглянувшись, – щелчок показался оглушительным.

Вернулся в другую комнату, повелительно стиснул руку Фаины повыше локтя. Она беззвучно поднялась, как сомнамбула, белым силуэтом, повинуясь его нажиму, скользнула в спальню.

Мазур прижался к косяку. С замком, наконец, справились, дверь стала тихонечко приоткрываться. Хорошо смазанные петли – а хозяйка она неплохая, в диком несоответствии с моментом подумал Мазур, – не издали ни малейшего скрипа.

Он ждал, держа пистолет дулом вверх, напрягшись. Ощутил не ушами – кожей – шевеление совсем рядом. Кацуба сокрушался, что никак не удается взять языка? Вот и удобный случай…

Он действовал по схеме, подходившей для таких именно ситуаций, – пропустил крадущегося в комнату, мертвой хваткой зажал его правое запястье, в котором блеснул угловатый предмет, упер дуло в висок и прошептал:

– Тихо… Застрелю…

Спокойный шепот в подобной коллизии действует эффективнее самого грозного окрика, проверено на опыте… Мазур ощутил, как все тело схваченного пронзила молниеносная дрожь испуга. И помаленьку стал выдвигаться из-за косяка, оттесняя пленника в угол, одним ухом пытаясь слушать, что делается в коридоре.

Дальнейшее произошло молниеносно.

Незнакомец внезапно рванулся назад, в прихожую, дико вскрикнул. Краешком глаза заметив в погруженном во мрак коридоре нечто, слегка выделявшееся из темноты, Мазур отпрянул за косяк. И вовремя – сверкнула череда беззвучных вспышек, не менее дюжины, звонко разлетелось оконное стекло, находившееся аккурат напротив входной двери, рядом с Мазуром жутко забулькало, охнуло, обрушилось…

И снова вспышки – кто-то щедро поливал из бесшумки, от пуза веером… Упавший уже не шевелился. В спальне было тихо – Фаина, должно быть, крикнуть не в силах от страха…

В коридоре застучали удалявшиеся шаги. Мазур решился, рассчитанным прыжком переместился в прихожую – пригнувшись, прыгнув чуть ли не на корточках. Оттолкнулся, головой вперед вылетел в коридор, в полную темноту, упал, перевернулся, выбросил руку с пистолетом и нажал на курок.

Опоздал. Второй успел добежать до лестницы, заполошный топот затих где-то внизу. Пускаться в погоню бессмысленно. Уже третий час ночи, все в гостинице дрыхнут без задних ног, а на милицейский патруль, по счастливому стечению обстоятельств проезжающий рядом, рассчитывать нечего. Не побежишь же на улицу в одних трусах и с пистолетом…

Он поднялся, постоял, неизвестно на что рассчитывая.

– Эй! Только в меня не надо палить!

Слегка обмякнув, Мазур откликнулся:

– Подходи!

Кацуба подбежал – насколько удалось разобрать в полумраке, полностью одетый, с пистолетом в руке.

– Пронесся по лестнице, чуть перила не снес… – сообщил он. – Тут я и понял, что ты жив, иначе так не драпал бы…

– Кто? – глупо спросил Мазур.

– А я откуда знаю? – хмыкнул Кацуба. – Стрелять было поздно, свет вырублен по всем коридорам… Кажется, отъехала тачка…

– Так ты что, все это время…

– Ага, – сказал Кацуба. – Какой тут сон? Или меня пришли бы обижать, или тебя, или Фаину….

Мазур кинулся назад, торопливо зажег свет. Ну конечно, с ней ничего не случилось – сидела на постели, забившись в уголок, таращилась огромными испуганными глазами, моргала. Наконец узнав его, охнула, упала головой в подушку. Мазур неловко потоптался рядом, потом понял, что утешать ее бессмысленно, пусть уж лучше выплачется. Вышел в прихожую.

Кацуба стоял над трупом, склонив голову к плечу, разглядывал его с холодным профессиональным интересом. Зрелище было то еще, и Мазур побыстрее прикрыл дверь в спальню.

– Прелестно, – сказал Кацуба. – Это что, у его напарника нервы не выдержали? Выстрел я слышал только один…

– Вот именно, – зло сказал Мазур. – Бесшумка. Стал поливать, как из шланга… Надо же, и не почешется никто, никакого шевеления…

– Все добропорядочные люди спят, – хмыкнул Кацуба. – Выстрел был один, кто вообще не услышал, кто сквозь сон решил, что это ему примерещилось… Интересно, за тобой приходили или за ней?

– За ней, – сказал Мазур. – Меня с ней никто не видел. Решили, будто она что-то знает про брата…

– А она не знает? – прищурился Кацуба.

– Ничего она не знает, я уверен.

– Ну-ну, психолог… Ладно, ладно, молчу.

– Слушай, – сказал Мазур. – Надо срочно что-то придумать. Они же не отвяжутся…

– …и на базе не протолкнуться будет от твоих баб… – так безразлично, что это само по себе выглядело насмешкой, закончил Кацуба. – Ну-ну, все, я абсолютно серьезен. Как Медный всадник. Особенно когда представлю, что и этого красавца придется сдавать доблестной рабоче-крестьянской милиции в виде приятного подарка. Ведь озвереют. Я бы на их месте озверел….

Говоря все это, он одновременно старательно обыскивал карманы мертвеца, клал найденное на место, осмотрев. Выпрямился, покачал головой:

– Ничего интересного. Даже документов нет. Снова пустышка… Погоди-погоди, а это что? – он шагнул к столу, всмотрелся.

– А это часики с «Веры», – бесцветным голосом сказал Мазур. – Уверен, Нептун их прихватил, как сувенир. Но убили его, конечно, не из-за часиков… Да нет, никакого тайника, я их уже смотрел по-всякому…

– Ладно, – сказал Кацуба, прислушавшись к затихающим всхлипываниям в спальне. – Похоже, фемина чуточку оклемалась, иди-ка успокой и растолкуй, что ей врать ментам…

Глава девятнадцатая

Брифинги по-заполярному

Вот и пригодились нежданно-негаданно прихваченные сюда костюмчики с галстуками – Мазур успел уже решить, будто блистать в них нигде не придется, а вышло совсем наоборот… Тщательно завязав галстук, он вышел в коридор. Там ждал доцент Проценко – с орденом Дружбы Народов на лацкане и начищенным ромбиком, наглядно свидетельствовавшим, что его обладатель получил высшее техническое образование.

– А это не перебор? – проворчал Мазур, кивнув на орден.

– Ни хрена подобного, – браво ответил Кацуба. – Во-первых, где ты видел интеллигента, который бы не таскал любую официальную бляшку, если она у него есть? На свитера прикалывают, олухи, ты же сам здешних видел… А во-вторых, орденок не бутафорский, а мой собственный, честно заслуженный, что увековечено документами. Была одна трагикомическая история, потом расскажу, если подвернется случай…

– Пошли? Пора бы.

– Пошли, – Кацуба потер ромбик рукавом пиджака. – Только что был Паша, можешь не звенеть и не вибрировать нервами – благополучно доставили твою Фаину на базу, а вот за то, что она там не встретится с подружкой Катенькой, я уже не отвечаю, не держать же милых женщин взаперти на гауптвахте…

– Пошел ты, – хмуро-беззлобно отозвался Мазур.

– Это новость хорошая, а есть и плохая. Недооценили мы очаровательных молодоженов Неволиных. Успели тихонечко смыться по-английски, как только сообразили, что это их номер полыхает. Должно быть, заранее был продуман отход. Паша не виноват, не смог разорваться и быть во всех местах одновременно. Но! Не было бы счастья, да несчастье помогло. Когда все потушили, пожарные сдали ментам тот агрегат, малость сплавившийся, но все равно не похожий на обыкновенную бытовую технику. В сыскных кругах эта находочка вызвала определенное смятение умов и ажиотаж, они уже с чекистами консультировались… Меньше будут к нам приставать. Главное, с нами ни одна собака не связывает ни пожар, ни бедолагу Илью, которого нашла-таки горничная…

– А что Жечкин? – с искренним интересом спросил Мазур.

Ночью пришлось, разумеется, вызвать милицию. Пистолет Мазура к тому времени был надежно припрятан, Фаина проинструктирована, и никто посторонний понятия не имел, что Мазур тоже принимал некоторое участие в ночной перестрелке.

– Ну, Жечкин… Смотрит зверем, понятно. Но в данной ситуации ты у нас стопроцентный потерпевший, к которому ворвались ночью мазурики, напугали до полусмерти прямо посреди полноценного оргазма… Пришлось все же, как ни крути, продемонстрировать удостоверение – очень неласково он был настроен, мог по своему провинциализму не придать должного значения предупреждениям из Шантарска насчет нас. И изрек историческую фразу: до чего, бает, спокойно и тихо жилось в Тиксоне, пока вас черт не принес на нашу голову… Классический комплекс шерифа из глубинки.

В городской управе их встретил какой-то третьеразрядный клерк, державшийся что-то очень уж хамовато для простого письмоводителя. Мазур невольно сравнил их нынешний визит с историческим приемом у мэра – тогда все было иначе, до кабинета провожала целая свита с соответствующими улыбочками и даже распахиванием дверей перед гостями. Судя по быстрому, пытливому взгляду Кацубы, он тоже провел в уме определенные аналогии. Интересно, означает ли это, что их акции здесь резко упали? Чрезвычайно на то похоже…

Чиновничек завел их в необъятный зал, смахивающий на красный уголок былых времен – с эстрадой почти в человеческий рост высотой, необъятным столом президиума, постаментом в углу, на котором, несомненно, пребывал не столь давно бюст вождя мирового пролетариата. (А их провожатый, ручаться можно, в свое время с этой самой трибуны, паскуда, возглашал здравицы в честь лично Леонида Ильича, ошибки быть не может, бывших Мазур узнавал по рожам с высоким процентом попаданий…)

Хорошо еще, у кого-то хватило ума поставить меж столом и краем эстрады обыкновенный столик с тремя стульями. На столике уже теснилось с полдюжины микрофонов – зато десятка два шакалов пера и виртуозов ротационных машин смогли разместиться вольготнейше, заняв передний ряд, где пустых кресел оставалось еще несметное количество. Столик находился под прицелом трех видеокамер на треногах. «Вот это засветились, – подумал Мазур, – светимся как ночной Париж…»

Но ничего не попишешь, пришлось усесться за столик рядом с Кацубой и сделать соответствующую физиономию. Он сразу высмотрел Джен – один из ее спутников смирнехонько сидел рядом, а второй возился с одной из камер. Большим специалистом в этом вопросе Мазур не был и потому не смог определить, обращается парень с фирменной техникой профессионально или только изображает прошедшего огонь и воду аса телерепортажа. Впрочем, остальные ни разу на него не покосились, значит, делает все правильно, не выбиваясь из общей картины. Быть может, они и настоящие репортеры? Он прекрасно помнил, как любит очаровательная мисс Деспард пристраиваться к людям из совершенно чужих контор – при этом пользуется убедительной легендой…

Чиновничек со стуком поставил перед героями брифинга две бутылочки пепси-колы – с таким видом, словно он был убежденным членом общества трезвости, которого вынудили прислуживать в подпольном притоне бутлегеров во времена сухого закона. Ни стаканов, ни открывашки. Положительно, подобное гостеприимство со знаком минус наводит на подозрения…

Засим чиновничек представил их невнятной скороговоркой, присел на третий стул – в сторонке, так, словно заранее спешил дистанцироваться от означенных субъектов.

Мазур ждал вопросов даже с некоторым любопытством – как-никак в его жизни это была первая пресс-конференция и, он искренне надеялся, последняя. Форменным идиотом себя чувствуешь, когда все на тебя пялятся. Отчего-то вдруг стало казаться, что он не застегнул одну пуговку на брюках, но никак не мог придумать, как бы непринужденнее кинуть взгляд в район подозрительного места.

Первым вскочил бородатенький субъект, которого Мазур смутно помнил по квартире с хомяком:

– Господин Проценко, я у вас вижу советский орден. Это что, выражение некой политической позиции?

– Помилуйте, господь с вами, – благодушно ответил Кацуба. – Просто у меня там винт заело, не выдирать же с мясом…

– Ну, а с каким ощущением вы носите орден с гербом СССР?

– Без ощущений, – кратко прокомментировал Кацуба.

– Вообще, как вы относитесь к распаду СССР?

– Экзистенциалистски, – не моргнув глазом, отрезал Кацуба.

И мгновенно выиграл время – пока бородатый лихорадочно чиркал в блокноте, мучительно соображая, как пишется изреченное Кацубой слово, тот уставился в зал, открытым и честным взором вопрошая: «Ребята, избавьте от шизика!»

Воспользовавшись моментом, в паузу тут же ворвалась дамочка, которую они уже видели в порту:

– Давайте перейдем к более прагматичным вопросам. Господин Проценко, расскажите, пожалуйста, кратко о результатах вашей экспедиции.

– О полных и окончательных результатах говорить, конечно же, преждевременно, – солидно поправив очки, начал Кацуба. – Однако на сегодняшний день «Морской звездой» исследована обширная акватория, а наши аквалангисты спускались к двум затонувшим кораблям из трех. – Речь его лилась плавно и непринужденно, как у самого настоящего доцента, поучающего юное поколение. – Можно говорить со всей уверенностью: в трюмах кораблей «Комсомолец Кузбасса» и «Вера» не обнаружено ничего, даже отдаленно напоминающего пресловутые емкости с отравляющими веществами. Равным образом и на дне никаких контейнеров не обнаружено.

– Как это согласуется с тем, что пишет местная пресса?

– Категорически не согласуется, – сказал Кацуба. – Местная пресса пишет одно, а мы обнаруживаем совсем другое…

Кто-то хихикнул. Бородатый моментально кинулся в бой:

– Вы что, обвиняете нас в недобросовестности?

– Да помилуйте, – обаятельно улыбнулся Кацуба. – Я вас ни в чем не обвиняю, вся беда в том, что никто из вас в жизни не имел дела с аквалангом и на дно не погружался, тут-то и собака зарыта…

– Простите, а как же тогда быть с сейнером? – вклинился кто-то. – Нам показывали акты комиссии – несомненное отравление, одиннадцать трупов…

– Вот это для меня загадка, – развел руками Кацуба. – Акты я тоже просматривал. Но, когда произошла эта трагедия, нас здесь не было, и делать какие-либо выводы не берусь… – И добавил наставительно: – Видите ли, подлинный ученый обязан, конечно, учитывать полученные другими данные, но я веду разговор о том, что наблюдал и исследовал сам…

– Не только сейнер, но и недавняя массовая гибель морской фауны, – уточнил репортер. – Должно же это иметь какое-то разумное объяснение?

– Безусловно, должно, – сказал Кацуба.

– Но ваша экспедиция, насколько я понимаю, версию об утечке отравляющих веществ из поврежденных контейнеров решительно отрицает?

– Я не видел этих контейнеров, – сказал Кацуба. – Я их не нашел. Ученый, простите, обязан быть скептиком. Когда мне удастся потрогать их руками или хотя бы получить пробы воды, указывающие на недвусмысленное присутствие отравы, я буду говорить уверенно. Пока у меня этой уверенности нет.

– А как вы расцениваете недавнее убийство одного из активистов экологического движения?

– Это совершенно не моя область, – развел руками Кацуба. – Я же не сыщик, дамы и господа…

– А смерть двух водолазов?

– Точнее говоря, смерть водолаза и аквалангиста, – поправил Кацуба. – Тут уже Владимиру Степановичу карты в руки, он вам расскажет с большим знанием дела…

Мазур прокашлялся. Сначала у него получалось плохо – мучительно подыскивал слова, запинался и бубнил. Потом как-то наладилось. Он довольно связно, внятно изложил то, что было написано в актах. И ничуть не кривил душой – просто-напросто умолчал о второй версии, насчет возможной насильственной смерти. Сам он уже не сомневался, что верна как раз вторая версия…

Телевизионная дама моментально вцепилась в него:

– А вам не кажется странным, что в столь короткий промежуток времени последовали два несчастных случая?

– Это море, – сказал Мазур. – А оно шутить не любит. На такой глубине случиться может все, что угодно… Знаете, были такие чемпионы по подводному плаванию…

И рассказал несколько весьма поучительных историй, случившихся на самом деле. Слушали его со всем вниманием, и Мазур помаленьку приободрился, успел даже убедиться, что все пуговицы застегнуты. Не удержавшись, посмотрел на Джен – она слушала с величайшим тщанием, хотя не понимала ни слова. Видимо, именно так, в ее представлении, и должен был держаться журналист, чтобы не выбиваться из общей картины.

На многих лицах он видел нескрываемое разочарование, вполне объяснимое – должно быть, им наобещали жуткие сенсации и роковые тайны, тем и заманили…

Наконец-то дал о себе знать один из спутников Джен – встал и на хорошем русском спросил:

– Я понимаю, вы полностью отрицаете причастность военных?

– Пожалуй, – сказал Мазур. – Видите ли, здешняя воинская часть по своему роду занятий никогда не имела дела с отравляющими веществами…

– Но их могли затопить в другое время…

– Мы, как несколько раз повторил Михаил Иванович, не нашли никаких следов, – сказал Мазур.

– А как вы отнеслись бы к журналистскому контролю за вашей работой? – встрял очередной незнакомец, возможно, и звезда в своем ремесле, но у Мазура он не вызывал никаких ассоциаций.

– Интересно бы посмотреть на этот контроль… – искренне усмехнулся он. – Кто-нибудь из вас умеет обращаться с аквалангом? Никто? Увы, без этого весь контроль сведется к тому, что вы будете часами скучать на палубе, пока мы плаваем и погружаемся к затонувшим кораблям…

– Можно же быстренько научиться, пройти инструктаж…

Мазур терпеливо объяснил кое-что насчет сложности работы на глубине в добрых сорок метров, но не уверен был, что сумел убедить, репортер замолчал с таким видом, будто был семи пядей во лбу и мгновенно сообразил, что ему пытаются задурить мозги детскими отговорками.

– Вам кто-нибудь угрожает? Или пытается препятствовать?

– Глупости, – энергично сказал Кацуба.

– Однако двое членов вашей группы погибли…

– Насколько мне объяснили в милиции, там были чисто бытовые проблемы. В одном случае – ограбление, в другом – девушка чисто случайно попала под пулю, предназначавшуюся вовсе не ей. Для нашего времени, как ни цинично звучит, – обыденность…

– У вас есть какие-то контакты со спецслужбами?

– Да за кого вы нас принимаете? – обиделся Кацуба.

– А с местным криминальным миром?

– Откуда?

– Госпожа Шварова была застрелена, когда находилась в компании здешнего авторитета…

– Госпожа Шварова была журналисткой, – сказал Кацуба, не моргнув глазом. – Скорее уж вам, дамы и господа, нужно думать над профессиональным риском, которому вы себя подвергаете. Журналистика – не моя область, я не всегда понимаю мотивы, из-за которых вы лезете в самые опасные и неожиданные места…

Мазур напрягся – очередной шакал пера ухмылялся очень уж загадочно. На роже написано было, что готовит сюрприз…

Так и есть…

– Интересно, как вы отнесетесь к тому, что такой журналистки, Светланы Шваровой, в Шантарске просто не существовало?

– Серьезно? – спросил Кацуба.

– Абсолютно серьезно. Я сам из Шантарска и знаю там всех, имеющих отношение к журналистике…

– Ну, я не знаю, что вам и сказать… – промямлил Кацуба с видом полнейшей растерянности. – Когда мы прилетели в Шантарск, нам ее представили как журналистку… Мы до этого никогда в Шантарске не бывали, не ориентируемся…

– Интересно, кто представил?

– Кто-то в администрации…

Уловив краем глаза движение, Мазур повернулся и обнаружил, что чиновничек с деловым видом, ничуть не смущаясь, направляется к выходу. Надоело, что ли?

– Вы не помните, кто конкретно?

– Знаете, у меня было столько встреч с самыми разными людьми, и лица, и фамилии путались в голове…

– А кем, собственно, был капитан-лейтенант Шишкодремов?

– Прикомандированным к группе штабным офицером, – сказал Кацуба. – Насколько я понял, в его задачу входило при нужде контактировать с местными военными…

– И как, была нужда?

– Пока нет.

– А почему вас в последнем выходе в море сопровождал пограничный корабль?

– Представления не имею.

– Это правда, что пограничники провели на вашем корабле обыск?

– Правда, – сказал Кацуба. – Вот только в толк не возьму, зачем им это понадобилось.

– Вам не кажется, что вокруг вас слишком много неясностей, загадок и смертей?

– Вы уверены, что именно вокруг нас? – хладнокровно отпарировал Кацуба.

– Судите сами. У вас в группе вдруг оказываются подозрительные люди, которых вскоре убивают…

– Чем же они подозрительны? – пожал плечами Кацуба. – Могу вас заверить, они вовсе не были подозрительными…

– Но я же вам только что рассказал про то, что Шварову никто в Шантарске не знал…

– Вообще-то, это дискуссионный вопрос. Я вам верю, но хотел бы убедиться точно…

– Нет уж, не растекайтесь мыслью по древу! – Нацелился в него указательным пальцем: – Хорошо, скажем – «странные». У вас в группе работают странные люди. Вокруг вас вертится некий Игорь Котельников, в котором, по данным здешних журналистов, давно уже подозревают то ли военного особиста, то ли сотрудника ФСБ, а потом куда-то загадочно исчезает. Господин Микушевич, – он тем же прокурорским жестом указал на Мазура, – вдруг оказывается впутанным в донельзя загадочную историю с ночной стрельбой, свеженький труп обнаруживается как раз там, где ночью данный господин пребывал с родной сестрой убитого авторитета…

«Сука, – подумал Мазур в бессильной ярости. – Кто его всем этим нагрузил? Без утечек определенно не обошлось… Милиция? Погранцы? Кто-то еще?»

– Дорогой вы мой, – сказал Кацуба. – Я отвечаю только за себя. Если я сказал что-то не то, ловите меня на противоречиях и вранье. Но за все эти, как вы изящно выразились, странности я отвечать не могу. У меня простая и конкретная задача – обследовать затонувшие корабли и акваторию. Все эти странности, конечно, существуют, как объективная реальность, но я над ними не особенно задумывался, некогда…

Справа грохнула дверь. Не только Мазур – все невольно повернули головы в ту сторону.

Мэр стремглав летел к эстраде, галстук сбился на сторону, на лацкане пиджака посверкивала начищенная «засранка» (как в просторечии кое-где именовали медаль «Защитнику свободной России»). Взор его был вдохновенным и пылающим, в руке он держал огромную коричневую папку, полы пиджака развевались – словом, сейчас господин Колчанов крайне напоминал бонапартовского генерала, посланного безжалостно разогнать изжившую себя Директорию. Полное впечатление, что переживает свой звездный час. У Мазура во рту пересохло от нехороших предчувствий.

– Дамы и господа! – возгласил мэр, одним прыжком преодолев три ступеньки и встав рядом со столиком. – Прошу внимания! Я намерен сделать чрезвычайное заявление! Прошу внимания!

Вниманием аудитории он овладел вмиг – даже Кацуба, Мазур готов был ручаться, был немного ошеломлен таким поворотом дела.

– Итак, дамы и господа! – тщательно прокашлявшись, начал мэр. – После всего, что вы здесь выслушали, я имею полное право сделать кое-какие дополнения, способные пролить свет на все происходящее…

Мазур видел, что один из спутников Джен торопливо шепчет ей на ухо, переводя. Мэр добыл из своей папки пачку огромных фотографий, покосился на Мазура с Кацубой, прижал их к груди так, что они видели только матово-белую оборотную сторону верхней.

– Дамы и господа! Вчера вечером примерно в том районе, где проводила свои исследования, – он выделил последнее слово брезгливо-презрительной интонацией, – «Морская звезда», произошел несчастный случай с кораблем на воздушной подушке «Изумруд», принадлежащим российской авиакомпании «Сокол-аэро». Группа инженеров этой компании проводила на одном из близлежащих островов геодезические работы с целью установки автоматического маяка, которому предстояло обслуживать будущие трансарктические рейсы авиалайнеров. – Он говорил, как записной оратор, делая плавные, величественные жесты. – Вчера вечером «Изумруд», потеряв управление, вылетел на берег этого островка, получив значительные повреждения. Двое человек на его борту оказались мертвыми, причем предварительный осмотр свидетельствует, что они скончались от отравления неизвестным пока веществом. Человек, первым осматривавший потерпевший аварию «Изумруд», находится в больнице с подозрением на отравление. Трупы помещены в герметические емкости, чтобы предотвратить возможное заражение. В настоящий момент мы ожидаем компетентную и независимую комиссию из Москвы, способную провести беспристрастную экспертизу… Минутку внимания, я еще не кончил! Как нам удалось установить, «Морская звезда» вела в том районе некие работы, направленные на подъем с морского дна неизвестных предметов. Есть эксперты, которые подозревают, что этими предметами как раз и были контейнеры – или один контейнер – получивший в ходе работ повреждения, из-за чего произошла утечка отравляющего вещества. Где находится контейнер, поднят ли он или оставлен на дне, мне неизвестно. Все мои попытки получить объяснение у этих господ, – он большим пальцем указал через плечо на Мазура с Кацубой, – привели лишь к тому, что меня стали пугать крупными неприятностями, каковые, по их собственным словам, не замедлят воспоследовать от неких, не названных точно спецслужб. У меня все, господа. Если вы хотите получить какие-то объяснения от этих гидрографов в штатском, попытайтесь… Прошу ознакомиться!

Он принялся показывать залу фотографии. Они просвечивали, и Мазуру со своего места удавалось разобрать, что там на них запечатлено: мертвые лица, заснятые крупным планом, жалкий, покалеченный винт «Изумруда», сам «Изумруд», то ли накренившийся, то ли попросту снятый в соответствующем ракурсе наклоненным фотоаппаратом… Видеокамеры и фотоаппараты работали с полной нагрузкой, словно огневые средства штурмовой группы – Мазуру машинально пришло в голову именно это сравнение.

Испытываемые им чувства проще всего было описать фразой из классика – в зобу дыханье сперло. Ошеломления, правда, было больше, чем каких бы то ни было других чувств. Все-таки в забавах «плаща и кинжала» он был новичком, а потому, собственно, и не знал, как в таких случаях должны реагировать матерые волки разведки. Что до Кацубы, он сидел с каменным лицом, а мэр, покосившись на них, предусмотрительно отодвинулся за спины двух своих сопровождающих, помахал фотографиями, тасуя их, зычно возгласил:

– Господа, все снимки будут вам предоставлены! Минутку внимания, господа!

Вскочившие репортеры кое-как утихомирились – но только потому, что ожидали новых сенсаций.

– Положение остается напряженным, – заявил мэр. – Люди с острова эвакуированы, но у нас нет никакой уверенности, что вырвавшаяся на свободу отрава не достигнет города. Напоминаю: в прошлый раз, когда погибли морские животные, катастрофа произошла на достаточном удалении от Тиксона, но сегодня я могу подозревать самое худшее. Город может оказаться под химическим ударом. Я только что выступал по радио, разъясняя обстановку…

«Прелестно, – подумал Мазур. – Не станешь же опровергать всю эту демагогию, заявляя: „Полноте, господа, тамошние инженеры погибли не из-за отравы, а оттого, что я немножко пострелял по ним из автомата с глушителем“…»

– Господа! – надрывался мэр. – Всем вам будет немедленно предоставлена возможность связаться с вашими редакциями и телестудиями! Штаб по ликвидации химической опасности уже создан и приступил к работе. Разумеется, полагаться на данные этих… – он вновь указал через плечо на смирнехонько сидевших Кацубу с Мазуром, – ни в коей степени нельзя, но мы изыскиваем возможности, чтобы производить регулярные пробы воды и воздуха, делается все возможное… возможно… – он несколько запутался в однокоренных словах, притопывая то ли от волнения, то ли в азарте. – Да вы посмотрите на них!

Они вновь стали центром внимания. Враждебных взглядов, в общем, не было – только местный бородач вызверился, словно за ногу цапнуть хотел. В основном поглядывали иронически, с нехорошим профессиональным воодушевлением: ну-ка, как станете, господа хорошие, выпутываться?

– Заявление для прессы, – громко сказал Кацуба, встав и подойдя к краю эстрады (мэр отошел еще дальше, прикрываемый молчаливыми охранниками). – Все, что здесь прозвучало, истине, увы, нисколько не соответствует. Никаких работ по поднятию на поверхность чего бы то ни было «Морская звезда» не вела – прежде всего потому что на борту нет нужного оборудования.

– Может, оно уже на дне лежит? – язвительно вопросил мэр. – Уже успели выкинуть, товарищ полковник, или как вас там?

– Фельдмаршал, – незамедлительно отпарировал Кацуба. – Мелко плаваете… А Владимир Степанович – генерал от инфантерии, вы не знали? Дамы и господа, не знаю, кто и зачем ввел в заблуждение сего государственного мужа, но ничего подобного не было…

Однако Мазур видел, что успеха у публики Кацуба не имеет – до вторжения мэра разговор свернул на довольно скользкую дорожку, к тому же фотографии выглядели крайне убедительно. У Кацубы не было ничего, кроме слов…

– Минутку внимания! – снова завелся мэр. – Дамы и господа, в порту только что начался митинг протеста против закулисных игр военщины рядом с мирным городом! У мэрии стоит автобус, я всех приглашаю своими глазами оценить настроение и волю народа!

И первым направился к выходу. За ним табунком кинулись репортеры – быстрее всего удалось покинуть помещение тем, кто не был обременен тяжелой аппаратурой. Телевизионщики немного задержались, отсоединяя провода. На Мазура с Кацубой никто не смотрел – только Джен, уносимая общим движением, оглянулась с непонятным выражением в глазах.

Они остались одни. В гнетущей тишине Кацуба взял бутылочку пепси, ловко сковырнул пробку об угол столика, как следует присосался к горлышку. Протянул Мазуру:

– Будешь?

Мазур в два счета прикончил бутылочку, чуть растерянно глянул на отца-командира.

– Поехали в порт, – распорядился Кацуба. – Как бы и там пакость не устроили…

Они принялись торопливо напяливать пуховики. В дверь кто-то осторожно заглянул.

– Легок на помине… – проворчал Кацуба, быстрыми шагами направляясь к выходу.

Просто Владимирыч загородил ему дорогу. Выглядел он весьма жалко – блудливые глазыньки бегали, рученьки тряслись, весь он был потный, мятый и угнетенный.

– Вы мне должны помочь…

– Бог подаст, – рявкнул Кацуба, но все же остановился. – Так…

– Они меня убьют… Как Нептуна…

– Ноги в руки – и за мной, – распорядился Кацуба. – Ага, у тебя и пальтуган с собой? Не отставай, служилая бюрократия, но если ты передо мной не испражнишься до донышка – брошу на съедение.

Почти пробежав по полутемным пустым коридорам, они выскочили из управы. Мэрской «Волги», доставившей их сюда, конечно же, не было, автобуса тоже след простыл.

– К моей «Антилопе-гну», – приказал Кацуба, уверенно сворачивая за угол.

Просто Владимирыч семенил следом, от страха не отставая, и, кажется, пытался исповедаться.

– Погоди, дурило, – цыкнул Кацуба. – Толку от тебя сейчас…

Где-то вверху звучно открылось окно, оттуда закричали:

– Мужики, слышно что-нибудь? Началось?

– Да нет, мы за бутылкой… – откликнулся Кацуба, не глядя в ту сторону, наддал, повернул за угол. – Поспешайте, недолго осталось… Черт, этак и паника начнется…

– Обязательно начнется, – поддакнул просто Владимирыч, пыхтя. – У народа и так нервы на нуле…

– Цыц! – рявкнул Кацуба.

Свернул к невидным сараюшкам, на ходу извлекая ключ, недолго повозился с амбарным замком. Мазур без команды кинулся распахивать обитые жестью дверцы.

Из сараюшки, фыркая и чихая, выполз «шестьдесят девятый». Нагнув сиденье, Мазур пропустил вперед Владимирыча, придал ему ускорение сильным толчком и запрыгнул сам.

Кацуба погнал, насколько позволял мотор музейного экспоната. Мазур вцепился в скобу, сзади на узенькой лавочке мотало просто Владимирыча, который пару раз чувствительно ударялся то головой, то спиной – Мазур видел в зеркальце, но не осмелился даже пискнуть.

Что-то в городе было неладно – Мазур чуял нутром. Кое-где стояли кучки людей, обсуждавшие, судя по лицам, свежую новость. Примерно зная мэра, Мазур не сомневался, что выступление по радио звучало еще эффектнее и драматичнее, нежели зажигательная речь перед журналистами. Пожалуй, и в самом деле начнется паника, и ничего им сейчас не объяснишь…

Как ни быстро оставались позади люди, он успевал заметить лица – потерянные, взволнованные, полные тревоги и предчувствия новых бед. «Двадцать второе июня, – пришло ему в голову. – Должно быть, такие лица и были. Но какая сука…»

– Испражняйся, гнида, – распорядился Кацуба, не оборачиваясь, лихо вертя баранку.

– Послушайте… – робко возмутился было Владимирыч.

– Выкинуть? – зловеще поинтересовался Кацуба.

– Не надо…

– Тогда валяй.

– Вы, правда, из ФСБ?

– Из Генерального штаба, – огрызнулся Кацуба. – Говори, козел, некогда с тобой возиться…

– Нептун… Гриша… привел ко мне Илью Михайловича. Его фирма… Ильи, я имею в виду… хотела получить эту территорию… для организации туристских маршрутов…

– Ту, где бывший полигон и нынешняя база?

– Да. Они в Москве создали консорциум… У меня все договора при себе…

– Сколько взял, гнида?

– Две тысячи долларов… и обещали место в будущей фирме…

– О, провинция… – вздохнул Кацуба. – Какие здесь умилительно крохотные взяточки… Твоя задача?

– Оформить соответствующее решение горсовета… чтобы все прошло без сучка без задоринки…

– Интересно, неужели вы собственными силами собирались выжить отсюда военных? По-моему, у Нептуна кишка была все же тонка…

– Илья Михайлович гарантировал, что вопрос утрясается в Москве… что они там добьются закрытия базы…

– А потом?

– Ну вы же знаете, товарищ полковник…

– Какой я тебе полковник? – искренне изумился Кацуба.

– Колчанов говорил…

– Короче.

– Потом убили Гришу, а Илью нашли в гостинице мертвым… А сегодня они ко мне пришли…

– Кто?

– Я потом подробно опишу… напишу…

– Что хотели? – спросил Кацуба.

– В сущности, того же самого. Чтобы я оформил все бумаги на них, они будут стараться в Москве, а я обязан проследить, чтобы здесь все прошло гладко… Колчанова сумеют настропалить должным образом… он же придурок, два раза куковал в завенягинской психушке, а когда началась перестройка, лечить его перестали, боялись, он же в два счета стал пострадавшим от КГБ в белых халатах…

Кацуба притормозил, отчаянно засигналил, разгоняя огромную собачью стаю, вольготно разлегшуюся посреди немощеной дороги. Они были уже на окраине города, вдали виднелось море. Возле крайнего домишки стоял ГАЗ-53, и какие-то мужики, перекликаясь, таскали в кузов узлы.

– Кажется, начался драп… – сказал Мазур.

– Сам вижу, – отрезал Кацуба. – Эй, соловушка, пой!

– Вот, собственно, и все…

– А эти сколько дали?

– Пять тысяч. И обещали место в фирме, как Нептун… Фирма называется… акционерное общество «Норд»…

– Ага, – сказал Кацуба. – Комнатушка в хрущевке и факс в совмещенном санузле…

– Нет, это серьезные люди…

– Я не об этом. «Норд» наверняка ширма…

– А… Вот и я так думаю… Но люди серьезные…

– Слушай, фрукт, – сказал Кацуба. – Пять тысяч заметно больше, чем две. Почему же ты столь цинично предал своих благодетелей и отправился на них стучать?

– Я их боялся, – охотно признался просто Владимирыч. – После того, как убили Гришу с москвичом… Гриша как-никак был свой, наши отцы дружили, оба всю жизнь на медеплавильном отпахали… Этим я чужой, понимаете? Они бы меня прикончили, когда все устоялось бы… Это такие люди…

– Обрати внимание, Володя, – сказал Кацуба. – Индивидуум резко поумнел. В сжатые сроки. Сколько живу, не перестаю удивляться, до чего быстро опасность делает умниц из последних дураков… Ладно, Владимирыч. Сейчас разберемся с текущими делами, возьмем тебя на кораблик, и ты будешь писать – долго, проникновенно, искреннейше, как Татьяна Ларина не писала Онегину… Вопросов к тебе достаточно, но это потом.

– А…

– Да поживешь, поживешь… – брезгливо отмахнулся Кацуба. – Я не зверь, когда со мной по-хорошему… Повезло тебе, что на меня напал.

После недолгого молчания просто Владимирыч робко начал:

– Простите, а насчет денег…

– Насчет долларчиков? – ласково, понимающе спросил Кацуба. – Насчет зелененьких, как крокодильчики? Чтоб себе оставить? – Он резко затормозил, обернулся со страшным лицом: – Ты сначала выторгуй себе свободу, гнида, а потом уж перейдем на лирику – если, конечно, перейдем… Понял? Вот и сиди тихо, сочиняй в уме откровеннейшие показания…

Глава двадцатая

Глас народа по-тиксонски

Как и в прошлый раз, ржавые ворота были распахнуты настежь, а из вахтерской никто не показался. Кацуба погнал знакомой дорогой. Они то и дело обгоняли кучки людей, целеустремленно и быстро шагавших в том же направлении. Мазуру это начинало не нравиться – потому что хорошо рассмотрел лица…

Еще издали можно было оценить ситуацию. «Морская звезда» угодила в форменную сухопутную блокаду. Впрочем, и на море было неспокойно – там, метрах в двадцати от борта, покачивалось с дюжину моторок, на которых теснились люди, грозили кулаками, развернув убогие самодельные плакатики, что-то орали, один даже в мегафон. Мазур узнал парочку физиономий, достопамятных по общению с «зелеными». Но главные события разворачивались на суше. Кацуба искусно лавировал, объехал три автобуса, одинокую милицейскую машину, знакомую по номеру черную «Волгу» мэра, желтый «пазик», на котором привезли журналистов. Потом пришлось остановиться – да и не было смысла подъезжать вплотную к толпе, в первую очередь, как ни прискорбно признать, в целях собственной безопасности.

– Тихо сидим, тихо смотрим, – распорядился Кацуба.

– А узнают? – спросил Мазур. – На борт не прорваться…

– Узнают – драпать будем, – рассудил Кацуба. – Развернуться места хватит… Смотри, а ведь весь этот демос на автобусах сюда подвезли, крайне организованно.

– Возле этого дурака есть кто-то, кто его умело направляет… – подал голос просто Владимирыч, твердо решивший, должно быть, выслужиться.

– Сам догадываюсь, – отмахнулся Кацуба. – Сиди…

Народу было не особенно и много, человек двести, но орали и шумели за добрую тысячу. Мазур подтолкнул Кацубу, показал в сторону: там, присев на корточки над расстегнутой сумкой, какой-то хмырь деловито раздавал в протянутые руки бутылки портвейна. Сцена эта имела место аккурат в противоположной от журналистов стороне – они, целясь камерами и тыча микрофонами, взмыленно носились возле правого фланга, где, взобравшись на какой-то ящик, ораторствовал мэр, а давешний охранник старательно держал перед ним мегафон, ухитряясь поворачивать его синхронно дерганьям г-на Колчанова. Доносились лишь обрывки фраз – снова про грозящую городу газовую атаку, козни военщины, экологически чистый заповедник…

Милиция была представлена парочкой сержантов, которые, прекрасно сознавая слабость своих сил, на рожон не лезли – стояли в сторонке, поигрывая дубинками. Происходящее не имело прямого отношения к основной профессии Мазура, но его учили слишком многому полезному, и он прекрасно помнил усвоенные на спецкурсах азы – два-три человека, если их вовремя не выдернуть за шкирку, как редиску с грядки, способны завести толпу настолько, что остановить ее удастся разве что танками, которые уж никак не перевернешь…

«Морская звезда» выглядела покинутой, но, присмотревшись, Мазур узрел в ходовой рубке капитана рядом с невозмутимо посасывавшим трубочку Степаном Ильичом. Ну и молодцы – не стали появляться на палубе, чтобы не раздражать наэлектризованную толпу…

Подтягивались все новые люди – те, кого они обогнали на машине. Мэр витийствовал, толпа грозно колыхалась, Мазур все крепче убеждался, что добром это не кончится. Трап их дразнит, нетрудно догадаться – не успели убрать, вон уже кто-то дергается возле нижней ступеньки, но подняться все же не решается, добавляя себе куража воплями и энергичным маханьем рук…

Что-то тяжело пролетело над головами, оставляя бледную струйку дыма. Шлепнулось на палубу – и там мгновенно растеклось тусклое бензиновое пламя. Стукнула дверца, выскочил матрос и в два счета накрыл крохотный костерок тугой струей белой пены из красного огнетушителя.

Толпа взревела, на палубу полетела пустая бутылка, еще какой-то хлам. К счастью, здесь негде было набрать камней, но какие-то ржавые железки все же подвернулись под руку стоявшим ближе всех к борту…

Противный лязг. Стекло иллюминатора выдержало, но на нем появилась змеистая трещина. Еще бутылка с бензином. Не долетела, пущенная откуда-то справа, упала в воду…

Матроса зацепило железякой по ноге – он покачнулся, погрозил кулаком и юркнул в дверь. Мазур отметил шевеление в носовой части – и ощутил здоровое злорадство, предвкушая, что сейчас начнется… Успел крикнуть Кацубе:

– Окно прикрой!

Это поворачивался блестящий наконечник пожарного насоса, задираясь вверх, подобно капюшону разозленной кобры. Кацуба лихорадочно завертел ручку.

Пожарный насос у корабля такого типа дает напор получше, чем любые полицейские водометы. Ударь струя по толпе, людей вмиг разбросало бы, как кегли. Но капитан столь злобных замыслов не питал – струя взмыла ввысь, обрушилась по широкой дуге, разбрызгиваясь радужными водопадиками, холодный ливень должен был мгновенно промочить до нитки собравшихся и остудить самые горячие головы…

Вода хлестнула по стеклам машины, все окружающее мгновенно расплылось, скрылось за туманной пеленой, крупные капли замолотили по брезентовой крыше, но Мазуру удалось рассмотреть, как демонстранты прыснули во все стороны, как слетел с ящика мэр и заметался испуганным зайцем…

Слева что-то лопнуло с оглушительным грохотом, полоснув по глазам ярчайшей вспышкой. За спиной взвыл от неожиданности Владимирыч. Ничего еще не понимая, Мазур все же мог ручаться, что светозвуковую гранату швырнули не с корабля – все иллюминаторы наглухо задраены, не распахнулась ни одна дверь, да и не стал бы экипаж пускать в ход «тяжелую артиллерию», если хватило насоса…

Еще один взрыв со вспышкой. Испуганные вопли вокруг. Бегущие налетали на машину, отскакивали, метались оторопелыми зигзагами, топча и опрокидывая друг друга. Разворачивалась классическая паника. Вода больше не била, на нос пробежали два матроса, разматывая конец – кто-то ухитрился сверзиться в воду рядом с бортом и дико орал, бултыхаясь в холоднющей воде.

Взрыв, вспышка! Фирменная телекамера на матово-серой треноге рухнула, сбитая бегущими, – только осколки брызнули… Репортеров захлестнуло в общей сумятице, они, повинуясь профессиональному рефлексу, еще пытались снимать, но их кружило, словно в водовороте…

Еще не успев в полной мере осознать то, что он видит, Мазур распахнул дверцу и выскочил, бросился вперед. Американская троица, оглядываясь, отступала в его направлении, один из парней пытался заслонить Джен, его теснили бегущие, и тут над его головой взлетело что-то длинное, темное…

Мазур летел, как торпеда, отшвырнул ударом ноги и локтя одного, сшиб еще двух, безжалостно пробивая дорогу боевыми приемами…

Опоздал. Уши резанул отчаянный женский крик. Развернувшись вправо-влево, Мазур понял, что ловить кого бы то ни было бессмысленно – вокруг уже пусто, да и не заметил лица, только рукав пятнистого потертого бушлата, а это не примета, тут половина в таких же…

Джен и ее спутник, промокшие насквозь, присели над своим третьим сотоварищем, сгоряча попытались его поднять, подхватить, перевернуть…

– Не трогайте! – рявкнул Мазур, рывком опустился на корточки и отшвырнул их руки.

Попытался оценить обстановку. Парень лежал ничком, ноги еще конвульсивно подергивались, но любому мало-мальски опытному человеку все было ясно и так – затылок проломлен столь жутко, что не спасет и оборудованная по последнему слову техники машина реанимации. Которой здесь и неоткуда взяться.

Джен, с расширившимися глазами, отступила на шаг, ее мокрые ладони, коснувшись щек, оставили бледно-алые подтеки – ну да, поддерживала ему голову… Кажется, до нее только сейчас дошло. Истерически крикнула что-то насчет врача и полиции – но никто ее, конечно, не понял, кроме Мазура, последние демонстранты, шало оглядываясь, обегали их стороной…

Справа появилась видеокамера – тип из модной столичной передачки, донимавший давеча Мазура каверзными вопросиками, снимал крупным планом. Рядом неожиданно возник Кацуба, по всем правилам, из классической исходной стойки, выбросил ногу – и камера взлетела, выбитая из рук, смачно шлепнулась на серый потрескавшийся бетон пирса.

Репортера, в горячке кинувшегося на него, майор изящным жестом развернул боком к себе и словно бы невзначай погладил по ребрам быстрым скользящим выпадом левой. Этого хватило, любитель сенсаций согнулся в три погибели, тщетно пытаясь отдышаться. Почти мимоходом двинув ему по шее «орлиным клювом», Кацуба усадил жертву на бетон, прищурился:

– Отдохни пока…

Нагнулся над лежащим, всмотрелся и медленно выпрямился, поджав губы.

– Ну сделайте вы что-нибудь! – вскрикнула Джен.

По трапу «Морской звезды» бегом спускался врач в распахнутом халате, за ним спешили двое матросов – на всякий случай, надо полагать, прикрывали. Кацуба отошел в сторону, наклонился, рассматривал длинную черную дубинку, не прикасаясь руками.

– Что вы стоите?!

Врач, отодвинув девушку, присел на корточки, попытался нащупать пульс. Он ничего не сказал – просто взглянул снизу вверх, и уголки рта грустно опустились.

Наконец-то объявились милиционеры – им тоже досталась хорошая порция воды. Джен кинулась к ним, попыталась что-то втолковать, но они недоумевающе таращили глаза. Второй американец, опамятовавшись, кинулся переводить.

– Убили, что ли? – наконец сообразил сержант.

– Иди сюда, – позвал Кацуба. – Палку подбери осторожненько, в пакет, лучше всего, сунь…

– Где я тебе пакет возьму? – огрызнулся тот, злой и взвинченный. – Что случилось? Кто его так?

– Забыл паспорт спросить, – сказал Кацуба. – Доктор…

Доктор встал, вытер руки куском бинта, пожал плечами:

– Все.

Как-то незаметно развернулась вялая суета: парочку журналистов, то ли вернувшихся за разбитой камерой, то ли гонимых профессиональным инстинктом, Кацуба заставил помочь, перенести труп в желтый «пазик». Дубинку упаковали в принесенный матросом пластиковый пакет, с корабля сошел капитан и принялся объясняться с милиционерами, от злости вспомнившими о своих обязанностях и начавшими составлять протокол. Подъехала еще одна милицейская машина. За всеми этими хлопотами Мазур не забывал поглядывать в сторону «газика», где смирнехонько сидел, притворившись, будто его тут и вовсе нет, представитель коррумпированного чиновничества.

Джен со спутником уехали в город на том же автобусе. Лодки куда-то исчезли, а выловленного из воды демонстранта матросы весьма невежливо вышибли с корабля. Он, стряхивая с себя воду, побрел к автобусам, куда помаленьку стекались разбежавшиеся было тиксонцы. Сразу видно, что некие дирижеры бесследно исчезли, и толпа моментально превратилась в разрозненное скопище понурых индивидуумов, утративших все разрушительные порывы. Машины мэра давно уже не было, причал почти опустел, а темно-красное пятно на сером потрескавшемся бетоне начало уже подсыхать. Как будто и не было человека…

«Нет, не журналист, – подумал Мазур. – Обыкновенного журналиста не стали бы убивать средь бела дня – а его убили, нет сомнений, все было проделано с заранее обдуманным намерением. И, надо признать, замысел удался полностью: никто не заметил лица убийцы, а на дубинке вряд ли сыщутся отпечатки пальцев…»

– Гражданин Микушевич?

Оглянувшись, Мазур увидел двух крепышей в пятнистых комбинезонах и зеленых фуражках. Один, как бы невзначай, держал автомат так, что дуло смотрело Мазуру прямо в живот.

– Ну, – сказал он.

– Пройдемте.

Глянув в указанном направлении, он узрел серый фургон без опознавательных знаков, с синей мигалкой на темно-зеленой кабине – дверца была приглашающе распахнута, и возле нее с угрюмо-равнодушным видом здешнего Харона стоял третий, придерживая за ошейник чутко напрягшуюся чепрачную овчарку.

– А в чем дело? – попытался было Мазур валять дурака.

Тот, что без автомата, ловко охлопал его по бокам, нащупал кобуру, сноровисто извлек оттуда пистолет и переправил себе в карман. Автоматчик, оживившись, кратко прокомментировал:

– Наш клиент… Пошел в машину!

И настороженно отодвинулся на три шага, поднял автомат. Ребятки были тренированные и на лопухов не походили. Вообще-то, Мазур легко с ними управился бы, но это сулило нешуточные сложности. К тому же Кацуба, шагавший к вагонзаку под конвоем двух таких же верзил, сопротивления не оказывал. Только, вывернув голову, крикнул в пространство:

– Сидеть и ждать!

Погранцы так и не поняли, кому предназначалось это ценное указание – на «газик» они не обратили ни малейшего внимания. Следовательно, Владимирыч оставался свободным и годным к дальнейшему употреблению…

В кузове их сразу же рассовали по разным клетушкам, и машина тронулась. Дороги Мазур, конечно, не видел – только решетку, за которой сидела, вывалив язык, овчарка, косясь на него с бдительным вниманием.

Глава двадцать первая

В родном плену

Когда машина остановилась и его пригласили побыстрее вытряхиваться, Мазур оказался в крохотном дворике, со всех сторон стиснутом серым бетонным забором. Узкие зеленые ворота уже закрылись. Место было веселое, как зубная боль. Он было замешкался, дожидаясь, пока выведут Кацубу, но получил совет побыстрее шевелить жопой и двинулся в направлении, указанном стволом автомата, – к полуподвальной двери, закрытой сверху ржавым железным козырьком.

Узкий коридор, затертый бетонный пол. Шаги отдавались гремящим эхом. Мазура втолкнули в первую же камеру, где вместо двери была толстенная железная решетка, там обыскали уже по-настоящему. Выгребли из карманов абсолютно все, сняли с пояса пустую кобуру, прощупали швы в одежде, забрали галстук, шнурки, заперли и удалились, оставив одного из своих в качестве стража. Тот уселся на табуреточку у противоположной стены, положил автомат на колени и приготовился к долгому ожиданию – только старослужащие умеют с максимальным комфортом устроиться в самом неподходящем месте.

– Дай закурить, – попросил Мазур ради установления контакта.

– С часовым разговаривать не положено, – лениво отозвался стриженный под ежика верзила.

– Да какой ты часовой? – миролюбиво сказал Мазур. – Тебя ведь без разводящего сюда поставили, никто тебе пост не сдавал и не принимал ты ничего…

– Грамотный, – буркнул страж.

– Ладно, кинь сигаретку, – сказал Мазур. – А я тебе все первому расскажу, как родному. Значит, так: микропленка в правой задней подошве, встреча с резидентом в полночь у булочной, а подводная лодка будет ждать в квадрате три шестьдесят две. Сечешь, какая информация? Медаль дадут не глядя.

– Я тебе сейчас в глаз дам не глядя.

– Вертухай ты, а не часовой, – печально констатировал Мазур.

– А за вертухая по шее получишь, – грозно пообещал верзила. – Сиди, шпион, и не чирикай.

– Да какой из меня шпион?

– А какой из меня вертухай? – резонно отпарировал пограничник. – Посадили – вот и сиди.

– А Женевская конвенция? – спросил Мазур. – Права человека и тому подобное? Ордер на арест?

– Интеллигент, – обрадованно заявил часовой. – Сразу видно…

У Мазура все еще побаливала почка, по которой во время обыска умело угодил этот милый юноша. А курить и в самом деле хотелось всерьез, но карманы подмели под метелку. Мало того, в туалет хотелось ощутимо.

– Эй, а почему параши нет? – осведомился Мазур.

– Лепень сними – и в карман, – посоветовал часовой.

Мазур медленно закипал. Дослужившись до капитана первого ранга, отчего-то с трудом переносишь хамство, когда оно исходит от вовсе уж нижних чинов. Последний раз ему при схожих обстоятельствах попадало по почкам аж четверть века назад, на гауптвахте, но там, как ни крути, свои неписаные правила, неприятные, однако освященные столетиями. Да и был он тогда курсантом-первогодком, права голоса решительно не имевшим…

Почка побаливала, в туалет хотелось нестерпимо. А стриженый вдобавок ко всему закурил – по роже видно, не из жажды никотина, а затем, чтобы усугубить страдания узника. Пускал дым и ухмылялся, скотина.

«Ладно, – подумал Мазур. – Не убьют, в конце концов, к начальству в числе прочих пожитков унесли и его офицерское удостоверение, а Кацуба не будет сидеть сложа руки. Сам выкрутится и напарника вызволит…»

Он обошел крохотную камеру – узенькие нары подняты и примкнуты цепью к стене, даже сесть некуда, вернулся к решетке, решительно заявил:

– Выведи в сортир, мочи нет.

– Сказал же, ссы в карман! – жизнерадостно утешил часовой.

– Ну ладно, – сказал Мазур. – Душевно я тебя просил…

Отступил на шаг и после короткого внутреннего сопротивления, вызванного остатками цивилизованного воспитания, принялся за дело – так, чтобы струя попадала в коридор.

Часовой вскочил с табурета, отпрыгнул подальше, осыпая Мазура отборными перлами русского нелитературного языка. Однако предусмотрительно держался в отдалении, пока не убедился, что фонтан иссяк. Потом взревел:

– Совсем обурел, гад?!

– Погоди, – сказал Мазур. – Я сейчас, раз пошла такая пьянка, еще и накакаю на пороге. Меня все равно, чует мое сердце, в нормальную камеру скоро переведут, а убирать тебе же и придется, лысопогонник.

Демонстративно повернулся и сделал вид, что расстегивает штаны, повернув голову так, чтобы краешком глаза все же видеть объект. Часовой задохнулся от злости:

– Да я! Да ты! Да своим липнем вытрешь!

И просунул, дурачок, руку за решетку… Сцапал Мазура за полу пиджака, рыкнул:

– Снимай!

– Сейчас, – сказал Мазур.

Молниеносно развернулся, ловя на захват. Когда часовой звучно впечатался физиономией в решетку, Мазур нанес ему не столь уж и сильный удар, мигом позже – второй, благородно сделав все, чтобы не покалечить обормота, а только успокоить минут на десять. Подхватил обмякшее тело, вытащил ключ – сразу заприметил, в какой карман парнишка его спрятал – и без особого труда, в два счета отпер камеру.

Затащил туда часового, усадил, прислонив к стене, забрал сигареты с зажигалкой, тщательно запер камеру и уселся на табурет, положив автомат на колени. Подумав, отсоединил магазин и поставил его вместе с автоматом подальше – еще пальнут сдуру, обнаружив столь неожиданную перемену ролей, когда за ним заявятся…

И сидел, закинув ногу на ногу, дымя скверной «Примой». Часовой очнулся примерно в расчетное время. С похвальной быстротой осознал случившееся – и, как легко догадаться, в восторг от такого коловращения жизни и превратностей судьбы не пришел, вовсе даже наоборот.

Сначала он рычал, сотрясая решетку. Вскоре смекнул, что выглядит глупее некуда, немного остыл и, пытаясь придать голосу убедительную сладкозвучность, попросил:

– Слышь, автомат отдай…

– Ну ты сам подумай, зачем тебе в камере автомат? – спросил Мазур. – Смех один… Заключенным автоматов не полагается. И вообще, с часовым разговаривать нельзя. Ты же меня сам только что учил.

– Ну, сука… – он осекся, сообразив, что это не самая удачная реплика для человека в его положении. – Мужик, ну ты кончай… Ведь все равно не смоешься, там два поста…

– А зачем мне куда-то смываться? – пожал плечами Мазур. – Мне и тут хорошо. Курево есть, собеседник приятный…

Даже больше, чем злость, пленника мучила неправильность ситуации – он никак не мог взять в толк, отчего Мазур как ни в чем не бывало сидит себе на табуреточке, не делая ни малейшей попытки к бегству.

– Нет, ну давай договоримся…

– О чем? – пожал плечами Мазур. – Все вроде бы и так в порядке.

– Ну выпусти, гад! Меня ж на губу загонят! Позору не оберешься…

Мазур не сомневался, что так оно и будет, но, охнув при неосторожном движении от боли, легко подавил в себе жалость. Сказал наставительно:

– Во-первых, не стоит лупить арестованного по почкам только потому, что захотелось повыстебываться. Ты же не стройбатовец какой-нибудь, а пограничник. Во-вторых, родной, ты себя показал полнейшим лопухом. Чтобы так подставиться охраняемому, надо быть исключительным придурком. А потому мне тебя, по совести признаюсь, нисколечко не жаль. Сиди и медитируй. Сигаретку могу дать, твои как-никак…

От сигаретки часовой, превращенный волею фортуны в узника, матерно отказался. Принялся ругаться, потом увещевать, потом снова запугивать. Мазур не реагировал – сидел себе, воздев глаза к потолку и мечтательно улыбаясь.

В конце концов часовой принялся просить прощения, заверяя, что осознал и проникся. Что его судьбу нисколечко не изменило. Минут через десять он, смирив гордыню, все-таки попросил табачку. Мазур кинул ему через решетку прикуренную «Приму».

Еще минут через пять наверху провизжала железная дверь, послышались шаги. В коридор спустился незнакомый старший лейтенант, браво направился к камере, но узрел еще издали что-то неправильное, а подойдя поближе, окончательно уверился, что здесь происходит нечто сюрреалистическое. Часовой стоял с отрешенным видом продувшегося в пух и прах игрока, отмаявшегося переломить невезуху.

Старлей невольно сделал движение в его сторону, обернулся к Мазуру:

– Как понимать?

Мазур встал по стойке «смирно» и отрапортовал:

– Товарищ старший лейтенант, за время моего дежурства никаких происшествий не было! Дежурный по коридору капитан Микушевич!

Одним взглядом старлей оценил ситуацию окончательно – прислоненный к стене автомат, печального узника, уставную стойку Мазура. Спросил:

– Ну, и зачем?

– Терпеть ненавижу хамского обращения, – ответил Мазур.

Пусть понимает, как хочет. Не жаловаться же младшему по званию во всех подробностях…

Старлей стоял с каменным лицом. Мазуру он начинал нравиться – чувствовался профессионал, не тратящий времени на эмоции и рассусоливания. Он протянул руку, Мазур сговорчиво положил ему на ладонь большой ключ.

Прежде чем отпереть камеру, старлей подобрал автомат, вставил магазин, мимолетно установив наличие в оном патронов, повесил себе на плечо. Распахнул несмазанную дверь.

Часовой выплыл оттуда невесомой походкой сомнамбулы, даже не посмотрев на Мазура, вытянулся перед начальством. Старлей – положительно, Мазуру он нравился все больше – не стал размениваться на пошлые разносы. Окинув с головы до пят ледяным взглядом, сказал веско, словно высекал каждую буковку на камне:

– Шагом марш писать рапорт, Жуков. – И, не вытерпев, добавил печально: – Такую фамилию позоришь, жопа, хорошо хоть, ни с какого боку не родич… Марш!

Однофамилец маршала промаршировал к выходу. Старлей старательно запер камеру, сунул ключ в карман и бросил Мазуру:

– Пойдемте.

Сам он пошел впереди, что в сочетании с отсутствием конвоя определенно означало некое изменение здешнего статуса обоих пленных. И точно, провожатый полез в карман, протянул Мазуру шнурки и галстук:

– Да, я и забыл тут с вами…

Мазур быстренько привел себя в божеский вид и двинулся следом. Во дворе они свернули в неприметную дверь, оказавшись в знакомой и привычной обстановке военной канцелярии. Поднялись на второй этаж, старлей кивнул Мазуру на дверь с табличкой: «Комната отдыха», вошел следом и запер дверь изнутри.

Посреди небольшой комнатки стоял обшарпанный бильярд, на нем, покачивая длиннющей ногой в начищенном сапоге, сидел долговязый капитан Величко, а на стуле, рядом с еще более обшарпанным столом, украшенным стойкой для шаров, вольготно разместился Кацуба. Судя по его непринужденной позе, все неприятности типа «Своя своих не познаша» были позади.

– Автомат зачем взял? – спросил Величко.

– У Жукова забрал, – хмуро сообщил старлей. – Этот артист как-то ухитрился его разоружить и в камеру вместо себя запихать.

– Волкодавчики, – поморщившись, сказал капитан Величко. – Суперменчики. Нелегалы, мать вашу… Вы хоть понимаете, что всерьез в разработку попали? Заберите, – кивнул он Мазуру на лежавшие тут же пожитки.

Мазур молча принялся подвешивать к поясу кобуру и распихивать по карманам все остальное.

– Вы уже попали в сводки и рапорты, – кисло поведал капитан. – Теперь отписываться до морковкиного заговенья… Не могли поставить в известность, господа офицеры?

Кацуба с обезоруживающим видом развел руками:

– Капитан, мы ж с тобой не дети. У тебя свой приказ, у меня свой. Но позволю себе заметить – твоя идея с вербовкой пойманного на педофилии интеллигента тоже к гениальным замыслам не очень-то относится…

Старлей чуть смущенно кашлянул.

– Импровизировали на ходу, – признался капитан. – Нужно же было что-то делать… Окажись вы не нашими, ход был бы не так уж плох, а? Садись, Савич, чего торчишь…

– Машина… – напомнил Кацуба.

– Да послал я ребят, сейчас пригонят… – Не переставая качать ногой, он угрюмо осведомился: – Извинений ждете?

– Да ладно, – махнул рукой Кацуба. – Какие счеты меж своими?

– Душевно обрадовал ты меня, майор, своим великодушием. Как выражался последний русский император, живительно тронут… Итак? Будем выяснять, сможем ли мы оказаться друг другу полезны? Вы, вообще-то, сотрудничать намерены?

– Нет проблем, – пожал плечами Кацуба. – Коли уж полетела к чертям всякая конспирация…

– Меня в первую очередь интересует смерть нашего аквалангиста. Нутром чую, в акте вы понаписали хорошую липу – микрочастицы никак не соответствуют морскому дну…

– Естественно, – сказал Мазур. – Мы его нашли в трюме «Веры».

– Именно «Веры»? А не «Комсомольца»? Котельников меня уверял, что к «Вере» не погружались…

– Котельников многих уверял отнюдь не в том, что происходило на самом деле, – сказал Кацуба столь же хмуро. – Как мне ни печально за честь мундира, но должен признаться, что Гоша оказался классически плохим парнем…

– Тогда нужно допросить как следует.

– Не получится. Утонул по неосторожности.

– Ну вы, блин, даете, аквариумные…

– Не береди душу, – серьезно сказал Кацуба. – Я бы с превеликим удовольствием сам его допросил, но ситуация так обернулась…

– Ситуация… – с неудовольствием повторил капитан, повернулся к Мазуру. – А о чем еще вы не упомянули в акте?

– О втором варианте, – сказал Мазур. – О том, что обоих, и водолаза, и вашего аквалангиста, могли убить. Но доказать это, поверьте специалисту, невозможно. Лично я теперь не сомневаюсь, что обоих убили – после того, как столкнулся под водой с ловкими ребятами, которые, на мой взгляд, способны были и не на такие подвиги. Но доказательств – никаких.

– А что на самом деле произошло на острове?

– Ничего особенного, – сказал Кацуба. – Володю я послал сплавать туда на разведку, вышло легонькое недоразумение, он человек мирный и первым не стреляет, но коли уж начинают в него лупить, вынужден отвечать. Вот и образовалось два жмурика. А кораблик повредило мимоходом. Где трупы, кстати? Которых с помпой объявили жертвами нашей неосторожности?

– Отправили в Москву, – сказал капитан. – Спецрейсом.

– А помешать вы…

– Слушай, майор… – досадливо сказал капитан. – Насчет этих сраных инженеров, обосновавшихся на безымянке, у меня есть особое указание из центра – ввиду серьезности работ не только не приставать с глупыми вопросами, но и близко не подходить.

– Откуда указаньице-то?

Капитан достал из кармана блокнот в треснувшем пластиковом переплете, нацарапал несколько слов, показал Кацубе, потом Мазуру.

– Ну, это – да, – сказал Кацуба раздумчиво. – Это, конечно, верхи… Поневоле вытянешься в струнку. Только мы ведь все тут прекрасно знаем, как выдаются в центре подобные индульгенции, а? Федя приходит к Васе и просит подмахнуть бумаженцию для хороших ребят… Если сам не в доле, а бывает и так…

– Бывает, – согласился капитан. – Но приказ есть приказ. И, признаться, поначалу полагал, что это – нечто особо секретное, какие-то спецработы, до которых унтеров вроде нас отроду не допускали. Так с Савичем и порешили, обкашляв. Но теперь все меняется. Однако приказ…

– Значит, свой корабль на остров не пошлешь? Там много интересного можно найти…

– Уж не посетуй, не пошлю, – признался капитан. – Даже теперь. Сам все понимаешь.

– Да я и не настаиваю… – сказал Кацуба. – Понимаю твое положение.

– Положение… – и капитан в нескольких смачных фразах охарактеризовал это положение. – Я задницей чувствую, что здесь происходит нечто суперпоганое. И беда даже не в том, что у меня нет возможности хоть что-то вскрыть – я вообще не уверен, что это имеет к нам прямое отношение…

– Иностранцы зачастили… – протянул Кацуба.

– Брось. Не вижу никакого шпионажа. Негде здесь шпионить по-настоящему, майор. А что до контрабанды – опять-таки не вижу ее предмета. Рыбой мы не занимаемся, а ничего другого отсюда нелегально и не вывозили. В Завенягинске бывают любопытные дела, но нас это не задевает…

Савич встрепенулся, услышав стук в дверь. Подошел, приоткрыл, предварительно тихо осведомившись: «Кто?» Ввалился рослый сержант – один из тех, что брали Мазура, – развел руками:

– Не было там никакого «газика», тарищ капитан. На «Звезде» говорят, что не заметили, когда он пропал и куда, я спрашивал у вахтенного…

Не успел сержант выйти, как Кацуба нешуточно хлопнул себя кулаком по лбу:

– Честно признаюсь – болван… Что мне стоило крикнуть ребятам со «Звезды», чтобы присмотрели…

– А что за человечек там был?

– Интересный человечек, – сквозь зубы сказал Кацуба. – Готовый поделиться кое-какой информацией. Ладно, капитан, ты себя не виновать – с одной стороны, из-за вас мы его упустили, с другой – подозреваю, он имел дело исключительно с посредниками. А значит, не столь был и полезен.

– Не пойму, зачем машину угнали? – подал голос Савич.

– Я тоже, – кивнул Кацуба. – Если бы его утащили или пристукнули на месте, все было бы понятно. Но зачем им старый «газик», ума не приложу. Однако по своей всегдашней привычке ждать в непонятном пакости рискну предположить – неспроста…

– Ну, это уж ты загибаешь, майор, – покачал головой Величко. – Чересчур заумно. Бросят где-нибудь.

– Вот то-то, – кивнул Кацуба. – И бросят его с нашими пальчиками, которых там, внутри, несчитано. Знать бы только, где бросят? Хотят повесить на нас жмурика-Владимирыча? Нет, шатко и зыбко… Мэра из него хлопнут? Нет, мэр пока им нужен, не пришло еще время из игры его убирать…

– Хотите дурацкую идею? – сказал Мазур. – Я бы на их месте этот «газон» оставил где-нибудь на площади, оставив там предварительно баллон с отравой. Повернул краник и пустился бежать со всех ног. И мы снова в дерьме.

– Нет, – подумав, заключил Величко. – Чересчур примитивно. Мэр, конечно, опять будет плести невесть что, но я-то всегда могу обеспечить вам алиби. Серьезный человек должен это понимать, многие видели, как мои парни вас вязали… А для мэра достаточно и той свинюшки, которую он вам уже подложил.

– Да я сам понимаю, – хмыкнул Мазур. – Просто пытаюсь от безысходности мозгами шевелить…

– Итак, господа офицеры, что же мы имеем? – спросил Кацуба. – Собственно, мы достигли одного-единственного – теперь вы знаете, кто мы такие, а мы можем в случае чего на вас рассчитывать… – он поднял ладонь, – я не про остров, капитан, не надо ерзать… Вот и все. В остальном ни на шаг не продвинулись после данной встречи на высшем уровне. Ни вы, ни мы. Я неправ?

Общее молчание свидетельствовало, что он как раз прав.

– Знаем, что кое-кого чертовски интересует конкретный кусок бесплодной территории, – подытожил Величко. – Что ради того, чтобы отхватить ее в собственность под видом заповедника, затрачены адские усилия, задействованы неплохие профессионалы, положена куча трупов. Что идет поддержка… ну, не с самых верхов, однако с внушающих безнадежность вершин. В туристский бизнес я не верю. А вы?

– Ни капельки, – сказал Кацуба. – И в клады тоже. Никакой клад не стоил бы таких усилий. Да и какие тут клады? Смех один. Может, там золото?

– Нет там никакого золота, – сказал Савич. – Я специально интересовался. Сколько стоит Тиксон, нет ни одного упоминания о том, что кто-то пытался искать здесь золото.

– А «Вера» постоянно со всем происходящим увязывается… – сказал Мазур.

– Ну, если обкатывать версии… – откликнулся Кацуба. – Почему бы и не предположить, что все странности вокруг «Веры» – есть грандиозный отвлекающий маневр? Случались примеры и масштабнее.

– Даже так? – прищурился Величко.

– Хватает примеров, – сказал Кацуба. – И каких…

– Подожди, – сказал Мазур. – Те аквалангисты даже не знали, что мы обыскиваем «Веру». Они просто плыли туда и волокли подрывной заряд, строго говоря, не они на меня напали, а я их поставил в условия, когда приходится драться.

– Ну и что? Это, в общем, версии об умышленной дезинформации не противоречит, – упрямо гнул свое Кацуба. – Ну почему мы решили, что с «Веры» непременно должны были что-то поднять? Лейтенант, вы в самом деле проверили насчет золота на сто процентов?

– На сто два, – заверил Савич.

– Вот… Никакой «клад купца Дорофеева» не укладывается в головоломку. Золота нет. Медь выработана. Во времена Дорофеева о редких, экзотических металлах слыхом не слыхивали и разведку на них не вели. Тупик… – Он глянул в окно. – Темнеет, ребята. До города подбросите? Все равно ничего не высидим, верно вам говорю…

– О чем разговор, – столь же уныло сказал Величко. – Слушайте, а вас там не хлопнут?

– Ручаться, конечно, нельзя, – серьезно сказал Кацуба. – Могут и хлопнуть. Но лично я – не из оптимизма, а из холодного расчета – верю, что мы еще поживем. Мы им нужны живые – чтобы вешать собак, науськивать журналистов и обвинять во всех смертных грехах. Конечно, может наступить момент, когда мы им потребуемся дохлыми, – но в том-то и игра, чтобы угадать заранее.

– Ну, как хотите, – сказал Савич. – Люди взрослые, вам решать. Сейчас схожу, подгоню машину… может, чайку? – спохватился он.

– А стопаря не найдется? – серьезно спросил Кацуба.

Глава двадцать вторая

В кромешной тьме

– Что-то словно бы неправильно… – сказал Савич, включая дальний свет.

Они встрепенулись, посмотрели вперед через спинки передних сидений, но никаких неправильностей вроде бы и не обнаружили.

– В смысле? – спросил Кацуба.

– Ага, вот оно что… Света нет. Вон там уже начинаются дома, но ни единого огонька не вижу…

Вскоре в лучах фар показались вышеупомянутые дома – серые пятиэтажки, и в самом деле стоявшие совершенно темными коробками, разве что в некоторых окнах светилось бледное колышущееся сияние.

– Часто у вас такое веселье? – спросил Кацуба.

– Бывает, конечно, но давненько уже не случалось. Слава богу, уголек в этом году завезли. У города своя ТЭЦ, у порта своя, работает вполсилы, а это, выходит, на городской что-то приключилось…

Чем дальше они продвигались в глубь Тиксона, тем сильнее убеждались, что неполадками локального масштаба, когда света лишается квартал, а то и несколько, тут не пахнет. Стряслось что-то посерьезнее – весь город был погружен во тьму, не горели уличные фонари (впрочем, и в обычные дни частенько отключенные), дома по обе стороны улицы казались откосами темного оврага. Редко-редко в окнах зыбко маячил огонек свечи или метался луч фонарика. Ожившая иллюстрация к заигранным рассуждениям о том, насколько современный город беззащитен и чувствителен к малейшим капризам систем жизнеобеспечения. Сбой с электричеством – и город напоминает призрак, неведомо откуда всплывают древние страхи, беспросветная безнадежность, руки опускаются. Конечно, подавляющее большинство народа хоть и помнило прекрасно, в какой стране живет, не догадалось запастись свечами или керосиновыми лампами, а может, сюда и не завезли ни свечей, ни ламп, ни керосина…

Машина вильнула, объезжая кучку людей, и не подумавших уступить дорогу. Мазур разглядел, в чем тут дело: витрина магазинчика на первом этаже сталинского дома оказалась выбитой, оттуда вываливались воодушевленные аборигены, прижимая к груди охапки бутылок, другие лезли им навстречу, стояла толкотня, давка, суета…

О металлическую крышу «уазика» звонко разбилась бутылка, пустая, судя по дребезгу. Савич прибавил газу. Отчаянно засигналил, разогнав очередную кучку выпивох, торчавших посреди темной улицы. Далеко впереди замелькали ало-синие вспышки – наперерез «уазику» промчалась милицейская машина, слева направо. Взвыла сирена, тут же умолкла.

– Дела, – сказал Кацуба. – Разгулялся народишко… и на расейский менталитет не свалишь – когда в Нью-Йорке однажды на сутки свет отключали, там творился паноптикум и почище… Или это в Чикаго было? Не помнишь, Вова?

– Не помню, – сквозь зубы откликнулся Мазур. – А народ и в самом деле что-то распустился… Часто у вас так?

– За три года первый раз вижу, – признался Савич. – Смотрите, и там магазин трясут…

– У тебя фонаря не найдется взаимообразно?

– Да валяется где-то под сиденьем, посмотри. Нашел?

– Ага.

– Только я батарейки давно не менял, чем богат… Слушайте, может, повернем? Уж где-нибудь вас приютим… или на корабль вернетесь, что-то мне такой разгул страстей определенно не нравится, неспроста…

– Перебедуем, – подумав, сказал Кацуба. – Если тут очередной поганый сюрприз, лучше быть в гуще событий. Вряд ли нам новый митинг протеста устроят, в темноте митинговать как-то несподручно, я таких прецедентов что-то и не припомню…

– Литва, – обронил Мазур.

– А… Ну, там был не митинг, а классическая атака с серьезным оружием. Помню я этот «митинг», и по гроб жизни не забуду…

У очередного разгромленного магазинчика, мимо которого они проехали, властью был уже наведен относительный порядок: стояли два «лунохода», к одному волокут орущего мужичонку, но других пленных не видно – успели, видимо, юркнуть в темноту. Подсвечивая фонариками, по битому стеклу бродят милиционеры, ало-синие вспышки посреди окружающего мрака смотрятся вовсе уж жутко…

Савич высадил их у гостиницы, еще раз, чисто для проформы, предложил вернуться на корабль, но, вновь получив отрицательный ответ, попрощался и уехал. Они вошли в непроглядную темень вестибюля. Фонарик, и точно, светил совсем слабо. Остановившись, Кацуба поменял местами батарейки – лучик стал чуточку поярче.

Вдали мерцала свеча – за стойкой дежурный. Они пошли туда, словно гоголевские бурсаки, заблудившиеся в чистом поле. Из ресторана, как ни странно, доносились отголоски хмельного веселья – там при свечах невозмутимо прожигали жизнь местные представители бомонда.

– Кто тут? – настороженно окликнула их незнакомая, совсем молодая девчонка. – Вам что?

– Ключи от нумеров, прелестная, – раскланялся Кацуба. – Двести шестой и двести девятый.

– А, явились… – протянула она с непонятной злостью. – И не страшно вам теперь по городу болтаться?

– А что? – невозмутимо сказал Кацуба. – Мы люди непугливые, темнота, как известно, – друг молодежи…

Она швырнула ключи на стойку так, словно кидала грошик надоевшему нищему, нывшему под окном с утра до обеда:

– Я бы на вашем месте отсюда слиняла побыстрее. И так уже ходят какие-то, интересуются…

– Да в чем дело, красавица?

– А вы не знаете? – огрызнулась она. – Давайте, идите, мне работать надо… И так с иностранцами мороки выше головы, убийцы им везде мерещатся, теперь и вас черт принес…

Переглянувшись в полумраке, они забрали ключи и двинулись к лестнице.

– Неспроста… – протянул Кацуба.

– Радио слушайте! – язвительно кинула им вслед девица.

Меж первым и вторым этажами на площадке стояли несколько человек – молча, только багрово мерцали огоньки сигарет. Мазура с Кацубой осветили фонариком, ослепив на миг, столь же молча расступились. Всей кожей Мазур ощущал угрозу, но обошлось, никто на них не бросился.

– Ну что? – спросил Кацуба. – Будем кучей держаться?

– Пожалуй что, – согласился Мазур. – Не нравятся мне эти рожи на лестнице… В твой или в мой?

– В твой. В моем радио накрылось. А девочка что-то такое с явным намеком шелестела…

Он не закрыл дверь Мазурова номера, оставил приоткрытой. Повозился с окном, не без труда распахнув проклеенные бумагой створки, снова закрыл, удовлетворенно сказал:

– Порядок, в случае чего уйдем. Я с такого балкончика сигану запросто, ты, думаю, тоже… А батарейку надо экономить…

Погасил фонарик. Глаза постепенно привыкали к темноте, за окном обозначились звезды на небе. В гостинице стояла глухая, мертвая тишина.

– Может, и в самом деле перебазируемся на корабль? – спросил Мазур нейтральным тоном.

– Оно бы неплохо, – признался Кацуба. – Пашу нужно подождать. Потом, может, и перебазируемся. Где у тебя радио? Ага…

По радио крутили и без того приевшиеся шлягеры. Кацуба приглушил звук, подошел к двери, прислушался.

– Черт их поймет, торчат там или ушли…

– А ведь ждут кого-то, – сказал Мазур.

– Жди они нас, непременно залупнулись бы, а потому…

– Тихо!

Мазур, счастливо избежав столкновения с углами мебели, добрался до подоконника и повернул треснутую пластмассовую ручку.

– …овторяем выступление мэра города, – раздался женский, профессионально равнодушный, безликий голос. – Для тех, кто слушает нас впервые, повторяем выступление мэра города господина Колчанова. Напоминаем: оснований для паники нет, ситуация полностью контролируется властями, пока нет никаких данных о распространении отравляющих веществ поблизости от города…

Кацуба дышал над ухом. Мазур невольно затаил дыхание. Что-то зашипело, щелкнуло нечто, напоминающее электрический разряд, послышался захлебывающийся говорок мэра:

– Сограждане! К величайшему сожалению, провокационная деятельность проникших в наш город особистов с так называемого научного корабля «Морская звезда» не только не утихла, но и обернулась вовсе уж уродливыми формами. Сегодня около шестнадцати часов тридцати минут ими была выведена из строя линия электропередачи ТЭЦ-два, в результате чего город на неизвестное время лишен электричества. Собранные улики недвусмысленно указывают на заявившихся в Тиксон военных гэбульников, оставивших недвусмысленные следы на месте диверсии. Я распорядился произвести самое тщательное расследование, но уже сейчас, независимо от его результатов, могу смело заявить: эта варварская акция предпринята для того, чтобы запугать население Тиксона, борющееся против отравителей в погонах, за ликвидацию всяких следов присутствия военщины на земле, тяжелым трудом освоенной нашими прадедами. Сограждане! Призываю вас к порядку и спокойствию. Восстановительные работы уже идут, мы постараемся в кратчайшие сроки выправить положение. Надеюсь, вы покажете высокий пример гражданственности, присущий людям свободной, демократической России, отказавшись от каких бы то ни было проявлений анархии. В мэрии создан чрезвычайный штаб по ликвидации последствий диверсионной деятельности. Просьба сообщать о всех передвижениях диверсантов по телефону два-двадцать три-шестнадцать. Повторяю: два-двадцать три-шестнадцать. В самое ближайшее время из Москвы прибудет представительная комиссия, способная положить конец разгулу военщины. Сограждане! Я верю…

– Заткни его, – сквозь зубы сказал майор. – Вот оно что…

– Ну, анархии я пока что не видел, – фыркнул Мазур. – Трясти винные подвалы – это у нас и не анархия вовсе, а национальная традиция… А поскольку…

Он замолчал – с площадки донесся приглушенный женский крик, шум борьбы. Мазур узнал голос – и, не колеблясь, кинулся к выходу. Кацуба понесся следом, не вступая в дискуссии.

Майор с ходу осветил лучом обширную площадку, заорал что есть мочи:

– Стоять, уголовный розыск! Стрелять буду!

Возня, так и не прекратившаяся при их появлении, мгновенно обернулась отступлением со всей возможной скоростью – по ступеням отчаянно загрохотали подошвы, майор, оттолкнув Мазура в сторону, резко присел, погасил фонарик. Вовремя – внизу мелькнула беззвучная вспышка, что-то противно вжикнуло над их головами, звучно влепилось в стену. Кацуба ответил двумя выстрелами навскидку, но стрелял он, не видя противника, ради запугивания. И оказался прав – новых выстрелов снизу не последовало, шаги прогрохотали по необозримому вестибюлю, входной дверью грохнули так, что посыпались стекла.

Кацуба посветил фонариком. Как они и ожидали, в тусклом луче обнаружилась очаровательная мисс Деспард, растрепанная, но не сломленная морально – она прижалась к стене, встав в классическую «дикую кошку». Ее напарник, охая и кряхтя, как раз пытался распрямиться. Судя по всему, ему от всей русской души врезали сзади по шее.

– Бог ты мой, какая встреча! – воскликнул Кацуба на своем скверном английском, осветив себя фонариком и спустившись на три ступеньки. – По-моему, это и называется – пресса в горячих точках? Мисс Бейкер, вас кто-то хотел обидеть?

Она шагнула вперед, запахивая порванную блузку:

– Какие-то хулиганы…

– Ну конечно, – сказал Кацуба. – Тут всякий хулиган таскается с бесшумкой, как же, навидались… Помощь нужна?

Она сдержанно сказала:

– Нам не помешало бы добраться до телефона…

Напарник безмолвствовал, потирая ушибленные места, косясь на нежданных спасителей с откровенным подозрением.

– Я тут знаю один поблизости, – сказал Кацуба. – Вас проводить?

– Мы предпочли бы сами…

– Знаете, тут на улицах…

Он перегнулся через перила, всматриваясь. В вестибюле снова топотали – небольшая группа целеустремленно неслась к лестнице, полосуя воздух перед собой лучами мощных фонарей. Торопливо спрятав пистолет, Кацуба выпрямился, хмыкнул:

– Так я и думал, Вова…

Сейчас же они, словно ночные бомбардировщики в перекрестье прожекторов, оказались залитыми ослепительным сиянием. Но почти сразу же знакомый голос скомандовал:

– Отставить… И тут вы, Михаил Иванович? Наш пострел везде поспел?

– А как же, Дарья Дмитриевна, – ответил Кацуба лениво. – Идем это мы с другом опохмелиться, видим, какие-то нехристи к иностранным журналистам пристают, как тут не подраться?

Даша протиснулась мимо него, отвела напарника Джен в сторонку, быстро перебросилась с ним парой слов, и вся компания прошла наверх мимо Мазура с Кацубой, как мимо пустого места, – Даша, американцы, еще двое в штатском.

– А я-то, избавитель хренов, еще надеялся на горячий поцелуй принцессы… – грустно сказал Кацуба.

– Ага, – сказал Мазур. – То-то ты и орал: «Уголовный розыск!»?

– Быстро соображаете, юноша, – похвалил Кацуба. – Вот именно, наша рыжая оживленно крутит роман с заморскими гостями, а это, учитывая ее занятия и профессию нашей бывшей боевой подруги, на интересные размышления наталкивает…

– Тьфу ты, они тут торчат…

– Здорово, Паша, – сказал Кацуба, обернувшись. – А где ж нам еще торчать?

– Вы хоть знаете…

– Тихо!

Сверху торопливыми шагами спустилась та же компания – судя по тому, что заокеанские гости и кое-кто из их спутников были нагружены сумками и чемоданами, липовые журналисты перебирались в местечко поспокойнее.

Даша приостановилась возле Кацубы, тихо сказала:

– У нас, к сожалению, в машине не хватит места… Я бы вам посоветовала побыстрее отсюда исчезнуть. Насовсем.

– Я вас тоже обожаю… – бросил Кацуба вдогонку. – Пошли, ребята.

В номере все еще бормотало радио – мэр по десятому кругу разражался угрозами, сокрушался, обнадеживал…

– Излагай в темпе, – распорядился Кацуба.

– Линию электропередачи изнахратили в половине пятого – и весьма качественно. Линия там одиночная – шесть проводов на опорах. Сначала в одном месте забросили на провода стальную проволоку – вполне возможно, линеметом, хотя можно было бы при нужде использовать обычный лук… Замыкание получилось доброе: медный провод семидесяти миллиметров в сечении тут же пережгло. Наши неизвестные друзья оказались профессионалами: быстренько проехали с километр в направлении города и забросили проволоку на параллельную тройку проводов, после чего линия окончательно сдохла… Естественно, на ТЭЦ тут же вырубили напряжение и послали ремонтников на осмотр.

– Неплохо… – констатировал Кацуба. – Что скажешь, Микушевич?

– Классический способ, – сказал Мазур. – Как по учебнику. Сам я именно так бы и действовал.

– Я тоже, – признался Кацуба. – «Газон», конечно, где-то в тех местах?

– Ага, – сказал Паша. – Увяз неподалеку в болотце, полное впечатление, что диверсанты второпях сбились с дороги, сели на оси и, увидев, что дело плохо, драпанули пешком. Предварительно пристукнув нашего доброго знакомого… Владимирыч так в машине и валялся, потяжелев на девять грамм. Машина, конечно, вся в ваших отпечатках, чудика, у которого ты ее купил, уже нашли, допросили… Еще засветло.

– Но тем не менее мы еще на свободе… – задумчиво сказал Кацуба. – Это обнадеживает, а?

– А может, наоборот?

– Да ну, – сказал Кацуба. – Мы в это время сидели у погранцов под замком, куча народу видела, как они нас увозили, а «газик» смирнехонько стоял на пирсе…

– Все равно. Ты оценил накал страстей? Вам по этому городу отныне спокойно не разгуливать…

– Ну разве что. Откровенно говоря, меня вообще не тянет по этому городу гулять… А что поделывает Рыжая?

– Интересно… Рыжая договорилась насчет кают на «Федоре Достоевском». Он придет завтра поутру, уже точно известно.

– Кают?

– Ага. Выбила четыре штуки. Значит, будет плавать не одна. Вообще-то, ее туда не особенно хотели пускать – иностранцы, валюта, стелются перед клиентами мелким бесом… Но попробуй не пусти Рыжую куда-то…

– Так, – сказал Кацуба. – Значит, они что-то будут играть на «Достоевском»… Паша, тебе нужно сесть Рыжей на хвост.

– Я не представляю…

– Что-о? – спросил Кацуба тоном, какого Мазур от него еще не слышал за все время знакомства.

– Есть – Рыжей на хвост…

– Вот и умница. Машина под рукой есть?

– За углом оставил.

– Совсем хорошо.

– Хорошо, да не очень. Я только сегодня узнал – Горовой все-таки отправил рапорт в Шантарск, и не по обычным каналам… – Он многозначительно помолчал, невольно покосившись на Мазура. – Как ни крути, а исчезновение Котельникова не скроешь. Я боюсь, как бы он на тебя не навешал собак. Если он работал на тех же, что и Гоша, – имеет все возможности интерпретировать происшедшее в угодном духе. А если нет – все равно есть опасность, что поставит все с ног на голову. Ты его знаешь, и знаешь, чем порой контролирующие занимаются…

– Может, мне выйти? – хмуро спросил Мазур.

– Брось, – отмахнулся Кацуба. – Скрывать тут нечего. Паша хочет сказать, что меня могут полить говном, умело и искусно используя кое-какие прошлые своеволия и то, что деликатно именуется ошибками… Только и делов. Не бери в голову, Паша, пусть поливают. В принципе, мы тут не так уж плохо поработали.

– Мы так и не нашли логово, – словно бы даже с некоторой мягкостью сказал Паша. – Половину группы потеряли, засветились, попали в угол…

– Угол – это еще не стенка, – сказал Кацуба. – Ладно. Топай в машину и жди нас, мы быстренько соберемся…

Паша пробурчал что-то нечленораздельное, но послушно вышел.

– Неприятности, или мне знать не полагается?

– А, чего там… – бодро откликнулся Кацуба. – Горовой – это тот организм, что был у Гоши за шофера, когда нас встречали. Дело даже не в том, что он в некоторых отношениях – страшная дешевка, а в том, ч