Book: Танец Бешеной



Танец Бешеной

Александр Бушков

Танец Бешеной

Купить книгу "Танец Бешеной" Бушков Александр

От автора

Действующие лица романа вымышлены. Всякое сходство их с реально существующими людьми – не более чем случайное совпадение.

Александр Бушков

Глава первая

Утро после казни

– Больно? – сочувственно спросил Воловиков.

Даша отмахнулась:

– Да царапина. Не столько больно, сколько противно… – и грустно ухмыльнулась: – Вот и я сподобилась…

Отхлебнула крепкого чайку. В голове еще шумело, было муторно и слегка поташнивало. Врач сказал – траванули эфиром, но дозу, к счастью для Даши, отмерили божескую, и она очнулась около семи утра, в обрывках ночнушки, с гудящей головой, уже без наручников и с подсохшей кровью, подтекшей на бок и на простыни. Если не считать пореза на животе, ни женская честь, ни тело урона не понесли – губа, правда, оказалась разбита и теперь запухла. Шатаясь и борясь с желанием блевануть прямо на пол, добралась до телефона и вызвала кого следует, попутно убедившись, что пушку не уволокли. Группа примчалась через четверть часа, а вскоре объявился и озабоченный шеф, непосредственный Дашин начальник подполковник Воловиков. Дражайший папаша, майор Шевчук, частный детектив и непроходимый бабник, сытым котом заявившийся к родимым пенатам, обнаружил дома классическую, несуетливую возню экспертов и тут же подвергся впервые в жизни нехитрой процедуре снятия отпечатков пальцев.

Сейчас он сидел здесь же, на кухне, в уголке, с видом озабоченным и пристыженным. В который раз поинтересовался:

– Дашенька, как ты?

– Как штык, – не выдержав в конце концов, огрызнулась она. – Не болтался бы всю ночь с бесом под ребром, я бы дверь обязательно на цепочку заложила…

– Вообще-то, ребята серьезные, могли такое предусмотреть и прихватить инструмент для цепочки… – примирительно сказал Воловиков.

– Ну вот, пошла пресловутая мужская солидарность, – проворчала Даша.

На душе у нее было не так уж и паршиво – просто вдруг подвернулась прекрасная возможность безнаказанно и вдосыт побрюзжать в присутствии шефа. Грех таким случаем не воспользоваться.

Порез на животе, выполненный двумя росчерками пера крест-накрест, не болел, так – саднил немного, но эмоции вызывал мерзопакостнейшие.

Коллега-сыскарь Толя, примчавшийся вместе с группой, налил себе чаю и уставился на Дашу сочувственно, да что там – жалеючи. Повернувшись к шефу спиной, Даша показала верному адъютанту язык, осторожно потрогала живот под свитером. Почти не болело.

Вошел сумрачный эксперт в штатском, подал подполковнику листок бумаги. Тот столь же сумрачно пробежал взглядом, кивнул:

– Можете ехать, – и многозначительно уставился на майора, слегка пожав плечами.

Майор понятливо кивнул и на цыпочках улетучился из кухни, избегая встречаться взглядом с любимой дочкой.

– Вот такие пироги, – сказал Воловиков, тщательно закрыв кухонную дверь. – Отпечатки повсюду только твои и отцовы.

– И на диване нет?

– Нету. То ли они были в перчатках…

– Да нет, один хватал меня за плечо, я бы перчатку почувствовала. Рука у него была голая. Что же, приснились они мне? И перевернутый крест на пузе я сама себе нацарапала?

– Ну-ну, не кипятись, – сказал Воловиков. – Никто и не говорит, что привиделось. Замок отпирали отмычкой – хоть и не примитивной железкой, но все равно не родной, и микроследы остались. И на диванном поручне свежие царапинки от наручников.

– Так что же, они в темноте ухитрились с идеальной точностью все отпечатки стереть?

– Почему в темноте? Когда ты вырубилась, могли включить свет и преспокойно пройтись тряпкой по всем местам, где касались. Могли и диван вместе с тобой на улицу вынести, у них было часа три… Даша, я к тебе приставлю ребят, но с цепочкой на дверь и в самом деле надо что-то решать. Договорись с батей, и замок быстренько смени. Я поговорю с Михалычем, у него где-то завалялся финский… Давай-ка еще разок пройдемся с самого начала. Когда они пришли?

– Не знаю. Темно было, снаружи ни звука. Я проснулась оттого, что явственно почувствовала: кто-то есть. А они, дьяволопоклонники фиговы, совершенно бесшумно двигались… Рванулась за стволом – тут они и навалились, все трое. Браслетики нацепили и допрос учинили. Молот ведьм, козляры…

– Вот отсюда подробнее. О чем конкретно спрашивали, кто спрашивал, а кто помалкивал, вообще – как вели себя.

– Я бы эту троицу так назвала: Сатанист, Краснобай и Орангутанг, – медленно сказала Даша. – Краснобай сатанизма не касался ни единым словечком, и вычурная манера разговора у него, мне кажется, не наигранная, бывают любители этак кудряво выражаться, сейчас все книг про аристократов начитались. Как обладательница женского нюха могу сказать, что пахли они нормально – опрятные, следящие за собой мужики, ни перекисшего пота, ни перегара. Орангутанг, тем не менее, – типичная горилла, охранник из низкосортных. И никто из них мне не показался шизанутым. То есть сатанисты-то они, конечно, сатанисты, но не из рядовых, не упертые. Эти не заговаривались, на словоблудие не ловились и в теоретические споры не втягивались, хоть я и пыталась завлечь. Партии свои разыгрывали уверенно и четко.

– Партии?

– Ага, – сказала Даша. – Сыгранная была троечка, и роли заранее расписаны. Теоретик-сатанист, напарник с манерами аристократа и хамло-пехотинец.

– Я тебя правильно понял? Полагаешь, спектакль?

– Полагаю, – Даша поставила чашку с недопитым чаем на стол и потянулась за сигаретами. Пальцы все еще отчетливо дрожали. Она криво усмехнулась. – Черт, а ведь я чуть не купилась. Так они спокойненько расписывали, что сейчас меня запытают до смерти, что не поверить было трудно… Клоуны доморощенные. А они, оказывается, просто попугать решили. Крест на пузе, эфиром в морду – чтоб, значит, не в свое дело не лезла… Что написано «пером»…

Перевернутый крест, нацарапанный незваным ночным гостем на ее животе ножом, отозвался неприятным зудом.

…А началась вся эта история с трупа несовершеннолетней Риты Шохиной, обнаруженного за гаражами в одном из районов Шантарска. Точнее, началась она несколько раньше – с трупа несовершеннолетней же Анжелы Артемьевой, погибшей при подозрительно сходных обстоятельствах. Причем связь между убийствами была настолько явной и вопиющей, что сомнения не возникло ни у кого: это серия. Потому со старшего оперуполномоченного угрозыска капитана Дарьи Шевчук были в приказном порядке сняты все текущие дела, а ей самой предписывалось вплотную заняться бесчинствующим маньяком.

Связь между убийствами и впрямь была прочная, как трос.

Обе убиты страшным ударом по шее, повлекшим за собой перелом шейных позвонков – увечье, как это принято называть, «несовместимое с жизнью», после чего обеих, уже мертвых, неизвестный ударил ножом. Обе носили в сумочке газовый пистолет, обе, что выяснилось значительно позже, трудились в элитном эскорте… и обеим убийца вырезал на лбу перевернутый крест – являющийся, как известно, одним из символов сатанизма.

На счастье Даши, очень скоро отыскался и свидетель, некая Казмина Е. Г., выгуливавшая в предрассветный час собачку и видевшая Риту Шохину в компании весьма подозрительного господина при шраме на морде лица, который втирал девочке что-то про «Сатану», «измену» и «кровь». Это также говорило в пользу версии об убийстве на религиозной почве. (Хотя, ради полноты картины, стоит упомянуть, что был и еще один свидетель, чьи показания несколько расходились с показаниями Казминой, – Веласкес Тихомиров, большой почитатель Бахуса и художник в свободное от потребления алкоголя время. Но его свидетельства на ход расследования не повлияли, тем более что он очень некстати погиб в пьяной драчке.)

А чуть позже произошло и третье убийство. На этот раз была убита Ольга Ольминская, телеведущая со студии «Алмаз-ТВ», нынешняя возлюбленная г-на Житенева Вениамина Степановича, видеоинженера с той же студии и, что характерно, тайного дьяволопоклонника. С помощью племянника отца убиенной Риточки Шохиной Даша вышла на очередную свидетельницу, которая также видела подозрительного гражданина со шрамом и слышала его разговор с Ольминской о Сатане, измене и крови…

А вот дальше начались полные непонятки.

Выяснилось, что в пудренице Риты спрятан микромагнитофон (предположительно – для шантажа Ритиных клиентов)…

Выяснилось, что у Степана Ильича Шохина нет и не было племянника…

Выяснилось, что свидетельница разговора Ольминской и неизвестного, Анжелика Изместьева, – «работает» в том же элитном эскорте и в ее показаниях зияют прорехи величиной с кулак…

Выяснилось, что владелец и духовный наставник означенного эскорта – дипломированный психолог Эдуард Петрович Усачев – после задушевной беседы с Дашей тронулся умом и загремел в психушку…

Выяснилось, что вокруг студии «Алмаз-ТВ» идет загадочная возня, связанная с пиратскими видеокассетами – в частности, на майдане перед «Домом грампластинок» были в мелкую капусту расстреляны московские представители, приехавшие на мирную разборку по поводу незаконной покупки телесериала…

А тут нарисовался и человек со шрамом – некто Паленый, опять же, что характерно, дьяволопоклонник.

Не сказать, чтоб очень сложно, но Дарье удалось проникнуть в организацию местных сатанистов под видом новенькой. И в первый же вечер ей посчастливилось быть представленной самому пахану, начальнику, гуру – или, как величают его подчиненные, – Мастеру. Познакомиться – но лица так и не увидеть, поскольку тот был в маске. Впрочем, и без этого все сводилось к тому, что руководителем шайки является не кто иной, как г-н Житенев В. С.

Выражаясь казенным языком, в ходе проведенной спецоперации деятельность устойчивой преступной группы сатанистов была пресечена, а ее представители отправились, выражаясь языком менее казенным, в кутузку, включая и затесавшегося среди них представителя ФРГ, магистра и бакалавра фон Бреве, ба-альшого спеца по дьяволопоклонничеству.

Но не бывает бочки меда без ложки сами знаете чего: при задержании группы был убит подозреваемый в серийных убийствах некто Паленый, а Мастер (он же г-н Житенев) исчез бесследно…

Впрочем, ненадолго. Вскорости Житенев был обнаружен. В собственной квартире. Точнее, обнаружено было его тело. Мастер лежал на ковре, посреди комнаты, с огнестрельной раной головы, практически однозначно указывающей на самоубийство, а в его обиталище отыскалось такое количество улик, что любые сомнения по поводу личности Мастера отпали.

А еще немного времени спустя в гости к Даше Шевчук пожаловали трое в капюшонах и без экивоков объявили о том, что она приговорена к смерти. Но прежде она должна сообщить имя того, кто донес, что именно Житенев является Мастером, и тогда она умрет быстро

…– Вариантов у нас два, – продолжала Даша, прикуривая. – Первый: разгромленные остатки шизанутых «чертовых кукол» заявились вычислить предателя и заодно помучить немножко меня. Второй: кто-то несколько примитивно и крайне навязчиво пытался меня убедить, что следствие движется в единственно верном направлении, и Мастер – это покойный Житенев, никакой ошибки. Но эта дурная оперетка попахивает перебором. Концы не вяжутся и узелок соскальзывает…

– Основания?

– По-моему, сатанистов мы изучили неплохо и вытащили за ушко на солнышко почти всех, – сказала Даша. – В подавляющем своем большинстве это интеллигентская шушера, спецподготовки не проходившая и не наученная столь бесшумно и дерзко проникать в квартиры. А в этот ночной налет работали неслабые профессионалы. По крайней мере один из них умеет бесшумно и квалифицированно вскрывать замки, и все трое перемещаются, как призраки. Я не говорю, что это какие-то бывшие спецназовцы, – просто люди ловкие, тренированные, хладнокровные. И в сатанизме совершенно случайные гости.

– Откуда такая уверенность?

– То ли они слабо подкованы, то ли меня держали за дурочку, – усмехнулась Даша. – Одного из них называли брат Уриил…

– Ну и что?

– У меня там стоит Библейская энциклопедия, папочка-майор как-то купил… Уриил – это ангел, посланец Божий. А среди демонов есть Уриэль… Сомнительно, чтобы настоящий сатанист не разбирался в таких тонкостях. Поскольку так уж выпало счастье, что я совмещаю в одном лице потерпевшую и опера, уверенности в том, что это был спектакль, у меня хоть отбавляй. Не бравады, подчеркиваю, – уверенности. Успела все обдумать и прокачать. И совершенно не представляю, что могло их вдруг спугнуть. Уриил сказал, что дескать, Ворон каркнул и пора удочки мотать. Зачем? В «сигнализацию» они не поверили ни капельки, ни машины за окном, ни шагов я не слышала. Такие нахальные и хваткие ребятишки – и внезапно испугались собственной тени. А стоит только предположить, что это был откровенный спектакль, имевший целью мне внушить, что Мастер мертв – все идеально подгоняется…

– Может, и девочек резал не усопший Паленый?

– У меня для опровержения версии «убийца – Паленый» нет ни единого фактика, – сказала Даша.

– Ого! «Нет фактов для опровержения»? Многозначительный нюанс, Дарья… Я тебя знаю. Раз завиляла, значит, в том, что убивал Паленый, до сих пор сомневаешься. Так ты уж изложи, будь другом… У тебя как дело обстоит – одна голая интуиция или проработанная альтернативная гипотеза?

– Думаю, нечто среднее, – сказала Даша. – Так тоже случается, правда? Если поискать главный аргумент… главный… то, возможно, дискомфорт души у меня оттого, что дело протекало чересчур гладко. И виновных, и свидетелей, и улики получили чуть ли не на блюдечке. И оба злодея очень кстати переселились на тот свет, любезно позаботившись, чтобы мы ознакомились с доказательствами. Гладенько-то как…

– Слушай, здесь, как в том анекдоте – «все зависит от интонации…» Можно и с такой интонацией все обрисовать – насмешливо, язвительные словечки подбирая… А можно и сказать, что все протекало самым обычным порядком. Что, впервые такое случается? Примеров мало?

– Да нет, хватает…

– Ну тогда пройдем подробно по всем сомнениям и темным местам, – сказал Воловиков. – Весьма даже непринужденно – мы сейчас вроде как и не на службе, сидят себе частные лица и попивают чаек, обсуждают отвлеченные материи, вчерашний детектив по ящику. Тебе после таких невзгод полагается хотя бы коротенький больничный, я с доктором поговорил, он на пару дней выпишет… Так что обстановка у нас насквозь неформальная, тебя ругать и осаживать как бы и не могу, а ты можешь фантазировать вовсе уж неуемно. Ну, а Толик будет со стороны следить, чтобы мы не заигрались и не увлеклись до полного отрыва от реальности. С чего начнем? С убийств, поскольку с них все и началось? У тебя есть основания сомневаться, что девочек резал Паленый? Серьезные основания? Алиби у него никакого, тесак был при нем, есть две свидетельницы… Что против?

– Разве что показания художника. Но у него уже не спросишь…

– Вот именно. Замечу – художника пропитого и ненадежного. Находившегося в старых контрах с Казминой. Ему могло и померещиться с пьяных-то глаз. Если мы его исключим из общей картины, логические прорехи будут?

– Нет, пожалуй, – честно признала Даша. – Его как раз и исключили, кстати…

– В очередной драчке. А драчка случилась в том самом месте, где он не раз устраивал потасовки. Пойдем дальше. Значит, тебе устроили спектакль, чтобы создать впечатление, что Мастер прочно мертв… А ты не веришь, что он мертв?

– Не верю, признаться.

– И тот, кто признался, что Мастер – это Житенев, врет, а?

– Не думаю. Очень не похоже, чтобы он врал…

– Пожидаев не врет, но Мастер все равно жив… Нестыковка.

– Не знаю как и объяснить… – пожала плечами Даша. – Женщина меня, уж простите, поняла бы лучше, но все равно попытаюсь объяснить… Я перед ним, чтоб ему пусто было, голая стояла. И на коленках у него сидела. Я, знаете ли, баба нормальная, удовлетворенная, не из тех истеричек оголодавших, что от любого мужского прикосновения тащатся. Могу быстренько прокачать, чего партнер стоит… Так вот, когда он меня качал на коленках, я в нем мужика чувствовала. Настоящего. Если хотите, зверя. Характер и личность. Такое не сыграешь, бабы на эти вещи чуткие… А Веня Житенев по всем отзывам, даже нашего коронного свидетеля Пожидаева, – слякоть без твердого стержня. Пропитая медуза. Вы его тоже видели, сомневаться в такой характеристике будете?

– Да нет…

– Вот видите. Веня был – расслабленный алкашок. Это не он мне в той квартире экзамен устраивал. Нет у меня ничего, кроме женского чутья, но оно, знаете ли, иногда бывает получше суровых фактов.

Воловиков почесал лысину:

– Ты хоть представляешь, как это будет выглядеть в солидном кабинете? Капитан Шевчук категорически отвергает кандидатуру Житенева, потому что убеждена: так, как ее гладил по попке тип в маске, Житенев гладить никак не мог… Я твоим же оружием пользуюсь, иронию накачиваю. Как любой, кто все это выслушает…



– Нам нужно мнение высоких кабинетов, или мы опера?

– Ну, ежели опера… На том сборище на даче, где Паленого грохнули, Мастер был без перчаток?

– Без, – сказала Даша.

– А когда тебя выволокли во двор?

– Без.

– Как думаешь, когда начался захват, было у него время натягивать перчатки, чтобы не заляпать маску своими пальчиками?

– Вряд ли.

– А как по-твоему, смог бы он быстренько стереть свои пальчики, оставив только житеневские?

– Чушь.

– Ну вот, Дарья…

– Я не говорю, что наш свидетель Пожидаев врет. Мастеров могло быть два. Один – козел отпущения, мастер по дурацким обрядам, а второй настоящий, для серьезных дел.

– И в квартире, и на даче был один и тот же Мастер?

– Тот, уж это точно, – сказала Даша.

– Как же нам тогда быть с житеневскими пальчиками на маске с дачи? И с житеневскими пальчиками на той хате? Там ведь Мастер тоже был без перчаток?

– Без.

– Как же, у него такие тоненькие резиновые перчатки с житеневскими отпечатками, как у Фантомаса?

– Да нет, я бы кожей почувствовала… – уныло сказала Даша.

– Сама видишь, не вытанцовывается у тебя… Я в женское чутье верю, но ты не забывай, что алкаш в запое и алкаш в трезвом периоде иногда разные, как небо и земля.

– А про Шохина не забыли? – спросила Даша. – Про самозванного. Без серьезной причины так не рискуют. И не запасаются весьма убедительно сляпанным паспортом и прочими бумагами. В охране его бумаги проверили тщательно, ключи у него были практически такие же по виду. Чтобы внушить мне, что он настоящий Шохин, племянник, он у вневедомственников засветился, в квартиру полез – хотя хозяева в любой момент нарисоваться могли. Он нас навел на Анжелику…

– И что? – прищурился Воловиков. – Дарья, а что мы, собственно, поимели полезного оттого, что нас навели на Анжелику? Узнали, что она – шлюшка из усачевского шалмана. И только. Ценность информации равна нулю. Ладно, шлюшка. Но ее показаний по убийству Ольминской сей прискорбный факт никак не опроверг. Ничуть не опровергает, ты сама говорила…

– Может быть, мы пока просто не понимаем, что поимели, не видим… Шохин-то был, и никуда от этого не деться. И кассет с фривольными игрищами у Житенева мы не нашли. И версию шантажа как следует не раскручивали.

– Потому что оснований нет, – сказал Воловиков. – У нас есть жалоба шантажируемого или хотя бы данные, что шантаж и впрямь готовится? Нету… Шантаж – пока гипотеза. И не более того. Пофантазировать, конечно, можно. Этот, как его, ну, из сатанистов, который видео баловался…

– Кравченко.

– Кравченко сваливает на Житенева собственные видеосъемки, кто-то еще сваливает на Житенева роль Мастера… но против Кравченко нет улик, а в момент смерти Житенева он, как и многие, сидел под замком. Или эти самые загадочные «они» все заранее спланировали? Не слишком ли? Им очень многое пришлось бы предугадать – что на даче Паленого шлепнут, что Житенев… А если бы Паленый остался жив, а Житенев неожиданно убрался кушать водочку на неизвестную малину? Все моментально рассыпается. Нет, суровые профессионалы таких накладок не допускают и на авось не полагаются. Предположим лихой поворот сюжета: Житенева хлопнул кто-то подвергшийся шантажу, человек серьезный. Но серьезный человек прежде тщательно исследовал бы операционное поле, и Кравченко, у которого валялись еще две кассеты, никак не обошел бы вниманием. А самое главное: какое отношение имеет этот пресловутый, недоказанный шантаж к убийству трех девочек? На той микрокассетке, кстати, ничего интересного не было. Прослушали ее вчера, уже поздно вечером, отыскали наконец аппаратуру. Допустим, что Усачев, хозяин эскорт-борделя, через своих шлюшек крутил шантаж. И девок резали, чтобы убрать свидетелей. Но почему тогда убили Ольминскую, с Усачевым никак не контачившую? По ошибке? С Анжеликой перепутали? Безупречно провели две ликвидации, подготовили идеального козла отпущения, и вдруг спутали известную всему городу блондинку двадцати трех лет с шестнадцатилетней брюнеткой? Сатанисты с усачевцами никак не пересекаются, ничего мы не нашли… Я согласен, на периферии «сатанистского» дела могут существовать свои ответвления и подтексты, побочные загадочки и побочные гнусности вроде шантажа – слишком много людей замешано, с самыми разными интересами. Но ведь тебе самой прекрасно известно, что в таких мелочах – да, мелочах! – увязнуть чертовски просто. И опасно. Увязнешь – собьешься с главного направления. Мы в данный момент не оберегаем от шантажа отцов беспутных доченек и не разгоняем дорогие бордельчики.

Мы – уголовка. Мы искали убийцу-маньяка. И отыскали. Новых убийств не последовало, орудие убийства у нас, вещественные доказательства у нас, убийца с вероятностью в девяносто девять процентов изобличен. Один процент я оставляю в резерве из осторожности, исключительно оттого, что Васильков мертв. Вот тебе итоги. А в остальном пусть разбирается прокуратура. У нас своих дел выше крыши, и тешить любопытство некогда. Не скрою, цинично, но такова уж жизнь и работа. Мы, конечно, будем искать и мнимого Шохина, и тех, кто убил Паленого, и тех, кто так нагло завалился к тебе в гости…

– Если найдем, – печально усмехнулась Даша. – Вы же прекрасно понимаете – без дополнительной информации нам моих гостей не найти. Против которых к тому же нет улик – даже если я узнаю голоса, это ничего не даст. А против лже-Шохина вообще невозможно выдвинуть четкие обвинения. В квартире он ничего не украл, никого и пальцем не тронул, паспорта уже наверняка не существует в природе, дежурным во вневедомственной охране фальшивый паспорт просто привиделся – так адвокат заявит…

– Вот видишь – ни шансов, ни улик. Есть ли тогда смысл ломать голову над неувязками?

– Да, вы правы, – сказала Даша. – Вы кругом правы, а у меня повышенная впечатлительность на почве последних переживаний, мания подозрительности развилась… И я не иронизирую почти, честное офицерское. Все, наверное, так и обстоит – интуиция пошла вразнос… Но у меня занозой в заднице сидит твердое убеждение, что мы увидели кусочек. Этакий краешек сцены, где пляшут яркие маски. А главные события происходят за кулисами. Или, вообще, за три квартала от театра, где шмыгают неприметные люди в неприметной одежде. Назовите это хоть чутьем, хоть антинаучной телепатией, а я от этой занозы никак избавиться не могу…

– А давай попробуем вытащить?

– Ну…

– Если телепатия тебя не подвела и ты правильно медитируешь, существует мрачный, громадный, разветвленный и изощренный заговор, направленный на достижение некоей неизвестной нам цели. Девок убивал не маньяк – они оказались посвящены в жуткие тайны. Или… – Воловиков лихо махнул рукой. – Мечтать – так мечтать! Я детективы тоже на досуге читаю… Истинной жертвой была только одна, а две другие – отвлекалочки.

– Между прочим, и в жизни случалось…

– Дарья, не мешай полету творческой фантазии! Я как раз шибко раздухарился, мы ж не на службе… Итак, есть жуткий заговор, глобальная уголовщина – политику не впутываем, мы сыскари, не наше это дело… Все схвачено, все пронизано метастазами, все свидетели куплены, запуганы, либо сообщники. Все врут. Казмина врет, Марзуков врет, Пожидаев врет, и Кравченко, и шлюшка Анжелика, которая Ольминскую с Паленым видела, и Усачев, отец-настоятель борделя, врал, пока не тронулся, и Житенев, пока был жив, тоже врал. Все не так. Усачева спровадили в психушку, художника злодейски подловили, вовсе уж неведомыми путями моментально узнав о нашем с ним разговоре, девочек убивал не Паленый, Мастер – вовсе не Веня, и Житенев не покончил с собой, боясь разоблачения, а его убили. И так далее, и тому подобное. Но не называется ли это – тупо переть против фактов? И объясни ты мне, ради чего затеян этот жуткий заговор, заставивший врать и лицедействовать такую массу столь несхожих по всем показателям людей? Ради какой великой сверхзадачи бьется, как папа Карло, эта загадочная сеть заговорщиков, ухитрившихся не попасть в наше поле зрения? Хоть наметки у тебя есть? Цель должна быть суперсерьезной… Есть наметки?

– Увы… – пожала плечами Даша.

– Дашенька, а тебе не кажется, что ты с этим заговором чуточку смешно выглядишь? – мягчайшим тоном спросил Воло-виков.

– Кажется, – уставясь в пол, сказала Даша.

– Ну вот… Многих сыскарей хоть однажды в жизни заносит на грандиозный заговор… Только нужны факты. А фактов, как назло, нет, из чего мы, профессионалы, должны сделать печальный вывод… Сережа тоже высказывается насчет происков интриг, но едва речь зайдет о конкретике, начинает буравить взглядом половицы, как ты сейчас. Не вижу я той самой сверхзадачи, а без нее любые рассуждения о заговоре насквозь бессмысленны. Прикрытие для шантажа? Убого, ребята, ох как убого. Потому что шантаж – мелковат. И предполагаемые объекты для шантажа – мелковаты. И загадочные заговорщики, если как следует подумать, в твоем изображении предстают то крутыми профессионалами, то разинями и растяпами.

– А если их в такое положение поставила жизнь? – спросила Даша, подняв голову. – Предположим, что некая серьезная операция по неясным причинам пошла вразнос. Такое случается иногда даже с продуманнейшими операциями: непредвиденные накладки, независящие от опыта и профессионализма организаторов помехи и промахи. Что-то приходится переигрывать на ходу, что-то срочно исправлять. Для профессионала самое опасное – импровизация наспех.

– Какая операция? – ласково спросил Воловиков. – Какие профессионалы? Какие промахи? Что пошло наперекос? Вот представь себя даже не на моем месте – в кресле Трофимова. Все у тебя в руках – машины, люди, спецназы и НТО… На что ты нацелишь легион вымуштрованных подчиненных, какие задачи поставишь и по какому следу пустишь? Молчишь?

– Я же от вас ничего не требую, – почти жалобно сказала Даша. – Просто сидит у меня эта клятая заноза в подсознании…

– Выдерни, Дашенька…

Когда Воловиков упомянул Марзукова, владельца «Алмаз-ТВ» и зятя представителя президента господина Москальца, она вдруг вспомнила еще одно непонятное звено в загадочной цепочке – москвича, застреленного в больнице, с гордой кликухой «тыща». Он же приезжал специально к Марзукову…

– По убийству в «тыще» результаты есть? – спросила она.

– Нету.

– А столица?

– Молчит столица. Ей не до нас. У нее там свои половецкие пляски. Тебе, надеюсь, с «Алмазом» все ясно? Или они тоже в заговоре состоят?

– В хреновой финансовой ситуации они состоят разве что, – вздохнула Даша. – Я специально переболтала с налоговой и с ОБЭП. Прибыль почти на нуле, кредит возвращать срок подходит, а денег у них нет. Если тесть Марзукову не поспособствует, за долги новую аппаратуру отдавать придется.

– Кредит они в каком банке брали?

– В «Кедр-гарант», – сказала Даша. – Нашу свидетельницу Казмину с ее «Шантарским кредитом» никак не пришьешь…

– А ты, значит, пыталась?

– Просто хотела найти хоть какие-то связи…

– Ага, и в преддверии банкротства студия решила подработать шантажом… – понимающе кивнул Воловиков. – На безрыбье нам ничего другого придумать не остается. Кстати, у них пересечения с «Бульварным листком» и с сатанистами есть?

– Скорее, наоборот, что касается «Листка», – сказала Даша. – Я проверила. Не любят они друг друга. Марзуков себя считает интеллектуальной элитой, а «Листок», несмотря на название, бульварным органом себя признавать никак не хочет, отсюда и контры. А пересечение с сатанистами шло разве что через Житенева. И Ольминская в последнее время что-то увлеклась сатанизмом. Ну, на Житенева «алмазовцам» было наплевать, а вот новые увлечения Ольминской им могли и не прийтись по вкусу. Ольминская как-никак была витриной фирмочки.

– Вот и проверь для очистки совести, где каждый из «алмазовцев» был в ту ночь, когда пристукнули Паленого. Чем не версия?

– А это мысль, – сказала Даша серьезно.

– Дарья, я ж шучу…

– А стоит ли? Это, знаете ли, версия. Чернокнижные увлечения Ольминской грозили испортить имидж фирмы и создать непредсказуемую ситуацию. Помните, сколько потеряло акционерное общество «Крокус», когда их зам по сбыту – красавица, спортсменка, умница – ушла вдруг в кришнаиты? И как из этого едва не вылупилась разборка с поджогом? Можно, я ненавязчиво проверю ихние алиби? Завтра, скажем?

– Ох… – сказал Воловиков. – Счастье твое, что ты раненая. И зверски пытанная сатанистами. И на больничном. Ну сходи, проверь. Для порядка. Пока на больничном – тогда я, если отмазывать потом придется, смогу, не моргнув глазом, Дронова, командира нашего бессменного, уверять, будто ты фигней маялась оттого, что докторские уколы еще не выветрились, и в голове ку-ку замкнуло… Поищи у них снайпера, который смог залепить Паленому с сорока метров из отечественного ружья одну-единственную пулю аккурат посередь лба… В общем, Дарья, я твоим пережитым мукам сочувствую, но горячку не пори, чтоб Москалец не развонялся. Если кто и мог стукнуть таким макаром Паленого, мстя за Олечку, так это ребятки, которые любят собраться-покушать в «Шантарских пельменях». А если они на такое пошли, значит, доказательства вины именно Паленого раскопали убедительные, что твою версию о заговоре рушит. Да, кстати. Ты эти дни по городу без сопровождения не шляйся. Это тебе, голубушка, прямой приказ. Тебе вот стукнуло в голову, что эта ночная троица с тобой разыграла спектакль, а мне так не кажется. «Хвост», за тобой поставленный в целях бережения, демаскировать не будем, и если понадобится куда-то съездить, вызывай Федора, он пока за твоей группой числится. Звони ему и строго с ним езжай. Вообще, позванивай, вроде на днях обещали наконец зарплату выдать. – Он похлопал Дашу по коленке и встал. – Посиди, поболей, а майору я сейчас сам холку намылю за ночные шатания. И замок пришлю.

– А еще одну просьбу болящей выполните?

Воловиков настороженно обернулся в дверях:

– Это какую?

– Мне бы узнать, не убивали ли за последние несколько месяцев еще кого-то из «Алмаза»…

Шеф поморщился:

– Дарья, я ж тебе не Дед Мороз…

– Это ж для вас пустяк. Распорядитесь, часа два пороются в сводках…

– Ну ладно, ладно, – сказал он досадливо. – Позвонишь потом, авось, успокоишься… И не играй ты в «Алмазе» на нервах, Христом Богом прошу.

Он вышел и тихонько заговорил в гостиной с майором. Толя заботливо спросил:

– Ты как, правда, ничего?

– Зубы не заговаривай, – сказала Даша. – По Казминой накопал что-нибудь?

– Ничего интересного. Присутствия криминальных капиталов в «Шантарском кредите» не установлено, к последним скандалам с пирамидами вроде «Соверена» отношения не имеют. Сейчас, на днях буквально, должны получить лицензию на работу в Западной Европе, а зарубежники таких бумажек без скрупулезной проверки не выдают. Сама Казмина никаким компроматом не блещет. В женской голубизне не замечена, у нее для сердечных утех есть приличный партнер, этакий седовласый вдовец из мира бизнеса, вроде бы собираются расписаться.

– Грустно, – сказала Даша. – Может, тут политика?

– Тогда нам тем более не стоит напрягать нервные клетки. Своих забот мало? Пусть все эти внешние разведки и прочие фапси-мапси хлебушко отрабатывают…

– И никого, значит, из приданных от нас еще не открепили?

– Нет, пока не зачистим шероховатости. Только зачищать-то придется со дня на день. Выйдешь с больничного – все оформим и сдадим Чегодаеву. Итоги у нас получатся не бог весть какие эффектные. Двое пойдут за совращение малолетних, один – за хранение наркоты. Фарафонтова из-под суда выводим, будет пахать дятлом. И меня такой улов ничуть не огорчает – потому что от нас ничего эффектного и не требуют. Спустят на тормозах. Пожидаева ты ведь сама решила помиловать? Шеф хочет его с Кравченко тоже обязать сотрудничеством. А насчет дачных развлечений… Решено считать, что обстрелян был из ночной темноты пьяный пикничок. Сечешь? Лесбо-сатанистка Хрумкина со своими интеллигентами все старые связи подключила. Ватагин ворчит, но переть на рожон не хочет. В нынешней предвыборной возне не хочет кое-кто давать лишний козырь против заслуженных демократов со стажем. А мне, откровенно говоря, все равно. Шеф прав, возни меньше. А еще, Даш, он прав в том, что у Вени Житенева были все основания пускать пулю в башку. Останься он в живых, пошел бы паровозиком по трем, как минимум, делам – как хозяин малины, организатор и вдохновитель. И закатали бы его надежно и однозначно.

– Если он – настоящий Мастер…

– А другого я, Даша, что-то не вижу, уж извини…

– И ни во что потаенное не веришь?

– Если оно и есть, это либо мелочи не по нашему профилю, либо возня частных служб, а к ним не всегда и подберешься. И на свет их игры частенько не всплывают вовсе. А если тут большая политика – тем более. Правда, как голову ни ломаю, не могу придумать, что за большая политика в Шантарске может завязаться. Вроде бы все поделено и застолблено, и мы худо-бедно узнаем, если кто-то начинает топтать чужие грядки.



– Вот ведь гадство, – сказала Даша, доставая из шкафчика нераспечатанную пачку чая. – Я могу набрести на них нос к носу, но – не заметить. Сделать бы что-то такое, отчего они тут же зашевелятся…

Толя отвел взгляд, ставший крайне скептическим.

Глава вторая

Танец с саблями

Говоря по правде, нежданный больничный Дашу ничуть не тяготил – все равно она не представляла, в каком направлении двигаться, чтобы хоть на шаг подойти к потаенному, определить хотя бы, существует ли и впрямь «секретный ящичек». Вся ее уверенность понемногу испарилась – и после уничтожающих реплик шефа, профессионально выверенных ударов по слабым местам, и после собственных бесплодных раздумий. Всю громаду фактов, показаний и событий надлежало переместить на иную точку опоры – а ее-то Даша и не видела.

От безнадежности она убила целый день на то, чтобы хоть немного вникнуть в политическую жизнь Шантарска, которой раньше, как подавляющее большинство ментов, попросту не замечала, пропуская мимо сознания. Накупила газет, вдумчиво просмотрела кучу передач по местным телеканалам – и голова пошла кругом.

Даша сомневалась даже, можно ли назвать это политической жизнью. Горластая орава кандидатов привычно и лихо обещала столько, что на мало-мальски честное выполнение хотя бы половины посулов пришлось бы потратить весь золотой запас США и вдобавок безжалостно потрясти швейцарские закрома, послав туда суровых комиссаров с наганами. Что до выполнения обещаний предыдущих, о них либо стыдливо умалчивали, либо простодушно объясняли происками засевших повсюду врагов. Демократам мешали партократы, коммунистам – мировая буржуазия, национал-патриотам – жиды и масоны, центристам – радикалы, радикалам – центристы, и даже партии любителей кошек, тоже вознамерившейся провести кандидата в Государственную Думу нового розлива, как выяснилось, мешали собачники, распустившие злонамеренный слух, будто употребление «Вискаса» вызывает импотенцию и рак – как у мурлык, так и у их хозяев. Всем постоянно кто-то мешал, а виноватых, как водится, не находилось. Параллельно по всем азимутам нагнеталась самая крутая истерика. Все несчастья, случившиеся с видными активистами предвыборного бомонда, с ходу объяснялись происками врагов и конкурентов. Известный социал-демократ, в совершенно непотребном виде шлявшийся по проспекту Авиаторов с незарегистрированной газовой пушкой за поясом, наутро после освобождения из вытрезвителя винил во всем неких анонимных политических противников, хотя в детали совершенно не вдавался. Либеральный социалист, захиревший с приходом рыночных отношений писатель Старохамцев (носивший кличку «сорок девятый» по регулярно занимаемому им на выборах в областной парламент месту), заявил в интервью «Бульварному листку», что был прежестоко бит шантарскими чернорубашечниками – однако газетка иного политического направления прозрачно намекала, что некий труженик пера намедни в пьяном состоянии погладил пониже спины в троллейбусе смазливую студенточку и был тут же отколошмачен ее кавалером. Правозащитник Царюков обвинял психиатров в том, что они регулярными обстрелами из психотронного оружия ухитрились перепрограммировать весь его потенциальный электорат, и тот, зомбированный, от Царюкова отшатнулся. Монархо-ультраславянин Омельяненко печатно обвинил доцента Ошаровича в потаенном жидомасонстве, в качестве доказательства напирая на окончание «вич». Доцент, мужик двухметрового роста, происходивший из старинной белорусской шляхты, обиды не вытерпел, покушал водочки и в одиночку разгромил штаб-квартиру Монархической ультраславянской партии, с большой сноровкой действуя древком захваченного у врага знамени. Ультраславян (домашних мальчиков-студентов, направлявших нерастраченную энергию вместо девушек на изучавшиеся по сомнительным ксерокопиям основы национал-социализма) он гнал два квартала, лупя древком по хребтине, – но был несказанно изумлен статьей в газете «Вечерний Шантарск», объявившей эти события фашистским митингом в центре города.

…Потом болящую приехал навестить Глеб с тортом и бутылкой любимой Дашиной настойки и посоветовал отправить все газеты в туалет, потому что за всякой политикой стоит экономика, то бишь деньги и коммерческие интересы, а это столь сложные и засекреченные материи, что он и сам не берется толком обрисовать хотя бы примерный расклад. По его глубокому убеждению, насмерть бьются две силы – та, что качает сырье, и та, что производит товары, а все остальное – оттенки, нюансы, умышленная дезинформация, глупость и амбиции.

К такой точке зрения безоговорочно примкнул майор Шевчук, притащивший Даше кус копченой осетрины и новый финский замок. Они с Глебом тут же принялись его ставить, ради стимуляции творческого процесса прихватив в прихожую бутылку «Абсолюта» из холодильника. Даша тем временем смотрела по телевизору выступление очередного кандидата, философа Полуянского, призывавшего возрождать традиции новгородского вече и тут же, без всякой логики, – дворянские титулы. Недосмотрела – не вытерпела.

Так прошел день, мирно и бессмысленно. Назавтра Даша, чувствуя, что пришла в норму, в десять утра позвонила и заказала Федю с машиной, потом брякнула на студию и стала испрашивать у Марзукова аудиенцию. Кажется, он не особенно обрадовался, но вполне вежливо сообщил, что его самого, к сожалению, не будет, но толковый и дельный заместитель постарается, чтобы на все Дашины вопросы были получены ответы, полные и исчерпывающие.

Даша из чистого любопытства врубила соответствующий канал. Место Ольги Ольминской заняла эффектная и сексапильная, нужно признать, шатеночка, державшаяся чуточку скованно – то ли из-за неопытности в этом амплуа, то ли оттого, что за спиной у нее висел большой портрет Ольги в траурной рамке. А потом пошла очередная серия «Сатанинской гавани», и Даша моментально отключила ящик.

В дверь позвонили. Федя вошел первым, а из-за его спины выпорхнул – черт, со всей этой кутерьмой она совершенно забыла про французского петушка! – мсье Флиссак, галантно кинувшийся целовать Даше ручку.

– О, мадемуазель Дария! – воскликнул он. – Я слышать, на вас делали атак какой-то борзота, козел позорный, петух ставленый? (Дарья недоуменно посмотрела на Федю. Федя дрожал мелкой дрожью, прислонившись к стенке и едва на пол не сползая от сдерживаемого хохота.) Я очень рад знать, что с вами все предельно благополучно… Конкретно по жизни!

Мсье Флиссак объявился за день до приснопамятной «казни» мадемуазель Шевчук – французский писатель, по его собственным словам, который вознамерился сотворить очередной нетленный детективный роман, основанный на этот раз на сибирских реалиях. Для чего, собственно, ему просто необходима мадемуазель Дария, чтобы познакомить его с означенными реалиями. Француза Даша спихнула на Славку, посоветовав периодически отслеживать французовы странствия по городу и наказать настрого, чтобы не таскал баксы в нагрудном кармане куртки. Однако она и не предполагала, что мсье настолько быстро вживется и освоит местный лексикон.

Справившийся с приступом смеха Федор поведал, что Флиссак, будучи поселен в гостиницу «Шантарск» и должным образом проинструктированный насчет всех опасностей и чреватых соблазнов города, ввечеру был доставлен в родимый отель несколькими кожаными мальчиками, бережно затащившими бесчувственного парижанина на восьмой этаж. Флиссак как-то забрел в «Шантарские пельмени», где его напоили от всей русской души и попутно три часа рассказывали «совершенно достоверные» истории из собственной жизни. Насколько Даша знала тамошнюю братию, доверчивому французу наплели столько небывальщины, что хватит на десяток романов, над которыми потом будет ахать в сладком ужасе весь читающий Запад, полагая, что каждая строчка – святая правда.

Теперь Даша лично убедилась, что мсье оделся-таки попроще и вообще стал понемногу соображать, что он не в Европах.

Федя развел руками, заканчивая повествование:

– Поутру нарисовался в управлении, а потом набился к вам поехать… Силен мужик, как и не жрал вчера…

– Я извиняться, но мне там сказать, что вы направляетесь произвести совершенно невинный беседа, не таящая особого служебная секрета, – пояснил мсье Флиссак, жестами и фигурой выражая, что он просит прощения за чрезмерную назойливость, но не в силах преодолеть натиска подталкивающей его в спину Музы. – И думаю, может, возможно посопровождать?

– Возможно, – вздохнула Даша. – Чего уж там…

В прихожую выглянул майор Шевчук, и Даша оживилась:

– Ага, вот кстати. Знакомьтесь. Это есть мон папа, ажан с потрясающей биографией и опытом. Он вам столько может порассказать, что вы на меня и смотреть не захотите…

– Мадемуазель Дария, на вас я смотреть всегда есть захотите! – воскликнул Флиссак, но все же сделал стойку на майора.

Федя уставился на француза хмуро, будто ревнующий первоклассник. Француз, надо сказать, уговорам внял и сейчас был одет в самую обычную для Шантарска джинсу и кожу, так что мог без труда раствориться в толпе, словно щепотка мела в миске со сметаной.

– Будем пить кофе, или сразу поедем? – спросила Даша, вспомнив о долге хозяйки.

– Если так возможно, я бы видеть этот кофе на… – И он, с невинным выражением лица, совершенно правильно ставя ударения, кратко объяснил, что предпочел бы видеть Дашин кофе на известном предмете.

Федино ржанье сотрясло стены прихожей. Даша тоже невольно рассмеялась:

– А если кофе будет горячий?

Смущенный француз, сообразив, что ляпнул нечто оплошное, с неописуемым галльским изяществом пожал плечами:

– Я что-то неправильно выразиться? Такое выражение мне слышится довольно часто, особенно вчера, когда эти славная ребята мне рассказывать, какие они крутой, и как они всех е… – на сей раз он проглотил словцо, увидев, как Федя с покрасневшим лицом и слезами на глазах хватается за живот, готовясь сползти по стеночке. – Что-то вновь неправильно для приличный общество?

– Все правильно, – кивнула развеселившаяся Даша. – Мы уж как-нибудь вытерпим, но вот при посторонних, умоляю, все словечки, что услышали вчера, лучше держите при себе.

– Но я их не только вчера…

– Все равно. Пользуйтесь только теми русскими словечками, что с собой привезли. Иначе скомпрометируете меня жутко…

– О, француз никогда не компрометирует дама… Все понял, билять буду, – послушно кивнул мсье Флиссак.

Тяжелое финансовое положение «Алмаза-ТВ», вообще-то, могло послужить и побудительным мотивом – рассуждала Даша в машине, мысленно, естественно. Можно предположить «синдром чайника». Случается, когда у законопослушных доселе людей вдруг резко кончаются деньги, перспектив не видно, а над головой, точно на бывшезагнивающем Западе, повисла нешуточная угроза банкротства, разоренные пускаются во все тяжкие. Сплошь и рядом пополняют бесконечные шеренги клиентов уголовки – влипая с удивительной быстротой, потому что не умеют нарушать законы так, чтобы не попадаться, и ни в каких мафиях не состоят. Примеры можно черпать из кармана пригоршней. Вот только преступления таких «чайников», как правило, весьма непродуманные, простенькие и незамысловатые. Впутайся в такое «хозяйство Марзукова», уголовке уже давно залетела бы в уши парочка сплетен. Отсюда закономерно вытекает вопрос номер два: если преступление непростое, оно, естественно, сложное, а в какие такие криминальные сложности могли впутаться «алмазовцы»? Кто их в серьезное дело возьмет? Какие такие выгоды преследуя? А сами они что-то серьезное и сложное решительно не способны придумать без должного опыта. И нужных контактов не имеют. Можно назвать единственным их «контактом» Крокодила – но он всего лишь крутил нерегулярные амуры с Олечкой Ольминской, он не настолько опрометчив и глуп, чтобы взять в долю компашку телечайников.

Тестюшка Марзукова вне подозрений. Не оттого, что высокопоставленный, а оттого, что и его никто и никогда не возьмет в серьезную игру…

Дарий Петрович Москалец до того, как грянула перестройка, прозябал обычным кандидатом химических наук, одним из превеликого множества наштампованных без меры в советское время. Недостижимая мечта для таких – даже докторская диссертация, не говоря уж о Государственной премии. И киснуть бы ему дальше над вонючими колбами, негодуя на задержки зарплаты и вторжение страшного рынка в уютные интеллигентские будни с чайком на рабочем месте и бесконечной трепотней. Или наоборот – бросил бы истощенную ниву науки и подался в «челноки», волоча из Харбина наперекосяк сшитые пуховики со вшами и самопальную водку, от которой в Шантарске дохли даже стойкие, как тараканы, бичи.

Случилось третье – Москалец попал в струю и помчал по ней, пеня водичку плавниками. Тысячи кандидатов околовсяческих наук листали ночью под одеялом унылые диссидентские брошюрки – но в профессиональные и хорошо оплачиваемые борцы за демократическую идею угодили единицы. Вроде Москальца. На заре перестройки он боролся за реформирование КПСС в духе подлинно ленинских принципов, потом боролся с партократией, дабы передать всю полноту власти Советам, попозже боролся против самих Советов, мешавших ударному строительству светлого капиталистического будущего, – одним словом, колебался вместе с линией, что твоя синусоида. Говорили, что вполне искренне. Интеллигенты всегда колеблются вместе с линией совершенно искренне. Представителем президента в Шантарской области Москалец стал еще в ту романтическую пору, когда о ваучерах и слыхом не слыхивали, а тараканьи усы Руцкого в глазах любого интеллигента-демократа олицетворяли гордую поступь российской свободы.

Вот только с тех пор много воды утекло – и еще больше уплыло денежек на зарубежные счета. Но к последним Москалец не имел никакого отношения. Недовымершие, классические демократы сахаровского розлива считали его человеком предельно честным. Циники же с ухмылочкой уверяли, будто Москалец просто-напросто оказался недостаточно умен и оборотист, чтобы войти в долю или хотя бы обеспечить себе регулярный скромный процентик. Хомо сапиенс изначально устроен так, что делиться не любит, особенно с бессребрениками-идеалистами. Особенно на одиннадцатом году перестройки, когда все уже поделено, все схвачено, и всякий почти представитель президента, невзирая на его деловые качества, рассматривается как лишний рот и вызывает у определенной категории делового народа резонный, в общем-то, вопрос: «А этому-то с какой стати отстегивать»? Тут уж кто успел, тот и съел…

Единственное, что поимел Москалец от рыночных перемен – роскошные хоромы в роскошном «новорусском» доме на тихой улице имени красного подпольщика Пермякова, сложившего голову в борьбе против колчаковцев за торжество мировой революции (а по другим данным – спьяну пристреленного из верного маузера соратником по борьбе, партизанским атаманом Щетининым, приревновавшим Пермякова к боевой подруге). Ни в чем доходно-коммерческом Москалец, как было известно совершенно точно, не участвовал ни с какого боку и находился в положении достаточно пикантном – если злые языки не врали насчет того, что будущим летом случатся-де президентские выборы. На Руси исстари повелось, что всякий новый самодержец обычно менял ближних бояр, дьяков и воевод, причем в первую очередь сыпались бессребреники и идеалисты. Как цинично выразился Глеб, коли уж Москальца вот уже год не облаивают печатно ни коммунисты, ни национал-патриоты, это означает, что рейтинг Дария Петровича упал ниже абсолютного нуля…

Суммируя и резюмируя, можно твердо утверждать со всей уверенностью, что на роль закулисного вершителя темных дел и теневой коммерции тесть Марзукова безусловно не годится. Информатор из казино «Жар-птица» сообщал недавно, что Юля Марзукова, в девичестве Москалец, напившись в баре с подругой школьных лет, а ныне супружницей юного преуспевающего бизнесмена, ругательски ругала пентюха-папочку, так и не научившегося делать деньги, даже деревянные…

– Здесь сворачиваем? – спросил Федя.

– А? – Даша очнулась от раздумий. – Нет, до следующего дома проедь, а там под арку…

– Они есть замешаны в криминаль? – спросил с заднего сиденья мсье Флиссак.

– Вряд ли, – задумчиво сказала Даша. – Так, формальности…

10.34 по шантарскому времени.

«Москвич», скрежеща потрепанной коробкой передач, въехал в обширный двор, насквозь продуваемый ветром и почти пустой, если не считать непонятно чьего склада, двойного рядка гаражей и десятка автомобилей, стоявших впритык к решетке, ограждавшей выступающие колпаки газгольдеров, похожих на купола уэллсовских марсиан (этот квартал готовил пищу исключительно на газе и оттого был в выгодном положении по сравнению с электрифицированными, где то и дело отключали свет без всякого предупреждения).

– Туда, – показала Даша. – Где витрины разрисованы.

– Там же магазин?

– Это вывеска осталась…

Магазин «Фрукты-овощи», вмонтированный некогда прямо в жилой дом, давно уже перестал существовать, как и купившая его фирма, прогоревшая на антиквариате (казалось, что вот-вот достроят двадцатиэтажную гостиницу, и интуристы хлынут потоком – но отель четвертый год зиял пустыми окнами, а у аборигенов окрестных районов были заботы поважнее покупки антиквариата). Фирма тихо исчезла, а магазин приобрел под студию Марзуков, в ту пору гораздо более денежный, – благо почти рядом торчал высоченный небоскреб Шантарского речного пароходства, на чьей крыше и установили антенну передатчика. А огромные буквы «Фрукты-овощи» просто поленились отрывать с козырька. Тр-рах! Дверь телестудии распахнулась с грохотом, оттуда выскочил человек в сизом милицейском бушлате, согнувшись и держась за левую ногу, закултыхал прочь. Короткий треск – и он замер, нелепо дернулся, скрючившись, стал опускаться наземь.

– Тормози! – отчаянно заорала Даша.

Едва успела схватиться за ручку – Федя вдарил по тормозам, «москвичок», клюнув носом, замер метрах в тридцати от неподвижного тела. Даша еще успела подумать, что на студии нет никакой милицейской охраны, – и тут в приоткрывшейся двери сверкнул металл, загрохотала автоматная очередь, метрах в двух перед машиной взлетели фонтанчики из мерзлых крошек земли.

Федя без приказа дал задний ход, машина, нестерпимо взвыв, прямо-таки прыгнула назад. Даша уже стреляла прямо через лобовое стекло – раз, два! Стекло с ее стороны покрылось паутиной трещин, но она успела рассмотреть, что дверь проворно захлопнулась.

Сзади охнул француз.

– Ложись на пол! – закричала Даша. – Федя, газу!

Машина, летя кормой вперед, отскочила за унылое здание склада. Новая автоматная очередь вслед – из разбитого окна рядом с дверью, где-то сзади посыпалось стекло, пули визгнули по глухим стенам из темно-красного кирпича.

Поймав растерянный взгляд Феди, Даша распорядилась:

– Глуши мотор! Рацию! Француза стереги!

Мсье Флиссак попытался было отважно выглянуть из-за угла. Федя схватил его за лодыжку, опрокинул и оттащил в безопасное место. Зачем-то пригибаясь, вернулся к машине, лег на передние сиденья и вытащил микрофон из гнезда. Даша, прижавшись спиной к грязной стене, пыталась собраться с мыслями, но в голову не лезло ничего умного.

Осторожненько выглянула. Тут же по ней ударил автомат, на голову посыпалась кирпичная крошка. Федя орал в микрофон. Француз сидел на корточках, лицо у него стало невыносимо азартным. Даша погрозила ему кулаком. Перебежала на другую сторону, высунулась из-за угла. На сей раз стрелок отреагировал с полуминутным, наверно, запозданием, и она успела рассмотреть, что он торчит у разбитого окна, – прежде чем вновь стегнула короткая очередь.

Даша видела со своего места, что на балконах длиннющего дома, в котором располагалась студия, замаячили кое-где перегибавшиеся через перила люди. Заорала благим матом, словно пыталась докричаться на другой берег широченной Шантары:

– Спрятаться всем, идиоты!

Милиционер лежал на том же месте и не шевелился. В пятиэтажке за Дашиной спиной кто-то громко запричитал. Слышно было, как метрах в десяти, на проспекте Энгельса, как ни в чем не бывало шумят троллейбусы и надрывается ламбада – из динамика на крыше «комка».


10.38

– Руки! Лицом к стене! – рявкнули сзади.

Мсье Флиссак, сидя на корточках, старательно воздел руки над головой. Федя замер в неудобной позиции – только ноги торчали из распахнутой правой передней дверцы. Даша застыла, не шевелясь, но все-таки осторожно повернула голову, глянула назад. Ее держали под прицелом автоматов трое в комбинезонах с рысью на рукаве и черных капюшонах. Ни хрена себе оперативность, растерянно подумала Даша, Федя еще говорить не кончил…

– Рыжая? Ты как здесь? – тот, что был со «Стечкиным», очевидно, командир, опустил ствол, махнул своим. Из-под арки перебежками просочились еще четверо.

– Да по делам ехала… А вы?

– Только что был звонок в пару редакций и дежурному по городу, ближе всех оказались, Ведмедь и погнал…

– Ну?

– Там чечены, – сказал офицер. – Звонил какой-то Арслан, сказал, что они взяли в заложники восемь человек, всю смену, и при любой попытке штурма… Требования сообщат дополнительно. – Он осторожно выглянул из-за угла.

Ударила совсем короткая очередь, патрона в три. Из-под арки уже выглядывали зеваки, автоматчик их крыл на чем свет стоит, но они все равно лезли.

– Сподобились… – сказала Даша. – И до нас, значит, докатилось? Сколько их там может быть?

– Сиди, не твоя печаль…

И тут раздался спокойный, даже восхищенный голос:

– Я понимаю, там есть террорист?

У офицера перехватило дыхание. Он несколько секунд оторопело разглядывал мсье Флиссака, с детским любопытством таращившегося на суету рослых парней в камуфляже (их все прибывало, кто-то подсоединял прицел к бесшумной снайперской винтовке, кто-то бубнил в рацию):

– Это еще кто?

– Наш француз… – растерянно сказала Даша и опомнилась. – Федя, убери его к чертовой матери!

Федя задом вперед вылез из машины, подхватил француза и поволок, невзирая на протестующие двуязычные вопли, под арку, в безопасное место, распугивая матами зевак, все время озираясь.

– «Байкал» сейчас приедет, – сказал офицер. – Там, у двери, твой лежит?

– Да нет, понятия не имею, откуда он взялся, – пожала плечами Даша. – Когда мы подъезжали, как раз выскочил, похоже, уже раненый, они добавили в спину, или в затылок из пистолета, определенно.

На противоположной стороне двора, вдоль длиннющей девятиэтажки, уже перебежками двигались фигуры в камуфляже, прижимаясь к стенам.

– Нам же его не вытащить… – заикнулся кто-то из «рысей».

– Стой, не дергайся! – нервно рявкнул офицер. – Он, похоже, мертвый уже… Видел, как лежит? Внутри не стреляли?

– Не знаю, мы ж только что… – сказала Даша.

– Ладно, не стой, – он показал большим пальцем за спину. – Дуй по квартирам, предупреждай, чтобы носу не казали, вообще забились на другую половину – весь фасад простреливается…


10.55

Все проходы и проезды во двор блокированы милицейскими машинами. Слева, под второй аркой, расположился бронетранспортер, наведя пулемет на дверь студии. Даша, все еще торчавшая у склада, видела, как слева и справа по крышам осторожно перемещаются снайперы – перебежками на корточках, держа длинные винтовки наискосок.

Динамики на крышах машин с интервалом примерно в минуту надрывались, вновь и вновь сообщая, что жителей близлежащих домов категорически просят не выходить на улицу и на балконы, отойти от окон, выходящих во двор. Пару раз низко над крышами, непонятно зачем, прошел военный вертолет, но вскоре улетел. Проспект Энгельса и набережную, на которую выходили тыльные окна телестудии, уже перекрыли, там урчали броневики и тягуче завывали милицейские сирены. Дашу сначала как-то недодумались выставить за оцепление, а потом, когда ей нашлась работа, с ее присутствием молча смирились, полагая само собой разумеющимся. Она обежала парочку подъездов, располагавшихся в мертвой для террористов зоне, настрого приказывая перепуганным людям сидеть смирнехонько. Засевшие на студии больше не стреляли.


11.06–11.14

Примчавшийся на своем «Скорпио» полковник Бортко хотел поначалу под прикрытием бронетранспортера вытащить лежащего перед самой дверью милиционера, но его капитан, долго наблюдавший в бинокль, доложил, что не видно ни малейших признаков дыхания, а вместо левого глаза зияет выходное отверстие, так что человек определенно мертв, с вероятностью на сто процентов.

Во всех ключевых точках бок о бок с людьми из РУОП и ОМОНа заняли позиции спецы из антитеррористического отряда «Байкал» – местного аналога «Альфы». В зеленых шлемах с глухими забралами, вооруженные чем-то вовсе уж не виданным, но весьма внушительным. Возле склада как-то стихийно дислоцировался штаб; с прибытием «байкаловцев» Дашу вновь таскали туда давать подробнейшие показания – их троица оказалась единственными, кто хоть что-то видел в момент, непосредственно предшествовавший убийству неизвестного милиционера. Потом ее водили на Энгельса, где не протолкнуться было от всевозможных генералов, своих и чужих; поперек проезжей части стояли машины губернатора и Москальца, окруженные бдительными телохранителями. Пришлось повторить то же самое отцам города и области – как будто они могли уловить нечто, ускользнувшее от профессионалов. Там же отирался бледный, как полотно, Марзуков, трясущимися руками составивший список всех, кто оказался в заложниках.


11.22

По офицеру «Байкала» в бронежилете, высунувшемуся из-за угла склада с белым флагом (наспех смастеренным из реквизированной в какой-то квартире простыни), ударила короткая и неприцельная автоматная очередь. Потом кто-то, прижавшийся к двери той комнаты, где было разбито окно, прокричал, что в переговоры они вступят, когда захотят сами, а пока советуют оставить идиотские мысли о штурме.


11.34

Террористы потребовали рацию для прямой связи со штабом осаждающих. Рацию отнес один из «байкаловцев» и благополучно вернулся назад, по нему не стреляли.


11.52

Штаб, заседавший в автобусе РУОП, вновь вызвал Дашу, чтобы параллельно с только что допрошенным Марзуковым нарисовала план студии, уже с точки зрения милиционера прикинув, можно ли туда прорваться. Даша, не проходившая никакой антитеррористической подготовки, прекрасно понимала, что ее используют исключительно как оселок, на котором оттачивают собственные варианты штурма, – но обижаться тут, разумеется, не приходилось, она старалась, как могла, вспомнить все, что знала о расположении комнат.

При всем ее невежестве в таких делах, она понимала, что штурм обернется бойней для заложников, и не только для них… Еще со времен «Фруктов-овощей» все окна магазина были снабжены решетками – антиквары добавили закрывавшиеся изнутри железные ставни, а Марзуков, размещая дорогущую аппаратуру, заменил решетки на новые, еще прочнее. Убрать их за несколько секунд было невозможно.

Кроме того – чертовы газгольдеры… Взорвись газ после зажигательной пули или снарядика из «мухи» (кто знает, какой там у них арсенал?) – окрестные дома, если и не будут сметены, то все равно пострадают так, что убитых и покалеченных придется считать на десятки… Даже если у террористов нет ни «мухи», ни зажигательных пуль достаточно прошить трубы автоматными очередями, дождаться, когда попрет волна газа и выкинуть наружу подожженную тряпку. Взрыв будет такой, что мало не покажется, – это объяснил находившийся в предынфарктном состоянии инженер из горгаза.


12.14

Заработала рация. Террористы требовали на переговоры губернатора или командующего Сибирским военным округом. Им мягко разъяснили, что ни того, ни другого в Шантарске сейчас нет, и предложили прислать их заместителей. Под видом заместителей, конечно, должны были направиться костоломы из «Байкала», но террористы, должно быть, такой ход предусмотрели. Говорить с заместителями они отказались, после чего на четверть часа воцарилось состояние напряженного пата.


12.31

Люди Бортко привезли в штаб лидера небольшой шантарской чеченской общины. Через динамик «байкаловской» машины он минут пять говорил что-то на не понятном никому языке – но в ответ последовала автоматная очередь и яростные заверения по рации, что «этому хасбулатовскому прихвостню лучше убраться подальше». Лидер растерянно объяснял штабистам, что Хасбулатова терпеть не может, но его ввиду полной бесполезности отправили восвояси.


12.35–12.48

Все это время оцепление занималось тем, что отгоняло слетевшихся журналистов. Операторы с видеокамерой ухитрились обходными путями просочиться на крышу противоположного дома, но были задержаны и выставлены, причем один из них по неловкости стукнул о милицейскую дубинку свой японский агрегат, что вызвало необратимые повреждения последнего.


13.01

Генералу Дронову по рации сообщили, что на центральном рынке громят «кавказские» ряды. Толпа насчитывает уже человек двести, изредка мелькают и казаки, и чернорубашечники, но в подавляющем большинстве там собрался всякий случайный народ. Почти весь состав двух близлежащих райотделов выехал на рынок, посланный Трофимовым ОМОН оцепил гостиницу «Золотой колос», известную всему городу, как «горный аул». Кроме того, в разных точках города произошли спорадические избиения всех, кто имел несчастье оказаться похожим на джигита. Судя по всему, известие о террористах на студии уже разлетелось лесным пожаром по всему Шантарску. Капитан Завражнов из РУОП, появившийся только что, рассказал Даше: те, кто смотрел в это утро семнадцатый канал, видели, как дикторша вдруг вскочила, крича от ужаса, камеру тут же заслонила чья-то спина и передачи прервались…


13.19

Центральный рынок очищен, два подожженных киоска потушены. Приехавший к Дронову подполковник Портнягин конфиденциально сообщил, что ОМОН, воевавший в Чечне, держать позиции возле гостиницы держит, но в рядах определенно нарастает глухое недовольство нынешней миссией, и уже раздаются голоса, что следовало бы вместо того, чтобы тыкать дубинками в земляков, уйти на базу, а черномазые пусть выпутываются сами. Дронов отбыл к гостинице.


13.28

Террористы потребовали вертолет с пилотом и десять миллионов долларов США. Вертолет должен приземлиться прямо перед дверью, а доллары – находиться в прозрачных мешках. Им стали объяснять, что вертолет тут не сядет, а столько баксов в государственной кассе не наберется.


13.38

Требования насчет вертолета и долларов сняты. Вернулся Дронов, которому удалось погасить зачатки мятежа.


13.42

Последовала автоматная очередь по окнам противоположного здания.


13.51

Вновь приехал лидер чеченской общины и на коране поклялся, что все живущие в Шантарске чеченцы обзвонены, опрошены и никто из них не может оказаться на студии.


13.59

«Сарафанное радио», как всегда в таких случаях, работает безотказно. По цепям осаждающих мгновенно пронеслось известие, что Москва умоляет и категорически требует не допустить кровопролития. В 15.40 по шантарскому времени должен приземлиться спецрейс из столицы.


14.03

Анонимный телефонный звонок в городское управление ФСБ. Звонивший заявил, что вскоре последует еще один террористический акт – на острове Кумышева, где расположены емкости с хлором, использующимся на водоочистных сооружениях.


14.11

Остров Кумышева занят армейским спецназом Сибирского военного округа. Шантарск блокирован силами милиции и внутренних войск по стандартному плану «Невод».


14.29

Из прилегающих домов эвакуированы практически все жители – кроме жильцов подъезда, расположенного непосредственно над телестудией.

Людей выводили сложным путем, кое-кого – через окна квартир первых этажей.


14.48

Закончен опрос жителей, производившийся силами всех без исключения служб. Есть два свидетеля, насчитавшие в помещении телестудии самое малое шесть выстрелов, прозвучавших непосредственно перед убийством милиционера.


14.50

Террористы наконец предоставили возможность поговорить с одним из заложников, в чем раньше упорно отказывали. По словам оператора дежурной смены, обращение хорошее, все заложники живы и здоровы. Специалисты утверждают, что таким заявлениям, сплошь и рядом продиктованным упершимся в висок стволом, невозможно верить без визуального осмотра места.


14.55

Генерал Трофимов распорядился ввести в действие план «Борона» (носящий среди своих неофициальное название «Черные грабли» – скрупулезная проверка лиц известной национальности). Проверка начата с гостиниц «Золотой колос» и «Турист».


14.59

Террористам сделано предложение о добровольной сдаче. Отклонено.


15.04

Находившаяся в Шантарске по приглашению «Бульварного листка» правозащитница Валерия Новохатская попыталась провести у Большого концертного зала митинг в поддержку героической борьбы чеченского народа за суверенитет и полную независимость. Новохатская и сопровождавшие ее лица отбиты патрулем ППС у разъяренных шантарцев и с легкими телесными повреждениями доставлены в левобережный травмпункт «Скорой помощи».


15.14

Подразделения МЧС и спецназ закончили осмотр острова Кумышева. Каких-либо признаков готовившегося террористического акта не обнаружено. Задержаны тридцать восемь человек. Майор Камов, курирующий сборища педерастов на острове Кумышева, ведет сортировку.


15.21

У проживавшего в гостинице «Турист» гражданина южного иностранного государства с непроизносимой фамилией обнаружен пистолет марки «Беретта» со снаряженным магазином. Доставлен на Черского. Соучастие в подготовке терактов отрицает.


15.22

Террористы потребовали предоставить им заправленный самолет с экипажем и миллион долларов. Начаты переговоры с одновременной проработкой варианта «снятие с трассы».


15.30

Получена радиограмма с борта подлетающего к Шантарску спецрейса. Подтвержден приказ избегать кровопролития.


15.38

Пресечена попытка родственников заложников прорваться через оцепление. У гражданина Струнникова, мужа диктора Виктории Струнниковой, изъято заряженное охотничье ружье марки «ТОЗ-34» двенадцатого калибра.


15.43

Спецрейс из Москвы совершил посадку в аэропорту Ермолаево.


15.59

Гражданка Новохатская после возникшего у нее с персоналом левобережного травмпункта «Скорой помощи» конфликта перевезена в дежурную часть Железнодорожного райотдела милиции с целью обеспечения ее личной безопасности.


16.10

Террористы потребовали передать по всем телеканалам Шантарска составленное ими обращение, грозя в противном случае начать убивать заложников. Среди специалистов ведется дискуссия о том, все ли заложники живы – террористы разрешили поговорить по рации только с двумя, мотивируя это тем, что все остальные «в истерике». Обращение на листке бумаги выброшено в дверь в бутылке из-под молока. По офицеру «Байкала», ходившему его подобрать, не стреляли.

Московская комиссия на предельной скорости движется в Шантарск из аэропорта. Ее председатель по радио посоветовал выполнить условия террористов и передать обращение.


16.24

По всем телеканалам Шантарска передается сообщение «Фронта подлинных мюридов Мовлади Арацханова». Специалисты не обнаружили в нем ничего нового – практически все положения, лозунги и требования ранее содержались в выступлениях иных аналогичных групп.


16.38

Председатель московской комиссии лично вступил в телефонные переговоры с террористами, ведя разговор из здания областной администрации. Осаждающие получили приказ на полную боевую готовность. Подтянуты пожарные и санитарные машины в надлежащем количестве.


16.45

Командир группы «Байкал» после неоднократных просьб получил санкцию на меры под кодовым наименованием «Забор». Бронетранспортер группы заблокировал директрису огня, сделав невозможным ведение стрельбы из окон телестудии по газгольдерам. Террористам сообщено по рации, что бронетранспортер остановился на данном месте из-за внезапно заглохшего мотора.


16.58

Террористы заявили, что в случае сдачи опасаются мести оставшихся на свободе братьев по оружию. Председатель комиссии ответил, что гарантирует им полную безопасность.


17.04

Террористы заявили, что готовы сдаться.


17.05–17.28

Разработка деталей сдачи.


17.31

Получен приказ о том, что огня не следует открывать ни при каких обстоятельствах. Основные силы осаждающих согласно достигнутым договоренностям начали оттягиваться по всему периметру.

Специалисты по электронике дали однозначное заключение: все это время террористы не поддерживали связи с окружающим миром (исключая переговоры с председателем комиссии) ни с помощью телефона, ни с помощью радиоаппаратуры.


…Даша видела со своего места, как автозак с серым кузовом и черной кабиной медленно пятится к двери телестудии. Автоматчик рядом с ней хрипло, тяжело дышал, его согнутый в миллиметре от спускового крючка указательный палец побелел от напряжения.

Появилась группа сбившихся в тесную кучку людей. Раз, два, три… восемь. Нет, семь. Точно, семь. Почему же семь? Неужели все-таки…

Просунувшись меж прильнувших друг к другу тел, наружу торчат два автоматных ствола. Автозак разворачивается так, чтобы встать дверцей к вышедшим. Со всех сторон придвигаются люди в камуфляже, автоматы, как и договаривались, за спиной, пистолеты в кобурах.

Есть! Неуловимый миг, когда все мелькает, рассыпается… Двух мужчин в камуфляже (насколько удалось рассмотреть, головы обриты, перевязаны пестрыми ленточками) укладывают лицом на асфальт, обыскивают. Слышен чей-то истерический крик, один из заложников слепо бросается в сторону, его останавливают, успокаивают. Другой оседает на асфальт. К ним бегут врачи.

Автозак проехал мимо Даши, за стеклом мелькнул напряженный автоматчик. Грохнула дверь – внутрь помещения кинулись несколько человек.

Она нерешительно затопталась, не зная, что теперь делать. Достала сигареты, угостила соседа. Там и сям в застывших позах стояли вооруженные люди, медленно-медленно, так же, как и она, привыкавшие к мысли, что все кончилось…

Жутко громыхнул взрыв. Полетели стекла, в лицо ударило горячим ветром. Послышался чей-то длинный, отчаянный, полный физической боли крик.

Под аркой пылали остатки вспученного взрывом железного кузова – все, что осталось от автозака, так и не успевшего вывернуть на проспект Энгельса. Пожарная машина, тревожно воя и звеня, понеслась туда, подпрыгивая на бетонных поребриках. Отскочил автоматчик, едва не угодивший под колесо. Возникла суматоха.

Даша почувствовала, что ноги у нее слабеют, становятся ватными, подкашиваются. Еще добрела до «Москвича», торчавшего на прежнем месте, плюхнулась на сиденье рядом с водительским. Слишком много для двух недель, повторяла она про себя, как испорченный граммофончик, слишком много для двух недель…

Если бы они ехали самую чуточку быстрее, непременно угодили в заложники – и девять шансов из десяти за то, что получили бы пулю первыми. Все решили две-три минуты… и тот милиционер, что успел выскочить на улицу.

Сигарета прыгала в трясущихся пальцах. Щелкнула дверца – это Федя уселся за руль.

Из-под арки валил густой черный дым – струя воды уже лупила по изуродованному кузову. Никто, конечно, уцелеть не мог…

– Прямо напиться тянет, – сказал Федя.

Даша бледно усмехнулась:

– Погоди, мы с тобой до ночи будем рапорты писать, как ценные свидетели… Француз где?

– Там где-то, за второй линией. Там трупы, на студии. Они троих сразу убили, суки…

Глава третья

Самозванцы размножаются, как кролики…

Господин Марзуков, безукоризненно элегантный, сделал два шага вперед и улыбнулся – из-под приподнявшихся уголков губ выглянули белые, кривоватые клычки:

– А вы неглупая, очень неглупая, только ум вам не поможет. Вы умная, а мы хитрые. И у вас нет телевизора…

– Есть у меня телевизор, – сказала Даша.

Комната была скромная и черная. Она сидела обнаженная, привязанная к стулу, и за спиной кто-то шумно копошился…

– У вас не такой телевизор, – сказал Марзуков, облокотившись на огромный, черно-глянцевый ящик. – Ваш не кусается, а мой кусается. Он живой. Посмотрите.

Директор «Алмаза-ТВ» шлепнул ладонью по лакированной боковине, и телевизор, словно с нетерпением дожидался этой команды, зашевелился, дернулся, сокращая тонкие ножки, почти припав к полу. Потом опять вырос, матовый пузырь экрана натянулся и лопнул, обнажив широкий красный язык в обрамлении широких белоснежных зубов. Язык свернулся колечком, как у зевающей собаки, зубы лязгнули.

– Он живой, – сказал Марзуков. – И сделает все, что мы захотим. Он давно уже загипнотизировал ваше начальство, и вашего любовника, и весь мир… Весь мир против вас.

– Так не бывает, – сказала Даша. По телу шарили широкие ладони, и кто-то невидимый мерзко подхихикивал в ухо.

– Теперь бывает, – ухмыльнулся Марзуков. – Наш телевизор притворяется сотней самых обыкновенных «ящиков», вползает в дома и гипнотизирует всех, они делают то, что угодно ему и нам…

– Все подряд гипнозу не поддаются, – сказала Даша. – Это даже я знаю.

– Маленькие недочеты всегда случаются. – Марзуков подошел к ней вплотную, Даша отчетливо видела кривые остренькие клыки. – Вот мы и решили это исправить. Сейчас он тебя оттрахает, и ты нарожаешь кучу новых, хитрых телевизоров, которые смогут загипнотизировать всех…

Телевизор, вблизи оказавшийся не огромным, а маленьким, вроде коробки для ботинок, уже подкрался к самым Дашиным ногам, втиснулся меж них мохнатой (откуда у него вдруг взялась шерсть?!) гусеницей, раздвигая колени, бормоча:

– Сейчас ты будешь нам рожать телевизоры… Тебе, Дарья, оказана высокая честь… тебе, Дарья…

– Дарья, к тебе!

Она открыла глаза, дернулась всем телом, выпадая из кошмара. В комнату косо падал свет из коридора, а у двери топтался майор. Даша протянула руку, взяла часы и подставила циферблат под полосу света. Половина восьмого. Когда она накинула халатик и включила свет, майор принялся подавать загадочные сигналы обеими руками. Даша уже окончательно стряхнула остатки кошмара. Положительно, дура. Мало того что после вчерашних событий отписывалась до глубокой ночи, так еще перед сном Кинга взялась дочитывать…

– Кто там спозаранку? – спросила она, зевая.

– Твой, – важно и значительно сказал майор понизив голос. – Глеб нагрянул. Вид такой задумчивый и загадочный, словно предложение делать собрался. Без цветов, правда, и бутылки что-то не вижу. Дашка, а вообще, он мне нравится, ты бы подумала…

– Цыц, – сказала Даша, торопливо приводя себя в порядок. – Рано мне еще замуж, я молодая и неопытная, сначала тебя пристроим, а там видно будет…

Глеб топтался в прихожей с редкой для него нерешительностью, лицо у него и в самом деле было какое-то необычное, взволнованное и напряженное. Майор на цыпочках исчез в глубине квартиры, состроив столь нейтральную физиономию, что определенно настроился, мерзавец, подслушивать.

– Ну, привет, – сказала Даша, чмокнув в щеку друга жизни. – Что это ты спозаранку? Майора всполошил, он уж решил, ты заявился предложение делать…

Глеб на улыбку не ответил, смотрел строго и серьезно.

– Да что такое? – чуть встревожилась Даша.

– Пошли к тебе…

Он повесил пальто, прошел следом за Дашей, нетерпеливо дыша в затылок, тщательно притворил дверь и оглядел ее комнату так, словно искал скрытые микрофоны и телекамеры. Спиртным от него и не пахло, но вид был малость ошалелый.

– У тебя что, стряслось что-нибудь? – спросила Даша тихо. – Да не торчи ты, как столб, садись и рассказывай…

Он опустился в кресло, потянул из кармана сигареты, глядя насквозь загадочно. Даша сердито собрала в кучу постель, отшвырнула в угол дивана, плюхнулась на освободившееся место и тихонько рявкнула:

– Язык проглотил?

В голове у нее крутились всякие криминальности: зацепил кого-то статьей… попал на счетчик…

– Ты у этого вашего француза паспорт видела?

– Да нет. А что?

– Вообще-то, я не с того начал, может, он и есть самый натуральнейший Флиссак, но…

Даша перебралась к поручню дивана, приобняла друга за плечи, погладила по затылку и ласково сказала с материнским превосходством:

– Ты не мямли. Расслабься, закури… И давай с самого начала. Что у тебя вызвало подозрения, при каких конкретно обстоятельствах…

– Может, он и Флиссак, но не писатель. А если и писатель, то те романы, что тебе преподнес, не писал. Я обе его книжки оставил на вчерашний вечер, решил поблаженствовать в ванной. Открываю, и с первой же страницы… – Глеб раскрыл дипломат и положил к Дашиным коленям четыре толстеньких покетбука в ярких обложках. – Эти две тебе француз подарил, а эти ты мне из Парижа привезла. Короче, на обоих якобы флиссаковских романах просто-напросто приклеены другие обложки – с его портретом и завлекательной аннотацией. А по содержанию это – «Двойной прыжок через бездну» Жоржа Летерье и «Милая налетчица» Робера Ампелена. Издание то же, все совпадает, но на «флиссаковских» другие заголовки: «Путь во мрак» и «Банк ограбят в восемь утра». Сама посмотри. Мало ли что языка не знаешь, тут сразу видно. Не иероглифами пишут французы, как-никак…

Даша раскрыла книжки и стала прилежно сравнивать, минуты через две она признала, что Глеб прав, – незнакомые слова чужого языка, с которых начинались оба текста, совершенно идентичны. Перевернула по страничке – то же самое. Тот же шрифт вдобавок.

– Не сомневайся, я прилежно пролистал, – сказал Глеб. – Один в один совпадает. Те же самые романы. Те же выходные данные, только копирайт на «флиссаковских» стоит его собственный. Девяносто четвертого года, хотя те два романа датированы девяносто вторым и девяносто третьим…

– Может, это у него такие псевдонимы? – пожала плечами Даша. – Черт их душу разберет, писателей. Мало их под псевдонимами издается? А «чужие» фотографии – для пущей убедительности. А не далее как вчера читала в послесловии к Кингу, что он свои первые романы под псевдонимами и выпускал…

– Видишь ли, обычно под псевдонимом лепит бульварные книжки автор серьезных романов. А выпускать средней руки детективчики то под своим именем, то под двумя псевдонимами… Зачем огород городить?

– Милый, но ты, прости меня, все-таки не специалист в этих делах, то бишь не профессионал, – мягко сказала Даша.

– Да конечно, и все равно подозрительно…

Даша отыскала в столе крохотный перочинный ножичек, тщательно исследовала обложки, поддевая острием твердый слой клея:

– Вроде бы не похоже, чтобы обложки переклеивали. Хотя при современном развитии печатного дела на Западе, как Остап говаривал…

– Вот именно.

– Брось сигаретку. Так… – Даша глубоко затянулась. – В том, что он француз из Франции, я не сомневаюсь. Славка его возил регистрироваться, как честному иностранцу и положено, а там сидят не придурки, даже китайцев наловчились за последнее время раскалывать… Второе, более существенное, кто бы он ни был, комиссара Дюруа он должен знать. Мы с комиссаром однажды ездили в уютный такой ресторанчик, у них туда возят гостей ради экзотики, как у нас – в «Шантару-матушку»… Ездили только вдвоем. Так вот, Флиссак как-то мимоходом обронил про певицу Мелани, которую мы тогда видели… Видели мы такую шансоньетку, точно.

– Это еще не значит, что он знает комиссара. Может, за вами там хвоста пускали… Чтобы ты комиссара не завербовала.

– Все равно, это доказывает, что он – из Франции.

– Но не писатель.

– Это ты так решил, Глебчик. А я тебе обязана напомнить, что все сомнения обычно трактуются в пользу обвиняемого. В особенности если обвинение даже и не выдвинуто. В чем его обвинять, мне решительно непонятно. Хоть убей, не возьму в толк, зачем французской разведке засылать в шантарскую уголовку агента. Американца сцапали возле Шантарска-45, когда он делал высокоточную геодезическую привязку к местности, – это еще понятно. Промышленные шпионы крутятся возле Института биофизики и завода «Импульс» – еще более понятно. Конечно, заинтриговал ты меня… – Она глянула на часы. – На часах девятый час, торопись, Петрушка в класс… Дай-ка телефончик. «Экономисты» наши ранехонько слетаются…

Минут через пять положила трубку и пожала плечами:

– Ну вот. Ребятки заверяют, что в Шантарской области мало-мальски серьезными французскими экономическими интересами и не пахнет. Янкесов хоть завались, израильтян, немцев, испанцев, бывших братьев по соцлагерю… Телефон поставь на место. Спасибо… А французов по пальцам можно пересчитать. Да и то главным образом в туризме и на кондитерской фабрике – там инвестиции пошли, должно быть, лягушачьи лапки в сахаре выпускать будут… Так что же возле меня будет делать агент с ударением на «а»? А если предположить, что это какой-нибудь ихний эмэмэмовец, продавец воздуха, он и тем более не полез бы возле полиции светиться…

– Убедительно…

– Что, не убедила?

– Да нет, отчего, – Глеб пожал плечами. – Весьма убедительно. Но у меня отчего-то на душе неспокойно.

Даша засмеялась:

– Это ты от меня подхватил. Еще полгода проспишь с милицейским капитаном – всех синдромчиков нахватаешься…

– Слушай, а ты, точно, в Париже ничего такого…

– Обижусь, – сказала Даша. – У меня нынче нервы на боевом взводе… Родину я там не продавала, а сплю только с тобой, обормотом.

– Даш, ну извини…

– Прелесть ты моя, – Даша придвинулась ближе и звонко чмокнула его в лоб. – Ни свет ни заря мчался по городу, остеречь хотел… А может, это ты такой предлог выдумал, чтобы лишний раз беззащитную девушку в постель затащить? Девушка, между прочим, совращению подвергнуться не против, сейчас выставим майора на службу…

Глеб глянул на часы:

– Жалко, в Париже сейчас глухая полночь…

– А что?

– Да позвонить в это самое издательство «Ле ливр де пош» и спросить, что они знают о таком писателе… Телефончик-то на каждой книжке обозначен, вот, глянь, у них так заведено. Скажу, что мы, мол, частные сибирские издатели, зондируем почву, дабы издать ихнего автора… Язык знаю, доболтаться с ними смогу, и обойдется мне это удовольствие штук в сто пятьдесят.

– Что, серьезно?

– Ага. Автоматика сейчас неплохо работает, а деньги есть. Выясним точно.

– Ну, милый, тебя и замкнуло…

– Дашка, ты не смейся, но я за тебя беспокоюсь. Влипнешь еще в незнамо что.

– Золотце ты мое, верное плечо и надежная опора… – Она откровенно дурачилась. – Ну не верю я во французские козни… А если он и впрямь самозванец, что ты мне прикажешь делать? Пойти в ФСБ и настучать? А потом окажется, что это и в самом деле были его рабочие псевдонимы, и буду я выглядеть полной идиоткой. Что бы ты на моем месте делал?

– Слежку бы за ним поставил, вот что. На пару дней. Посмотреть, что он делает, когда исчезает у вас с глаз.

– С «пехотой» он водку жрет в «Шантарских пельменях», вот что.

– А все-таки? У тебя же столько народу сейчас под рукой, сама хвасталась.

– Этот народ у меня вот-вот отберут, – сказала Даша не без грусти. – Ну не могу я себя на этакое посмешище выставлять… – Однако нечто профессиональное уже включилось с этаким звонким щелчком. – Знаешь, если подумать, у него и в самом деле выговор странный чуточку. Самые простые слова коверкает, а довольно длинные без запинки выпаливает. Если мне не мерещится после твоих накачек…

– Вот видишь? Пошли ты за ним кого-нибудь.

– Мы ж не в Чикаго, юноша, – сказала Даша. – Думаешь, это так просто делается?

Вызываю пару амбалов и цежу сквозь зубы, катая сигару в зубах: «А сядьте-ка на хвост лягушатнику…» Конечно, у меня сейчас режим наибольшего благоприятствования, и все равно, до начальства быстро дойдет, такая плюха по репутации…

– Я смотрю, тебе это нисколечко не интересно?

– Да не до того мне, милый, – сказала Даша. – Вопрос, конечно, интересный, и не грех бы пощупать лягушатника… Тьфу ты, ведь заразил… – Она подумала вдруг, что один самозванец возле нее уже крутился, тоже чертовски обаятельный, по фамилии Шохин. – Слушай, крикни-ка майора…

Майор Шевчук явно ожидал услышать коммюнике на брачную тему – это видно было по его поскучневшему лицу, когда Даша с Глебом посвятили его в суть дела. Однако он тут же глянул озабоченно:

– Дашка, а ведь тут и в самом деле стоит вдумчиво осмотреться…

– Ну вот, еще один на мою голову, – сказала Даша. – Бдительные вы мои… Майор, этому симпатичному юноше простительно – у него работа такая, везде сенсации ищет. Ты-то у нас крутой профессионал, неужели тоже сделал стойку?

– Стойку там или не стойку, но когда возле тебя появляются всякие… – он уставился в потолок с отсутствующим видом. – Если поднять два экипажа и задействовать Настурцию…

– Кого?

– Не мешай. Если так, а потом этак… Короче, Дарья, мне все равно нужно потренировать молодое пополнение. Вот мы на твоем французике и поднатаскаем будущих гончаков. Чем родной конторе сэкономим некоторую сумму – «объектам», которых для тренировки используют, платить нужно, и не гроши, а тут подвернулась хорошая возможность совершенно бесплатно пройти по полной методике… – Майор, узрев конкретную цель, оживился и стал весьма деловит. – Снимки будут, слежка будет, он в каком отеле? Так, жучок на телефоне будет, вещички у него проглядят быстро, элегантно и незаметно для хозяина…

– Эй, майор! – встрепенулась Даша. – Какие жучки на телефоне? Какой негласный обыск в номере? Ошалел? Чтобы я потом вас отмазывала?

– Да какие отмазки? – майор ухмылялся с откровенным превосходством. – Дашенька, у нас возможности, уж прости, малость разнообразнее. За «Кедр» не ручаюсь, а в «Шантарске» у нас все схвачено, перетрясем номерок за милую душу, и «клопов» навешаем в немереном количестве – чего не сделаешь ради любимой доченьки. Вот замуж бы ее еще выдать, кровинушку, – и помирать можно спокойно.

– Смотри у меня, – сказала Даша. – Не влипните, в самом деле, а то намылят мне шею за недозволенные методы…

– Если твой лягушатник существо абсолютно невинное, он и не заметит ничегошеньки, – сказал майор рассудительно. – А если чего вскроем, моментально дадим тебе знать, и крути дальше совершенно официально.

– Ага, если он шпион, много я там накручу… Тут же чека подключится.

– Все равно, получится, что ты его разоблачила. Глеб потом статейку тиснет насчет иностранных шпионов и бравого капитана Шевчук…

– И получит бравый капитан Шевчук по шее за несанкционированные контакты с прессой, – в тон ему продолжала Даша. – Кое-кто на этом уже погорел.

– Ладно, я полетел, – майор браво сорвался с места. – Через полчасика такая машина закрутится… Дарья, я сегодня домой больше не вернусь, так что задраивай дверь на все цепочки.

– Лети уж, греховодник старый, – фыркнула Даша.

Майор щелкнул каблуками, коротко поклонился на манер старорекламного поручика – и исчез. Слышно было, как он, насвистывая что-то энергичное, напяливает куртку. Хлопнула входная дверь, автоматически защелкнулся финский замок.

– Нет, я положительно с вами, мужиками, шизанусь, – сказала Даша, плюхаясь на диван и прикрывая ноги полами застегнутого на пару пуговиц халатика. – Сатанисты, террористы, один с утра шпиономанию разводит, другой полные карманы незаконных «клопов» таскает, а сегодня, не поверишь, приснилось, что меня телевизор изнасиловать пытается…

– Вообще-то, я его понимаю, – Глеб присел на край дивана и окинул ее загоревшимся взглядом. – Тебя постоянно отчего-то тянет изнасиловать, из-за того, что рыжая, наверно?

Она закрыла глаза, закинула голову, подставила шею долгим поцелуям, вспомнив с радостью, что все еще пребывает на больничном и торопиться никуда не обязана. Пока Глеб ласково и непреклонно опрокидывал ее на диван, в голове у Даши еще крутились по инерции насквозь сыскарские заморочки, вспыхивали и гасли смутные ассоциации – на границе сознания, в неизвестной глубине, откуда догадки и идеи вдруг выскакивают в один прекрасный миг уже четко сформулированными в конкретные фразы. Показалось даже, что ухватила ниточку и поняла, что в сегодняшнем рассветном кошмаре было рациональным зерном, но ее уже накрыла привычная тяжесть сильного мужского тела, Глеб медленно вошел в нее. Даша тихо охнула и закинула ему руку на шею, прижимая лицо к груди, отвечая в ритм на размеренные удары, сдвинув ноги, чтобы острее чувствовать сладкое проникновение, и из головы вылетели все сложности…

Когда везет – так уж везет, и телефон молчал все утро. Даша блаженно вытянулась под простыней, ублаготворенная и спокойная, жадно заглатывая дым, свободной рукой лениво хлопая по ладони Глеба, хозяйски странствовавшей вдоль изгибов и впадин.

– А этот француз к тебе клинья не бил? – ревниво поинтересовался друг жизни.

– Как ни удивительно, особенно и не пытался, – разнеженно протянула Даша. – Так, лапки жал и пылкими взорами поливал, но это уж у них в крови, должно быть.

– Не только у них…

– Стоп, – сказала Даша, уворачиваясь. – Тайм-аут, пойду хоть кофея сварю, мне после вчерашнего допинг во всех видах надобен… я твою надену, ладно? Чтобы смотреться насквозь традиционно…

Влезла в его джинсовую рубашку и пошлепала босыми пятками на кухню. Когда вернулась, в комнате работал транзистор. Глеб, прикрыв глаза, сосредоточенно слушал диктора одной из шантарских станций, тараторившего на американский манер:

– …в нашей студии – председатель шантарского отделения Кадетско-Либеральной партии Анатолий Петрович Мурчик. Господин Мурчик, в последнее время среди политического истеблишмента города ходят разговоры, что ваша партия намерена на предстоящих выборах выступить единым фронтом с прогрессивной партией Свободы?

Послышалось вальяжное покашливание, и хорошо поставленный баритон чуть покровительственно начал:

– Конечно, в программах наших партий имеются довольно значительные девиации основополагающего плана, однако, если мы не хотим допустить дробления электората…

– Ой, да заткни ты его! – умоляюще воскликнула Даша.

– Да это ж такая хохма… – хохотнул Глеб, но ручку повернул. Сквозь треск помех Евгений Осин захныкал про плачущую в автомате девочку.

– Я тут насчет этой девочки чуть переиначенно слышала, – сказала Даша и от веселого настроения прошлась по комнате в чуточку развратном такте, притопывая:

Пляшет бабушка с автоматом,

Злая бабушка на шоссе —

Трех верзил забила прикладом,

Расстрелявши патроны все…


Попыталась изобразить руками нечто индийское, с изящным выворотом ладоней и плавными взмахами кистей, но не получилось. Вздохнула и присела на краешек дивана, сообщив:

– А вообще-то, только что пришло в голову: эта девочка в автомате напоминает некую классику… В самом деле, не врубаешься? «У люб-ви, как у пташ-ки кры-лья…»

– Черт, а точно! Ее никак нельзя поймать… – и, сцапав Дашу за локти, хотел уложить поперек дивана.

Резко зазвонил телефон. Даша высвободилась, в два прыжка достигла стола и сорвала трубку.

– Это ты? – спросил Славка.

– Я самая, – сказала Даша. – А кого ты застать рассчитывал?

– Да понимаешь, номер в первый раз вроде бы накрутил правильно, но мне чей-то бас ответил, что это раздевалка при бане, которая через дорогу…

«Это пока я в темпе ополаскивалась в ванной», – сообразила Даша, оглянулась на Глеба, зажав микрофон ладонью:

– Раздевалка, говоришь?

Он невинно вытаращил глаза.

– Это я тут взяла на воспитание дефективного ребеночка, – сказала Даша в трубку. – Шутки у него… Слав, там сегодня поутру француз не маячил?

– А то как же! Хоть часы по нему проверяй. Насчет тебя спрашивал, колоритных деталей требовал и все хотел узнать подробнее насчет вчерашнего. Его ж тоже, как свидетеля, бурильщики допрашивали. Он ими очарован. Даже конфетками угощали. Ему-то, говорил, таких страхов про НКВД дома порассказали…

– Вот и наладил бы его к ним – насчет подробностей.

– А я и наладил, – хмыкнул Славка. – Мы все равно к этому делу – никакого касательства… Слушай, тебя с полчаса назад разыскивал приятный баритон. Но не представился. Как только сказали, что тебя сегодня не будет, мяукнул извинение и бросил трубку. Тебе никто не звонил?

– Да нет. Что там слышно?

– Как сказать… Шеф буквально пару минут назад заглядывал. Денежная-то дамочка, которая из кредита… соображаешь?

– Моментально, – сказала Даша. – Что с ней?

– С ней-то ничего. Цветет и пахнет. Она на нас телегу накатала. Не на тебя персонально, а на все городское угро.

– Телега Дрыну пришла?

– Нет, на Черского. Оттуда поутру звонили, выспрашивали. В общем, ничего страшного, ни в кого она конкретно не бьет, хоть и тебя, и меня упоминает. Жалуется, что ее вдруг совершенно необоснованно взяли в разработку. Так и пишет, я цитирую, то есть шефу цитировали… Должно быть, как следует проконсультировали, у них же там служба безопасности солидная. Пространно плачется, что сыскари из городского угро, вместо того, чтобы навесить ей гроздь медалей за помощь в раскрытии серии зверских убийств, начали топтаться за ней по пятам, выспрашивать о ней близких знакомых и «людей ее круга», вторгаться в личную жизнь и служебные тайны…

– Та-ак, – сказала Даша. – А отчего она так твердо уверена, что это именно городское угро, а не общество кролиководов?

– Я так подозреваю, кого-то из задававших вопросы тут же подхватили, повели и вычислили… Или кто-то в лицо узнал – там бывших наших хватает.

– Плачет девочка в автомате… – сказала Даша. – Перспективы?

– Шеф не особенно опечален. Говорит, отбрешемся. Хотел тебя предупредить, чтоб знала…

– А больше ничего?

– Нет.

– Тогда – пока…

Она повесила трубку и посвистела, размеренно качая головой.

– Неприятности? – мгновенно насторожился Глеб.

– Ерунда, – сказала Даша. – Казмина, сучка старая, телегу накатала. Оскорбляет ее, видите ли, когда в спину дышат…

– Стой, так она и есть та банкирша, про которую в газетах мимолетно упоминали? Свидетель по второму убийству?

Даша присела рядом с ним и ласково сказала:

– Солнышко, мы ведь давно договорились – если ты на свет божий вынесешь хоть капельку из того, что от меня услышал, я тебя с балкона выкину, как бы мне с тобой ни было кайфово…

– А я что, нарушал когда-нибудь Сухаревскую конвенцию? Интересно просто. Слышал я краем уха про «Шантарский кредит»…

– Конкретно?

– Да говорят, что именно они стоят за «Кроун-инвестом». Та самая фитюлечка с офисом в нанятой квартире, которая откуда-то раздобыла мешок денег, чтобы скупать самые смачные акции, в том числе и Кангарского молибденового.

– Так запретить-то нельзя, – вздохнула Даша, – коли законом разрешено. Вот и скупают. Майор, поди, им и продал, у него тоже было с дюжину «кангарчиков»… Это не ко мне, на то ОБЭП существует. Только и он тут ничего не сделает, если люди добровольно свои акции волокут…

– Вот то-то. А Кангарский молибденовый, между прочим, самый крупный во всей Евразии. И если уплывет к какому-нибудь жителю острова Таити…

– Бог ты мой, а что тут сделаешь без Владимира Вольфовича? – хмыкнула Даша. – Ты, кстати, с ваучером что сделал? Помнишь, была такая бумажонка?

– Пропил. В комок сдал с похмелья и безденежья.

– Вот и я – почти аналогично. Так что – не нам стенать о разграблении России, Глебчик…

В дверь позвонили – два коротких звонка. Даша какой-то миг постояла в нерешительности, потом нырнула рукой под свитер на стуле, вытащила пистолет и направилась к двери, на ходу передергивая затвор.

Прильнула к глазку. На площадке стоял мужчина лет сорока в сером пальто и шапке-формовке. Даша повернула головку замка, не снимая цепочки, держа пистолет так, чтобы его заслоняла от взгляда гостя стена.

Он, сделав плавное движение рукой, поднял на уровень глаз красную книжечку:

– Капитан Краминский, ФСБ. Я вам звонил сегодня на работу, но там сказали, что вас не будет… Созвонились с вашим начальством, и Воловиков рассказал, что вы на больничном. Что-то серьезное?

– Пустяки, – сказала Даша.

«Глубинный бурильщик» окинул цепким взглядом ее фигуру, рубашку с чужого плеча, причем мужскую, в глазах заиграли веселые искорки:

– В самом деле, выглядите вы прекрасно…

Даша, не вынимая из-за косяка руки с пистолетом, сделала книксен по всем правилам.

– Вас не затруднило бы проехать на часок к нам? Если это, конечно, не расстроит каких-то ваших планов…

Действительно, приятный баритон.

– И в чем дело? – настороженно спросила Даша.

– Это по вчерашнему случаю.

– Я же подробный рапорт написала…

Он заглянул в квартиру поверх ее плеча, явно пытаясь определить, кто там может находиться. Понизил голос:

– Ваш рапорт, конечно, подробный и ценный, но неожиданно вскрылись интересные обстоятельства… Шугуров очень просит вас заехать.

Даша колебалась. Не стоило превращаться в пресловутую пуганую ворону, удостоверение определенно настоящее, но вот это-то как раз и прибавляет сложностей – с чего бы вдруг она понадобилась «соседям»?

Должно быть, истолковав колебания по-своему, он слегка улыбнулся:

– Дарья Андреевна, я немного наслышан о ваших нежданных гостях… Вы вчера писали рапорт в кабинете номер двадцать восемь, на втором этаже. Бумага была белая, и доставал ее майор Шугуров из темно-синей папки. Я настоящий, серьезно. Или – позвоните Воловикову, он меня знает…

– Да я верю…

– Вот и прекрасно. У меня внизу машина, это займет не больше часа. Или вы так уж заняты?

Как бы поделикатнее ему сказать то, что он и сам прекрасно знает, – что менты стараются не общаться с «соседями» без крайней нужды? Тут не то чтобы отношения кошки с собакой, но история вопроса крайне сложна и запутанна, бывало всякое, да и теперь не пахнет душевным единением, отнюдь…

Он улыбнулся шире:

– Дарья Андреевна, у вас, насколько я помню, по совсем недавнему убийству проходил так и не объявившийся «Вальтер»? Точнее, «Вальтер Е-88».

– Вроде было что-то такое… – ответила она крайне осторожно. С этими обаятельными только разоткровенничайся…

– И вам не интересно будет узнать, что он опять всплыл?

– Что, вчера? – вырвалось у Даши.

Теперь уже он уклончиво улыбнулся:

– Мы бы обо всем смогли поговорить в управлении…

Даша больше не колебалась. Кивнула:

– Подождите минуточку, я мигом…

– Вы не торопитесь, я подожду, сколько нужно… – сговорчиво кивнул капитан.

Даша захлопнула дверь, бегом вернулась в комнату, наспех сунула пистолет в кобуру и сбросила Глебову рубашку. Он уже успел принести кофе и сейчас с удовольствием прихлебывал. Поднял брови:

– Кого убили, кого обокрали?

– Никого, – Даша торопливо одевалась. – В КГБ меня тащат, вот такие пироги…

– Такое впечатление, что ты этому только рада…

– Долго объяснять, – бросила она, впрыгивая в сапожки. – Через часок вернусь, ты сиди, если хочешь…

– Дашка, если тебя через час не будет, я у них под дверями митинг демократической общественности проведу, можешь на меня полагаться. Категорически потребуем твоего освобождения…

Но у нее уже не было ни времени, ни настроения шутить. Отхлебнула глоток кофе из приготовленной для нее чашки, кинулась к двери.

Глава четвертая

Бывают ли призраки пистолетов?

Майор Шугуров, черноволосый крепыш чуть постарше Даши, сегодня определенно маялся жутким недосыпом – под глазами лежали темные круги. Пока Даша выпила полчашки предложенного кофе, сам он прикончил три, и все равно то и дело морщился, потирал веки.

Даша отпила еще глоток, поставила чашку. Помедлила, но все же взяла еще конфету – она и не представляла, что морковь в шоколаде может оказаться столь вкусной. Конфеты эти хоть и производились Шантарской кондитерской фабрикой, в магазинах появлялись редко даже в нынешние рыночные времена. Должно быть, уходили в «белый дом», над которым давно уже гордо реял трехцветный флаг, но сибаритские привычки его обитателей оставались прежними (впрочем, и обитатели по большей части сидели прежние).

– Насколько удалось восстановить ход событий, все выглядело так, – сказал майор Шугуров. – Вошли двое, в камуфляже, с автоматами АКМС. Охранник мгновенно получил прикладом по голове и не успел ничего предпринять. Он умер, кстати, там же еще до того, как они сдались. Перелом основания черепа…

– Машину засекли? – спросила Даша. – Не могли же они шлепать по улицам с автоматами наперевес? Сейчас, конечно, развелось немерено всяческих камуфляжников, но все равно рядом могла оказаться наша машина, военный патруль…

– Резонно… Не нашли мы машину. Никто не обратил внимания. Итак, вырубили охранника… И по чистейшей случайности в дверь, надо полагать, буквально через несколько секунд, вошел сотрудник милиции. Лейтенант Тищенко Юрий Степанович, семидесятого года рождения, служил в отдельном батальоне ГАИ. В тот день был выходной, оружия не имел. Ухаживал за секретаршей гражданина Марзукова, Лемешевой Светланой Борисовной, семьдесят четвертого года рождения. Как полагает она сама, вероятнее всего намеревался пригласить куда-нибудь после окончания рабочего дня. Свидетельских показаний о происшедшем нет, но те, кто находился ближе других к входу, услышали возню, и тут же раздался выстрел. Скорее всего, он моментально просчитал ситуацию, как мне сказали у вас, служил срочную в десанте и приемами рукопашного боя владел прекрасно. Свидетели показали: когда двое террористов ворвались в помещение, один передвигался хромая и свободной рукой держась за живот… И предполагаю так: лейтенант входит и видит двоих с автоматами. Один стоит далеко для броска. Тогда милиционер сшибает того, что оказался ближе, и, видя, что второго не достать, пытается выскочить из здания, чтобы поднять тревогу. В него стреляют из пистолета. Пуля попадает чуть повыше поясницы, с левой стороны. Собравшись с силами, он все же выскакивает… Следует второй выстрел.

– Вот это уже я видела… – сказала Даша. – Он упал буквально через два шага…

– Второй выстрел положил его на месте. Пуля попала в затылок, вышла через глаз. Мы ее нашли потом, она совершенно деформирована – угодила в стену склада. Но вторая, извлеченная из трупа, практически не деформировалась. Девять миллиметров, «Парабеллум», так называемого, «позднего выпуска» – в отличие от «раннего выпуска», где головка пули имеет форму срезанного конуса, в «позднем» она более плавных очертаний. Используется в целом ряде пистолетов – германских, итальянских, чешских, швейцарских. Но, судя по следам нарезки, выпущена была из «Вальтера П-88». Знакомы с этой машинкой?

– Только по картинкам.

– Пятнадцатизарядка, двухрядный магазин… Великолепная игрушка, но я не об этом… Мы в свое время наряду с угрозыском и РУОПом получили данные баллистической экспертизы по убийству у «Дома грампластинок». Собственно, часть экспертиз производилась в нашем НТО… Это тот самый «П-88», что использовался у «пластинки». Посмотрите, я уже заложил снимки в стереоскоп. – Он придвинул Даше приборчик из бело-красной пластмассы, изящный, как игрушечка, с красивым клеймом какой-то западной фирмы.

«А у нас похуже», – завистливо подумала Даша, приникая к окулярам. Почти сразу же выпрямилась, кивнула:

– Аутентик…

– Несомненно.

– Почему они не стреляли вслед из автомата? – удивленно спросила Даша. – Пистолет все-таки, между нами говоря, – оружие идиотов, даже такое шикарное… Надежнее было полоснуть по коридору из трещотки. «Кавказы» – народ горячий, и коли уж в руках трещотка, не стали бы время тратить, еще и пистоль из кармана тянуть…

– И тем не менее факт остается фактом. По лейтенанту стреляли из пистолета. Хотя, как вы совершенно верно подметили, гораздо надежнее было полоснуть из «Калаша». Тем более что Тищенко в момент первого выстрела находился довольно близко от двери. Посмотрите схему. Масштаб, естественно, – метры. Крестик – то место, где обнаружены капли крови, по группе идентичные крови лейтенанта.

– Метрах в трех от двери?

– Да.

– А происхождение этого «Вальтерочка» вы, конечно, выяснили? – спросила Даша. – Что там на нем висит? Есть что-то помимо разборки у «пластинки», или нет?

– Представления не имею… – развел руками Шугуров.

– Как так?

– Пули с такими следами нарезов в Шантарске ранее нигде не всплывали.

– Нет, а сам пистолет? – нетерпеливо спросила Даша. – Я «восемьдесят восьмого» в руках не держала, но, вообще-то, германские стволы не раз видела. Немцы по-прежнему жуткие аккуратисты, номера лепят в нескольких местах…

– Номеров я не видел, поскольку и самого пистолета у нас никто не видел…

– Что, шутка? – спросила Даша.

– Да нет, суровая реальность. Мы их моментально обыскали, когда брали. Два автомата, два запасных рожка, початая пачка сигарет «Мальборо», початая пачка сигарет «Ротманс», две разовых зажигалки. И все. Неужели вы думаете, что в такой ситуации кто-то мог лопухнуться и не заметить на задержанном пистолет длиной девятнадцать сантиметров и весом в девятьсот граммов?

– Да нет, что вы…

– Не было при них пистолета, честное офицерское.

Даша закурила, посмотрела ему в глаза:

– А заложников обыскивали? Студию?

– Студию, разумеется, исползали, как Шерлок Холмс, – с лупой и сантимет-ром… – но его голос, предельно уставший, все же дал явственный сбой.

Даша тут же ухватилась за это:

– Когда исползали? Сразу или потом?

– Потом, – сознался Шугуров. – Уже ночью, часов через пять, когда поступила информация о наличии двух «вальтеровских» пуль. Сначала никому и в голову не пришло, что следует искать пистолет, – поскольку никто и не знал, что он должен быть. Поставьте себя на наше место – вы, несомненно, допустили бы тот же самый промах.

– Несомненно, – честно согласилась Даша.

– Сначала-то мы бросили все усилия на коридор. Остальные помещения осмотрели довольно бегло. Ночью прошли уже с чуткой аппаратурой, но… Однако студия-то в интервале меж двумя обысками была опечатана!

– Вот я и спрашиваю – заложников обыскивали?

– Ну кто же обыскивает заложников? – вздохнул Шугуров. – Если среди них нет посторонних, о каждом известно, что он работает на студии и пережил жуткие часы в роли заложника террористов? Цинично говоря, каждый из них мог вытащить под одеждой по три пистолета.

– И кто-то один «Вальтерок» вынес, это непреложно…

– Интересно, а вы в состоянии это доказать? – уныло усмехнулся Шугуров. – Утром мы деликатненько побеседовали с каждым из семи. Деликатненько. Побеседовали, – выделил он голосом последние два слова. – Прокуратура нам в этих условиях санкции на обыск не дала… Но даже если бы и дала, я сомневаюсь, что пистолет всплыл бы.

– Подозреваете, сообщник или сообщница?

– Откровенно говоря, нет, – энергично мотнул головой майор. – Все семеро, как вы догадываетесь, тут же попали под заочный рентген. Никаких зацепок и пересечений – ни с Чечней, ни с чем-либо криминальным. Лично я если и подозреваю что-то, то исключительно вариант «Голубой стали».

– Это как?

– А вы не видели такой штатовский боевик? В магазине происходит перестрелка полицейского с налетчиком, и полицейский теряет пистолет, а один из мирных граждан, лежавших во время пальбы на полу, ствол подбирает и прячет. Никому и в голову не приходит заподозрить кого-то из несчастных покупателей…

– А, помню, – сказала Даша. – Только он ведь потом маньяком оказался?

– Ну, это уже несущественно… Просто кто-то подобрал красивый импортный пистолет… Не мог же он растаять в воздухе? Что-то я не слыхивал о призраках пистолетов.

– А на сторону набережной выбросить не могли? – спросила Даша.

– Там все было плотно оцеплено, они бы видели. Да и потом, какой смысл террористам выбрасывать один из стволов? После всего, что и так на них неминуемо повисало? Автоматы ведь не выбрасывали. А остальные двое убиты автоматными очередями. Чарушин Сергей Гаврилович, двадцати восьми лет, телеоператор и Завражнов Михаил Петрович, тридцати одного года, должность обозначена расплывчато – управляющий.

– С этим я говорила, – сказала Даша. – Он у них был чем-то вроде завхоза, коммерческого директора, рекламу собирал… А про автоматы вы что-нибудь выяснили?

– Только то, что они произведены на Урале полтора года назад. Всех данных еще не поступило, но пока среди похищенных из воинских частей не значатся. Сейчас столько стволов исчезает либо с завода, либо при перевозке…

– Хоть какие-то наводки на личность террористов есть?

– Ни малейших, – сказал Шугуров. – Община от них категорически отрекается, агентура ничего полезного в клювике не принесла. Более того… – Он словно бы поколебался. – Что касаемо обоих террористов, появились определенные неясности. После первых же спешных антропологических исследований мнения экспертов разделились. Одни готовы признать их кавказцами, другие такую версию категорически отметают.

– А реконструкция по черепам?

Шугуров грустно усмехнулся:

– Во-первых, это быстро не делается, а во-вторых, черепа сейчас собирают из кусочков, как головоломки. Да и остальные кости в таком состоянии, что… Заряд был могучий. Насколько можно установить, не самоделка – серийная военная продукция, вероятнее всего с дистанционным управлением. Но потом к этому вернемся, а пока – у вас нет ли каких соображений?

– Но я же такими делами никогда не занималась, – сказала Даша чуть растерянно. – А те, кто брал обоих автоматчиков… Они-то что говорят насчет внешнего облика?

– Бритые наголо с омерзительными мордами – вот и все впечатления. Кто мог предвидеть… Вообще-то, чеченец – это необязательно горбоносый субъект. Вы Усмана Имаева по телевизору видели? Носик у него скорее горбачевский, право слово.

– А может, Меченый и был замаскированным чеченом? – ухмыльнулась Даша.

Он не принял шутки, смотрел устало и серьезно:

– Словом, по многим позициям полная неопределенность. Что до текста заявления – эксперты категорически заявляют, что оно написано человеком, для которого русский язык родной. И напечатано на машинке вполне грамотно.

– Ну, это ж еще ничего не доказывает, – сказала Даша. – В конце-то концов, эта сучня, Ковалев с Новодворской – без капли кавказской крови…

– Дарья Андреевна, такой лексикон… – усмехнулся Шугуров. – Вы не за Жириновского ли голосуете?

– А пошли они… – сказала Даша твердо. – У меня в Чечне погибли трое знакомых, отличные были ребята. Или вы настолько уж повернулись на сто восемьдесят градусов, что эту быдлу, которую раньше в психушки запихивали, теперь медалями будете награждать?

– Ох, давайте останемся вне политики, как нам властями и предписано…

– Я просто хотела уточнить, что, по моему непрофессиональному мнению, ничего нет удивительного в том, что обращение составлено или написано братом-славянином…

– Спасибо, я так и понял. Я и сам того же мнения… Дарья Андреевна, вы же занимались телестудией, как мне известно. Не может у вас оказаться каких-то наработок, ускользнувших от нашего экспресс-расследования?

Даша недвусмысленно пожала плечами:

– Собственно говоря, нельзя сказать, что я ими в полном смысле этого слова «занималась». Я же вела три убийства – сексуального маньяка. Вот и пришлось наводить на студии справки. Вдобавок один из тамошних работничков оказался замешан в сатанистские забавы…

– Понятно. И все же, есть у вас какая-то точка зрения?

«Неужели вы без меня, грешной, разобраться не можете?» – так и подмывало Дашу ляпнуть, но она, разумеется, промолчала. До сих пор решительно не понимала, зачем эти вежливые наследнички Комитета Глубинного Бурения ее сюда притащили и довольно щедро делятся тайнами следствия, пичкая к тому же дефицитными сластями. Прежде за ними не водилось обычая держать душу нараспашку перед рядовым, будем самокритичны, ментом. Не могут же они всерьез верить, будто Даша нащупала нечто такое, что от них ускользнуло? Конечно, нынче им далеко до прежнего всепроникающего веданья, но только сирый интеллигент в нечесаной бороде поверил бы, что устроенный Даше прием – плод демократических реформ. Контрразведка есть контрразведка. Волчище никогда не научится лизать клубничное варенье. В чем же тут игра?

– Моя точка зрения… – задумчиво сказала она. – Идиотство какое-то. Выгода ничтожнейшая – где-то во глубине сибирских руд прочирикали по телевидению их манифест… Басаев хотя бы перед камерами позировал и речи толкал, а эти ни разу не заикнулись о журналистах…

– Ну, я не стал бы отзываться так уничижительно… Вы «Время» утром не смотрели? Резонанс мощный. Да и в Шантарске у ваших служб теперь полные руки работы – черных все еще поколачивают.

– Я же говорю – какой из меня специалист? – сказала она. – Но все равно, мне эта затея представляется довольно даже идиотской.

– А может быть, загадочной?

– Вы про пистолет?

– И про пистолет. И про взрыв. Мне кажется, не нужно быть специалистом по терроризму и взрывчатке, чтобы понять, хотя мысль эта для всех нас весьма неприглядна и угнетающа, но только свой мог включить дистанционное управление.

– А оно было?

– Было, было. В фургончике, где сидели радиоэлектроники, аппаратура зафиксировала характерный сигнал. Есть пленка, специалисты высказываются однозначно. Внутри оцепления были только свои. Ваш спецназ, наш, армейский, оперативники всех ведомств. Француз ваш, кстати, находился уже за второй линией и был все это время на глазах…

– А вы уверены, что из квартир вывели абсолютно всех?

– Не уверен. Мог остаться кто-то и кроме тех, что оказались блокированы в подъезде рядом с телестудией и над ней. И мог, теоретически рассуждая, подать радиосигнал на подрыв. Но, Дарья Андреевна! – он поднял палец. – Заложить мину под автозак мог исключительно свой. Вряд ли машина прибыла уже заминированной. Их там было четыре, «магнитку» просто обязаны были пришлепнуть под кузов в последний момент, когда решили однозначно, которую именно машину выдвинуть к двери студии… Вашу машину, кстати, из казарм внутренних войск, что на Лобачевского.

Даша мгновенно ощетинилась, инстинктивно, как кошка при появлении собаки:

– Вы же сами только что сказали, что заминированной она приехать не могла…

– Я просто уточнил, чья была машина… Как ни грустно, однако прилепить «магнитку», не привлекая ничьего внимания, оказалось просто. Вы же понимаете – внутри кольца только свои, никто и не подозревает о таком повороте, никто не обратит внимания на человека, вдруг зачем-то заглянувшего под кузов. Девять десятых из тех, кто там присутствовал, были в глухих капюшонах, у одних групп имелось снаряжение, в жизни не виданное другими, и наоборот. Сейчас идет интенсивнейший опрос – вас, кстати, когда выйдете с больничного, тоже непременно обяжут рапортом, но я на него не возлагаю ни малейших надежд. Все заслонила нетипичная для Шантарска ситуация, если хотите, магическое слово – «чеченские террористы».

– А что там со звонком насчет хлора?

Шугуров досадливо поморщился:

– Это-то как раз неинтересно. Есть такой шизофреник. Раз десять звонил за последние два года. Посидит на Королева, какое-то время ведет себя паинькой, а потом опять начинает фокусничать. Воображает себя террористом Карлосом, и ничего с ним не поделать, потому что в промежутках меж приступами обивает пороги всех местных правозащитников и уверяет, что был жертвой КГБ, те и рады стараться, никак не дают его в Тинскую отправить, в стационар на годик… Должно быть, услышал про террористов, вот и взыграла солидарность с «коллегами»… Никаких неясностей. – Он помолчал и вдруг предложил: – Хотите посмотреть компьютерную модель налета?

– Хочу, – согласилась Даша из чистого любопытства.

– Садитесь туда. – Шугуров включил стоявший в углу на столике компьютер.

На экране появилось нечто напоминающее желтый лабиринт, довольно примитивный (план студии, сообразила Даша). Кое-где по нему были рассыпаны синие точки. Потом у входа появились две красных.

– Красные – это террористы, – пояснял Шугуров, одной рукой передвигая чуть-чуть белую «мышь», другой изредка касаясь клавишей. – Синие – персонал. Они входят… почти сразу же за ними появляется Тищенко… (вспыхнул, замигал алый, зигзагообразный замкнутый контакт вроде взрыва, каким он порой бывает в мультфильме) выстрелы по Тищенко… Кончились предположения. Дальше все реконструировано по показаниям оставшихся в живых заложников. Они пробегают по комнатам, сбивая людей в кучу… стреляют в Чарушина… гонят людей дальше… Завражного убили прямо в его кабинетике, распахнули дверь и полоснули очередью, так мозги на стенке, картина неаппетитная… появляются в павильоне, откуда идет передача… Дальше, если можно так выразиться, будни – заложники согнаны в комнату, идут разнообразные перемещения террористов, это уже и неинтересно, должно быть…

– Да, пожалуй, – сказала Даша. – Сопротивления им там никакого не оказывали?

– Что вы, кто полезет на автоматы? – Он выключил компьютер, встал, прошелся по комнате. – Дарья Андреевна, хотите получить копии показаний заложников? Мы все равно по решению штаба кризисных ситуаций должны обменяться информацией со всеми службами, вот вы и передадите… Ну, и сами заодно изучите. – Он полез в стол и вытащил огромный, пухлый конверт, заранее заготовленный, незапечатанный. – Разве что от прессы подальше держите, ну да что вас учить… У вас положить не во что? Вот, возьмите папочку.

«Да что с ними такое стряслось? – ломала голову Даша, принимая от него желтую пластиковую папочку. – Не хватает разве что шампанского, цветов и оркестра. Да красной ковровой дорожки под ноги дорогой гостье…»

– Все, наверное? Я сейчас вызову машину, вас отвезут домой.

– А не домой – отвезут? – спросила Даша, снимая пуховик с вешалки.

– Бога ради. Вы куда хотите?

– К «Алмазу», – сказала Даша.

…Смешно, но она взялась за ручку двери не без секундного внутреннего сопротивления – словно навстречу должен был высунуться автоматный ствол.

Длинный коридор, пол выложен коричневым линолеумом, стены и потолок – белые. В самом конце – единственная дверь. Похоже, внутри все переделали, здесь же был вход в магазин, не могло тут тогда оказаться такого коридора…

Тишина, в коридоре как-то удручающе пусто. Даша повернулась лицом к входной двери, попробовала прикинуть расстояние. Справа – длинный ряд картонных ящиков с красной иностранной маркировкой.

Даша качнула ладонью ближайший, но он не поддался, оказался тяжелым.

Так, отсюда они и палили лейтенанту в спину. Из автомата и в самом деле не в пример надежнее… черт, ну не боялись же они зацепить очередью из трещотки ящики, испещренные вполне понятным словом «Elektronical»?

За спиной хлопнула дверь, и сразу же рявкнули:

– Эй, что нужно?

Даша обернулась. На нее надвигался верзила в камуфляже с нагрудной нашивкой «ОХРАНА», поигрывая импортной дубинкой с поперечной ручкой.

Даша махнула у него перед лицом удостоверением:

– Уголовный розыск. Капитан Шевчук.

– Дай-ка, – подозрительно проворчал он и вытянул руку вперед.

– Дайте, – поправила Даша внятно.

– Дайте…

– А читать умеешь?

Он пробежал взглядом, кивнул:

– Вы-то что тут?

– Работа такая, – сказала Даша. – Кто на студии?

– Да почти что и никого. Какая тут работа… Завтра начать собираются.

Из внутренней двери вышли еще двое, но уже не камуфляжники. Равнодушно протопали мимо Даши, прикрякивая, сняли верхний ящик и потащили внутрь.

Даша хорошенько оглядела пол – там четко виднелись пыльные квадраты, совсем недавно ящиков было гораздо больше.

– Что там? – спросила Даша, кивнув на штабель.

– Аппаратура какая-то новая. Монтируют вот… Вам шефа позвать? Он там, главный…

– Успеется, – сказала Даша. – Тебя вчера не было?

– Да бог миловал, а то, глядишь, мочканули бы вместо Влада. Его была смена.

Хлопнула дверь, и показался господин Марзуков собственной персоной. На сей раз он, хоть и в знакомой уже Даше элегантной «троечке», выглядел растрепанным и снаружи, и внутри. Губы так и прыгали.

– Вам что здесь?

– Здравствуйте, – мирно сказала Даша. – Зашла вот поговорить…

– О чем? Это не ваше дело, меня и так дергали чуть ли не сутки подряд… – Даше вдруг показалось, что он вот-вот заплачет. – Хватит с меня гэбешников… Сначала Ольга, теперь черномазые…

– Я понимаю…

– Да что вы понимаете!

– Что за аппаратура? – спросила Даша, кивая на ящики.

– Новая! Студийная! Хотите, я вам расскажу про параметры, килогерцы и частотные характеристики?

Даше стало окончательно ясно, что не получится и намека на разговор. Она стала подыскивать вежливую фразу для прощания.

– Повестку присылайте, если опять приспичило! – разбушевался Марзуков. – Ментов с дубинками! Еще вас тут не хватало! Давно не нарывались?

Грех было связываться с человеком в таком состоянии. Даша молча кивнула и бочком-бочком выскользнула за дверь.

…Глеба в квартире не оказалось. Одна записка, подсунутая под телефон: «Рыжая, выдул весь кофе, истомился и понял, что долг у тебя опять возобладал. Позвони, как вернешься».

Она хотела снять трубку, но передумала, уселась на диван и минут сорок читала протоколы допросов, откуда ничего интересного не почерпнула – так, лирические дополнения к увиденному на экране компьютера. И натуралистические, сухие подробности о мозгах на стенке.

Вздохнув, сняла трубку.

– Раскололи! – жизнерадостно заорал Глеб, едва услышал ее голос. – Как сухое полено!

– Кого? Чего?

– Лягушатника. Двадцать минут, как дозвонился я до города Парижа. Ну, есть у меня нюх? У кого он лучше, у ментов или у газетиров, это еще большой вопрос…

– Короче, – сказала Даша с любопыт-ством.

– Короче, в издательстве «Ле ливр де пош» мне попался крайне обходительный и обаятельный, судя по голосу, мужик. Они ничуть не прочь, если бизнесмен рюсс напечатает их авторов – господ Летерье и Ампелена. Если, конечно, сойдемся в цене…

– Еще короче.

– Нету у них Роже Флиссака. Никто в издательстве не слышал о Роже Флиссаке. В жизни они не издавали Роже Флиссака. И «Двойной прыжок через бездну» и «Милая налетчица» выходили исключительно под этими заглавиями, под именами господ Летерье и Ампелена. Которые есть никакие не псевдонимы, а конкретные люди. Летерье, правда, издавал однажды книжку под псевдонимом, но – одну-единственную, да и псевдоним был – Жорж Солитюд… Вполне деловой и конкретный разговор получился, даже жалко было загонять косяка такому открытому и готовому к сотрудничеству мужику… Так-то, Рыжая. С тебя – безумная ночь, учти…

Глава пятая

Мне придется отползать…

– В чем дело? – спросила Даша тихонько, пока секретарша генерала ходила в кабинет.

– Да понятия не имею, – также тихо ответил Воловиков. – Велел взять тебя и срочно предстать. Кажется, суров. Ты там ничего такого… а?

– Да ничего, – сказала Даша.

Секретарши всегда все знают – и Даше стало неуютно, когда Парамонова, прежде чем кивнуть на обитую кожей дверь, окинула обоих кисло-загадочным взглядом, поджала губы, вроде бы даже хотела фыркнуть, но передумала и, демонстративно отводя глаза, прошествовала к своему столу – невероятно правильная и морально непорочная дама пятидесяти лет, святее Папы Римского. Главный фонтан сплетен, циркулирующих среди женской части управления. Попахивало керосинчиком…

Генерал Дронов на вид был вовсе не суров. Он выбрался из-за стола, грузноватый, с уверенным и сильным лицом, сделал несколько шагов навстречу, раскинув руки:

– Какие люди! Гости дорогие! Прошу! Располагайтесь на стульчиках, придвигайте пепельничку и невозбранно травите никотином атмосферочку! Дашенька, у тебя сегодня чудесный цвет лица, а это платье невероятно тебе идет. Не из Парижа привезла? Нет? Смотри, как у нас наловчились шить… Ну что же вы стоите, борзые мои ищеечки? Мы не армия, навытяжку необязательно, генерал приглашает вести себя непринужденненько…

Они уселись так осторожно, словно стулья были хрустальные, замерли, не решаясь переглянуться. «Совсем скверно», – подумала Даша, прекрасно врубившись, что Дронов (неформальная кличка – Дрын) с ними играет, не особенно и маскируясь, и мина вот-вот рванет.

Дронов тоже уселся во главе стола, постучал пальцами по газете. Под газетой что-то лежало, плосковатое, чересчур толстое для конверта с жалобой.

– Выздоровела, Дашенька? – спросил генерал медоточиво. – Все в порядке?

Даша осторожно кивнула.

– Нервишки не шалят, волноваться и переживать не противопоказано?

– Все нормально.

– Как жизнь? Замуж не собираешься?

– Не тянет что-то. – Она для разведки попробовала легонько улыбнуться.

– А что так? Некогда или подходящего мужика нет на примете?

Она ответила универсальным жестом – пожатием плеч. Генерал набычился. Похоже, ему надоело играть и бездарно ломаться.

– Проверим-ка ваше чутье, господа сыскари, – сказал он почти дружелюбным тоном. – Как по-вашему, зачем я вас вызвал?

Даша вторично прозондировала почву мимолетной улыбкой:

– Сообщить пренеприятнейшее известие?

– Теплее. А какое?

– Пожаловался кто-то, – сказала она уже увереннее. – Снова Казмина?

– Холодно.

– Кто тогда? Марзуков?

– Ты анекдот про Суворова знаешь? Сказал он однажды одному трепливому офицерику, что жизнь тому осложняет один-единственный лютый недруг. Тот, дурачок, стал взахлеб разные фамилии называть, в точности, как ты сейчас, а Суворов ему говорит: «Враг твой – язык твой, милай…» Ну, в точности о тебе, звезда моя. Жалоб на тебя не было. Просто-напросто какой-то доброжелатель прислал анонимку. Анонимки же всегда доброжелатели шлют…

– И в чем там меня обвиняют?

– Да ни в чем. Доброжелатель ведь. Все, что нужно, ты себя сама оборудовала. – Он сбросил газету, прикрывавшую, оказалось, большой нестандартный конверт из серой бумаги, запустил туда пальцы и вытащил цветную фотографию. Щелчком отправил ее через стол Даше. – Эту погляди для начала, у меня еще много, самых разных…

Даша осторожно взяла снимок. Воловиков придвинулся, тоже заглянул. На фоне пестрых книжных полок в раскованной позе стояла рыжеволосая девица, имевшая на себе из одежды лишь распахнутый милицейский китель. Какое-то тягостное мгновение до Даши не доходило, потом вдруг, рывком, осознала.

И узнала свою собственную персону – с хмельной, невыносимо глупой улыбкой от уха до уха, растрепавшимися волосами. Даже если бы специально позировала, столь вульгарной и откровенной позы могло и не получиться.

Рядом громко крякнул Воловиков. Даше казалось, что у нее тлеют и дымятся кончики ушей, и не щеки пылают, а все тело. Она застыла в неловкой позе, не зная, что предпринять – то ли положить снимок, то ли…

– Нравится? – безжалостно спросил Дронов. – Я ж говорю, у меня всякое есть. Хочешь полюбоваться, проказница-озорница? Ну, ты у нас раскомплексованная…

Вспомнив, что последовало вскоре после того, как ее в этой позе запечатлел неведомый фотограф, Даша зажмурилась от стыда и несусветного позора.

– На меня смотри! – последовал генеральский рык.

Она кое-как разлепила веки. Генерал медленно багровел лицом. Даша чувствовала, как застывший рядом Воловиков затаил дыхание.

Дронов заговорил. Он изъяснялся недолго, но энергично и цветисто. В салонном переводе на литературный русский это звучало бы примерно так: «Если вам, ветреная девушка, жизненно необходимо общаться накоротке с представителями противоположного пола и предаваться эротическим экспериментам, следует по крайней мере проявлять разумную осторожность в выборе места встречи, освещенности и костюма». Такой жалкой и униженной Даша себя еще не чувствовала – ни в этом кабинете, ни вообще в жизни. Лицо горело.

Генерал выдохся быстро – он, вообще-то, был не из записных матерщинников. Но под его взглядом, красноречивым и яростным, было невыносимо.

Рядом раздался оглушительный кашель и растерянное ругательство – это Воловиков в волнении сунул сигарету в рот не тем концом, прикурил фильтр и ухитрился разок затянуться полной грудью. Стал неловко гасить в пепельнице чадящий горелой синтетикой «Опал».

– Циркач! – рявкнул Дронов. – Ты кого тут дураком считаешь? Отвлекающий маневр он мне лепит! Забыл, что я тебе про этот фокус и рассказывал? Вспоминая личный опыт? Затуши живо! И дай Дашке сигарету в зубы, у нее руки трясутся. Ну что, Дарья, мяукни чего-нибудь, мне интересно послушать…

Она затянулась подсунутой сигаретой – пальцы и в самом деле подрагивали, – опустила глаза:

– В конце концов, мне не семьдесят лет, и нога у меня не деревянная. Чего уж там, иногда сплю с мужиками, бывает и при свете. Настроение было хорошее, дела шли удачно, подурачиться хотелось…

– Да уж… Тысячи баб спят с мужиками при свете, только вот их не подловили, а тебя подловили.

– Но ведь шторы были задернуты…

– Зато у тебя… многоточие… было отдернуто, как ворота в Кремле… Ты что, на усачевских шлюх насмотрелась?

– Получается, что-то вроде того… – с вымученной улыбкой сказала Даша.

– Экспериментаторша, мать твою… Давай сюда! – генерал, яростно сопя, забрал у нее фотографию и сунул в конверт. – Ты реветь не собираешься? Вот и слава богу… Я бы тебя еще разок оттаскал на матах, пылкая ты наша, только это все без толку. Не до эмоций. Нужно думать, как из этого говна выкарабкиваться с наименьшими потерями.

– Откуда это взялось? – тихо спросил Воловиков.

– Пацан принес дежурному. В запечатанном конверте. Сказал в окошечко, что это личный пакет генералу Дронову, бросил на пол – и был таков. Ты уж прости, Дашенька, я все это непотребство покажу Палычу, пусть оценит соколиным взором… Водички дать?

– Не надо, – с сухими глазами сказала Даша.

Воловиков, отворачиваясь от нее, старательно шуршал фотографиями. Генерал звонко барабанил костяшками пальцев по столу.

– Ты в своем хахале уверена? – спросил он мрачно. – Не могли тебе его подставить?

– Нет, – сказала Даша. – Времени было достаточно, прокачала…

– Вряд ли это он, – не оборачиваясь, бросил Воловиков. – С высокой степенью вероятности не он. Будь это он, хватило бы смекалки расположить аппаратуру выгоднее. Постарался бы не заслонять объектив, а Дарью мягко и ненавязчиво располагать так, чтобы чаще попадала в фокус. Больше половины снимков совершенно испорчены – лиц не видно, заслоняют друг друга… Вы обратили внимание – все снимки сделаны с одной и той же точки. Аппарат был закреплен жестко.

– Обратили мое внимание, – сварливо сказал Дронов. – Я, когда отплевался и первично прокачал ситуацию, вызвал Пашу Тимонина, он мне говорил примерно то же самое. Ну-ка, Дарья, скажи веское слово – куда могли засадить аппарат? Ты эту комнату лучше знаешь…

– Снимали со стороны окна, – сказала Даша, не поднимая глаз. – Объектив направлен словно бы сверху вниз…

– Широкоугольный объектив, обеспечивающий максимум захвата, – дополнил Дронов, заглянув в бумажку. – Размеры несомненно миниатюрны… устроен по принципу «рыбий глаз»… высокая разрешающая способность… предположительно спецтехника… характеристики фотобумаги… Половину снимков, конечно, можно выкинуть, но остается вполне достаточно. Может, есть и еще. А тут ты вообще как на сцене… Да ладно тебе, глазоньки-то подними покаянные… Будет просто прекрасно, если все ограничится этим конвертиком. А если нет? Следующие ходы хорошо представляете? Соображаете, что начнется, если еще одна подборка пойдет на Черского? В прокуратуру? Дискредитация офицерского звания, стриптиз в мундире, да еще с посторонним элементом… А представьте, если наша «Секс-миссия» с самым невинным видом опубликует этот вот снимочек, пусть даже без упоминания анкетных данных? «Прекрасная морячка» у них уже была, подпишут: «Прекрасная гаишница»… Как нам в этом случае подстраховаться – установить в редакции пост, чтобы проверял всю поступающую почту? Ты хоть понимаешь, что подставилась, как я не знаю кто? Что тебя будут жрать, а ты и пискнуть не посмеешь?

– Понимаю, – сказала Даша.

– Понимяю… – передразнил генерал плаксивым тоном. – Отстаивать я тебя буду, пусть даже нам и в самом деле посадят на шею прокуратуру в связке с инспекцией по кадрам… именно так, давайте сразу предполагать самое худшее, здесь баловством не пахнет. Нужно постараться, чтобы не дошло до суда офицерской чести, нужно послать Пашу осмотреться на месте, а твой хахаль должен при нужде бить себя в грудь и кричать, что вы завтра подаете заявление в ЗАГС, и эти забавы – игры почти что уже семейные… А это идея! – он оживился. – Заявление сегодня же подадите, успеете.

– Но…

– Пусть гроза пройдет, а там хоть удавите друг друга! Подумаешь, через месяц скажете, что передумали… Чтоб сегодня же подали, а если твой не захочет, Палыч с ним поговорит… Ну, Дарья, ты мне головную боль обеспечила надолго. И будь ты кадром хоть самую малость поникчемнее… Все равно, вывернешься из этого дерьма не особенно побитой – будешь долго ходить по струнке и на каждое траханье у меня лично резолюцию получать с завизированным перечнем поз и ужимок. Мать твою, еще ведь и департамент общественной безопасности, и большой дом…

– Значит, я была права, – сказала Даша. – Зацепила болевую точку, сама того не заметив и не понявши… И забеспокоился кто-то. Они ж меня натуральнейшим образом выводят из игры…

– Эти твои коварные заговорщики? Второй план «дела с шарфиками»?

– Кто же еще? Больше я никому на мозоль не наступала.

– Как рабочую версию, существование «второго плана» я допускаю, – сказал генерал. – Но не согласен, что на «втором плане» – непременно нечто грандиозное. Не придавай своей персоне такое уж значение… Средней руки криминал на одном из ответвлений – это гораздо реалистичнее. Меня не убеждают голословные заверения, будто Паленый был недостаточно ловок и изобретателен, чтобы совершить три убийства именно так, как они были совершены. Убийцы-маньяки народ как раз изобретательный и ловкий, способный на разработку железных сценариев… Чикатило не проходил никакой спецподготовки, но печальный итог известен. Наши газетные дурики его многолетнее гулянье на свободе сваливают на застой и всепроникающий диктат КПСС, но любой профессионал скажет, что это чушь собачья. Потому что помнит, как не раз утыкались в тупик со своими сексуальными маньяками западные сыскари. Сплошь и рядом ловили по чистой случайности, а не вычисляли. Англичане своего Джека-Потрошителя в свое время так и не смогли взять, хотя работать умели уже тогда… И насчет Мастера, Дарья, твоя сексуальная интуиция меня опять-таки не убеждает. Ты тогда ходила по лезвию, волновалась, восприятие неминуемо сдвинуто, возможны любые огрехи – независимо от пола внедренного опера. А если добавить и учесть, что ни единого фактика, ни клочка опровергающей информации нет…

– И все же компромат на Дарью собирали старательно, – негромко сказал Воловиков. – Такие снимочки предполагают квалифицированное и долгое наружное наблюдение, неплохие возможности по части техники…

– Это еще не означает, что она невзначай нащупала преступление века, – мгновенно отпарировал Дронов. – Не забыли историю с играми вокруг фирмы «Гексагон»? Обида выеденного яйца не стоила, но у того, кого обидели, серванты лопались от баксов, и он из чистой мстительной амбиции израсходовал дикие суммы на технику и частных сыскарей. Ради совершенно пустяшного результата, если помните… Так и здесь. «Второй план» может оказаться пустяковиной, а Дарья получит по мозгам очень даже всерьез. Давайте-ка вернемся к снимкам. Перед нами классический «золотой вариант» – когда тому, кто хочет вывести из игры неудобного сыскаря, нет нужды в подлогах, провокациях, лжесвидетелях, подкупе должностных лиц и грозных телефонных звонках из высоких кабинетов. Достаточно подкинуть снимки, а дальше все само покатится… Дарье влепили плюху, от которой она долго не разогнется. В старые времена, когда еще резвились замполиты, я был бы вынужден если не выгнать ее моментально, то перевести помощником младшего дежурного в самый захолустный райотдел. В собачий питомник, как… Ну, ты поняла. Сейчас дышится полегче, но вместо старых хлопот, ибо свято место пусто не бывает, появились новые. Визгучая пресса в том числе, и это не самое серьезное. Ситуация вам известна. И областники, и прокуратура с визгом ухватятся за такой подарок судьбы… Бляха, я заранее просчитываю реплику Ганушкина: «Говорите, вы ее как отличного опера включили в делегацию к французам? Вот она там, вместо того чтобы должный опыт перенимать, парижских штучек и нахваталась…»

– Может, и не дойдет до них… – без особой уверенности сказал Воловиков.

– Давайте будем оптимистами и станем готовиться к самому худшему, чтобы в случае чего быть подготовленными… Так вот, наша слабость отнюдь не в том, что мы из-за Дарьи оказались под огнем на поражение. Мы слабы оттого, что никто, и Дарья в том числе, совершенно не представляет, где нам искать концы и нити, ведущие к шантажистам. Они Дарью видят, а она их – нет… Верно?

– Верно, – сказала Даша. – Будь у меня возможность продолжать…

– В каком направлении? Какие версии ты будешь отрабатывать? Какие ориентировки давать агентуре? Кого брать в разработку? Растаявшего в воздухе Шохина? Ты с ним можешь завтра на улице столкнуться, а предъявить не сможешь ничего. Контакты свихнувшегося Усачева? Телестудию, за которой не видно ни малейшего повода, ни мотива? Есть риск угодить в необозримое болото…

Это были почти те же уничтожающие удары по слабым местам, что недавно мастерски провел Воловиков, и Даша молчала.

– Отстаивать тебя будем, я уже сказал. Ты у нас не пришей-пристебай, поборемся… – произнес Дронов. – Лишь бы ты сама себя не загнала в пиковое положение, когда никто для тебя ничего не сможет сделать. Вроде того, как было с Синцовым. По-человечески он прав, помог хорошим знакомым и честным людям получить от жуликов их же собственные деньги, а формально – злоупотребление служебным положением и чуть ли не рэкет… Или ты сама хочешь на вольные хлеба?

– Нет, – сказала Даша.

Генерал тихонько похлопал кулаком по столу, веско, с расстановкой приговаривая в такт:

– Не подставляться ни в малейшей степени. Улицу отныне переходить на зеленый свет даже там, где нет светофоров. Со всеми фигурантами обращаться, словно с хрустальной вазой – исключительно на «вы» и при свидетелях, чтобы головой об стенку не стукнулись и не заорали потом о рукоприкладстве… К Казминой съездишь как можно быстрее, извинишься и скажешь, что слежки и разработки никакой не было, а была деликатная охрана, из опасения, что ее жизни может угрожать маньяк. Охрана свидетеля, как в Штатах. Сыскари попались молодые и неопытные, плохо представляли разницу между охраной свидетеля на западный лад и оперативной разработкой, оттого и полезли с дурацкими вопросами к людям из ее ближайшего окружения. В таком ключе. Может, и не поверит, но ты обязана, смирив гордыню, рассыпаться перед ней мелким бесом. Чем меньше на тебя бумаг, тем лучше. Документацию по всем делам оформить в сжатые сроки и ювелирнейше. Все группы поддержки я у вас забираю. Больше они вам не нужны, а у остальных проблемы посерьезнее…

– Хоть одну машину оставьте, – умоляюще протянула Даша. – И внедренку в психушке.

– Ладно. Как-никак еще нападение на тебя нужно расследовать. Это для нас опять-таки плюс – героическая Дарья, не дрогнувшая под пытками… Что еще? Загружать твою группу пока особо не будем, дам я тебе, Дарья, еще пару дней, и не столько из особого к тебе расположения, сколько затем, чтобы на Черского и Ленина не подумали, будто они могут кого-то из наших заглотать, как воробушка… Вдруг и наткнешься на что путнее? А параллельно возьмешь дело в Солнечном. Где двойное убийство и раненый пацан. Этот их подозреваемый, который успел сознаться, меня не убеждает, и Палыча тоже.

– Да и меня тоже, – сказала Даша. – Но как же…

– Безо всяких! Я же сказал – ходить будешь по струнке. Мы обязаны тебя подать, как звезду сыска: раскрутила налет на обменный пункт, блестяще закончила дело маньяка-убийцы, а теперь энергично вгрызаешься в расследование нового зверства, взбудоражившего весь город, уже вроде бы взяла след, и грех тебя сейчас дергать на ковры из-за дурацких эротических забав с женихом, без пяти минут мужем… И чтобы никакой бутафории с Солнечным. Берешься всерьез. Палыч созвонится, перекинут материалы, поговоришь с тамошними розыскниками – и вперед с песнями.

– Это же у меня займет двадцать часов в сутки…

– А ты бухайся в постель только затем, чтобы спать, – нехорошо нахмурился генерал. – Дарья, ты мое терпение не испытывай. Тебе сейчас выступать не положено.

– Есть, – уныло сказала Даша.

– Вот и шагайте… Нет, погоди. С чего бы это вдруг к тебе чека отнеслась столь любезно? Сами позвали на стадии первичного расследования, разоткровенничались, кофеем поили… Они давно уже набирают по шажочку былую борзоту, в свете последних назначений особенно, куратор наш зашевелился, давеча опять по зданию шмыгал…

– Представления не имею, – пожала плечами Даша.

– Ну-ну, – в голосе генерала определенно чуялось сомнение. – Точно? Никого они так не ублажают, а тебя вот вдруг…

Даше эти нотки категорически не понравились.

– Да бог ты мой, сама теряюсь…

Ей показалось, что собственный голос зазвучал фальшиво. Скверно, когда тебя, как нашкодившего котенка, тычут носом в дерьмо за реальный проступок, но еще хуже, когда заподозрят в грехах, к которым ты ни сном ни духом не причастна… И, отбиваясь от насквозь надуманного обвинения, всегда отчего-то теряешься, суетишься не по делу…

– Если бы я им стучала, они ни за что не стали бы меня столь неумно засвечивать…

– Да успокойся, я и в мыслях не держал… Идите уж, пашите. И смотрите у меня…

Уже возле двери она бросила мимолетный взгляд через плечо. Показалось ей, или генеральский взгляд на секунду стал колючим, словно Дронов смотрел поверх невидимого ствола? Вот так, должно быть, и начинается мания преследования…

Но Парамонова-то определенно проводила ее злорадным взглядом, тут никакой манией и не пахнет.

– Можно, я съезжу с Пашей? – спросила она шефа.

– Ну, съезди. Заодно перечирикай с твоим… Только потом моментально берись за Солнечный, и чтоб никакого жеманства.

– Интересно, Парамониха не разболтает? – спросила она, когда они удалились от генеральского кабинета на приличное расстояние.

– Не должна. Четко вызубрила, когда можно звонить языком, а когда с Дрыном шутки плохи. – Воловиков все еще отводил глаза. – Ну ты даешь, Дарья, такая подстава…

– Что уж теперь? – вздохнула она. – Всякий развлекается, как хочет, и капитаны, и майоры, и даже подполковники…

Воловиков приостановился:

– Это не в мой огород?

– Да ну… С чего вдруг?

– Дура ты все-таки, Дарья, – тихо сказал Воловиков. – Я тебя и так буду вытаскивать, без тоненьких намеков на толстые обстоятельства…

– Ну, извините, – покаянно сказала Даша. – Нервишки чего-то разболтались, чушь всякая с языка сыпется…

Они остановились у окна. Не так уж и далеко виднелась над крышами верхушка серого здания, девятиэтажной громады, увенчанной сложными антеннами, – областное управление на Черского, почти по-братски поделившее домину с областным управлением ФСБ. Даша зябковато поежилась. Ну, в конце-то концов, всегда открыта дорожка в частные сыскари…

– Все наставления усвоила? – спросил Воловиков.

– Конечно, – сказала Даша. – Как пела Янка, мне придется отползать… ничего, смирю гордыню. Отползаю на коленках.

– И чтоб тебя близко не было возле «Алмаза». Если и они пожалуются…

– Им-то с чего жаловаться? Никому пальцы не ломала…

– Все равно. У них сейчас нервы вибрируют еще посильнее, чем у тебя. А Москалец – все еще Москалец. Что до меня, я и вправду не пойму, чего ты к ним прицепилась.

– А интересно получается, правда? Эти злые чечены, которые террористы, хоть бы стакан рублевый разбили… Все цело, и аппаратура целехонька…

– Слушай, Дарья… – досадливо поморщился шеф. – Ты, конечно, извини… Но тебя сатанисты головой оземь не стукали? Так, немножечко?

– Да нет вроде.

– А такое впечатление, что стукали… Внятно можешь объяснить, что ты к ним присосалась, как энцефалитный клещ?

– Я сама-то себе объяснить не могу…

– Тогда потухни. А то мне даже кажется, будто ты все это сама устроила, чтобы непринужденнее смыться на вольные хлеба.

– Ну конечно, – сказала Даша. – Очень мне было интересно, чтобы вы с Дрыном на меня голую во всех ракурсах пялились… Всю жизнь мечтала. А знаете, мы же буквально на пару минут разминулись с этими самыми террористами, гнал бы Федя чуток побыстрее – и попали бы, как кур в ощип… или во щи?

– Везет вам. Как утопленникам. И вот что… – он понизил голос. – Генерал не зря заикнулся… Насчет чека…

– Что? – насторожилась Даша.

Воловиков мялся. Закусил нижнюю губу, пошевеливая усами. И сказал почти равнодушным тоном:

– Понимаешь ли, Дарья, вот уже несколько дней ползет слушок, что ты, как бы это, в ФСБ постукиваешь…

– Я?!

– Да ты глазами не сверкай. Умные не верят, да ведь и дураков хватает…

– Кто воняет?

– Не знаю. Сама представляешь, как бывает, – концов уже не найти, а слушок ползет и циркулирует. Так что учти… – Он потоптался, неловко кивнул и зашагал прочь, бросив уже издали: – Паша поедет, за тобой зайдет…

Она так и осталась стоять у окна. На душе было так пакостно, что новая плюха, свист насчет ФСБ, как бы и не ощущалась вовсе.

Но Солнечный – это и точно трясина… Убиты отец и четырнадцатилетняя дочь, десятилетнего мальчишку преступник то ли пожалел, то ли посчитал мертвым, пацана пока что нельзя допрашивать. Местные сыскари зацапали кавалера девчонки; как на беду, алиби у него не оказалось, а какие-то хулиганские подвиги на нем давно висели, как почти на каждом вьюноше из Солнечного, донельзя криминального райончика. И он, изволите видеть, быстренько признался, что очень многих профессионалов не убеждает…

Она дошла до своего кабинета, распахнула дверь. Там царили благодушие и полная идиллия. Мсье Флиссак что-то весело рассказывал, восседая за Дашиным столом, Славка с Толей и скромно примостившийся в уголке сержант Федя хохотали, дым стоял коромыслом.

– Праздник жизни? – хмуро спросила Даша.

Мсье вскочил, освобождая ей стул.

– Сидите, – сказала Даша, прошла по комнате и уселась на свой излюбленный подоконник, уставилась на унылый внутренний дворик, где стояли две машины ППС и радостно носилась выпущенная погулять чепрачная овчарка. – Что примолкли?

– Чего-то вид у тебя… – сказал проницательный Славка.

– Нормальный у меня вид, – отрезала Даша, чем себя только выдала. – Нормальнее не бывает.

Она задумчиво смотрела на Флиссака – непринужденного, естественного, веселого и обаятельного. Сияющего, как новенький рублик. Ну для чего она французской разведке? Или хотят выяснить жуткую тайну – зарплату шантарских сыскарей?

– Положительно, мадемуазель Дария есть не крепко весела, – сказал француз с плутовской миной. – Быть возможно, это тут дела кер… сердечный?

– Угадали, – сказала Даша без улыбки. – Ну прямо как в воду смотрели… Как это по-французски будет «разбитое сердце» – сакре кер?

– Уи…

– Вот, значит, помню… Натуральное сакре кер.

– Уж-жас! – сочувственно сказал француз. – И ваш…

– Да нет, мой амант тут ни при чем. Просто взвалили вдруг на нас одно дело… – она обвела взглядом всех остальных. – Ну, соколы, поздравляю. Убийство в Солнечном – на наших могучих плечах. Вы уж извините, мсье Флиссак, начались изрядные хлопоты…

– О, понимаю, я уже исчезать…

– Подождите, – сказала Даша. – У вас, случайно, нет телефона комиссара Дюруа? Получила от него письмо, нужно позвонить, поблагодарить, и спохватилась вдруг, что телефонов-то и не взяла в свое время…

– О, разумеется! – Он достал изящный блокнот в красной обложке с белым силуэтом Эйфелевой башни. – Вот этот – служба, комиссариат. Этот и этот – дом.

Ни секунды колебаний, совершенно естественный тон, взгляд ни на миг не вильнул… А собственно, даже если он и не писатель, почему он не может знать комиссара? Шарахаешься вслепую, набиваешь синяки…

– А что пишет? – поинтересовался Славка, когда француз колобком выкатился в коридор. – Опять, поди, замуж зовет?

– Ага, – сказала Даша. – Думаю вот, не согласиться ли… Орлы, вы хорошо слышали, что я сказала про Солнечный? Готовьте-ка себя морально, нынче же и приступаем. Что слышно из психушки?

– Доктор все еще не в кондиции, – доложил Толя. – Только санитары отвернутся, он уже под кроватью засел и от убийц отмахивается. Три грации его достают день и ночь…

– Понятно, – разочарованно кивнула Даша, сняла с вешалки пуховик. – Настраивайтесь на Солнечный, а я исчезаю. Изучать проблемы фотографии…

Глава шестая

Забавы в парижском стиле

В таком бешенстве Даша Глеба еще не видела. Он держался, как мужику и положено, не срываясь на истерики с матерщиной, но глаза от ярости стали совершенно стеклянными. Сидел, привалившись к стене, смолил сигарету за сигаретой и, судя по вдохновенно-озверевшему лицу, строил планы роскошной мести. Увы, Даша прекрасно сознавала, что это не в его возможностях. Может быть, и не в ее. Те, кто устраивает такие фокусы, попадаются редко.

Их час назад выставили на кухню, а в комнате шуровали гений фотографии Паша Тимонин и двое узких специалистов-практиков.

Возглавлял все это предприятие мрачный и неразговорчивый даже среди своих подполковник Граник, доверенное лицо Дронова, ведавший в городском УВД едва ли не самой таинственной и законспирированной службой, в чью задачу входило выявлять внедренки в собственных рядах – от «проводок» криминала до агентуры «соседей». Естественно, столь увлекательное занятие в два счета сделает мизантропом любого…

– Придется, наверное, все-таки заявления подать… – сказала Даша осторожно.

– Да хоть сто, если надо, – махнул рукой Глеб. – У тебя-то как, лопатками стенку чувствуешь, или не столь мрачно?

– Да вроде обошлось, – как можно беззаботнее ответила она, чтобы не нагнетать трагедию. – Я все же, скромно говоря, кадр не из бросовых. Спишут на милые забавы обрученных…

– Такое впечатление, что тут постарался осколок прежних эпох. Когда по любой аморалке лупили из крупного калибра.

– Может, он и пытается такое впечатление произвести, – сказала Даша. – Вокруг тебя в последние дни ничего необычного не происходило?

– Кто знал? Я ж не присматривался, могли сто человек следить…

– Нет, а вообще? Не обязательно – слежка.

Он старательно задумался, уставясь в потолок и шевеля губами для лучшей концентрации мысли. Мотнул головой:

– Ничего такого не могу припомнить. Думаешь, меня замажут? Как ни крути, а компромата не отыщешь. Ты у меня – единственная порочащая связь, как оказалось…

– Не скалься, – сказала Даша. – Надо поосторожнее. Подберут ключики, подкинут ствол или пакет с анашой, придется потом из кожи вон лезть. У меня замки получше, и все равно отмычку примастрячили. Собаку бы завел, что ли?

– Так это ж кормить и водить. Она, бедная, сутками меня дожидаться будет…

В дверь позвонили, и Даша пошла открывать. Вернулся один из подчиненных Граника, еще более загадочный и мрачный, чем его шеф. В комнате оживленно зашептались, и работа, судя по звукам передвигаемой мебели, пошла еще энергичнее.

Минут через пять на кухне объявился Граник. Присел на табуретку, значительно помолчал, спросил Глеба:

– В последние дни никакие мастера не заявлялись? Слесаря там, электрики, краны проверять?

– Вообще, не помню, когда и были…

– Ну, пойдемте, глянем, – сказал подполковник.

Навстречу им из комнаты гуськом потянулись немногословные практики, на ходу зачехляя фотоаппараты и закрывая маленькие таинственные чемоданчики. Балконная дверь оказалась открытой, в комнату натянуло ноябрьского морозца, и с балкона выжидательно смотрел Паша.

Подполковник показал пальцем на верх окна. Паша завозился, держа обеими руками над головой что-то вроде полупрозрачного провода. Оказалось, это не провод, а леска, очень тонкая жилочка. Ее конец вдруг показался прямо из оконной рамы, рядом с форточкой, вылез сантиметров на пятнадцать, и Граник выставил ладонь:

– Достаточно… Вот это и есть предельно точная иллюстрация происходившего. В раме сверхтонким сверлом была просверлена сквозная дырка…

– А опилки? – пожал плечами Глеб. – Я бы видел…

– Сверхтонкое сверло, – повторил подполковник. – В некоторых известных мне комплектах такой аппаратуры есть нечто вроде пылесоса, с большой силой засасывающего опилки назад, по направлению к сверлящему. Потом пропускается миниатюрный объектив раза в три тоньше спички… объектив, скорее всего, был прикреплен к световоду, тщательно приклеенному вдоль рамы и, вероятно, сливавшемуся с ней по цвету, уходившему в соседнюю квартиру, – он говорил размеренно и сухо, словно читал лекцию. – Балкон у вас был заклеен на зиму, а с улицы, снизу, ничего этого не видно. Те, кто расположился в квартире, имеющей с вашей общий балкон, имел возможность предаваться фотографированию, сколько душе угодно. Затем световод выдернули, дырку тщательно замазали снаружи – мы нашли выходное отверстие со стороны комнаты только с помощью лупы, потому что твердо искали нечто подобное…

– Они же в таком случае должны были перелезать на балкон? – спросила Даша.

– Раза два, как минимум. Ну что ж, такое ухитряются проделывать, не привлекая к себе внимания, даже мелкие воришки. А здесь работали профессионалы. Аппаратура такого типа – вещь дорогая и сравнительно редкая. Используется либо спецслужбами, либо крайне серьезными частниками. Квартиру мы уже проверили. Сдавалась внаем, наниматель внезапно испарился до конца оговоренного срока. Сейчас возьмем ордер, посмотрим там пальчики, вообще оглядимся, но это, должен предупредить, Дарья Андреевна, исключительно для очистки совести и формальности ради.

– Это почему? – Глеб воинственно придвинулся к нему. – Вашего же сотрудника недвусмысленно пытаются…

Граник отстраненно пожал плечами:

– Строго говоря, мы имеем лишь дырочку в косяке, ничем не отличающуюся для данного случая от дырки от бублика. Это не улика и не доказательство. Я не рассчитываю, что шаловливые соседи из-за стенки вернутся в квартиру, но они сейчас могли бы там преспокойно попивать пивко и с ухмылочкой слушать нашу суету. Если вынесли из квартиры аппаратуру. Уличить их решительно невозможно. А коли они вдобавок представляют не государственное ведомство, а частное лицо, их полное изобличение кончится лишь гражданским иском, который трудно перевести в уголовный, но если так и произошло бы, процесс имеет все шансы закончиться наказанием ниже нижнего предела. То есть – пшиком, нулем.

– А фотографии? – рявкнул Глеб.

– Сначала нужно доказать, что фотографии сделаны с помощью не найденной пока аппаратуры. Но опять-таки за то, что «фотографы» послали снимки генералу, наказание Уголовным кодексом не предусмотрено. Я бы не взялся даже подвести их под мелкое хулиганство.

– Иными словами, меня разложили, как хотели, а я и пикнуть не могу? – грустно усмехнулась Даша.

– Если мне позволено будет дать совет, я бы посоветовал на будущее – впредь не подставляться, – бесстрастно сказал Граник. – Вот если бы к вам пришли и потребовали за эти снимки деньги или какие-то услуги, связанные со служебными обязанностями, тогда, конечно, автоматически заработала бы статья о шантаже с ее суровой прямотой, исключающей всякие двусмысленности.

– Но, по крайней мере, можно быть уверенной, что камера действительно была? – спросила Даша.

– В этом я не сомневаюсь, – сказал Граник. – Что и отражу в рапорте служебного расследования, – он покосился на удрученного Глеба. – Квартира, оказавшаяся свободной для наемщиков, – это, конечно, облегчившее им работу совпадение. Не расстраивайтесь, будь она занята, обязательно придумали бы что-то другое. Есть масса других разновидностей еще более хитрых аппаратиков. А ваш неизвестный противник, судя по всему, в возможностях не стеснен.

– Хорошенькие дела. Может, у меня и сейчас тут какой-нибудь клоп под ковром…

– В квартире ничего нет, мы как следует осмотрели, – сказал Граник. – Ну, мы свою работу выполнили. Вы не едете, Дарья Андреевна? В таком случае – честь имею…

Поклонился и вышел. Паша развел руками, подмигнул Даше и заторопился следом.

– Мать его… – сказала Даша. – У меня же теперь, чего доброго, условный рефлекс на траханье выработается, как у павловской моськи… Бояться буду…

Глеб молча обнял ее, Даша уткнулась ему лицом в плечо, искренне жалея, что нет должной слабости характера и нельзя примитивно разреветься по-бабьи. Почти сразу же высвободилась и сказала:

– Может, и в самом деле мне «соседи» свинюшку подкладывают…

– А может, мафия.

– Заладили все – мафия, мафия… Все выглядело бы совершенно иначе. И влипла бы я не в пример качественнее. Бывали, Глебчик, прецеденты… Поехали?

С крайне непривычной для обоих процедурой – подачей в ЗАГС заявления о желании вступить в брак – они управились быстро. Хорошо еще, что там, как в большинстве контор, работал налаженный конвейер, и никто особенно не приглядывался к клиентам. Только девочка, принимавшая бумажки, все же спросила, скорее равнодушно:

– А что вы такие скучные?

– Тройню жду, – сказала Даша. – А он в депрессию впал, не представляет теперь, как и кормить будет…

…Майор Шевчук расхаживал по комнате гоголем, по-наполеоновски скрестив руки на груди. Поскольку роста он был невеликого, Наполеон получался убедительный, разве что треуголки не хватало. Так Даша ему и сказала, фыркнула:

– Ладно, верю, что ты великий сыщик… Не мучай дитё, майор. Выкладывай.

Майор сразу стал серьезным. Присел за стол, аккуратно разложив перед собой сигареты, авторучку, чистый листок бумаги и три стопочки фотографий, перевернутых картинкой вниз. Откашлялся в кулак, продлевая эффектную паузу. Сказал:

– Интуиция у твоего ловца сенсаций хорошая. Француз – та еще птичка.

– Короче, – нетерпеливо бросила Даша.

– Когда ему сели на хвост у гостиницы, я ничего такого не предвидел, но на всякий случай решил обложить «коробочкой» по полной программе. Я ж говорил, хотел поднатаскать ребят… Так что хватало и людей, и машин. Вывалив из гостиницы, твой французик потопал к путепроводу, не размениваясь на всякие пошлости вроде развязавшихся шнурков. Поднялся на путепровод, постоял там, полюбовался видом – ничего подозрительного, вид на Шантару и сопки и в самом деле открывается хороший, – потом вдруг вернулся, прыгнул в шестнадцатый троллейбус и покатил на тот берег. Пускать за ним «хвоста» в троллейбус я не стал, поехали на машине – все равно на том берегу конечная остановка, подумал, или выйдет на острове, или дотащится до конца, в любом случае держим его прочно. Доехал до конечной. Пошатался там по базарчику, потоптался у киосков, купил в «Фазере» аудиокассету, пару газет – мотивировался, не суетясь и не дергаясь. И опять вернулся к гостинице. Дернул через путепровод к пароходству. Тут у меня уже не осталось сомнений, что он проверяется, а город я знаю малость получше его, и ребят посылать следом не стал. Перебросил машины на ту сторону проспекта, блокировал все окрестности небоскреба. И угадал точно. В пароходстве он пробыл девять минут с копейками, и определенно заходил туда только затем, чтобы провериться еще раз. Тут я понял, что с этой птичкой надо играть серьезно, и быстренько вызвал на смену практикантам парочку весьма квалифицированных экипажей. Француз попер пехом в сторону проспекта Энгельса, в центр, мы его повели…

Даша завистливо вздохнула про себя. Ей, чтобы жонглировать столь непринужденно таким количеством снабженных радиосвязью машин, набитых опытными топтунами, причем ради того, чтобы провести первую, оценочную проверку, пришлось бы стать не менее чем Дроновым. Шикуют частники, ничего не скажешь…

– Лирическое отступление, – сказал майор. – Как только мы убедились, что в гостиницу он возвращаться не собирается, мои ребятки, используя налаженные отношения с персоналом, чисто случайно забрели в его номер, по нелепому совпадению имевший дверь нараспашку…

– Вот этого я не слышала, – сказала Даша. – Нарушение неприкосновенности жилища без ордера…

В самом деле, не всякий знает, что закон приравнивает снятый в гостинице номер к частному жилищу гражданина, и в отношении номера действуют те же непреложные правила. Ну, а то, что закон сплошь и рядом не соблюдается – еще одна российская беда…

– В номере не нашли ровным счетом ничего интересного, – продолжал майор. – Ну ровным счетом ничего – одежда, бритвы и одеколоны, пара книг на русском, блок сигарет… И все равно в чемодане и при ящиках стола этот змей расположил крохотные, аккуратненькие «секреточки». Мои парни их потом присобачили назад, все чисто. Ошибки никакой, все по учебнику – волосок, микроскопические клочки бумажки… Одна-единственная интересная деталька: у него в телефоне стоит клопик. Не наш, корейский. Но тут уж нет стопроцентной уверенности, что это именно ему всаживали, могло от кого-то остаться…

– Точно, – согласилась Даша. – Итак, пошел он…

– Шел себе, шел и пришел в семьдесят пятый дом по Энгельса. Помнишь такой?

– Хрущевка. Семиэтажная, – сказала Даша. – Внизу «Ткани» и «Котлетная», в «Котлетной» теперь комок, хотя вывеска осталась прежней – только на витрину свою повесили…

– Молодец. Тот именно домик. Зашел в подъезд, как к себе домой. Вскоре оказалось, что и в самом деле домой – вышел через одиннадцать минут. Вместо кожаной куртки и формовки на нем уже было серое пальто и бежевая вязаная шапочка. Лирическое отступление: наши выяснили, что в том подъезде на четвертом этаже хозяева сдали квартиру внаем, а сами смотались пожить к дочери в Манск. Кто снимает, еще не уточнили, но скоро будем знать… Короче, француз вышел несколько преобразившимся, вот фото. Прошел к гаражам в глубине двора, уверенно, не рыская, отпер один и выехал на белой «девятке». Чуточку побитая и неискусно заделанная, номер шантарский, зафиксирован, машина принадлежит гражданину Зыбину Петру Павловичу, к которому мы еще вернемся… «Девятка» двинулась в сторону проспекта Авиаторов, но возле мединститута ее остановил кстати случившийся там гаишник, рутинно проверил бумаги…

– Гаишник был настоящий?

– Какая разница? – гнусно ухмыльнулся майор. – Могу тебя заверить, что выглядел он в точности как настоящий, не то что француз – коренной шантарец не усумнится…

– Майор, вы, я смотрю, совсем обнаглели… – покачала головой Даша.

– Дочушка, не дергайся, – ухмыльнулся майор. – Ношение формы само по себе основанием для уголовного преследования служить не может. Пока с ее помощью не совершено преступления, ограбления, мошенничества с конкретной материальной выгодой. Я неправ, а? Опровергни…

– Прав, стервец, – сказала Даша, подумав. – Ничего тут не пришьешь… Ну и?

– Предъявил французский паспорт на имя Роже Флиссака, международные водительские права с надлежащим вкладышем и доверенность от вышеупомянутого гражданина Зыбина… Все честь по чести. Держался совершенно спокойно. Не вертись, я ж говорю, к Зыбину мы вернемся, когда пора настанет. Француз доехал до Экскаваторной, загнал машину во двор, заглушил движок и остался в ней идиллически сидеть, слушая беззаботно транзистор. Сидит в машине и слушает себе транзистор… Как лично ты такое поведение расцениваешь?

– Тут два варианта, – сказала Даша. – Не более. Слушал либо музычку, либо разговоры в квартире, где установлен клопик. У нас сейчас таких клопиков в магазине можно полную авоську купить.

– Правильно мыслишь. Либо-либо. С уклоном ко второму варианту.

– А направленного микрофончика у вас не нашлось?

– Ты за кого нас принимаешь? Нашелся, конечно. В машине все окна были задраены плотно, но все равно можно гарантировать, что внутри не слышалось ни музыки, ни дикторского чириканья. Так, шумы на пределе слышимости… В общем, за увлекательными забавами с транзистором француз сидел минут двадцать. Потом вдруг затрепыхался, убрал антенну, отложил радио, запустил мотор. Через минутку-полторы из подъезда вышел субъект лет пятидесяти, по одежде – совершеннейший земляк, вот фото…

– Интересно, – сказала Даша.

– Знаком?

– Ну.

– Кто?

– Майор, каждый знает ровно столько, сколько считает нужным, – сказала она категорическим тоном.

На цветной фотографии был запечатлен герр Георг фон Бреве, доктор философии и профессор кафедры Эслингенского института магии и колдовства, в свое время полоненный вместе с российскими сатанистами на приснопамятной дачке и все еще отиравшийся в граде Шантарске. Теперь, в простецком платьице и кроличьей шапке, он походил не на германского профессора, а на российского, умученного рыночными реформами, а то и на пьющего слесаря.

– Данный объект с ходу закодирован как Алкаш, – сказал майор. – Очень уж напоминает алчущего опохмелки сантехника…

– Ага… – фыркнула Даша. – Жди.

– Ну, наши быстренько поняли, что это не алкаш и не сантехник, но надо же было его как-то обозначать… Алкаш потопал к остановке, сел в сорок пятый автобус. Француз его старательно пас. Через три остановки Алкаш сошел, вернулся на два квартала назад, квалифицированно проверяясь. Остановил тачку и поехал в центр. Француз пас, мы пасли француза. В центре, на Караганова, Алкаш вылез, прошел квартал, завернул за угол, налево, в неотступном сопровождении француза, вошел в сорок первый дом на Жуковского и оттуда уже не вышел. Наш лягушатник добросовестно ждал сорок две минуты, потом не вытерпел, сунулся в подъезд, откуда появился в определенно расстроенных чувствах. Здесь опять-таки два варианта – либо Алкаш прочно засел в какой-то квартире, либо в целях обрубанья «хвоста» сквозанул напрямую на Маркса.

– Как это? – насторожилась Даша. – Был там когда-то сквозной выход, но дверь забита давно…

– Была. Мы оставили одного, чтобы огляделся там… Дверь приведена в божеский вид, все доски отодраны, мусор убран, петли смазаны, и теперь, если знаешь ход, с Жуковского можно в пять секунд выйти на параллельную, на Маркса… Так-то. Я тоже думал, что «сквозняк» все еще заделан… В общем, Алкаш – волчок битый, и в этих играх не новичок. Даже если допустить, что он все же застрял где-то в гостях, все его предыдущее поведение показывает, что мы имеем дело с кем-то опытным.

– А на Экскаваторной что слышно? Квартиру вычислили?

– Нет еще. Мы ж не чародеи. Двенадцатиэтажка, хат навалом… Копают. Значит, вернемся к французу. Потерявши Алкаша, он еще посидел в машине с четверть часика, явно не хотел признавать поражения, как любой другой на его месте, надеялся, что Алкаш выйдет. Потом отъехал. Еще тридцать семь минут кружил без видимого смысла и цели; мы стали подозревать, что он просто убивает время. И версия эта вскоре подтвердилась. Поездил он, съел мороженку на Дзержинского, погулял и целеустремленно погнал в Киржач. Ровно в шестнадцать ноль-ноль в скверике встретился с неизвестным. Забегая вперед, скажу, что этот тип довольно быстро был после завершения операции вычислен. Это и есть Зыбин Петр Павлович, частное охранно-сыскное агентство «Локус». – Майор достал кассету и снял с серванта магнитофон. – Слушай интимное щебетание.

Даша мгновенно узнала голос Флиссака – но это был другой Флиссак, говоривший по-русски почище иных славян. Акцент самую чуточку улавливался, но, возможно, всего лишь оттого, что Даша знала заранее, кому принадлежит голос.

– Я его упустил, – сказал Флиссак. – Это был проходной подъезд, кто мог предполагать…

– Не расстраивайтесь. С каждым могло случиться. Мы сами не знали, что там восстановили «сквознячок»… Полагаете, он пошел на встречу?

– Уверен, – сказал Флиссак. – Я не мог слышать реплики того, кто ему звонил, но ответы Профессора недвусмысленно свидетельствовали… Время! Время… Я скоро полезу на стену.

– Может быть, все-таки привлечем кого-нибудь из моих мальчиков?

– Нет, – после короткого молчания сказал Флиссак. – Лучше уродоваться самим, чем увеличивать степень риска. Мы с вами профессионалы, обязаны вывернуться из кожи и сделать невозможное… надеюсь, вы понимаете, что уже не можете спрыгнуть с поезда?

– Прекрасно понимаю. Я прекрасно помню, сколько мне обещано.

– Я вас ни в чем не упрекаю, – сказал Флиссак. – Пока. Я не из тех чинуш-теоретиков, что сидят в роскошных кабинетах и требуют немедленных результатов… Но мы вплотную подошли к точке, где я обязан проявить, простите, предельную жесткость и потребовать от вас чуда. За такие деньги вы, да и я тоже, мы оба просто обязаны совершить чудо.

– Без уголовщины…

– Естественно, – сказал Флиссак. – Уголовщина мне нужна еще меньше, чем вам. И не только потому, что у меня нет дипломатического иммунитета. На карте моя репутация. Если я провалю дело, я кончен. Если меня поймают на уголовщине, я кончен дважды – это будет мгновенно использовано… И не столько против меня, сколько против… Ну, понимаете. Нужно спешить. Мы знаем, что происходит, знаем механизм и методику, но доказательства нам от пешек не получить. Нужны фигуры. А к ним мы не приблизились ни на шаг, мы даже гипотезы не можем строить. Нужно совершенно точно выяснить, кто за всем этим стоит. Телемальчик – не фигура. Обыкновенная шестерка. Великолепно, что вы его вычислили, но нужно идти дальше, и гигантскими шагами.

– После того, как мой информатор получил очередь в лоб…

– Вряд ли он вам помог бы еще чем-то, даже оставаясь жив, – сказал Флиссак. – Он свои возможности исчерпал. Кстати, вы не думаете, что эта история – инсценировка?

– Не задумывался как-то…

– Чересчур уж кстати, – сказал Флиссак. – Одним ударом с доски сброшена целая пригоршня фигур. Я не верю в такие совпадения. Попробуйте обдумать эту версию…

– Хорошо, – послышался смешок. – Вы, кажется, жаловались, что я люблю эффекты? Грешен… Вот.

– Кто это? – спросил Флиссак.

– Смотрите… – раздавшийся звук больше всего походил на перелистывание страничек блокнота. – Запомните хорошенько…

– Уже запомнил, – голос Флиссака самую чуточку дрогнул. – Вы хотите сказать… Фигура?

– Не хочу торопиться. Но веские основания полагать его фигурой у меня есть.

– Можете их изложить коротко и предельно конкретно?

– Совсем коротко?

– Начинайте, я сам прикину…

– Он прикрывает заведение доктора. Того доктора, который по совместительству работал в сфере элитного обслуживания и недавно, к несчастью, повредился умом… Понимаете?

– Понял, – сказал Флиссак. – Дальше.

– Все. Дальше стоит развивать версию. Тот, кто прикрывает заведение доктора, идеально укладывается в контуры если не главной фигуры, то по крайней мере начальника штаба или командира боевиков. Давайте его как-то закодируем для удобства, что ли… Пусть будет… Визирь. Как?

– Все равно…

– Визирь имел все возможности провести операцию прикрытия. Все возможности. Если мы подставим его в уравнение в качестве Икса, уравнение решается мгновенно. Он прикрывал доктора, он встречал Профессора, он инструктировал девочку… кстати, я его впервые и засек с девочкой возле квартиры покойного, того, что со шрамом…

– Избегайте даже таких деталей.

– Хорошо, – сказал Зыбин.

– И это все, что у вас есть?

– У меня есть человек, который прекрасно укладывается в уравнение. Этого мало? Подумайте сами как следует…

Долгое молчание. Даша следила по часам: минута, две… четыре…

– Должен признать, вашей версии присуще некое изящество… – сказал наконец Флиссак.

– И это все, что вы можете сказать? – хмыкнул его собеседник. – Или не хотите слишком много платить?

– Не стоит подозревать меня в такой мелочности…

– Вы же сами призывали меня быть в меру циничным…

– Откровенно говоря, я просто боюсь потянуть пустышку, – сказал Флиссак. – Вообще-то вы правы. В уравнение он ложится идеально. Но если вашей полиции подставили столь сложную и пахнущую немалой кровью операцию прикрытия, где гарантии, что и нам не подсунут манекен?

– Давайте разрабатывать. Ударными темпами. Или у нас есть другие варианты? Извините, я не аналитик. Я практик. И честно об этом предупреждал в свое время.

В голосе Флиссака прозвучала нотка потаенной грусти:

– Друг мой, как мне хочется верить, что вы вытянули нужный номер… Вы, уж не прогневайтесь, в случае неудачи теряете лишь деньги, пусть и огромные. А я буду выброшен на обочину. Остается прозябать…

– У нас миллионы такому прозябанию позавидовали бы…

– Я способен это понять. Но для меня-то прозябание – КОНЕЦ.

– Ну, меня тоже могут шлепнуть… Рискните.

– Придется, – сказал Флиссак. – Начинайте его осторожно вести, а я пройду по варианту «Асклепий».

– Как у вас дела в угро?

– Скверно, – сказал Флиссак. – Она очаровательная девочка и, я верю, хороший сыщик, но ваша полиция, насколько я могу судить, проглотила приманку. Другое дело – ФСБ, там, похоже, подметили шероховатости и неувязки, но не связывают с целым. Даже не подозревают о его существовании. А уж туда я по-свойски зайти не могу, и вряд ли ее пригласят еще раз… Хорошо. Ведите Визиря. Связь по прежнему варианту.

Майор выключил магнитофон:

– Вот и весь улов. Флиссак оставил машину в гараже, переоделся в квартире – теперь можно с уверенностью сказать, что ее снял Зыбин, – и вернулся в гостиницу. «Хвост» за ним поставлен. За Зыбиным – тоже. Как тебе запись? Все-таки оба – четкие профессионалы, ни одного имени не упомянули, ни одной деталюшки, я, откровенно говоря, ни черта не понял.

– Зато я поняла, – сказала Даша. – Майор, ты мне помог так, что и представить не можешь… Я тебе, уж извини, ничегошеньки не скажу, обижайся – не обижайся…

– Да я понимаю… – сказал майор грустно.

– Вот и прекрасно. Сможешь еще пару дней подержать за ними «хвост»? Для меня это – вопрос жизни и смерти…

– Сделаем, я все еще в авторитете… Значит, поняла кое-что?

– Ну, если откровенно, не столь уж много и поняла. Зато здорово продвинулась. И окончательно убедилась, что иду по верному пути, что путь есть. А это иногда стоит мешка с конкретной информацией…

– Дашка, ты только поосторожнее, – сказал майор. – Если тут шпионаж, мы все рискуем огрести…

– Мы с тобой не спецы, но что-то это не похоже на шпионаж, а? Что ты скажешь за «Локус»?

– Ну, я не скажу, что они завязаны на криминал, но в то же время – мальчики довольно неконтактные, каши с ними не сваришь. Чересчур уж глубоко нырнули, заигрались с бизнесменами определенного полета – и потому по шаткой досточке ходят…

– Я бы тоже так сформулировала, – сказала Даша. – И больше всего это смахивает на разборки в экономике. С иностранным участием.

– Все равно – чревато…

– А у нас есть твердые данные за шпионаж? – ухмыльнулась Даша. – Нету пока… Вот если появятся – я, как законопослушный офицер, моментально поставлю в известность кого следует. Будь уверен. Но сейчас… Не будем же мы страдать рецидивами «холодной войны» и в каждом иностранце видеть шпиона, верно? Коли уж на дворе который год так называемая демократия. Да, того, что закодирован Профессором, я знаю. Вот тебе все данные, за них бы тоже не грех потоптаться.

– Еще один импортный… – тяжко вздохнул майор. – А ведь возле тебя чекисты уже крутились…

– Вот, кстати, о чекистах, – сказала Даша. – Отмотай-ка немного пленку… Так… Стоп!

– …проглотила приманку, – послышался ничуть не исковерканный русский говор мсье Флиссака. – Другое дело – ФСБ, там, похоже, подметили шероховатости и неувязки, но не связывают с целым. Даже не подозревают о его существовании. А уж туда я по-свойски зайти не могу, и вряд ли ее пригласят еще раз…

Даша махнула рукой, и голос смолк. Она положила локти на стол, переплела пальцы, уткнулась в них подбородком.

Про то, что Дашу возили в ФСБ, знали ребята из группы, могли обмолвиться при лягушатнике. Но о сути разговора знал один Воловиков. А француз уверенно произнес «шероховатости и неувязки». Так что выбор версий небогат. Либо Воловиков работает на француза, либо у француза в ФСБ есть информатор, либо…

Даша принесла с вешалки своего черного ханорика, точно помня, что именно в этой шапке ходила в последние дни, в ней ездила в ФСБ. Надела на кулак и стала внимательно разглядывать, ероша ворс. Майор заинтересованно наблюдал.

Ничего не прощупывалось, как ни старалась. Печально оглядев одну из двух своих шапок, самую любимую, Даша принесла из ванной лезвие бритвы.

– Сдурела? – осведомился майор.

Она цыкнула на него так, что он мгновенно умолк и сидел, лишь горестно покачивая головой. Даша терзала ханорика – стараясь не спешить и не порезаться, целеустремленно, методично. Кромсала на кусочки, тщательно рассматривала каждый, смотрела на просвет.

Когда добрая половина шапки превратилась в нечто крайне страхолюдное, искомое наконец-то объявилось. Но чтобы его извлечь из очередного обрезка, пришлось как следует поработать кончиком лезвия. Даша, бросив грустный взгляд на останки любимой шапки, протянула майору добычу:

– Вот и полюбуйся. Может, есть еще одна, но это уже и неважно…

Это была тонюсенькая черная иголочка длиной с половину спички и толщиной с сосновую хвоинку. На конце, насколько удавалось рассмотреть, виднелись несколько крючочков – для пущей неизвлекаемости, конечно, чтобы держалась на совесть.

– А еще говорят, что французы – галантный народ, – сказала Даша опечаленно. – Подсунуть даме микрофончик в шапку – тут никакими политесами и не пахнет…

Глава седьмая

Канатчиковы власти

Есть Бог на свете!

Управление к обеду гудело, как потревоженный улей. Потому что убийцу из Солнечного взяли, и взяли так, что случай этот без сомнения попадет в анналы и фольклор.

Старшина из ППС, будучи на дежурстве в Серебрянке, лениво прогуливался возле частной автостоянки, и все вокруг обстояло как нельзя более мирно. Внезапно его опытный взгляд зацепил видневшуюся за лобовым стеклом белого «жигуля» рожу, показавшуюся отчего-то не просто знакомой – крайне необходимой для коллекции. Видывавший виды мент мгновенно прокачал в уме ориентировки и воскресил перед мысленным взглядом все многочисленные фотографии числившихся в розыске. Рожа как раз числилась – за угон автотранспорта полтора месяца назад.

Дальше предстояла, в общем, рутина. Сделав все, чтобы не спугнуть клиента, старшина с безучастным видом ухитрился подобраться почти вплотную, и почуявший неладное угонщик завел мотор и ударил по газам, когда их разделяли какие-то дециметры. Пистолет покоился в кобуре, выхватывать было некогда, и старшина тигрячьим прыжком оказался на капоте, цепляясь за боковое зеркальце и бог ведает за что еще.

Потом началось американское кино. Впрочем, сторож с автостоянки уверял, будто не видел такого и в самых крутых боевиках, которые не все, надо полагать, выдуманы из головы.

«Жигуль», петляя, носился по близлежащему пустырю, пытаясь стряхнуть нападающего, но старшина, мужик могучий, чудом цепляясь одной рукой, ухитрился кулачищем выхлестнуть добрую половину лобового стекла, сгрести каскадера за волосья и привести к покорности, не получив никаких телесных повреждений. К счастью, и у дежурного, оформлявшего задержанного, глаз оказался зоркий. Носки у клиента были в крови (при том, что на ногах никаких ран и царапин не имелось), поэтому их тут же отделили от хозяина, вызвали розыскников, и понеслось… Через полтора часа у сыскарей райотдела было и не вызывавшее никаких сомнений признание, полностью согласующееся с фактами, и результаты экспертизы, подтвердившей, что группа крови совпадает с той, что была у убитого хозяина квартиры…

Такое случается, пусть и реже, чем хотелось бы. И Даша себя не помнила от радости, сдавая дело, к которому так и не успела присовокупить ни единого листочка. Она радовалась еще минут пятнадцать – пока не раздался телефонный звонок…

…На сей раз ее путь лежал не в пятиэтажку, а к разместившемуся в глубине обширного двора психушки деревянному бараку, где почти все окна были тщательно забиты досками – отделение для буйных… Неприветливый санитар (два метра в высоту и полтора в ширину) провел ее в кабинетик неподалеку от входа. Физиономия санитара таила нечто, неуловимо роднившее его с пациентами, но Даша этому не удивилась – знала, что сплошь и рядом в санитарах тут приживаются бывшие клиенты.

Просунув голову в приотворенную дверь, верзила в грязноватом халате буркнул:

– Тут дочка Шевчука, Пал Василич… Новенького, который майор…

Вытянул голову и кивнул Даше на дверь. Комнатушка оказалась крохотная, до тошноты казенного вида, даже познавательных красочных плакатов на стенах не было. За столом сидел мужчина лет сорока пяти, как подавляющее большинство его коллег при исполнении, невероятно располагающего к себе вида, участливый, столь дружелюбно настроенный, что так и тянуло выплакаться у него на груди. Даша, впрочем, ограничилась тем, что села на стул и выжидательно глянула на хозяина непрезентабельного кабинета.

Он опустил глаза, скорбно поджал губы. «Похоже, обязательная ритуальная прелюдия, – подумала Даша, – сейчас покивает…»

Он покивал и сказал:

– Хорошо, что вы так быстро приехали… В милиции работаете, как я понял?

– Да, – кратко ответила Даша. – Что с ним?

– Успокойтесь, Дарья Андреевна. Ничего страшного, случай в чем-то классический, и неожиданностей, равно как и летального исхода, не предполагает… Но это, опасаюсь, надолго. В пределах нескольких месяцев. Простите, я просто обязан выполнить некоторые формальности… – он придвинул бумаги. – Ваш отец в самом деле майор?

– В отставке.

– Каких войск?

– Милиция. Сейчас работает в частном сыскном агентстве.

– Название вы знаете?

– Конечно, «Бармица»…

– Простите?

– Бармица. Это такая разновидность старинного доспеха.

– А, понятно… Год рождения?

– Сороковой. Двадцать восьмое декабря.

– Значит, полных лет – пятьдесят пять… Крепко выпивал?

– Ну, я б не сказала… Как все. В смысле – с умом и без запоев.

– А вы, простите, точно знаете?

– Мы же вместе живем. Я не замужем…

Он поднял глаза, кольнул цепким взглядом. И продолжал писать.

– К наркотикам – никакого касательства?

– Вот уж глупости! – сказала Даша.

– Вообще-то, домашние не всегда способны определить…

– Доктор, я – капитан угро. У меня наркоманов перебывало столько, всех и всяческих…

– Угро… Ах да, уголовный розыск. Преемственность поколений, так сказать? М-м… А как у него обстояло с работой – переутомление? Бессонные ночи?

– Бывало иногда. Но он у меня мужик вполне крепкий. Ничего такого не замечала… Что случилось-то?

– Вашего отца доставили часа полтора назад по звонку… гражданки, в квартире которой он находился. Приступ с тяжелым течением. Исключительно тяжелым.

– Почему он здесь, а не там? – она кивнула на видневшуюся в окошко пятиэтажку.

Врач вздохнул:

– Понимаете ли, здесь у нас отделение… скажем так, усиленного надзора.

– Буйные? – уточнила Даша с упавшим сердцем. – Я с вашей конторой порой контачу, разобралась уже…

– Увы… – врач развел руками. – Возможно, вы в таком случае немного разбираетесь в психических заболеваниях? Ровно столько, чтобы понять – иногда жизненно необходимо подвергать больного усиленному надзору?

– Неужели так плохо?

– Голубушка… – выговорил он как-то совершенно естественно. – Случается иногда, конечно, что больные видят в прибывших медиках спасителей и избавителей. Но такое случается не менее редко, нежели падение метеорита на крышу жилого дома. Ваш отец, прежде чем ему успели… ну, назовем вещи своими именами – надеть смирительную рубашку… Прежде чем оказаться полностью безопасным для окружающих, он ухитрился привести в бессознательное состояние одного из санитаров, а вы, должно быть, имеете полное представление о их комплекции и богатом опыте… Ничего страшного, – тут же успокоил он. – Переломов нет, не покалечен наш оплошавший бедолага, но провалялся без сознания чуть не два часа.

– Майор может… – кивнула Даша.

– Теперь понимаете, что у нас не было другого выхода? Предвижу ваш очередной вопрос и спешу заверить, что видеться с ним сейчас нельзя. Спит и будет спать еще долго. Мы делаем все, что в таких случаях предписывает медицина… Пришлось для купировки возбуждения применить довольно сильные средства.

– Если нужны какие-то лекарства, я достану…

– Не нужно, что вы. Все есть. О нас в последнее время пишут массу жуткой чуши, но, смею вас заверить, тяжелобольные получают должное лечение. Через недельку сможете увидеться.

– Неделю?!

– Никак не раньше. Это не тот случай, когда достаточно длительного сна. Боюсь, он еще долго будет в крайне плохом состоянии. Через неделю. Так будет лучше и для вас, и для него. Значит, вы решительно утверждаете, что запоями он в последнее время не пил?

– Не пил, – сказала Даша. – И особо сильного переутомления я что-то не замечала. Наоборот, ходил бодрый… как обычно, – поторопилась она добавить. – Никакой болезненной оживленности… А откуда его привезли?

– С частной квартиры некой гражданки…

– Адрес можно узнать?

– Вряд ли в этом есть необходимость…

Даша, справившись с первым ошеломлением, разглядывала его уже внимательнее. Волосы русые, с красивой проседью, чересчур уж ранними серебряными ниточками, а вот густые брови – черные. Вроде бы это в старые времена считалось признаком благородной породы. Выглядит весьма уверенным в себе.

– Значит, вы еще не поставили диагноз? – спросила она.

– Это не так просто, как вам кажется, – объяснил врач мягко. – Пройдет какое-то время… Сначала мы подозревали запой или наркотики, как вы, наверное, поняли. Но если вы уверяете, что ничего подобного не было… И все же я не сбрасывал бы со счетов переутомление.

Он отложил заполненный разграфленный бланк и придвинул большой лист чистой бумаги. Что-то записал – хаотично, в нескольких местах, словно бы продвигаясь от краев листа к центру. Даша нерешительно полезла в карман за сигаретами.

– Ради бога, – кивнул он, углядев уголок пачки. – Я тоже, знаете ли, подвержен греху… Диагноз… Травмы черепа у него были? Сотрясения мозга?

– Ну, я не припомню ничего серьезного. Однако милиционеры из тех, что не проводят всю жизнь над бумажками, в его годы бывают битыми и ломаными. И по голове, случается, получают. С мотоцикла его сбрасывали на полном ходу, дверцей машины били, кастетом получал…

– Вот видите… – психиатр, ободряюще кивая и не поднимая головы, написал еще несколько слов. Как Даша ни старалась, не могла прочитать закорючки. – Такие травмы с годами дают о себе знать. Это своеобразная мина, накапливается с годами, и однажды… Острый галлюциногенный психоз…

Даша вздрогнула:

– Как?!

Решив, должно быть, что она не поняла, врач повторил медленно и внятно:

– Острый галлюциногенный психоз.

– Возрастные изменения сосудов мозга? – подхватила Даша.

– Да, вы и в самом деле немножечко разбираетесь… Я бы допускал и такую вероятность. Пятьдесят пять лет – возраст рискованный с точки зрения врачей самых разных специальностей. Особенно в его случае, – он глянул как-то загадочно. – Когда примешиваются столь сложные обстоятельства…

– Что вы имеете в виду? – Эти загадочные взгляды и явные недомолвки стали ее настораживать. – Почему я все-таки не могу узнать, откуда его привезли? Поняла уже, что от женщины…

– Значит, вы ее не знаете?

– Слышала о ней, но не видела. Если это та самая. Мне бы с ней хотелось поговорить.

– Зачем?

– То есть как это – зачем? Должна же я… – она запнулась и прикусила язычок. Совершенно незачем посвящать этого уклончивого симпатягу, определенно затаившего что-то за пазухой, в некие тайны.

– Что вы должны? – На ней недолго остановился цепкий взгляд.

В кабинет тихо вошел санитар, остановился у двери. Даша, фиксируя его краешком глаза, вдруг испытала дурацкий страх, порой охватывающий в этих стенах самых нормальных людей – а что, если ее тут оставят? Из-за какого-то нелепого, жуткого недоразумения?

Она тут же с этим справилась, зажгла новую сигарету.

– Что там? – глядя через ее плечо, спросил врач.

– Пал Василич, я ходил в отделение. Спит майор, как сурок.

– Отлично. Идите, Степа… Вот видите, спит. Прекрасно, а то я, знаете ли, опасался… Да, совсем забыл. Все его вещи, те, что были при нем на той квартире, находятся у нас, самым тщательным образом переписанные. Вы, наверное, знаете порядок, если уже работали в нашей епархии? Может быть, вам нужно взять оттуда деньги? Он очень беспокоился, что у вас нет денег.

– Да, знаете ли, зарплату задерживают…

– И у вас?!

– Мы ж не особые, – горько усмехнулась Даша.

– Не стесняйтесь, я сейчас распоряжусь… – он снял трубку. – Вера Семеновна, возьмите из ячейки Шевчука все деньги и принесите мне. Дочь, с зарплатой в точности, как у нас… Да, у меня.

Он повесил трубку, прежде чем Даша успела отказаться, понимающе улыбнулся:

– Там триста с чем-то тысяч, вам пригодятся. Он весьма беспокоился.

Буквально через пару минут полная пожилая женщина принесла деньги, заставила Дашу расписаться в какой-то ведомости, где уже стояла сумма прописью, и, бросив сочувственный взгляд, вышла. Врач смотрел выжидательно, словно деликатно давал понять, что ей пора и честь знать.

Даша колебалась. Деньги были как нельзя более кстати, и после такой любезности как-то неловко и настаивать… Но она сейчас шла по тропе – и потому решилась:

– Доктор, мне все-таки нужно знать, откуда его привезли…

– Не стоит, право. Я вас прекрасно понимаю, на многое в этом кабинете насмотрелся, в конце концов, вы давно уже совершеннолетняя, и на многое смотрят ныне совершенно иначе, чем всего пару лет назад… И все равно, так ли уж это нужно?

– Что вы имеете в виду? – резко спросила Даша.

– Вы меня прекрасно понимаете.

– Я вас совершенно не понимаю. А кое в чем, простите, вам не уступаю. Я следователь, и привыкла чуять подтекст… Я его сейчас чую, но не понимаю сути.

– Вы непременно хотите понять этот печальный подтекст?

– Да.

Врач черкнул еще пару слов на своем странном листе – середина его сияла белым пятном, а по четырем углам теснились закорючки, опустил глаза, поворошил без нужды бумаги на столе:

– Дарья Андреевна, если уж настаиваете… Я имею в виду ваши сексуальные отношения с отцом.

– Что-о?! – взвилась Даша.

– Успокойтесь, прошу вас. Повторяю, в последние годы многие критерии и устои сместились… Вы, главное, не волнуйтесь. В этой жизни встречаются всякие сложности… И охотно верю, что до определенного момента в ваших отношениях все протекало нормально, но потом, чувствую, появился определенный надлом, не собираюсь лезть вам в душу, но рискну предположить, что у вас появился любовник на стороне, и это его подкосило…

– Да вы что, ох… – она вовремя опомнилась и сжала губы. – Что за идиотство? Какие еще отношения? Да в жизни ничего…

– Да-арья Андреевна… – протянул врач с ласковой укоризной. – Я же пытался, как мог, избежать этого болезненного аспекта, но коли уж вы настояли… Повторяю, мое личное – личное – мнение как раз в том и заключается, что у вас появился любовник, а ваш отец об этом узнал. Для него все замкнулось на строго систематизированном бреде ревности – всех окружающих он подозревал в том, что они пытаются отобрать у него вас – и при этом довольно подробно, я бы сказал весьма красочно, вещал о ваших отношениях, с такими, уж простите эскулапа, убедительными деталями… – он помялся, но продолжал: – Про вашу «дорожку» в форме «игрека», которую вы по его просьбе выстригли, например…

– Идиотство, – сказала Даша. – Кто-то тут рехнулся…

– Вот именно. Только я на вашем месте не употреблял бы столь вульгарного термина…

– Ничего не было. Никогда.

Он смотрел ласково, проникновенно. И не верил, Даша остро чувствовала, ни единому слову.

– Значит, вы мне не скажете, откуда его привезли?

– Простите, нет. Бога ради, я не считаю вас психически ненормальной, ни в малейшей степени, но тут возможны любые проявления чисто женской натуры… Мало ли что меж вами и ею может произойти. К чему это вам?

– Я вам повторяю – никогда не было ничего, хотя бы отдаленно напоминающего…

– Ну конечно же, – сказал он мягко. – Конечно. Помилуйте, я вам верю, вы же не на исследовании, в самом-то деле…

Но его глаза говорили другое. Даша встала – взлетела – с жесткого стула:

– Говорите, через неделю?

– Никак не раньше. Вот мой телефон. Хотулев Павел Васильевич.

Даша не помнила, как вылетела наружу, чувствуя даже не стыд – откуда стыду-то взяться, с какой стати?! – сколько тягостную тоску. Значит, вот так едет крыша. Бог ты мой, ну как ему такое в голову пришло? И ведь эта морда никаким клятвенным опровержениям не верит… «Дорожка»? Стоп…

Распахнула дверцу и плюхнулась на сиденье рядом с Федей. Тот сочувственно косил глазом, но с утешениями не лез. Совсем близко, за досками, послышался нечеловеческий вопль, и Федю передернуло.

– Перебо-ор… – тихо сказала она, глядя перед собой сухими глазами.

Конечно, совпадения бывают самые невероятные. Два мужика почти одинакового возраста могут угодить в психушку со схожим диагнозом на протяжении какой-то недели. Вот только почему это стряслось с двумя из двух десятков так или иначе замешанных в тайну? Двое из примерно двадцати – это не двое из миллиона шантарских жителей…

И все же она бы поверила в совпадение. Возможны самые дурацкие… Если бы не знала совершенно точно, что майор за последние лет пятнадцать голой ее не видел ни разу. «Дорожку» эту она выстригла недели две назад, когда им с Глебом попал в руки свежий номер «Пентхауза». А Мастер и сатанистская компания в голом виде ее как раз лицезрели… И могли рассмотреть иные детали.

Вот только как это доказать? Можно добиться, чтобы за породистым эскулапом установили слежку, – только много воды утечет, прежде чем удастся что-то нащупать…

Уставясь на грязный двор, она тихо пропела:

Мне придется променять

Венок из скомканных роз —

На депрессивный психоз,

Психоделический рай —

На три засова в сарай…

Федя косился вовсе уж испуганно.

– Не боись, Хведор, – сказала она устало. – Коли уж весь мир идет на меня войной, я неуклонно стервенею… Да успокойся ты. Тихонько концентрируюсь перед забегом, только и делов… Поехали.

– Куда?

– На Чернышевского. Агентство «Бармица» знаешь? Ничего, я покажу…

…С «Бармицей» все прошло гладко – в отличие от некоторых других, не то чтобы насквозь криминальных, но предельно закрытых, это агентство на три четверти состояло из бывших, но правильных ментов, и отношения с Дашиной конторой поддерживало довольно сердечные (ну, в определенных рамках, конечно). К счастью, майорову симпатию там знали. Еще часа полтора ушло на рутинные почти сыскные хлопоты – до конца рабочего дня было далеко, и зазнобушки дома не оказалось. В пятом часу Даша нервно прохаживалась перед Институтом цветных металлов, не сводя глаз с крыльца.

Ага, серое пальто, волосы светлые… Женщина остановилась на крыльце, столь же нервно озираясь. Даша махнула ей рукой. Майорова симпатия приближалась довольно медленно, не без робости.

Тут уж работало не сыскарское, а чисто женское чутье, с некоей дозой ревности – конечно, ревности не в том гнусненьком смысле, какой вкладывал эскулап. Мать Даша почти не помнила, но все равно что-то ревнючее шевельнулось.

Она, пытаясь остаться объективной, пришла к выводу, что Анна свет Григорьевна, преподаватель инглиша, выглядит на пару лет моложе, чем значится в паспорте, и не такая уж красотка, но мужикам должна нравиться. Майора можно понять.

Светловолосая Анна отчаянно искала первые слова.

– Ладно, – сказала Даша и наигранно весело, протянула руку. – Давайте знакомиться, что ли. Подумаешь, чего в жизни не бывает… Коли уж суждена мачеха, пусть она будет молодая и симпатичная.

– Он вам говорил?

– Да намекал. Эти мужики вечно менжуются, как дети малые, правда? – Даша взяла ее под локоток и отвела подальше от крыльца, к самой чистой скамейке. – Давайте уж сядем… И расскажите мне подробно, как было дело.

– Даша, я… Я в толк не возьму, отчего…

– Кто ж вас-то обвиняет? – Даша играла голосом, как актриса. – Мне просто нужно знать подробно, вот и все…

– Я понимаю… Совсем рано, часов в шесть, наверное. Он еще вчера вечером был какой-то не такой…

– А конкретно?

– Подойдет к окну, выглянет, странно так потрясет головой, отойдет, сядет или заговорит – но все равно впечатление такое, будто к чему-то прислушивается, видит что-то такое… Я внимания не обратила сначала, стирку затеяла, потом стала чуть волноваться. Ну буквально через каждые пять минут – подойдет, глянет, отойдет… Один раз даже попросил меня выглянуть – нет ли там машины.

– И что?

– Не было. Голый пустырь. А он посмотрел так странно, словно я ему врала… Пошел в кухню – и вдруг выскочил оттуда, глаза диковатые… Часам к одиннадцати вечера все вроде бы улеглось. Только вот ночью он вставал несколько раз, я сквозь сон слышала. А раньше у него такой привычки не было, спал всегда, как убитый.

– Пил он вечером?

– Мы бутылочку ликера выпили. Но для него это…

– Знаю, – кивнула Даша, – семечки. А утром?

– Ужас… – Анну передернуло. – Я проснулась, а он уже торчал у окна. С пистолетом, газовым… Застыл, как статуя, не шевелится совершенно… Опять подозвал меня и спросил про машину. Я снова сказала, что ничего там нет. Он тогда завопил дико: «Дура, неужели не видишь?» Знаете, в жизни на меня не кричал, я изумилась жутко… И окончательно поняла – с ним что-то творится. Стала осторожненько расспрашивать. Он сначала молчал, потом рассказал, довольно скупо, что его со вчерашнего вечера преследует черная машина, что это связано с какой-то операцией, с французами… Я хорошо запомнила – с французами.

– Имена какие-нибудь называл?

– Нет, никаких. Дымил, как паровоз, не оборачиваясь ко мне, цедил по словечку. Попозже стал говорить, что там уже не одна машина, а штук пять, что они выходят в черных плащах… в широких черных плащах и шляпах бар…

– «Борсалино»?

– Да, «борсалино». Что они устанавливают пулемет прямо напротив окна, и мне нужно прятаться у соседей, а он постарается прикрыть. Раз десять писал мне на бумажках телефоны, кричал, чтобы я вызвала подкрепление, сердился, что я не пошла к автомату… У меня дома телефона нет… И ближе к семи стало совсем плохо. Выскочил на площадку, начал звонить к соседям, кричал, чтобы они меня спрятали, пока он будет отстреливаться, пистолет при этом из рук не выпускал… Они не открывали – видимо, в глазок увидели. Глаза у него стали дикие, мертвые, мне сейчас кажется, что они уже проникли в квартиру, высовывались из-за мебели…

– Он так говорил?

– Нет, я так думаю. То косится на кухонную дверь, то подбежит и заглянет в ванную. Я больше всего боялась, что начнет стрелять, у меня однокомнатная, моментально получилась бы газовая камера. Так ни разу и не выстрелил. Какая-то частичка, видимо, работала, удерживала… А машин все прибавлялось, там уже ракетная установка появилась, и бродила целая рота этих, в черных плащах. Знаете, я сама чуть не рехнулась. Не представляла, что делать. Одного его оставлять было страшно, соседи не открывали… Боялась, он начнет к ним ломиться, удерживала, как могла, чаю предлагала, съесть что-нибудь…

– Ну-ну, – мягко сказала Даша, видя, что собеседница близка к истерике. – Давайте посидим, помолчим, успокоимся… Там уже все в порядке, лекарствами его накачали, и спит… Не курите? Ну и ладненько… А потом?

– Видимо, соседи и вызвали… Позвонили в дверь, вошли санитары, такие громадные. Меня осторожненько выпроводили на площадку, я и не видела всего, но в квартире началась катавасия… Он не давался, кричал… Меня позвали, когда его уже замотали, как в кино…

– Сколько было санитаров?

– Двое. И врач, моих лет. Он меня расспрашивал минут десять – не пил ли запоем, не было ли сильных потрясений… Я поехала с ними, там все рассказала еще раз, второму врачу…

– Седоватому? С черными бровями?

– Да. Павел Васильевич. Он говорил про острый галлюциноз, что это возрастное…

– И это все, вы мне точно рассказываете?

– Все, насколько могу вспомнить.

Даша помолчала и тихо спросила:

– Когда он бредил, не промелькивало ничего, хотя бы отдаленно связанного с сексом?

– С сексом? – удивленно глянула Анна. – И близко не было… Честное слово. Только эти шпионы, с машинами, пулеметами, ракетными установками…

Даша склонна была ей верить. Происходи все так, как наплел Пал Василич, козел разноцветный, ни одна женщина не смогла бы держаться столь спокойно. Услышать от любовника, что он давненько спит с собственной дочерью, – тут, знаете ли, потеряешь всякое душевное равновесие, а когда появится вышеупомянутая доченька, не сможешь держаться с ней абсолютно естественно… Однако все тревоги Анны на Дашу ничуть не проецируются, слепому ясно. Отрава? Наркотик? Усачев тоже вроде бы запоями не пил…

– Что вы ели?

– Когда шли ко мне вечером, купили курицу, и я ее стушила… Ну хлеб, печенье… Тот ликер купили в комке у самого дома. Может, ликер был какой-нибудь… фальсифицированный?

– Тогда и у вас крыша обязательно бы поехала, – вздохнула Даша. – От еды и от ликера осталось что-нибудь?

– Печенья еще полпачки, хлеба немного. Кости от курицы я выкинула в ведро, еще не выносила… И бутылка стоит на кухне. Думаете, что-то попалось недоброкачественное? Но я бы тогда тоже отравилась…

– Сделаем так… – сказала Даша. – Давайте-ка прямо сейчас поедем к вам, я заберу все объедки-остатки и вообще осмотрюсь там.

– У меня еще две пары…

– Ерунда, – сказала Даша уверенно, вынула из внутреннего кармана чистый бланк повестки, прижала его к спинке скамейки и наспех заполнила. – Покажете потом, а я все улажу, если что. Скажете, были свидетельницей, в автобусе сцапали карманника… Потом я вас научу, как врать подробно. Аня, я вас очень прошу.

– С ним что, могли умышленно…

– Идите, скажите, что убегаете в милицию, – распорядилась Даша. – Ваши лоботрясы только обрадуются…

Она не рассчитывала на эпохальные открытия в квартире, но проверить следовало все. Потому что эскулап врал, как сивый мерин…

Минут через пять она решила, что у Анны не хватило смелости. Пора идти на подмогу, пужать удостоверением… Решительно встала, быстро направилась к крыльцу.

На втором этаже царила легкая суматоха, слышались возбужденные голоса. Даша взлетела по лестнице. Издали заметила на полу светлый плащик. Вокруг Анны толпились человек пять, кто-то пытался нащупать пульс, кто-то хлопал по щекам. Расслышала:

– Видимо, с лестницы упала…

Оттолкнула какого-то мужика, опустилась на колени, попыталась поднять голову Анны и по тому, как голова мотнулась, определила – перелом шейных позвонков…

«В предъявленных для исследования пищевых продуктах (хлеб, печенье, кости курицы с остатками мяса, кожи и жира) не обнаружено каких бы то ни было веществ, способных повлечь даже кратковременное расстройство психики, равно как и любых ядов органического или искусственного происхождения. Ничтожное количество остатков спиртного в предъявленной бутылке не позволяет провести систематизированного анализа, однако версия о присутствии наркотиков категорически отметается. Табак в предъявленных окурках – без посторонних примесей».

Свидетелей падения Анны с лестницы не отыскалось.

Глава восьмая

Межвременье по-ментовски

Положение, в котором оказалась Даша, она после долгих раздумий определила как пикантное – с чем ее группа тут же согласилась. Правда, никто, как ни ломали голову, так и не смог подобрать термин, каким следовало припечатать историю со столь внезапно выпорхнувшим из рук убийством в Солнечном. Бывают «висяки», бывают дела, отобранные у тебя и переданные другим по самым разным причинам, бывают закрытые еще до финала по не зависящим от опера обстоятельствам. Но трудно с ходу изобрести название для этакого следственного уникума – когда на тебя вешают дело, но кто-то другой его раскрывает до того, как ты успел пробежать все бумаги от корки до корки.

Официально на них висело дело «об убийстве гражданина Василькова неустановленными лицами». Безоговорочно и вслух никто по этому поводу не высказывался, но ясно было, что злонамеренным лицам, влепившим Паленому пулю в лоб, так и суждено остаться неустановленными. Чего не могло не понимать и начальство – однако вопреки стойкой традиции нагружать российского сыщика, как верблюда, ничего нового Даше не подкинули. О ее группе словно забыли, не устраивая разносов за нулевой результат по «делу о казацкой фуражке». Воловиков держался так, словно происходит самая естественная на свете вещь. Без санкции Дронова невозможно было ждать от него такой филантропии – это Даша просекала четко.

И помаленьку соображала, что к чему. Раздобытые майором Шевчуком материалы не годились как доказательство и улика, ибо были собраны, откровенно-то говоря, с изрядным нарушением законности, Конституции, а то и Всемирной хартии прав человека, или как там она называется. В дело их подшить решительно невозможно, иначе получишь по шеям от прокуратуры, которая столь сладенький кусочек компромата проглотит, не жевавши. Однако как информация к размышлению они прекрасно подходили. Француза, крутившегося вокруг работников угро и простершего любопытство вплоть до подбрасыванья хитрых микрофонов, проще всего было, конечно, сдать чекистам или Бортко, но это означало бы отдать под чужой выстрел кровную, трудолюбиво выслеженную дичинку. А коронную фразу генерала Дронова: «Терпеть не могу, когда в моем городе творится что-то, чего я не знаю или не понимаю» знали даже сержанты и «лысопогонники». Ибо известно давно: кто владеет информацией, владеет миром. Информация может послужить козырем в самых разных играх: и запутанных интригах в отношениях с областным УВД, и общении с прокуратурой, и сложных многофигурных танцах с разнообразными «смежниками». Даже если ты не в состоянии эту информацию использовать, знать все равно нужно.

И потому Даша довольно быстро поняла, что ей дают шанс, который следует в темпе прорабатывать. Хотя ее орлы все еще сомневались в существовании чего-то, пусть даже отдаленно напоминающего «преступление века», пахать они были вынуждены, как проклятые.

Толя быстренько раскопал, что герр профессор Георг фон Бреве снимает ту квартиру на совершенно законных основаниях, через вполне приличное агентство, и рассчитывает пробыть в Шантарске еще несколько месяцев, пока не закончит книгу о колдовских искусствах и магических традициях Сибири. Во всех трех шантарских музеях и областной научной библиотеке герра фона знали прекрасно и помогали чем могли. В один прекрасный вечер он даже двадцать минут красовался на экране телевизора, пространно и красочно излагая историю предмета и расхваливая плюрализм, достигнутый Сибирью в этой области. С сатанистами, изрядно угнетенными и пришибленными последними событиями, он больше не встречался, а уголовка его больше не вызывала – из областной администрации, с нешуточных верхов, позвонили Дронову и посоветовали не приставать к европейскому ученому, лично ни в чем не замешанному и игравшему важную роль в сближении культур двух великих народов.

Косильщик занялся доктором Хотулевым, начав издалека и двигаясь по сужающейся спирали. Вскоре он покаянно признался, что ничего не нашел: человек в своем заведении уважаемый и авторитетный, кандидат медицинских наук, в порочащих связях и противозаконных выкрутасах не уличен. Все это были результаты наблюдения с дальней дистанции – ближе Косильщик подходить не решился и щупать самое близкое окружение не стал, чтобы не засветиться, если там и в самом деле что-то такое есть. Даша такое поведение не без грусти одобрила (у них уже не было прежних возможностей) и потолковала по душам с доктором Ларичевым, частенько выполнявшим для уголовки психиатрические экспертизы. Тот, жалостливо отводя взгляд и без нужды покашливая, мягко объяснил ей: сам он, конечно же, не верит, что она замешана в предосудительных связях с родным отцом, – но это еще не означает, что майор, пребывая в грустном состоянии помутнения сознания, ничего подобного не говорил. Мог и сказать. Здесь возможны самые фантастические заявления, и самые бредовые гипотезы. Вот только (тут Ларичев стал особенно дипломатичен и велеречив, из клановой солидарности, определенно) доктор Хотулев поступил несколько необдуманно, столь скоропалительно поверив излияниям больного. Поскольку разговор у них совершенно неофициальный, он, Ларичев, может признаться, что не видит в такой поспешности чего-то из ряда вон выходящего, а уж тем более злоумышленного – Даша должна понять, что психиатры, как и милиционеры, за долгие годы привыкли видеть жизнь, как в песне Высоцкого, чуточку наоборот. Вырабатываются профессиональные стереотипы, и грязная сторона жизни порой чуточку заслоняет светлую – а потому в дурное верится быстрее, чем в хорошее. Даша обязана это понять и не подозревать с ходу какие-то интриги и козни (ибо это, с извиняющейся улыбкой разведя руками, пояснил он, чревато). Для всякого спеца есть нормы «должного поведения» – вот, скажем, человек неработающий, но живущий в достатке, у милиции вызывает в первую очередь подозрения в том, что доходы его не вполне честны, а уж потом начинают допускать, что помершая в Гааге или Жмеринке тетка могла оставить бездельнику неплохое наследство. Так и здесь: молодая и симпатичная женщина, в свои тридцать ни разу не сочетавшаяся браком, у психиатра вызывает некие автоматические охотничьи инстинкты, особенно если он вдруг получает столь компрометирующие признания. В конце-то концов, конец двадцатого века богат на кровосмешения (тут он оглоушил Дашу нашей и зарубежной статистикой, в том числе и жуткой историей некоей австриячки, родившей от родного папаши четырех детей). Он, конечно, попробует деликатненько выяснить, как там ведет себя майор, но лучше всего и в самом деле подождать с недельку, когда дадут свиданку… И в заключение навязал Даше пару флакончиков импортных таблеток, сказав, что после всех ее нервотрепок последних двух недель не мешало бы и поглотать на ночь, – безнаказанно такие встряски не проходят, и следует беречься…

Самая интересная, на Дашин взгляд, находка попала в лукошко к Славке. Два с половиной месяца назад в Киржаче убили и ограбили гражданина Сомова Федора Викентьевича, тридцати двух лет от роду, редактора телестудии «Алмаз-ТВ». Три ножевых ранения в одиннадцатом часу вечера, карманы вывернуты, часы и кожанка сняты. История для Киржача самая что ни на есть обыденная, там частенько случалось и нечто покруче. Однако Славка, пройдя по следам очередного «висяка», побеседовал по душам с районным розыскником, и тот, попросив на него ни в коем случае не ссылаться, рассказал, что в свое время и в самом деле подхватил «верхним чутьем» нечто выбивавшееся из классической картины убийства ради ограбления. Во-первых, машина Сомова отыскалась метрах в шестистах от места убийства, загнанная в глухой дворик, за гаражи (а в тех домах Сомова никто не опознал по фотографии). Во-вторых, его куртку (которую потом сразу узнала жена по неким твердым приметам) нашли в урне неподалеку от пустыря, где подняли труп. Районный сыскарь говорил, что ему сразу же почудились тут некие несообразности – должен же для чего-то человек, оставив машину, тащиться пешком на пользующийся исключительно дурной славой пустырь, окруженный стройплощадками и глухими стенами складов? Однако, сказал он уклончиво, на отработку этих несообразностей не выдалось времени.

Даша прекрасно понимала, в чем тут загвоздка. Не хватает ни людей, ни времени, и порой, что греха таить, подобные легко просекаемые сыскарями несообразности с ходу объявляются начальством «излишним умствованием». Внешние приметы классического, не таящего сложностей преступления налицо, время поджимает, накапливаются новые дела, требующие полной самоотдачи, – и, если прокуратура не усмотрит незавершенности, прибавляется очередной «висяк»… С ней такое тоже случалось, так что она прекрасно понимала замотанного районного опера, ничуть не склонного изображать экранного искателя справедливости. Но и проверить ничего сейчас не могла. Сама она была убеждена, что это убийство вполне может оказаться еще одним камушком в мозаике, но не представляла, как это доказать…

В половине второго позвонил Гриша Файзулин, старый кореш майора Шевчука, сослуживец сначала по уголовке, а потом и по «Бармице», весьма искусно подбирая слова, договорился о встрече так, чтобы никто посторонний даже приблизительно не понял, где встреча состоится. Тут уж надо было взять Дашу под электронный микроскоп, чтобы догадаться, поди узнай с ходу, что за магазин расположен поблизости от того места, где в незапамятные почти времена Шевчук изловил семиклассницу Дашеньку в компании двух одноклассников при распитии одной-единственной бутылки «Лудогорского»…

Когда она с Федей спускалась по лестнице, навстречу попался жизнерадостный парижанин мсье Флиссак, к которому дежурная часть уже привыкла настолько, что один раз даже пустила на полчасика посидеть у себя и послушать радиопереговоры, идущие через пульт (должно быть, надеясь, что в полном составе попадет во французский криминальный бестселлер). После всех открытий, связанных с французом, Даша никак не могла относиться к нему по-прежнему – а неизбежное лицедейство утомляло. И оттого старалась побыстрее от него отвязаться, вот и сейчас, издали разведя руками, закричала:

– Тысячу извинений, мсье Флиссак, – операция!

– Мафия, я есть догадываться? – с ослепительной улыбкой непорочнейшего дитяти поинтересовался любитель потайных микрофонов.

– Она самая, злодейка, – сказала Даша и быстренько сбежала по лестнице.

Сложнее всего было скрыть обнаружение микрофона в ее покойной ханориковой шапке. И постараться, чтобы не поймать второго, особенно если учесть, что никто из ее группы пока что о двойном дне француза не знал. Пришлось, имитировав приступ дурного настроения, возмутиться как попало развешанной по комнате верхней одеждой и настрого потребовать убирать ее в стенной шкаф, все равно никак не использовавшийся. Ребята удивленно переглядывались, но приказ выполнили. А сама она все эти дни носила вместо зимней шапки белый вязаный колпачок, на котором микрофончик, подобный подсунутому французом, легко было нашарить на ощупь…

Увы, при виде беседки, где ее когда-то застиг майор за злодейским распитием слабенького винишка, в сердце не ворохнулось никаких ностальгических воспоминаний (а ведь в кого-то из своих тогдашних собутыльников была по-щенячьи влюблена, но не вспомнить уже, в которого…). Она велела Феде остановить машину в глубине двора, пересекла его и зашла в книжный магазин. Безжалостная поступь рынка настигла и это заведение, сеявшее разумное, доброе и вечное, – добрую половину протянувшегося во всю длину девятиэтажки зала уже занимали прилавки с корейско-китайским ширпотребом, пластмассовыми детскими игрушками и косметикой. Почти сразу же засекла, что следом за ней от самой беседки приклеился «хвост» – молодой парень без особых примет, в кожанке и черной шапочке, именуемой в народе непечатно. Медленно прошла вдоль прилавков – сначала тех, что с косметикой, а потом тех, что пестрели яркими обложками с полуобнаженными девицами, романтическими любовниками в старинных костюмах, зеленорожими монстрами и крутыми гангстерами. Лежала даже новинка месяца – сочиненная какими-то столичными борзописцами «Анжелика в Сибири». Даша ее уже как-то пролистала – судя по всему, московские подражатели имели весьма отдаленное представление не только о Париже семнадцатого века (это даже Даша поняла), но и о Сибири, простодушно именуя всех ее аборигенов «татарами» и красочно расписывая, как за санями Анжелики гналась разъяренная стая голодных медведей. Правда, надо признать, что постельные сцены (особенно та, где неукротимая маркиза совращает крутого воеводу прямо в приказной избе, у подножия дыбы) по сочности и скрупулезности ничем не отличались от иных творений законных Анжеликиных родителей…

Рядом с ней вдруг остановился Файзулин, сказал негромко:

– Привет, Рыжая.

Она показала большим пальцем себе за спину – так, чтобы этого не видел «хвост».

Файзулин глянул через ее плечо:

– А, это мой… Все чисто. Пошли.

Уверенно направился к двери подсобки, по-свойски провел Дашу мимо штабелей пачек с книгами, болтавших о своем продавщиц, не обративших на них внимания. Вывел в пустой двор, но этого ему показалось мало – пересек его, вышел на улицу Карманова, не обремененную чересчур уж оживленным движением. Когда они присели на лавочку, ловко и быстро провел вокруг Даши каким-то крошечным черным приборчиком, кивнул:

– Ничего не прицепили…

– К чему такие сложности? – спросила Даша, невольно понизив голос. – Что, вы под колпаком?

– Не знаю пока…

– Ого, – сказала она, ощутив легкое охотничье возбуждение. – Что-то серьезное зашевелилось?

– Я же говорю – еще не знаю. Все возможно. – Даше он показался то ли чуточку неприветливым, то ли слегка злым. – Подсунула ты задачку…

– Рассказывайте уж. Если в чем виновата – вместе посмотрим, что можно сделать…

– Да никто тебя не винит. Я бы на месте Андрея тоже помог дочке в столь поганой ситуации, не жалея сил… Ничего пока не случилось… если не считать, что он приземлился в дурдоме. Но это-то меня и заставляет ждать любых подлостей. Я как-то не верю, что он столь молниеносно шизанулся. У нас на медицину денег не жалеют, врачи хорошие, кабинет психологической разгрузки давно завели… Я говорил с нашим эскулапом, он не знает всех деталей, но подозревает какую-то химию.

– Вот и мне так кажется, – сказала Даша. – Только у меня-то под рукой нет хорошего специалиста. Ваш что-нибудь конкретное приводит?

– Чисто зрительные галлюцинации, без слуховых, в паре с нарастающим возбуждением может дать и ЛСД-25 вкупе с производными, и псилобицин. Список мне составили названий из двадцати. Сейчас появилась масса синтезированной дряни.

– Анализ, конечно, уже не сделаешь…

– Анализ может и не помочь, – сказал Файзулин. – Как мне растолковали, ЛСД уже через сорок минут полностью «растворяется» в организме, за что его забугорные наркоманы и обожают, да и наши понемногу начали осваивать… В общем, большинство этих препаратов совершенно бесцветно, неприметно, лишено вкуса и запаха, а использовать можно на манер клофелина. Так что ты тоже учитывай. Если Андрею подсунули химию, это мог сделать только кто-то из окружения. Он в скверике с незнакомыми из их бутылки пить не стал бы, беречься умел.

– А если ему в психушке что-то добавляют?

– Ищем подходы, – сказал Файзулин. – Пробуем туда заглянуть. Хотулев твой – фигурка крайне подозрительная, если кто-то и может дожимать Андрея в клинике, так это он. Кстати, наш врач больше верит показаниям Анны не потому, что они для нас с тобой более предпочтительны, а оттого, что раньше у Андрюхи никаких сексуальных патологий не фиксировал – а следовательно, и та картина бреда, что она нарисовала, с точки зрения медицины гораздо больше майору подходит… У вас по Анне по-прежнему ничего?

– Ничего, – горько сказала Даша. – Никто и не присматривался, по институту шляется – там теперь и коммерческие факультеты, и магазин – уйма совершенно незнакомого народа. Взяла и упала с лестницы. Противоречащих этому показаний нет. А моя «картина мира, независимая от начальства» требует доказательств… Что у вас там по Зыбину? Нарисовалось новенькое?

– Вот оттого я и в меланхолию легонько впадаю, – сказал Файзулин. – Оттого и лишние предосторожности… Зыбина вели тщательно. И довольно быстро установили, кого он вел. Есть такой Агеев Виталий Сергеевич. Шеф и владелец охранного и сыскного агентства «Терминатор»…

– Еще один частник? – хмыкнула Даша. – Что-то вас все прибавляется, я смотрю. Названьице, однако… Кстати, вашу «Бармицу» один мой знакомый прозвал «Бармицва» – просто по созвучию скаламбурил, ничего такого он в виду не имел… – «Терминатор», «Терминатор»… Где-то названьице мне определенно попадалось, но – промельком, а значит, никакого криминала я за ним не помню… Или вы что-то о братьях по касте накопали?

– По нашему банку данных, криминала за ними не числится. Наоборот, заведение респектабельное.

– Знаю я вашу клановую солидарность… – сказала она, обозначив голосом легкую подначку.

Но он не расположен был шутить. Сказал серьезно:

– Я перед тобой танцевать не собираюсь. В самом деле, за ними ничего не числится. Народ, в общем, как и почти везде – хватает бывших оперов, чекистов, военных, отслуживших в серьезных войсках. Контора не столь уж большая, раза в три поменьше нас, «Локуса», «Панциря». Охрана железнодорожных грузов, собачий питомник, телохранители по заказам, на время, обеспечение радиоэлектронной безопасности, договор с одним из банков на охрану и консультации службы безопасности.

– С которым?

– С «Шантарским кредитом». Что опять-таки ничего криминального не таит. Есть «внутренняя группа» – небольшое подразделение, замкнутое лично на шефа. Но такие существуют практически в каждой частной конторе, если бы у нас подобной не было, кстати, Андрей столь масштабно не смог бы размахнуться, чтобы тебе помочь…

– Если это самая обычная контора, не повязанная на «теневиков» и сопутствующее тому, откуда поднятый воротник и все меры предосторожности?

– Потому что Агеев – в отличных отношениях с Москальцом. Друзья детства, одноклассники и все такое. Как раз Москалец ему и помогал в свое время ставить контору – другим-то, сама знаешь, потруднее бывает, семь пар сапог собьешь, пока выправишь все бумаги и каждую лапу смажешь… А Москалец определенным влиянием пользуется по-прежнему. И «Терминатор» работает с серьезными фирмами. По всем параметрам у них раза в два побольше возможностей, чем у нас.

– Точнее говоря, лапа волосатее?

– Как ты это ни называй, задираться с ними нам не с руки. Тут и хорошие отношения с милицией не помогут. Есть способы осложнить жизнь… Я ситуацию прокачивал с шефом, и он согласен, что мы влетели в щекотливейший капканчик. Андрея мы, конечно, будем вытаскивать, у нас своих бросать не принято. Но в твои дела влезать с прежним задором и размахом – Даша, извини… Ты меня пойми правильно. Я тебя на коленях качал, и все такое… Но фирма – не моя личная собственность. И не Андрея. Можно оказать услугу, когда это вовсе не грозит тем, что ты окажешься впутанным в чужие разборки, однако…

– Понимаю. В принципе, есть я или нет меня, на ваши добрые отношения с милицией это не влияет…

– Вообще-то да, – глядя себе на ботинки, сказал Файзулин. – Даша, мы же не на зарплате, нам денежку зарабатывать нужно, а для этого нужно и дипломатом быть, когда ситуация требует, и учиться мозоли не оттаптывать без нужды у лиц приближенных. Вот если бы этот «Терминатор» или сам Агеев на тебя начали бы наезжать, да так, что нема продыху, я по старой памяти дочку давнего друга непременно стал бы вытаскивать из частных неприятностей. Но они ведь против тебя не работают?

– Да вроде нет, – сказала Даша.

– Вот видишь…

– Короче, вы разработку бросаете?

– Бросаем, Даша, извини. У тебя своя группа, фигуранты тебе известны, направление – тоже…

– Да ладно, – сказала Даша. – Вы мне, в конце концов, не обязаны… Кто он, вообще, такой, Агеев, кроме того, что друг детства?

– По годам – ровесник Москальца, естественно, раз одноклассники… Сорок шесть лет, два года проучился на том же факультете, что и Москалец, потом что-то не заладилось. Пошел в армию, потом в высшее воздушно-десантное. Был в Афгане, три награды, служил в Южной группе войск. Три года назад демобилизовался в звании подполковника. Что там еще? Одинок, развелся лет десять назад, мужик накачанный, спортивный, выглядит моложе своих лет, ездит на темно-красной леворульной «мазде», номер есть. Контору открыл год и восемь месяцев назад.

– А до того?

– Как бывает со многими дембелями в его положении – искал свою пристань, болтался там и сям. Около года. В какой-то фирме на роли «подай-принеси», разве что с красивым обозначением должности. В охране радиотехнического завода. Потом закончил в Байкальске трехмесячный курс – знаешь, сибирское отделение Ассоциации частного сыска?

– Ага.

– Потом и открыл «Терминатор». Ну, а оттого, что ему ворожил Москалец, это Агееву обошлось в какой-то мизер по сравнению с тем, сколько платит человек сторонний. Но кто ему там ни протежировал, а работать он умеет, должен признать. У меня, вообще, давно подозрение, что он в своей крылатой пехоте не столько с парашютом прыгал, сколько в особом отделе крепил бдительность, очень уж хваток…

– Фотографии есть?

– Ладно, – вздохнул Файзулин, достал тоненький конвертик. – Только ты уж…

– Не девочка. На улице нашла. Судя по тому, как ты старательно молчишь о результатах слежки, ничем ужасным себя наш Терминатор не проявил?

– Да уж старушек не резал и наркотики на перекрестках не толкал… Совершенно ничего интересного. Зыбин его поджидал возле дома, минут сорок ездил следом по левому берегу, но потом Агеев оторвался и от него, и от наших двух машин. Нельзя сказать точно, рубил он «хвост», или просто так уж сложилось – могло быть и то, и это. Но если он рубанул «хвоста» умышленно, сделано было профессионально… и в этом нет ничего предосудительного. И ты, и я, обнаружив за собой «хвост», его поводили бы немного, а потом обязательно скинули. Нет?

– Да, конечно.

– Ну, разбегаемся? Ты поосторожнее…

Вновь оказавшись рядом с Федей, Даша нетерпеливо достала снимки. Нет, прежде она Терминатора никогда не видела. Вообще-то, можно сказать, что он похож на этюд Веласкеса – не испанского, а шантарского. А можно и не говорить. Есть что-то общее – но, если вглядеться, ничего похожего. Самое опасное в столь тупиковой ситуации – подогнать под факты совершенно случайную персону. Не потому опасное, что нарушает права человека или противоречит законности, а оттого, что след, окажись он ложным, заведет так далеко, что возвращаться будет поздно…

…Воловиков, бегло просмотрев три фотографии, засунул в конверт и вернул его Даше:

– Ну и что?

– Я и не говорю, что это достижение, – пожала она плечами. – Так, информация…

– Файзулин тебе рассказал все правильно. Добавить, пожалуй, и нечего. Никакого компромата ни на агентство, ни на самого Агеева. – Он угрюмо помолчал. – Ну, и чего ты от меня хочешь? Установить слежку за всеми замешанными лицами?

– Я о таком счастье и не мечтаю… – зондирующе проговорила Даша.

– И правильно делаешь, – отрубил Воловиков. – У тебя есть люди, вот и развлекайся, пока начальство доброе… Ты ведь уже поняла, что оно доброе?

– И даже поняла, почему.

– Молодец. Крутись, шевелись, работай. Сама. Понимаешь, все это интересно, но как бы по большому счету не оказаться в дураках… Вполне может быть, что за мельтешением всех этих шустриков стоит нечто экономическое. В этом случае ОБЭП будет ужасно рад, что мы проделали за них работу, а ты… Тебя, конечно, скупо похвалят и похлопают по плечу, но ты-то сейчас предъявляешь задел на нечто грандиозное, а это совсем другой коленкор… Ты сама-то с прежней истовостью веришь, что тут – большая уголовщина?

– Верю, – сказала Даша, глядя ему в глаза.

– Ну так шевелись, как камбала на сковородке…

– Камбале шевелиться на сковородке трудно, она плоская…

Воловиков поморщился, словно у него ужасно ныли зубы:

– Дарья, не востроумничай. Жаль время тратить на шуточки… плоские, как камбала. Работай, работай! Одного – за французом, второго – за Зыбиным…

– Третьего, осторожненько, за Агеевым…

– Говорю, твое дело! Крутись, но не подставляйся и давай результат! Результат давай…

Даша присмотрелась к нему и тихо спросила:

– Что на Черского?..

– Ага, – сказал Воловиков. – На Черского пришел комплектик фотографий. Механизм тот же – заявился пацан, бросил конверт возле дежурки, выскочил, прыгнул на мопед – и след простыл. Погоди! Дай закончить. А параллельно на тебя за последние два дня пролился дождик из заявлений. Ради въедливой точности – девять штук. Семеро из сатанистской шайки, госпожа Хрумкина и сам фон Бреве. Все девять крайне грамотно написаны, разными стилями, но в одном ключе. Пишут, что ты, прикидываясь на их шабашах журналисткой, лакала водку бутылками, таблетки лопала горстями, уколы ставила по три враз, и вообще, стопроцентно походила не на честного российского следователя, а на последнего панка. И потому они очень удивлены, они, конечно, понимают все тонкости оперативной работы, но никак не думали, что возможно столь изощренное вживание в роль – мол, в том состоянии, в каком ты бывала, никак не могла оставаться объективной и честной. Малолетняя Светочка на пяти страницах живописует, как ты ее загоняла в ванную и с искусственным членом приставала. Немец утверждает, что ты ему совала пушку под нос и обещала в подвале расстрелять, и спиртным при этом от тебя несло, как от «Трех пескарей»…

– Козлы, – сказала Даша. – Он сам нажрался, как жопа в гостях…

– Верю. Его состояние врачом зафиксировано в особой бумаге… Даша, таких телег на любого опера пишут множество. И никто не спешит их принимать на веру. Но тут случай особый. И оттого, что инспекция по кадрам зациклилась на чести мундира, и оттого, что все эти засранцы писали в двух-трех экземплярах, и оттого, что почти у каждого есть лапа…

– Меня что, на ковер вызывать будут?

– Думаю, пока нет. Дрын стоял, как Железный Дровосек, – твердил и про гнусную компрометацию одного из лучших его следователей, и про то, что вы с Глебом уже заявление подали, а в эротические забавы жениха и невесты по нынешним временам лезть как-то не с руки… Но все равно, папочка пухнет. Смекаешь? Тут уже не мелкие пакости, тебя целеустремленно едят. И спасение тут в одном – опередить. Вот и опережай, шевелись! Ты сейчас, как велосипедист: остановишься – упадешь…

– Мне бы людей…

– Даша… – слегка поморщился Воловиков. – Начинаешь рассуждать, как иные генералы, – если убийцу ловят сто человек, все прекрасно, а если трое – пиши пропало… У тебя были на определенном этапе и машины, и люди, и техника, и все равно ты этого Икса – или как там его закодировать – не вычислила, ни на шаг не приблизилась. А информации у тебя сейчас не больше, чем было тогда. Где ж гарантии, что с кучей народу на этот раз ты его быстро вскроешь? Я неправ?

– Правы, – сказала Даша угрюмо. – Но хотя бы машины… Они все на колесах, фигуранты, и на хороших.

– Две машины с водителями. Вот тебе максимум щедрот от скудных возможностей, – шеф ухмыльнулся. – Знаешь, мне пришло в голову… На тебя работает ситуация. Нельзя отобрать у тебя дело и отдать кому-то другому, чтобы тот его благополучно угробил, потому что официально никакого дела и не существует. Как его назвать? «Дело о неизвестном преступнике, укрывающемся за кулисами на втором плане»? Тут твоя сильная сторона – и в то же время уязвимое место… С Казминой-то гладко прошло? – спросил он вдруг.

– Гладко, – сказала Даша. – Извивалась я, как морская водоросль. Она меня в конце даже соизволила «деточкой» обозвать. Но глаза были холодные…

– Ничего, главное, что новых телег не пишет.

– А слушок про то, что я стучу «соседям», все еще ползает?

– Да ползает, знаешь ли. Но поскольку Граник в это не верит, с этой стороны подвохов не будет.

– Вот Граника бы еще пристегнуть…

– Это к чему?

– Мы этот аспект до сих пор как-то стыдливо обходили, словно благородные дворяне, у которых дочка с цыганом сбежала… – сказала Даша. – Но может, пора и назвать вещи своими именами? Я не говорю, что возле меня есть протечка. Но я ее порой чувствую, я ее подозреваю…

– В твоей группе? – тихо, медленно произнес Воловиков.

– Вполне возможно. Все дело в количестве совпадений. Сатанисты вдруг узнали, кто я такая, – совпадение. Художника покалечили чуть ли не сразу после нашего разговора – тоже совпадение. Террористы появились на студии буквально за пару минут до того, как мне приехать, – совпадение. А потом и четвертое – автозак рванул. Не много ли? Тут уж количество переходит в качество. Можно допустить, что Икс не делает ошибок оттого, что чертовски умный, профессор Мориарти Шантарской губернии. А ежели скрепя сердце принять неприятную версию, что его кто-то регулярно информирует, кое-что совсем иначе объясняется…

Воловиков напряженно молчал.

– Я понимаю, – сказала Даша. – У меня у самой на душе похабно и уныло, нельзя такое на моих ребят, на своих ребят вдруг взваливать только на основании того, что мне причудилось… И все-таки стоит нам допустить «протечку», признать, что у меня в группе кто-то сдает на сторону, иные логические прорешки сами собой штопаются.

– Прорешки, может, и штопаются. А дела это ни на шаг не продвинет.

– Но согласитесь, автозак мог рвануть только свой. Я после исторического визита в ФСБ потолковала с экспертами. Бомбочки сейчас есть весьма компактные и сильные, достать из-за пазухи и пришлепнуть – три секунды…

– С автозаком и в самом деле все выглядит грязнее некуда. Но это еще не означает, будто тот, кто его рванул, есть в то же время и тот, кто стучит от нас, изнутри… ладно, в твоей группе. Там была масса народа из всех абсолютно силовых контор, какие только в Шантарске существуют. Иных я впервые в жизни лицезрел вживе.

– А точный список есть? Нету. Никто его не вел, потому что расследование по взрыву растаскали по десятку тех самых контор. Любой, имевший удостоверение опер-состава, мог пройти внутрь кольца. И все мои там крутились…

– Хорошо, – сказал Воловиков. – Буду идти тебе навстречу со всем усердием. Предположим, у тебя в группе есть «протечка». Далее предположим, что это он, ссученный, рванул автозак. Но ведь отсюда автоматически вытекает, что террористы были липовые и забросили их туда исключительно для того, чтобы прикончить тебя, как только появишься? Вот в последнее я, извини, не верю ни капельки. По одной-единственной, но крайне весомой причине: мы с тобой профессионалы и знаем, как легко можно убрать человека, даже если он капитан милиции. Тебя можно было сто раз грохнуть на улице, в подъезде, сопляк-наркоман мог ткнуть шилом в бок на крылечке управления – бывали покушения и наглее. Согласен с Шугуровым: по террористам многое абсолютно неясно. Но устраивать весь этот якобы чеченский налет ради того, чтобы прихлопнуть тебя, – извини, это отдает таким непрофессионализмом и ненужной усложненностью… Твой Икс в твоем же описании предстает, словно два разных человека: один дьявольски ловок и предусмотрителен, к тому же располагает источником в твоем окружении, второй – удивительно туп и одержим маниакальной страстью предельно усложнять самые простые акции. Хочешь сказать – Иксов двое? Совершенно ненужное, притянутое за уши усложнение…

– Может, он больной?

– То гений злодейства, то дебил? – Воловиков помолчал. – Даша, я нисколько не сомневаюсь ни в твоих охотничьих способностях, ни в здравом рассудке. И чем дальше, тем больше начинаю верить, что за всем этим действительно стоит некий «второй план», иначе тебя не пытались бы сожрать столь тщательно и потаенно… Но порой мне, уж прости, кажется, что ты от полного бессилия начинаешь шарахаться в сторону неприкрытой фантастики. Ставишь вовсе уж киношные версии, все вокруг замыкаешь на свою персону. Плохо мне верится в преступление века применительно к нашему продымленному граду…

– И в то, что в группе у меня может оказаться протечка, не верите?

– А почему сразу – протечка? Давай выбирать версии попроще. Более приглядные для ребят, с которыми ты столько времени работала… ну, не со всеми, Сергей – человек новый, и все равно. Если тебе залетный иностранец, которого ты раскрыла по чистой случайности, с помощью совершенно постороннего человека, мог прилепить хитрый микрофон, то почему этого – или чего-то похожего – не могло случиться с кем-то из ребят? Возьми и устрой проверку на «клопиков». Пусть сто раз подумают и прикинут: не обронили ли словечка в компании сто раз проверенного человека, пусть даже своего. Как-то очень уж легко ты их всех чохом в подозреваемые загнала. Ну, не всех, одного, но получается – чохом. Что-то в тебе, Даша, начало проглядывать этакое, то ли от волка, то ли от робота… Ты подумай: если бы тебя так быстро и равнодушно зачислили в кандидаты на списание, едва получив пакетик с пресловутыми фотками…

– Да я все понимаю, – сказала Даша. – Я свинья, робот, бездушное создание, и подозрительность у меня бериевская… Может, я и правда – от бессилия? Но порой жутковато становится – такое впечатление, о н совершенно не делает ошибок. С людьми такого не бывает, даже с гениями. Либо это дьявол, либо у него есть возможность держаться в курсе наших дел.

– А может, это я? – с непонятной улыбкой, вкрадчиво спросил Воловиков. – Не ты одна детективы читаешь. Это же избитый прием – благородный сыщик и ссученный шеф… Ну скажи честно – на столько твои подозрения не простираются? Или и я – кандидат в закулисные злодеи? Не в службу, а в дружбу, мне просто интересно…

– Вы бы не успели организовать террористов на студии, – сказала Даша, улыбаясь широко, всем видом давая понять, что шутит. – Вы вообще не знали, что я туда еду…

Воловиков пригляделся к ней и тихо присвистнул:

– Ну, Дарья… Я не обижаюсь, меня обидеть трудно. Просто хочу мягко и ненавязчиво напомнить, что шизофрения, если верить врачам, так и начинается – кругом одни враги… Весь мир идет на меня войной. Ты уж поаккуратнее, а то сдвинешься ненароком. Или Скаличева вспомнила? Да не мнись ты, мне твои извинения до лампочки… Мне одно нужно: чтобы тебя чересчур не заносило. А то знаешь, опера и в самом деле умом сдвигались, бывало… – он резко сменил тон, голос зазвучал жестче. – Ладно. Я твой здоровый цинизм понимаю, сам циник, должность такая… Версию об утечке информации через кого-то из членов группы, как гипотезу принять могу. Коли уж и генералы, случалось, ссучивались… Но позволь тебе напомнить, что такая ситуация прямо-таки напрашивается, чтобы ее использовали на все сто. Если у тебя завелся «крот» – нужно от этого танцевать. Беги впереди него, уводи в сторону, начинай, как выражались в войну, функельшпиль… Опережай события, а не грусти в углу!

Глава девятая

Привет от неизвестного!

– Вот так оно все и обстоит, – сказала Даша. Замолчала и глотнула газировки прямо из горлышка. Во рту за время тронной речи изрядно пересохло. Закурила, обвела их взглядом. – Мысли будут, господа сыскари?

Три пары глаз уставились на нее с самым разным выражением. Палитра эмоций была богатая, что уж там.

– Ладно, временно плюнули на субординацию, – сказала Даша. – Кто-нибудь думает, что я – последняя поросюшка?

– Вообще-то, если абстрактно… – проворчал Слава. – То где-то близко…

– А я-то смотрю, чего это нас не дергают и нового вообще не навьючивают… – сказал Толик.

Косильщик промолчал.

– Каюсь, – сказала Даша и в доказательство, захватив из пепельницы чисто символическую щепотку пепла, демонстративно развеяла в воздухе над головой. – Считайте, что меня терзают муки совести… Только если вы все спокойно обдумаете, то безусловно согласитесь, что другого выхода не было. Я и допрежь некоторые сомнения высказывала – я да Сергей. А вы двое усиленно держались здравого смысла. Поэтому вношу предложение: разом покончить с упреками и покаянием и с воплями ринуться в бой. Потом за бутылкой обговорим, кто был поросенок, а кто нет… Возражения есть?

– А я же говорил! – обрадованно взвился Косильщик.

– Говорил, – сказала Даша. – Хвалю. Только не увлекайся, орел. Десять секунд на законное торжество – и баста.

В дверь осторожно заглянул Федя.

– Заходи, – сказала Даша. – Ну?

– Полчаса таскался вокруг здания. Ни машины под теми номерами, ни француза. Сидит там в паре машин самый разный народ, но не заметил я, чтобы слушали…

– Молодец, – сказала Даша. – Иди в коридор и бди. Если вдруг покажется француз, не пускай. Что угодно придумай – скажи, мы тут Фантомаса поймали и маску снимаем. В конце концов, тут не проходной двор, если что, держись посуровее, ты ж нижний чин, непосвященный, тебе хамить судьбой положено…

Федя с азартным видом кивнул и смылся. Он-то не был подробно посвящен в сложности, но все равно старался.

– Одежду хорошо обыскали? – спросила Даша.

Все трое закивали.

– Ну, чтобы не впадать в паранойю, твердо предположим, что нас сейчас не слушают, – сказала Даша. – Предложения есть?

Никто не спешил, переглядывались, сосредоточенно глядели кто в стену, кто в потолок, шевелили губами – смотря кто какие методы предпочитал для концентрации мышления.

– Автозак пощупать? – задумчиво предложил Толик.

– Щупали уже, – сказала Даша. – В этом направлении не стоит далеко забегать – там и без нас все вылизали на сто кругов.

– Подмога будет? – спросил Славка.

– Нет, – сказала Даша. – Разве что дадут пару тачек. И что там ни говори, а в этом есть сермяга – если мы усиленным составом ничего не размотали, нечего и шиковать… Новости из психушки есть?

– Никаких, – сказал Слава. – Димыч там уже на стену лезет от приятной компании… Усачев в жутком состоянии, никаких изменений. Все время к койке привязанный лежит, орет, как больной слон, когда не спит после ударной дозы. Все ему три покойницы мерещатся… Димыч честно признается, что ничего больше не в силах сделать. Не может же он проверять, что ему колют… Если колют что-то не то.

– А могут… – задумчиво сказала Даша. – Бывали прецеденты.

– Не можем же мы всю психушку перебирать? Облезем…

– Ну, скажи Димке, пусть еще пострадает. Закалка будет на будущее… По Шохину ничего?

– Пусто. Растаял. Во вневедомственной клянутся и божатся, что у него все документы были в порядке, даже заверенная телеграмма. Оказалось, правда, что никто из Союза художников телеграммы не давал – кому ее давать, если не существует в природе такого «племянника»? Даша, может, против нас играют «коммерческие»?

– Да откуда мне знать? – в сердцах сказала она. – Кто бы против нас не играл, поддельный Шохин нам не мешал, а вывел на шлюшку. Которой без его наводки никто и не заинтересовался бы, зуб даю… А с другой стороны, подсунул совершенно непричастного субъекта…

– Француза бы прижать… – мечтательно сказал Толик.

– А на чем ты его прижмешь? Ты сначала докажи, что это он микрофончик сунул. Может, это ты его сунул. Или Славка. Строго говоря, я ведь до сих пор не имею стопроцентной уверенности, что «иголочку» мне Флиссак загнал. То, что он слушал немца, еще ничего не доказывает.

– Вот, давай… – фыркнул Славка. – Ты что, кому-то из нас не веришь?

– Непотребство глаголишь, отрок, сущее непотребство, – самым искренним тоном сказала Даша, слегка покривив душою. – Просто нет фактов, вот и все. Француза прижать не на чем. Подумаешь, за писателя себя выдает… Пока что в этом корыстного интереса не просматривается. А сдавать его в ГБ мне азарт не позволяет. В общем, так. Против нас работает не трамвайный карманник. Происходящее прекрасно характеризуется строками Высоцкого: «А вдруг это очень приличные люди, а вдруг из-за них мне чего-нибудь будет…» Посему соблюдайте максимальную осторожность, орлы. Я уже нарвалась, как видите… Сделаем так…

Помолчала, глядя на них. В самое плохое верить не хотелось, но если среди них есть крот, как распределить обязанности, чтобы противник не получил ни капли информации? Вот задачка…

– Сделаем так, – повторила она. – Толик займется коварным французом, Слава – Зыбиным. Поводите их немножечко. Сергей – осторожно крутит Агеева… – она прикинула все и решила рискнуть, запустить дезу. – Откровенно говоря, есть у меня по этому Агееву кое-что любопытное, но я, уж простите, умолчу. История столь невероятная, что вы решите, будто я шизанулась… Пусть уж Сергей сделает контрольную проверку, тогда и поговорим откровенно… Слава, ты вдобавок прокачай – сам Зыбин с французом флиртует, в одиночку, или это его контора делает маленький бизнес на обслуживании иностранцев…

…Зыбина обнаружили часа через три. И не они, а районная милиция. Дело в том, что Славка мотался по городу, звонил, расспрашивал, выяснял, куда мог поехать объект – а Зыбин уже никуда не спешил, и предстоявшие ему поездки можно было теперь предсказать наперед с вероятностью в двести процентов…

– Машина чья? – спросила Даша, направляясь к белой «королле» возраста этак десятилетнего.

– По документам – принадлежит агентству, – сказал Протасов, розыскник из местного РОВД. – У него была доверенность.

– Кто настучал?

– Пацаны лазили вокруг машины. Думали, пьяный, кто-то рассказал бабке – мол, сидит такой, а бабка, когда пошла белье снимать – они тут по старинке во дворе вешают, – присмотрелась и решила, что дело нечисто. Что помер голубок с перепою. И начала колготиться. Бабки – наша опора… – Он помолчал и с надеждой спросил: – Даша, ты это дело от нас забирать будешь?

– Что, в мыле?

– Да как всегда…

– Скорее всего, заберем, – сказала Даша задумчиво. – Если ты мне отслужишь. «Локус», вообще-то, не в твоем районе прописан, но пошли ты туда кого-нибудь, привези ихнего шефа со всей решительностью. Только в темпе, под вой охотничьих рогов.

– Я-то думал, ты чего неподъемного потребуешь… Сейчас озадачу ребят. – Он развернулся и обрадованно припустил к своей машине.

Даша подошла, открыла правую дверку, присмотрелась. Живым она его никогда не видела, но это и не имело значения, лицо было совершенно спокойным, мертвец, склонив голову к левому плечу, смотрел широко раскрытыми глазами на примостившегося рядом эксперта.

– Что там? – спросила Даша.

– Насколько можно судить – два удара ножом. Или заточкой. В общем, что-то длинное и узкое. Оба раза – в область сердца. Тут все мгновенно…

– Левша?

– Не обязательно. Мог выхватить нож, держа лезвие острием к локтю. Если есть навык, можно и из такой позиции. Я бы поостерегся судить по первым впечатлениям, но, судя по безмятежному лицу жмурика, положили его весьма грамотно, в секунду. Это тебе не ольховская пьянь…

– Киллер?

– Ох, полюбилось вам всем это словцо! Я уж предпочитаю по старинке – убивец… Как свинью колол.

– Когда?

– На глаз – часа два назад. Но погоды стоят холодные, тут нужно работать, чтобы точно определить… Это что, твой парень?

– В смысле?

– Ну, твой кадр? Хотя ты равнодушна, я бы сказал…

– Почему это ты решил, что мой?

– Подойди к Протасову. У жмурика во внутреннем кармане был конвертик, тебе адресованный. Они уже все из карманов вынули.

Даша, удивленно пожав плечами, направилась к защитного цвета «уазику», чью принадлежность к милиции выдавала лишь мигалка. Залезла на заднее сиденье.

– Сейчас привезут, – сказал Протасов. – Он там пробовал права качать, но я настрого наказал…

– Конверт где? – спросила Даша. – Что ж ты сразу не сказал?

– Даш, я двое суток не спал, у меня какая-то сука малолеток трахает… Весь отдел на ногах.

– Ладно, давай…

Самый обыкновенный конверт, незапечатанный. С четко, крупно выведенной надписью: «Городской уголовный розыск, капитану Шевчук Д. А.». Даша осторожно вынула его пинцетом из пластикового мешочка:

– Так и был, незапечатанный?

– Ага. Клеевой слой не нарушен, сама посмотри. Внутрь мы еще не лазили, тебя ждали – вдруг это какие-то твои дела… Потому и тебе сразу позвонили.

Даша тем же пинцетом вытащила сложенный вдвое листок, осторожно развернула его, помогая пинцету авторучкой. Плотная белая бумага. Жирными линиями, похоже черным фломастером, довольно примитивно изображен загадочный рисунок. Телевизор, каким его рисуют дети, – плоский «вид спереди». Чтобы не было ошибки, снабжен рогулькой-антенной и буквами «ТV». Рядом – некая лента с рамочками, большими и маленькими… ну конечно, кинопленка. И в каждом кадре необычайно старательно выписанные цифры: 25 25 25 25…

Она долго рассматривала таинственное рукоделие, непонятное, как иероглифы. Поворачивала и так, и сяк.

– Понимаешь что-нибудь? – спросил Протасов.

– Ни черта, – сказала она сердито.

Кое-что она все же понимала. Зыбин играл крупно и опасно – и хотел подстраховаться, чтобы его безвременная кончина не осталась неотмщенной. Только так можно заготовленное впрок послание истолковать. Дальше пошли варианты. Незаклеенный конверт можно толковать двояко: либо Зыбин намеревался сюда положить что-то еще, либо колебался, не верил до конца, что его могут замочить. Возможно, хотел продемонстрировать конверт собеседнику – в лучших традициях жанра: «Либо вы мне скажете, Мориарти, кто спер голубой карбункул, либо этот конверт уйдет в Скотланд Ярд». Это, несомненно, был именно собеседник – рано делать выводы, но стоит допустить, что какое-то время они сидели в машине и беседовали.

Есть, конечно, и другая версия: конверт с загадочным посланием – изощренная попытка сбить Дашу с толку. Деза. Но какой смысл в том, чтобы подсовывать совершенно непонятную дезу?

– Что там еще? – спросила она, засунув конверт обратно в пакетик.

– Деньги, документы, всякие мелочи. «Макаров» с разрешением – разрешение стандартное, аренда… На взгляд – не липа. В машине еще – японский транзистор, был выключен. Хорошая штучка, всеволновая.

Она оглянулась на «короллу»:

– Зевак хватает, а вот не вижу я никого похожего на свидетеля… Нету?

– Ни намека на свидетеля. Мои носятся по дому, но что-то я на это надежд не возлагаю. Похоже, все чисто сделано.

– Да, он вообще чистодел…

– Кто? – машинально спросил Протасов.

– Не знаю, – сердито сказала Даша. – Знаю, что он есть, а вот кто он… Привезли, что ли?

Вылезла и подошла к остановившемуся неподалеку сиреневому БМВ, сопровождаемому милицейским «Москвичом». Дверца германского красавца распахнулась, выбрался рослый мужик с волевым лицом простецкого российского супермена. Даша с ним прежде не сталкивалась, знакомство чисто заочное, персона, в общем-то, стандартная: сначала – КГБ, потом – частник, не зарывается и не наглеет, но, как уже было прежде подмечено, склонен к прогулкам по скользковатым дорожкам.

Он огляделся, чутьем, должно быть, уловив, что на него, как медведь на крестьянина в классической басне, должен насесть здешний главный, и пытаясь главного вычислить.

– Здравствуйте, – сказала Даша, взяла его под руку и повела немного в сторонку. – Это я тут банкую. Капитан Шевчук.

– Это вас кличут Рыжая?

– Ага, – сказала Даша. – Я самая. Вы как, Петр Георгиевич, протесты будете заявлять?

– Следовало бы. Когда столь бесцеремонно врываются… Но я, вообще-то, подожду. Смотря что преподнесете.

– Печальную весть я вам преподнесу, – сказала Даша. – Вы вон ту машину знаете?

Он присмотрелся.

– Даже не скажу…

– Не ваша?

– Я машинами не занимаюсь. На это есть один из замов. И все номера не помню. Вы, наверное, тоже все ваши машины в «лицо» не знаете?

– Там Зыбин, – сказала Даша. – Мертвый. Тезка ваш, Петр…

Его лицо мгновенно стало еще более зажатым:

– Кто? И – как?

– Два раза – ножом в сердце, – сказала Даша. – Кто – простите, не знаем… Может, у вас есть догадки и предположения?

– Никаких.

– Даже для приличия не станете в небо таращиться и губами шевелить?

– Я про вас слышал, – сказал он медленно. – И потому вашей манере разговора не удивляюсь…

– Бог мой, а какие у меня манеры? Просто беседуем…

– Мне не нужно ничего изображать «для приличия». Совершенно не представляю, чем он занимался.

– Он же у вас занимал довольно высокий пост…

– Видите ли, у нас, в отличие от вашего ведомства, несколько другие порядки, – терпеливо объяснил он. – Шеф не обязан быть в курсе совершенно всех операций. Особо доверенные люди, к числу которых принадлежал и Петр Павлович, могли в особо оговоренных случаях принимать решения на собственный страх и риск, самостоятельно разрабатывать что-то. При соблюдении некоторых условий, понятно. Предельно упрощая, их можно определить так: не причинять вреда конторе, ни во что ее не втянуть… Хотя, конечно, принято было о любой такого рода работе на еженедельных совещаниях докладывать.

– А если он работал что-то абсолютно свое?

– Не думаю. Он был дисциплинированным человеком.

– Ну, а если ему предложили особенно вкусную сумму?

– Слушайте… Давайте откровенно. Почти на каждого можно найти соответствующую сумму. Возможно, и на вас, простите… И в таких условиях стопроцентную гарантию может дать лишь Господь Бог. Я не считаю, что он ради левого заработка мог пренебречь интересами конторы. Но предугадывать его реакцию на искушающую сумму я бы не взялся. Может быть, да, может быть, нет.

– Иными словами, вы ничего не знаете?

– Ради этого не стоило меня сюда вытаскивать. Можно было приехать и спросить. Я повторил бы то же самое. Или хотели поставить перед фактом, на горячем – и полюбоваться реакцией? Я думал, вы работаете гораздо изощреннее…

– Вы находитесь в конфронтации с каким-то другим агентством?

– Ей-богу, не знаю… – усмехнулся он. – Если у вас что-то есть на мою фирму, давайте играть в рамках закона, ладно?

– Значит, не скажете?

– Что-то не припомню ни о каких конфронтациях…

– А вам что-нибудь говорит число «25» в сочетании с кинопленкой или телевизором?

На сей раз он задумался, без всякого притворства:

– Двадцать пять… Нет. Двадцать пятый канал? У нас в Шантарске такого пока что нет…

– Вы можете перетрясти вашу контору и проверить, знал ли кто-то что-то о зыбинских делах?

– Если все будет оформлено официально. У вас есть еще вопросы?

– Пока нет, – сказала Даша. – Ждите официального обращения. А на Зыбина посмотреть не хотите?

– Мне это ровным счетом ничего не даст, – он поклонился и недвусмысленно повернулся, чтобы уйти. – Надеюсь, меня не станут здесь задерживать?

– Конечно, нет, – сказала Даша. – Простите уж, что потревожила.

Он поджал губы и зашагал прочь. Даша смотрела ему вслед и гадала, не сваляла ли дурака, устроив маленькую провокацию.

Его приезд мог выглядеть двояко – можно подумать, что его доставили, а можно и решить, что сам примчался. Не исключено, что его присутствие на месте происшествия даст Иксу повод подумать, будто тут играл не один Зыбин, а вся контора, то бишь «Локус». А потом можно посмотреть, не начнет ли кто действовать против «Локуса». Примитивная игра, конечно, но на безрыбье… Она могла и ошибаться, но порой откуда-то всплывала шальная версия: не исключено, что порой убийца из удобного места наблюдает за суетой вокруг жертвы. Бывали примеры. Упорно не проходит ощущение нацеленного в спину взгляда – пристального, злобного. То ли бзик, то ли чутье…

Она подошла к «королле» и поманила Славку:

– Подчисть тут все. Пусть конверт проверят как можно быстрее: отпечатки пальцев и все такое… А я поехала.

– Куда?

– В «Локус». Потрясу их по горячим следам, хоть и не жду сенсаций…

– Думаешь, н а ш?

– А ты в этом сомневаешься? – хмыкнула Даша. – Наш, некому больше. Я тебе скажу по секрету, начинаю его бояться. Ну, са-амую чуточку. Потому что не делает ошибок, сволочь. Зыбин к нему близенько подобрался… И еще не факт, что это Агеев, далеко не факт… Главное, Зыбин подобрался близко, а этого в нашей игре делать не полагается. Ладно, побежала…

Федя всю дорогу косился на нее с вопрошающим видом, но рта дисциплинированно не открывал. До управления оставалась пара минут езды, когда Даша сжалилась:

– Один вопрос, и не более того. Заслужил хорошим поведением.

– А француз и правда – шпион?

– А с чего это ты, юноша, начал его подозревать?

– А зачем вы меня заставляли шапку и бушлат осматривать чуть ли не под лупой? Больше к нам в кабинет из посторонних никто и не ходит в гости, один француз…

– Логично, – сказала Даша. – Но если ты, сокол, хоть словечко на стороне пискнешь… Со свету сживу.

– Обижаете, – он помолчал и вдруг поведал. – А я каждое утро «москвичок» осматриваю, весь салон…

– Микрофоны ищешь?

– Нет, – чуть смущенно сознался Федя. – Смотрел я тут один фильм, так там мужику под сиденье подсунули ампулу с радиоактивным кобальтом. Он ездит, ничего не подозревая, и потихонечку концы отдает…

– Ну, это уж ты перебрал, – поразмыслив, сказала Даша. – Хотя черт его знает. Я временами начинаю думать…

Федя с исказившимся лицом рванул машину влево, отчаянно завизжали тормоза, и Дашу бросило к дверце. Тут же ее начало швырять вверх-вниз, она всем телом ощутила, как «Москвич» несется дальше, култыхая на спущенных колесах, стуча ободами по асфальту, и лишь мигом позже в сознание ворвалась гулкая, близкая автоматная очередь. Широкая темная машина обошла их впритирку на бешеной скорости, рванула на красный свет у памятника Ленину и исчезла впереди.

– Тормози! – отчаянно крикнула Даша.

Он и так уже тормозил, вцепившись в руль, скалясь от напряжения. Справа надвинулась ревущая тень, зазвенели стекла, вылетая, в салон ворвалась струя холодного воздуха. Даша, немыслимо изогнувшись, рвала из кобуры пистолет, «москвичок» заносило, несло влево, разворачивало поперек движения. Мотоцикл, взвыв, выплюнув струю дыма, пронесся у них перед капотом – яркий, лаково-никелированный, импортный, двое седоков в глухих марсианских шлемах, – отчаянно кренясь, завалился влево, мелькнул меж машинами на стоянке у массивного сталинского здания Шантарской железной дороги – и исчез.

«Москвич» наконец остановился. Даша сгоряча выпрыгнула, целя по сторонам – но не в кого было стрелять. Обтекая с двух сторон, мимо проносился поток машин, хлынувших с Энгельса на зеленый свет, они неслись, как ни в чем не бывало, ближайшие, конечно, отворачивали, старательно объезжая косо застрявшую в десяти метрах от светофора машину и двух непонятных штатских, торчавших возле нее с пистолетами наизготовку, но многие так и не успевали ничего заметить. Впереди, метрах буквально в трехстах, виднелся серый угол здания городского УВД, а если глянуть влево, отлично видно здание областной администрации с двумя флагами – российским триколором и сине-красным штандартом Шантарска. Центр города, средь бела дня…

Даша опустила пистолет, не сразу попав им в кобуру – руки немного тряслись. «Москвич» уныло стоял на простреленных шинах, в обеих задних дверцах стекла прямо-таки выхлестнуты, заднее – тоже, все вокруг усыпано осколками, по асфальту тянется зигзагообразный след, черная полоса горелой резины.

Федя, держа пистолет в опущенной руке, глядя шалыми глазами, оторопело коснулся указательным пальцем острого осколка стекла, торчавшего над пулевой пробоиной в дверце, поежился и изрыгнул семиэтажное.

– Аналогично, – пробормотала Даша, борясь со слабостью в ногах.

Поблизости уже вопила сирена.

…Примерно через полчаса на всех милицейских спецволнах рявкнуло: «НАБАТ!»

Методика действий по этому коду была давно отработана – хотя в жизнь и претворялась крайне редко, в особых случаях вроде нынешнего. Дашина личность в данный момент не имела никакого значения – нужно было показать кое-кому, кто хозяин в городе, и наглядно доказать, что стрелять средь бела дня в милицейских офицеров, особенно в центре города – занятие крайне предосудительное и немедленно влекущее самый жесткий ответ…

Подняли все специальные подразделения, заодно и «белых медведей» – дислоцировавшуюся в Шантарске часть внутренних войск. И началось.

«Набат», собственно, был комбинацией из нескольких планов типа «Трала», «Невода» и «Шины» – вернее, всеми ими, введенными в действие одновременно. С кое-какими дополнениями.

На центральном рынке и прилегающих криминальных околотках вроде Вознесенки окаянствовал полковник Бортко, обожавший подобные вернисажи и по возможности командовавший лично. В глазах рябило от комбинезонов. Схваченными мостили обширную асфальтированную стоянку, укладывая тесно, как селедок в банке, поддавая высокими ботинками при малейшем сопротивлении. Наспех постеленный брезент был завален стволами, ножиками, грудами разноцветных купюр, целлофановыми пакетиками с «дурью» и прочим противозаконным барахлом. Из наплечных раций ребят с рысью на рукаве несся жизнерадостный призыв Ведмедя:

– Хлопцы, делай Освенцим!

В Ольховке стоял вой и скрежет зубовный – ее заблокировали со всех сторон автозаками и шли по дворам с экстренным построением, вкладывая в этот термин несколько иной смысл, нежели богомоловские герои. Кое-где прямо на улице валялись вышеупомянутые криминальные вещички, торопливо вышвырнутые хозяевами через забор, так что оставалось только идти и подбирать. Под горячую руку в автозак угодил и цыганский барон Басалай – просто так, за то, что он и есть Басалай, известный милиции как облупленный.

Попутно трясли все вычисленные «малины», пользовавшиеся дурной славой рестораны, все известные в городе «плешки», где торговали наркотой, подозрительные автостоянки и автомастерские. Одним словом, устроили вселенский шмон, вплоть до мелочевки – районов педерастических сходок и почти вымерших в последнее время приютов «наперсточников». Все, что в другое время сходило с рук, сегодня служило поводом для препровождения за шиворот в машину с зарешеченными окошками. Разумеется, подавляющее большинство задержанных вскоре будут разгуливать на свободе, но тут уж вины милиции нет – они только ловят, а выпускают всегда другие…

Сегодня прежние критерии и негласно соблюдавшиеся правила игры не действовали, а потому ребята в камуфляже и черных капюшонах врывались в иные загородные ресторанчики, сауны и дома отдыха, где не бывали по году, а то и более. И к машинам тащили в наручниках людей, полагавших себя давно и прочно застрахованными от любых житейских невзгод. Не далее чем завтра за каждым из них должна была явиться рота адвокатов и увезти с почетом, но нынешнюю ночку им предстояло провести, созерцая небо в клеточку. Сегодня был День Мента, не значившийся ни в каких календарях…

Параллельно кипела работа моментально созданной сводной группы, занимавшейся исключительно покушением. Группа трудилась по-стахановски, но результаты, как частенько в таких случаях и бывает, оказались мизерными.

Темного цвета иномарку, оказавшуюся довольно новой «Вольво-740», отыскали быстро – как и следовало ожидать, брошенной в тихом уголке. И автомат валялся на сиденье. Почти в то же время в другом конце города нашли брошенный мотоцикл, а под ним – «Зауэр ТР-6». Все патроны в барабане были стреляными.

Дальше начиналась «черная дыра». Автомат и пистолет, насколько удалось установить по горячим следам, работая в сердечном согласии с ФСБ, прежде в деле не были, и происхождение их выяснить не смогли. «Вольво», привезенная в Шантарск одной из торговых фирм и еще не растаможенная, исчезла со стоянки за три часа до происшествия. Фирму, конечно, взяли в оборот, но надежд на успехи в этом направлении никто не питал. Мотоцикл вообще оказался новехоньким, нигде не зарегистрированным и оттого словно бы не существовавшим в природе. Свидетелей по «вольво» не нашлось – видимо, сидевшие в ней, отъехав подальше, сбавили скорость до нормальной, а потом остановились и чинно покинули тачку. Что до мотоцикла, отыскался дедок, видевший, как его седоков подхватила и увезла машина – но в иностранных марках он совершенно не разбирался, помнил лишь, что она была «нерусская» и «белая». Поскольку он к тому же страдал близорукостью, провалились все попытки составить фоторобот.

Получился классический тупик. Общественное мнение пришло к выводу, что Даша с Федей родились в рубашке. С чем сами виновники торжества соглашались целиком и полностью – особенно когда подоспели результаты экспертизы и было совершенно точно установлено, что по «Москвичу» выпустили двадцать две автоматных и шесть револьверных пуль. При том, что оба героя дня не получили ни царапины – от осколков стекла спасли зимние шапки и толстые куртки.

До вечера оба сидели в УВД, отвечая на вопросы и сами составляя рапорты. И мимоходом получая поздравления – как чудесно спасшиеся. Впрочем, особого паломничества к ним не наблюдалось: как из-за суровости жизни, где автоматная пальба, увы, стала повседневностью, так и из-за того, что все, кто оказался под рукой у начальства, были брошены на «Набат». А улов был грандиозный, мест на нарах заведомо не хватало, и потому прямо на огромном внутреннем дворе областного управления под прицелом автоматов откровенно печалились человек шестьдесят, тщательно выстроенных в шеренги с руками за головой. К ним то и дело добавлялись новые. Тем более что занимавшиеся организованной преступностью фээсбэшники не захотели оставаться в стороне от столь увлекательной забавы, выпадающей раз в год, и тоже палачествовали с соблюдением всех норм законности, приволакивая все новых клиентов. Как водится, в этой куче были и задержанные по ошибке, но глянец должны были навести лишь завтра утром – операции типа «Набата» гуманизмом не страдают…

Дашу с Федей оставили в покое лишь часов в шесть вечера. Но Славку за миндальной настойкой она погнала не сразу, а лишь через полчаса, когда подоспели кое-какие новости с Черского и выяснилось, что сам Трофимов высочайше одобрил действия Дрына и Воловикова, повелев Дашину группу ничем более не загружать, а ей самой – лезть вон из кожи, но двигаться в прежнем направлении…

Глава десятая

Черный губернатор и рыжий капитан

Во всем случившемся была одна неприглядная сторона – сыщика, угодившего в эпицентр столь шумных событий, начинают весьма тщательно охранять. И потому Дашу увезли ночевать в гостиницу УВД, довольно-таки засекреченную, назавтра заставили напялить бронежилет скрытого ношения (который какой-то идиот-конструктор официально окрестил «Прохором»), да вдобавок приставили двух неразговорчивых ребят, каких она никогда прежде не видела. И эта парочка старательно таскалась за ней вот уже три дня, то пешком, то на колесах.

Федя, правда, радовался – ему сгоряча выделили новенький «2141» из пришедшего на Черского «конского пополнения». Как он сообщил Даше, бюрократия – великая вещь, а потому отобрать однажды выданное уже вряд ли получится, если машина прошла по бумагам как собственность «городских» (он, правда, выражался гораздо более многословно, без пышных терминов, но смысл был именно такой).

Даша никогда не завидовала президентам и королям, вокруг которых теснятся во множестве мальчики с цепкими взглядами, и оттого охрана ее лишь тяготила. Шикарная гостиница УВД – тоже. Правда, через двое суток, когда выяснилось, что возле ее квартиры ни разу не появлялись мало-мальски подозрительные личности, разрешили вернуться домой – но молчаливая парочка по-прежнему топотала-ехала следом.

Даша в глубине души стала сомневаться, нужны ли они вообще. Вновь и вновь прокручивая в памяти все случившееся – равно как и результаты последовавшего блиц-следствия, – понемногу укреплялась в еретической мысли, что ее хотели лишь пугнуть. Пусть и крепко. Хваленое «последнее предупреждение». Расчет очень простой: в действиях нападавших странным образом соседствовали ювелирнейший расчет и грубейший ляп, заключавшийся в том, что ее не убили.

Налицо два взаимоисключающих положения. Люди, способные без сучка без задоринки осуществить такое покушение и обеспечить последующее растворение киллеров в воздухе, всегда (ну, почти всегда) добиваются своей цели, то есть трупов. А киллеры высокого класса, работающие по таким делам, никогда (ну, п о ч – т и никогда) не промахиваются. Однако двадцать две автоматных пули и шесть револьверных, выпущенные практически в упор, никого не только не задели, но даже и не царапнули. Тут уже попахивало нешуточным умением, но обращенным на прямо противоположную цель – ни за что не задеть… Именно так все выглядело, если подойти с холодной логикой.

Даша не стала разочаровывать Федю – пусть пацан походит в героях, сколько удастся, но с Воловиковым догадками тут же поделилась. Шеф ничего определенного не сказал, своего отношения к ее версии не высказал, но задумался…

По большому счету, это была лирика. Самое печальное – прошло трое суток, пошел четвертый день, а результатов не было никаких. Похоронили Зыбина. Агеев вел себя безупречно, в поте лица трудясь на благо своей фирмы. Столь же безукоризненно держался француз, каждый день забредавший на огонек и старательно коверкавший язык, – правда, он особо не докучал, выпивал чашечку кофе, которым его каждый раз угощали с гостеприимнейшими улыбками, и исчезал. Одежду, правда, держали в надежно закрытом шкафу, француза не оставляли в кабинете одного, а после его ухода приходил спец от Граника и колдовал с приборчиками.

Совсем примерно вел себя пропадавший в библиотеке фон Бреве. Даже телег на Дашу больше не поступало. По всем законам – не жанра, а жизни – это было затишье перед бурей.

И Даше показалось сначала, что буря грянула, когда часов в пять вечера к ней у крыльца УВД подошел верзила в распахнутом пальто, с непокрытой головой и вежливо сказал:

– Дарья Андреевна, можно вас на минутку?

Дурацкий «Прохор» чуточку резал под мышками. Даша пытливо уставилась на непрошеного собеседника. Страха не было ни малейшего – в двух метрах у распахнутой дверцы новенького «Москвича» стоял Федя, а еще ближе настороженно изготовились к броску молчаливые ангелы-хранители. Да и не будь их, не испугалась бы. Пожалуй, сказать следовало по-другому: тревоги не было.

Под распахнутым кашемировым пальто виден хороший клетчатый костюм – белоснежная сорочка, темно-красный галстук. Левый лацкан пиджака слегка отвисает – подмышечная кобура, конечно. Но физиономия ничуть не напоминает ольховские «будки», а это означает, что полет высок…

– Слушаю, – спокойно сказала Даша.

– С вами хотят поговорить. Совершенно мирная беседа без всяких причин для беспокойства.

– Где? – спросила она.

– Если вас не затруднит, пройдемте к нашей машине, – он показал в сторону. – Мы не хотели подъезжать ближе, потому что это не вполне удобно в первую очередь для вас. Всегда может найтись недоброжелатель, способный истолковать эту беседу совершенно превратно…

Даша всмотрелась. Машины были прекрасно видны – они стояли метрах в двадцати, прямо под фонарем. Длинная бежевая «Вольво-940» и массивный темный БМВ. Задняя дверца «вольво» распахнута, возле нее стоит человек без шапки – в окружении полудюжины таких же высоких, респектабельно одетых, вставших так, чтобы просечь все возможные направления обстрела.

– Шеф сказал, что уверен в вашем профессионализме, и потому не стал передавать со мной свою визитную карточку… – сказал красногалстучный.

Да уж, ни к чему. Человека с выпуклым лбом, большой лысой головой, обрамленной венчиком редких светлых волос, Даша прекрасно знала по снимкам и пару раз видела по телевизору. Господин Гордеев, крупный бизнесмен, владелец заводов, газет, пароходов. По кличке Фрол известен многим, в жизни его не видевшим. «Черный губернатор» Шантарска, извольте любить и жаловать.

– Ваши машины могут двигаться в отдалении, – сказал молодой человек.

– Пойдемте, – кивнула Даша.

И первой направилась к сверкающему «вольво». Снова никаких тревог: она смотрела на жизнь реалистично и могла сказать со всей уверенностью: если бы хозяину «вольво» понадобилось ее убить, давно бы убили. Бывают «авторитеты» такого ранга, что с ними нужно не просто считаться – воспринимать как неисключимый элемент жизни, вот и все. Разумеется, она могла отказаться от беседы – но потом, если честно, умерла бы от любопытства, как женского, так и сыскарского… Бывают такие ситуации.

Фрол придержал перед ней дверцу, пропустил вперед. Один «мальчик» вскочил на переднее сиденье, остальные кинулись к БМВ, и шведский дорожный крейсер тронулся – бесшумно, плавно.

– Вам предложить сигарету, или будете свои? – спросил хозяин машины, разглядывая ее с откровенным любопытством.

– Свои, – сказала Даша, глядя примерно так же.

Он нажал кнопку, и снизу плавно поднялось темное стекло, отгораживая шофера и охранника.

– Нет, пепельница – вон там… Я вам не предлагаю выпить – ничего не знаю о ваших моральных принципах…

– Принимаю жизнь такой, какая она есть, – осторожно ответила Даша.

– Значит, да?

– Наверное, нет.

– Не буду настаивать… – Он какое-то время молчал, задумчиво глядя на стеклянную перегородку. – У вас есть догадки насчет предмета нашей сегодняшней встречи?

– И пугать меня, и покупать пришли бы люди рангом гораздо пониже, – сказала Даша. – А договариваться со мной – я для вас, реалистично глядя, не фигура. Просить меня о помощи вы не станете – по тем же причинам. Разве что хотите использовать меня как канал?

– Полагаете, у меня нет подобного рода каналов?

– Полагаю, хватает. И потому решительно теряюсь. Серьезно. Не вижу версий.

– У вас в последнее время нет неприятностей по службе?

– Вроде нет. Это намек?

– Нет. Я вам не планировал никаких неприятностей… равно как и не препятствовал таковым. Просто хотел убедиться, что вас вот уже несколько дней, как выпустили из-под прицела. У вас не появлялось такое чувство?

– Мелькало иногда, – сказала Даша.

– Объяснений здесь два: либо вы ушли в сторону, либо против вас готовят очередной удар. Логично?

– Логично, – кратко сказала Даша.

– Кстати, о последнем… ударе. Он у вас не вызывает никаких сомнений?

– Что вы имеете в виду?

– Эффектно, зрелищно, прямо-таки кинематографично… и завершилось совершенно безопасно для вас. Для счастливой случайности чересчур неправдоподобно.

Даша молчала.

– Вот об этом я и хотел поговорить в первую очередь, – сказал Фрол, так и не дождавшись ее реплики. – Этот последний «Набат», откровенно говоря, вещь малоприятная. Даже при том, что он случается крайне редко. Еще недели две волна будет держаться… Хочу вас заверить: ни одна организованная структура, входящая в систему, к происходящему не имела никакого отношения. Это тщательнейшим образом проверено. Если бы кто-то проявил подобную самостоятельность, я бы об этом знал. Был приведен в действие грандиозный механизм… Я бы непременно знал.

– Случается, время от времени кто-то начинает играть в независимость… – сказала Даша.

– Все равно. Я бы знал.

Он выжидательно замолчал.

– И я, как понимаю, то, что вы сейчас сказали, не обязана хранить в тайне?

Он кивнул:

– Совершенно не обязаны… А вот насчет дальнейшего… Тут я бы вас очень-очень попросил держать все в секрете. В ваших же интересах.

– Я поняла, – сказала Даша.

– Чтобы уверить вас в полной непричастности системы к тому, что с вами произошло, не было нужды нам с вами встречаться. Вы прекрасно понимаете – каналы есть… Так вот, вы упустили из виду еще один повод для нашей беседы. Что, если я хочу с вами посоветоваться? Чего на свете не бывает… Считайте, у нас с вами небольшой военный совет. Этот разговор, кроме настоятельной необходимости хранить его в тайне, ни к чему вас более не обязывает. Я не собираюсь просить вас сделать что-то за плату, вообще вас покупать. Быть может, не время, – он вскользь глянул на Дашу и усмехнулся. – Мне ваши принципы на сей счет известны. Точно знаю, что в прошлом году вас пытались купить. Басалаевские. Но не знаю деталей. Не расскажете?

– На трость покупали, вот и все детали, – сказала Даша.

– Как это?

– Ну, этот организм, что ко мне явился, сказал, что будет укладывать пачки денег на высоту своей трости.

– Трость хоть была длинная?

– Пожалуй.

– А купюры в пачках?

– Крупные.

– А вы не взяли… А на оглоблю бы купились?

– Нет.

– Ох уж мне эти цыгане… – сказал Фрол. – Никакой психологии, тактика та же, что и в древнем Шумере… Смешной народ. То ли не понимают, что все, купленные за деньги, – мразь, то ли их такая ситуация устраивает… Простите, Дарья Андреевна, вас еще ни разу по-настоящему не покупали. Не за деньги. И не за звездочки на погоны. За деньги, повторяю, покупают мразь. А верных сотрудников покупают не деньгами, а тем, что человека ставят на изначально предназначавшееся ему в жизни место, которого он иными путями достигнуть ни за что не смог бы. Конечно, к этому и деньги прилагаются, но в данном случае они – вторичное… Взять, например, вас. Вы великолепная охотничья собака, это вовсе не оскорбление, это комплимент. Но вас держат впроголодь, так что ребра торчат, походя пинают под худые бока, заставляют жить в сырой конуре, а охотиться позволяют разве что на мышей, но упорно требуют проявить при этом невероятную резвость, изобретательность и неутомимость. Это абсурд: породистая легавая не должна размениваться на мышей. Подумайте, на что она способна, если кормить ее досыта, лелеять и холить, а на охоту выводить, подставляя достойную дичь, – благородного оленя, волка, медведя…

– С гончими на медведей не ходят.

– Ну, я же иносказательно… Одним словом, Дарья Андреевна, по-настоящему вас еще и не покупали. А потому не зарекайтесь. Хорошо, это лирическое отступление. Поговорим о делах. Я и в самом деле хочу с вами посоветоваться. Мне почему-то кажется, что мы идем в одном и том же направлении. Давайте я расскажу вам притчу. Представим, что существует… Компания. С большой буквы. Удачный термин, потому что несет двойной смысл. Компания в данном случае – это и группа близких людей, и деловое предприятие. Текут обычные будни, о которых скучно, да и не нужно рассказывать. Все знают свои обязанности, давно отлажены механизмы и для поощрения за хорошую работу и верность, и для наказания за предательство и обман своих. Проведены границы, выработаны законы. Конечно, не идиллия, но – налаженная жизнь. И внезапно некий человек, занимающий один из крупных постов, совершает сделку, которую просто-таки не имел права совершать, самовольно распоряжаясь тем, чем имели право распоряжаться все сообща. Это сделано так примитивно и открыто, что искать виновного нет смысла, он на ладони, даже не скрывается. Как вы понимаете, Компания немедленно призывает его к ответу. И тут начинаются странности. Человек этот отличался недюжинным умом и ловкостью, без которых, как легко догадаться, никогда не достиг бы такого положения. Логично предположить, что он, решил вдруг все-таки промотать доверенные ему ценности Компании, позаботился заранее об убедительных, хотя бы внешне, оправданиях. Но ничего подобного не происходит. Виновник ведет себя, как глупый мальчишка, стоит с опущенной головой и уныло повторяет: «Да, я съел варенье. Я знал, что нельзя есть варенья, но я его съел…» – Фрол помолчал. – К сожалению, в тот момент заинтересованные лица совершили промах. Чересчур быстро кинулись по накатанной дорожке…

– Иными словами, поторопились зарезать?

– Вульгарно чуточку, но истине соответствует… – медленно сказал Фрол. – Поторопились. Все казалось столь простым и ясным… Такое время от времени случается. Исправить ошибку уже не представлялось возможным – проданные ценности, молниеносно промчавшись по цепочке посредников, исчезли из виду. Ушли из-под контроля. Страсти еще не успели отшуметь, как другой человек, не менее доверенный, проверенный и надежный, вдруг совершил аналогичную сделку. И, прежде чем ему успели хотя бы задать вопросы, выстрелил себе в висок. Самые тщательные поиски не обнаружили никаких следов его выгоды. Ни он, ни первый не получили от сделок никакой личной выгоды. Такие совпадения настораживают. Возникли подозрения, что Компания столкнулась с весьма нестандартной ситуацией. Естественно, были подняты на ноги специалисты разного профиля. Кому-то пришло в голову заглянуть в прошлое. Проверить аналогичные сделки последнего года, совершенные не самовольно, а с общего одобрения. Результат получился страшненький. Открылось, что в совершенно неизвестные руки потихоньку перешла кое-какая весьма перспективная собственность. Контроль над ней потерян полностью. Не все проданные акции принадлежали Компании, но и ее собственность, и собственность других людей, вместо того чтобы оставаться в кругу сложившихся связей и отношений, как бы провалилась в иное пространство.

– Акции?

– Речь у нас все время будет идти об акциях, – неохотно сказал Фрол. – Других деталей не требуйте, домысливайте сами… Одним словом, обнаружилась та же закономерность: серьезные люди вдруг продают акции с минимальнейшей для себя выгодой и ни один из них не может внятно объяснить причины, толкнувшие на такой шаг. Следов обычного, стандартного давления не обнаружено. Чертовщина. Словно некий Кашпировский дал установку. Специалисты прошли обычными путями, но так и не обнаружили никаких следов. И вот тут уже начинается полная дьявольщина: еще один надежный и верный человек вдруг впадает в состояние, близкое к истерике, заявляет, что чувствует непреодолимое желание совершить аналогичную сделку, просит его спасти. Его срочно изолируют в довольно комфортном уголке – к этому времени за столь необъяснимыми событиями уже начинают видеть нестандарт, требующий отхода от привычных штампов. Но состояние у него ухудшается, пришлось вызвать врачей и подвергнуть обычному психиатрическому лечению. Расследование утыкается в тупик. К этому времени один из специалистов выдвигает версию, что мы имеем дело с неизвестного рода воздействием на психику. Версию принимают, пусть даже исключительно из-за того, что нет другой… Она тоже заводит в тупик. Приглашенные консультанты – сплошь и рядом ничего не знающие о сути дела и личности нанимателей – единогласно заверяют, что в настоящее время не существует какого-либо оружия или устройства, способного оказывать столь конкретное воздействие. Подавать столь конкретные команды, как «Продать акции» или «Прекратить расследование». Да, вот именно, прекратить расследование. Мы столкнулись с очередной чертовней – трое, если можно так выразиться, штабистов, вдруг начинают совершать массу ошибок и вести расследование в заведомо проигрышном направлении. Они понимают, что совершают ошибки, но нормального расследования вести уже не в силах. И упускают кое-какие наметившиеся ниточки, не успев их даже разработать. Консультанты продолжают настойчиво твердить о несомненном постороннем воздействии на психику, но одновременно повторяют, что никакого психотропного оружия не существует. Люди из правления Компании доходят до того, что начинают искать в своем окружении гипнотизеров и с помощью самой современной техники пытаются отыскать следы воздействия каких бы то ни было электромагнитных полей, радиоволн, других излучений… Бесполезно. Нет никакого психотропного оружия. А дьявол, как мне объяснил один священник, замечен во множестве предосудительных поступков, но вот в скупке акций ни разу не был уличен… – Фрол грустно улыбнулся. – Один мой знакомый, преклонных лет человек, недавно освятил свою контору и просил два дня читать молитвы против нечистой силы. Это от безнадежности. Но я не могу его упрекать…

– Может быть, какая-нибудь химия? – спросила Даша.

– Исключено. Есть наркотики, в определенных дозах ведущие к заранее запрограммированным действиям, но опять-таки примитивным, вроде самоубийства. Нет наркотика, способного заставить человека купить или продать конкретную вещь – акции, старые шлепанцы, помидоры… А если бы в городе и резвилась группа сильных гипнотизеров и прочих экстрасенсов, они непременно должны были бы располагать целой ротой подсобников, выполняющих чисто технические функции, и эта толпа была бы быстро выявлена. Но ничего подобного не произошло. Нервозность растет, поскольку в такой ситуации уже невозможно отличить воздействие от собственных идей, люди начинают бояться любых сделок. Как отличить, сам ты решил что-то продать или выполняешь волю неизвестного проныры? Приходится многократно проверять и перепроверять все детали и последствия текущих сделок, и это неимоверно замедляет работу…

Даша посмотрела на него и тихо спросила:

– А вы… тоже ощущаете воздействие?

Фрол сверкнул было на нее глазами, но тут же справился с собой. Сухо признался:

– Мне так кажется.

– И как это выглядит?

– Как шизофрения, – он скупо улыбнулся уголком рта. – У меня возникает неодолимое побуждение бросить все. Забыть. Ничего не предпринимать. Пустить все на волю событий. Но подобные идеи, особенно в подобной ситуации, никогда не могли бы прийти в голову мне самому. Потому я их расцениваю как навязанные. И я далеко не единственный. Именно массовость этого явления позволяет считать его посторонним влиянием. Возникают вовсе уж неприятные вопросы: а что, если завтра кому-то взбредет в голову заставить меня застрелиться? Наши психологи уверяют, что это почти невозможно. Труднее всего, как бы силен ни был гипнотизер, поломать в человеке инстинкт самосохранения – но кто может говорить уверенно?

– А какие у вас соображения?

– Конечно, это люди, преследующие вполне земные цели – перехватить контроль над некоторыми предприятиями. Безусловно, есть группа, но она либо крайне малочисленна, либо «вмонтирована» в уже существующие структуры столь надежно, что ее не замечают, как не замечают троллейбусные провода или деревья. Я не верю в гениальных изобретателей, выдумавших нечто такое, что не регистрируется современной аппаратурой. Применяется нечто известное, против которого никому и в голову не приходит поставить защиту. Вполне возможно, с нами играют посторонние. Непрофессионалы. Не участвовавшие прежде в игре. Именно потому мы их и не можем вычислить. Вы же следователь, прекрасно знаете, что почти невозможно найти человека, совершившего хорошо продуманное преступление впервые, в одиночку. Его отпечатки пальцев не с чем сравнивать, любые осведомители бесполезны, почерк неизвестен… Понимаете?

– Понимаю, – сказала Даша. – А какое я, простите, имею отношение к вашей чертовщине?

– Кое-кому – не исключаю, что попросту от отчаяния – пришло в голову, что следует обратить внимание на все и всяческие странности, какие только произойдут в городе. Ваше следствие – несомненная странность. Ряд внешне не связанных, необъяснимых событий, несомненно, скрывающих «второй план». Кроме того, есть некоторые пересечения. Кое-кто из людей, замешанных в вашем расследовании, фигурируют и в нашем.

– А конкретно?

– Все, что вам следует знать, я уже сказал. Не будет деталей. Я хочу, чтобы вы двигались своим путем. Параллельно и независимо от нас. Потому и предупредил сразу, что решил посоветоваться… Почти все, чего вы достигли, мне уже известно. А вам теперь известно кое-что из наших хлопот. Вполне возможно, моя информация вам не поможет, а вы, в свою очередь, окажетесь бесполезны для нас. Ничего страшного. Все равно никто ничего не теряет, вы не станете рассказывать об этом разговоре… Короче, я подстраховался. Но рассуждал, как мне представляется, вполне логично. И у вас, и у нас творятся весьма загадочные странности, не похожие на одну из прежних проблем, смахивающие на чертовщину, но, если присмотреться, не паникуя, лишенные всякой мистики… По-моему, даже для миллионного Шантарска два источника таких странностей – чересчур много…

– Только акции?

– Зато какие

– А места скупки?

– Те, что нам известны, мгновенно лопались, стоило неосторожно протянуть руку. Мыльные пузыри, однодневки. Их почти невозможно проследить, даже с нашими возможностями, вы сами понимаете… Если они не соблюдают определенных правил. Вы фильмы о Джеймсе Бонде смотрите?

– Иногда.

– Бонд натаскан для строго определенного окружения. Он легко будет ориентироваться в мире тайных суперагентов, грудастых красоток, бесшумных пулеметов, международных террористов и могучих спецслужб. Но если вы ему поручите выяснить политические взгляды уборщицы с телефонной станции и расследовать, кто из завсегдатаев ближайшего кабачка для простонародья украл у нее метлу, наш хваленый Бонд обязательно угодит в тупик – это другая среда, другие люди, быт, жизнь, мышление, среди таких он действовать просто-напросто не умеет. Примерно такие трудности возникли перед нашими службами. Искать надо на каком-то другом уровне, другими методами. Искать, я уверен, дилетанта. Стороннего… Я вам окажу любую потребную помощь, как только вы сможете сформулировать, в чем она должна будет заключаться. Допускаю, по вашей линии вы их не сможете вытащить за ушко на солнышко и привлечь. Тогда обращайтесь к нам. Мне не нужны улики и протоколы. Достаточно будет, если убедительно объясните, почему считаете виновными именно этих людей, и дадите честное слово, что не ошибаетесь. Об остальном уже можете не беспокоиться… Потому я и не предлагаю вам вульгарных денег. Если это и в самом деле ваши клиенты, за ними тянется столько трупов, что ваша милицейская душа ни за что не смирится с тем, что они будут разгуливать на воле. Какое бы неприятие я у вас ни вызывал…

– Заманчиво… – сказала Даша. – Ну что ж… А в этом что-то есть – я о мысли, будто два источника странностей для Шантарска были бы чрезмерной роскошью… Знаете, мне в ближайшее же время понадобится кое-какая информация.

– Говорите.

– Вы про самоубийство говорили… Это не Приставко ли из «Долекс ЛТД»?

– Хорошо, это будет единственная фамилия, которую вы от меня услышали… Поймите меня правильно, Дарья Андреевна. По-мимо всего прочего, я не хочу, чтобы наши враги стали и вашими врагами. Мы-то отобьемся, а вот вам придется гораздо труднее. Лучше вам кое-чего не знать…

– Когда начнут гладить паяльничком?

– Хотя бы. Я постараюсь вас обезопасить, но не могу ничего гарантировать. Если вам доставляют беспокойство те же самые лица, мы все равно не сможем вас от них защитить… – Он помолчал, но все же закончил: – Потому что и себя не смогли защитить. И не считайте, будто я вас «втравил». Повторяю, если это те же самые, они все равно будут против нас работать, встречались мы или нет…

– Ладно, я пока что не собираюсь умирать, – сказала Даша. – Но у меня есть парочка позиций, по которым нужна информация.

– Что именно?

– Скажем… – она задумалась. – Позиций будет четыре. Первая – мне нужно знать хотя бы приблизительно о международных связях «Шартекс-банка», если таковые имеются.

– Будет.

– Далее. Нужно со всей определенностью знать, не имеют ли… ну, назовем это подконтрольными вам структурами… Словом, не имеют ли они источник в моем окружении. Самом ближайшем. В моей группе, скажу откровенно. Только это должна быть правда.

– От вас идет утечка?

– Подозреваю.

– Хорошо, – жестко усмехнулся он. – Устрою, как в старину говаривали, такой спрос, что уклончивых ответов просто не будет. Дайте сутки. И получите чистую правду. Третье?

– Вы знаете заведение доктора Усачева?

– Да кто ж его не знает в определенном кругу?

– Я хочу знать, кто ему обеспечивает «крышу».

– Никто, – уверенно сказал Фрол. – Нет нужды. Есть места, которым крыша не нужна, – туда просто не полезут, как никаким алкашам не придет в голову распить бутылочку в вашем вестибюле, в управлении.

– Пожалуй, я неправильно выразилась. Не «крыша», а что-то вроде метрдотеля. Должен же у него быть кто-то вроде распорядителя, технического директора, тот, кто командует шоферами, костюмерами, разными там завхозами и кассирами. Ведь должен быть такой человек?

– Непременно. Хорошо, постараемся, правда, это тоже потребует времени – тот самый случай с Бондом и уборщицей, классический… Четвертое?

– Выясните, насколько удастся, все о родителях Ольги Ольминской. И всех Ольгиных знакомых из… ваших структур.

– Сделаем. Я не буду ничего записывать, к вам просто подойдет человек и скажет, что его зовут… Ахмет Карлович. Чуточку по-детски, но сочетание довольно редкое, и пароль будет безошибочный… А вы запомните адрес. И имя, – он внятно, медленно произнес, потом повторил. – Не обращайте внимания ни на вид заведения, ни на облик работающих там людей, но помните, что они вам окажут любую потребную помощь. Вот и все, пожалуй. Вы правда не хотите выпить? Тогда поедемте назад…

Он нажал кнопку, и темное стекло уползло вниз. Даша закурила, усмехаясь про себя, – все-таки удалось его обставить. По-настоящему ее интересовал лишь возможный стукач среди ближайшего окружения и личность усачевского «менеджера». Две другие позиции были взяты с потолка, придуманы наобум, чтобы он не догадался о точном направлении ее поисков. А то еще перестреляет фигурантов раньше времени…

…Даша провела ужасную ночь. То ли переутомилась, то ли все стрессы давали о себе знать. Сон подступал какими-то обрывками, едва начинала засыпать, прямо-таки подбрасывало от непонятной судороги во всем теле, чередой шли кошмары, в лицо лезли оскаленные хари, в ноздрях стояли запахи падали и гнили. Несколько раз вставала пить воду, курила, но так и не удалось выспаться нормально, на работу приехала, чувствуя себя разбитой.

Глава одиннадцатая

Собака

Воловиков сидел на любимом Дашином месте – на широком подоконнике, качал ногой и смотрел вниз на слабо освещенную рыжим светом фонарей вечернюю улицу. Даша восседала за своим столом, нетерпеливо барабаня пальцами по стеклу.

Хмурый специалист из «хозяйства Граника» собрал свою хитрую аппаратуру в плоский черный чемоданчик, отрицательно помотал головой и вышел, оставив дверь приоткрытой.

– Дожили, – сказал шеф философски. – Чтобы каждый день кабинет проверять…

– Можно было в ваш пойти.

– Чтобы потом какая-нибудь сука накатала анонимку, будто мы с тобой вечерком запираемся и предаемся излишествам прямо у меня на столе?

– Вы серьезно?

– Совершенно, – сказал он. – С учетом всего происшедшего и предстоящего. Я, Дарья, сейчас чего угодно ожидаю – с любого направления. У меня дверь из коридора не видно, а у тебя в коридор выходит, полное алиби… Что они еще придумают, я не знаю, но на их месте неустанно бы изобретал пакости…

– Прогресс налицо, – бледно усмехнулась Даша. – Теперь можно без малейшей запинки выговаривать это жуткое слово «они»…

– Не ершись. Вот уж кого ты ни в малейшей степени не можешь упрекнуть, так это меня. Делал все, что мог, не только из-под удара выводил, но и развязал руки.

– Выполняя распоряжение начальства, а?

– Не без этого, – согласился он. – Но тут и от моего личного отношения кое-что зависело. Нет?

Даша покивала:

– Не смею отрицать… Душевно благодарна.

– Фролу на все сто верить нельзя, – сказал Воловиков. – Я тебе верю, что у него был такой вид, словно он и сам чему-то дьявольскому подвергся. И тем не менее, они могли включить тебя в игру по какому-то своему расчету, который мы просечь не в состоянии. И не помощи они у тебя ищут, а что-то маскируют, протаптывают ложный след. Чтобы они оказались кем-то затерроризированы…

– Почему бы и нет? – усмехнулась Даша. – Люди ж они, в конце концов, со всеми слабостями и недостатками. И не могут просчитать всего. Знаете, что мне пришло в голову? Он при всем его уме и ловкости человек прежний. Ранешний. Ему сколько, пятьдесят?

– Пятьдесят три.

– Вот видите. Формировался в другое время. Может не видеть новой опасности именно потому, что она новая. Нечто, настолько выходящее за круг прежнего опыта, идей и расчетов…

– Во-первых, у него хватает молодых спецов. А во-вторых, если следовать этой логике, ты-то давно должна была наткнуться на источник всех фантасмагорий. Тебе-то едва тридцать, вполне электронное дите. В армии дело с хитрой аппаратурой имела…

– Да чушь все это, насчет аппаратуры, – сказала Даша. – Я тоже в психотронное оружие не верю. Ларичев убедил. Полтора часа объяснял, что на данном этапе столь конкретное внушение и в самом деле невозможно. Расстройство здоровья можно вызвать некоторыми видами электромагнитных излучений, импотенцию. Прекрасно помню, что у людей, оказавшихся неподалеку от мощных передатчиков, радиоволны определенной частоты могут вызвать слуховые галлюцинации в виде щелчков и треска… но чтобы тянуло продать конкретные акции? А что до гипноза – еще невероятнее. Потребовалась бы целая орда Кашпировских и Чумаков, чтобы обработать столько людей. Да и не к каждому подойдешь. Самое интересное – я где-то вроде бы уже слышала насчет продажи акций… какой-то частный, абсолютно частный разговор… акции, их продажа, связанные с этим странности… – потрясла головой. – Нет, забыла.

Вновь началась резь под веками, словно туда попала пыль. На миг все перед глазами заволокло туманом. Даша попыталась медленно, осторожненько проморгаться. Туман прошел, стало полегче.

– Ты что, не выспалась? Вид бледный.

– Ага, – сказала Даша. – Кошмарики всю ночь перед глазами плясали. Таблеток каких-нибудь у Ларичева надо было взять, в прошлый раз так хорошо мозги прочистили… Черт, сигареты еще кончились… Где-то в столе была пачка, если орлы не скурили.

Нашла в столе початую пачку красного «Соверена». Воловиков покачал головой:

– Дыми поменьше, голос совсем хриплый…

– Пикантность придает, – отмахнулась Даша. – А знаете, в одном Фрол безусловно прав. Либо мне больше не строят пакостей оттого, что я ушла в сторону, либо готовят что-то новое и заковыристое. Мы-то прекрасно знаем, что последние четыре дня я топталась на месте, следовательно, не могла в сторону уйти… – смущенно пожала плечами. – Заинтриговал меня Фрол настолько, что стала к себе прислушиваться – а не родится ли какое-то нелепое, немое побуждение. Ничего подобного. Разве что тянет водки налопаться в качестве средства от усталости. Но это не чужое – родненькое…

– Ты, кстати, в сейфе ничего такого не держишь?

– Да вы что. Сто лет назад стояла бутылочка, но сейчас – и в помине…

– Смотри. Хвостов не оставляй. Да, думал я насчет зыбинского послания, но в голову ничего не лезет. Нет у нас двадцать пятого канала. И ни одна телестудия у нас под номером «двадцать пять» не располагается, ни на одной улице.

– Двадцать пятая серия, – сказала Даша.

– Чего – «Санта Барбары»? Так сейчас идет двухсотая… Или нет? Я-то не смотрю, не помню… Но письмо, несомненно, Зыбиным составлено. Его отпечатки и на конверте, и на рисунке, – он печально улыбнулся. – Если только заговорщики не подсунули. А может, пошлем киношникам официальный запрос? С чем у них ассоциируются цифры «25» применительно к кинопленке?

– Идиотами будем выглядеть, – сказала Даша.

– Да мы ими и так выглядим. Дрын помаленьку начинает терять терпение, глядя на твои качели…

– Какие еще качели?

– Судьба у тебя в последнее время похожа на качели, – сказал Воловиков. – Вверх-вниз. В тупик забрела – и вдруг отыскивают Паленого, качели вверх. Новый тупик – возникает загадочный Шохин, качели вверх. Дело вроде бы закончено, но ты уперлась, хоть никто и не верит, убийство в Солнечном случайно раскрывается…

– Вот уж что подстроить невозможно.

– Конечно. Я и не держу в мыслях ничего такого. Просто качели напоминает до чрезвычайности. Вверх-вниз. И это покушение на тебя – лучше момента придумать невозможно. Не сама, часом, устроила?

Даша тоже улыбнулась:

– А что, еще одна анонимка пришла?

– Не удивлюсь, если придет, именно такого содержания… – Он глянул на часы, слез с подоконника. – Пойду. Тебя подкинуть или со своими поедешь?

– Со своими.

Она закурила новую сигарету, попыталась еще о чем-то думать, что-то прокрутить, но не получалось – голова болела, чертова бессонница все карты спутала. Сердито раздавила в пепельнице едва начатую сигарету и пошла одеваться.

Коридор был уже тих и пуст, в тусклом свете немногочисленных лампочек выглядел еще унылее, чем днем. Шаги сегодня отдавались каким-то особенно противным эхом, и Даша пошла быстрее.

Уловив краем глаза движение в «карманчике», остановилась и посмотрела в ту сторону.

«Карманчиком» звали небольшой тупичок неподалеку от лестничной площадки. Высокое окно выходило во внутренний двор, у двух стен стояли два обтерханных дивана и тут же помещалась чахлая пальма в кадке, умученная окурками.

Из-за дивана, бесшумно ступая, вышла здоровенная овчарка и сделала несколько шагов к Даше. Остановилась, вытянув шею, шевеля черным носом. Рослая, чепрачная псина. В глазах отразился падавший из коридора свет, и они вспыхнули серебристым лунным блеском.

– Ты чья? – спросила Даша. – Опять Пашков псину оставил без присмотра, а сам в дежурке торчит? Тебе ж спать пора…

При звуках ее голоса овчарка придвинулась еще на шаг, молча, недобро ощерилась. Блеснули влажно-белые клыки.

Даша собак не боялась никогда. Особенно к ним привыкла, когда майор то и дело затаскивал из питомника в гости очередного любимца – хоть раз покормить домашней жратвой. А щенки, было время, по нескольку штук ползали, задерживаясь словно на полустанке по пути к ветеринару, на прививки, или наоборот. Но сейчас неизвестно почему возник безотчетный страх – вечер, пустынный коридор, по-казенному голый и обшарпанный, тишина, голова чуть кружится из-за недосыпа… В таком состоянии сами собой рождаются необъяснимые тревоги, все как-то по-другому предстает – как в детстве, когда приходилось бежать в школу через темный пустырь.

– Хорошая собачка, – сказала Даша, медленно шагнув к лестнице.

Овчарка еще сильнее оскалилась, двигалась за ней, словно на невидимой привязи – бесшумной кошачьей поступью, не приближаясь, но и не отставая. Даше стало стыдно за себя, но страх не проходил. На лестнице она оглянулась – собачища дальше не пошла, стояла, зло таращась вслед, и глаза отливали тем же фосфорическим блеском.

Открыв дверь дежурки, Даша поманила Федю и хотела было выйти на улицу, но передумала, вернулась:

– Ребята, что-то я Пашкова не вижу…

– Так он еще в семь уехал, – сказал капитан Житковец, обреченный сегодня на ночное дежурство.

– А кто тогда собаку оставил? Здоровенная овчарища на втором этаже бродит, да еще и скалится. Не могла ж с улицы забрести? Гладкая такая псина, здоровенная, явно хозяйская…

– Собаку никто не заводил? – громко осведомился Житковец, обернувшись к полудюжине скучавших в дежурке.

Все покачали головами.

– Пойдем посмотрим, – Житковец решительно направился к лестнице. – А то еще цапнет кого, будет номер. В Свердловском какой-то обормот хомяков из кармана повыпускал и тихонько смылся, ребята утром пришли, а они бегают, Ставер с похмелья был, так в первый момент решил, что глюки – белые, пять штук, так и шмыгают…

Федя увязался следом. Они поднялись на второй этаж, зашли в «карманчик».

– Вот из-за этого дивана вышла, – сказала Даша, растерянно оглядываясь. – Где ж она?

Житковец добросовестно прошел в конец коридора, заглянул в тупичок, где располагался кабинет Воловикова. Вернулся, передернул плечами, посмотрел на Дашу, подумал и пошел вверх. Минуты через две вернулся:

– Никаких тебе животных, ни диких, ни домашних. Даш, а ты меня не разыгрывала? За ту хохму?

Недельки две назад веселый человек Житковец подсунул ей в стол купленную в столичном магазине розыгрышей безделушку – отрубленную кисть руки, синюю и окровавленную.

– Да я и думать забыла, – сказала она сердито. – Нет, правда, была овчарка…

– Нет никого. Даже болонки нема.

На лестнице Даша вновь оглянулась – и вскрикнула:

– Вот она!

Овчарка стояла на прежнем месте не сводя с Даши тускло, как гнилушки, посверкивающих глаз.

– Где? – резко обернулся капитан.

– Нету…

Собака и в самом деле исчезла неведомо куда, пока Даша оборачивалась к Житковцу.

Капитан очень внимательно пригляделся к ней:

– Что-то вид у тебя… не розыгрышный. Дарья, у тебя все нормально? Голосок-то…

– Ничего не понимаю, – сказала Даша. – Была только что… Федя, ты не видел?

– Да не было никого.

Ее словно бы пробрал озноб, плечи самопроизвольно передернулись. Мотнула головой, отгоняя странную слабость:

– Ладно, пошли, Федя, что-то я и в самом деле… того.

Едва она ступила на крыльцо, навстречу двинулся высокий молодой человек в элегантном пальто нараспашку – то ли тот самый, давешний, то ли очень похожий. «Ангелы-хранители» стояли у машины, настороженно смотрели на него, совсем как в прошлый раз.

– Дарья Андреевна, я – Ахмет Карлович, – сказал он негромко.

У ж о н-т о был реальным – все его видели, не только Даша…

– Принесли что-нибудь?

– Может быть, пройдем на минутку в мою машину?

Даша уселась с ним рядом в салоне темного БМВ, закурила.

– Вот это – материалы по «Шартекс-банку». Это – по родителям и контактам Ольминской. Вы так запомните или возьмете?

– Так запомню, – сказала Даша.

Четыре листка, отпечатанных на принтере. Составлено весьма хитро – ни фамилия Ольминской, ни название банка не упоминались ни разу, человеку постороннему и не понять, о чем и о ком идет речь. Все это Даше было совершенно неинтересно, но она сама это придумала, и роль пришлось доигрывать до конца. Бегло просмотрела материалы, притворяясь, что вдумчиво запоминает. Все, что касалось банка, тут же забыла. Родители Ольминской – ничего особенного. Из контактов, как и следовало ожидать, значился один Крокодил.

– Запомнила, – сказала она, возвращая бумаги. – Как насчет остального?

– Протечки в вашем ближайшем окружении не зафиксировано. Той, что соответствовала бы указанным вами… параметрам. За кого-либо другого, понятно, не ручаемся.

– А по Усачеву?

– Всеми менеджерскими делами у него ведали ребята из «Терминатора». Знаете такую фирмочку? Владелец и шеф – некто Агеев.

– Слышала, – сказала Даша, притворяясь совершенно незаинтересованной. – У вас на него есть что-нибудь?

– Ничего. Чистая контора. Пользуется покровительством Дария Москальца, они с Агеевым друзья детства и одноклассники. Сам Москалец, по нашим данным, усачевскими маскарадочками иногда пользуется. Вас это направление интересует?

– Да нет, – на сей раз она сказала чистую правду. – Спасибо.

– Что-нибудь еще?

– Пока нет. Счастливо.

Она вылезла из машины и, насвистывая, бодро направилась к новенькому Фединому «москвичонку». Даже голова болеть перестала, и глаза не так резало – наконец-то! Прорезался усачевский «метрдотель» – и оказался не просто заочно знакомым, а прочно, судя по всему, впутанным в дела текущие… Пожалуй, теперь можно разворачивать все силы в его сторону – и в борделе-то он заместо «мадам», и немец с ним контачит, и француз им интересуется, так что русским грех отставать…

– Эт-то еще что? – спросила она. – Кино снимают?

– Где?

– Да вон, – сказала Даша. – Не видишь?

Федя притормозил, посмотрел в том направлении:

– Вы про киоск? Самый обыкновенный…

Даша опустила глаза, подняла через пару секунд. Ничего. В самом деле, пустая площадь с одиноким киоском. Но там только что стоял броневик – старинного вида, времен зари автомобилизма, похожий на ленинский, с двумя башенками, весь в коричнево-зеленых пятнах маскировочной раскраски… «Пора лопать снотворное, – сердито подумала Даша. – Кажется, у майора завалялось что-то в столе. Еще ночку не поспишь – чертики забегают…»

– Дарья Андреевна, у вас все… в порядке? – осторожно спросил Федя с редкой для него деликатностью. – Собака, теперь еще что-то помаячило, я ж понял…

– Это у вас так в деревне говорят?

– Ага. Маячинье…

– А моя бабка говорила «блазнится», – усмехнулась Даша. – Ерунда, Федя. Попашешь с мое – после любого недосыпа не так задергаешься…

Меры предосторожности, несмотря на четыре спокойных дня, соблюдались прежние – один из ребят поднялся с ней к ее двери, потом повыше, прислушался, мотнул головой:

– Никого. Спокойной ночи, Дарья Андреевна.

Она кивнула, чуть неуклюже возясь с новыми, незнакомыми замками. Внизу хлопнула дверь, зашумела отъезжающая машина.

Даша толкнула дверь от себя.

Отшатнулась – из-под ног рванулся поток густого, вонючего дыма, резанул горло, окутал. И начал быстро таять. Она застыла на пороге, не в силах ни выскочить, ни пройти дальше.

Дым растаял совершенно. С дешевенькой люстры в коридоре свисал подвешенный за шею черный кот – неподвижный, здоровенный, желтые глаза вытаращены на нее, пасть оскалена, мех встопорщен. Это бы еще ничего, а вот дальше… Она же выключила свет, уходя утром!

В самом конце ярко освещенной прихожей лежала отрубленная голова – в подсохшей уже луже крови. Вернее, не лежала, а стояла на очень аккуратно, должно быть, перерубленной шее. Женская голова, рыжеволосая, волосы растрепаны, глаза смотрят стеклянно, жутко, и в лице что-то очень знакомое, если собрать всю силу воли и присмотреться спокойно…

И тут она поняла, что это ее собственная голова. Отрубленная. На полу. В луже крови.

Кто-то гладил ее по спине под пуховиком, под свитером, под рубашкой – словно бы мохнатой, холоднющей лапкой. По телу прошла волна жара, показалось, волосы начинают шевелиться.

Даша зажмурилась крепко-крепко, ущипнула себя за левую ладонь, больнехонько, с вывертом. Открыла глаза.

Все осталось по-прежнему: неподвижно висел на люстре черный кот, голова стояла на том же месте. Губы посиневшие, рот приоткрыт, из левого его уголка свисает что-то, похожее на противного розового червячка, и это не язык…

Даша так и стояла, едва пройдя за порог. Дверь оставалась распахнутой, на лестнице – тишина. Гробовая. Гробовая змея, шипя, между тем выползала… Страшно было шелохнуться, казалось: вот шевельнешься чуточку – и начнется… Она с отчаянной надеждой вслушивалась в окружающую тишину, густую, вязкую, рассчитывая, что зазвучат чьи-нибудь шаги и видение от появления постороннего человека как-то само собой сгинет, рассосется, исчезнет…

Никого не было. Время позднее. Даша понимала, что с ней происходит что-то нехорошее, болезненное, но никак не хотела верить, что сходит с ума. Но ведь б ы – л а овчарка! А потом ее не стало…

Еще одна попытка. Отступила на лестницу, заперла дверь на оба замка. Постояла, прислонившись спиной к стене рядом с дверью. В полдюжины затяжек прикончила «соверенину». Неумело перекрестилась, повернулась и зазвенела ключами.

Все осталось, как было. И кот, и голова. Нужно на что-то решаться, не торчать же здесь…

Достала пистолет – уж с ним-то все было в порядке, – вошла в прихожую. Медленно вытянула руку, отметив, что кот отбрасывает тень и голова отбрасывает тень, коснулась черного меха. И почувствовала пальцами мех, а под ним – окоченелое тельце. Немного приободрившись, прошла к голове, присела на корточки. Потыкала стволом пистолета – плотное, чуть подается под нажимом. Примостившись так, чтобы не наступить на подсохшую кровь, протянула левую руку и коснулась пальцами век своего двойника. Пальцы ощутили нечто, крайне на ощупь напоминающее человеческую кожу – и щека словно бы казалась немножко теплой…

И отдернула руку, вскочила, сообразив, что за это время ее могли пять раз огреть чем-нибудь тяжелым по голове, на цыпочках выйдя из любой комнаты. С пистолетом наизготовку зашла в отцовскую, протянула руку к выключателю. Показалось, будто что-то высокое, темное дернулось на фоне окна – шторы не задернуты, виднеется скупо освещенная стройка…

Отчаянно, словно выдергивала чеку гранаты, нажала выключатель. Никого. Зажигая везде свет, обошла всю квартиру. Никого. Но поганенькое ощущение, словно кто-то невидимый ступает за спиной, шаг в шаг повторяя ее движения, никак не проходило.

Вышла из кухни, подняла телефонную трубку. Трубка молчала.

– Ну конечно, в лучших традициях жанра, – произнесла она вслух, чтобы подбодрить себя. – Сейчас вампир появится…

Не стоило так говорить. Вновь зашебуршили страхи. В комнате, из которой она только что вышла, чуялось злое. Кругом было зло. Да что же это такое, Господи?

Но ведь не исчезли ни кот, ни голова! До них можно дотронуться, пощупать… Показалось, или мертвый глаз вдруг подмигнул? Да показалось, не может же он…

Сердце колотилось, под горлом стоял комок. Стоило на миг отвести взгляд – и кот начинал чуточку раскачиваться, а голова, ее собственная голова – подмигивать и едва заметно шевелить губами. И в то же время она видела, что все остальное ничуть не изменилось, до всего можно дотронуться, вещи прежние, квартира прежняя…

Шаги на лестнице? Показалось…

Нет, ну что делать? Даша заметила, что все еще стискивает пистолет, положила его на кухонный стол, вышла в прихожую – и еще раз потрогала кота. Он был осязаем. Коснулась указательным пальцем синеватой щеки – осязаема

Решившись, спрятала пистолет в кобуру, выскочила на площадку, тщательно заперла дверь. В соседнем подъезде в тридцать седьмой квартире есть телефон…

Телефон был. И, в отличие от ее собственного работал. Даша дозвонилась до Житковца и попросила прислать наряд – ничего не объясняя, сказав лишь, что ей необходимы свидетели. Он ни о чем не спрашивал и пообещал отправить машину моментально, но голос был какой-то странный. Или показалось? Бредя в свой подъезд, она старалась не смотреть по сторонам – чтобы опять не помаячило. Ощущение чего-то неладного, происходившего с ней, крепло. Она чуяла в себе некую ненормальность, чуяла, как зверь…

Они приехали минут через десять – незнакомый лейтенант и двое жизнерадостных сержантов, грохоча ботинками, взлетели к Дашиной двери. Один из сержантов держал автомат. Увидев Дашу, с маху затормозили:

– Что здесь?

– Вам сказали, кто я? – спросила Даша, стараясь говорить как можно более рассудительно. – Отлично… Задача простая, ребята, я сейчас открою дверь, а вы посмотрите, что там… – увидела, как лейтенант трогает кобуру. – Нет, не надо…

Повозившись с замками, распахнула дверь. В горле у нее что-то пискнуло. Ничего не было – ни кота, ни головы, ни малейших следов на полу, везде горит свет, как она и оставляла…

Милиционеры, протиснувшись мимо нее в прихожую, встали, вертя головами.

– А теперь что? – спросил лейтенант.

– Ничего, – сказала Даша, – Извините, чертовщина какая-то. Когда я пришла, оно тут было, а теперь ничего…

– Что?

– Кот висел, – сказала она, уже не думая, что будет выглядеть в их глазах полной шизофреничкой. – Голова отрубленная лежала вот здесь…

– Чья? – выпучив от любопытства глаза, спросил сержант с автоматом.

– Моя, – убито сказала Даша. – И ничего теперь нет… Может, спрятали куда?

Неизвестно, что им сказал Житковец, но они, не выказав нежелания, помогли ей бегло обыскать всю квартиру, заглянули в шкаф, под диван, хлопали на кухне дверями шкафчиков. В конце концов собрались в прихожей, все четверо. Лейтенант прятал глаза, зато те двое пялились на Дашу с любопытным ужасом – как здоровые люди смотрят на выкомаривающего нечто несуразное психа…

– Извините, – сказала Даша. – Померещилось…

– Да я понимаю, – сказал лейтенант, по-прежнему ухитряясь не встречаться с ней взглядом. – Дарья Андреевна, все про вас слышали. После таких переживаний… Может, врача вызвать?

– Нет, ребята, спасибо, – она попыталась улыбнуться, однако выходило плохо. – Извините уж…

– А то давайте в управление отвезем. В комнату отдыха. Переночуете…

– Нет, спасибо, – повторила она. – Перетерплю…

Лейтенант уходил последним, пару раз оглянулся на нее, явно хотел настоять, но не решился. Захлопнув за ними дверь, закрыв ее на все замки, наложив цепочку, Даша скинула пуховик и тупо рухнула в кресло в своей комнате. На душе, странно, царил уже покой, но глаза болели, ныл затылок.

Она приняла ванну – лежала долго, часа полтора. В ванной с ней не произошло ничего необычайного. Отыскала-таки в столе у майора димедрол и, проглотив пару таблеток, завалилась в постель.

Эта ночь выдалась еще более кошмарной. Димедрол все не действовал, она валялась в бессонном оцепенении, зажмуривала глаза до боли, считала овец – не помогало. Неуловимые запахи падали, гнили, разложения щекотали горло. Раз даже зажгла свет и обошла спальню, принюхиваясь, – нет, непонятно, откуда запах исходит, скорее всего, он маячит

Приняла еще таблетку. Погодя – четвертую. Потом испугалась, что в этом ни-сне-ни-яви проглотит все и отравится. Вышвырнула оставшиеся в мусорное ведро. И легла маяться дальше. Даше, если и засыпала ненадолго, потом казалось, что не спала ни минутки – а то и призраки лезли из-под дивана, проступали на фоне смутно видимой мебели зыбкими контурами. Она снова зажигала свет, курила.

…Когда она утром шла к «Москвичу», явственно пошатнулась. От доброго литра утреннего кофе поташнивало.

– Там для вас ранехонько какое-то письмо принесли, – сказал Федя, глядя на нее определенно жалостливо. – Я с собой прихватил…

Глава двенадцатая

Танцы с эскулапами

У белой двери под номером «16» никто не ждал, все три стула были пустыми. Даша осторожненько приоткрыла дверь и заглянула. Женщина лет сорока с полноватым красивым лицом и толстой косой вокруг головы подняла голову от бумаг:

– Простите?

– Я – капитан Шевчук, – сказала Даша. – Сегодня утром от вас повестку принесли, прямо мне на работу.

– Ах, Дарья Андреевна? – женщина одарила Дашу ласковой профессиональной улыбкой. – Ну конечно, заходите, пожалуйста. Это я вас и приглашала. Снимайте пальто, разговор будет долгий. Вы не особенно торопитесь?

– Да нет, – сказала Даша с нарастающей тревогой. – Что с отцом?

– Ничего. Все прекрасно. Идет самое интенсивное лечение, скоро дадим вам свидание, поговорите… Садитесь. Курите, если курите. Савич – это я и есть, Галина Семеновна Савич. Вы думали – мужчина? О вас, наверное, так же думают, когда увидят подпись «Шевчук»…

– Бывает, – сказала Даша, усаживаясь и вытягивая из кармана сигареты. – Значит, вы не из-за отца…

– Нет, ваше начальство просило с вами поговорить… Шевчук. У вас не украинские корни? Я сама – хохлушка из-под Харькова, дедушка приехал в Сибирь при Столыпине, тогда здесь давали землю…

– Честно говоря, даже не знаю, – сказала Даша. – Вроде бы жил в незапамятные времена кто-то под Полтавой. Я не особенно интересовалась, времени нет на такие раскопки.

– Я представляю, каково вам работается…

Она доброжелательно взирала на Дашу, отложив авторучку и переплетя пальцы. Глаза были добрые-добрые – как в известном анекдоте. И в ровном, певучем голосе не звучало ни малейшей фальши. Вот только Даша, «ментовня позорная», по определению иных особо сердитых клиентов, прекрасно знала, что может таиться за ласковым голосом и мирной физиономией вежливого допросчика. А эти, здесь, поднаторели в допросах не хуже сыскарей, если вдуматься, в работе много общего – нужно вытащить на свет божий потаенную истину, ломая сопротивление клиента… или пришить дело!

– А кто просил вас со мной поговорить? – спросила Даша. – И о чем?

– Вы знаете, ваше начальство немного беспокоится, – уклончиво ответила Савич, придвинула разграфленную карточку. – Вы за каких-то пару недель столько пережили… У вас, как мне рассказали, совсем недавно была стрессовая ситуация, пришлось кого-то арестовывать и для этого лезть к ним в пасть, притворяясь проституткой?

– Ох, таких ситуаций у каждого опера бывает немерено…

– Я понимаю, – кивнула докторша. – Изрядная нервотрепка, правда?

– Да уж, – сказала Даша.

– А потом, буквально через несколько дней вам вновь пришлось участвовать в серьезной операции? Вас там разоблачили, хотели убить…

– Ну, меня подстраховывали, – сказала Даша. – Это не так уж и опасно, если подумать.

– Но на нервах отражается… – она сделала пару пометок на чистом листе бумаги и занялась карточкой. – Шевчук Дарья Андреевна… тридцать – это полных лет?

– Да.

– Не замужем? И никогда не были?

– Не сложилось как-то. Могу вас заверить, у меня на этом фронте все нормально. Несколько дней назад подали заявление.

– Вот как? Поздравляю, – сказала Савич совершенно искренне. – Дарья Андреевна, у вас когда-нибудь были серьезные травмы головы? В детстве? Или потом?

– Не припомню.

И посыпались мелкие, совершенно ненужные, по мнению Даши, вопросики. Сначала она не врубалась. Но понемногу стала присматриваться – потому что это и в самом деле больше всего походило на здешний допрос, – и разглядела кое-какие надписи на карточке, выполненные типографским шрифтом…

– Подождите, – сказала она вместо ответа на очередной вопрос. – Вы это что же… историю болезни заполняете?

– Ну что вы. Это всего-навсего учетная карточка. Такой у нас порядок…

– Я не больная, – сказала Даша не без резкости.

– Дарья Андреевна! – с ласковой укоризной пропела Савич. – Ну конечно, никто и не утверждает, что вы больная… «Болезнь», скажу вам по секрету, чересчур страшное слово.

– Но вы же тут пишете…

– Пишу, – сказала докторша, словно успокаивая ребенка. – Я же вам объясняю, таков порядок… Нашу беседу положено отразить в документе.

– Вы же ставите меня на учет! Думаете, я не понимаю?

– Дарья Андреевна, в этом еще нет ничего страшного. Главное, не волнуйтесь.

– Я не волнуюсь. Просто не понимаю, какие у вас основания. У меня юридическое образование, не забывайте.

– В таком случае вам должен быть известен Закон о психиатрической помощи…

– В общих чертах, – чуть смущенно сказала Даша. – Не хватает времени следить…

– Понимаю. Прекрасно понимаю, у нас та же история – некогда за рутиной даже полистать специальные журналы. Вы не поверите, прямо-таки анекдот, но недавно я от больного узнала, что в психиатрию официально введен так называемый синдром Ротенберга-Альтова, «депрессия достижения». Оказалось, он прав, все так и обстоит, а я и не подозревала… Смешно?

– Смешно, – сухо согласилась Даша.

– Так вот, Закон о психиатрической помощи вам бы тоже следовало прочитать вдумчиво…

– Я прекрасно помню, что помещение в психиатрическую клинику можно обжаловать у судьи…

– Разумеется, – кивнула Савич. – И это строго соблюдается. Но, позвольте, при чем же тут вы? Вы же не больны. Какой здоровый человек будет бояться, что его вдруг поместят в клинику?

«Опаньки, подловила, стерва, – подумала Даша. – Приемчики, в общем, те же, что и у нас, но нужно держать ухо востро…»

– Вы что же, решили, что вас собираются положить в клинику?

– Да нет, – сказала Даша. – Просто говорю, что я помню из этого закона.

Докторша посмотрела на нее так, как сама Даша смотрела бы на допрашиваемого, вдруг подыскавшего убедительную, на его взгляд, отговорку. Взгляд этот означает: люди по обе стороны стола прекрасно понимают, что произошло: одна знает, что это не ответ, а отговорка, и знает, что другая поняла…

– Вас никто и не собирается класть на лечение, – мягчайшим тоном обнадежила докторша. – Но мы просто обязаны вам немного помочь… Вы считаете, что не нуждаетесь в нашей помощи?

– Простите, считаю, – сказала Даша, тщательнейшим образом подбирая слова. Невольно прислушалась: неслышны ли у двери тяжелые шаги санитаров…

Савич перехватила ее взгляд и едва заметно улыбнулась:

– Дарья Андреевна, все это выглядит совсем не так, как вы решили. Не врываются злые санитары…

– Да я вовсе…

– Ну, простите, мне показалось… – Докторша улыбнулась той же понимающей улыбкой, говорившей: «Милая, я же знаю, и ты знаешь, что я знаю…» – Так вот, никто вас не считает больным человеком и никто соответственно не собирается применять к вам какие бы то ни было… как это у вас называется – меры пресечения? Просто ваши же собственные начальники немного встревожены вашим состоянием. Вот сейчас мы с вами и попробуем найти какой-то приемлемый для обеих выход. То, что вы не больны, еще не означает, что вы не нуждаетесь в медицинской помощи. Самой легкой, самой щадящей, ничуть не связанной со стационарным лечением… Я имею в виду таблеточки, пару уколов, будете приходить к нам, скажем, раз в неделю, и надолго это не затянется, все зависит только от вас. Лично я глубоко убеждена, что это – переутомление. Никакая не болезнь. Случается. И здесь нет ничего стыдного. Давайте откровенно? Вы же взрослый человек, умный, должны понимать, что здесь нет ваших врагов…

Те же штампы, вновь констатировала Даша. «Кривой, мы ж тебе не враги, добра желаем, колись, дурашка, раньше сядешь – раньше выйдешь…» Раньше сядешь?

– Но у меня все нормально… – сказала Даша.

– Давайте посмотрим… Я буду говорить о том, что мне вчера рассказали у вас в управлении, а вы меня тут же поправите, если окажется, что это неправда, клевета… Все будет зависеть от ваших же слов. Как, по-вашему, вы видите в таком уговоре какие-то козни, затаенное недоброжелательство?

– Нет, – сказала Даша.

– Прекрасно. Ну какая же вы больная? Итак, начнем с собаки… Вечером, в здании управления внутренних дел вы увидели злую собаку, которая вот-вот готова была на вас броситься. Вы ее настолько явственно видели, что спустились в дежурную часть и стали выяснять, не отпускал ли кто-то служебную собаку бродить по зданию без присмотра… Это было?

– Да.

– И кто-то даже пошел проверить?

– Да.

– Собаку нашли?

– Нет.

– Потом, когда те люди уже уходили, вы опять ее увидели? На лестнице?

– Да.

– И обратили на нее внимание ваших сослуживцев, но они, моментально поднявшись на тот этаж, овчарки так и не нашли?

– Да, – кивнула Даша, понимая, что влипла.

– Могло ли так оказаться, что эта ваша собака моментально пряталась… ну, скажем, в чей-то незапертый кабинет, едва появлялся еще кто-то, кроме вас?

– Сомневаюсь, – ответила Даша, не в силах затягивать паузу, понимая, насколько это чревато.

– И никто, кроме вас, собаки не видел?

– Никто.

– В тот же вечер, вернувшись домой, вы увидели в прихожей… можете рассказать сами?

– В прихожей висел мертвый кот, – сказала Даша. – Когда я открыла дверь, пошел странный дым…

– И еще какая-то голова?

– Да. Моя голова. То есть моя-то была при мне…

Даша ощутила, что ее рассказ приобретает бессвязность. Подумала и продолжила:

– Моя отрубленная голова в луже крови. Я ее трогала, она была теплая. И кота трогала. Правда, он-то был не теплый, а закоченелый.

– Как вы поступили?

– Позвонила в управление и вызвала экипаж ППС.

– Они быстро приехали?

– Минут через десять. Но домой я вернулась буквально сразу же, минуты через три…

– И ничего уже не увидели?

– Ничего.

– А приехавшие милиционеры?

– Ну, и они, конечно, ничего…

– И как вы сами все это расцениваете?

– Кто-то мог войти, подбросить эту гадость, потом, когда я бегала звонить, забрал…

– За три минуты?

– Почему бы и нет? – решительно сказала Даша. – Понимаете, я веду очень серьезное дело, бывали инсценировки и почище…

– Допустим. А овчарка – это тоже инсценировка?

– Нет… – вынуждена была ответить Даша.

– Как по-вашему, могли ваши сослуживцы составить против вас какой-то заговор? Один прятал собаку, а другие притворялись, будто ничего не заметили?

– Ну, я еще не рехнулась, чтобы такое подозревать…

– Какое же тогда объяснение? Ну, Дарья Андреевна? Я вам не навязываю своих оценок и мнений, вы сами решаете… Что получилось с собакой?

– Она мне почудилась, – неохотно сказала Даша.

– Почудилась, привиделась… Иными словами, это была галлюцинация? Вы согласитесь с таким определением?

Даша молча кивнула.

– Логично предположить, что и увиденные вами в квартире буквально через полчаса после «собаки» кошка и отрубленная голова также были галлюцинациями? Ведь правда, логично?

Даша кивнула, докторша сделала несколько записей в карточке, спросила:

– У вас прежде бывали галлюцинации?

– Нет, – решительно сказала Даша.

– Вот видите. Появление вашей овчарки нельзя объяснить никакими заговорами…

– Мне могли что-то подсыпать…

При этих словах докторша прямо-таки расцвела:

– Каким образом, Дарья Андреевна? Где? И кто? У вас есть приемлемые объяснения?

Даша молчала.

– Ваши начальники заверяют, что у них нет никаких… как это они назвали? Оперативных материалов. Да, оперативных материалов, позволивших бы со всей определенностью говорить о заговоре против вас. У вас есть такие материалы?

– Нет, – сказала Даша. – Но в меня стреляли, и это-то уж не галлюцинация, машина стоит вся расхлестанная…

– Да, я знаю. Но это опять-таки несколько… из другой оперы, правда? И прекрасно увязывается с общей картиной. Вы провели сложнейшую операцию по взятию бандитов, потребовавшую предельного нервного напряжения. Потом вы оказались в компании, мягко скажем, психически неуравновешенных людей, нападавших на вас с ножом, у вас были все основания полагать реальнейшую угрозу не только для здоровья, но и для самой жизни. Еще через несколько дней в вас стреляли, вы чудом уцелели… Дарья Андреевна, даже для мужчины это слишком много. А вы все-таки молодая женщина, в связи с физиологическими особенностями женского организма подверженная регулярным изменениям настроения, – я, как вы понимаете, о менструальном периоде. Допускаю, волевым характером вы ничуть не уступаете в вашей профессии коллегам-мужчинам, но и у мужчины, повторяю, череда таких стрессов, пережитых за столь короткий отрезок времени, может вызвать… о, не болезнь. Отклонения. Тяжкое переутомление, выразившееся в зрительных галлюцинациях. Чисто зрительных. Вы ведь не слышали каких-нибудь голосов? Скажем, угрожавших?

– Вот уж чего не было, так это – голосов.

– И великолепно. Дело обстоит не так уж плохо. Еще и еще раз вам повторю: это не болезнь и никто не намерен вас «запирать» в больницу. Вам нужно попить таблетки, сделать несколько укольчиков… и покой, конечно. Абсолютный покой. Выпишем вам бюллетень недельки на две, при этом сохраняется сто процентов зарплаты, а если понадобится, если вы сами захотите, – продлим.

– Но у меня расследование…

– А без вас его никто не сможет закончить?

– Ну, могут…

– Вот видите. Вам необходимы покой и небольшое лечение. И если уж у нас пошел столь откровенный разговор, Дарья Андреевна, должна предупредить: в таких случаях степень здравого рассудка у… обратившегося к нам человека определяется по тому, насколько он готов сотрудничать с врачами. Бывают вещи, которые необходимо сделать для блага, должно быть прекрасно известно, есть даже что-то общее…

– И как, простите, ваши слова истолковать?

– Если пациент не выполняет предписаний врача, меж тем как его состояние требует незамедлительного лечения, в больницу могут поместить и принудительно. Но вы же не станете доводить до таких крайностей? Вы мне представляетесь вполне разумной и способной понимать аргументы…

Даша неопределенно пожала плечами. Докторша тем временем извлекала из стола таблетки, целую пригоршню пупырчатых упаковочек. Поворошила их, выбрала с полдюжины:

– Возьмите. Лучше бы вам сразу выпить… эти и вот эти. Вам дать водички, запить?

Даша мотнула головой.

Момент был просто ужасный, требующий немедленного решения. Симпатичная врачиха наблюдала за ней столь пытливо, что мгновенно стало ясно: пошла проверка на готовность подследственного сотрудничать с опером… тьфу ты, надо же, как приклеились родные термины! На вид самые обычные упаковки, ненарушенные… реланиум… тазепам… может ли эта хохлушка из-под Харькова оказаться замешанной в козни? Или во сто раз лучший эффект получится, если натравить как раз непосвященного – усердного, старательного врача, искренне желающего помочь трудному пациенту? Если тут ловушка, удастся ли пробиться к машине до того, как таблетки подействуют, и начнешь вырубаться? Достаточно выстрелить в потолок, окна кабинета выходят во двор, Федя при оружии, и ребята в «жигуле» тоже не пустые… а если и охрана, и Федя уже получили совсем другие инструкции? Нет, если эти мысли развивать, и в самом деле крыша поедет…

Она положила таблетки в рот и старательно проглотила.

– Вот и молодец, – одобрительно кивнула Савич. – Нет-нет, вы все это возьмите, вот, я написала дозировку и сроки приема, на ночь – двойная доза… Кстати, у вас в последнее время бессонницы не было?

– Нет.

– Простите, Дарья Андреевна, а вы правду говорите? У вас совершенно не выспавшиеся глаза, даже не круги, а сущие синяки просматриваются…

– Да понимаете ли, я не дома ночую – у жениха, – в последний миг вывернулась Даша. Что бессонница – симптом усугубляющий, ей уже доводилось прежде слышать. Алабин как раз бессонницей маялся…

– Вот как?

– А что, и это противопоказано? – Даша изобразила беспечную улыбку. И подумала: «А собственно, с чего я решила, что она меня собирается отпускать? Они на галлюцинации кидаются, как кошка на мышку…»

– Ну что вы. Просто постарайтесь спать побольше, вам это просто необходимо. А сейчас мы с вами пойдем и сделаем укольчик. На работу вам сегодня идти уже не нужно… вы не на машине приехали? В смысле, не за рулем?

– Нет, у меня водитель…

– Отлично. Ничего страшного после укола не произойдет, но появится легкая заторможенность, небольшое сужение поля зрения. Самой водить машину ни в коем случае не следует – слегка нарушается координация, рассеивается внимание… Пойдемте?

– Это что… в палату?

– Ну отчего же? У нас есть процедурная, специально для амбулаторных больных…

И достала ключ, похожий на тот, каким проводники отпирают тамбуры – трубка с треугольной прорезью. Не особенно и скрываясь, сунула его в карман халата. Даша насторожилась. Скорее всего, процедурная для приходящих у них тут и в самом деле есть, но вряд ли она расположена под замком… Хреновые дела.

– Вы сегодня алкоголя не употребляли?

– Я с утра не пью.

– И прекрасно. Вообще, на все время лечения воздержитесь от спиртного. Не совмещается, знаете ли. Кстати, а после тех двух случаев у вас галлюцинаций больше не было?

– Нет.

– Правда?

– Правда.

– Хочу сразу добавить…

Даша так и не узнала, что она хотела добавить, – распахнулась дверь, и вошел Пал Василич Хотулев собственной персоной, вальяжный и неторопливый. Вежливо улыбнулся Даше:

– Рад вас видеть, Дарья Андреевна. Как дела, Галочка? – он наклонился над плечом врачихи и перечел все, что она написала. Благосклонно кивнул: – Ну что же, я уверен, вам удалось самым оперативнейшим образом и идеально быстро решить проблему…

Галочка польщенно глянула на начальство снизу вверх. Даше же показалось, что ее прошиб электрический разряд.

Построение фразы, интонация, барственная манера растягивать гласные… И запах дорогого одеколона!

Это был он. Это он в ту ночь, когда в гости нагрянули лже-сатанисты, был Краснобаем. С теми же нотками в голосе, лениво-презрительными, с той же смесью иронии и барственности интересовался у Орангутанга, может ли тот Дашу трахнуть, не снимая с нее браслеток. И никакой ошибки.

Она подняла голову, увидела, как Хотулев кладет перед Галиной какие-то бумажки, и та, бегло просмотрев, вскидывает на Дашу новый взгляд, определенно полыхнувший неприкрытым охотничьим азартом. Сердце мгновенно упало. Опять эта гнусь?!

– Вот как… – совсем другим голосом произнесла Савич.

– Я, с вашего разрешения, поприсутствую? – Хотулев весьма предупредительно повернулся к Даше.

Ну, и что ему прикажете ответить? «Пошел вон, козел»? Ведь упекут… Впрочем, они и так настроены упечь. Даша шкурой чувствовала, что ее положение, и без того не из лучших, с появлением Хотулева еще более усугубилось. Это нам тоже знакомо: под конец допроса, когда подследственный облегченно вздохнул и расслабился, якобы невзначай заявляется шеф или напарник с новыми козырями…

– Дарья Андреевна, – начала докторша столь уклончиво, что сомнений более не осталось. – Придется обсудить еще один крайне деликатный вопрос…

Следовало сохранять хладнокровие, момент был решающий, но Даша, не в силах себя превозмочь, бросила сухо:

– В жизни с родным отцом не спала.

– Почему вы решили…

– Да знаю я, что там написано, – Даша указала на свежеприбывшие бумажки. – Имела счастье познакомиться. И хотела бы знать, почему там так написано.

– Потому что мы записывали строго со слов вашего отца. И со слов свидетельницы, находившейся при нем с самого начала приступа. Надеюсь, ее-то вы не подозреваете в соучастии в заговоре против вас?

– А разве я говорила, что против меня составлен заговор? – невинно спросила Даша.

– Насколько мне известно, вашему начальству вы об этом рассказывали много и охотно…

– Видите ли, я не первый сыщик, против которого устраивают провокацию со сбором компромата, – сказала Даша. – У нас такое случается. Я бы это не стала называть заговором, но против меня определенно работают…

Она обращалась главным образом к Савич, но видела по глазам той, что дело дохлое. У них тут «заговоры и козни» – симптом болезни, и не более того.

– Надеюсь, нас вы не подозреваете в соучастии с вашими… заговорщиками? – с непринужденной улыбкой спросил Хотулев.

– Ну что вы, – сказала Даша. – Однако так уж сложилось, что другой человек совсем по-иному описывал отцовский бред. Не так, как вы. И ни словечком не упомянул про «эротическую подоплеку»…

Взгляд докторши растерянно метнулся меж пациенткой и шефом:

– Да? А с этим человеком можно поговорить?

– Она умерла, – сказала Даша. – Ее убили. Та женщина, из чьей квартиры отца… увезли.

– Простите, Дарья Андреевна, а вы правду говорите? – спросила Савич.

– Увы, на этот раз Дарья Андреевна говорит чистую правду, – кивнул Хотулев. – Эта женщина погибла при крайне загадочных обстоятельствах вскоре после крайне напряженной и тягостной беседы меж ней и Дарьей Андреевной… буквально сразу же.

– Вы на что намекаете? – не выдержала Даша.

И увидела, как эскулапы обменялись нехорошими взглядами. Она нервничала все больше, давали о себе знать две почти бессонных ночи, Даша чувствовала, как ее начинает легонько трясти, словно в ознобе, и боялась, что врачи это заметят.

– Помилуйте, ни на что я не намекаю, – развел руками Хотулев. – Я, если помните, предостерегал вас от беседы с ней, говорил, что ни к чему хорошему это не приведет в вашем состоянии. В самом деле, загадочная история… Ну что же… Дарья Андреевна, как вы посмотрите на такое предложение: ненадолго задержаться у нас? Скажем, на недельку. Я понимаю ваше предубеждение против сего заведения, но поймите и вы – с галлюцинациями, подобными вашим вчерашним, шутки плохи. И пренебрегать ими опасно. В любой момент, совершенно неожиданно, может наступить обострение и принять крайне опасные как для вас, так и для других, формы. Вплоть до попыток самоубийства или стремления причинить вред окружающим. А у вас ведь, насколько мне известно, есть оружие? Нужно подлечиться. Я с вами говорю так откровенно, поскольку вовсе не считаю вас больной. Вы не больны, вы в данный момент пребываете в ясном сознании, но пережили целую череду стрессов и потрясений, появились галлюцинации, неадекватное восприятие действительности. Вам просто необходимо немного отдохнуть под надежным присмотром.

Несмотря на самую пакостную ситуацию, в какую она когда-либо попадала, Даша не удержалась от улыбки:

– Это значит: чтобы доказать, что я нормальная, нужно согласиться, чтобы меня заперли в дурдом?

– Вы сформулировали несколько прямолинейно, но, в целом, правильно, – кивнул Хотулев. – Если вы пойдете нам навстречу – не будет лучшего способа доказать, что вы здоровы. И максимум через неделю мы с вами расстанемся, я уверен. Я не стал бы употреблять столь вульгарное слово «дурдом». Здесь есть спокойные палаты для таких же, как вы, людей – переутомившихся, переработавшихся, перенервничавших…

– В самом деле, – вмешалась Савич. – Ведь если вы сейчас уйдете, а потом, боже упаси, попадете к нам в гораздо более худшем состоянии, можете задержаться надолго…

– А может, рискнем, – сказала Даша. – Посижу дома, попью таблетки…

Савич раскрыла было рот, но Хотулев успокоил ее многозначительным взглядом, изобразил на лице глубочайшее раздумье, потом медленно склонил голову:

– У вас, правда, со вчерашнего дня не было никаких… необычных наблюдений?

– Никаких, – сказала Даша.

– Что, если действительно рискнуть? – протянул он. – Под мою ответственность… Но без укольчика, уж не посетуйте, мы вас не отпустим. Согласны на такой компромисс?

Даша кивнула.

– Прекрасно. Галочка, идите распорядитесь, мы следом…

Галочка выскочила, предварительно бросив на шефа цепкий, понимающий взгляд. «Тоже мне актеры-самоучки, – подумала Даша. – Ясно, что фокус этот у вас, милые, давно отработан на настоящих шизиках. Сразу, быть может, под замок и не повлечете. Придется джинсы снимать, а значит, кобуру отстегивать, тут ваши мордовороты и навалятся… И пойдет – чем больше орешь и дергаешься, тем больше тебе в карточку пишут. Пока доберешься до судьи, в тебе уже полведра лекарства сидеть будет».

– Пойдемте, – сказала она, направляясь к вешалке.

– Одеваться не стоит, процедурная на этом же этаже. Потом вернетесь…

Словно не слыша, Даша молча накинула пуховик и нахлобучила шапку.

– Дарья Андреевна… – он непроизвольно подался к ней, сделал резкое движение, голос прозвучал жестко.

Даша рывком задрала подол свитера, встала меж ним и дверью, положив руку на кобуру. Усмехнулась:

– Там, во дворе, наши парни на двух машинах…

– Вы понимаете, какая запись у вас прибавится в карточке?

– Только не ошибитесь, – сказала Даша. – А то потом попросят рассказать, какой пистолет я на вас направляла, а вы и знать не будете, – она прикрыла ладонью кобуру. – Марки-то разные бывают и выглядят по-разному… Будет конфуз, если вы опишете один, а потом окажется, что у меня был другой…

– Вы совершаете страшную глупость, – сказал он, не двигаясь с места. – Вам необходимо лечиться…

Даша сгребла со стола таблетки и, не глядя, запихала в карман весь похрустывающий ворох:

– Как видите, выполняю предписания врача. Но вот уколов я с детства боюсь, извините. Еще по ошибке вкатите то же, что и Усачеву…

У него что-то дрогнуло в лице! И это не страх перед пистолетом, остававшимся в кобуре. Но не было времени на задушевные беседы. Даша быстренько вышла и скорым шагом рванула к лестнице.

И замерла, поскользнувшись на свежевымытом полу, схватившись за широкие перила.

Перед входной дверью, загораживая ей дорогу, стояла овчарка. Та самая. Только сейчас она была еще выше, едва умещалась в крошечном тамбурчике, поставила передние лапищи на ступеньки и смотрела на Дашу отливавшими лунным блеском глазищами. Громадная собачина чуть ли не с лошадь высотой.

Под черепом, такое впечатление, что-то стеклянно, чуть слышно позванивало, но не было ни страха, ни паники. Даша зажмурилась, как следует встряхнула головой. Открыла глаза. Показалось, будто что-то огромное и темное смазанной полосой утянулось под лестницу, в крохотный закуток, где уместилось бы ведро со шваброй, – Даша хорошо помнила, поднимаясь сюда, что там не было ни двери, ни ниши.

Показалось, или над широкими, коричневыми перилами вдруг выглянули и тут же спрятались мохнатые уши? Кто-то звучно и четко произнес ей в самое ухо:

– И показалось ему, будто из-за соседнего воза что-то серое выставляет рога…

Даша стояла, не в силах шагнуть. Наверху простучали быстрые шаги – не заметив Дашу, мимо лестничной площадки промчалась в сторону своего кабинета чернокосая Галочка, за ней целеустремленно топотали два мужика устрашающих габаритов, с рожами, для дипломированных врачей чересчур примитивными.

Даша решилась. Пошла вниз, к спасительной двери. Над ее головой послышался повелительный возглас, и совсем близко мелькнуло что-то белое. Она сбежала по лестнице, схватилась за ручку, рвала на себя что есть мочи…

Дверь не открывалась. Санитары выскочили на лестницу и кинулись к ней. Тут только Даша сообразила, что к чему, и толкнула дверь от себя. Широкая лапа ухватила ее за рукав, она рванулась, выскочила на крыльцо, но следом, жарко дыша в затылок, вылетели преследователи, грабастая, наваливаясь, от растерянности она забыла простейшие приемы…

– Стоять, бараны!

Руки соскользнули с ее локтей и плеч. Она увидела Федю, обеими руками державшего черный «Макаров». Не оглядываясь, кубарем скатилась с крыльца, пробежала пару метров до машины и вскочила внутрь.

Федя попятился, держа под прицелом растерянно топтавшихся на крыльце верзил. Из второй машины уже вылезали двое, но Даша отчаянно замахала им, и они, поколебавшись, полезли назад. Федя открыл дверцу, сел за руль, спрятал пистолет и вопросительно глянул на Дашу.

– Бей по газам, – распорядилась она. – Поехали, живо!

Глава тринадцатая

Измененное состояние души

Она закурила, глядя, как уплывают назад застывшие белые фигуры, – вот они пропали из зеркальца, машина выскочила со двора. Даша потрясла головой, пытаясь проморгаться, веки резало, словно туда попал песок.

– Что за дела? – спросил Федя. – Надо было с ними потолковать… Я вижу – не то что-то…

– Давай в центр, – сказала Даша, зажигая новую сигарету из почти опустевшей пачки. – Ерунда. Стороны не пришли к соглашению по некоторым вопросам…

– Так это ж – прямое нападение на офицера милиции при исполнении. Надо им вломить…

– Слушай, я похожа на сумасшедшую?

– Да вы что?

– А вот они считают, что похожа, – сказала Даша. – У них свои порядочки, свои бумажки, иногда проще отступить… Понял?

Он кивнул, но видно было, что ничего не понял. Даша лихорадочно прикидывала, как поступить.

Особых иллюзий она не строила – вырваться удалось по чистой случайности. И второй раз такой финт не пройдет. У них там понаписано достаточно, чтобы совершенно законно и официально запустить механизм, Даше примерно известный по связанным с психушкой прошлым делам. Обратятся к начальству, стукнут участковому, обязанному оказывать содействие… Простой игрой в прятки дела не решишь, нужно срочно что-то изобретать, как-то добиться независимой экспертизы. Эта чертова собака совершенно запутывает дело – кошка и отрубленная голова, поклясться можно, были в реальности. Если один раз к ней сумели войти в квартиру, то же самое могли проделать в другой раз, с другими замками. Время, если прикинуть, было…

– Куда в центре? – спросил Федя.

– По Энгельса, потом покажу, – сказала Даша.

В управление ехать опасно – если что, возьмут голыми руками. Несомненно, этот гад сейчас примется туда названивать. А в обеих машинах есть рации. Значит, придется на пару часиков перейти в родном городе на нелегальное положение…

– Останови, – сказала она.

Федя аккуратно притер «Москвич» к бровке – напротив того самого дома, где недавно ушел от «хвоста» хитроумный немец.

Сзади остановились «Жигули», ребята остались в машине – им было приказано охранять, они и охраняли.

– Слушай, Федя, – сказала Даша. – Ты со мной уже долго общаешься… Я за это время производила хоть раз впечатление шизанутой?

– Да ничего подобного.

– Вот так и говори, если спросят. Обязательно спросят.

– Ничего ж подобного… – он вдруг замялся. – Вот только с овчаркой какая-то неувязка, ребята говорили… Ну так про это и промолчать можно…

– Не стоит, – сказала Даша. – Про это и так знают.

– Дарья Андреевна, да что такое против вас играют?

– Ничего особенного, – сказала Даша. – Дерьмом искусно мажут, и все дела. Нельзя все время ходить в белом, не получится… Подожди с полчасика. Если я к тому времени не выйду, можешь уезжать. Это значит, я пошла пешочком… Пока.

Пересекла дворик большого, построенного разлапистой буквой «П» дома, вошла в подъезд и направилась к двери напротив. В самом деле, ни следа досок и гвоздей, дверь старательно приведена в божеский вид…

Она вышла на параллельную улицу, застегнула пуховик и не спеша побрела в сторону театра, высматривая исправный телефон. Слева, над крышами старых, еще купеческой постройки домов медленно покачивался яркий воздушный шар. Кто-то снова решил разрекламировать свои товары на западный манер – исписав рекламой привязной аэростат. Летом одна совместная шантарско-испанская фирмочка уже поднимала над бывшим музеем Ленина доставленный из заграниц шар, но обрадованная местная шпана моментально принялась методично расстреливать его с ближайшей крыши из довольно мощных китайских воздушек, и шар, к недоумению хозяев, довольно быстро совершил вынужденную посадку…

Даша остановилась. Мотнула головой.

Это был не шар – над бордовой крышей висела огромная, с пассажирский вагон, аквариумная рыбка: глазищи навыкате, рот беззвучно открывается и закрывается, словно зверюга нажевывает чуингам, трепещут ярчайше-алые плавники, длиннющий хвост спускается вдоль крыши, пузатенькое, тугое, как надутый воздушный шарик, тело полыхает чистейшими красками ясных спектральных колеров: желтый, алый, синий…

Даша смятенно огляделась. На улице кипела самая обычная жизнь, и никто не обращал внимания на диковинное диво, пучившее глаза, трепетавшее плавниками и хвостом, живое, громадное, невиданное.

Они не могли не видеть чудище. Но никто на него не смотрел. Значит…

Даше казалось, что земля уходит из-под ног. Она закурила, сделала четыре затяжки и вышвырнула сигарету за оградку сквера – во рту горчило. Все тело под одеждой стало липким от пота. Тепло медленными волнами накатывало от поясницы к затылку, до самой шапки. Она закрыла глаза и постояла, покачиваясь, пытаясь взять себя в руки.

Открыла глаза. Над крышами – только небо, затянутое сероватой хмарью очередного смога.

Подошла к киоску, пошарила по карманам – к счастью, кошелек оказался при ней. Купила самое большое мороженое, какое у них только было, присела на зеленую лавочку и в мгновенье ока съела, откусывая большими кусками, с животной радостью ощущая, как ледяные комья проваливаются в желудок, ненадолго отгоняя волны удушливого жара. Холодной рукой провела по лбу – положительно, чуточку полегчало…

Может, съесть еще одну таблетку? Вдруг настоящие…

Нет, не рискнула. Направилась к телефонам.

У Воловикова оказалось не занято.

– Это я, – сказала Даша. – Тут такие дела…

– А, Петр Степаныч! Наконец-то!

Она решила, что окончательно сходит с ума, но тут же сообразила: в кабинете у шефа есть кто-то посторонний…

– А я-то ждал, – беззаботно продолжал Воловиков. – Куда это, думаю, Степаныч запропастился… Вы откуда – из дома?

– Нет. С улицы.

– У меня тут люди, позвоните через пару минут в кабинет капитана Шевчук…

Она выкурила еще одну сигарету, прохаживаясь поодаль. Освободившийся телефон тут же заняла какая-то соплюшка без шапки, с длиннющими белокурыми волосами, и пришлось ждать не пару минут, а добрых пять.

– Дэвушка, ты нэ подскажешь, где в этот город можно хорошо отдохнуть? С табой вмэстэ?

Даша обозрела сына гор, хрустевшего кожей и сверкавшего золотом, и решила, что он настоящий.

– Вон туда, за тот угол, и пройти квартал, – сказала она, показывая рукой. – Только без меня.

– А что там, да?

– Там казачья штаб-квартира, – сообщила Даша. – Они тебе такие развлечения устроят, каких ты в жизни никогда не видел…

Соплюшка наконец смоталась. Даша кинула жетончик, сняла трубку и, набрав номер, нарочито громко спросила:

– Уголовный розыск?

Сына синих гор как ветром сдуло.

– Дарья? – спросил Воловиков напряженным, зажатым голосом. – Ты где?

– Говорю, на улице.

– Что у тебя на Королева случилось? Мне телефон обрывают, приезжал Ивакин из областной инспекции по кадрам, только что сплавил…

– Что он говорит?

– Даша, у тебя все в порядке?

– Что он говорит? – настойчиво повторила Даша. – У меня мало времени…

– Туда еще с утра звонили из психушки, просили проследить, чтобы ты пришла на обследование. Говорят, на тебя лежит во-от такое досье… А потом приехал Ивакин и рассказал, что ты бросалась на психиатров с пистолетом. Запросили по радио машину, Федя твой говорит, что ты пошла в дом к какой-то знакомой и сказала, что через полчасика вернешься, а номера квартиры он не знает, помнит только, что это на втором этаже, ты, мол, мимоходом упоминала…

«Молодец парень», – подумала Даша и спросила:

– Так какие итоги?

– Итоги… Ты-то как?

– Я нормальная, – сказала Даша. – И ни на кого я с пушкой не кидалась. Это наш друг пакостит… понимаете?

– С разноцветной растительностью?

– Ага.

– Ты, правда, в порядке?

– В полном, – сказала Даша, оглядываясь.

По перекрестку проехал длиннющий, серебристый с черным автомобиль вроде «роллс-ройса». Даша сначала не поняла, где в нем нелепость, и тут же догадалась: длины в нем было метров десять, и вышиной – с «КамАЗ»…

Большой палец левой руки дергался помимо ее воли.

– Дарья, ты в порядке?

– Ну, вообще-то…

– Мне тут рассказали про вчерашнее…

– Слушайте внимательно, – сказала Даша. – Не знаю, сколько у меня времени. Тут и в самом деле имеют место определенные глюки, но я держусь… Не перебивайте! Это наркотик, какой-то наркотик, нет сомнений, очень уж все яркое, химические такие оттенки… Я держусь, я в сознании, понимаю пока, что это мне мерещится… Они меня подловили. Не знаю как, но ухитрились подловить.

– Даша…

– Молчите вы! Я тут попытаюсь что-нибудь изобрести, а вы должны действовать. Нужна какая-то независимая экспертиза, может, поговорить с Ларичевым, уж в нем-то я уверена…

– Поезжай сюда немедленно.

– Нет, – сказала Даша. – Не рискну.

– Ты что, охренела? – Он опомнился и резко сбросил тон: – Даш, ну мне-то ты веришь?

– Верю пока, – сказала она безнадежно. – Организуйте что-нибудь этакое… Они же меня топят в двух шагах от финала! Я уже начинаю нащупывать финал, хоть концы и не сходятся… Этот гад, двухцветный, меня топит…

– Езжай сюда. Я тебя так просто не отдам.

– Как только что-нибудь придумаете.

– Да придумаем, сообразим… Что? – его голос отдалился. – Скажите, сейчас приду. Даша, к Дрыну приехали…

– Вот видите, – сказала она. – Шевелитесь. Я еще позвоню…

Ударила пальцем по рычажку, кинула еще жетончик и стала накручивать номер Глеба, молясь в душе неведомо каким богам: только бы он был дома, только бы…

– Слушаю.

– Глеб, это я, – сказала она, вновь ощущая волны тепла, прокатывавшиеся по телу. – Ты никуда не уходишь?

– Да нет пока. Что стряслось?

– Потом расскажу. У тебя есть какие-нибудь знакомые психиатры? Только надежные, чтобы без дурацких вопросов помогли? Врачи, в общем?

– Поискать – так найдем… А кого нужно загнать в психушку?

– Скорее наоборот… – сказала Даша. – Глеб, дела хреновые. Мне чего-то подсыпали. Глюки пошли.

– Ты серьезно?

– Серьезней не бывает.

– Ты где? Сейчас хватаю тачку и еду.

– Нет, – сказала Даша. – Я сама приеду (не говорить же, что ей стало страшно оставаться на улице). Слушай, сделай, что можешь, но раздобудь мне надежного спеца, вдруг начнется быстрей, чем я рассчитываю… Хорошего снотворного бы, чтоб срубить моментально… Я к тебе еду, понимаешь? (Показалось, что в трубке зазвонили колокола и раздалось странное фырканье.) Слышишь?

– Слышу. Ты ко мне едешь… Даша, правда, мне не стоит самому лететь?

– Ищи врача, – сказала Даша. – Я приеду…

Повесила трубку, оглянулась и быстро направилась к автобусной остановке. Замотала головой, заморгала – показалось, черные цифры маршрутов на белых табличках дергаются, прыгают, извиваются.

– Это тридцать седьмой? – спросила она для надежности, когда, тяжело фыркая и воняя гарью, подплыл желтый «Икарус».

– Тридцать седьмой, – кивнула старушка.

Даша ввинтилась в спрессованную толпу. Приходилось одной рукой непрестанно прижимать кобуру – в нашем общественном транспорте трудновато ездить что с подмышечной, что с поясной, того и гляди, оторвут. Иные недовольно косились, не понимая, что это такое твердое вдруг вмялось под ребро.

Пот лил градом, хотя в автобусе было довольно прохладно. В глаза прямо-таки затекали струйки, косметика, должно быть, пришла в жуткое состояние.

– Что у тебя там, кирпич, что ли? – разинул рот плотный дедок с лицом профессионального автобусного скандалиста.

– Печень алкоголика, – сказала Даша, не глядя.

Все не так скверно, отметила она какой-то совершенно трезвой и хладнокровной частичкой сознания – окружающее, в общем, воспринимается, голова работает…

Дедок, напав на золотую жилу, забухтел что-то насчет жуткой современной молодежи и персонально о разухабистых красотках, не уважающих старших, предавших идеалы, нажравшихся с утра да еще запихнувших в карман бутылку про запас…

Даша не слушала – уставилась в окно.

Автобус надолго застрял в обычной для Коростылева пробке, и на тротуаре, совсем близко, выстроилась шеренга вермахтовских солдат. Даша их видела предельно отчетливо – ярко-зеленые мундиры, серо-блескучие каски, антрацитово-черные автоматы в руках. Снова те же пронзительные краски, без полутонов и оттенков – лица ярко-розовые, зубы льдисто-белые… Медленно подступала тревога, хотелось немедленно начать выдираться из толпы, закричать, чтобы открыли дверь автобуса, выпрыгнуть, бежать…

Она собрала в кулак всю волю, борясь с наваждением. Офицер в сверкающем непонятными наградами мундире указывал на нее ближайшим солдатам. Они начали поднимать автоматы…

Даша зажмурилась. Удивительно, но все еще нывший дедок как-то привязывал к реальности, помогал держаться. Перед закрытыми глазами начали медленно вспыхивать цветные пятна, окруженные пульсирующей радужной каемочкой, показалось, что она срывается в бездну…

Открыла глаза – с закрытыми оказалось еще хуже. Не было на тротуаре никаких немцев… но что это ярко-зеленое маячит в конце улицы? Показалось, или меж шапками и равнодушно-склочными лицами спрессованных пассажиров мелькнула какая-то ультрамариновая морда с белыми изогнутыми зубами?

Она попыталась прикинуть, сколько будет тащиться автобус. Плохо. Может скрутить при народе, а тогда уж попадешь туда, откуда сбежала, в два счета, словно крылатая ракета на всем полете…

Ракета… Она мелькнула над Ольховкой – огромная, хищная, акулообразная, с короткими крылышками, на носу пасть акулья намалевана, с алой каемочкой и белоснежными зубищами. Вновь появилась, медленно-медленно пролетела над железнодорожным мостом…

Мост… Паровозы… Огромный старинный паровоз со смешной трубой-воронкой выехал из щели меж двумя высоченными зданиями железнодорожных мастерских, почти такой же высокий, как они, – Даша даже вспомнила, что видела именно такой в третьей серии «Назад, в будущее».

Снова закрыла глаза. Снова мелькают, переплетаясь, сливаясь, радужные пятна. Хреново…

Автобус трогается – и сразу же сворачивает вправо, к остановке.

Она протолкалась к двери, безжалостно расталкивая тех, кто выходить не собирался – под ругань и крики: «Спать надо меньше!» – выпрыгнула, налетела на кого-то, не извинилась. Бросилась к кромке тротуара, отчаянно замахала рукой пролетающим машинам. Провела по лицу левой ладонью: так и есть, тени потекли, помада тоже, наверное…

Машины проносились мимо – кто захочет связываться с такой рожей, то ли пьяной, то ли накурившейся? Среди них то и дело появлялись другие, странные своим бесшумным пролетом, размерами, причудливым видом…

Ура! Показался неспешно плывущий у самой кромки «луноход», весь в номерах телефонов дежурной части, трехцветных флагах и гербах Шантарска. Даша проморгалась, взяла себя в руки – и пришла к выводу, что машина настоящая.

Бросилась навстречу, махая рукой. В машине были только двое, на переднем сиденье. Тот, что сидел рядом с водителем, чуть высунулся:

– Какие проблемы, лялька?

«УАЗ» был обыкновенный, без устроенного в задней части помещеньица для задержанных. Даша рванула ручку, прыгнула на заднее сиденье прежде, чем они успели опомниться. Обрывая пуговицы, выхватила из кармана удостоверение и просунула меж ними:

– Быстро, поехали!

Водитель и не подумал трогаться. Тщательно изучил удостоверение, оглянулся на Дашу, чтобы сравнить оригинал с фотографией, и даже незаметно нюхнул воздух – не пахнет ли спиртным? Выполнив все эти формальности, совсем другим тоном спросил:

– Что случилось, товарищ капитан?

– Гоните на Жуковского, сорок три, – сказала Даша. – Быстрее, сирену!

В висках ломило и словно бы побрякивало, звенели бубенцы, все чаще и чаще перед глазами словно бы проплывала справа налево – а то и слева направо – серая пелена с вкраплениями ярких искорок. Но водитель уже врубил сирену, и «луноход» рванул по осевой. Даша вытащила носовой платок, отодвинула к противоположной дверце лежавший на сиденье АКСУ и попыталась привести себя в порядок, поглядывая меж их головами в зеркальце заднего вида. Вытерла губы, осторожно попыталась снять подтаявшие тени, но вскоре спрятала платок, когда из зеркальца на нее глянула (словно бы издалека откуда-то) косматая рожа, состоявшая лишь из переплетенных рыжих прядей и полудюжины сверкающих глазищ, похожих на лампочки…

Слева, над скопищем частных домиков, примыкавших к тылам железнодорожного вокзала, кружили странные черные создания, смахивающие то ли на птеродактилей, то ли на ожившие истребители, лениво взмахивавшие зубчатыми крыльями. Солнце, выглянувшее в просвет меж серыми полосами смога, осветило крыши, но эти создания не отбрасывали тени и ближайшие подмигивали Даше, опуская веки на выпученные алые глаза…

Она отвернулась, смотрела только вперед, но и там было не лучше: то и дело появлялись на обочине и прямо перед капотом призрачные эсэсовцы, звери, непонятные чудища, должно быть, слепленные сознанием из обрывков видеоужастиков. Хорошо еще, она прекрасно понимала, что с ней творится, – но сквозь волны душного тепла, сквозь резь в глазах и мелькание ядовитых красок пробивалась догадка: скоро, совсем скоро наступит взрыв. Как-никак она кое-что знала о наркоманах и наркотиках. Салон машины начинал тягуче пульсировать, то сокращаясь вместе с Дашей, то раздвигаясь до неведомых пределов. Вой сирены казался хохотом.

Сквозь застилавшую глаза разноцветную пелену она разглядела сорок пятый дом на Жуковского – приметную розовую девятиэтажку с магазином внизу. Профессиональный рефлекс еще работал, она назвала даже не соседний с Глебовым дом – стоявший несколько поодаль, на соседней улице.

Открыла дверцу, выпрыгнула.

– Вам помощь нужна? – спросил водитель.

– Нет, – бросила она.

Обогнула дом, вбежала во двор и кинулась по пересекавшей его наискосок дорожке к дому Глеба. Перепрыгнула толстый хвост огромного зеленого крокодила, разлегшегося на газоне, – заметила, как удивленно таращатся на нее прохожие. Сжала зубы и прошла прямо сквозь серо-синюю гориллу, сидевшую на дороге. Горилла захохотала:

– Ак! Ак! Ак!

Даше показалось, что она теряет ориентировку. Чуть-чуть не повернула назад – представилось, что бежит не в том направлении. Снова отчаянно заморгала, встряхнула головой. Справа деловым шагом приближался целый взвод громадных санитаров в халатах, отливавших белизной снежных вершин, сверкавших мириадами ослепительных, коловших глаза искр. Ну совсем немножко еще, надо продержаться…

Трах! Она на всем бегу врезалась в прохожего – настоящего, твердого. Посыпались из его пакета какие-то свертки. Даша пронеслась дальше.

В подъезде стало совсем плохо. Ступени колыхались, как волны в шторм, вспучивались, ходили ходуном, весь мир то стискивал ее в тесной скорлупе, то простирался в дикие, невообразимые просторы – с ней вместе, ставшей размазанной по всей Галактике бесконечной полосой тумана. Вокруг так и прыгали разноцветные цифры: 25 25 25 25 25…

Она шагала скорее на ощупь, равнодушно отмечая, что рука уже чувствует не перила, а непонятные, неровные поверхности – скользкие, гладкие, полированные, угловатые, круглые… Не было страха, неожиданно пропал куда-то.

Пропал страх. Остался покой. Уютная бесконечность, раскинувшаяся вдоль Млечного Пути. Она видела весь Шантарск – гигантской, объемной, живой картой с крохотными машинками и куколками-людьми, больше всего было милиционеров, и она была каждым милиционером, каждым сыскарем, они все искали, они обязаны были найти. Шантарск вертелся, как пластинка на диске проигрывателя, стоило Даше захотеть, чтобы приблизился тот или иной уголок города. По улицам, словно по льду, скользили шеренги черных телевизоров, окруженных мельтешением все тех же цифр – 25 25 25 25 25, – перестраивались журавлиными клиньями… Перестройка… Горбачев Меченый… выходи по одному… теперь Горбатый горбун, но ведь никого не было горбатого… не было среди фигурантов – не то направление поиска… горбатый – ошибка…

Даша уже никуда не спешила – жаль было покидать мир уютного покоя, безмятежной тишины и пронзительных, радужно-ярких истин. Ощупью достала сигареты и опустилась на площадку, прислонилась к стене, медленно курила, и каждое движение руки, каждая затяжка были исполнены вознесенной до немыслимых звездных высот философской значимости, важности для мира, каждая затяжка была вселенским открытием, достойным полного ведра Нобелевских премий.

Великий сыщик Даша Шевчук. Самый великий. Все оказалось просто, до хохота – ха-ха-ха! – до колик, до пляски – пошевелим ногами, ах, рассукин сын, камаринский мужик, снявши зипунишко, он по улице бежит…

Кто-то, извиваясь рядом, подхватил громогласным голосом, не дававшим ни малейшего эха:

Снявши зипунишко, он по улице бежит!

Ах, не хочет,

Ах, не хочет

Он боярыне служить!

Он бежит-бежит-бежит, пав-вертывает!

Его судорога па-адергивает!

– Брысь! – сказала Даша, блаженно улыбаясь в пространство.

– Не время плясать. Некогда. Надо заниматься делом.

– Дел-лу время, дел-лу время, дел-лу время…

– Брысь! – она достала пистолет и не сердито, в общем, так, профилактически, махнула в сторону надоедливых плясунов, пристававших с танцами.

Танцы. Пляски. Половецкие пляски. Танцы с волками. Бог ты мой, как давно она не танцевала! Но не время, не время…

Кого они хотели обмануть? Все предельно просто: если вокруг какой-то вещи начались странные явления, зри в корень. В самую середину вещи. Если странности замыкаются на телестудию, зри в самую середину, в корень, в суть. А где суть телестудии?

К А Д Р.

Ну-ка, повтори еще раз, медленно, по буквам, по звукам, по колебаниям воздуха – К А Д Р. Ты где-то слышала про это, ты не могла не слышать и не читать, ты знаешь все, что можно приспособить для криминала…

Даша сидела, делая одну длинную затяжку на миллион веков, на геологический период, медленно, с острейшим наслаждением выпуская дым, – и смеялась от счастья, плакала от счастья, она была самым великим сыщиком. Она раскрыла преступление века.

В разгар пылающего счастья, на пике нирваны, любования собой, гордости за себя, уважения к себе ее вдруг принялись бесцеремонно поднимать, хамски вырывая из белоснежно-золотых бесконечностей счастья, это было так обидно и унизительно, что Даша схватилась за пистолет, но не нашла под рукой ничего похожего, привычного. Ее тащили, она боролась, крича, – и сознание угасло под ударом мрака… Острого, колючего мрака.

…Она медленно открыла глаза. Комната была небольшая, белая, а за окном – без решетки! – зеленели кроны сосен, верхушки стволов были рыжие. Небо, правда, серовато-сизое – снова смог смешался с парком от незамерзающей Шантары…

– Как себя чувствуете?

Даша, глядя на человека в белом халате – незнакомого, не старого, лет сорока, – стала, прислушиваясь к ощущениям тела и первым, вяловатым мыслям, соображать, как же она себя чувствует.

– Нормально, – сказала она, пошевелив ногами, руками, чуть приподняв голову. – Голова кружится чуточку…

– Кто вы?

– Даша…

– Дальше?

– Андреевна. Шевчук. Капитан милиции, уголовный розыск.

– А где вы?

– Вот уж не знаю… доктор.

– Почему я – доктор?

– Белый халат, – старательно сказала Даша, словно учившийся говорить ребенок. – Вся эта комната так выглядит… Больница.

– Здесь есть кто-нибудь, кроме нас?

– Нет, – сказала Даша. Заглянула под одеяло и обнаружила, что совершенно голая. – Где мой пистолет? У меня был при себе пистолет и удостоверение.

– А где вы их в последний раз видели?

– Удостоверение я показывала в машине, а пистолет… на лестнице он еще был. Потеряла?

– Да нет, успокойтесь, мы с Глебом его подобрали. Кстати, кто такой Глеб?

– Мой друг, – сказала Даша. – Где я?

– Ну, разумеется, не в психушке… Вы сами как думаете?

– Я в Шантарске?

– В Шантарске.

– А за окном сосны… Значит, не Серебрянка, не Киржач, и уж, конечно, не Восточный… Западная часть города. Или Академгородок, или Барзаиха. Может быть, еще Лалетинские сопки.

– Неплохо, – кивнул врач. – Академгородок, Институт биофизики.

– Так это не больница?

– Нет, конечно. Это наша лаборатория. Попробуйте согнуть и разогнуть левую руку…

Даша попробовала:

– В сгибе локтя что-то…

– Сильно болит?

– Нет, неприятно просто… Уколы делали?

– Гемодиализ. Очистку крови. Прогнали всю вашу кровь через фильтры, сняли осадок… Голова не болит?

– Только немножко кружится.

– Совсем хорошо. Пить хотите? – он поднес стакан с каким-то розовым прохладным соком. – Нет, попробуйте-ка сами, присядьте, стакан возьмите, вы же не при смерти…

Даша села в постели, придерживая одеяло на груди. Выпила до дна и вернула стакан.

– Еще что-нибудь хотите?

– Мои сигареты…

– Вот о ваших сигаретах забудьте, – непонятно сказал он, усмехнулся. – Возьмите лучше мою. Я сейчас вернусь…

Он вышел и почти сразу же вернулся с Глебом – тот тоже был в белоснежном халате, присел на постель, улыбнулся наигранно беспечно:

– Ну ты нам и устроила тревогу, Рыжая… Хорошо еще, увидели в окно, как несешься по двору сложным зигзагом, а простой советский народ так и брызгает в стороны…

Даша блаженно потерлась щекой о его ладонь, прикрыла глаза, ощутив себя в полной безопасности. И тут же четко заработали профессиональные рефлексы:

– Где вы меня подобрали?

– В подъезде. Сидела на площадке меж этажами в приливе блаженнейшего кайфа. Честное слово, я в жизни у тебя не видел столь счастливой мордахи… Подбегаем – рядом лежит пистолет, окурки разбросаны, бабка с третьего этажа, та, у которой болонка, стоит и мучительно соображает, то ли вытрезвитель вызывать, то ли сатану закрещивать… Ну, мы тебя стали поднимать, а ты, должно быть, не хотела выбираться из кайфа, начала махать ручками… – Он продемонстрировал великолепный синяк на левой скуле. – За такое членовредительство, кстати, одной безумной ночью не отделаешься.

Роберт, ты нас не оставишь на полчасика?

Судя по веселым лицам обоих, абсолютно беспечным, Даше не грозило долгое пребывание в койке, и она приободрилась.

– Нет уж, этими экспериментами вы дома занимайтесь, – сказал белобрысый Роберт. – А то еще заглянет кто и ни за что не поверит, что тут – научный опыт… – он бесцеремонно отодвинул Глеба. – Убери блудливые лапы, медицина и наука еще не кончили работу… Даша, расскажите-ка подробно, что происходило после вашего звонка Глебу.

Она стала вслух припоминать – и, к своему удивлению, вдруг оказалось, что помнит практически все. Все видения, автобус, милицейскую машину, подъезд, главные ощущения и даже…

Она замолчала. Разгадка не забылась, осталась в голове! Логически непротиворечивая, стройная версия, где каждый кирпичик, каждый кусочек мозаики имел свое место – и француз, и большая часть убийств, и Марзуков, и даже террористы. Террористы в кавычках, естественно. А то, что не укладывалось в картину, требовало всего лишь парочки допросов с целью рутинного уточнения деталей. Даже голова закружилась…

– Со мной все в порядке? – спросила она Роберта.

– Конечно, понадобится еще парочка тестов и проверок, но могу смело заверить уже сейчас – все в порядке. Всю дрянь мы выкачали, провели экстренное и массированное купирование… Больше суток возились.

– Сутки?

– А что же вы хотели? Мы с Глебом вас зафиксировали вчера в первом часу дня, а сейчас – четвертый час дня, но уже – сегодня… Примерно двадцать шесть часов. Пониже спины, пардон, у вас еще с недельку будет болеть – после всех уколов. Впрочем, мы этим местом не ограничивались, кололи и под лопатку, и в вены… На правой руке, на предплечье, остался синяк, но тут уж я не виноват: вы там, на лестнице, колотились, как ведьмак на шабаше, Глеб держал, а я вколол кое-что весьма оглушающее наспех, прямо в мышцу, лишь бы попасть и успеть ввести лекарство…

– Пустяки, – сказала Даша, выпуская дым. – Значит, никаких шизофрений?

– Никаких, – кивнул Роберт. – Я там подготовил длинную и серьезную бумагу, составленную по всем правилам, – результаты анализов и исследований. Объяснение всем этим фантасмагориям примитивнейшее. Какой-то гад как минимум двое суток травил вас одним из производных ЛСД-25 – это в первую очередь один из сильнейших галлюциногенов. Но не столь уж безобидных – вы и в самом деле могли вообразить себя птичкой или самолетом и выпрыгнуть с последнего этажа. У голландцев числится в анналах медицины случай, когда один чудак, сиганувши с шестого этажа, сломал обе ноги, но, прежде чем его поймали, ухитрился на этих ногах пробежать еще метров двадцать. Потом рухнул, конечно…

– Его подливают или подсыпают?

– Можно подлить, а можно и подсыпать. Но можно сделать и гораздо проще. Если наркотик достаточно сильный, то есть высокой степени чистоты, без примесей, концентрированный – стоит нанести буквально считанные миллиграммы на любую поверхность, после контакта с которой вы ненароком коснетесь рта и занесете отраву в организм. В вашем случае пошли по линии наименьшего сопротивления, без особой изобретательности – я проверил и те окурки, что вы оставили на площадке, и те сигареты, что еще оставались в пачке. На всех – присутствие искомой субстанции. Достаточно было провести тщательно вымазанным в наркотике пальцем по кончику фильтра, сдуть лишнее… Со стороны совершенно незаметно – миллиграммы… А вы с каждой сигареткой получали новую порцию. На ученом языке это называется «кумулятивный эффект».

– И никакого укола сквозь пачки, как в каком-то романе? – спросила Даша. – Только на фильтрах – ЛСД?

– Да. Кто-то обработал уже открытую пачку. Разумеется, я не следователь, вам лучше знать, но мне представляется, что это мог удобнее и безопаснее всего для себя проделать кто-то, имевший беспрепятственный доступ к вашим сигаретам, когда открытая пачка лежит на столе…

– Да хотя бы я, – хмыкнул Глеб.

– Иди ты… – сердито фыркнула Даша.

Это не он. Хотя бы оттого, что последние двое суток Даша с ним не виделась. Последние двое суток она провела исключительно в компании своих – то есть сослуживцев. В кабинете у себя она всегда бросала пачку на столе, и так уж сложилось, что ЕЕ сигареты из уважения к начальству стреляли лишь в редчайших случаях, каждый по неписаному этикету курил свои, выходит, промаха не могло случиться, посторонний не мог «подцепить» предназначенный ей наркотик. Но это означает… А раньше ты что, эту версию не допускала?

– Вот что я еще хотела спросить… – начала она неуверенно.

– Да? – мгновенно отозвался Роберт.

– Я, не буду вдаваться в детали, здесь сплошные служебные тайны… Скажем так: когда я уже приплывала, вдруг показалось, что отыскала решение одной головоломной загадки. Распутала наконец дело, которое веду. Могу я серьезно полагаться на умозаключения, родившиеся при таких обстоятельствах?

Роберт немного подумал:

– Все зависит от того, насколько они согласуются с деталями и реальностью…

– Предположим, согласуются, – сказала Даша. – Догадка выглядит немного фантастично, но не нарушает ни законов природы, ни законов логики.

– А эту догадку можно проверить экспериментальным путем? В применении к вашему случаю – допросами, уликами?

– Вполне можно попытаться, – сказала Даша.

– Вы знаете, я бы рискнул заявить, что к полученным таким путем выводам можно и отнестись серьезно. У ЛСД-25 есть хитрая побочная особенность, действующая, я бы сказал, не во вред, а на пользу: при его приеме возникает некое измененное состояние души. Раскрепощение фантазии, снятие неких барьеров, мешающих делать особо смелые предположения и выдвигать смелые ассоциации, совершенно неожиданные. Стимулируются воображение, фантазия, интеллектуальная деятельность. В свое время, когда открыли ЛСД-25, иные горячие головы поспешили за эти именно качества провозгласить его великолепным подручным средством для решения интеллектуальных задач и познания мира… Ну, потом-то оказалось, что ЛСД разрушает мозг в точности так, как все прежние наркотики. Однако при одноразовом приеме и в самом деле возможны… прорывы. Зависимости вы не успели приобрести, не беспокойтесь. Но по своей воле ни за что не вздумайте больше…

– Что я, дура?

– Да иногда, понимаете ли, возникал соблазн самым кратчайшим путем получить результат – хватает примеров по всей Европе…

– Значит, я могу полагаться?

– Вот когда проверите на эксперименте – можно будет сказать точно, – сказал Роберт, взвешивая слова. – Я все-таки не знаю, что у вас за задача и какие вы нашли ответы… Но, повторяю, не вижу ничего невозможного в том, что вы в «измененном состоянии души» отыскали решение какой-то сложной загадки…

…Воловиков шагал рядом с ней по асфальтовой дорожке, хмурился и внимательно слушал. Потом протянул:

– Это, конечно, многое меняет… Но, увы, не все. Прочитал я бумаги этого Роберта. Убедительно, подкреплено авторитетом науки… но, понимаешь ли, это не лечебное, не медицинское учреждение. Как ни крути, придется создать еще и официальную независимую экспертизу. Я привлеку Ларичева, проследим, чтобы все прошло гладко. Ты не щетинься. Я верю на все сто, что тебя траванули, но это еще нужно доказать так, чтобы от зубов отскакивало.

– Они что, и дальше будут за мной гоняться? – недовольно спросила Даша. Голова не кружилась, но во всем теле стояла этакая легкая опустошенность, результат суточных вливаний и прочих процедур.

– Постараюсь, чтобы перестали гоняться, – он глянул на свою знаменитую папку, где покоились все реабилитирующие Дашу бумаги. – Это хорошо, это уже гумага с серьезным грифом и авторитетными печатями, с подписями одного доктора и двух кандидатов… Есть что подшить в дело. На козни по стародавней привычке проще и надежнее всего отвечать гумагами. Но ты представляешь, какой ход может сделать в ответ твой неизвестный доброжелатель?

– Детский вопросик, – сказала Даша. – Употребление наркотиков. У сатанистов попробовала, понравилось, привыкла…

– Вот то-то. Нужен тот, кто тебе сигареты обрабатывал…

– Теперь-то вы не сомневаетесь, что он – возле меня?

– Теперь не сомневаюсь, – буркнул Воловиков и ради принципа поторопился добавить: – Почти… – он оглянулся на здание, где у входа нетерпеливо переминалась вся Дашина группа в полном составе. – Персональные подозрения есть?

– Нет, – сказала Даша. – Честное слово, нет, такая уж ситуация. Нужно ловить на живца…

– Как?

– Можно, это пока останется моей маленькой женской тайной?

– Слушай, не разводи кино…

– И не думаю, – сказала Даша, поддевая носком сапожка сухие желтые листья, из-за отсутствия снега все еще валявшиеся там и сям. – Какое тут кино? Я, кажется, раскрыла…

Он даже остановился:

– Что именно?

– А все, – сказала Даша тихо и серьезно. – Осталось детальки зачистить… Виктор Палыч, вы меня тысячу раз простите, но я пока промолчу, ладно? Это опять-таки не кино, не хочется идиоткой выглядеть, если все же окажется, что ухватила не кончик, а воздух… Дайте сутки-двое. Если сорвется, я вам расскажу все от начала и до конца… а если клюнет рыбка, тем более. Она должна клюнуть – как только доложит, тут же последует ответный ход… Мы что, первый раз такой договор заключаем? Наберусь дерзости напомнить, что в деле Науменко и случае с фальшивыми «пятихатками» именно такая методика привела к самым весомым результатам…

– А случай с брильянтовым колье?

– Но ведь получается – два-один в мою пользу?

– Ладно, – сказал он, подумав. – При одном условии: ты прямо отсюда поедешь в общагу милицейской школы. Я договорился, комнату освободили. Уж там-то тебя трудненько будет достать даже… – он после паузы неохотно закончил: – Своим. Дадут четкую инструкцию на проходную…

– Нет, – сказала Даша. – Никак нельзя. Блесну нужно закидывать совсем не там… Я же не девочка, Виктор Палыч, и не юный лейтенант. Мне еще пожить охота, и звездочек на погоны прибавить… Просто-напросто я совершенно твердо уверена, что убивать меня не будут. Не нужна я им дохлая – нужна совершенно живая, но такая живая, чтобы оказалось безнадежно, на все сто скомпрометированным всё направление поиска, мои векторы все до одного. Хотели бы пришить, давно бы пришили, вы это не хуже меня понимаете, а пожалуй, что и лучше… Словом, я поставлю капкан. Иначе не продвинемся. Тот, кто возле меня, – не рядовой Иксов киллер, он хорошие показания может дать…

– А ты понимаешь, что в суде законными его показания считаться не будут?

– Мне бы его только взять. Это само по себе ниточка. Ну как, благословляете? Прекрасно. Мне от вас понадобится небольшая помощь, вы тоже будете вешать лапшу…

Глава четырнадцатая

Засада

Темнота стояла – хоть глаз выколи. Даша сидела на стуле в отцовской комнате, разместившись так, чтобы вошедший, даже посвети он сильным фонариком, ни за что не заметил бы. Она долго выбирала место и считала, что лучше не найти. Вряд ли он станет светить ярким лучом, но все равно…

Отсюда ей были прекрасно видны зеленые светящиеся цифирки в глазах настенных часов-совы. 22.16. Конечно, можно и допустить, что визитер напялит прибор ночного видения, но не стоит усложнять вовсе уж головокружительно… А вот клюнуть он должен. Просто обязан.

22.22.

У соседей надрывается телевизор, прекрасно слышно:

– Неужели вы не знаете, Ватсон, что у каждого хорошего сыщика есть особые чувствительные клеточки на кончиках ушей?

И тут же мягкий, умиротворяющий голос миссис Хадсон:

– Мистер Холмс шутит, доктор, он просто видит ваше отражение в начищенном кофейнике…

И неподражаемый хриплый хохот Ливанова.

Семнадцатый канал гонит «Шерлока Холмса». Жаль, некогда посмотреть.

У каждого хорошего сыщика есть особые чувствительные клеточки на кончиках ушей… Хорошо им там было, в Лондоне, когда не существовало ни сверхчутких микрофонов, ни телевизоров, способных… Предположим, они так и не взяли тогда Джека-Потрошителя. Но игра, охота, что немаловажно, была максимально честной. Ноги, лупа и шестизарядный револьвер. И мозги. Правда, на сыскарей точно так же давили, орали, компрометировали, заклинали быть деликатнее – но тут уж ничего не поделаешь…

Сквозь щель в занавесках холодно светил бело-синий фонарь на стреле подъемного крана – на обширном пустыре возле Дашиного дома ни шатко, ни валко возводили очередную уродину, панельную двенадцатиэтажку, которую уже успели довести до шестого этажа.

Шаги на лестнице? Или показалось? Даша напряглась, словно натянутая тетива. 22.28.

Чуть слышно скрежетнул замок. Все было рассчитано и прорепетировано заранее, она бесшумно встала со стула, на цыпочках – была босиком, сняла и носки – переместилась тремя шагами правее, прижалась к стене за шкафом.

Открыли второй замок. Дверь медленно-медленно и совершенно беззвучно, как в кошмаре, стала открываться. С площадки не проникло света – а ведь, когда Даша входила в квартиру, свет горел по всей лестнице. Ну подумаешь, повернул выключатель и что-нибудь потом отчекрыжил кусачками, чтобы кто-нибудь не включил вновь, возвращаясь домой. И не слышно было, чтобы подъезжала машина…

И все-таки Даша, глядя в висевшее напротив зеркало, различала в распахнутой двери застывшую человеческую фигуру – мрак там явственно сгущался.

Она не считала секунды, конечно, и не было возможности глянуть на часы, а потому казалось, что незнакомец целую вечность торчал в дверях и чутко прислушивался. Наконец решился, вспыхнул тусклый, синеватый лучик, мазнул по стенам, проник в комнату.

Дверь столь же бесшумно закрылась – не слышно было щелканья замков, значит, он заложил кусок бумаги или клочок ткани на случай, если придется выскакивать в темпе.

Еще несколько секунд – и он уверенно, как человек, знающий эту квартиру и наученный передвигаться по ней вслепую, все так же бесшумно прошел мимо притаившейся Даши, зашел в ее комнату. Даша прокралась следом. Следовало бы подождать и посмотреть, что он станет делать, но она не хотела рисковать – мог зажечь свет, увидеть, выстрелить первым…

Переложив пистолет в левую руку, Даша сгруппировалась. Тело привычно отозвалось, почти инстинктивно напряглись нужные мышцы, она приняла стойку и шепотом – это гораздо эффектнее ошеломляет – сказала:

– Ку-ку…

Метнулась распрямившейся пружиной, вложив в удары не одно отточенное мастерство, но и злость. Раз – угодила сзади верхней стороной ступни меж ног. Два – подшибла ему ногу. Три – подхватила падающего, захватила горло согнутой рукой, придушив вопль. Четыре – ребром ладони повыше уха… Все.

Перекинув пистолет в правую руку, включила ночник. Человек лежал лицом вниз, словно смятая бумажная кукла. Джинсы, черная кожаная куртка, лицо закрыто вязаным капюшоном, через плечо перекинут ремешок небольшой сумки.

Даша сорвала сумку и кинула на диван. Рывком расстегнула «молнию» куртки, сноровисто обшарила. Вытащила ПСМ из подмышечной кобуры, забросила под диван. Другого оружия не нашлось. В боковом кармане куртки нашарила странно знакомый по размеру четырехугольный плоский предмет – пока вытаскивала, он слегка раскрылся меж пальцами, словно…

Некогда. Бросила на диван рядом с сумкой, достала наручники и защелкнула на запястьях. Он уже начинал шевелиться, бормоча что-то неразборчивое. Быстренько вытащила из коробочки рулончик широкого лейкопластыря и спутала ему ноги, накрутив с десяток витков, – вроде бы пустячок, а разорвать практически невозможно, давным-давно проверено на опыте…

Вот теперь можно было никуда не спешить и позволить себе этакую сладострастную медлительность… Даша раскрыла красное удостоверение со знакомым тиснением и подсунула его под свет ночника.

Этого она и ждала, но все равно сердце царапнуло – думала, это будет Косильщик. Хотела так думать…

Старший лейтенант Анатолий Игоревич Поляков, оперуполномоченный уголовного розыска ГУВД Шантарска. Три года вместе, грудью друг друга от бандитских пуль не заслоняли, но общих воспоминаний и переживаний достаточно если не для тесной дружбы, то по крайней мере для братства по оружию…

Даша стянула капюшон и окончательно убедилась, что это не злоумышленник, коварно подделавший или присвоивший служебное удостоверение Толика, а сам Толик. Красавец, похожий на старорежимного поручика. Козел ссученный…

Присела на корточки и уперла дуло пистолета ему в висок:

– Застрелю, падаль! Есть кто снаружи? Живо!

– Даш, ты не поняла… – пробормотал он, пошевелился и застонал.

– Убью, сука! – сказала она яростным шепотом. – Ты меня знаешь, мр-разь…

– Никого там… Я один… Тачка за углом…

Даша выпрямилась, заглянула в сумку и осторожно вытащила оттуда четыре свернутых рулончика. Развернула один. В точности такой гибкий продолговатый лист, как те три, что она после тщательного обыска обнаружила в своей комнате – под телевизором, за паласом, под диваном. С одной стороны – шершавая поверхность вроде «липучки», с другой сплошные ряды крохотных, вскрытых, прозрачных капсул, еще припахивавших тем самым тяжелым, приторным запахом, преследовавшим в ночных кошмарах, в ту ночь перед тем, как Даша увидела в конторе призрачную овчарку. Только на тех, что принес Толик, «липучка» пока прикрыта тонюсенькой прозрачной пленкой, как и капсулы на обратной стороне, целехонькие.

Подошла к окну, указательным пальцем слегка отогнула занавеску и посмотрела вниз. Никого. Вышла в прихожую, тщательно заперла замки и надела цепочку. И тут же вспомнила, что дома у нее нет диктофона, а магнитофон по замыслу корейских конструкторов лишен микрофона, и записать речь на нем никак нельзя. Возможно, у корейцев просто не возникает такой необходимости, у них на каждый случай жизни – своя, особая электроника…

Вернулась в комнату, села в кресло и закурила.

– Нет уж, падло, – сказала она негромко. – Лежи-ка, где лежишь, таким ты мне больше нравишься… Что ж ты, сука?

– Даша, ты не поняла… – сказал он, глядя на нее снизу вверх и не решаясь приподняться. – Я объясню…

– Чего тут непонятного? – пожала она плечами. – Очень даже все понятно, не ты первый, не ты, к моему превеликому сожалению, и последний… – заметила у него на руках тонкие пластмассовые перчатки. – Толя, это уж ты перемудрил. Ты ж у меня в гостях бывал сто раз, твоих пальчиков и так везде полно, мог бы надеть перед тем, как эту гадость снимать и новую клеить…

– Даша…

– Тридцать лет Даша. Ну ты хоть не корячься, умел пакостить, умей и проигрывать красиво… Откровенно тебе скажу, мне так хотелось, чтобы это был Косильщик…

– А это он и есть, я за ним следил, хотел…

– Фу-у… – сказала Даша. – Ты ж оперативник, падло, ты ж профессионал… Ну что ты такое лепечешь? Полежи, придумай что-нибудь поумнее…

Она докурила сигарету и тут же зажгла новую. В душе стоял мерзейший осадок.

– Понимаешь, я тебя вычислила, – сказала Даша. – Стоило только допустить, что из нашей группы есть утечка, как очень многое прекрасно объясняется… И то, что пахан сатанистов знал, кто я такая, и то, что иные наши шаги словно бы предугадывали посредством телепатии. А если вспомнить самое начало, получается, что именно ты тщательно и упорно наводил меня на «Бульварный листок». Паленого-то именно ты там якобы случайно узрел… Когда я оклемалась после вашего угощения, когда приехал Славка, приехал ты, я вам всем трем поставила ловушки, каждому свою. Уж не буду говорить, что навесила на уши тем двум, только они проверку выдержали. А ты – нет. Ты поверил, что меня пока не будет…

– Дай сигарету, – сказал он хрипло.

– … тебе, – сказала Даша. – Предателям не положено.

– Я не предатель. Это ж не работа на мафию.

– Ага, – сказала Даша. – Это дружеская услуга конкретному человечку, а?

– Да, вот…

– Агеев? Чего мнешься? Я, Толя, гораздо больше знаю, чем при вас говорила…

– Ну, Агеев.

– Вот видишь, – сказала Даша. – Похожа я на шизофреничку? С острым галлюциногенным психозом? На чем он тебя подсек?

– Да ни на чем. Я Витальку знаю года полтора. И подрабатывал у них иногда, чего уж там. Калымил по-хорошему, без всякой грязи. Что, я один такой? Куча ребят втихую калымит.

– Вот только они против меня не работали, а ты начал…

– Даша, так получилось. Незаметно.

– Поняла, – сказала Даша. – Ты и тут не оригинален. Сначала тебе предлагают сделать совсем даже крохотный, почти незаметный шажок в сторону. И платят. Потом еще, еще… И все платят, платят… Привыкаешь к этим денежкам и к этим шажкам, они ж крохотные такие. Наконец, предлагают и пошире шагнуть, а ты уже на бабках сидишь, как на игле…

– Ну, а что? – вскрикнул он.

– Ты потише.

– Что – тише? – агрессивно сказал он, но больше уже не орал. – Даша, ты сама по себе. У тебя дети по лавкам не пищат. То любовник платьице подарит, то папочка денег подбросит. Ты-то никого не кормишь. А я кормлю, ясно? Лидка у меня получает сто восемьдесят пять, да и то задерживают по три месяца. Ты бы хоть раз в жизни попробовала ребенку объяснить, почему вон тому бутузу папка покупает большую мороженку за семь штук, а ему папаня не может купить даже самое дешевое, за две. Ты глаза у ребенка при этом видела? Он же даже не хнычет, он не понимает

– Ну ладно, а вот вырос он у тебя, – сказала Даша. – И сказал ты ему: сыночка, чтобы тебе купить мороженку, я своих продал, офицеров. Погоны запачкал, честь запачкал…

– Он эту честь жрать не сможет.

– Ну, а все-таки? – спросила Даша. – Блядь ты такая, мы сыщики, офицера… Что он тебе скажет? Знаешь, почему эта философия на хрен не годится? Потому что, если так жить, кто-то другой твоих детей продаст в бордель для гурманов, а потом точно так же будет тебе смотреть в глаза и объяснять, что его дети кушать хотели… Это сплошной беспредел, если такую философию принять… Волк чужих волчат и то не жрет…

– Тебя бы на мое место, – сказал он с непроницаемым лицом.

Даша видела, что он глух к любым аргументам. Да и сама не собиралась долго напирать на мораль – и поздно, и абсолютно нерационально…

– Сколько он тебе платил?

– Мне хватало.

– А что потом? Обещал к себе взять?

– Обещал.

– Ишь ты, с устроенной судьбой… А ты, интересно, хоть чуточку соображаешь, что вместо хлебного местечка получил бы заточку в бок? Ты же в курсе всего дела, с самого начала…

Он досадливо поморщился, все так же лежа в неудобной позе:

– Слушай, Даша, я не думаю, что у тебя и в самом деле крыша поехала, но вот лично я совершенно уверен, что ты гонишь натуральнейшую пустышку. Виталий тут ни при чем. Нормальный мужик.

– А чего же он мне устраивает спектакли с экзотическими наркотиками и высококлассными фотоаппаратами?

Толик покривил губы в усмешке – уже оживающей, почти уверенной:

– У него на тебя контракт. Из-за усачевского заведения. Понимаешь, люди серьезные, не нравится им, что ты глубоко копаешь… Вот и решили немного притормозить.

– Это тебе друг Виталий сказал? – Даша, увидев непроизвольный чуть заметный кивок, горько рассмеялась: – А ты веришь? Или – хочешь верить?

– А почему бы мне и не верить? Ты, конечно, что-то все время скрывала, но основную канву я знаю. Что у тебя есть на Агеева? Что доказывает, будто он – Мастер? То, что он встречался с немцем? Так немец, чтоб тебе было известно, не только ученый, но и акционер какой-то фирмы. Она сюда гонит электронику, ясно? Немцу капает процент.

– Тоже от Агеева слышал?

– Да они при мне час обсуждали, как вытолкнуть с рынка какую-то немецкую же фирмочку, я их возил на завод «Квант»… Тоже инсценировка?

– А почему бы и нет?

– Даша, ты и впрямь зациклилась…

Немец – еще и бизнесмен. Потому, быть может, француз у него по пятам и ходит. Яснее ясного.

– А меня, значит, решили притормозить пользователи ряженых девочек?

– Вообще-то, они с тобой могут и договориться… Хочешь, Виталий устроит? Даш, ты извини, что я тут наврал… Ты с ним созвонись, можно прямо сейчас, и обговорите… Тебя же тоже никто не заставляет продавать контору. Уйдешь туда, в «Терминатор»…

– Это ты сам придумал или Агеев?

– Был у него и такой запасной вариант. Что, и дальше будешь сидеть на грошах?

– Благодетель ты мой… – сказала Даша. – Нет, ты и в самом деле не понимаешь, как тебя в качестве болвана используют?

Но видела по его упрямому лицу, что он понимать не хочет. Та модель действительности, какую в его воображении создали, его вполне устраивала. Пока платили.

Не рассказывать же ему про загадочные кассеты? Про разговор с Фролом? Отрезанный ломоть, тварь…

– Ладно, чего воду в ступе толочь, – сказала Даша решительно. – Ты мне сейчас все подробно расскажешь – как у вас с ним все завязалось, как получал задания, что делал…

Он, извиваясь, ухитрился подняться в сидячее положение, чтобы не упасть, привалился спиной к дивану. И, глядя ей в глаза, усмехнулся совсем уж дерзко:

– Нема дурных, Дашенька.

– Я ж тебя, козла…

– Не надо, – сказал он, досадливо поморщившись. – Ну что ты мне сделаешь? Пытать будешь? А что с тобой потом на Черского сделают за такие художества? На тебя ж материала – выше крыши, и половина – от психиатров…

Даша посмотрела на него даже не яростно – удивленно:

– Ты что, решил, что пойдешь отсюда своими ножками?

– А как иначе? Я, Даш, зверь сейчас, за детенышей бороться надо. Которых ты кормить не будешь… А метод борьбы у меня один: молчать, как Зоя Космодемьянская. Хлопнуть ты меня не хлопнешь, не такая дура. А заявление мое ляжет не в папочку к анонимным фоткам и подписанным телегам, а в досье к тем самым психиатрам… Ты сначала докажи, что я к тебе в квартиру лазил. Что это я кысаньку подвешивал. Да и не было никакой кысаньки, тебе почудилось, о том и рапорт есть…

– Ну, а сейчас как ты у меня оказался?

– В дверь вошел, – хохотнул Толик. – Зная твое состояние и все пережитые невзгоды, пришел по-дружески навестить. Могу я в столь поздний час зайти по-дружески навестить свое непосредственное начальство? Которое ценю, люблю и уважаю? Беспокоился я за тебя, вот и зашел морально поддержать… Только ты с дикими глазами и пушкой наголо на меня вдруг накинулась, руки-ноги спеленала и начала шизу гнать… Ну не надо на меня так смотреть! Я ж говорю, мне детей защищать следует…

– А это? – Даша коснулась босой ногой валявшейся на полу черной сумочки.

– Это? – Толик уставился на сумку так, словно видел впервые в жизни. – Откуда мне знать, что у тебя по квартире валяется? Или где-то там мои отпечатки есть?

– А отмычка?

– Отмычка? – он вдруг полез скованными руками в карман джинсов, выхватил связку ключей и швырнул на пол. – Это, Даш, твои собственные запасные ключи, которые ты зачем-то на пол кинула. Ах, еще и перчатки? – он стянул их (Даша уже не препятствовала), бросил туда же. – Подумаешь, криминал… Это ты меня просила тройник в ванной посмотреть, перчатки даже дала… Ну, что там у тебя еще? Ничего у тебя больше… И проверять меня можно до бесконечности – я против родной конторы не работал, через меня никакие утечки не проходили, концов не найдут, потому что их нет… Что тебе надо? Чтобы я ушел из уголовки? Да пожалуйста, уродуйтесь вы сами за эти кошкины слезки…

– А вот, к примеру, где ты был, когда в «тыще» ухлопали Мироненко? – наугад спросила Даша.

В глазах у него молниеносно промелькнуло нечто. Но тут же опомнился, пожал плечами:

– Где? Дай припомнить… С одной лялькой. Лялька, если что, подтвердит.

– Сука, – сказала Даша. – Значит, все же ты…

– Ты про что?

– Как же я тебя раньше-то проморгала…

– Понимаешь, я хочу жить – и умею. А ты хочешь, но не умеешь нисколечко…

То, что прыгнуло у него в глазах при реплике об убийстве Мироненко, Даша истолковала недвусмысленно. Но чем его прикажете прижать, и на чем? Гранику нужны твердые доказательства, самое большее, что можно сделать – заставить его уйти по-тихому – но он только того и ждет… Итак, она все-таки оказалась права. Был крот…

– А там, возле студии, когда вязали террористов, ты чем занимался?

– Чем и все. Жителей выводил, опрашивал.

– А как одет был?

– Как всегда. Только капюшон натянул. Ты куда клонишь, Даша?

– Да интересно мне, кто бомбочку под машину приклеил…

– Что, и бомбу я подкладывал? – ухмыльнулся он. – А Листьева не я замочил?

– Ну ты же прекрасно понимаешь: я тебя сейчас не раскалываю, потому что нет ни малейших улик. Просто хочу тебе, мудаку, вдолбить: даже если не ты положил Мироненко и не ты сунул бомбу, все равно жить тебя не оставят, когда начнут зачищать и шлифовать. И как мне ни противно с тобой, падалью, договоры заключать, но я тебе категорически обещаю: если сдашь мне Агеева, ни словом не пискну ни сейчас, ни потом. Зыбин и того меньше знал, а рванула душа на небеса… Тебя тем более постараются… зачистить. Думай. Ты меня знаешь, слово не нарушаю. Пиши заявление – и спокойно уматывай.

– Я его и без интимных бесед с тобой напишу. Сними наручники – и давай прощаться. Загостился я у тебя что-то…

Даша задумчиво посмотрела на телефон. Бесполезно. Гранику не за что будет уцепиться. А версия насчет «стойкого систематизированного бреда» получит еще один козырь…

– Как же ты мне «домашнюю галлюцинацию» устроил? – спросила она из чистого любопытства.

– Да проще простого. Сидел в машине и, как только ты рванула в соседний подъезд, быстренько забежал в квартиру и убрал все. Котик был хитрым узлом подвешен, достаточно дернуть за конец – и моментально распустится. Дымовуха была безоболочечная, вся сгорела. Там от трения вспыхивает, импортная химия какая-то… Главное было – подсунуть под дверь так, чтобы вспыхнула в один момент, едва ты откроешь. И звук опять же от трения происходит. На Западе что хочешь соорудят… А голова – тоже просто. Это какой-то хитрый пластик, великолепная имитация, заодно с «кровавой лужей». Там была пипочка, я ее налил теплой водой из-под твоего же крана, чтобы казалась теплой. А сгорает он моментально, стоит только поднести огонек. Покидал всю бутафорию в сумку, быстренько поднялся на чердак – я там заранее снял замок – слез в соседний подъезд, и ладушки… Голову спалил еще на чердаке, кошку бросил там же. Был, конечно, шанс на то, что у тебя в кармане окажется рация, и не побежишь ты к телефону, но тут уж…

– Что замолчал?

– Ну, можно было подняться в квартиру в масочке, шокером вырубить – и все равно ничего бы ты не доказала. А если бы даже все это к постороннему в руки попало – не так уж страшно, в итоге. Концов нет.

– Это что, специально для меня где-то по передовой европейской технологии муляж делали?

– Я же говорю – люди серьезные, денежные… Не надо бы тебе ерепениться, Даша.

– Наркотиком по сигаретам ты мазнул?

– Ага. По фильтрам. Там и нужно-то было – чуть-чуть… Хватит, а? Мне что-то уже надоело сидеть, как кавказскому пленнику…

Даша еще колебалась с минуту, но видела, что партия проиграна. Единственный ее успех заключался в том, что она избавлялась от «крота».

– В машине есть кто-нибудь? – спросила она.

– Нет. Моя машина… вот уже три дня, как на меня переписали.

– «Мерседес», поди?

– Зачем? «Девяносто девятая».

– Ценят, видать… – Она решительно встала, прошла в прихожую, оделась и натянула сапожки.

– Ты куда?

– Провожу тебя, золотце, – сказала Даша, – согласно кавказскому гостеприимству. – Нагнулась и отперла наручники. – Ну, а пластырь сам снимешь…

– Что еще за провожанья?

– Да все просто, – сказала Даша равнодушно. – Вдруг и удастся подстрелить того, кто тебя будет мочить. Он меня интересует гораздо больше, чем ты – его-то будет на чем колоть.

– Да брось ты. Кто это меня мочить будет?

– Пошел вон, – сказала Даша, держа руку с пистолетом в кармане пуховика. – Куда? Корочки и пистолет у меня остаются, тебе все равно ни к чему… Ты ж заявление подаешь.

– Слушай…

– Пошел вон, козел!

Она пропустила его на лестницу, захлопнула дверь, – защелкнув ее на один замок из двух, – и спустилась следом, держась шагах в трех позади.

– Топай, – распорядилась она. – Топай к своей машине ровным шагом и не спеша…

Задувал противный ветерок, но на лавочке у соседнего подъезда кто-то сидел, чуть сгорбившись, не глядя вроде бы в их сторону… Э т о т? У подъезда стоят четыре разнокалиберных машины – светлая иномарка, «Жигуль», «Волга», еще иномарка темного цвета. Все машины кажутся стылыми кусками железа, не видно, чтобы внутри кто-то сидел… Колюче светил фонарь на подъемном кране, недостроенный дом казался жертвой бомбежки.

Толик шутовски раскланялся с Дашей, поднял воротник куртки, сунул руки в карманы, шагнул направо…

Слева, от лавочки, хлестнул резкий выстрел.

Даша мгновенно пригнулась, отскочила к стене – второй выстрел, третий! – прицелилась туда, видя краем глаза, что Толик подламывается в коленках, опускается на асфальт…

Она еще стояла, нащупав стволом пистолета высокую фигуру, отчего-то продолжавшую сидеть как ни в чем не бывало, – когда вспыхнули фары светлой иномарки, поймали сидящего в яркий луч дальнего света. И еще один сильный луч ударил от подъезда слева, кто-то бежал к скамейке, хлопнула дверца светлой машины, и крайне знакомый голос окликнул:

– Даша, это я, не стреляй!

Двое сдернули сидевшего со скамейки, заламывая руки. Он дергался, что-то протестующе вопил.

– Кто? – окликнула Даша, держа под прицелом приближавшегося от машины человека.

– Я, Ремезов.

Даша опустила пистолет. Косильщик нагнулся над лежащим, посветил фонариком, выпрямился и зло протянул:

– Тю-тю…

Даша всмотрелась. Посередине лба чернело аккуратное, небольшое отверстие, а глаза были открыты, и лицо совершенно спокойное…

– Сергей! – окликнули от скамейки.

Косильщик побежал туда, и Даша кинулась следом. Ослепленный светом фонаря, который держали у самого его лица, кругломордый парень, на километр вонявший водкой, отчаянно моргал и орал:

– Ну чо такое, чо такое? В чем проблема, мужики? Салют хотел устроить, не выходит, стерва…

Третий, стоявший рядом, подсунул под луч фонаря черный пистолет и вынутую из него обойму. Даша поначалу приняла ствол за «Марголин» или «Дрель», но тут же разглядела, что обойма набита желтыми газовыми патрончиками, с зеленоватыми заглушками. Газовик на базе «Марголина».

– Вон они, три гильзы, – сказал державший пистолет. – Шумовыми лупил.

– А я чо говорю? – навязчиво бубнил пьяный. – Чо в натуре, мужики? Ну холостые, Нинка, стерва, не выходит, а я, может, на серьезную влюблен…

Косильщик яростно, замысловато выругался. Даша перехватила его взгляд и уставилась в ту же сторону – на недостроенный дом, ярко освещенный холодным, колючим светом. Где-то далеко за стройкой слышался удалявшийся шум мотора.

– Поздно, – сказала Даша, когда Косильщик повернулся к своим ребятам. – Времени хватило, нет там уже никого… Говорила я идиоту… Даже если бросил ствол на стройке, смысла нет спешить, валяется себе…

– Паспорт при нем, – сказал один из державших пьяного стрелка, левой рукой попутно обшаривавший его карманы.

– Да все при мне, и паспорт, и прописка… – бухтел тот, уже не вырываясь. – Вы чо, менты? Руки ломаете… Нинка не выходит, а мне тут мерзнуть надоело…

И Даша уже обостренным чутьем, вспышкой сыскарского озарения понимала: конечно же, этот нестерпимо пахнущий водкой, но по виду не особенно и пьяный тип попросту отвлек безобидной пальбой внимание от стройки, откуда выстрелил настоящий киллер – однако доказать это невозможно. Можно прозакладывать голову, выбран совершенно «чистый» статист, самое большее, что ему можно пришить – мелкое хулиганство и незарегистрированный газовик, наш замотанный суд отмерит ниже низкого…

И по лицу Косильщика, отрешенно-поскучневшему, поняла: он мгновенно прокачал ситуацию и пришел к тем же выводам. Как нельзя кстати он тут оказался, значит, Воловиков не такой уж скупец, как представлялся…

Воловиков?!

Она узнала одного из державших «пьянчужку» – капитан Даев, из людей Бортко. И мгновенно сопоставила только что случившееся, эту машину и этих ребят с кое-какими догадками и размышлениями последних дней. Два плюс два давало четыре…

Присмиревшего стрелка потащили в машину.

– Сейчас свяжутся, приедет группа… – сказал Косильщик. – Вот видишь, я как чуял, уговорил ребят подмигнуть по старой памяти…

– Я что, дура? – сказала Даша.

– Слушай…

– Я к тебе, Сереженька, за это время немного пригляделась. И как-то незаметно, сам собой всплыл вопрос: почему это неглупый хваткий парень, хороший опер, как выяснилось, влип в глупейшую историю со скошенным безобидным маком? Такой, каким я тебя знаю, ты подобного идиотства никак не мог сотворить…

– Бывает, даже на самых лучших оперов этакое затмение находит. Вот и откалываешь глупости…

– Сказала же, не держи меня за дуру, – отмахнулась Даша. – Ваш Ведмедь что, впервые такие штучки откалывает? Только не думала, что и мой черед настанет, а я ушами прохлопаю… Что вам известно? Что в РУОП знают такого, чего я не знаю?

– Даша, я тебя решительно не понимаю, – сказал он спокойно, без улыбки.

– Ну, ситуация, – покрутила она головой. – В один вечер обнаружила у себя в группе две внедренки, хоть и разного плана… Старею что ли, на пенсию пора? Вот что, казачок засланный, не знаю, как ты это устроишь, но чтобы завтра тебя и близко не было. Не нужны мне такие казачки, пусть из братских отделов.

– Что, никак не договоримся? – спросил он совершенно другим тоном. – Даже для пользы дела?

– Для пользы дела, конечно, можно, – сказала Даша. – Если ты мне откровенно расскажешь, что у вас об этом деле знают мне неизвестное. Тебя, конечно, запихнули ко мне с расчетом на длительное оседание, никто ведь не мог протелепатировать того, что начнется, но это-то как раз и доказывает, что особа ты приближенная и доверенная.

– Не могу я сам решать. Нужно посоветоваться с хозяином.

– Вот и советуйся, – сказала она. – И если он решит со мной не откровенничать, можешь не появляться. Все. Подъедет группа – ты знаешь, где я живу.

Повернулась и пошла к своему подъезду, даже не взглянув на неподвижное тело.

Дверь в квартиру оказалась полуоткрыта. Даша ничуть не встрепенулась, с каким-то тупым равнодушием прошла в свою комнату и убедилась, что ленты с неизвестной отравой исчезли – и старые, отработавшие, и новые, вместе с сумкой Толика. Особенно ломать голову не было нужды, все ясно из рассказа Толика – когда она вышла, кто-то, с такой же точно отмычкой, прятавшийся на верхней площадке, спустился в квартиру и вынес улики проторенной дорожкой через чердак. И ничем уже не докажешь, что они были. Если незваный гость знал, что должно произойти на улице, мог действовать без малейшей спешки, у него было минут десять.

На минутку ей стало страшно. На минутку готова была допустить самое жуткое: что против нее работает то самое существо, которое, по слухам и легендам, никогда не делает ошибок.

Вздор. Хотя бы потому, что это существо могло бы ее, девку неверующую и в церковь заглядывавшую пару раз в жизни из чистого любопытства (да и некрещеную к тому же, лишенную определенной защиты), скрутить в бараний рог и погубить в три минуты. Значит, это человек. И его можно переиграть… если только придумать как.

Она сидела и дымила, как паровоз. Сигареты были куплены уже после приступа, в случайном киоске, и опасаться их не следовало. Мозг работал на пределе, подстегнутый нешуточным унижением и поганым чувством бессилия.

Еще до того, как опергруппа приехала, чтобы выполнить все необходимые формальности над холодеющим телом бывшего брата по оружию, Даша нашла неожиданный вариант. Размышляя с позиции какого-нибудь записного чистюли, это была чистейшей воды провокация. Вполне возможно. Но у провокации в то же время было одно неоспоримое достоинство: задуманный удар ни в малейшей степени не противоречил Уголовному кодексу и не нарушал ни одной из его статей. Она просто-напросто отыскала лазейку. С человеком здоровым это могло и не пройти, а вот с больным…

Глава пятнадцатая

Наше маленькое Бородино

Даша заперла дверь, спустилась этажом ниже и увидела человека лет сорока, в милицейской форме с капитанскими погонами. Он привалился к стене в такой позе, словно ждал здесь долго и терпеливо, как давно привыкший к такому занятию профессионал. Увидев ее, не шевельнулся, но смотрел так, что ясно было: ждет именно ее.

– Да? – резко спросила Даша, держа руку под расстегнутым пуховиком, на кобуре.

Он показал ей два пальца, медленно-медленно опустил руку к карману и этими двумя пальцами, как пинцетом, выудил красное удостоверение, ловко раскрыл:

– Капитан Ерохимов, ваш участковый.

– А где Галайда? – спросила Даша, глянув в удостоверение, но не расслабляясь.

– Сестру хоронит в Канске. Дарья Андреевна, тут такое дело… Райотдел получил с Черского предписание обеспечить вашу явку на медкомиссию, на Королева. Оказать всяческое содействие некоему заведующему отделением гражданину Хотулеву.

– Ну и? – еще более резко спросила Даша, стоя в прежней позе.

– Что тут «ну»? Вы регламенты на этот счет знаете? Никто в райотделе не обязан устанавливать ваше подлинное, – он особо подчеркнул это слово, – местопребывание. – Моя задача, как участкового, – навестить вас по месту прописки, сопровождая медработников, а далее оказать помощь в препровождении, – он глянул на часы. – До начала рабочего дня еще двадцать три минуты, и я как раз следую к месту службы, то есть в РОВД. Когда начнется рабочий день, и с нами созвонятся медики, я, понятно, буду их сопровождать…

И откровенно ухмыльнулся.

– Спасибо, – сказала Даша.

– Не за что, – пожал он плечами – Я, Дарья Андреевна, Вите Воловикову верю больше, чем посторонним медикам… Но вот предписание мы получили. Кстати, нам врачи еще и адрес вашего друга дали, предусмотрительный народ… Честь имею.

Он козырнул и стал быстро спускаться по лестнице. Когда Даша вышла на улицу, капитан уже шагал метрах в сорока – прямой, как палка, подтянутый. С в о й. Правильный мент. Рассеянно улыбнувшись вслед, Даша пошла к гаражу. Итак, Хотулев, а точнее, Агеев с тупым упрямством отрабатывали все тот же вариант – психиатры хреновы…

Движение на улицах уже пошло утреннее, густое. Даша, перекатывая в губах первую утреннюю сигарету, насвистывала какую-то бессмыслицу. Азарт щекотал кончики пальцев.

Минут через пятнадцать она остановила машину возле серой стандартной «хрущевки». Выйдя, глянула вверх – окно на втором этаже светилось. Пробудился Агеев. Что ж, кто рано встает, тому бог подает…

Направилась к подъезду, бережно держа двумя пальцами большой конверт из желтоватой бумаги, в какую заворачивают посылки, без всяких надписей. Тихо ступая, поднялась по двум лестничным маршам к площадке, где висели почтовые ящики. Ага, из тех, что устроены на совесть, все заперты аккуратно, и агеевский тоже. Она бросила конверт в щель, потрогала дверцу и, посвистывая, вышла на улицу. Села в машину, проехала два квартала – к облюбованному автомату. Со вчерашнего дня его не успели раскурочить.

– Слушаю, – послышался вскоре ровный голос.

Мастер? Или нет? Не определить по одному-единственному слову…

Девчачьим голосом Даша пропищала:

– Виталик, письмецо возьми в ящике… Интересное.

Бросила трубку, прыгнула в машину и вдарила по газам. В агеевском дворе загнала «Ниву» на опять-таки вчера присмотренное местечко, выключила мотор, все огни. Посмотрела назад.

Прошло четыре минуты, и в окошках ярко освещенного подъезда показалась спускавшаяся к почтовым ящикам фигура. Он самый. Пошел назад в квартиру, там тщательно осмотрит, вскроет со всеми предосторожностями…

В конверте лежал сделанный беднягой Веласкесом рисунок – тот, где неизвестный стоит в обнимку с Ритой Шохиной. Риту можно узнать мгновенно, с ее кавалером гораздо хуже – то ли Агеев, то ли нет. Но если это все же он, себя просто обязан узнать, точнее, догадаться… На рисунке вопреки творческому замыслу мастера, ведать не ведавшего, что над его рукомеслом будут издеваться дилетанты, Даша, как умела, нарисовала черной пастой задорного петушка. А чтобы не оставалось недомолвок, вместо хвоста у петушка изобразила цветными фломастерами французский флаг. И рядом корявыми печатными буквами вывела: «ПОГОВОРИМ?»

Чистейшей воды провокация, конечно. Но не нарушает ни единой статьи Уголовного кодекса, даже административной ответственности не влечет. Где написано, что один честный гражданин не имеет права бросить в почтовый ящик другому не менее честному гражданину конверт с рисунком и совершенно пристойной надписью-вопросом?

Она терпеливо ждала, съехав на переднем сиденье так низко, чтобы голова не высовывалась над спинкой, глядя в зеркальце заднего вида, тщательно подогнанное так, чтобы видеть агеевский подъезд.

Через восемнадцать минут терпение было вознаграждено – из подъезда показался Агеев, прошел к гаражам, недолго возился с замками. Выехал на темно-красной «мазде» с левым рулем.

Даша и не подумала пускаться в погоню – он мог знать номер майоровой машины. К тому же свернул он на Гоголя, а значит, в центр заведомо не направлялся. Конечно, не стоило и думать, что Агеев, как пацан, кинется прямиком к гостинице – если это он стоит за всем, вряд ли способен на такие глупости…

Она поехала к гостинице «Шантарск», серой громаде, с недавних пор украшенной по торцам шикарной светящейся рекламой парочки банков. Едва распахнула дверцу и вышла, подбежал Слава:

– Лягушатник еще дрыхнет. Ребята на позиции.

– Блестяще, – сказала Даша, неприкрыто зевнув. – Пошли?

– Мне-то ты, надеюсь, веришь?

– Тебе-то я верю, – сказала она рассеянно. – Но если и ты в одночасье окажешься полковником ФСБ, не знаю, что с тобой сделаю… Не сверкай на меня столь трагическим взглядом, ладно? Ты на моем месте точно так действовал бы…

– Пожалуй… – сказал он, не глядя на Дашу.

– Сколько дал шеф?

– Двоих. Стыврина с Альбертом.

– Ну, это еще хорошо…

Оба воловиковских кадра ждали на отличной наблюдательной позиции – за огромным папоротником (или как там его) в квадратной деревянной кадке. Неизвестно, с каких дрожжей так разнесло ярко-зеленое растение, но укрытие получилось просто отличное, что твои джунгли. Уместились все четверо.

Ждали долго, то и дело бдительно делая стойку на всех, кто появлялся в коридоре – без различия возраста и пола. На курок может нажать и пацан, до этой светлой рационализаторской идеи додумались не одни лишь сицилийские мафиози…

Наконец минут через тридцать пять вышедший из лифта парень, здоровый, как лось, в кожанке с вязаными вставками на рукавах и нахлобученной на глаза норковой шапке, уверенно направился прямо к номеру Флиссака. Зыркнув по сторонам, деликатненько постучал. Был большой соблазн подождать еще и посмотреть, о чем они станут договариваться, но чутье подсказывало Даше: не будет разговора, Икс всем переговорам определенно предпочитает летальные исходы…

– Вперед! – сказала Даша.

Молниеносный бросок по коридору… В ухо «лосю» уткнулся ствол пистолета:

– Стоять! Уголовный розыск!

Он рванулся столь резко и мгновенно, что не осталось никаких неясностей. Но его уже припечатали к стене и тщательно обыскали. Как только он понял, что влип надежно, дергаться перестал.

– Ага, – сказал Славка, демонстрируя «Макаров». – За поясом был, спереди…

«Вряд ли он собирался пользоваться пистолетом без глушака, – подумала Даша, энергичным жестом руки отгоняя остановившихся поглазеть парней, вышедших из номера в конце коридора. – Такой битюг может и голыми руками придавить в два счета…»

– Паспорт, – сказал Слава. – Предусмотрительно. А то в облаву еще попадешь без документов, задержат до выяснения личности… Паспорт твой?

– А то, – хрипло отозвался «лось». – Мужики, какие проблемы? Я к Леночке…

– К какой?

– Тут живет. В пятьсот шестом. Вчера в «Шантаре-матушке» познакомились, дала этот адресок и звала в гости…

– А где цветы с шампанским? – хмыкнула Даша.

– Потом хотел в буфет сходить…

– А пушка откуда?

– Нашел. У перехода. Хотел к вам отнести, у меня уже бумага написана, там, в паспорте… Да решил, сначала навещу Лену… За обложкой, на последней странице…

Славка вытащил сложенную вчетверо бумажку, подал Даше. Она бегло просмотрела. Скороходов Евгений Федорович, сиречь Лось, с грамматическими ошибками сообщал начальнику Шантарского ГУВД, что нашел у пешеходного перехода близ отеля «Шантара» пистолет системы Макарова, каковой и несет сдавать соответствующим органам, блюдя свой гражданский и моральный долг. Датировано сегодняшним числом.

Фокус был старый, но, что греха таить, безотказный. Если за гражданином Скороходовым не числится уголовно наказуемых художеств и он не проходит по розыску, придется отпустить, хотя все всё понимают… А доказать, что он шел к Флиссаку, тем более невозможно. Ветреная девочка обманула доверчивого парня, подсунула фальшивый адрес, и поди докажи, что нет в миллионном Шантарске такой Леночки…

Впрочем, Даша и не ждала от пленного каких-то сенсаций. Главное, появились основания уже крепко подозревать, что Агеев участвует в игре. А остальное приложится…

– Ладно, – сказала Даша. – Везите его, куда следует.

Постучала в дверь француза, далеко не столь деликатно, как это только что делал Лось. Вскоре изнутри заспанным голосом спросили:

– Кто у там есть?

– Там есть капитан Шевчук, – сказала Даша. – Откройте, пожалуйста.

– О, момент, я не есть вполне совсем одет…

Даша оглянулась – Славка не спустился следом за Лосем и его сопровождающими, стоял у лифта. Самому ему любопытно глянуть на двурушника-француза, или получил от шефа четкие инструкции? Воловиков давно ее знает, мог и кое-что угадать…

Щелкнул замок. Флиссак широко распахнул дверь:

– О, мадемуазель Дария! Я есть не доверять столь гран счастье… Прошу вам!

– На вам муха сидит, – сказала Даша. – Не на вам, а на вас. На мну?

Вот тут он глянул по-настоящему недоумевающе.

– Анекдот, – сказала Даша. – О тех, кто скверно знает русский язык… Войти можно?

– О, естественно…

Даша вошла, прикрыла за собой дверь и протянула ему заранее заготовленный листок из блокнота, где было четко, разборчиво выведено: «Немец и его друг уже знают, кто вы. Возможно, в номере вас слушают. Возьмите документы, деньги, все необходимые вещи и уходите со мной. Это крайне серьезно».

Француз прочитал это и на миг стал другим человеком – откуда-то из неведомых глубин выглянул второй, настоящий, жесткий и собранный. И тут же исчез:

– Мадемуазель Дария, это есть милый шутик?

– Это суровая реальность, – сказала Даша. – Слышали шум?

– Я так крепко спать…

– Это приходил… – она припомнила, как по-французски. – Ассасин.[1] За вами. Я не шучу. Давайте… В темпе.

Они какое-то время смотрели друг другу в глаза, потом француз, так и не изменив маски, воскликнул:

– Тут какой-то недоразумений, но француз всегда вообще выполнять желание дамы…

Он огляделся, поднял за ремешок небольшую сумку, повесил на плечо, похлопал себя по карманам. В номере еще оставалась куча всяких мелочей, а из распахнутого шкафа выглядывали попугайские одежки, в которых мнимый писатель появился в Шантарске, – но француз, не обращая ни на что внимания, резво направился к выходу.

– Ничего не забыли? – спросила Даша.

– О нет, все, что оставить – пустяк…

Вполне возможно, в какой-то из десятка машин, выстроившихся перед гостиницей, сидел сейчас напарник Лося, но вычислить его с ходу не удалось бы. Даша держала руку на пистолете, ожидая поганого сюрприза. Обошлось.

Распахнула правую дверцу «Нивы»:

– Прошу, мсье…

Он живо залез. Славка растерянно переступил с ноги на ногу:

– Я что, с ребятами?

– Ага, – сказала Даша. – И не забудь, что ты не видел, как я с французом отъехала и куда направилась… Усек?

– Ты что? Мы ж должны были его к шефу…

– А что ему делать у шефа? – тихо спросила Даша. – И какая от того будет выгода? Любой на его месте будет хохотать в лицо.

– А микрофон?

– А ты сможешь доказать, что это он подсунул? Нет уж. Я с этой провокацией добилась, чего хотела, а теперь попробую продвинуться дальше, – она печально усмехнулась. – Частным порядком.

– Даша…

– Попробуешь меня остановить? – непринужденно спросила Даша, глядя ему в глаза. – Отойди, некогда…

Они недолго мерились взглядами. Славка отступил, бормоча:

– Сдурела…

Даша медленно обогнула гостиницу, прибавила газу и поехала на мост. Она считала, что поступает единственно правильным образом. Если француз не захочет в официальные свидетели (а самому ему предъявить без улик нечего) – будет молчать и требовать консула. В чем окажется совершенно прав. Ближайший французский консул – в Новосибирске, Флиссак выиграет время. Другое дело, что его вполне могут ухлопать, пока консул сюда доберется…

– Это, надеюсь, не есть арест? – спросил француз.

– А если предположить? – спросила Даша.

– Мой – иностранный подданный, имею все права требовать консул ля Франс. И кроме кстати того, положено предъявлять обвинений или ордер, у вас нынче не есть сталинизм…

– Ох, при Сталине я бы с вами, мон ами, поговорила… – мечтательно сказала Даша. – Хотя при Сталине вас бы сюда и не пустили, да и при Брежневе тоже. И история вроде нашей была бы невозможной…

– Мадемуазель Дария, неужели вы есть быть сталинистка?

– А неужели вы есть быть писатель? – усмехнулась Даша. – Не валяйте дурака, надоело. По-русски вы не хуже меня говорите, сама слышала, так что не будем придуриваться. Времени нет. Я не думаю, что этот доморощенный апаш шел приглашать вас на переговоры. Агеев предпочитает более рационалистические методы. Вас пример Зыбина не убеждает?

– Кто это есть?

– Хватит, а? – сказала Даша. – Если вас непременно нужно припирать к стенке, поедемте ко мне и послушаем запись. Ту, где вы на чистейшем русском воркуете с Зыбиным…

– Вы его арестовали? – спросил вдруг Флиссак.

– А вы что, не знаете? – Даша удивленно покосилась на него. – Похоже, и в самом деле не знаете… Вашего Зыбина убили аж четыре дня назад. Верю, что для вас это полная неожиданность. Должно быть, он сам должен был вам звонить ради пущей конспирации, вот вы и не беспокоились… а? Ну, говорите, мой парижский друг. Иначе и в самом деле придется отвезти к нам в контору. Но вам это совершенно ни к чему. Конечно, против вас ничего нет, но ведь засветитесь. И потом, Агеев отчего-то решил, что вы сели ему на хвост, недвусмысленно бросили вызов, оттого и послал киллера…

– Но почему он так решил?

– Каюсь, – сказала Даша чуточку пристыженно. – Я сегодня, не далее как час назад кинула ему в ящик письмишко, которое он принял за ваш картель…[2] Не было у него другого объяснения.

– Мадемуазель Дария, это…

– Грязная игра, – кивнула Даша. – А крутить в моем городе непонятные интриги – это честная игра? Прикидываться писателем и подсовывать чужие романы – честная игра? Притворяться другом Дюруа, о котором у меня самые лучшие воспоминания… Наконец, микрофончик мне подсовывать? Кстати, вы мне должны энную сумму за шапку, которую пришлось распотрошить на кусочки, чтобы извлечь вашего «клопика». Я серьезно. Лезьте в карман, метр, и выкладывайте четыреста штук, я женщина небогатая, зарплату и так задерживают. Интересно, что бы у вас в Париже сделали с нашим частным сыскарем, подсунь он Дюруа «клопа» в шапку?

– Долларами можно? – невозмутимо спросил Флиссак. – У меня осталось мало рублей.

– Можно, – сказала Даша. – По курсу.

Подавая деньги, француз усмехнулся:

– У вас совершенно европейский склад ума, Дария…

– А то, – сказала она, как ни в чем не бывало пряча баксы. – Хотели выехать на чувствительной славянской душе? Дудки, у нас капитализм строят… Самая любимая была шапка…

– Так это и в самом деле не арест?

– Нет.

– Неужели хотите сказать, что я и в самом деле провалился на чужих романах?

– Ага, – сказала Даша. – Вообще, должна признать, это чистая случайность. Мой друг читает по-французски, я ему привезла из Парижа охапку детективов…

– Дюруа мне не говорил…

– А он и не знал, – сказала Даша. – Я с ним уже распрощалась, и тут неожиданно оказалось три часа свободного времени, рейс задерживали – у вас ведь это тоже случается, забастовка какая-то… Я и погуляла по книжному магазину в Орли.

– В самом деле, нелепая случайность… Мадемуазель Дария, Дюруа и правда – мой школьный друг. Но помог он мне не только по старой дружбе. С ним поговорили, он понимал, что затронуты интересы Франции…

– Я вся трепещу, – сказала Даша, въезжая в тихий дворик. – Так романтично. Вы, часом, не алмазные подвески должны были на балу срезать у губернаторши? А не сдать ли мне вас в контрразведку? Ведь если «интересы Франции» – значит, вы самый натуральный шпион, а это уже не моя компетенция…

– Не наезжайте на меня так напористо. Во-первых, вы уже прекрасно понимаете, что улик против меня нет никаких, тем более у контрразведки…

– Зато я прекрасно понимаю, что, если вас отсюда вышлют, вы навсегда останетесь вне игры, сами сказали…

– Вы же не дали мне закончить. Во-вторых, вы не можете не понимать, что я готов с вами сотрудничать.

– Предположим, я это поняла, – Даша остановила машину. – И потому предупреждаю: не вздумайте вилять. Сплошные штампы, верно? Но, извините за откровенность, ваше будущее зависит от того, как вы будете со мной сотрудничать, а не наоборот… Кто вы такой?

– Шпион, – сказал он с легкой улыбкой. – Но исключительно промышленный. Международного класса, могу признаться без ложной скромности. Вы зря связываете слова «интересы Франции» с политической разведкой. Сто раз простите, но у вас до сих пор, несмотря на все изменения, совершенно по-варварски относятся к экономическим интересам государства. У нас иначе. Иные концерны имеют службы безопасности, превосходящие разведки некоторых государств…

– Я слышала.

– Тем лучше. Могу заверить, я не работал против вашей страны. Хотя, тут же уточню, не работал и ей во благо. Исключительно на своего нанимателя. Я не буду называть ни его имени, ни концерна, чьи интересы представляю. Достаточно сказать, что это весьма крупный концерн. Вы все равно не сможете проверить, я могу сейчас назвать любые фамилии… Это промышленники. То, что называется «транснациональной корпорацией», но львиная доля ее принадлежит нашим бизнесменам, а потому интересы компании настолько тесно переплетаются с интересами Франции, что черту меж ними провести решительно невозможно.

– И они хотели купить какой-нибудь заводик?

– Возможно. В будущем. Пока же ситуация совершенно противоположная – расстроить сделку. Слушайте внимательно и не перебивайте, потом спросите, если чего-то не поймете. У Корпорации, назовем ее так условно, хватает на мировом рынке конкурентов, в том числе и отечественных. Но наибольшее беспокойство доставляет одна крупная германская фирма, которую я тоже не стану называть. В один прекрасный день мои наниматели, правление Корпорации, получили доклад аналитического отдела своей службы безопасности. Сообщалось, что упоминавшийся германский конкурент заключил на мировом рынке ряд крайне интересных сделок… Вы хоть чуточку разбираетесь в биржевых контрактах?

– Совсем не разбираюсь, – сказала Даша.

– Существуют самые разные контракты, – пояснил Флиссак. – На поставку еще не произведенного товара, на угадываемое повышение либо понижение цен, на колебания курса валют – и еще много, много разновидностей. Если вам нужны термины…

– Не надо. Помаленьку ухватываю суть. И что там с этими контрактами?

– Аналитики сделали недвусмысленный вывод: немцы заключили ряд серьезных контрактов, рассчитывая на огромную прибыль. Но эти фьючерсы могут быть выполнены и прибыль получена в одном-единственном случае: если в руках немцев окажется ваш Кангарский молибденовый комбинат. Либо весь целиком, либо контрольный пакет акций.

– А ошибиться они не могли?

– Они получают огромные деньги за то, чтобы никогда не ошибаться, – непререкаемым тоном заявил Флиссак. – Все контракты основаны на том, что Кангарский комбинат находится в полном и безраздельном владении бошей. Кто-то из аналитиков на всякий случай проделал ретроспективный анализ, просмотрев некоторые прошлые сделки. Результат получился крайне интересный: расчет показывал, что тому же концерну уже принадлежат такие ваши предприятия, как «Шантар-алюмиум», комбинат «Север», АО «ШТН» и «Титан-Сибинтер, ЛТД». Хотя открыто об этом никогда не объявлялось – видите ли, здесь тоже начинаются малопонятные для вас вещи. Сохраняя в тайне приобретение некоей фирмы, управляемой через подставных лиц, можно вести определенную игру…

– Понятно, – нетерпеливо сказала Даша. – Дальше.

– Дальше были использованы методы, определяемые как агентурная разведка. Вскоре установили, что все четыре названных мною предприятия куплены через разветвленную и сложную систему подставных лиц…

– А нам-то талдычат, что у нас полная гласность. Что любой мелкий акционеришка может потребовать полную информацию о хозяевах и подробностях сделок…

– Встретите того, кто это талдычит, фыркните ему в физиономию, – усмехнулся Флиссак. – Рядовой акционер раз в год имеет право прослушать доклад правления, в котором он сплошь и рядом ничего не понимает… И не более того. Институт подставных лиц у нас не уступает вашему. Даже превосходит – ведь это вы у нас учились… Итак. Было установлено: и у нас, и у вас никто не подозревал, что предприятия скуплены на корню бошами. Что за какой-то год с лишним они проглотили четыре крайне лакомых куска и с неукротимой энергией скупают акции Кангарского молибденового. Под словами «никто не подозревает» я имею в виду – сделки по скупке акций производились в обход сложившихся у вас структур, систем, кланов… продолжайте список любыми угодными вам терминами. Предельно упрощая, можно выразиться так: некто, выступая в роли разбойника-одиночки, скупает для немцев ваши наиболее перспективные предприятия. Он не может оказаться совершенным уж человеком со стороны – неминуемо должен располагать и определенной властью, и влиянием, и деньгами, и налаженной сетью помощников. Но это именно волк-одиночка, платный агент, ориентированный на конкретную цель. Поскольку эти операции крайне ущемляли интересы моих нанимателей, было принято решение направить сюда людей. Чтобы, будем называть вещи своими именами, сорвать хотя бы переход Кангарского комбината к бошам, коли ничего другого сделать невозможно… Два месяца назад к вам приехал один весьма опытный человек, знавший толк в таких делах. Две недели спустя он исчез.

– Что-то я не припомню в ориентировках насчет исчезновения иностранцев…

Флиссак усмехнулся:

– У него не было иностранного паспорта, скажем так…

– Тогда – как его русская фамилия?

– Это вам ничего не даст. Зыбин уже проверил. Человек с такой фамилией вообще не попадал в ваши сводки. Либо еще один неизвестный обезображенный труп, либо… можно исчезнуть бесследно, есть способы, вы ведь знаете? (Даша кивнула). В его исчезновении нет ничего из ряда вон выходящего. Наши игры, мадемуазель Дария, еще более жестоки, чем забавы ребят плаща и кинжала. Те хоть чуть ли не в половине случаев стараются сделать пойманного агента противника сенсацией для прессы – а наши пленные, как правило, растворяются в воздухе. Я не знаю, что из него вытянули, да это и не важно… Главное, он успел осмотреться, кое-что выяснить, наладить контакты с Зыбиным – и, самое интересное, понять, что здесь происходит нечто странное. Это не простая скупка акций у привлеченных шуршанием банкнот не искушенных в биржевых играх держателей. Здесь идет некая обработка.

– Рэкет?

– Нет. Это примитивное объяснение. Мы бы знали. Я не о дебильных мальчиках с обрезками водопроводных труб. Идет некая обработка акционеров с целью вынудить ничего не подозревающих людей продать акции даже помимо своего желания. С использованием неких достижений науки и техники. Впервые эту идею выдвинул исчезнувший агент. Он, правда, не смог подкрепить ее фактами, но его репутация заставляла отнестись к сообщению предельно серьезно. Косвенное подтверждение мы получили чуть позже, когда у вас в Шантарске был замечен фон Бреве. Кстати, фамилия не настоящая. Это начальник одного из научно-исследовательских отделов того самого немецкого концерна. Хитрейший лис. Ну вот, и прилетел я… Принял в наследство Зыбина, и началась работа. Примите мои самые искренние извинения за тот микрофон, но у меня не было другого выбора. Вы глубже всех проникли в эту операцию, держали почти все кончики, хотя об этом и не подозревали. Напоминаю, я не сделал ничего, что могло бы нанести ущерб вашей стране, вашей полиции…

– Вы вычислили самого главного?

– Нет. Рассчитывали, что к нему нас приведет Агеев.

– Вот он Зыбина и привел…

– Как его убили?

– Бесцеремонно, – отмахнулась Даша. – В хорошем агеевском стиле. А в суть обработки вы проникли?

– Пока нет.

– Я слушала пленочку, запись вашей беседы с Зыбиным…

– Извините, я сбивал цену, давая с таинственным видом понять, что мне известно гораздо больше, чем ему представляется, – сказал Флиссак. – Обычная тактика для деловых переговоров. Зыбин был оборотистым парнем, но запрашивал чересчур уж много. Есть у вас, русских, такая привычка – должно быть, от неуверенности в завтрашнем дне, простите… Правда, работал он отлично. Я имел все основания рассчитывать, что дойдет до сути… Слегка блефовал, конечно, но это опять-таки в традициях игры. Дария, повторяю, я не грешил против ваших интересов…

– Помолчите, – сказала Даша, закуривая.

Она была довольна собой. О чем бы там француз ни умалчивал, как бы ни крутил, главное в другом – эта беседа неопровержимо свидетельствовала, что Даша на сто процентов права. Головоломка сложилась. Не было лишних кусочков.

– Поехали, – сказала она, гася окурок.

– Вы же меня о многом не спросили… Я бы на вашем месте…

– На моем месте, право, скучно и неуютно, – сказала Даша. – Так что не разевайте на него рот. Конечно, при других обстоятельствах я бы вас о многом еще расспросила… Но нет нужды. Я знаю.

– Но не хотите же вы сказать…

– Я знаю суть, – сказала Даша. – Что вам нужно для успеха операции? Чтобы вывести эту сволочь на чистую воду? Письменное признание? Полицейские протоколы?

– Мы же не полиция, – усмехнулся Флиссак. – Достаточно видеозаписи показаний посвященного в игру человека. При условии, что их можно будет проверить хотя бы косвенным образом. Мы не собираемся обращаться в суд, так что можно обойтись без клятвы на Библии и полицейских печатей на бумагах. Лишь бы, повторяю, нашу версию событий можно было относительно легко проверить.

– Скандал в газетах?

– Вполне возможно. Как один из вариантов.

– Ладно, я вас по-христиански прощаю за тот микрофончик, – усмехнулась Даша, трогая машину. – Прикинем, что тут можно сделать…

– Куда мы едем?

– В тихое местечко, где вы притаитесь, как мышка под веником. И будете смирнехонько ждать моих распоряжений.

– Но…

– Хватит, – сказала Даша непререкаемым тоном. – Никаких больше дискуссий – еще и потому, что некогда. К черту хорошие манеры, у вас просто нет другого выхода. Попытаетесь продолжать в одиночку – Агеев вас прихлопнет. Я не шутила насчет картеля… И извиняться перед вами не собираюсь. В конце-то концов, это чистая случайность – фон Бреве и прочие боши могли бы оказаться на вашем месте, а вы – на их. Так что не рассчитывайте на мои пылкие чувства к вам и прекрасной Франции. Вы мне нужны, вот и все. Мне необходимо, чтобы вы живым и здоровым смотались отсюда с вашей пленкой. Но при одном условии – ходить по струнке. Альтернатива – распрощаться со мной и вылезти, со всеми вытекающими последствиями.

– Гарантии?

– Слово офицера. Выбор за вами, – она чуть сбавила скорость, прижимая машину к тротуару. – Ну?

– Ги предупреждал, что вы – крепкий орешек…

– Это лирика. Ну?

– Я вынужден принять ваши условия, – церемонно сказал Флиссак.

– Всегда считала вас умным человеком, с тех пор, как заглянула за маску… Черт!

На мосту стоял «Москвич» в боевой гаишной раскраске. Сержант помаячил Даше жезлом. Она сбавила ход, показала сквозь стекло свое удостоверение. Однако он, уставясь даже не на нее – на номер, – с нехорошим охотничьим азартом рванулся к машине, чуть ли не под колеса прыгая, махая жезлом вовсе уж отчаянно. Неспроста. Из «Москвича», что-то крича коллеге, шустро вылезали двое – один с автоматом через плечо. Кажется, они ему недвусмысленно показывали: «Держи!»

Даша вдавила педаль, обошла впритирочку величаво плывущий белый «вольво», выскочила на трамвайные рельсы, вновь ушла вправо. Сирена завыла сзади, когда она уже поворачивала с моста направо – нахально, по пешеходной дорожке, где, к счастью, пешеходов не было. Даша пролетела мимо музея, по набережной, под возмущенные гудки виляя и обгоняя справа. Флиссак дисциплинированно молчал. Он дождался, когда Даша медленно въехала в проходной дворик, остановилась, прислушалась (вой сирены пронесся мимо и утих вдалеке). Спросил с деланной небрежностью:

– Это за мной?

– Скорее за мной, – сказала Даша. – Не делайте круглых глаз. У вас что, не бывает межведомственных интриг? То-то… Держите, – подала ему листок из блокнота. – Запомните, потом выбросите в урну… Там все написано, на каком автобусе ехать, как идти. Автобусный билет покупать умеете? Компостером пользоваться?

– Да. У меня, вообще-то, ключи от квартиры Зыбина и его машины…

– В урну, – решительно сказала Даша. – А то еще на вас повесят. В лучших традициях французских фильмов с Аленом Делоном. Такси не пользуйтесь, лучшее укрытие – толпа на остановке… Там, куда вы придете, будет пенсионер. Наш, милицейский. Я ему в свое время здорово помогла, он не станет задавать вопросов, и на него вряд ли выйдут скоро… Ждите меня. Если очень повезет, сможем провернуть все еще сегодня.

– Вас не могут… арестовать?

Чтобы не ронять в его глазах престиж родной Сибири, Даша хотела деланно расхохотаться, но махнула рукой. Сказала серьезно:

– Не думаю. В конце концов, не при Сталине, тут вы правы. Вероятнее всего, будет большая разборка в солидном кабинете. Переживу. Даже если вышибут с треском, на наши планы это не повлияет… Ну, мотайте… писатель.

Он кивнул с озабоченным лицом, открыл дверцу, вылез и не спеша двинулся прочь, совершенно неотличимый от любого среднестатистического шантарского прохожего. Даша выкурила еще сигаретку, подбадривая себя в душе и готовясь к самым неожиданным неприятностям, выехала со двора и нахально, держа не больше сорока, покатила по проспекту Энгельса.

Она прекрасно представляла, в каких точках поставят машины, если объявлено нечто вроде «Трала». И не ошиблась: возле спуска к центральному рынку стояли целых три «лунохода», и около них торчала орава жизнерадостных обормотов, половина – с автоматами, в неизменных капюшонах.

Ее моментально тормознули. Она с самым невинным видом опустила стекло и протянула удостоверение. Незнакомый капитан с лицом умного человека, едва глянув, вернул и отдал честь:

– Дарья Андреевна, вас-то мы и ждем.

– На предмет? – спросила Даша.

– Вам придется проехать в областную прокуратуру. Немедленно. Распоряжение Трофимова.

«Ну вот и говори после этого, что я не телепат», – подумала Даша и спросила:

– В наручниках?

– Ну, товарищ капитан… Просто я, если не возражаете, с вами проеду.

Он отошел, кратенько поговорил со своими, вернулся, сел рядом с Дашей. Она хотела было выжать сцепление, но капитан, словно бы чуточку смущенно, сказал поспешно:

– Сдайте, пожалуйста, оружие. У меня приказ…

Даша вынула пистолет, не глядя протянула ему, и тронулась с места. Одна из машин с мигалками тут же пристроилась сзади.

Глава шестнадцатая

«А вы, часом, не верблюд?»

В коридоре возле приемной Евстратова, помощника прокурора области по надзору за милицией, сидела небольшая компания поднадзорных: Слава, Воловиков и полковник Ивакин с Черского, немалый чин в инспекции по кадрам и стойкий недоброжелатель Дашиного шефа. Она, преспокойно кивнув, подумала, что интрига определенно сплетается грязненькая. И шефа, скорее всего, будут доставать через нее…

Минут через несколько в кабинет, словно и не замечая сидящих, прошел Чегодаев. Почти тут же мяукнул селектор:

– Попросите Шевчук и Ивакина.

Для человека постороннего, не знавшего этих двух прокурорских орлов, они могли показаться вполне обаятельными – сидели и смотрели на Дашу чуть ли не с отеческой заботой. «Увы, – печально подумала она, – столь душевные взгляды означают одно – нравится, не нравится, ложись, моя красавица…»

Ивакин устроился поодаль от Даши, намеренно дистанцируясь. Помощи от него Даша и не ждала – скорее веслом по пальцам врежет, когда будешь за лодку цепляться…

– Вы догадываетесь, Дарья Андреевна, зачем мы вас пригласили? – крайне шаблонно начал толковище Евстратов.

«Вы…ть и высушить», – сказала Даша. Про себя, конечно. А вслух произнесла, пожав плечами:

– Наверное, опять жалобу накатали. На меня в последнее время что-то частенько пишут…

– Не то слово, – саркастически ухмыльнулся зам по надзору, седовласый, обаятельный и опасный, как гремучая змея. – Дарья Андреевна, я повидал многое, но редко сталкивался с таким феноменом. В самые кратчайшие сроки вы ухитрились дать на себя компромат, какого хватило бы на полдюжины ваших коллег…

– Может, это оттого, что я хорошо работала? – спросила Даша спокойно. – Вы очень хорошее слово подобрали – компромат…

– Я уже слышал эту версию, имеющую хождение в близких к вам кругах, – кивнул Евстратов. – Вы героически расследуете преступление века, и темные силы составили страшный заговор, чтобы вас скомпрометировать… В частности, вас под пистолетом принуждали позировать в откровенных позах, принимать наркотики, использовать подчиненных в личных целях…

Он замолчал – Даша смотрела на него столь лучезарно, наивно и восторженно, что это было хуже всякой издевки. Проворчал:

– Не забывайте, где находитесь…

– Простите? – Даша недоуменно подняла брови. – Я что-то не вполне поняла насчет наркотиков и использования подчиненных…

– Ну что ж, – кивнул он со сговорчивостью, не сулившей ничего хорошего. – В таком случае… Не возражаете, если мы начнем по порядку рассматривать всю клевету и все наветы, скопившиеся в этом гнезде беззакония и террора? Вы, разумеется, вправе тут же давать любые объяснения, которые будут внимательно выслушаны в присутствии третейского судьи, – он кивнул на Ивакина.

– Начнем, – сказала Даша.

Он придвинул к себе папку устрашающей толщины. Несмотря на паскудность момента, Даше стало интересно: это откуда же они столько мусора понатаскали?

– Итак… Начнем с заявлений граждан Величкина, Панова и Давыденко, гражданок Хрумкиной, Плужниковой, Даниловой и Теминой, а также подданного Германии фон Бреве. Все эти заявления касаются одного и того же момента. Утверждается, что вы, будучи внедренной в окружение журналистов Хрумкиной и Василькова, неоднократно употребляли на их глазах наркотики. А в последнем случае, после убийства гражданина Василькова, проводили допросы задержанных, все еще находясь в состоянии наркотического опьянения.

– А данные экспертизы случайно не приложены? Насчет меня.

– Нет. Равно как и нет анализов, позволивших бы однозначно утверждать, что у вас в крови не было наркотика.

– Как же с презумпцией невиновности? – спросила Даша.

– Хорошо, этот аспект снимаем, – неожиданно покладисто, что-то очень уж покладисто согласился прокурор.

– Вы эту сатанистскую братию деликатно именуете «окружением»?

– Простите, но как иначе мы должны ее именовать? У нас в стране не существует законов, запрещающих деятельность подобных обществ. Здесь вам не Иран, Дарья Андреевна, руки не рубят и писателей за выражение своего мнения к смертной казни не приговаривают.

– Это вы про Рушди? Так там же сплошное богохульство и святотатство, а не выражение своего мнения…

– Вы оправдываете подобные методы?

– Нет, – сказала Даша, испугавшись, что пришьют еще и какую-нибудь политику. – Просто уточнила.

– Странное уточнение для человека, имеющего диплом юриста… Хорошо, не будем отвлекаться. Все нарушения законности, вскрытые вами в окружении Хрумкиной и Василькова, касались противоправной деятельности отдельных лиц и не имели прямого отношения к увлечениям, скажем так, большинства из этой компании. Итак, что вы можете показать по данным заявлениям?

– Примитивная месть. У нас, слава богу, есть данные экспертизы и показания свидетелей. Практически все поименованные вами граждане, в том числе и германский подданный, сами были либо под наркотиком, либо пьяными в дым. Все эти данные находятся среди представленных в прокуратуру материалов.

Евстратов обернулся к Чегодаеву. Тот медленно склонил голову.

– Далее, – сказал Евстратов. – Имеется заявление несовершеннолетней Светланы Сайко, утверждающей, что вы пытались склонить ее к совершению акта лесбийской любви с использованием искусственного члена…

– То же, что и выше. Сайко проходит по делу «окружения» – свидетелем, увы…

– А гражданка Анжелика Валентиновна Изместьева у вас по каким-либо делам проходит?

– Свидетель по убийству Ольминской.

– Без всяких «увы»?

– Без, – сказала Даша.

– Отлично, – осклабился Евстратов. – Имеется также заявление данной несовершеннолетней гражданки о том, что вы, вызвав ее на конспиративную квартиру по Чайковского, четыре, шестнадцать, равно пытались склонить к лесбийской любви, угрожая в случае отказа «пристегнуть к делу вагончиком». Вот, прочтите, она тут довольно подробно описывает ваше нижнее белье… Есть у вас такое?

– Есть, – вынуждена была кивнуть Даша. – Но все это – чушь собачья… В жизни я ее на Чайковского не вызывала. И никто из моих не вызывал.

Вмешался Чегодаев:

– Изместьева подробно описала квартиру на Чайковского. При проверке с понятыми описание совпало полностью.

«Толик, сука, – подумала Даша. – И Агеев, конечно».

– Хорошо, – сказала она. – Докажите мне, что я там с ней была. У вас есть что-нибудь, кроме заявления этой шлюшки? Платного усачевского кадра?

– А у вас есть доказательства, что она – платная проститутка, работающая на названное вами лицо?

– Нет.

– У вас нет свидетелей, и у нее нет… Пат? Или, как говорили в старину, ремиз… – Он переложил и эти бумаги налево, но в папке оставалось еще изрядно. – По вашей версии, откуда она узнала о квартире на Чайковского?

– Поляков, – сказала Даша.

– К сотруднику вашей группы, покойному Анатолию Игоревичу Полякову мы еще вернемся… Давайте о фотографиях. Не кажется ли вам, что это чуточку не совмещается с офицерской честью – фотографировать свои эротические забавы с женихом, используя при этом милицейскую форму, а потом то ли забывать где-то, то ли терять эти снимки? Впрочем, эта деталь скорее в компетенции вашей же инспекции по кадрам… (Ивакин подобрался, неприязненно глядя на Дашу.) По этому поводу, что вы скажете?

– Вы мне пытаетесь доказать, что я сама фотографировала?

Даша почувствовала, что помаленьку закипает.

– А кто же еще? Все ваши «доказательства» в пользу версии о существовании постороннего фотографа основаны на двух весьма сомнительной ценности фактах: на дырочке в раме окна и на том, что человек, снимавший квартиру за стенкой, вдруг покинул ее раньше времени… Дырочка, извините, на доказательство не тянет. А вашего соседа за стенкой Чегодаев нашел в Курумане. Вполне приличный человек, был в командировке, сделал свои дела быстрее, чем рассчитывал, и уехал, от широты души не требуя у хозяйки возврата довольно мизерной суммы… Хотя, возможно, он тоже агент заговорщиков?

– Не могу сказать пока его не проверила, – ответила Даша.

Евстратов сделал страдальческое лицо, пожал плечами:

– Заговорщики плодятся, как тараканы… Дарья Андреевна, если бы у меня была уверенность, что вы психически больны, я бы разговаривал с вами совершенно иначе, да и разговора этого, не исключено, вовсе не состоялось бы. Но в том-то и заключается печальный для вас итог, что вы, судя по всему, совершенно здоровы… если не считать весьма обоснованных подозрений в употреблении наркотиков. А потому, извините, разговор с вами идет достаточно резкий… Что это за история в психдиспансере? Когда вы, будучи в состоянии, весьма похожем на наркотическое опьянение, угрожали пистолетом врачам Хотулеву и Савич, мало того, принудили к тому же вашего водителя Стратонова?

– Вранье, – сказала Даша.

– Снова заговорщики? И они тоже?

– Я просто сказала, что пистолетом не угрожала никаким врачам. А что показал мой водитель, кстати? Я имею право это знать.

Чегодаев недовольно поджал губы:

– Вообще-то, ваш водитель начисто отрицает, что кто-либо из вас двоих доставал оружие. (Молоток, Федя, подумала Даша.) Но у нас есть заявления врачей Хотулева и Савич, санитаров Зорина и Переслегина… Врут?

– Врут, – сказала Даша.

– А какая им корысть? – он подался вперед, с любопытством ожидая ответа.

– Не знаю, – сказала Даша. Никаких доказательств у нее не было.

– Просто врут, из любви к искусству. Почему-то из всех сотрудников шантарской милиции выбрали для глупой шутки вас… Теперь – о гражданке Казминой.

– Я же извинилась, и она…

– Видите ли, вскрылись дополнительные… странности. Мы получили оперативным путем крайне интересные данные. Утверждается, что частное сыскное агентство «Бармица», где работал ваш отец, получило задание от конкурентов банка «Шантарский кредит» на сбор компрматериалов о данном банке. И вы, желая по-родственному порадеть отцу, использовали для слежки за гражданкой Казминой и сбора информации о ее банке оперативников из приданной вам группы…

– А это твердые доказательства? – прищурилась Даша.

– Я бы не назвал их доказательствами, с которыми можно выступить в суде, но в комплекте со всем прочим они выглядят многозначительно… Вы не хотите вновь упомянуть о преследующих вас заговорщиках?

– Нет, – сказала Даша.

– Теперь перейдем к наркотикам. На сей раз мы располагаем достаточно убедительными доказательствами. Есть несколько ваших же коллег, сотрудников городского управления внутренних дел, ставших свидетелями того, как вас преследовали наркотические галлюцинации. Вы будете это отрицать?

– Нет, – сказала Даша. – Но мне попросту это подсунули…

– Кто?

– Предположительно, Поляков.

– Доказательства?

– Его собственные слова.

– Которых он уже не может подтвердить, а? Интересно у вас складывается, Дарья Андреевна… И убивают его как нельзя более кстати…

– Послушайте!

– Дарья Андреевна, вы мне тут глазками не сверкайте! – он с ненаигранной яростью хлопнул ладонью по столу. – У нас тут и генералы ваши сиживали, и быстренько спесь теряли… Или вы рассчитываете, что из-за вас, как в прошлом году, весь личный состав управления выйдет пикетировать прокуратуру? Не то сейчас время, не проходят такие штучки, есть, как вам известно, закон, запрещающий милиционерам такие акции. Тогда не было, а теперь есть… Вернемся к наркотикам. Неопровержимо доказано, что вы как минимум два дня выходили на работу в состоянии наркотического опьянения, в конце концов ваше состояние стало заметно окружающим невооруженным глазом… да вы и сами, похоже, понимали, что происходит. И оттого обратились не в медицинское учреждение, с которым связались ваши же обеспокоенные сослуживцы, – он опять кивнул в сторону Ивакина, – а предпочли отыскать частную лавочку, где приятель вашего любовника приватным образом сделал вам очистку организма и вытащил из «ломки»… Надеюсь, это-то вы не будете отрицать?

– Не буду, – сказала Даша.

– Весьма отрадно… Знаете, я на вашем месте не стал бы радоваться оттого, что с вас сняты все подозрения в наличии психического расстройства. Возможно, для вас и лучше было бы оказаться больной… – он помолчал. – Хотя объективности ради я не исключаю, что свою роль сыграли и пережитые вами стрессы, ведь до определенного момента вы считались одним из лучших оперативников уголовного розыска, и к вам не было ни малейших претензий… Перейдем к трагической гибели старшего лейтенанта Полякова. При каких обстоятельствах он оказался у вас в квартире в столь позднее время? Ваша версия?

– До этого он подсовывал мне муляжи и дохлых кошек. Потом спрятал в квартире какую-то химическую дрянь. И пришел, чтобы забрать старую, изработавшуюся, прилепить новую…

– Где муляжи? Где кошки? Где «химическая дрянь»?

Даша молчала.

– Агент заговорщиков?

– Лично я в этом не сомневаюсь, – сказала Даша.

– Вот как?

– Можно выслушать Свечкина… – и подумала: «Интересно, куда Косильщик девался, то бишь, каким финтом назад вернулся?»

– Свечкина заслушивали. Увы, ничего из его показаний нельзя использовать в поддержку вашей версии… Доказательств против покойного Полякова у вас нет никаких. И ничто ни в его биографии, ни в его службе не позволяет сделать тот позорный вывод, к которому вы нас стараетесь подтолкнуть. Капитан, я знаю, кем нас кое-кто считает… У вас, я имею в виду. Но могу вас заверить, что мы не считаем себя проводниками чисто карательных функций. Когда речь идет о незапятнанном имени честного милицейского офицера, мы не менее вас заинтересованы в том, чтобы очистить мертвого от подозрений и инсинуаций, которые сам он опровергнуть не в состоянии. Против Полякова вы ничего не можете представить. Только слова. Одни слова. Как и по всем предыдущим позициям…

– Вообще-то, случается и такое, – нервно усмехнулась Даша. – Когда – слово против слова…

– Извините, у меня есть веские причины не доверять как раз вашим словам… – Он с рассчитанной медлительностью покопался в папке и извлек три сколотых листочка, исписанных мелким почерком. – Потому что мы располагаем собственноручными показаниями старшего лейтенанта Полякова. По-видимому, он предполагал, что события могут развернуться в опасном для его жизни направлении. Как показало будущее – предугадал правильно…

– Что там?

– В рапорте на имя генерала Трофимова он пишет, что три месяца назад, во время обыска на Караганова вы присвоили один из пакетов с находившимся там наркотиком. Поляков поначалу решил, что ошибся, но осторожные наблюдения за вами лишь утвердили его в догадке, что вы начали принимать наркотик. Оперативник он опытный и ошибаться не мог. К сожалению, во имя ложно понятой «чести мундира» он довольно долго не предпринимал никаких шагов. Лишь два раза пытался деликатно с вами поговорить, но понимания не встретил. В дальнейшем он убедился, что ваше состояние резко ухудшилось, вы начали действовать в ложных направлениях, не принимать самых очевидных доказательств – одним словом, не в силах были полноценно работать. Вот тут он забеспокоился по-настоящему, решил поговорить с вами с должной серьезностью. Рапорт не закончен. Чем закончился ваш разговор, прекрасно известно…

– Г-гандон… – прошипела Даша сквозь зубы.

– Выражения выбирайте! Вы не с хахалем в интересной позиции!

– Закурить можно?

– Нельзя. Хотите прочитать рапорт Полякова?

– Не хочу, – сказала Даша. – Не вижу необходимости. Кстати, а у вас есть доказательства того, что он пишет правду?

– Рапорты ваших же коллег. И письменное заключение, выданное вам в Институте биофизики.

– Это, простите, еще не доказательство, – сказала Даша.

– Вам не кажется, что чересчур много косвенных доказательств? Помните фразу одного из лучших юристов старой России? «Господа присяжные, перед вами лишь слабые штришки, но при ближайшем рассмотрении штришки сливаются в линии, линии – в буквы, а буквы образуют слово “поджог”…» В вашем случае мы наблюдаем нечто похожее… – Он помолчал и вдруг резко спросил: – Где Флиссак?

– Представления не имею, – сказала Даша. – Мы с ним расстались у гостиницы… А что, его тоже в чем-то страшном обвиняют?

– Вы с ним познакомились в Париже?

– Нет. У нас с ним был общий знакомый. Комиссар парижской полиции.

– Зачем вас вообще понесло в гостиницу? Точнее, как вы ухитрились там оказаться столь кстати?

– Ничего странного, – сказала Даша (с Воловиковым это было заранее обговорено, и расхождений в показаниях она не боялась). – От нашего информатора, работника гостиницы, мы получили сообщение, что возле номера француза отирается человек весьма подозрительного вида. Поскольку французский писатель – мужик чуточку не от мира сего, мы не на шутку встревожились и моментально поехали туда группой… И сигнал, кстати, оказался нисколько не ложным. А что там с этим субъектом?

– Пришлось освободить, – нехотя бросил прокурор. – Нет никаких оснований…

– Неужели вы не понимаете…

– Допустим, понимаю. А доказательства? – Евстратов досадливо поморщился. – Все мы всё понимаем, но если нет доказательств… Очень напоминает наш случай, кстати. Значит, вы решительно не представляете, где может находиться Флиссак?

– Не представляю, – сказала Даша.

– Куда вы поехали от гостиницы?

– В больницу к отцу.

Они переглянулись. Должно быть, не было возможности уличить ее во лжи – время примерно совпадало, она все проделала быстро…

– Что это за история с микрофонами, установленными французом в вашем кабинете?

– Впервые слышу, – сказала Даша.

– Вы это официально заявляете?

– Да, – сказала Даша. Она могла себе это позволить – микрофон давно уже покоился в мусоре, свидетелей нет.

– Странно…

– А кто вам рассказал эту байку о микрофонах?

Оба молчали. Видимо, ухватили лишь кончик ниточки и не смогли размотать. Не исключено, что Толик постукивал и им – по сценарию Агеева, понятно. Но ведь нет осязаемых улик…

– В чем все-таки подозревают француза? – спросила Даша.

– Вопросы здесь задаем мы, Дарья Андреевна…

Неужели посадят в предвариловку! А на каком основании, позвольте спросить? Нет, не решатся. Но положение – хуже некуда…

– Какие же ко мне еще будут вопросы?

– Я поражаюсь вашей самоуверенности… – сказал Евстратов. – Любопытно было бы знать мнение вашего же коллеги…

Ивакин, сжав губы в ниточку, произнес многообещающе:

– Выводы мы сделаем…

– Давайте поговорим спокойно, – сказал Евстратов. – Мы все – взрослые люди, профессионалы. И когда вы, капитан, начинаете держаться, как неразумная первоклассница, впечатление складывается не в вашу пользу. У вас нет не только оправданий – ничего, мало-мальски отдаленно напоминающего оправдания. А это, как бы мы ни пытались согласно презумпции невиновности толковать сомнения в вашу пользу, поневоле нас заставляет насторожиться… Не считайте меня врагом, – сказал он уже вполне добродушным тоном. – Я готов, например, отмести те бумаги, где подследственные обвиняют вас черт-те в чем… Это и в самом деле напоминает сведение счетов. – Он театрально развел руками. – Но вот с остальным, что прикажете делать? Если вас оклеветали, если против вас идет целенаправленная интрига, это следствие каких-то ваших действий, мешающих чьим-то преступным интересам. Вот и назовите нам, хотя бы приблизительно, людей и ситуации, очертите интересы, которые вы помешали реализовать. Оправдывайтесь, как пристало оперативнику. Вы меня понимаете?

– Понимаю, – сказала Даша.

– Что, по-вашему, осталось за пределами следствия?

Даша молчала.

– Кого вы подозреваете конкретно и в чем?

Она молчала.

– Ну, знаете… – нехорошо нахмурился Евстратов. – Я требую в таком случае ясного и конкретного ответа: здесь присутствующие входят в число злокозненных заговорщиков, плетущих против вас интриги и фальсифицирующих направленные против вас обвинения? Да? Нет?

– Нет, – сказала Даша, глядя в стол.

– Тогда, чем же объяснить ваше молчание?

– У меня нет четких доказательств, – сказала Даша.

– А вам не кажется, что эту фразу можно произнести и по-другому: «У меня одни домыслы»? Молчите?

Даша молчала. Все, что у нее было, добыто с нарушением законов, а следовательно, Агеев чист, как младенец.

– Мне кажется, не следует делать козлом отпущения одного капитана Шевчук, – негромко сказал Чегодаев. – Лично у меня создалось впечатление, что городской уголовный розыск ведет какую-то непонятную игру, и в этой ситуации не стоило бы наваливаться на стрелочника…

– Во-первых, козлов отпущения здесь никто не фабрикует, – ответил Евстратов. – Во-вторых, на капитане и без того хватает грязи… Вы понимаете свое положение, Дарья Андреевна? Да, против вас нет прямых доказательств. Но у вас нет и убедительных аргументов. На вас слишком много грязи. Ее количество перешло некую критическую массу, если можно так выразиться…

– Интересное юридическое определение, – сказала она тихо. – Критическая масса грязи…

– Вот это я и имею в виду. Такие вот ваши пустые фразы. Человек, на которого льют грязь, всегда сделает хотя бы попытку оправдаться. Все, что вы здесь сказали, мне и не напоминает попытки… И давайте не будем толочь воду в ступе. Я вас в последний раз спрашиваю: вы намерены дать серьезные, исчерпывающие объяснения? С указанием конкретных виновников ваших бед?

– Нет.

– Ну, в таком случае… Бог свидетель, я сделал все, что мог, изо всех сил пытался быть объективным и беспристрастным…

– Вы против меня выдвигаете обвинения? – спросила Даша. – Возбуждаете дело?

– Пока нет, – сказал Евстратов. – Чтобы нас не обвиняли в излишних зверствах, предоставим решать вашей же инспекции по кадрам… Все свободны.

Лицемерие выдающееся.

Они ни при чем, а уж инспекция совершенно объективно и беспристрастно сделает из нее котлету, пользуясь той же пухлой папкой…

В приемной Ивакин приблизился к ней на два шага и, глядя в сторону, сказал:

– Завтра, в девять утра, извольте прибыть на Черского. А пока имейте в виду – до окончания служебного расследования вы отстранены от исполнения всех и всяческих обязанностей. В связи с утратой доверия. Это не мое мнение, как вы понимаете.

Едва заметно кивнул и пошел прочь. Даша понимала, что ей следует опечалиться, но как-то не могла заставить себя грустить. Некогда.

Воловиков, Слава и Федя ждали ее у крыльца. Последний тут же кинулся к ней:

– Дарья Андреевна, я им ни хрена не сказал…

– Молодец, – кивнула Даша, нашаривая в кармане ключи от машины.

– Ты куда? – взял ее за локоть Воловиков. – Нужно сейчас же сесть и обмозговать все на завтра… И где, в самом деле, Флиссак? Ты понимаешь, что влипла по уши?

– А то, – сказала Даша. – Не знаете, отменили уже ориентировку на мою тачку? Отменили? Вот и прекрасно…

– Слушай… – сквозь зубы процедил Воловиков.

– Некогда, – сказала она серьезно. – Все я понимаю, но мне ужасно некогда. Боюсь опоздать. У меня остался один-единственный шанс. Я вам верю, но вы уже ничем помочь не можете. Ладно. Как пела Янка – медведь выходит на охоту, душить собак…

Глава семнадцатая

Стол заказов по-Шантарски

Это был крохотный магазинчик с оптимистическим названием «Надежда». Внутри обнаружился стандартный ассортимент – немного импортных консервов и шоколадок, бог знает по каким цыганским подвалам сотворенное спиртное с убедительными этикетками, вовсе уж неведомого происхождения косметика, заводные китайские игрушки.

За стеклянной витринкой скучал юноша студенческого облика, а клиенты были представлены двумя пацанчиками, ожесточенно спорившими: «Марса» набрать, или «Сникерса»?

Даша легонько взяла одного за шиворот и продекламировала назидательный стишок:

– Как увидишь «Сникерс» – ты не жри его, он с Анджелой Дэвис цвета одного…

Но юмор пропал втуне – юный шантарец, судя по его удивленной мордашке, представления не имел, счастливец, кто такая Анджела Дэвис. Однако подал голос все же за «Марс», и оба выкатились из лавчонки. Тот, кого Даша пыталась просветить, оглянулся в дверях и громко сообщил другу:

– Ширнулась рыжая, стишки погнала – точь-в-точь, как наш Колян…

– А вы, молодой человек, знаете, кто такая Анджела Дэвис? – спросила Даша продавца. Ее переполнял азарт, правда, чуть-чуть невеселый.

– Не-а, – ответил он равнодушно. – Она рэп поет, или ее на хлеб мажут?

– А где мне, в таком случае, Семен Семеныча найти?

У него мгновенно изменилось лицо, став вполне вежливым, указал на дверь у себя за спиной:

– Вон туда и направо, пожалуйста.

Искомый Семен Семеныч сидел в крохотной комнатушке под ярким календарем с Майклом Джексоном, который уже давно был разного со «Сникерсом» цвета, и читал толстенький томик Рона Хаббарда на английском языке. Мирный и благодушный на вид пенсионер лет шестидесяти, в простеньком, шантарского пошива костюмчике – вот только на его обшарпанном фанерном столе сверкал черным лаком и никелем роскошный японский агрегат, накрывавший радиотелефонной связью пространство в сотню километров радиусом.

– Господи, Дарья Андреевна! – расцвел он, хотя Даша еще не успела произнести ни слова. – Какими судьбами? Неужто я вам понадобился, старичок забытый? Да вы садитесь, смахните эту басурманскую жратву прямо на пол, все равно крыса ночью вылезет и слопает…

Даша смахнула на пол несколько пакетов с китайскими крабовыми чипсами и села. Вид у Семен Семеныча был столь безобидный и простецкий, что она, все прекрасно понимая, замешкалась с просьбой.

– Вы в сайентологию верите, голубушка? – спросил он совсем непринужденно. – В этого Хаббарда?

– У меня к нему профессиональное недоверие, – сказала Даша. – В Англии его по суду признали шарлатаном, еще в парочке стран…

– То-то я и смотрю – чушь несет… И бог с ним. У вас появились проблемы?

– Пистолет мне нужен, – сказала Даша. – Боевой.

– А конкретнее? – как ни в чем не бывало спросил он.

– Что-нибудь простое, то, что в Шантарске можно приобрести на любом толчке. «Макаров» или китайский «ТТ».

– Сколько патронов?

– Две обоймы.

– Заказ принят, – сказал он словно бы даже равнодушно. – Что-нибудь еще? Кстати, может быть, вам взять револьвер? Удобно, гильзы в барабане остаются…

– Нет, нужен пистолет. Непаленый, расконсервированный.

– Хозяин – барин… Что еще?

Даша кратенько объяснила, что ей еще требуется.

– Пойдемте, выпьете кофейку и подождете минут десять…

Кроткий пенсионер провел ее по коридору в комнатушку столь же микроскопических размеров, куда едва вошел диван и столик, на котором булькала прозрачная кофеварка. Налил ей кофе, достал из висевшего на стене шкафчика коробку конфет, печенье, пепельницу, аккуратно разложил все и исчез.

Даша, из-за всех сегодняшних перипетий не успевшая пообедать, без всякого стеснения принялась за угощение, мельком подумав, что ситуация, конечно же, сюрреалистическая. В жизни бы не подумала, что будет преспокойно лопать австрийские конфеты в подобном заведении, да еще дожидаясь, когда ей принесут нелегальный ствол. Но ее вины тут не было. Она честно хотела оставаться в рамках. Это раз. И ничего она Фролу не обещала, это два.

Семен Семеныч вернулся через одиннадцать минут, кивнул с порога:

– Объект – на телефоне, все остальное – на подходе.

Она вернулась в кабинет, осененный Майклом Джексоном, взяла прямоугольную трубку. Семен Семеныч вежливо уточнил:

– Можете не представляться. И задавайте любые потребные вам вопросы. Мне вас оставить?

Даша мотнула головой, прижала трубку к уху и спросила:

– Алексей Егорович?

– Да, я слушаю, – послышался чуть настороженный голос папеньки беспутной Инги.

– Мне у вас нужно кое-что уточнить. Ваша дочь в городе?

– Нет. После всех этих историй я ее отправил… подальше.

Видимо, потому-то от Инги и не поступило заявления типа Светочкиного – не добрался до нее больше Агеев…

– У вас есть акции Кангарского молибденового?

– Да.

– И последний вопрос, возможно, вам он покажется дурацким, но мне нужен максимально обстоятельный ответ. Вы, телевизор часто смотрите?

– Я его вообще не смотрю. Сводку новостей по газетам готовит референт. Если есть настроение и время, смотрю по видео два-три фильма в неделю.

– А где кассеты берете?

– Секретарь привозит с Домбровского.

Снова все сходится. Идеально. Студия проката на Домбровского – контора мощная, заложена, когда Марзуков еще не занялся делом, никак он не мог на Домбровского влезть. Слишком сложно было бы все устроить…

– Спасибо, – сказала Даша и положила трубку.

На пороге вырос мрачный парень в свитере и без шапки – значит, на машине прикатил, автоматически, по привычке отметила Даша, – протянул Семен Семенычу самый обычный пластиковый пакет с картинкой в темных тонах, не позволявшей увидеть со стороны содержимое. Подождал немножко и, не получив никаких приказаний, улетучился, словно призрак.

– Ваш заказ, – тоном привычного ко всему пожилого официанта сообщил Семен Семеныч, передав пакет Даше. – Если вам нужно опробовать со стрельбой, есть подвал…

Даша рассовала мелочи по карманам, отвела затвор, пару раз спустила курок тяжелого «ТТ». Смазан он был отлично. Все же она для проверки вставила полную обойму и, орудуя затвором, звонко выщелкнула патрон за патроном. Ни одного перекоса.

– Я бы вам посоветовал сесть и написать заявленьице, – сказал Семен Семеныч. – Вот бумага и авторучка. Мною, капитаном Шевчук, данная игрушка была три часа назад отобрана у неизвестного лица ярко выраженной кавказской национальности, сумевшего скрыться благодаря дождю, снегу и туману… Право же, такая бюрократия упрощает жизнь. Как говорил один мой друг – жить надо так, чтобы вам доказывали…

Пожалуй, он был прав. Даша старательно написала заявку на имя Дрына.

– Может быть, вам нужно, чтобы в определенное время вас видели где-нибудь в другом месте три-четыре вполне благонадежных гражданина?

– Нет, это лишнее, – сказала Даша.

– Если понадобится, заходите без церемоний. Я могу доложить, что у вас наметились успехи?

– Скажите пока, что наметились следы, – сказала Даша. – Я человек суеверный…

– Сам такой. Хочу вам еще раз напомнить: вещественные улики не обязательны. Достаточно твердой уверенности и вашего слова. Потребуется помощь – звоните немедленно.

– Хорошо, – сказала Даша. – До свиданья.

– До свиданья. Звоните, заходите запросто…

За ней не следили.

Машину она оставила в квартале отсюда – кто их знает, прилепят «маячок» и сядут на хвост. В конце концов, Фрол ей тоже ничего не обещал… Для надежности еще покружила по окрестным улицам, подсмеиваясь над собой, – надо же, шантарская Рыжая Соня… И, окончательно убедившись в отсутствии всех и всяческих «хвостов», поехала к дому, где прятала Флиссака.

Глава восемнадцатая

Долгожданная душевная беседа

– Самое главное – не вздумайте мне мешать, – сказала Даша. – Что бы я ни делала. Вернее, как бы себя ни вела.

Флиссак нервно усмехнулся:

– Мадемуазель Дария, я работаю не в архиве министерства сельского хозяйства.

– Все равно, кто там знает вашу нежную европейскую душу…

– Я боюсь одного: провалиться прочно. У ваших властей, в конце концов, нет причин относиться ко мне с отеческой нежностью.

– Не бойтесь, – сказала Даша. – Мне самой не нужны неприятности. У вас хоть посольство за спиной…

– Вы полагаете, посольство станет поднимать шум из-за изобличенного промышленного шпиона? У вас чересчур романтические представления о Европе, простите…

– Ну, нельзя же без романтики… – пожала плечами Даша. – Нам лет десять вбивали в голову, что западнее ГДР начинается сущий Эдем. Я, понятно, не верю – везде одно и то же, а в Лондоне вдобавок и туманы, но это крайне жестоко, мсье, лишать женщину романтических грез…

– Вы удивительная женщина, – сказал Флиссак. – Не знаю, смог бы я в вашем положении держаться столь же уверенно…

– Когда страна прикажет быть героем, у нас героем становится любой, – засмеялась Даша. – Была такая песенка… Пошли?

Она заперла машину и первой направилась к двери телестудии «Алмаз-ТВ». Дверь осталась прежней, какой ее Даша помнила.

«Неаккуратно, – подумала она. – Психологически недостоверно. Я бы на их месте после столь жуткого налета поставила бы железную, телекамеры посередине бы всобачила – для пущего нагнетания страстей, чтобы уверить всех, будто отныне боишься каждого куста…»

После ее прошлого визита в коридоре кое-что изменилось – ящики с аппаратурой исчезли, отчего коридор стал вдвое просторнее, и примерно посередине стоял дешевенький письменный стол производства местного ДОКа. За ним восседал охранник, безуспешно гадая, чем бы таким ему заняться, чтобы не помереть со скуки. Даша махнула у него под носом нераскрытым удостоверением, но он и не потребовал более детальных объяснений, окинув ее чисто мужским взглядом, без тени профессионального рефлекса.

Кабинет у Марзукова был крохотный, но отделанный с большим тщанием, в синих и темно-красных тонах, напичканный всевозможными электронными игрушками – телефакс, компьютер с множеством сопутствующих агрегатов, всех, наверное, какие только можно к нему подключить: видеодвойка, ксерокс, еще какие-то штуки, абсолютно Даше не известные, но крайне авантажно выглядевшие, с кучей лампочек, клавишей, окошечек, эмблем известных фирм и загадочных надписей на иностранных языках (и даже иероглифических). Вряд ли половина этого была необходима в офисе директора дышавшей на ладан частной телестудии – Марзуков тщился выглядеть.

Он встал из-за обширного стола, неведомо как протиснутого в дверь, – должно быть, по частям – лицо исказилось в приступе детской почти злости:

– Опять вы?!

Оглянувшись, Даша удовлетворенно кивнула, увидев на двери внутренний замок. Взглядом показала на него французу. Спросила:

– Вы знакомы? Мсье Марзуков – мсье Флиссак…

Обошла стол, напоминавший контурами гигантскую фасолину, и с нескрываемым наслаждением врезала по пухлой, гладенькой физиономии – вскользь, так, чтобы ребро ладони чувствительно угодило по шее под ухом.

Марзуков упал в мягкое кресло. Безжалостно щелкнул замок.

Даша подошла к зарешеченному окну, посмотрела на серую гладь Шантары, на знаменитый мост. Спокойно закурила, обернулась и спросила:

– Вам никто не говорил, что ваш кабинет напоминает колерами французский флаг?

Марзуков таращился на нее испуганно и удивленно.

– Значит, никто, – сказала Даша. – Синее и красное. Не хватает, как легко догадаться, белого. Но сдается мне, ваша физиономия этот недостаток восполнит…

Достала «ТТ», звонко оттянула затвор и уперла дуло Марзукову в ухо, левой рукой ухватив за волосы. Пожалуй, его физиономия теперь и впрямь могла дополнить икебану, придавая чисто французский колорит.

– Мозги будут на стенке, – сказала Даша холодно. – Как у того вашего бедняги. Только там была простая побеленная стена, а на ваших синих обоях все будет выглядеть гораздо сюрреалистичнее. Совершенно в духе Дали. «Мозги проныры на стенке». Вам нравится Дали?

Флиссак, с каменным лицом усевшийся у двери, наблюдал эту сцену и не препятствовал. Глаза, правда, стали чуточку испуганными – определенно вспоминал о загадочной славянской душе.

– Да вы же не станете…

– Стану, – сказала Даша. – Я же шизанутая, вы не забыли? Или наркоманка со стажем, – и с хорошо разыгранным бешенством прошипела: – Я тебе мозги вышибу, как пробку из бутылки, козел! Ты мне жизнь поломал! Из-за тебя, сучонка, травят, как волка позорного! – И посильнее вогнала дуло в ухо. – Мне сидеть – ну и хрен! Отсижу, выйду. А твои мозги будут совочком соскребать…

Все патроны лежали у нее в кармане, и обойма, и ствол были пусты, пистолет сейчас годился только на то, чтобы забивать им гвозди. Расчет был довольно бесхитростным и опирался на две фундаментальных аксиомы. Во-первых, Марзуков – трус, слабак и шестерка. Во-вторых, он молодой, даже моложе Даши, и, как многие его ровесники, взахлеб глотавшие западные боевики (а он был видеоманом, Даша точно выяснила), незаметно проникся кое-какими стереотипами жанра. Иначе и быть не может, кабинетик тоже, несомненно, взят откуда-нибудь из «Биржи». Он тысячу раз видел такую ситуацию на экране: оклеветанный, подставленный и скомпрометированный сыщик, остервенев, врывается к роковому Главному Злодею, попирая законы, наплевав на все законы, одержимый лишь жаждой мщения. И в такой ситуации, как учит нас важнейшее из всех искусств, сыщик без колебаний вышибает злодею мозги.

С человеком постарше и потверже духом этот номер, пожалуй что, и не прошел бы. Но, судя по белому лицу Марзукова, он искренне верил, что кинематографические штампы сработают и в реальной жизни.

Зазвонил телефон. Даша сняла трубку левой рукой, послушала и сказала:

– А его нет. И не будет. В администрацию уехал.

Дверь, обитая настоящей кожей, была, безусловно, звуконепроницаемой. Страсть Марзукова к роскоши сыграла с ним злую шутку. Если особенно не орать, никто и не заподозрит, что внутри идет задушевная беседа.

– Ну, мы будем говорить или раскинешь мозгами? – спросила Даша нежно. – Это все можно и без выстрелов прекрасно оформить.

Обернулась к Флиссаку:

– Дорогой, ты не забыл ножик взять?

Флиссак полез в карман и продемонстрировал нож-выкидушку, купленный Дашей четверть часа назад в комке поблизости.

– Чтобы колоть, он не годится, – сказала Даша. – Ударишь – и закроется. Но мне-то всего и нужно – по сонной артерии полоснуть. А потом доказывай, что ты не сам себе глотку перерезал из-за внезапной депрессии, безденежья или женушкиных измен…

Марзуков что-то бормотал. Даша наклонилась послушать.

– …так и думали, что вы там связались с французами…

– А чем франк хуже марки, петух ты долбаный? – осведомилась Даша самым циничным тоном, на какой была способна. – Так хорошо жилось, а ты мне все поломал, скот…

– Это не я… – пролепетал он. – Это они…

Ну, наконец-то, облегченно вздохнула про себя Даша, сохраняя на лице предельную свирепость. Когда начинают, хныча, сваливать все на других – общение, считай, наладилось, лед тронулся…

– Кто, солнышко мое? Я же, кроме тебя, никого в прицеле не вижу… Они далеко, а тебе задницей рассчитываться приходится. Агеев?

– И Москалец тоже, – сказал Марзуков, потея. – Москалец и есть мозговой центр, а Терминатор стреляет и режет, он ничего другого делать и не умеет, «зеленый берет» хренов… Но в рамках этих задач у него голова, признаю, работает. Только он, по-моему, больной. На голову.

– Да все вы тут больные на голову… – сказала Даша, но, почувствовав, что впадает в совершенно не нужную для дела патетику, резко сменила тон: – Чья это была идея? Я о двадцать пятом кадре.

Марзуков дернулся, жалобно уставился на нее:

– Так вы знаете?..

Флиссак аж подался вперед, навострив уши.

– Доперла в конце концов, – не без законной гордости сказала Даша. – С подсказками, правда, но все равно доперла. Ты сейчас будешь смеяться, но, как мне объяснил самый настоящий доктор медицинских наук, без вашего ЛСД я могла и не додуматься. Вот так… Или додумалась бы, но гораздо позже. А вы мне фантазию расшатали, тормоза сняли… – Она обернулась к напарнику: – Неужели еще не доходит, мон анж? При демонстрации фильма сознание фиксирует лишь двадцать четыре кадра в секунду. Если вмонтировать двадцать пятый, человек не осознает, что он увидел, не вспомнит, если его спросят, – но в подсознании эта информация впечатается намертво. И если это рекламный призыв, у человека появляется неудержимая тяга его выполнить…

– Мон дье! – сказал Флиссак потрясенно, добавил несколько фраз на родном языке. – Все искали нечто электронное, психотронное, коварнейше-сложное… Ну конечно же, двадцать пятый кадр, хрестоматийный опыт американцев еще в конце пятидесятых… «Покупайте попкорн!»

– Ага, – сказала Даша. – Хорошо забытое старое. Тогда после «заряженного» фильма зрители все окрестные ларьки с попкорном повымели подчистую. Сами не понимая, с чего их вдруг потянуло на кукурузу. А если вместо кукурузы предлагают продавать имеющиеся у тебя акции? И непременно определенной фирме? И вдалбливают это часами, неделями… Настойчиво повторяют, должно быть, что акции самые ненадежные, что они вскоре совсем обесценятся и нужно от них поскорее избавиться? Сдается мне, родной папаша поймался на эту штуку. Тут у любой акулы бизнеса поедет крыша, не говоря уж о простом неискушенном народе вроде Лени Залупкова… кстати, у простого народа акций тех четырех предприятий, да и Кангарского, было немало. Вот вам и разгадка, отчего мсье Марзуков устроил студии кабельного телевидения не только в престижных районах, но и там, где живут работяги, мелкие акционеры, курочка по зернышку клюет…

– Но ведь у вас такое воздействие запрещено законом? – сказал француз.

– Ценное наблюдение, – фыркнула Даша. – Вы еще не заметили, что в наших краях есть милая привычка нарушать законы? Насколько я помню, и у вас во Франции есть такая народная традиция, не зря же у Ги Дюруа голова седая? Так что не будем все списывать на нашу сибирскую дикость. – Она отвела пистолет от головы Марзукова и по неистребимой привычке вместо подоконника уселась на край стола. – Давно развлекаетесь?

– Больше года, – убито сказал Марзуков.

– Процентик-то капал приличный?

– Москалец с Агеевым грабастали львиную долю. А я все тратил на Юльку. У нее запросы выше Останкинской телебашни…

Даша оглянулась на стол, где в рамочке стояла цветная фотография белокурой очаровашки:

– А я слышала, она сетует на папочку, не умеющего жить…

– Потому что он все перегоняет за бугор. Черт его знает, что там получится с будущим президентом. Вернее, не перегоняет, ему оттуда же перечисляют…

– Германцы?

– Знаете уже?

– Знаем, – сказала Даша. – Вы в связи с этим никого, милок, заложить не хотите? Самое время.

– Это фон Бреве. Хотя никакой он не фон, и имя какое-то другое, Терминатор однажды обмолвился…

– От немца и получали кассеты?

– Конечно. Они там, у себя, заряжали… А все остальное они разрабатывали втроем – фон Бреве, Москалец и Агеев. Районы компактного сосредоточения мелких акционеров, персоналии крупных.

– А вас на эти военные советы так-таки и не приглашали?

– Приглашали, – нехотя сознался Марзуков. – Но мое дело – насквозь подчиненное. Мне просто говорили, где следует устроить кабельное, даже репертуар фильмов сплошь и рядом они утверждали. Москалец улаживал все с лицензиями и инстанциями – у нас же чиновнички дерут с живого и с мертвого, семь потов прольешь и мешок денег раздашь, если обычным путем… От меня ничего не зависело! Почти что ничего, понимаете?

– Понимаю, – сказала Даша. – Ягненочек среди волков.

– Легко вам издеваться… Думаете, мне самому такое пришло бы в голову?

– Да нет, – сказала Даша, внимательно обозрев его. – Тебе бы не пришло…

– Дела на студии шли из рук вон плохо, другие перехватывали постоянно почти всю рекламу, Юлька от безденежья на стену лезла, кричала, что обязательно разведется. Мне даже стало казаться, что у нее кто-то появился… Хоть в петлю лезь! И тут, когда Юльки дома не было, навещает меня тесть с коньяком. Начинает ходить вокруг да около на мягких лапках. Сначала дальше намеков и не продвинулись…

– А потом ты недвусмысленно дал понять, что готов продать душу дьяволу за звонкую монету?

– Я сказал, что уголовщиной заниматься не буду, но если подвернется что-то чистое, готов…

– Ну да, это не уголовщина, – сказала Даша. – Игра в чику.

– Но ведь это, если вдумчиво разобраться, совершенно безобидно. Вроде МММ. Мавроди не возвращал деньги, а мы за акции расплачивались честно…

– Ну знаешь, еще немного – и я тебе брошусь на шею, рыдать буду от умиления, – сказала Даша. – Экий ты у нас двигатель прогресса… А как насчет всей карусели с кровью и убийствами?

– Это уже Агеев. Я в жизни пальцем никого не тронул…

– Кто убил Сомова?

– Не знаю… Агеев.

– За что?

– Не знаю.

– Почему же тогда знаешь, кто убил?

– Да что вы меня подлавливаете?

– Что-то ты осмелел, дружок, – сказала Даша, поигрывая пистолетом в опасной близости от его лица, вновь побелевшего, как полотно. – Лапшу мне вешать начал… Ну?

– Сомов случайно обнаружил содержимое. К о д. Двадцать пятый кадр. Начал мне намекать, а потом прямо потребовал взять в долю. Я рассказал Агееву…

– За чарочкой словами перебросились? А зачем положили москвичей? У вас ведь с юридической точки зрения все было чисто, права на «Сатанинскую гавань» куплены законно. Чего было бояться?

– Агеев вдруг решил… То есть, я так подозреваю. Некому больше. Меня же не было в Шантарске! Я в Германию летал… за кассетами.

– «Баранов» – это Агеев?

– Агеев.

– А Ольминскую зачем понадобилось убивать?

– Не знаю…

«Врет, – решила Даша. – Не из одного страха потеет, как белый медведь в Африке. И глазки неспроста бегают…»

– Хорошо, а Житенева кто убрал?

– Он же застрелился из Ольгиного «Макара». До «белки» допился, с Сатаной заигрался, ну и…

– А эти так называемые террористы? Случайно они хлопнули, помимо охранника, тех двух? Или тут была своя цель?

– Меня же не было на студии…

Даша ласково спросила:

– Кысик, вот ты кого больше сейчас боишься – меня или Агеева?

«Пожалуй, все-таки Агеева, – ответила она сама себе. – Мы с французом – зло внезапное, новое, мимолетное, а Терминатор, Агеев в жутком ореоле всех смертей – зло устоявшееся, знакомое, свое, насквозь изученное и оттого заслоняющее все прочие угрозы, даже пистолет под носом. Мы пока что грозим словесно, а Терминатор положил кучу народу…»

– Вас…

– Что же ты виляешь, тварь?

Марзуков, собрав, должно быть, всю свою решимость, глянул ей в глаза:

– Если уж пошли такие пляски, пусть каждый отвечает сам за себя. Вы ж, как я понимаю, сейчас не на государство работаете, а на мусью? Давайте полюбовно? Я про убийства ничего не знаю. Это Виталька Агеев. Самый настоящий Терминатор. Будет шагать с улыбочкой и резать с улыбочкой. У меня давно подозрение – ему нравится. Вы ведь вышли на усачевскую фирму…

– Ага. Для чего, кстати, девочки служили? Подбирали компромат на тех, кто ящик не смотрит? И к сатанистам для того же кой-кого затягивали?

– Похоже. Но тут уж целиком Виталькина вотчина… Да, я про Усачева начал. Знаете, почему уехала Ведьма? Она бы и замужем работала, та еще девочка. Из-за Виталия. Он на нее запал, заказал кучу платьев, незамысловатых, вроде ночной рубашки, и каждый раз это платьице резал прямо на ней. Десантным ножом. Она по пьянке проговорилась. Долго резал, по кусочку, на час, бывало, затягивалось. Иначе и трахаться не мог. Она его боялась жутко.

– Но платил, надо полагать, хорошо?

– Конечно. Только бывают ситуации, когда за деньгами погонишься – голову потеряешь. Потом началось и почище. Разрежет платье, положит Ведьму в постель и еще долго водит лезвием по телу. Везде. Ни разу не порезал, только гладил лезвием, – Марзукова передернуло. – Вот тут она и поняла, что пора сваливать, пока жива. У него к рыжим какая-то патологическая тяга. Потому и прилип к Ведьме. И о вас вспоминал, извините, слюнки пуская. Он умный, хитрющий, но что-то звериное всегда проглядывает, дикое…

«Интересно, – подумала Даша, вспомнив свое общение с Мастером. – И тут все сходится».

– Значит, о сатанистах он ничего не рассказывал?

Марзуков таращился на нее, вздрагивая всем телом.

Беседа начинала буксовать. Не было смысла колоть его насчет убийств – чересчур боится Агеева, да и не используешь его нынешние показания. Даже будь все записано на диктофон, отопрется потом, это не официальный допрос – приватная болтовня шестерки с отстраненным от всех дел, подвешенным в непонятном состоянии опером, махающим к тому же совершенно криминальным стволом… Заявись сейчас милиция, обживать Даше с Флиссаком СИЗО, как два пальца…

– Сайко – акционер Кангарского? – спросила она, вспомнив о кое-каких необработанных детальках.

Марзуков, ужасно обрадованный переменой темы, закивал:

– У него – процентов пятнадцать. Только с ним отчего-то не срабатывало…

– Да потому, что не смотрел он телевизор, – свысока пояснила Даша. – Не все же – телеманы…

Деликатное покашливание француза напомнило, что и в самом деле пора закругляться, пока не приловили.

Даша кивнула сообщнику, спрятала пистолет в карман. Флиссак достал из сумки небольшую видеокамеру, повозился с ней, огляделся и включил все лампы, какие здесь только были – за окном сгущались сумерки. Задернув шторы и проверив на всякий случай ящики стола (даже у таких, как Марзуков, может оказаться в заначке что-нибудь стреляющее), Даша обернулась к направленной на нее камере. Роли на случай успеха были распределены заранее. Она, глянув на себя в зеркальце, поправила волосы, блузку, ослепительно улыбнулась в объектив:

– Бонжур! Я – капитан милиции Дарья Шевчук, следователь по особо важным делам уголовного розыска, Шантарск, Россия, – и поднесла к объективу свое удостоверение, подержала с минуту, чтобы как следует запечатлелось для истории. – Мне удалось раскрыть преступление, нарушающее закон Российской Федерации, именуемый в нашей юриспруденции…

…Когда Марзуков послушно пробубнил в камеру свое искреннее признание (явно радуясь, что разговор идет только о «двадцать пятом кадре», сваливая все на злых дядей Москальца, Агеева и фон Бреве, совративших с пути истинного бедного мальчишечку), неожиданно для него вступила Даша – с рассказом о череде убийств. Марзуков пискнул и дернулся, но получил (уже за кадром) болезненный удар. Заткнулся, скорчившись.

Даша старалась, нагнетая эмоции. «Жульничество в бизнесе – этим, в общем, никого не удивишь, – говорил Флиссак, когда они сюда ехали. – Но убийств наш избиратель не одобряет, особенно массовых. Мы большие гуманисты у себя дома. Напирайте на злых бошей – тут подключится старая французская нелюбовь к соседу, мгновенно вспомнят и Седан, и Марну… Напирайте на то, что вы искренне стремились к свободе, демократии и капитализму, а фон Бреве подсунул вам отравленную конфетку…»

Закончив, Даша похлопала оклемавшегося Марзукова по плечу:

– Прекрасно, мон повр анфан… Теперь, говоря словами поэта, вам осталась одна забава. Держать язычок за зубами. Не надо думать, будто Агеев вас пощадит из уважения к вашей цветущей юности, если честно наябедничаете. Да и тестю я на вашем месте не стала бы исповедоваться. Когда на одной чаше весов – жирный валютный счет, а на другой – непутевый зятек, любой дурак догадается, куда качнутся весы…

– Чует мое сердце, он все-таки позвонит, – сказал Флиссак в машине.

– И черт с ним, откровенно говоря, – сказала Даша.

– Все же мне несколько непонятны ваши методы…

– Меня отстранили, – сказала Даша. – Таскали в прокуратуру. Вы уже знаете достаточно, чтобы обойтись без лишних вопросов. Не думаю, что меня посадят или сунут в психушку. Сунут куда подальше, перебирать бумажки в архиве. По медицинским показаниям. И не уволена, и не наказана, но – нет меня. Это кое для кого наилучший выход – человек в таком положении уже никому не опасен и не интересен, сколько бы он ни доказывал с горящими глазами, что он прав и гениален, его похлопают по плечу, фальшиво посочувствуют и постараются побыстрее распрощаться… Только не говорите, что у вас во Франции такого не бывает!

– Бывает, отчего же, – с задумчивым и грустным лицом согласился Флиссак. – Быть может, следует переписать кассету и оставить вам копию?

– Благодарю за щедрый жест, но – бесполезно.

– Не хочу лгать, мадемуазель Дария, возможно, мои наниматели решат, что эту кассету не стоит предавать гласности. Обычно такие дела решаются за закрытыми дверями – смотря который из вариантов предпочтительнее…

– А мне ничем не поможет, если ее прокрутят все ваши телестудии, – сказала Даша. – Не будет же ваш президент просить за меня нашего? И у вас, и у нас и не такое писали – без всяких последствий. Эта кассета меня только в омут потянет… Возьмут и пришьют шпионаж. Вы же не приедете в мою пользу свидетельствовать?

– Не приеду, – согласился Флиссак. – А ваше начальство окончательно устранилось?

– Не то чтобы… – сказала Даша. – Они в таком положении, когда, продолжая меня защищать, рискнут предстать круглыми идиотами. Вас эта пленка устраивает только потому, что за вами – Корпорация… А за нами нет никого. Крутимся, как…

– И все же я не верю, что вы сломались.

– А кто вам сказал, что я сломалась? – фыркнула Даша. – Может, когда-нибудь потом… А пока – подожду. Я на свободе, или где?

– Куда мы едем?

– На тот берег. На станцию «Енисей». Через полчасика пройдет электричка на Семиреченск. Вряд ли вас станут объявлять в розыск, но все равно держитесь осторожнее… В этой одежде и с вашим знанием языка подозрений не вызовете. А может, у вас тоже есть в запасе и российский паспорт? На имя какого-нибудь Сидорова?

Флиссак неподражаемо пожал плечами, вежливо улыбнулся и промолчал.

– Ладно, это ваши заморочки, – продолжила Даша. – В общем, три с лишним часа – и вы уже за пределами Шантарской губернии. В Семиреченске садитесь на первый же поезд западного направления и дуйте до Москвы…

– Мне нужно всего лишь добраться до Новосибирска, – признался Флиссак. – Там в консульстве есть человек… Если я приду без висящей на хвосте погони и с добычей – он поможет. Кассета уйдет через него.

– Ну, ваши проблемы. Черт вас знает, может, вы и не промышленный шпион, а… Все равно, не мое дело. Уматывайте. Потенциальным покойником меньше. Главное, я эту сволочную братию прижала…

– Вы удивительная женщина, мадемуазель Дария, – сказал Флиссак. – Я понимаю Дюруа… Должен вас огорчить, я чисто промышленный шпион. Если бы все зависело от меня… Но я вам даю слово француза: буду драться, как лев, за шумный вариант финала…

– А говорите, в Европе романтики перевелись, – фыркнула Даша.

– Это не романтика, – серьезно сказал Флиссак. – Я получу много денег, и моя репутация укрепится. Без вас этого могло бы и не быть.

– Эх вы, все опошлили… – засмеялась она.

…В ожидании электрички говорить оказалось не о чем. Оба прекрасно понимали, что другому хочется как можно быстрее рвануть прочь, завершать дело. Сидели в машине и молчали. Потом вдали показалась ярко освещенная змея электрички и Даша распахнула дверцу.

Кроме них, на платформе почти никого и не было – две бабки и поддавший мужик с болонкой под мышкой. Электричка остановилась, скрежеща.

– Привет комиссару, – успела сказать Даша. – Бон вояж…

Флиссак вдруг наклонился, поцеловал ее в щеку и быстро вошел в тамбур.

Даша видела, как он ловко, словно коренной шантарец, проталкивается меж людьми и скамейками. Успел еще обернуться, поискал ее взглядом. Нашел. Печально улыбнулся с тем же галльским изяществом. Даша отдала честь на французский манер, электричка скрежетнула и унеслась, свистя, лязгая, погромыхивая.

Даша осталась одна на щербатой бетонной платформе. Мужик с болонкой, как оказалось, встречал жену – каковая тут же сгребла его и потащила к эстакаде, громко удивляясь, где он при отсутствии денег успел нажраться. Бессвязные оправдания утихли вдали.

Некогда было предаваться философским мечтаниям, равно как и унынию.

Она доехала до Дзержинского райотдела, куда еще определенно не дошли сплетни о ее неприятностях с прокуратурой и отстранении, поговорила со знакомыми розыскниками и получила в полное распоряжение комнатушку с телефоном.

Позвонила Глебу, мельком упомянула о сегодняшней битве с превосходящими силами противника. Когда он попытался выразить сочувствие, бесцеремонно послала к черту, велела немедленно вставить в диктофон новые батарейки, проверить аппаратик и положить на него трубку. Потом минут двадцать кратко и логично излагала всю историю – с именами, датами, необходимыми подробностями и своими выводами. В заключение сказала, не слушая его комментариев:

– Если я завтра утром не позвоню, делай с этим, что хочешь…

Эпилог

Танцуют все!

Даже в сумерках Дом выглядел так красиво, ново и свежо, что в нем, казалось, должны были обитать исключительно добрые и хорошие люди. Светились почти все высоченные окна, на всех трех этажах. Со второго доносились тихие звуки пианино (увы, Даша была не настолько музыкальна, чтобы опознать мелодию), и по двору, огороженному трехметровым, наверное, ажурным металлическим забором, самозабвенно носился, мотая ушами, темно-рыжий сеттер. Среди окрестных панельных девятиэтажек и пятиэтажных «хрущевок» из рыжего кирпича Дом казался случайным марсианским кораблем.

Девочка лет семи бегала вокруг детской площадки, звонко смеялась, звала собаку. Фонари, разбросанные в тщательно продуманном прихотливом беспорядке, заливали весь двор желтым сиянием.

Площадка была, в общем, немудреная – те же качели, горка, деревянные фигуры смешных зверюшек – разве что отделано все по высокому классу. Особенно избушка-на-курьих-ножках, теремок с высокой крышей, резными наличниками и лесенкой с фигурными балясинами.

Даша, погасив сигарету в пепельнице, еще пару минут смотрела задумчиво на беззаботный и красивый, совершенно нездешний Дом. Потом вылезла, аккуратно заперла дверцу «Нивы», постояла возле машины. Девочка подозвала сеттера, набрала код на входной двери, и оба исчезли в Доме.

Зачем-то нахлобучив шапку на глаза, Даша быстро подошла к калитке, подняла к замку длинную пластмассовую коробочку, нажала кнопки. Коробочка замигала красным и зеленым огоньками, едва слышно пропищала несколько немудреных электронных нот, послышался тихий щелчок. Даша слегка нажала ладонью, и калитка бесшумно приоткрылась на хорошо смазанных петлях. Отмычка двадцатого века, полученная вместе с пистолетом, не подвела. Даша быстро прошла по гладкой, выметенной бетонной дорожке без единого шва, без выбоин, свернула к детской площадке. Взбежала по лесенке в теремок.

Внутрь со двора проникало достаточно света. Посередине – окруженный лавками стол, все небольшое, рассчитанное на детей. Даша уселась на узкую лавочку спиной к столу, в окошко открывался прекрасный вид на парадную дверь, а в другое она видела калитку. Опустила руку в карман, погладила холодный металл пистолета. Поразмыслив, вынула обойму, передернула затвор, поймала на лету выскочивший патрон, длинный, гораздо больше макаровского, загнала его обратно в обойму. Спустила курок с боевого взвода.

Это не кино, это жизнь. Каждый сделанный ею выстрел сулил огромные неприятности – или, по крайней мере, напрасный выстрел…

Едва слышный скрип – это совершенно самостоятельно отворились высокие ворота, во двор проехала темного цвета иномарка, остановилась у низкого, в три ступеньки, крыльца. Почти сразу же из Дома вышла женщина в светлой шубке и белой шали.

«Мадам Москалец, – определила Даша. – Интересно, случайность это, что она покидает квартиру, или все укладывается в догадки и версии?»

Дама уселась на заднее сиденье, и БМВ – теперь Даша разглядела эмблему – почти бесшумно проплыл обратно к воротам. Они закрылись опять-таки самостоятельно, словно Дом, как в фантастических рассказах, был живой.

Как ни странно, ничего особенного не приходила в голову, не чувствовалось ни возбуждения, ни охотничьего азарта – одна тоскливая и томительная усталость. Слишком много чувств и эмоций было выплеснуто за время следствия, и в самом деле, как ни крути, как ни иронизируй, уткнувшегося в преступление века.

Даша горько улыбнулась в полутьме, прикрывая согнутой ладонью сигарету, – она, честно говоря, ничего такого и не хотела, всего лишь намеревалась хорошо делать свою работу, и не более того. И подумала: сколько бы еще ни оставалось впереди, она вряд ли доживет до конца будущего столетия, а значит, и не узнает, слава богу, что будет в подступающем столетии числиться «преступлением века». Ведь итоги, по справедливости, следует подводить в последний час завершающего столетие года…

Ага! У калитки остановилась темно-красная «мазда». Высокий человек без шапки, в распахнутом кожаном плаще быстро набрал код, уверенно распахнул калитку и направился к дому. Агеев. Шахматная задача завершается – обширная, почти пустая доска, и три фигуры, всего три. Иногда и трех фигур обоих цветов достаточно, чтобы одна сторона получила мат. Хотя, конечно, кончается и патом, и вечным шахом…

Даша на цыпочках спустилась по лесенке. Отлично пригнанные доски ни разу не скрипнули. Агеев уже нажимал первые кнопки кодового замка…

Она рывком бросила тело вперед, в бешеный бросок, чуть-чуть не рассчитала – и ударила его всем телом, прижав к искусно раскрашенной под дуб металлической двери. В следующий миг дуло пистолета уткнулось ему в основание черепа.

Агеев не шелохнулся. Почти спокойно спросил:

– С кем имею честь? Дашенька, не ты ли это? Вроде бы твоими духами пахнет…

– Руки повыше, – тихо, яростно сказала Даша. – На дверь. И не дергаться, мне терять нечего…

– Бог мой, какие пошлости… – пробормотал он, поднимая руки. – До чего банальные фразы…

Даша моментально охлопала его левой рукой, обыскала, чуть отодвинувшись и держась так, чтобы не нарваться на удар ногой.

– У тебя, правда, пистолет настоящий? – спросил он негромко. – Где раздобыла, если не секрет?

Даша наконец нащупала тяжелый предмет в левом внутреннем кармане плаща, вытащила. Короткая, кургузая бесшумка – ПСС.

Сунула добычу себе в карман, спросила:

– Охрана внутри есть?

– В холле всегда сидит один-единственный дуболом…

– Дуболом, если что, получит вторую пулю. Мне, повторяю, нечего терять…

– Я уже понял, девочка, – сказал он с явным оттенком снисходительности, взбесившим Дашу. – Ты, насколько я догадываюсь, намерена меня сопровождать? А если мне всего лишь вздумалось навестить любовницу?

Это был голос Мастера, никакой ошибки – ровный, уверенный, разве что прибавилось легкой ироничности.

– Вперед, – сказала Даша, стараясь сохранять хладнокровие. – Набирай код.

Он нажал кнопки. Даша, держа руку с пистолетом в кармане, левой захватила его пальцы и сжала якобы непринужденно – а на самом деле так, чтобы мгновенно сломать ему мизинец, на несколько секунд ошеломить болевым шоком. И, напряженная, как натянутая струна, громко заговорила развязно-манерным тоном балованной красотки, дорогой игрушки:

– Милый, этот гарнитур ужасен, то, что он испанский, его ничуточки не спасает, можно подумать, за бугром не делают ничего безвкусного, я тебе удивляюсь, честное слово…

– Дорогая, твои пожелания для меня – закон, – столь же громко ответил Агеев, беззаботно ухмыляясь. – Ты, как всегда, права, золотце, это рассчитано на примитивных нуворишей без капли хорошего вкуса…

Положительно, он забавлялся. Или невероятно талантливо играл ледяное хладнокровие. Накачанный мальчик при галстуке, вставший из-за полированного стола в глубине холла, секунду цепко вглядывался в них, потом расслабился лицом, вежливо кивнул. Агеев, не поворачивая головы, ответил ему барственным движением подбородка и пошел к лестнице, светски болтая:

– Но не кажется ли тебе, дорогая, что три бриллиантовых кулона за неделю – несколько, прости, экстравагантно? Хотя, должен признаться, сверканье брильянтов великолепно гармонирует с твоими великолепными волосами и матовой, словно бы освещенной изнутри кожей…

Они были уже меж первым и вторым этажами. Даша зло сверкнула на него глазами, но он, ухмыляясь, продолжал:

– Меня всегда несказанно возбуждало, как ты выстригаешь себе «дорожку». Не подумать ли, согласно последней европейской моде, о вживлении бриллиантового кольца возле пупка? Врачи гарантируют, что это совершенно безопасно для организма. Кстати, как твое общение с врачами? Познавательно, правда?

Даша чуть ему не врезала с размаху, но побоялась привлечь внимание охранника. Агеев позвонил в дверь. Почти сразу же она распахнулась. На пороге встал Москалец в роскошном халате с атласными лацканами, симпатичный, в общем, с полноватым мягким лицом и темными глазами чуть на-выкате.

– Дарий, со мной гостья, – весело сообщил Агеев. – Позволь тебе представить, – он прошел в громадную прихожую. – Дарий, это Дарья. Дарья, это Дарий. Многозначительное совпадение, не правда ли? Мистики и прочие спириты могли бы в нем многое усмотреть… Пудинг – это Алиса. Алиса – это пудинг. Как по-вашему, друзья мои, кто здесь Алиса, а кто, соответственно, пудинг?

– Дарья? – чуть растерянно переспросил Москалец. – Но не может же оказаться…

– Еще как может, – заверил Агеев. – Она самая. Ты же ее не видел никогда? Вот и полюбуйся. Очаровательное создание, верно? Ты и теперь будешь, переборов интеллигентские комплексы, растерянно мямлить: «А нельзя ли ее как-нибудь убрать?» Эх, не случалось тебе лицезреть ее обнаженной… У нее, надо сказать…

Дверь была уже закрыта. Даша ударила его ребром ладони меж шеей и плечом. Он не ожидал, скрючился, но не упал. Рванув из кармана наручники, Даша защелкнула браслетку на его правом запястье, вынула пистолет и навела на Москальца. Тот беззвучно шевелил губами. Даша поймала его за левое запястье – он ошеломленно подчинился – сковала с Агеевым. Облегченно вздохнула и распорядилась:

– Марш в комнату, козлы.

– Что вы себе… – начал было Москалец.

Стволом пистолета Даша не особенно сильно врезала ему по скуле – чтобы быстрее понял, кто теперь в доме хозяин и банкомет.

– Зря… – прохрипел Агеев, распрямляясь и потирая левой рукой ушибленное место. – Дашенька, у тебя решительно испортились манеры… Пошли уж, Дарий. Или ты решил, что она пришла сдаваться и получить пачку баксов в зубы? Не тот темперамент, что ты. Я от нее ожидал чего-то в ковбойском стиле, но не ожидал, что начнутся такие ужимки и прыжки, что рискнет сюда нагрянуть…

Он вошел в огромную гостиную, обставленную светлой мебелью, почти волоча за собой словно бы ставшего ватным Москальца, опустился на диван, изогнувшись, вылез из плаща – но правый рукав, конечно, снять не смог. Усмехнулся:

– Дашенька, коли уж ты нас заключила в оковы, придется тебе самой разливать напитки. Вон то лакированное сооружение, смахивающее на беседку, – это бар. Нажми украшеньице справа – он и откроется. Всем нам необходимо выпить, особенно Дарию. Он совсем плох – не умеет интеллигенция воровать изящно и хладнокровно, что поделать…

– Виталий! – вскинулся Москалец.

– Ну, не воровать – заниматься откровенной уголовщиной. Разница небольшая, Дарьюшка. Это я не тебе, милая, ему, мы его в детстве так дразнили, без всякого потаенного смысла. Он, заверяю тебя, не педераст, усачевских девочек облизывал, как кот мартовский пузырек из-под валерьянки…

Даша подошла и бегло обыскала Москальца. Ничего, способного сойти за оружие, не нашла.

– У него – ствол? – веселился Агеев. – Дашутка, ты его жестоко переоцениваешь. Это я делал всю физическую работу, а он, как доценту и положено, вдохновлял и теоретизировал. Такая уж мы сладкая парочка. Покойный Марзук не в счет, шестерка поганая.

«Значит, кончили, – подумала Даша. – Позвонил все-таки. Ну, у него был выбор…»

– Дарий, что за трагические взгляды? – спросил Агеев, ничуть не смутившись. – Можно подумать, ты его обожал. Тебе так нужны, извини за выражение, болтливые свидетели? Примитивный был мальчишечка – и в постели тоже, Юлька мне жаловалась… Я тебе его благородно заменю – в плане Юльки. Ну, как говаривал Пятнистый, консенсус достигнут и процесс пошел. Дашенька, не нужно таращиться на меня столь пытливо. Я не под наркотиком – не употребляю эту гадость. Я просто естественен, прост, как правда, и могу себе позволить немного расслабиться в тесном кругу посвященных друзей. Коли уж все концы в воду, улик никаких, слабые звенья выпали…

– А Казмина? – бросила Даша.

– Екатерина Великая – слабое звено? Уморишь ты меня… Плохо ее знаешь. Она ради своей доли разрисованных водяными знаками бумажек стерпит любые иголки под ногти… которых и не будет, кстати.

– А Флиссак?

– Тут ему не Париж. Вообще не Европа. Неосторожные белые, странствуя по дикарским землям, запросто могут угодить в кухонный котел. И даже если он отсюда выберется, может в своих Европах нести, что его душеньке угодно. Улик, повторяю, никаких, так что воспрянь, Дарий, а то ты мне напоминаешь изнасилованную бабуином газель. Как писал бессмертный Шукшин, ты почему соколом не смотришь? Или тебя пугает эта вороненая игрушка у Дашутки в руке? Она не страшная. Дашенька ни за что не стрельнет. Тут тебе не американское кино с остервеневшим шерифом. Даша – девочка умная. И прекрасно соображает: если она кого-то из нас продырявит, с учетом событий последних дней угодит даже не в тюрьму – в спецпсихушку, а это ад на полжизни. Или на всю жизнь. И никто ее оттуда не вытащит, потому что все будет совершенно законно. Даша, ты ведь согласна, что я прав?

Он смотрел хищновато, без улыбки. И он был прав, рассчитал все точно. Она ни за что не выстрелила бы.

– А если я позвоню… – сказала она.

– И наведешь на нас кого-то из «авторитетов»? – понятливо подхватил Агеев. – Не смеши, Даш. Не будешь ты им звонить. Даже в такой ситуации. Для тебя это все равно, что продаться, не так ли? Ох, как ты мне нравишься, пантера рыжая… Как глаза пылают… Она великолепна, Дарий. Сидеть! – бросил он, когда Москалец ободренно дернулся. – Ты ее лучше не провоцируй. И не вздумай орать. Я не говорю, что она вообще не сможет выстрелить. Нервишки у нее расшатаны, сами же и расшатывали, дернет нечаянно спуск… Сиди тихо. Даша, достань бутылочку и садись, не махай пушкой, поговорим спокойно. Лично я ну совершенно не собираюсь дергаться и лезть под пулю. Для человека с хорошей валютной захоронкой в закромах у горных гномиков такое мальчишество было бы непростительно. Выпей, там отравы нет…

Даша открыла бар, наугад взяла первую попавшуюся бутылку и бокалы. Налила себе, поставила на столик, пододвинула к дивану ногой изящный столик на колесиках, сверкавший никелем и стеклом. Опустилась в кресло, положив пистолет на колено, зорко следила за Агеевым, пока бутылка была у него в руках – хорошо представляла, как этот балагур опасен.

– Уймись, Дашенька, – сказал он, перехватив ее неотрывный взгляд. – Неужели веришь, что я способен швырнуть в тебя бутылкой? При всем моем влечении к тебе я мог бы пойти на крайние меры… будь ты опасна хоть чуточку. Но если ты и опасна, то исключительно для сугубо мужской детали моего организма…

Даша выпила половину и отставила бокал. Москалец сидел, зажав в ладони свой, нетронутый, проливая капли на колени. Агеев осушил до дна, поставил бокал на пол и непринужденно спросил:

– Дашенька, у тебя, конечно, есть вопросы? На неприветливость Дария не обижайся – он в прострации. Интеллигенты, делая пакости другим, отчего-то страшно удивляются, когда им вдруг отвечают плюхой… Прострация, простата… Придется отдуваться мне, резонерствовать, как нанятому. Насколько я понял из жалобного лепета Марзукова, сопоставленного с собственными раздумьями, ты себе хорошо представляешь общую картину? Практически до всего докопалась?

Даша достала из кармана сигареты, сделав попутно лишнее движение пальцем, оставшееся незамеченным.

– Ну конечно, – сказала она. – Кстати, вы сами в этом чуточку виноваты – ваш ЛСД, как мне объяснили, еще и творческое воображение раскрепощает, может, без вашей терапии я бы и не додумалась… Двадцать пятый кадр. Удар по подсознанию. Между прочим, существует закон, запрещающий такие забавы…

– Даш, не смеши. В России – и соблюдать законы? Ты их за последнюю неделю сколько успела нарушить?

– Как вы до всего этого додумались, интересно? – спросила она.

– А это не мы, – сказал Агеев. – Это Фогель, гость варяжский. Ну который фон Бреве. Насколько я понимаю, они этот приемчик уже начали в глубокой тайне помаленьку обкатывать у себя. В Эслингене действительно есть такой институт, и Фогель там в самом деле профессором – только он на своих придурках вовсю испытывает разные новинки, пригодные для научно-промышленного шпионажа, для работы с массами… Не знаю деталей, жить охота. Крупные концерны – что экспресс на всем ходу, а там, чувствую, где-то на периферии еще и политики копошатся… Ты учти, я кое о чем знаю только со слов Дария, многое сам домысливал. В общем, они положили глаз на несколько наших самых вкусных предприятий. Кангарский молибденовый – это последнее из пяти. Когда речь шла о самом начале, Дарий был достаточно невнятен, хотя аз многогрешный подозреваю, что его там подловили на примитивной комбинации: компромат плюс обещание златых гор. Он же старый усачевский клиент, подозреваю, и в Германии ему что-то такое подсунули – старо, как мир, а срабатывает. Короче, когда он болтался по Германии, красочно повествуя братскому немецкому народу о прыжке России в демократию, Фогель его заприметил, прокачал и взял на крючок. Фогель – это голова, иногда даже завидую. Видишь ли, акции можно скупать и самым обычным путем, но это потребует в несколько раз больше денег, людей, усилий, кто-то умный упрется, неминуемо придется задеть чьи-то интересы, наступить на мозоли, влезть на чужую территорию, повесить на себя неизбежные разборки, слишком многих брать в долю… Нерентабельно. А капитал, как Маркс подметил совершенно правильно, ради трехсот процентов из кожи вывернется… Фогель все просчитал настолько грамотно, что мы четырнадцать месяцев работали, как швейцарский хронометр, главной заботой было периодически и почаще менять подставные фирмочки вроде «Кроун-инвеста». Ох, будь я педиком, непременно бы в Фогеля влюбился – сидит здесь, идиотские статеечки для Хрумкиной кропает, ни одна собака «старого шизика» за умного не держит… Четыре предприятия заглотали элегантно и вовсе беззвучно. Да и Кангарский контрольный пакет почти набрали. Впрочем, я забежал вперед… Значит, Дарий помялся и согласился. Дойчемарка – вещь убедительная, когда ее много. А делать он ничего не умеет, вдруг и в самом деле президента поменяют – не назад же в химики идти? Он уж и забыл, чем аммиак от водки отличается… Сам Дарий, конечно, в жизни бы ничего не провернул – он у нас обеспечивал бумажно-бюрократические и представительские аспекты. Подробно рассказывать не стоит, долго и скучно. Злоупотребление служебным положением, как вы, менты, выражаетесь. Там осторожненько направит события в нужное русло, там прикроет авторитетом и связями, там весьма искусненько прикроет возможного конкурента… Словом, вертелся в коридорах власти. Нет, я не спорю, он во многом помог, но вся практическая работа лежала на мне…

У Москальца наконец-то прорезался голос – безжизненный, тусклый:

– Это означает, ты поставил дело и больше года жил сущим бездельником, подсчитывая дивиденды…

– Вот она – благодарность, – вздохнул Агеев. – И вот она – интеллигентская логика. Нет, правильно про вас сказал товарищ Ленин. «Всего лишь поставил дело…» Каково? Всего лишь… А кто потом дело вытаскивал и спасал, кто чистил сортиры, когда ты скулил, охал и ломал руки, как забеременевшая институтка? «Виталий, все пропало…» «Виталий, все вскроется…» На твое бы место да Казмину, вот кто не моргнув глазом спалит полгорода при малейшей угрозе собственному благополучию и потом ни единой слезинки не проронит. Вынесло вас в кресла, слизняков…

– Казмина в деле? – спросила Даша.

– А ты думала, ее привлекали для роли мелкой лжесвидетельницы? Нет, Даша, это ферзь. Единственная, кроме меня, в ком я на сто два процента уверен. На дыбе висеть будет – не пискнет, пока остается один-единственный шанс увидеть когда-нибудь свои швейцарские закрома. Она ворочала всеми этими «Кроун-инвестами» и «Каравелла-фондами». Кое-какие платежи и прочие денежные операции исключительно через нее проходили. Это наш министр финансов. Кремень-старушка, а уж мозги… Я даже подумываю: может, ее в губернаторы выдвинуть?

– Когда начались все эти фокусы с «маньяком» и шарфиками, кто был единственной, настоящей мишенью? Ольминская?

– Ольминская, конечно. Видишь ли, Дашенька, в нашем многострадальном отечестве с роковой последовательностью опошлят и загадят любую светлую идею. Помнишь, у Гоголя? Не успеешь поставить забор, как натащат к нему неведомо откуда всякой дряни… Сначала Сомов взялся шантажировать – ну, этого успокоили мгновенно, потому что, скажу тебе честно, вопреки чеканному «де мортуис»… покойный был дурак редкостный. Знаешь, сколько он запросил? Чтобы хватило на подержанный «мерседес» с гаражиком. Выше этого фантазия не поднималась. А Олечка была умница, легкие эротические завихрения ничуть на ее интеллект не влияли. Встречается такое сочетание – красивая и умная, – ты не одна такая. Она свою партию вела искуснее. Хорошо представляла, сколько в такой ситуации можно потребовать. До-олго присматривалась, умно направляла Веньку Житенева, подстраховалась посредством Крокодила. И все же мышление у нее было насквозь провинциальным. Сделала две ошибки. Первая – недооценила масштабы предприятия. Есть масштабы, при которых шантаж автоматически влечет за собой крайние меры и источник опасности вместо выкупа получает пулю. Такие уж, у них в Европе, правила. Вторая Олечкина ошибка – переоценила свои женские чары и влияние на Крокодила. Он тоже не Сократ, но наделен звериным нюхом на опасность и прекрасно чувствует черту, которую ни за что нельзя переступать. И потому не стал поднимать волну, а предпочел принять мирные предложения и отдать Олечкины кассеты, которые она сперла и держала у Крокодила в качестве страхового полиса. Кстати, на месте Крокодила, я бы не вздыхал облегченно, партия еще не кончена, и что-то Фогель на него усом задергал – но это уж не мое дело… Одним словом, Дашенька, в какой-то момент началась классическая Совдепия. Один шантажирует, другой пьет и болтает, третий загоняет налево кассеты, которые никак не должны попадать в чужие руки, четвертый стучит и «клопов» по углам прячет, пятый просто комплексами мается… Пришла пора рубить концы. В чем-то я недоработал, где-то дал маху, я же не Джеймс Бонд, да и импровизация наряду с точным расчетом присутствовала… но если мыслить стратегически, ты, возможно, согласишься, что основные цели были достигнуты – план выполнен процентов на девяносто, доказать ничего нельзя, все свидетели нейтрализованы, включая, прости, тебя. Даже Фогель, заказчик наш и кормилец, согласен, что у подрядчика, то бишь у меня, все прошло лучше, чем он рассчитывал, и упрекнуть меня не в чем. Он русскую душу знает, колбасник хренов, у него папаша в абвере служил на восточном направлении, потом в гэдээровское ГБ пролез, а там на запад смылся…

– А «вальтерок»? – спросила Даша.

– Согласен, накладка. Не хватило духу у одного идиота выкинуть столь изящную машинку. Припрятал потихоньку, я узнал только через два дня… Но это уже ничего не меняет. Нет больше ни «Вальтера», ни идиота. И Толика нема. Какие бы там подозрения ни зарождались в пытливых умах, доказательств не будет. Те, кто остался в живых на студии, ничего и не подозревают.

– А где же «Вальтер», в конце концов?

– В разобранном виде, в виде кусков металла покоится в десяти мусорных урнах…

– Нет, я не то имела в виду, куда он делся со студии?

– «Вальтер», Дашенька, этот вышеупоминавшийся идиот, то бишь «чеченский террорист», завернул в целлофан и сунул в бачок унитаза. Согласно моим инструкциям для запасного варианта. Никому и в голову не пришло лазить по туалету. Марзуков потом забрал. Готовилась еще одна небесталанная комбинация…

– С моим участием? – догадалась Даша.

– Ну, извини, – с ухмылочкой сказал Агеев. – Извини. Такой удобный случай подвернулся – сделать и тебя, и лягушатника жертвами террора. Сунули бы тебе они этот «восемьдесят восьмой» в руку, чтобы окончательно все запутать, напрочь. И отпечатков бы твоих наставили, еще кого-нибудь из него кокнув.

– Но ведь я никак не могла бы из него уложить тех, на «пластинке»… Я в это время была в конторе.

– Ну и что? Зато потом уложила бы кого-нибудь. И клубок был бы запутан несказанно.

«Он больной, – подумала Даша, – и ум чувствуется, и логика присутствует, но что-то вывихнутое за всем этим проглядывает, не свойственное даже гангстеру, – хворь, шиза…»

– Инструкции были простые, – продолжал Агеев. – Если ты все же появишься к моменту налета террористов – обеспечить твой очаровательный труп с «Вальтером» в руке. Если опоздаешь, мало ли что, – запрятать пистолетик. И потом вышло бы так, что либо ты пустила себе пулю в лоб, хлопнув предварительно из этого «Вальтера» хорошего знакомого, либо он тебя положил, а потом застрелился.

– Почему же так и не убили?

– Ты не поверишь, я передумал, – сказал Агеев с улыбкой. – Я тебя захотел. Неудержимо. Благо к тому времени стало ясно, что тебя можно вывести из игры без крайних мер.

– Значит, стрельба на Энгельса – это не крайние меры? – хмыкнула Даша. – Так, игра в войнушку?

– Дашенька, это не я. Клянусь чем угодно. Если бы это был я, ты бы здесь не сидела, на твоей могилке ваши курсантики законы бы присягали… Назови мне хоть одного человека, которого я и мои ребята не завершили бы. Разве что – Мироненко, но Толик его достал и в больнице. А художника мы и не собирались убивать, все прошло строго по плану. Это не я, Даша, работал на Энгельса…

Как ни дико, но Даша готова была ему поверить. Возможно, он и больной, но всех, кого он наметил убить, убили. Он и в самом деле не оставлял незавершенки

– А в Институте цветных металлов?

– Разве ты не поняла по почерку, что это – я?

– Но ведь был риск, что я сразу поеду с Анной к ней домой, не выпущу ее с глаз…

– Риск, конечно, был. Но так гораздо интереснее. Подумаешь, прикончил бы ее потом. Все равно ты не имела права заполнять официальные протоколы допроса. Поди докажи теперь, будто она тебе совсем другую картину нарисовала…

– Но москвичей-то зачем положили?

– Это уж чертовы французы виноваты. Разыграли комедию, напустили на студию этих московских орлов, подсунули им в столице фальшивые договоры. Хотели привлечь внимание, надо полагать. Царапнуть по нервам, в суд вытащить… Меня не было тогда в городе, ребята сработали грубо…

– Ну что ты врешь? – вдруг вскрикнул Москалец. – Был ты в городе, сам дал команду, сам с ними поехал. Тебе понравилось убивать, все из-за…

– Дарий, я тебя удавлю, если не заткнешься, – сказал Агеев, и в глазах у него полыхнуло столь темное, звериное, что Даша невольно опустила руку на пистолет.

Все происходящее напоминало дурную фантасмагорию – из-за его совершенно спокойного тона, ровного голоса, беспечной улыбки, веселого смеха, звучавшего в залитой ярким светом роскошной гостиной.

В горле пересохло, но приближаться к Агееву, чтобы взять бутылку, Даша опасалась. Все тот же древний ужас перед безумием. Она встала и вынула из бара новую, какое-то неизвестное ей вино. Плеснула в тот же бокал, жадно выпила и спросила:

– Ну, а вы что скажете, Дарий Петрович?

– С какого-то момента все вышло из-под контроля, – сказал Москалец.

На скуле у него проявлялся синяк.

– Это вы про то, что начались убийства?

– Я и не предполагал, что начнется такая мясорубка…

– Один-другой труп вас бы вполне устроил?

– Вы не забывайтесь! – Он дернулся, тут же обмяк, взгляд вильнул, уходя в сторону. – Это, в конце концов, были шлюхи…

– И Васильков, с которым вы диссиду на машинке перепечатывали? И москвичи? И Анна?

– Дарья Андреевна, я такого поворота событий решительно не одобряю… Но Виталий прав в том, что ваше положение и в самом деле безвыходное. Может быть, вам нужно… денег? В моих силах и обеспечить вам не в пример лучшую должность. Молодой красивой женщине вовсе не обязательно возиться с дерьмом и кровью…

– Приходится, пока вы, мужики, родиной торгуете…

– Ну зачем же повторять красно-коричневые бредни? – пожал плечами Москалец. – Наоборот, западный хозяин сможет наладить производство, обеспечить… – он вновь вспомнил, где он и кто с ним, растерянно умолк.

– Интеллигент, – сказал Агеев. – Живет штампами. Все берут. Менты продажны.

– А что, у вас много денег? – спросила Даша.

– Куча! – ответил за друга детства Агеев. – Дашенька, а может, тебе и взять примитивно денежку, пока предлагают? Ну ты же достойна бриллиантов, а не того тряпья, что на тебе сейчас… Я тебя не подкупаю – делюсь. Все равно самое большее через неделю я тебя обязательно загоню в психушку, все к тому. Ты представляешь, как можно интерпретировать этот твой визит? Вдобавок ко всему, что на тебе уже висит? Списали тебя. Никто не защитит, – он глянул на часы. – К твоему журналисту еще час назад… поехали. И я, ручаюсь чем угодно, в эту самую психушку приду и буду тебя там иметь, как хочу и сколько хочу. Василич обеспечит. Любит марки, мразь, филателист хренов, до полного безобразия. У него жена молодая, деньги пылесосом тянет, да и сам пожить любит широко. Сам тебя к коечке привяжет и рот заткнет. К судье ты потом, может, и прорвешься. Но веры тебе не будет…

– Хватит, – сказала Даша.

– Ну, давай по-хорошему. Я тебя золотом осыплю. В буквальном смысле слова. Ты же видела Париж, ты не баба крестьянская…

– Я вот подумала… – сказала Даша. – Неужели Фогель крутится с сатанистами только ради того, чтобы подкрепить операцию прикрытия? Наверняка он и еще какие-то свои наработки на наших кроликах отрабатывает?

– Не стоит лезть в эти тонкости, милая…

Даша резко встала. Ничего нового и полезного она уже больше не могла услышать – и все сильнее боялась, что в самом деле не выдержит, выстрелит.

– Уходишь? – спросил Агеев. – А далеко ли ты уйдешь? Даша, в последний раз предлагаю добром договориться…

Она сунула пистолет в карман, взяла шапку и пошла к двери, фиксируя обоих краешком глаза.

– Даш, а ты уверена, что записала хоть сантиметр? – вдруг спросил Агеев.

Даша остановилась.

– Ты сейчас держалась, почти как Олечка Ольминская, – с налетом грусти сказал Агеев. – В том смысле, что совершила сложную ошибку… недооценила меня, грешного. Списываю на твое возбужденное состояние… это же элементарно, Ватсон. Даже у обездоленного российского сыщика может оказаться в кармане нечто звукозаписывающее. Уж эту-то аксиому забывать не стоит. Ну неужели ты решила, что я настолько лопоух? Что буду вести столь откровенный разговор, давать против нас все улики, не приняв мер предосторожности?

Даша выхватила из кармана сверхчуткий японский диктофончик, оставленный Флиссаком, чуть перемотала пленку назад, вывела громкость на максимум и прижала черную коробочку к уху. Отмотала побольше, то же самое – шуршанье, редкие потрескивания, словно отдаленные грозовые разряды отзываются во включенном приемнике, тишина…

– Дарьюшка, я в тебе чуть-чуть разочаровался, – весело сказал Агеев. – Дарий у нас большая персона, у него по всей квартире понатыканы глушилки, как ты ни старайся, ни словечка не запишется. Последний раз предлагаю: садись, и попробуем договориться миром. Я же тебя не заставляю продавать служебные тайны, наоборот, я тебя хочу забрать из этой вонючей конторы и сделать настоящей женщиной…

Все. Последний и единственный туз оказался крапленым.

Она, отбросив диктофон на кресло, подошла к столику, медленно протянула руку к телефону-трубке, выдвинула антеннку и нажала выпуклую кнопку. Оставалось нажать еще шесть, чтобы откликнулся кто-то из элегантных и обаятельных, которым не нужны протоколы и улики, а достаточно будет ее честного слова. Они приедут, и все неприятности для нее кончатся.

И положила телефон назад, хотя понимала, что отрубает последнюю надежду. Пошла прочь, обернулась уже в двери, вынула из левого кармана трофейный пистолет и показала Москальцу.

– Между прочим, Дарий Петрович, друг детства к вам с этим шел. Насколько я его знаю, пистолетик этот, из которого вас положили, нашли бы потом в руке у застрелившегося привратника. Любит Виталик клубки запутывать…

– Не поддавайся, Дарий, – улыбаясь, сказал Агеев. – Ей только и осталось, что за любую соломинку хвататься. Не дури, у тебя Юлька на шее, все ведь отберут…

– Так как? – игнорируя его, спросила Даша. – Дать вам трубочку, Дарий Петрович? Вы ж сами никого не убивали, с вами и разговор другой…

Какой-то миг ей казалось, что он готов протянуть руку. Нет, так и не дождалась. Видимо, ему показалось, что он слишком много теряет, что падать будет слишком больно.

– Вы – последнее слабое звено, – сказала Даша. – Понимаете вы это, или не доходит?

Но он уже смотрел как человек, бесповоротно принявший решение.

– Ладно, – сказала она. – Каждый сам выбирает. Марзукову я тоже давала шанс. Не нянька я вам, в самом-то деле…

Допила вино и не спеша вышла. Медленно спустилась по широкой чистой лестнице, где ступеньки покрывал темно-красный ковер, а в обливных глиняных вазочках стояли цветы. Охранник в холле ей вежливо кивнул, не потрудившись, впрочем, встать.

Выйдя из калитки, не глядя притворила ее за собой. В голову ничего не приходило – она не устала бороться, просто не понимала, где можно отыскать лазейку. Сетка казалась глухой.

Она вздрогнула, увидев рядом со своей «Нивой» машину «скорой помощи». Вообще-то, «веселые ребята», спецбригады психушки, ездили исключительно на защитного цвета «уазиках» старого образца. А эта была какой-то иностранной марки, очень высокая, красная с желтым – реанимация. И все равно, Даша остановилась, напряженно вглядываясь. Рядом с «Нивой» и стоявшим уже здесь, когда она приехала, синим «таурасом» успел припарковаться целый табунок, неведомо откуда понаехавший. Огромный автобус, закрытый целиком, если не считать водительской кабины, – белый фургон с синей полосой и пестрой красно-сине-зеленой рекламой какого-то неизвестного Даше акционерного общества «Галеон», с крупно изображенными телефонами компании и двухцветными заверениями обслужить клиента лучше, чем это способен сделать любой конкурент. (Но ни словечком не упомянуто, чем, собственно, эта фирма занимается.) Тот самый реанимобиль, сверкающий лаком. Две «газели» с брезентовыми тентами. Черная «Волга». Два «рафика», синий и белый, без всяких надписей и эмблем. Даша нерешительно попятилась – на «Волге» были номера прокуратуры области…

– Рыжая!

Дверца белого «рафика» распахнулась, и оттуда, пригнувшись, выбрался полковник Бортко по кличке Ведмедь. Прочно утвердился на земле, расставив ноги, поманил Дашу пальцем. Он был в штатском, в мешковатой длинной куртке, но на плече, на длинном ремне висела пластмассовая кобура со «Стечкиным».

Даша медленно направилась в его сторону, вяло подумав, что следовало бы удивиться. Импровизированная стоянка, словно получив неслышный Даше приказ, в мгновение ока ожила. Навстречу целеустремленно протопали, разминулись с ней крепкие ребята в масках-капюшонах и пятнистых комбинезонах, кругло оттопыренных на груди бронежилетами. На рукавах у всех виднелась совершенно незнакомая эмблема, все они держали черные продолговатые коробки и на ходу их звонко раскрывали, превращая в коротенькие автоматы. По мерзлой земле стучали высокие армейские ботинки, хлопали дверцы, позвякивала амуниция, и все это происходило без единого слова – хватко, слаженно, привычно. Волкодавы выдвигались на позицию.

Справа мелькнул майор Шугуров, промчавшийся мимо Даши с необыкновенно азартным видом.

– Ну, ничего, ничего, – Бортко похлопал ее по плечу широкой ладонью. – Все нормально, Рыжая. Хорошо справилась. И отчего ты не моя? Я не в эротическом смысле, а в ведомственном…

Даша оглянулась. Калитка уже была распахнута, и рослые молодцы, перемешавшись с людьми в штатском, шагали к Дому – в открытую, держа автоматы стволами вверх. Даша медленно, страшно медленно осознавала происходящее, но боялась поверить. Из «газелей» прыгали верзилы с белой рысью на рукаве. За ними появились знакомый Даше в лицо старший лейтенант Клебанов, один из бортковских преторианцев, и Косильщик – в бушлате с капитанскими погонами. Они с Дашей, оказывается, были в одном звании.

– Сокола, давайте туда, – распорядился Бортко, покосившись на них. – И прокурорского прихватите, чтобы не скрежетали потом…

Из черной «Волги» вылез Чегодаев, прошел мимо, старательно не замечая Дашу. Дверца загадочной белой громады отворилась, оттуда выпрыгнули еще трое с теми же непонятными эмблемами, прошли к Дому вслед остальным. В автобусе горел неяркий свет, послышался отдаленный треск радиошумов, и кто-то, заслоняя плечистой фигурой освещенный изнутри проем, сделал непонятный жест.

– Иди туда, – подтолкнул Дашу Бортко.

– А что за народ?

– Серьезный народ. Шагай.

– Чека?

– Расстреляла Колчака… – фыркнул Бортко, по всему видно, пребывавший в самом отличном расположении духа. – Рыжая, ты же в армии служила. Хотя они тогда эмблемами не светили… Не допираешь? – Наклонился и шепнул на ухо: – ГРУ. От них тоже иногда польза бывает. Шагай, героиня дня…

Внутри, справа, тянулось несколько рядов поперечных металлических скамеек, дырчатых, как дуршлаг. На ближайшей сидел лицом к двери стриженный «ежиком» верзила с автоматом меж колен. Ничуть не удивившись Даше, он поднял указательный палец, указал в хвостовую часть. Там вдоль стен буквой «П» разместились высокие, защитного цвета пульты, посвечивавшие лампочками, попискивавшие и хрипевшие на разные лады – будто вдруг вернулась Дашина армейская юность (правда, с такой аппаратурой она в свое время не сталкивалась, поняла лишь, что это нечто мощное и совершенное). Четверо операторов трудились вовсю, а еще трое стояли над ними в напряженных позах. Даша заметила, что в кузове, снаружи казавшемся глухим, сплошь металлическим, на самом деле имеется с полдюжины длинных окон – и Дом виден, и противоположная сторона улицы, какой-то фокус со стеклом односторонней прозрачности…

Она сделала три шага в сторону разномастного электронного треска, негромких голосов, деловито перекликавшихся:

– «Коршун-два». Я на исходной…

– …да, продвигайтесь, аккуратнее, майор, аккуратнее…

– Три, семь, два. Три, семь, два. Подтвердите.

– Подтверждаю, третий. Понял.

– «Коршун-три», пошел!

– Внимание, «Галеон». У меня вооруженный отпор, банк ерепенится.

– Сломать в темпе, – произнес в микрофон тот из стоявших, кто был выше всех ростом, простоволосый, в маскировочном бушлате с полевыми генеральскими погонами (каждый зеленел одной-единственной звездой). – Кацуба, ломай их, потом отпишемся. Сбить, как кегли, – и взял второй микрофон. – Стас, как?

– Дойч требует консула.

– Напинай под копчик и грузи. Родина простит, – он мельком оглянулся. – Ага, здесь рыженькая, готовьте очную. Колоните порядка ради. Скоро привезем, дожимайте пока, пусть он меня ждет, как отца и благодетеля…

Он вернул микрофон радисту, направился к Даше, остановился в трех шагах, заложив руки за спину, расставив ноги, озирая ее властно и слегка насмешливо. Лет пятидесяти, этакая белокурая бестия. Коснулся виска двумя пальцами, слегка выбросил их вперед на американский манер:

– Генерал Глаголев, я здесь главный. Истерики, обмороки будут? Слезы, сопли? У вас полчаса личного времени на женские слабости.

– Обойдусь, – сказала Даша.

– Хвалю, – бросил он, словно вколотил гвоздь одним ударом. – Обстановка понятна? Вы играли верно и в нужном направлении, всех взяли, кого не взяли, сейчас возьмут, так что вы вновь персона грата. Прокуратурой пренебречь, она в дерьме. Все в дерьме, а вы посередине в белом. Ну, и мы немножко тоже… В белом, не в дерьме.

Даше показалось, что его слова отдаются в ближайшем углу каким-то чересчур уж громким эхом. Генерал обернулся:

– Контиевский, ты что, заснул? Отключи музыку, она уже пять минут как здесь торчит… Майор, сними с нее липучки, тебе сподручнее. Пошли, Трофимыч, полюбуемся.

И вышел в сопровождении второго. Рации деловито орали. Оставшийся возле них третий, в камуфляже без всяких эмблем и погон, поименованный майором, обернулся к Даше и сказал:

– Молодец, Рыжая.

Это был Глебов брат-близнец, двойник – если случаются чудеса. Но поскольку чудес в Шантарске до сих пор не бывало, несмотря на все пророчества экстрасенсов и контактеров, это все-таки был не двойник, а сам Глеб. Даша понапрасну решила, будто уже не способна удивляться, – язык форменным образом отнялся.

Глеб легонько повернул ее, взяв за плечи, поставил под ближайшую лампу, внимательно оглядел пуховик, словно, вспоминая что-то, извлек из нагрудного кармана пинцет и крохотный пластиковый пакетик. Уверенно снял пинцетом нечто невидимое – с рукава, с левого плеча, со второго рукава. Поднял пакетик на уровень Дашиных глаз – там виднелись три полупрозрачных соринки. Подмигнул:

– А ты с диктофоном маялась…

– Глушилки… – выговорила она.

– Глушилки давят запись. А здесь были хитрые микрофоны, для которых нужны совсем другие глушилки…

Взял ее за плечи и повел к скамейке, на ходу повелительно кивнув часовому. Тот подхватил автомат и выскочил наружу. Глеб усадил ее, сел рядом и заглянул в глаза, вполне беззаботно улыбаясь.

– Скотина, – сказала Даша устало и зло.

Глеб приподнял ее голову, взяв за подбородок, но Даша упорно отворачивалась.

– Глупо, Дашка, – сказал он наигранно бодро. – Думаешь, когда я с тобой знакомился на остановке, знал, кто ты такая? Не веришь?

Отвернувшись, она сказала:

– Верю. Только было еще и «потом». Бог ты мой, как талантливо играл, скотина… Как вы меня сделали… Профи, что тут скажешь. Кассетку «кодированную» мне невзначай показал, на Казмину наводил с ее «Кроун-инвестом», француза случайно разоблачил…

– Самое смешное, что француза я и в самом деле расколол случайно. Благодаря его поддельным романчикам. Занимайся я в свое время другим иностранным языком, он бы еще несколько дней гулял нераскушенным…

– «Шохин» был ваш?

– Наш, – кивнул Глеб. – Способный парнишка, правда?

– И Шохина без кавычек – ваша подставка?

– Ага. «Клуб юных дятлов». Потом пришлось подвести к тебе якобы двоюродного братца – я ж больше всего боялся, что ты уйдешь в сторону, увлечешься сатанистами, а второй план и прохлопаешь…

– А вот это уже дает пищу для ума, – сказала Даша. – Такие заявления подразумевают, что вы были в курсе дела практически с самого начала…

– Дашенька, ты умница. Я тобой горжусь. П о ч – т и с самого начала. Присматривали за тобой ласково и ненавязчиво, направляя на верную дорожку…

– И донаправлялись до того, что стреляли в меня на Энгельса? Боевыми?

Он оглянулся на радистов, понизил голос:

– Даш, что за фантазии…

– Меня уже столько раз упрекали за «мои фантазии», что начинаю думать, будто совершенно фантазии лишена… На Энгельса в меня палили ваши, некому другому, Глебчик… Я вам, по большому счету, за этот спектакль должна быть только благодарна – мое начальство после того «покушения» встало на уши и стало мне крепче верить, и Фрол затанцевал, поторопился внести кое-какую ясность… Верю, что у вас там были призовые стрелки, которым дали строжайший приказ нас с Федей и не поцарапать… Ну, а если бы шальным рикошетом все же прилетело безвинному прохожему? Лихие вы мальчики…

– Жизнь заставила, – сказал Глеб, на миг отведя глаза. Достал из набедренного кармана вязаный капюшон, натянул, скрыв лицо. – Извини, я на минутку. Сиди и не выходи.

Он выпрыгнул наружу и размашисто зашагал к калитке. Даша видела со своего места, что во двор кого-то вывели, плотно окружив, стискивая боками. Донесся хриплый, нечеловеческий хохот. А следом вынесли что-то длинное, укутанное в кусок материи. Похоже, и Дарий Петрович сделал свой выбор…

Даша хотела выйти, но давешний автоматчик моментально оказался у дверцы, преградил дорогу, глядя с нагловатым любопытством:

– Вас просили оставаться здесь…

И она осталась сидеть, словно пленная. Дымила, но никто не препятствовал. Дико хохотавшего человека, невидимого за сгрудившимися фигурами, затолкнули в «рафик», попрыгали следом, и машина отъехала, почти неотличимое от волчьего завыванье утихло вдали. Вернулся Глеб – Даша узнала его по походке, – упруго взмыл в автобус, сел, сдернул капюшон и покачал головой:

– Капут Дарию.

– Агеев его? – вяло спросила Даша.

– Ну не застрелился же… Видимо, Агеев его грохнул сразу, как только ты вышла. Все же хваткий малый. Бил, естественно, левой. «Клюв орла», не знаешь? Пальцы складываются вот таким манером – и в сонную артерию. При известном навыке душа у клиента отлетает мгновенно. Агеев, мне сказали, поначалу твердил, будто это ты – ворвалась окончательно ополоумевшая с двумя пистолетами наголо и кончила Москальца. Потом немного врубился – и сломался… Дай-ка, кстати, пистолеты, ни к чему они тебе, служебным обойдешься. Ты у Агеева забрала д в а, понятно? Оба эти… Ему, в принципе, все равно, а тебе ни к чему лишние отписки и порочащие контакты… – Он взял у Даши оба ствола, небрежно положил на скамейку. – Да, тебе наверняка будет интересно… Того, кто пришел кончать Марзукова, наши бармалейчики аккуратненько взяли, так что жив зятек, сейчас пишет оперу, распуская на бумагу сопли. В меня, кстати, не далее как четыре часа назад тоже порывался пальнуть какой-то декадент, так что не думай, будто ты одна подставляла лоб. Будь я настоящим журналистом-пентюхом, могли бы и пришить…

– Ты герой, Глебчик, – кивнула она отрешенно.

– Героиня как раз ты. Одна-единственная героиня на все поле боя. Когда страна прикажет быть героем, у нас героем становится любой… Мы люди скромные и свое участие выпячивать не станем. Строго говоря, во всем этом деле нас не было вообще. Мы призраки. Тени. Почудились. Поняла? Нас нет и не было. Два часа назад появились на свет готовенькими – именно тогда мы поняли, что происходит, и подключились к операции, блестяще проведенной славным угро вкупе с дружественными службами. Все это преступление века от начала и до конца распутал скромный гений шантарского сыска – Дашенька Шевчук, комсомолка, спортсменка, красавица. Я не шучу и не издеваюсь, а вкратце излагаю официальную версию, которую тебе чуть попозже объяснят подробно. Готовься стать звездой. И не преувеличиваю, шум будет на всю Россию – такой совершенно спонтанный, вызванный свободой печати и жаждой свежих сенсаций… Я за тебя чертовски рад, Дашка.

– Руки убери.

– Что, настолько разозлилась?

– Убери руки… жених. Мне что, обязательно здесь торчать? Майор до сих пор в психушке…

– Выйдет утром. Не поднимать же среди ночи… Хотулева уже взяли, так что и там все гладко. Утром съездим, заберем майора, Усачева тоже, хватит ему отлеживаться, пора показания давать… А тебе, извини, придется задержаться. Сейчас поедем на очную ставку, сведем вас с Фогелем. Шеф с ним хочет немного поиграть. Даш, это же не я придумал, дело требует… Может, потом возьмем пару бутылочек и завалимся отпраздновать счастливый финал? Ну, как хочешь… Дай-ка ключи от машины, я сам поведу. У тебя пальчики подрагивают…

Даша опустила ключи ему в ладонь, вышла из автобуса первой. Спросила:

– Агеев, точно, больной?

– Не то слово. Подозреваю, ему-то как раз спецпсихушка и светит со страшной силой. Из-за этого и из армии комиссовали. Попал в аварию, побил голову… Не помню дословно, что там написали медики, но что-то вроде: «Травматическое повреждение определенных участков головного мозга с последующим частичным нарушением функций…» Примерно так. Получился стопроцентный параноик, отсюда и глупейшие промахи наряду с блестящей работой, у него это шло полосами, этакая зебра… Если бы не Москалец, не видать бы ему ни агентства, ни разрешения на боевое оружие.

– А его можно было взять раньше? После первого или второго убийства?

Глеб молчал. Шагал с ней рядом, вновь в глухом капюшоне – значит, и впредь будет играть прежнюю роль – подбрасывал на ладони ключи.

Возле «Нивы» монументом самому себе возвышался Бортко.

– Выше голову, Рыжая, – сказал он ободряюще. – Подумаешь, немножко жизнь побила… Все хорошо, что хорошо кончается, – покосился на Глеба, фыркнул, дернул головой. – А этот-то хорош, заслуженный артист Шантарской губернии… Когда-то интервью у меня брал, я и не заподозрил ничего такого, даже из кабинета выкинуть хотел за развязность, желтой прессе присущую. Даша, если ты к Дню милиции майора не получишь, я свою фуражку съем, при свидетеле говорю. А эти смершевцы тебя к приличному орденку представляют, руками Дрына. С тебя бутылка, у меня в твои годы ничего и не было на груди, кроме нашего «поплавка»…

Даша, чутьем уловив, что настал краткий миг, когда все можно, набрала побольше воздуха в грудь и послала полковника – семиэтажно. И за Косильщика, и за все остальное – он не мог не участвовать в игре, многое должен был знать с самого начала…

Уселась на стылое сиденье, хлопнула дверцей…

– Насчет ордена – все верно, – сказал Глеб. – Заслужила. И за светлый ум, и за все страдания. И вообще, повторяю, будешь знаменитостью…

– Вы же могли взять их всех гораздо раньше, – упрямо сказала Даша. – И тогда было бы гораздо меньше смертей…

– Не могли. Мы, знаешь ли, внутри страны кое-какими надзорными органами прижаты не слабее, чем вы прокуратурой. Что бы там про нас ни строчили в газетках. Сами мы не берем.

– Верю, – сказала Даша. – Не такая уж я дура. Может, и не так выразилась… Спецслужб нынче – как блох у барбоски. Вот вы и сидели тихонечко, таскали жар чужими руками, чтобы сгоряча не просчитаться, не заиграться и не получить по мозгам. Могло оказаться, что Москалец хулиганит с двадцать пятым кадром не сам по себе, не из собственной выгоды, а работает на кого-то в столице. Свободно могло оказаться, что это лихие ребята вашего же пошиба, только из-под другой вывески, отрабатывают во глубине сибирских руд новую методику промывания мозгов избирателю – чтобы потом уговаривать его не продавать кангарские акции, а голосовать за нужную рожу. Вот и устроили провокацию…

Глеб усмехнулся:

– Кстати, о провокациях… Я тут слышал про один занятный случай. Некие сыщики никак не могли приловить на горячем одного беспредельщика по кличке Гусар. И случилось так, что, когда этот Гусар ехал на своем сверкающем авто, его вдруг обогнала и на полном ходу обстреляла иномарка с куруманскими номерами. А поскольку у него с куруманскими были старые счеты и кровная вражда, Гусар ужасно обиделся, собрал чуть ли не всех своих орлов, набил тачки незарегистрированными стволами, и помчалась эта кавалькада в Куруман разбираться вдумчиво и круто. Только не доехали. На выезде из Шантарска тормознул их ваш спецназ, отыскали уйму улик, радостно всех повязали… Ты не помнишь фамилии подполковника и капитана, которые эту операцию проворачивали? Мне сорока на хвосте принесла, что это были подполковник Воловиков и капитан Шевчук…

– Но из той иномарки стреляли холостыми…

– Вот и вся разница.

Даша вдруг увидела перед собой лицо Сиротникова, услышала его усталый и грустный голос: «Согласно печальному опыту человечества, вы в конце концов когда-нибудь обнаружите, что играете в таком театре, где роли странствуют по кругу…»

– Да я не читаю морали и не становлюсь в позу, – сказала она, сгорбившись от навалившейся на плечи невероятной усталости. – Хреново просто. Пустили вперед дуру-девочку, дали ей спички и позволили играть с огнем возле стогов с сеном. А сами с безопасного расстояния смотрели в бинокль – выскочит из дома разъяренный хозяин с вилами, или нет?

– Даша, я не генерал. Я майор. А майоры, как тебе прекрасно известно, советов генералам не дают. Это раз. И позволь тебе заметить: будь я и в самом деле сторонним газетиром, мог запросто схлопотать пулю только за то, что имел неосторожность с тобой делить ложе и краем уха прослышать от тебя что-то… Это два. Хорошо, что я ждал поганого сюрприза, что я не калека, что меня, когда наскочил тот обормот со стволом, страховали не пентюхи…

– Кстати, о тех, которые не пентюхи… Роберт – ваш мэн? А его палата – ваш маленький Эслинген?

– Забудь про эту палату, – ухмыльнулся он. – Бумаги Роберта пусть себе лежат в деле, но палаты как бы и не было…

– Да все я понимаю… – равнодушно повторила Даша.

– Извини, далеко не все. Я в твоем уме не сомневаюсь, но ты привыкла иметь дело с городом Шантарском, а эта операция, как тесто из квашни, выхлестывает за пределы не только нашей губернии, но и вообще страны, пена докатится до Ла-Манша… Игра пойдет грандиозная… Пойдет. Она далеко не кончена. И дело совсем не в том, что Москалец просто обязан был иметь в столице волосатую лапу – без столичной лапы ни за что бы не смог так долго и масштабно резвиться. Лапу эту будут вычислять другие, нам она, в принципе, и не особенно нужна… С тебя и без того возьмут кучу строжайших подписок в дополнение к уже имеющимся, так что могу, как близкому человеку и звезде сыска, кое-что растолковать… По сути, само употребление «двадцать пятого кадра» в личных целях – мелкая уголовщина. Она только что закончилась. Началась большая политика, игры дядей под кодом «VIP» и очень больших бизнесменов.

– И рыцарей плаща-кинжала?

– И рыцарей… Вскоре мы прижмем Фогеля и проникнем в его Эслингенский центр, он интересен сам по себе. А если вдобавок появится возможность в связи с открывшимися обстоятельствами опротестовать целый ряд продаж крупных предприятий… – Он говорил так, словно обдумывал вслух рапорт, да так оно, наверное, и было: – Тогда будет заложен фундамент для грандиозного скандала общеевропейского масштаба. В наших руках окажется судьба иных боннских политиков. Если начнется скандал, нас охотно поддержит Франция. Потому и выпустили Флиссака – пусть везет свою бомбочку… Репутация политиков, интересы крупных корпораций – здесь открывается простор для сложнейших стратегических комбинаций, о которых я со своего шестка и судить-то не берусь, не хватит кругозора, чтобы их предугадать… Представляешь, каковы масштабы и размах? Понимаешь, на каких верхах будут читать наши с тобой рапорты?

– Это же чистая случайность, – сказала Даша. – Рыцарем в блистающих латах мог оказаться Фогель, а подлым драконом – Флиссак…

– Ну, и какая разница? Я не о деталях – о масштабах. Игра была на контроле в столь благоустроенных и огромных кабинетах…

– Ага, – сказала Даша. – И в этих кабинетах, на каких бы параллелях и меридианах они ни располагались, трупы всегда существуют только в виде отвлеченной статистики. Сколько бы трупов ни было. А для меня чересчур отвлеченные понятия как раз – Франция, Германия, ООН, ЕЭС… Мне каждый труп приходится трогать вот этими руками… И ведь мне, дуре, с тобой было чертовски хорошо…

– Было?

– Было, – твердо сказала Даша. – Ну, мы поедем когда-нибудь? Сил больше нет здесь торчать…

Он хотел еще что-то сказать, но внимательно всмотрелся в Дашино лицо – бледное, осунувшееся, упрямое – тихо вздохнул и взялся за рычаг передач, увенчанный стеклянным набалдашником. Деловая суета пятнистых комбинезонов осталась позади. Машина медленно отъехала от Дома, выглядевшего так красиво, ново и свежо, что в нем, казалось, должны были обитать исключительно добрые и хорошие люди.

…Неправедный пусть еще делает неправду; нечистый пусть еще сквернится; праведный да творит правду еще, и святый да освящается еще.

Се, гряду скоро, и возмездие Мое со Мною, чтобы воздать каждому по делам его.

Апокалипсис, 22, 11–12

Примечания

1

«Убийца» (франц.).

2

Картель – вызов на дуэль. – Прим. авт.


Купить книгу "Танец Бешеной" Бушков Александр

home | my bookshelf | | Танец Бешеной |     цвет текста