Book: Волчье солнышко (Сборник)



Волчье солнышко (Сборник)

Александр Бушков

Волчье солнышко (Сборник)

Купить книгу "Волчье солнышко (Сборник)" Бушков Александр

Континент

Всякое совпадение персонажей с реально существующими людьми объясняется лишь злонамеренностью автора

1. По направлению к Барону Субботе

Он кричал во сне и проснулся от этого крика, не похожего на человеческий.

Там, далеко, за невесомым радужным занавесом забытья и боли, был бело-голубой вертолет, и молодой лейтенант в необмятом мундире, с прилипшей к губе забытой сигаретой, и потные шеи закостеневших от напряжения пилотов, и буро-зеленые квадраты полей – Эта Сторона. И удар, после которого все это пропало, но на смену не появилось ничего нового. Вообще ничего. Если что-то и появилось, то не принадлежало ему – оно было чужое. Теперь чужое и свое слилось, слилось прошлое и настоящее.

«Мне двадцать восемь лет, – сказал он себе. – Я – Гай. Олег Гай, писатель-фантаст, мобилизованный для специального задания Советом Безопасности ООН. Кажется, у меня есть полномочия, и, поскольку никому не известно, какими они должны быть, они, как полагается, как это водится, названы особыми. Особые полномочия. Звучит. Есть «вальтер» 9.65 и достаточно патронов, удобная кобура желтой кожи и патронташ для обойм в тон. Убивать я, во всяком случае, могу. Хотя двух семерок перед моим номером нет, у меня вообще нет номера…»

Комната была роскошная – в прошлом. В настоящем это более всего напоминало покои обнищавшего аристократа, усердно скрывавшегося от кредиторов где-то очень далеко отсюда. Откровенно говоря, многое разломали и испакостили просто так, для колорита, забыв, что баррикады шестьдесят восьмого давным-давно снесены, Маркузе благопристойно умер, а Непал так и не стал новой Меккой, остался просто Непалом.

Зато телевизор работал, и красивая девушка в экономном купальнике предлагала индийский манговый сок, как и до Круга, захлебываясь от наигранного восторга, и это выглядело форменным идиотизмом, потому что передачу он смотрел внутри Круга. Кстати, индийские войска входили в состав обложившего Круг контингента ООН, но это ровным счетом ничего не значило – они ни в чем не виноваты, эти индийцы. Никто не виноват. Может быть, и сам Круг тоже.

Гай встал с бывшей роскошной постели и подошел к окну. За окном была пустынная улица, по которой неторопливо вальсировали пыльные вихри. Посвистывал ветер, и казалось, что во всем мире теперь так; пыль и ветер, ветер и песок, торжествуют Сахара и Гоби, злорадно посмеивается Такла-Макан, и от озера Байкал остался засыпанный песком котлован…

– Почему это случилось в Европе? – сказал Гай вслух. Кретинизм. Как будто произойди это в каком-нибудь паршивом Гаити, осталось бы только хихикать над тонтон-макутами.

– Но почему именно над тонтон-макутами? – вкрадчиво спросили сзади, где секунду назад никого еще не было.

Гай обернулся не спеша и без страха. Ко всем этим фокусам Гай, забывший вертолет и удар, привык и оставил спокойствие в наследство Гаю Вспомнившему.

Барон Суббота сидел в единственном приличном мягком кресле и светски улыбался. Одет он был классически – черная тройка, черный котелок, темные очки в массивной роговой оправе. Кожа на чисто выбритых щеках была дряблой, пожилой.

– Ну, не важно, – сказал Гай. – Тонтон-макуты там, или кто, не важно.

– Не важно, – согласился Барон Суббота. – Кстати, Гай, почему вы не убегаете с визгом? Изменились бы в лице, порадовали старика… Мелочь, а приятно.

– Бросьте.

– Брошу. Итак, Европа… Вас всех ужасно оскорбляет, что это случилось в Европе. Бедный обиженный континент… Пуп Земли. Не земли, а именно Земли. Смешно, Гай, честное слово. Великие географические открытия – европейцы с умными лицами, пыжась от гордости, открывают давным-давно известные их обитателям континенты и острова, дают названия давным-давно названному, и все это называется Историей. Смешно. А ведь как оскорбились бы вы, вздумай индейцы высадиться где-нибудь в Португалии, перекрестить на свой лад горы и реки и проповедовать веру в Уицилопотчли… Только потому, что вы успели раньше. Только потому, что у ваших предков были аркебузы, стальное оружие и колесные повозки, которых не было у индейцев. И так далее. Столетиями история почитала пупом Земли крохотный материк, который и континентом-то называешь из одной вежливости… И в этой суматохе вы успели, вернее предпочли забыть, что порох и компас изобретены не вами, а в Африке выплавляли железо задолго до того, как это научились делать европейцы…

Гай молчал. Лучше было промолчать, в противном случае Барон Суббота мог завести в жуткие дебри, откуда нет выхода, перестаешь верить в то, что ты сам и твой мир существуете.

– Просто беда, что вы уже цивилизованны, – продолжал Барон Суббота, безмятежно покачивая ногой. – Будь вы невежественнее, могли бы объявить виновниками Круга негров и евреев, перевешать их сколько удастся и немного облегчить душу. Правда, Круг остался бы, на успокоение… Хотите анекдот про молодую еврейку и программиста? Гай, вы никогда не спали с еврейками? Интересно, что чувствует при этом антисемит?

– Подите прочь, – сказал Гай.

– Но почему? Вы ведь изучаете Круг. Вы вспомнили, что должны изучать Круг. Так что изучайте и меня.

– Откуда вы? Вас ведь не должно быть.

– Ну да? – усмехнулся Барон Суббота. – Откуда вы знаете, как должно быть? Может, как раз ВАС и нет, а? Почему вы решили, что вы – есть? Ходите, едите, спите с девушкой, чувствуете боль – не мало ли аргументов, Гай? Разве вы не можете быть чьим-то сном. Что, если существует кто-то, чьи сны способны считать себя живыми людьми, и один из таких снов – вы, Гай? Сон, сон, сон, кошмар, утреннее сладкое видение… Все относительно в этом мире, Гай, цвета как такового не существует, для рентгеновского аппарата не существует вашей кожи и волос, и так далее, многое существует чисто условно, почему же вы не можете оказаться одной из условностей?

– Прочь, – сказал Гай хрипло.

– Ай-ай… Шаг за шагом вы, человечество, расстаетесь с иллюзиями. Нет богов, нет рая, нет ада, нет неподвижных звезд и плоской Земли, нет трех китов и семи Трубачей, сделайте еще один шаг, осмельтесь сознаться, что и вас нет и не было, и тогда…

Он замолчал, и нахлынули видения, горячечной пеленой застилая глаза, ломая волю, растворяя мозг. Вокруг тонущего «Титаника» по усеянной льдинами черной воде кружили пиратские каравеллы, в наполненном молоком бассейне какие-то эмансипированные девочки в джинсах топили стонущего вампира, пулеметы МГ сами собой строчили навстречу боевым колесницам, то ли египетским, то ли персидским, и колесницы мчались без седоков, хохочущие ландскнехты сдирали платье с гимназистки, опрокинув ее на зеленый мох ведьмина пригорка, и растопыренная ладонь скользила вниз по нежному животу, потом Джон Уилкс Бут прицелился, Чолгош дернул спуск, и толстая арбалетная стрела пробила шею Джона Кеннеди, страшно кричала Джекки, Клинт Хилл молотил кулаками по багажнику «линкольна», вторая стрела, уже ненужная, звякнула о багажник, а третья расщепилась об асфальт, –

три,

три.

Три стрелы.

Раз стрела.

Два стрела.

Джона Лета унесла, –

спел Владимир Высоцкий, хряпнул гитару о колено, и очень жаль, потому что у всех Гамлетов дурацкая привычка уходить слишком рано, как это ни больно, а самые лучшие поэмы написаны теми, кто по причине непоявления на свет никогда не писал стихов, и какого же черта вы притворяетесь прожженными циниками, если в глубине души поголовно мечтаете о чистой девушке и лунных ночах, чтобы замирало сердце? Темное это дело. Вы уверены, что папе римскому никогда не хотелось выбить окно из рогатки, а Никите Хрущеву – подразнить обезьяну в зоопарке? Уверены? То-то и оно. Вы их только копните, гадов, а там и окажется, что Цезарь мечтал вышивать крестиком, а Америку по пьянке открыли этруски, но хитрый Колумб взял в соавторы королевскую чету и потому обскакал всех, мать вашу так и разэтак, вперехлест через клюз, ебона бабушка, пять дядь и одна тетя…

– Голова не болит? – вежливо спросил Барон Суббота.

Гай медленно всплывал на поверхность. В голове прояснялось, ветер свистел за окном. Только не сойти с ума, господи, сказал он себе. Я – Олег Гай; вертолет, насколько я помню, разбился, не долетев до расчетной точки, но как я попал сюда?

Ведь я почти в центре Круга? Отсюда километров сто в любую сторону. Вот и попробуй выбраться…

Ему было страшно. Как никогда. По другую сторону незримой черты остались обеспечивающие безопасность страны и лично его ядерные ракеты, готовый всегда прийти на помощь уголовный розыск, ходившие по расписанию поезда, «скорая помощь» и многое другое. И все остальное. Здравый смысл в том числе. Иррациональное лезло из всех щелей, шипело в уши, Барон Суббота, злой дух гаитянских поверий, удобно устроился в единственном приличном кресле, а вчера по пыльной улице скакали кентавры, у которых был торс человека, а нижняя часть – от барса, и он все время боялся ночами, что Данута превратится в постели в нечто ужасное…

– Молчите? – сказал Барон Суббота. – Эх, европейцы, европейцы. Все-то у вас не как у людей. Не ждали, а оно вот пришло. Думали, в Европе без вашего позволения мышь не прошмыгнет, а появился Круг. Почитать вам Блока? Хорошо писал, паразит… Нет? Ну, я не настаиваю. Знаете, отчего на Марсе нет жизни? Потому что, будь она там, она бы задохнулась, ведь нужного количества кислорода в атмосфере Марса нет…

– Снова начинаете?

– Ага, – покладисто и невозмутимо признался Барон Суббота. – Иррационализм – это приятно. В рациональном материализме есть что-то от скучного домика немецкого бюргера, а иррационализм – нет, шалишь… Вот, например. Красные Вертолеты, в которых летают все эти шимпанзе, медведи и рыси и расстреливают людей с воздуха. Чистой воды сюрр, верно? У зверей не бывает вертолетов с пулеметами. А здесь у них пулеметы есть, вот и все. Галиматья-то не в вертолетах, а в том, что звери стреляют в людей. И только. Может быть, когда вы стреляли в зверей, зверям это казалось иррационализмом, а теперь они выдали вам вашу долю сюрра. Так-то, Гай. Такали мы, такали да и протакали, как гласит русская пословица. Или поговорка. И ни черта вы тут не поймете. Кстати, вы обратили внимание, что в Круге сексу отведено изрядно места? Намеки, виденьица с эротической подкладкой, Данута ваша… Вполне объяснимо, кутить так кутить. С точки зрения тюльпана, все ваши постельные упражнения, предшествующие дитю, – иррационализм в кубе. Для вас-то это удовольствие, а для бабочки или настурции – бред дикий. Как же в таких условиях говорить всерьез о контакте с альтаирцами? Сначала договоритесь с рыбами и цветами вашей собственной планеты. Объясните им свою жизнь. Разделайтесь со всеми относительностями. Входя во Вселенную, вытирайте ноги, иначе могут в шею вытолкать…

Он вытянул худую руку, поймал за конец свою последнюю фразу, не успевшую растаять в воздухе, и поиграл ею, перебирая слова, как четки.

И исчез. Запах его дорогого французского одеколона свернулся в комок и, пища, шмыгнул под кровать. Сплюнув, Гай потащился в ванную, почти с интересом прикидывая, что там на сей раз.

Ничего там такого особенного сегодня не было. Одно паскудство. Голубая ванна, вчера упорно показывавшая вместо отражения Гая Тадж-Махал и Кремль, теперь была полна до краев протухшей тинистой водой. Из воды торчала синяя распухшая харя утопленника – в его зубах, прихваченная за хвост, трепетала серебристая рыбка. Гай выжидательно взглянул.

– Были когда-то и мы рысаками… – хмуро сказал утопленник. Рыбка упала в воду и обрадованно ушла на глубину. Пожав плечами, Гай открыл кран и стал глотать пахнувшую хвоей холодную воду. Вот уже три дня вода пахла хвоей.

– Сучье это дело – тонуть, – признался утопленник и брезгливо понюхал воду. Вода воняла. – Неэстетично. Когда расстреливают, там хоть героизм проявить можно, а так… Вряд ли лорд Китченер тонул гордо. Никто гордо не тонет, все барахтаются, пузыри пускают, никто вниз не хочет, один Мартин Иден сумел красиво, и тот выдуманный. Красиво выглядела Джульетта, когда нож в себя вогнала, а вот если бы ее в грязной ванне топили…

– Русалки, – сказал Гай для поддержания разговора.

– Шлюхи, – веско сообщил утопленник. – И каждая девочку изображает. Навидался. Пять раз подхватывал. Вообще не то сейчас дно. Испакостили. Прежде тонула чистая публика – мореходы, флибустьеры, первопроходцы, одним словом, а после ваших двух мировых поднаперло швали. Половина русалок нынче с триппером. Или на худой конец с Треппером. У Нептуна трезубец сперли. Ваши морячки с «Варяга» Тихоокеанскую Республику Дна провозгласили, Посейдона, как нетрудового элемента, в Северный Ледовитый выслали, японские водяные в Канск сбежали и фантастику пишут. Спрут какой-то появился тронутый, всех уверяет, что он – семнадцатилетняя балерина. До чего дошло – Морской Змей в эмиграцию на Венеру сбежал, побоялся, что после хека с минтаем и за него возьмутся – на котлеты пустят…

Он еще что-то ныл, загибал пальцы, жаловался и обличал, грозил и хныкал, но Гай уже не слушал. Сигареты кончились, и нужно было тащиться на угол, к тому же сегодня утром принесли пригласительный билет на бал к Серому Графу.



2. Бал как он есть

Лифт не работал. В нем накануне поселилась Белая Мышь, Собиравшая Факты О Разложении, и жильцы боялись связываться – у Мыши был мандат, который она почему-то показывала сложенным вчетверо, но все равно ее на всякий случай обходили. А Мышь работала. Вот и сейчас из-за двери слышалось противное скрипение пера по плохой бумаге и занудливый тенорок:

– …а поскольку вышеизложенное в свете вышеуказанного влечет нижеследующее по отношению к поименованному…

Гай нажал кнопку вызова. Дверца чуть приоткрылась, и в щель высунулась белая мордочка с юркими красными бисеринками глаз:

– Вам кого?

– Спуститься.

– Гай… – задумчиво сказала Белая Мышь, С. Ф. О. Р. – Так… Гай – это, несомненно, в родстве с Гаем Гракхом, каковой, будучи древним римлянином, жил в древнем мире и автоматически является консервативным рабовладельцем.

– А прогрессивная деятельность? – спросил Гай, немного опешив от этих генеалогических изысканий.

– Либеральный типичный представитель, – авторитетно пояснила Белая Мышь. – Распространял экспансию Рима в Африку, – следовательно, колониалист. – Она надела золотое пенсне и важно добавила: – Волюнтарист. Родня у вас, молодой человек, не того. Так что пешочком.

На улице по-прежнему кружила пыль, волоча за собой клочки газет и обрывки иллюзий. Посреди маленькой круглой площади у вычурного бронзового монумента Неизвестному Подлецу корячился зеленый лепесток Вечного Огня, и в почетном карауле, как всегда, стояли четверо в форме войск НКВД, с медными цифрами 37 на малиновых петлицах. Полупрозрачный призрак Ежова задумчиво и мрачно сидел неподалеку.

– Глупо, – сказал он Гаю, когда тот подошел поближе. – Все наша славянская расхлябанность… подвела… Подпишешь приказы, напьешься, спать завалишься, а Берия – хитрее, это тебе не наш брат русак, обошел как стоячего, чертов мингрел…

Гай ускорил шаги. Возле огромного, но варварски обшарпанного особняка графа Дракулы на широких ступенях собралась всегдашняя компания. Два залетных вервольфа в замшевых пиджаках скучающе щупали повизгивающую для порядка ведьму, у всех троих были унылые лица пресыщенных акселератов, знающих наперед, что и этот день будет как две капли воды похож на вчерашний, и завтрашний, и все остальные грядущие дни. Рядом один домовой татуировал другому на левой ягодице: «Есть ли жизнь на Земле?» Бродили взад-вперед, утопив руки в карманах, щекотуны-безобразники неизвестно из каких мифов. Черти ваксили копыта. Выводок шишиг сочинял Алле Пугачевой письмо с просьбой об автографе. Бродил неприкаянным чужаком бородатый маг из Атлантиды, которого никто не понимал и не собирался общаться, хотя он ко всем так и лез. До настоящего вечернего загула было еще далеко. Опохмелялись в сторонке лешие с опухшими славянскими харями.

Табунок зевающих кикимор в латаных повойниках водил хоровод, гнусавя:

Не кукушки прокричали –

плачет Танина родня.

На виске у Тани рана

от лихого кистеня.

Алым венчиком кровинки

запеклися на челе,

хороша была Танюша,

краше не было в селе…

Благообразный домовой аккомпанировал им, выводя на балалайке душещипательно-ушещипательные рулады, а неподалеку хмуро сидел единственный, кого Гай немного уважал, – упырь Савва Иванович. Серая пара висела на нем мешком, у него было умное морщинистое и усталое лицо деревенского конюха, почитывавшего вечерами Мон-теня и Плиния.

– Ты садись, Гай, покурим, – сказал он. И подвинулся. Гай сел рядом.

– Мерзко все это, ей-черту. Распустились. Паноптикум. Хлам. И тошно. Ну почему мне такая бессмыслица, а. Гай? Знаешь, я бы хотел пройтись по Парижу или на худой конец по Берну и чтобы рядом девушка в джинсах, а ночевать можно и в палатке. Или тайга, а, Гай? Свежо, бензином не воняет, ручьи чистейшие, ягоды, орехи, туристов этих сучьих нет с их транзисторами и байдарками. Хоть бы кто-нибудь меня полюбил, Гай. Тошно ведь. Шлюхи надоели. Инородная нечисть зажимает. Веришь, нет, тишины хочу…

– Да… – сказал Гай.

– Тошно. Кстати, тут Юлька бродит. Изнасилует она тебя сегодня, Гай, это как пить дать. Вот придешь сегодня на бал, а она тебя и того, стерва…

– Не приду, – сказал Гай.

– Придешь, куда денешься. Все мы не в силах не прийти на дьявольский бал… И забудь про Европу, тебе уже не пробиться туда, к реальности, есть только Круг. Извини, Гай, я тебя на минутку покину.

Савва Иванович встал, ловко сцапал за лацканы прохожего со стандартным лицом среднестатистического обывателя и привычно приказал:

– Стой, падло. Кровь высосу.

– Но почему я? – крикнул, бледнея, среднестатистический обыватель.

– А что же ты думал? – сказал Савва Иваныч, ощерив клыки. – Привык видеть монстров и оборотней только на экране, да? Привык, что война – за тысячи миль от тебя, что хунты бесчинствуют где-то на другой планете? Что бы там ни творилось, ты сидел дома, холил грыжу, плодил ублюдков. Вермахт пер на Восток – а ты сидел у телевизора. Расстреливали Блюхера – а ты кушал кофий. Убивали прокуроров в Милане и студентов в Сан-Сальвадоре – а ты похрапывал. Только почему ты решил, что так будет вечно? Поймала тебя жизнь, и никуда тебе не деться.

Гай не отвернулся – привык. Савва Иваныч вернулся к нему, стряхивая кровь с жестоких прокуренных усов. Раскрыл серебряный портсигар с гравировкой; «Делегату 5-й отчетно-выборной конференции упырей. Бурчало-Гадюкинск». Среди нечистой силы считалось своего рода шиком иметь при себе серебряные безделушки.

– Вот так и живем, – пожаловался он, разминая «Приму». – Мелочь людишки. Рвань. Кровь из него сосать противно, да и какая там кровь, гнусь одна, потом желудком маешься, язву нажить можно… Нет отыскать бы интеллектуалочку, да махнуть в Париж к «Максиму», однако боюсь, ностальгия по березкам и забегаловкам замучает. А… – безнадежно махнул он рукой. – Ну их всех в болото, именуемое научно-техническим прогрессом, как говаривал Перуныч, что на Оке от мазута перекинулся. Пошли на бал, Гай, собираются уже. Постараемся импортной нежити морду набить, тяжело русскому упырю в Европах, хоть волком вой… В случае чего я на тебя рассчитываю. Устроим переполох, чтобы душа из них вон…

Они поднялись по неметенной отроду лестнице. У двери стоял для парада мохнорылый черт в ливрее, успевший уже наклюкаться. В большом зале настраивали инструменты, и визготня струн доносилась сюда в вестибюль. Гости съезжались. Внутри было гораздо чище, сверкала позолота, ламбрекены и тому подобная мишура. Весело болтая, прошли мимо три шотландские ведьмы в коротких платьицах, а следом, разглаживая усы, торопился солидный грузин, торговавший здесь апельсинами. Шушукались в углу приглашенные для большего бардака гомосексуалисты. Бесшумно проскользнули исполинские муравьи-кровососники, ставшие в последнее время трудами фантастов серьезными конкурентами традиционным упырям. В другом углу реготали – шайка молодых дипломатов из альтаирского посольства загнала в угол Еремея Парнова, стянула с него штаны и полосовала прутьями по заднице за то, что он в инопланетян не верил. Парнов кричал, что теперь верит, но ему резонно возражали, что теперь-то теперь, а вот раньше-то? Грузин успел уже договориться с самой блудо-глазенькой из шотландочек и поволок ее в одну из бесчисленных комнатушек-сношальниц.

– И сюда поналезли… – проворчал Савва Иваныч. – Ну погоди, сучий прах, я вам сегодня устрою Варфоломееву ночь…

Музыканты играли мазурку, и несколько пар уже мчались по кругу. Всех этих новомодных шейков и ча-ча-ча здесь по старинке не признавали, у руководства Всеадским Советом прочно стояли, сидели и лежали классики-консерваторы. Гай, прислонившись к колонне, лениво озирался. Видно было, что назревает нешуточная драка – Савва Иваныч демонстративно курил махорку и плевал на пол, хотя и то и другое считалось моветоном, а вокруг него постепенно смыкалось подкрепление – закаленная в славянофильских битвах нежить: известный дебошир леший Сукин-Распросукин Кот, парочка водяных, исподтишка поигрывавших кастетами, Лихо Одноглазое, без которого не обходился ни один скандал, и домовой Федька Вырвипуп, оставшийся не у дел после того, как в Пропойске снесли церковь Николы Мирликийского, мешавшую какому-то там строительству.

– Это ж просто скандал, – подзуживал Савва Иваныч. – Славян затерли вконец, куда ни глянь – тролли да гномы с прочими кобольдами. Где же жизненное пространство? Где боевой и сплоченный союз славянской нечисти? Или мы уже не в состоянии по рылу въехать? Или матушка-Русь оскудела талантами? О-го-го, мы еще способны…

Любопытно, что в быту это был интеллигентнейший человек громадной эрудиции, но, начиная интриговать, он каждый раз скатывался к лубочным призывам.

– А может быть, не надо так-то? – робко вмешался леший Полуэкт, старичок с чеховской бородкой. – Как-никак нечисть нечисти друг и брат…

– Нечисть нечисти люпус эст, – небрежно отмахнулся Савва Иваныч. – Ты, Полуэкт, слишком долго при Кунсткамере проторчал, и эта развращенная Западом интеллектуальная среда тебя погубила. Мы – нечисть из глубинки, истовая, кондовая… ну, словом, по Блоку и Бушкову. Компромиссов не признаем, так что катись отсюда, старче, пока я тебе ненароком окуляры не расшиб…

Публики прибывало. Колыхались огоньки черных свечей, звенели шпоры, мелькали крахмальные пластроны, ментики, мантии, остро посверкивали бриллиантовые перстни, мотались напомаженные чертячьи хвосты. Проворные вурдалаки рангом пониже в красных камзолах разносили шампанское и коктейль «Чистилище». Звенел вальс Штрауса, и панна Юля Пшевская кружилась с бравым вампиром с острова Мэн, первым секретарем мэнского посольства при резиденции Дракулы. Ходили слухи, что Юленька – любовница Франкенштейна и дуэль будет как два пальца, потому что этот консульский хлыщ нагло обхаживает панну вторую неделю, а Виктор – человек ревнивый. Не так давно все эти балы и сплетни всерьез интересовали Гая, но он успел убедиться, что полезной информации отсюда не выжмешь.

Неподалеку умиротворенно слушал музыку и полизывал мороженое Брэм Стокер, почетный председатель Всеадского Совета, удостоенный за заслуги в вампирологии Большого Креста Адского Пламени с марсианскими алмазами. Шайка Саввы Иваныча только и ждала повода, и он вскоре представился – какой-то энглизированный заморский тролль в дымчатых очках наступил Сукину-Распросукину Коту на ногу, которую леший специально и подставил. Не размениваясь на пошлую перебранку, Сукин Кот сгреб обидчика за ворот смокинга и с молодецким уханьем принялся молотить кулачищем по чему ни попадя. Бросившихся на помощь соотечественнику кобольдов встретили кастетами водяные, а сзади налетели с разлапистыми подсвечникам Лихо Одноглазое и Вырвипуп. По залу с гиком и гоготом, сшибая танцующих, покатился клубок, в котором уже не разобрать было, кто кого лупит и чем. Остальные не обращали внимания, танцы продолжались, оркестр, заглушая безобразный шум драки, заиграл полонез Огинского, считавшийся здесь белым танцем, и Гай поначалу не удивился, когда к нему подошла Юля Пшевская, с готовностью щелкнул каблуками, но девушка схватила его за руку и потащила по коридору. За спиной орали и ухали, матерились на разный лад, в драку, хватая подсвечники, бросались опоздавшие лешие и тролли; оглянувшись в дверях, Гай успел увидеть, как Савва Иваныч неподражаемо колотит выхваченной у музыканта виолончелью короля Коля, а кто-то зеленобородый торопливо колдует в углу, перебирая завороженные четки, но непонятно, на чьей он стороне, очень уж космополитического облика…

– Вздорная компания, – пожаловалась панна Юлька с милой гримаской.

Была она русоволосая и голубоглазая, в кружевном бальном платье, духи ее пахли возбуждающе и загадочно. Пухлые детские губки, невинное личико, но, приглядевшись, отыщешь в нем что-то настораживающее…

– Ты куда меня тащишь? – поинтересовался Гай.

– Где не помешают, – пояснила она. – Вот сюда хотя бы. Запирай дверь и помоги мне снять эти кружева, ужасно застежки неудобные.

За стеной могуче храпели с присвистом – там отсыпался после вчерашнего бронтозавр Гугуцэ. Расстегнуть эти неудобные застежки, на которые она жаловалась, оказалось неожиданно легко, оставалось пробормотать на скорую руку несколько бездарных комплиментов, чтобы создать видимость глубокой страсти, едва ли не любви, тактично убежало сквозь стену ненароком заглянувшее привидение, Юлькины маленькие груди умещались в ладонях, и взбираться на высокую кровать с дурацким балдахином не было охоты, так что пришлось опрокинуть ее прямо на смятые бальные кружева, кусая покорные губы, запах расплавленного воска возбуждал, и она уже стонать не могла, едва не теряя сознание, и то, что Гай с ней делал, было уже форменным зверством, но он, с удивившим его самого ожесточением, вдыхая горьковатый аромат девичьего пота, проникал все глубже, пока к прежним горячим запахам не примешался голубой аромат крови. Тогда он опомнился, встал и стал собирать разбросанную одежду. Юлька осталась лежать на измятом бальном наряде, разгоряченная, растрепанная и все равно красивая, кровь на ее ногах превратилась в стайку алых бабочек, упорхнувших в каминную трубу.

– Ну и ну, – сказала она, повернув голову и не вставая. – Ты меня форменным образом изнасиловал, Гай. Хотя так даже интереснее. Как ты думаешь, ребенок у меня будет?

– А черт его знает, – проворчал Гай. Бежать, бежать отсюда, наплевав на задание, дураку ясно, что выполнить его не удастся… Что-то пушистое, неуловимо голубое смялось в его душе. Данута, с запоздалым раскаянием подумал он. Совсем плохо. Правда, если верить авторитетам вроде Саввы Иваныча, даже роковые треугольники в наше время устарели, роковой двенадцатиугольник, не меньше…

Когда они вернулись в зал, драка почти утихла. Еще утюжили в углу джентльмена в импортной бороде Сукин Кот и Вырвипуп, еще Савва Иваныч доламывал о грузина сменивший виолончель контрабас, а Лихо уволакивало ту шотландскую ведьмочку, громогласно обещая на деле доказать разницу между южным человеком и исконным славянином. Но было ясно, что это финал. Славянская нежить доказала, что она всегда на высоте. Появились новые лица, оркестрантов сменили шестеро смуглых бородачей в чалмах, свистели флейты, и под булькающий зазывный ритм старинной восточной мелодии в центре зала танцевали черноволосые девушки в прозрачной кисее. За спинами гостей мелькнула длинная мизантропическая физиономия графа Дракулы.

Гай взял с подноса бокал и жадно осушил его, не ощущая вкуса и крепости. Чувствовал он себя премерзко, хотелось незаметно ускользнуть домой. Юленька, наоборот, улыбалась так невинно, словно это и не она пять минут назад изнемогала, хрипя, что ей больно и она не выдержит. Шурша платьем, на котором была еще заметна пыль комнаты, видевшей и не такое, она направилась в противоположный конец зала, увидев там, судя по улыбке, кого-то знакомого.

Упала она неожиданно. Скорее всего, выстрел был бесшумным. Алое пятно расплылось на кружевах, сотканных слепыми мастерицами в здешних подземельях. Гай успел перехватить злобный взгляд мэнского дипломата. Бессмысленно было бы искать стрелявшего, наверняка это был Слепой Выстрел – один из тех, что был сделан в какой-нибудь из сотен войн прошлого, но не нашел тогда цели. Наиболее умелые колдуны способны притягивать из прошлого такие выстрелы, копить их и направлять на свою жертву. Как сегодня.

– Ты, Гай, особо не расстраивайся, – сказал Савва Иваныч, пробившись к нему сквозь толпу. Музыка и танцы не прекратились ни на секунду. – Она, стерва, под любого ложилась, одно название – фея. Не горюй, дружище.

– Я и не горюю, – сказал Гай. – Слушай, давай напьемся?

– Давай, – согласился Савва Иваныч. – Я тут знаю один новый кабак…

Нюх на новые кабаки у него был несказанный.

Рука об руку они прошли сквозь гомонящую толпу разномастной нечисти. У колонны еще плавала в воздухе кисть руки, сжимавшая вороненый наган, – так и есть, Слепой Выстрел, мельком подумал Гай. Вышли на улицу и сели в облезлую «Победу» с откидным брезентовым верхом. На ее капоте росли бледные светящиеся поганки, крылья разъела Голубая Ржа, и кто-то спер левое переднее колесо, но машина еще ездила, когда ее материли.

Они медленно катили по темным улицам, жившим непонятной и отвратной ночной жизнью. Серебристые нетопыри в крохотных золотых коронах, с обведенными черной каймой крыльями бесшумно кружили вокруг памятника Неизвестному Подлецу. Почетный караул, днем еще кое-как притворявшийся живым, ночью стал самим собой – четырьмя скелетами в выцветших мундирах, сжимавшими ржавые винтовки. Белые фонарные столбы тоже сбросили маски, превратились в толстых пятнистых удавов, вросших хвостами в асфальт, изгибались медленно, истомно. Две команды чердачников играли на пустыре в футбол желтым человеческим мозгом. Знаменитый фонтан Лунных Радуг оказался наполненным сметаной, в которой молча тонул, барахтаясь, черный гигантский жук.



– Реальность… – вполголоса говорил Савва Иваныч. – А нужна ли она нам – вот вопрос вопросов. Почему, собственно, мы считаем, что ирреальность не существует? Только потому, что за тысячи лет нашей сознательной истории она ничем не проявила себя? По меньшей мере наивно…

– Не надо, – попросил Гай.

– Надо, – мягко, но настойчиво сказал Савва Иваныч. – Чем вас, лично, Гай, не устраивает Ирреальный Мир, в который вы попали? Да, разумеется, в нем существует большое число опасностей и ситуаций, каких вы прежде не знали. Но ведь и там, по ту сторону Круга, у вас есть шанс попасть под машину, наткнуться на нож хулигана или заболеть раком. Зато у Ирреального Мира есть весьма заманчивое отличие – здесь нет фальши. Здесь нельзя подчинить людей ложному учению или ошибочной теории, здесь нет места дутым авторитетам, здесь, по существу, бессильны начетчики, подхалимы, изрядно напакостившие в свое время и продолжающие пакостить, хотя и в неизмеримо меньших масштабах, идейные вожди… Те, кто послал вас сюда, уверены, что тут высадились какие-нибудь орионцы. А если нет? Если параллельные миры – на самом деле Ирреальный Мир? Долго, очень долго он прорывался в реальность, иногда кое-где это удавалось, и тогда появлялись алхимики, изготовлявшие золото из говна, телепаты-провидцы, колдуны, Бермудские треугольники, летающие тарелки, люди, способные читать пальцами и превращаться в зверей… Недаром люди так тянутся к ирреальному, всегда тянулись, и в результате возникали религии, общества сторонников летающих тарелок, клубы любителей фантастики…

– Это гипотеза?

– Да, – сказал Савва Иваныч. – Пожалуй, она и есть истина. Разумеется, я не всезнающий господь, так что не спрашивайте меня, каков механизм Ирреального Мира Круга и какие законы управляют им. Разве это так уж важно? Мы, по сути, до сих пор не знаем, что такое электричество и откуда при определенных условиях берется электромагнитное поле, однако широко используем и то и другое. Оставайтесь здесь, Гай. Вы еще молоды. Вы не успели закоснеть. Что вас подстегивает уйти из Круга? Страх? А он ли? Долг? Но не все долги нужно платить. Профессия, быть может? Но все, что вы еще напишете там, будет всего лишь бледным слепком, меркнущим перед Кругом, и вы отлично знаете это. Идеалы? Но не является ли вселенским идеалом место, где никаких идеалов нет? Задумайтесь над моими словами, хорошенько подумайте, Гай…

Машина остановилась перед стеклянным фасадом, над которым пылала ало-голубая вывеска: «У сорванных петлиц». Перед входом высилась статуя Сталина из белого мрамора. Великий вождь задумчиво смотрел вдаль, и у квадратного постамента сиротливо лежал один-единственный миртовый веночек с надписью на ленте: «От Сивой Кобылы». Сама Сивая Кобыла бродила тут же и о чем-то бредила вполголоса, постукивая копытами в такт.

Они вошли внутрь, оглядываясь с любопытством. Большой квадратный зал напоминал обычную столовую: столики на металлических ножках, обтянутые коричневым кожзаменителем стулья, из двадцати люстр горели всего три, и полумрак размывал четкие контуры предметов и вещей. Зал был пуст, только у двери сидел молодой Подпоручик с золотыми гусарскими погонами и, пощипывая струны гитары, тихо напевал:

Сестричка госпитальная,

любовь моя печальная,

любовь моя кристальная,

прощальная…

На его френче правее солдатского Георгия алели три пятна, лицо с лермонтовскими усиками было бледным.

– Гражданская? – мимоходом поинтересовался Савва Иваныч.

– Мазурские болота, – не глядя на него, ответил Подпоручик. – Убит наповал. – Он тронул струны и запел:

С милой мы вчера расстались,

в жизни все дурман.

И с тобой вдвоем остались,

черненький наган…

Хозяин возник за стойкой неожиданно, скорее всего, прямо из воздуха, его круглое носатое личико было профессионально гостеприимным, и на плече у него сидел взъерошенный оранжевый воробей, заменивший традиционного попугая.

– На кой черт у вас Сталин перед входом? – грубо спросил Савва Иваныч, снова пришедший в состояние лубка.

– Как же иначе? – искренне удивился хозяин. – Шутки строите с бедного еврея? Чтобы каждый, кому захочется, мог его разбить. Для того и держим.

– Все для клиентов, – подтвердил воробей. – Вы, ребята, не сомневайтесь, он, – воробей хлопнул крылом хозяина по уху, – он не из Тель-Авива, он – Абрам из анекдотов, так что тут все чисто.

Они уселись неподалеку от Подпоручика – тот с застывшим лицом перебирал струны, но ничего уже не пел. Кровь с его щеки текла на пол и превращалась в голубых ежей, тут же убегавших куда-то в угол. Опрокинули по стаканчику водки, закусили залежавшимся до печальности минтаем. За окном грохотали Поезда, На Которые Ты Не Успел, было скучно и тягостно, слова не шли на ум, может быть потому, что зал оказался донельзя обыденным, если не считать Мертвого Подпоручика, и Гай вдруг поймал себя на том, что скучает по миру, оставшемуся за дверью. По Ирреальному Миру.

Выпили по второй. Понемногу все вставало на свои места – в зал прошмыгнула сформировавшаяся школьница, подсела к Подпоручику и стала выспрашивать, влияет ли смерть на половые способности. В углу заухал филин. Отдаленные столики украдкой шептались об эскапизме, суча ножками. На плече подпоручика пророс сквозь погон белый георгин.

Эта рота

наступала в сорок первом,

а потом ей приказали,

и она пошла назад, –

вновь запел Подпоручик, не обращая внимания на шуструю девчонку, нырнувшую к нему под стол.

Эту роту

расстрелял из пулеметов

по ошибке свой же русский

заградительный отряд…

И кто-то новый, успевший незаметно появиться в зале, громко подхватывал припев:

Лежат они все двести

лицами в рассвет.

Им всем вместе

Четыре тыщи лет.

Лежат с лейтенантами,

с капитаном во главе.

И ромашки растут

у старшины на голове…

– Черт возьми, какая колоритная страница сорок первого года – заградительные отряды… – тихо, невидяще глядя в пространство и ни к кому не обращаясь, говорил Савва Иваныч. – Вот о ком следовало бы написать пухлый роман, ну почему у них не было своего Симонова… Ты со мной согласен, Гай?

– Я со всем согласен, – сказал Гай.

Они уже изрядно опьянели, мрачно и неожиданно, как умеют только славяне.

– Слушайте сюда! – крикнул хозяин, тоже успевший изрядно пригубить. – Начинается веселье! Похлопаем и поприветствуем тени! Наши дорогие гости, прошу без чинов и званий, у вас их все равно отобрали!

Он выбрался из-за стойки и бродил по залу, шатаясь, колотя в медный поднос, а в зале, оказывается, были уже заняты все столики – тени со звездами, ромбами, шпалами и прочей геометрией в петлицах, тени со звездами и полосками на погонах, тени в штатском, тени в платьицах довоенного и послевоенного фасона, тени в спецовках, просто тени, не было ни одного живого, и в тишине, под которую обычно плачут, вопил хозяин:

– Да не будь я Абрам, это таки стоит обмыть! Рахилечка, еще бокалы дорогим гостям! Кто сказал, что евреев это обошло? Оно их таки весьма не обошло! Весьма! Здравствуйте, шалом, шалом и прошу без чинов! Василий Константиныч, ваше здоровье! Сергей Мироныч! Товарищ Кронин, товарищ Крумин! Товарищ Крестинский, товарищ Ломов! Кясперт! Комаров! Енукидзе! Ербанов! Постышев! Гамарник, Ян Борисович, вам повезло больше всех, вы пустили себе пулю в лоб, когда это начиналось, впрочем, это начиналось гораздо раньше, Остапу Вишне в тридцать третьем влепили пятнадцать лет! Пливанов, великий русский лингвист, вашего портрета так и не удалось отыскать для посвященной вам конференции – уже потом. Но вы-то получили пулю в тридцать восьмом, улыбнитесь из могилы энциклопедическим словарям! И самое скверное даже не то, что вас вывели в расход, хотя вы были славой и гордостью! Самое скверное в том, что на каждого пережившего мы начинаем смотреть подозрительно – а что у вас в прошлом, мил-сдарь, как это вы уцелели? Он, конечно, объяснит вам, что при любом терроре нельзя расстрелять абсолютно всех, вы и сами это знаете, но продолжаете смотреть на него с подозрением…

Он бил в поднос, плакал, кричал что-то на скверном идише и кружился в неумелой лезгинке, а растрепанный воробей орал:

Звонко клацали затворы,

спецэтапом до Печоры…

и от призраков было уже не протолкнуться. Гай с Саввой Иванычем бродили меж столиками, чокаясь с каждой подвернувшейся рюмкой, кто-то подарил им на память оборванную с мясом петлицу комбрига, кто-то объяснил, что в лагерях имели шанс выжить в первую очередь врачи и парикмахеры, кто-то доверительно рассказал, что хуже всего, когда били сапогом под копчик, а чью-то дочку хоть и вышибли из института, хоть и изнасиловали в комендатуре то ли якуты, то ли казахи, но в женский шталаг на Новую Землю ее не отправили, до пятьдесят третьего она дожила, и до шестьдесят третьего дожила, а вот дальше не захотела, и голова вскоре распухла от имен, дат и подробностей, даже водка не помогала, и только Подпоручик, для которого все это и все они ни черта не значили, тянул свое:

Забудь, что время не течет назад,

забудь, что святу месту быть пусту…

А может, наоборот, он понимал больше всех, что ни к чему этот гомон, даже в Ирреальном Мире не нужен. Среди подпоручиков тоже попадаются философы неизвестной догмы, и это печально – с двумя звездочками на погонах особенно не разгуляешься, как бы ни приводили в виде завлекательного примера равных возможностей поручика Бонапарта, сержанта Батисту и прапорщика Крыленко.

Впрочем, Крыленко сидел тут же, в этом зале…

Подпоручика хватило ненадолго. Вскоре он напился и стал кричать, что в Мазурских болотах его уложили совершенно правильно и лично он против того пулеметчика ничего не имеет, даже готов поцеловать его тевтонскую харю. Потому что иначе он по своему свободомыслию неминуемо угодил бы в Красную армию, а там, глядишь, дослужился бы до комбрига и схлопотал пулю тридцать седьмого года. Так что никакой разницы.

Дальнейшее было в тумане. В мареве. Сначала Гай с Саввой Иванычем раздобыли у пьяненького Абрама динамита и направились взрывать памятник, поскольку, по заявлению Саввы, этот тип осквернял ряды честных упырей, не маскировавших своей страстишки идейно-юридическим обоснованием; но памятник, догадавшись, что к чему, соскочил с постамента и на белых негнущихся ногах юркнул в проулок, а проклятая «Победа», современница беглеца, из солидарности с ним не завелась. Они побежали следом, но памятник, используя опыт старого подпольщика сумел надежно скрыться. Да и бегуны из них после лошадиной дозы «Экстры» стали, откровенно говоря, хреновые. Правда, не бывает худа без добра – за поворотом к ним подбежал лохматый старичок и радостно заявил, что они, вычертив на мостовой сложную кривую своего передвижения, помогли ему отыскать решение какого-то там уравнения, то ли сингулярного, то ли созвучно-непечатного. Савва Иваныч сгоряча нацелился было его бить, но старичок в благодарность в два счета вычислил им на папиросный пачке, куда скрылся беглец, – оказалось, прячется в мусорном ящике. Дальнейшее было делом техники. Динамит они ухитрились не потерять, и через пять минут ящик с памятником взлетел на воздух.

Останавливаться теперь было бы глупо, и они побрели дальше, рыча, мяуча и гогоча. Изловили молодую шлюху и собирались оформить это дело в ближайшем подъезде, но многоопытный Савва Иваныч вовремя разобрался, что это притворяющийся шлюхой профессор с Бетельгейзе, изучающий половую жизнь землян, – сам профессор был величиной с крысу и уютно разместился в синтетическом черепе блядежки, так что все остальное представляло собой набитый аппаратурой контейнер, которому была придана самая соблазнительная форма. Да и вообще, они у себя там на Бетельгейзе размножались каким-то идиотским способом, о котором Гай с Саввой Иванычем отроду не слыхивали и знать не хотели.

Профессора они спустили в канализацию, пожелав вдогонку успехов в труде и непонятной личной жизни. Некоторое время развлекались тем, что смастерили рогатку и пытались попасть завалявшейся в кармане запасливого Саввы черной дырой в повисшую над крышей Луну, но Луна, наученная горьким опытом, спряталась на чердаке, куда они не полезли.

Потом стало еще туманнее. Откуда-то вынырнула степенная кикимора-дружинница и принялась пенять. Спасаясь, они потеряли друг друга, но скоро отыскали чисто случайно. По улицам в бравом настроении фланировали компании леших и троллей, находившихся под впечатлением сегодняшней драки на балу, успевшей обрасти изумлявшими ее участников подробностями. Пронесся слух, что кобольды подожгли общежитие ведьм, обучавшихся на курсах плетения пакостей, позже оказалось, что это – то ли утка, то ли провокация, однако дом, где жили бретонские феи, успел к тому времени сгореть, а самих фей разобрали по хатам, против чего большинство из них ничего не имели – те еще стервы. Но в этой виктории Гай и Савва Иваныч участия уже не принимали – в ноги ударило.

К полуночи появились патрули на синих огненных конях – инциденты перерастали в беспорядки, и Всеадский Совет решил навести видимость порядка, чтобы соблюсти приличия.

3. Хоровод

Пробуждение было мерзостным. Подстелив под голову куртку, он лежал посреди улицы, и редкие автомобили осторожно объезжали его. Восьмой час утра. Саввы Иваныча не видно, только бутылка шампанского лежала поодаль – видимо, ворочаясь во сне, Гай сшиб ее, и она откатилась. Гай приподнялся на локте. Во рту был медный привкус старинной дверной ручки, очередностью желаний, он принялся блевать. Потом откупорил шампанское и глотнул из горлышка. Стало легче.

Было удивительно хорошо лежать посреди улицы, прихлебывая из горлышка холодное шампанское. Вокруг не осталось и следа ночного непотребства, это была теперь стандартная улица стандартного европейского города. К сожалению, нигде не было никаких вывесок или надписей, и невозможно определить конкретно, в какой он стране. Согласно данным Совета Безопасности, Круг представлял собой дикий коктейль…

Мимо него проехал сине-желтый автобус, казавшийся снизу страшно огромным. Из окон равнодушно смотрели пассажиры, обычные европейцы. Гай закурил и вспомнил тот разговор.

Визу ему вообще не оформляли. «И правильно, – думал он потом, – куда ж визу-то, ха!» Реактивный военный самолет с опознавательньми знаками войск ООН был неизвестной марки, вели его какие-то здоровенные блондины, не понимавшие ни русского, ни английского. Приземлились на военном аэродроме, битком набитом истребителями и техникой войск ООН. На черной машине с неизменным бело-голубым флажком его привезли в город к пожилому военному, отрекомендовавшемуся как полковник Ромене. И прекрасно говорившему по-русски.

Они сидели в большой высокой комнате, обставленной старинной мебелью. Полковник Ромене, сухопарый, с толстыми седыми усами, походил на английского лорда, хотя, как мимоходом выяснилось, был валлоном, правда, натурализовавшимся в Индии.

– Перейдем сразу, к делу, – говорил полковник Ромене. – Восемнадцать часов назад на стыке границ трех государств появился Круг – пространство ста двадцати километров в диаметре, окруженное полосой двухкилометровой ширины, выложенной красным кирпичом.

Он замолчал и отхлебнул кофе. Гай изобразил вежливое внимание. Запас удивления у него кончился, и нужно было время, чтобы подзарядиться им. К тому же последняя четверть двадцатого века отучила людей удивляться, напрочь не напрочь, но отучила основательно, а взамен приучила верить, что в любую минуту может случиться та-кое… Так что некий иммунитет давно выработался.

– Молчите? – спросил полковник Ромене. На усах у него повисли крупные крошки бисквита. – Так вот, Круг… Самое интересное, что территорий данных государств не убыло ни на квадратный миллиметр. Все как прежде, но Круг ухитрился неизвестным образом «втиснуться» меж трех границ… Если не понимаете, не стесняйтесь. Никто ничего не понимает.

– А что говорят ученые? – осторожно спросил Гай.

– Да ничего существенного. Спорят между собой, так что никакого проку от них нет и, боюсь, не будет. Зато от вас, – от попытался хитро прищуриться, – от вас может быть прок. Пойдете в Круг, а?

– В Круг?

– Разумеется, разумеется, вы можете отказаться, – кивнул полковник Ромене. – Опасность существует.

– Я не о том. Что там, в вашем Круге?

– Гм… Трудно сказать. Мы провели комплекс наблюдений со спутников и высотных самолетов, используя лучшую аппаратуру. Там есть города. Несколько городов. Там… Словом, это выглядит как кусочек обычной европейской территории. Дома, одежда и автомобили в некоторых случаях идентифицируются с аналогичными образцами продукции различных отраслей земной промышленности, а в некоторых случаях мы не можем найти аналогов. Наблюдались и объекты, которым мы не в состоянии дать разумное объяснение. Например, вертолеты «Алуэтт», «Ирокез» и «Ка-28», пилотируемые обезьянами и медведями. И это далеко не самый сногсшибательный пример.

– Так… – сказал Гай. – Значит, разведку вы ведете беспрепятственно?

– Да. Кроме спутников и самолетов мы посылаем на малых высотах дистанционно управляемые вертолеты е телекамерами. За все время исследований, – полковник многозначительно поднял толстый палец, – за все время исследований Круг не причинил никакого ущерба нашим техническим средствам. Нас замечают, но игнорируют. Это придало нам смелости, и два часа назад вертолет с экипажем из добровольцев побывал в Круге, приземлился на окраине одного из городов, и один из наших людей вступил в контакт с аборигенами.

– И в чем этот контакт заключался?

– Да просто перебросились парой слов, – ухмыльнулся полковник Ромене. – Абориген, правда, не проявил никакого интереса к нашему человеку. Торопился куда-то и отвечал на ходу, со ссылкой на неизвестные нам обстоятельства, факты и объекты. Однако поражением это нельзя считать хотя бы потому, что мы выяснили: аборигены, во всяком случае некоторые, говорят на одном из европейских языков.

– Ваш вертолет с добровольцами вернулся?

– Разумеется.

– Значит, там…

– Там безусловно кусочек Европы… странной Европы. Среднестатистической Европы, если угодно.

– Контакт с параллельным миром? – вслух подумал Гай.

– Вот видите! – Полковник, казалось, был обрадован. – Теперь вы понимаете, зачем нам фантаст? Милейший Олег Николаевич, вы, фантасты, лучше, чем кто-либо, психологически подготовлены к встрече с Необычным. Вы им занимаетесь каждый день, обдумываете старое Необычное и конструируете новое.

Вам легче. Да, мы можем направить туда отлично тренированного агента, устойчивого психологически, способного свернуть горы, но… Не то, не то…

– Ну а если я откажусь? – задумчиво спросил Гай.

– Ваше право. Вы человек не военный, приказывать вам никто не имеет права. Разве что просить, но просить – это тоже, знаете ли… – Полковник Ромене улыбнулся на этот раз по-настоящему хитро. – Но Олег Николаевич! Может быть, я плохо знаю психологию фантастов, я и фантастики-то, признаться, не читал до вчерашнего дня, зато, мне кажется, я угадал вашу струнку и способен ее задеть, сыграть на ней гамму… Вы ведь всю жизнь каяться будете, если откажетесь, верно? Упустить такой случай…

– Вы совершенно правы, полковник… – медленно сказал Гай.

– Итак, вы соглашаетесь?

– Соглашаюсь, – сказал Гай. – Не знаю, вы или сходите с ума, делая мне такое предложение, или я рехнулся, приняв его, но вы правы – такой случай бывает раз на десять жизней…

Да, так оно все и было, подумал Гай, допивая остатки шампанского. Согласиться ради завораживающей возможности первым из землян столкнуться с Подлинно Необычным… чтобы просыпаться с тяжелой головой посреди улицы? Чтобы жрать водку в компании упыря-философа и мертвого подпоручика, убитого шесть – десять лет назад? Чтобы сомневаться в реальности внешнего мира и ловить себя на щекочущем желании остаться здесь, и творить что угодно, абсолютно все, что только в голову взбредет? Но можно ли ради абсолютной свободы расстаться со своим прошлым, со своей страной, со своей действительностью? Стоит ли того Ирреальный Мир?

Над самым его ухом взвизгнули тормоза. Рядом остановился черный фургон с мигалками, прожекторами и белой надписью во весь борт: «Служба безопасности». «Вот те раз, – бесшабашно подумал захмелевший Гай, – ни о чем таком слышать не доводилось, и вообще ничего подобного здесь не должно быть, об этом как-то со всей определенностью высказывался Савва…»

К нему подошли двое в оливкового цвета форме неизвестного покроя, крепкие, усатые, с тяжелыми кобурами и никелированными наручниками на поясах.

– Гай Олег Николаевич? – заглядывая в какую-то бумажку официального вида, поинтересовался один.

– Ну, – отозвался Гай, не вставая.

– Вы арестованы. Встать!

Не тот ли это случай, когда надлежит пустить в ход свои особые девятимиллиметровые полномочия? Вдруг здесь существует некая контрразведка, такая же ирреальная, как все остальное вокруг, и им с некоторым запозданием стало известно, что среди них чужак? Но это означало бы упорядоченность, а откуда здесь порядок?

Его невежливо подняли с асфальта, защелкнули на запястьях наручники и втолкнули в кузов. Кузов был самым обычным: в углу росли грибы, в другом ворочался упырь в наручниках, хмурый такой упырек, тут же сипло сообщивший, что это свинство, поскольку противозаконного он ничего не делал, а всего лишь обмочил с балкона пикет Общества Трезвости, расположившийся перед входом в одну из самых уютных пивных. На осторожные расспросы Гая упырь неохотно пробурчал, что никакой такой службы безопасности отродясь не водилось и, по его, упыря, глубокому убеждению, эта свежевылупившаяся контора – не что иное, как результат подрывной деятельности Райского посольства. Есть такое предположение. Что-то в последнее время ангелы, святые и херувимчики, которых обычно игнорировали, зашевелились и шмыгают с хитрющими рожами. Похоже, зря игнорировали. Он, упырь, с похмелья, и ему трудно делать обобщения и анализировать, но как бы это не переворот с подлой целью присоединить Ирреальность к Раю…

Разговор этот успокоил Гая. Если только упырь не брехал с похмелья, обмоченный пикет Общества Трезвости – настолько невинная шалость, что глупее повода для ареста и не придумаешь в Ирреальном Мире. Ангелы – это еще куда ни шло… Может, действительно переворот, и Савва что-то такое говорил между двадцать пятой и двадцать шестой рюмками…

В окруженном высокими бетонными стенами дворике их разлучили, вытряхнув из машины. Хохочущего упыря уволокли в какой-то подвал, из которого доносился мощный храп неизвестного зверя, и, перекрывая его, бронтозавр Гугуцэ орал что-то про Красную книгу, под протекторатом коей находится. Гая повели чистым пустым коридором и втолкнули в большую светлую комнату. Там висел портрет незнакомого благообразного негра с седой бородой, в фиолетовой кардинальской мантии, а под портретом сидел усатый толстяк в таком же, как на конвоирах, мундире, и пил пиво, постукивая воблой о край стола. Еще там стояли небольшой компьютер и огромный сейф, разрисованный в три краски веселенькими цветочками.

– Ага, – сказал толстяк. – Явился. Капитан Мумура – это я. Любить и жаловать не прошу, откровенно говоря, не за что. Посадите его, падлу.

Гая тычком усадили на стул. За спиной недобро сопели конвоиры.

– Итак, Альзо, – сказал капитан Мумура. – Запираться не будем, да? А то зубы выбью. И кастрирую ржавыми пассатижами, Гай… Как же, наслышан. Что скажет техника?

– А поди ты к такой-то матери, – сказал компьютер. – Сам расхлебывай. Что я тебе, Спиноза? Нашел, понимаешь, крайнего. – Он подумал, помигал лампочками и добавил: – Обормот. Я те не панацея и не пророк.

– А по вводам не хочешь? – обиделся капитан Мумура.

– Я вот те дам вводы, старый пидер, – грозно пообещал компьютер. – Током сейчас хряпну – штаны уронишь. Наполеончик, тоже мне. Видел я в гробу твою бабку в белых пинеточках, сморкач недоделанный, и дед твой за метеоритами с сачком бегал…

Капитан Мумура метнул воблу, и она застряла в какой-то щели. Компьютер откусил половину, выплюнул остальное на пол, с хрустом пожевал и загоготал:

– Пузо подбери, шнайпер!

Засим с лязгом отключился от сети и зажег табло: «Ушел в себя». Вся эта мизансцена прибавила Гаю бодрости.

– Так… – тихо, зловеще процедил капитан Мумура. – Ну, Гай, выкладывай.

– Что выкладывать? – нахально спросил Гай. – Хрен на стол, что ли?

– За что арестован и в чем обвиняют? Ну!

– Что-о?

– Уши заложило? За что арестован и в чем обвиняют?

Гай с милой улыбкой пожал плечами:

– Ну, это вам лучше знать…

Из-под него пинком вышибли стул и влепили такую затрещину, что загудело в голове, потом подняли за воротник и усадили.

– Продолжим, – безмятежно сказал капитан Мумура, словно ничего и не было. – Повторяю вопрос: за что арестован и в чем обвиняют?

– Но это же нелепо… – начал Гай и снова полетел на пол. Стало ясно, что шутки кончились, ими и не пахнет. «Логично для Ирреального Мира подкидывать такие вопросики», – подумал он, мотая головой, чтобы унять комариный звон в ушах.

– В третий и последний раз спрашиваю: за что арестован и в чем обвиняешься? – заорал капитан Мумура.

Гай уже не улыбался.

– Требую немедленно связать меня с Всеадским Советом, – сказал он первое, что пришло в голову. Должен же быть хоть какой-то порядок, без малой толики порядка не обойтись и Ирреальности…

Его сбросили со стула, и вновь посыпались удары. Молотили хлестко, наотмашь и всерьез. Кровь капала на белый пол, что-то орал в уши капитан Мумура, потом носок лакированного сапога угодил в живот, и Гай поплыл куда-то, где не было воздуха, поплыл на лодке из колючей боли по красной реке, насчет которой были сильные подозрения, что это кровь, поплыл мимо разевавших клювы розовых фламинго, мимо полоскавших белье на дощатых подмостках енотов, мимо ладненьких желтых пагод, мимо, мимо, мимо… Вдали грохотал водопад, рядом пенил красные волны черный перископ подводной лодки, непонятно как уместившейся, потому что речушка была не шире метра, а когда в Ирреальности нет ни капли порядка, это уже попахивает неприкрытым извращением…

Очнулся он на мягком широком диване в огромном овальном зале без окон, сверху лился рассеянный свет невидимых ламп, с золотистыми стенами красиво гармонировали синие колонны, и под потолком, почти неслышно гудя, летали крохотные, с воробья, реактивные истребители. Один отвернул, пролетел над самым лицом, и Гай различил совсем уж крохотного пилота, с любопытством смотревшего вниз. Наискосок зала пробежала большая белая крыса, самолетики кинулись в атаку, застрекотали пушки и полетели крохотные ракеты, но крыса успела юркнуть куда-то за колонну, в которую тут же врезался и взорвался не успевший отвернуть истребитель. Остальные снова поднялись под потолок.

Гай поднес руку к глазам. Рука была в засохшей крови, губы побаливали, хотя тело в общем ныло не так сильно, как можно было ожидать после такой лупцовки.

Послышались чьи-то шаги. Из-за колонны вышла девушка лет восемнадцати, в аккуратно подвернутых джинсах и клетчатой сине-красно-черной рубашке. В светлых волосах поблескивал ежесекундно менявший цвет камешек, в руке она несла ведерко с водой и полотенце.

– Бедный Гай… – сказала она, присев рядышком. Камешек стал зеленым под цвет глаз. – Больно?

– Мать вашу так, – сказал Гай. – Что это все значит?

– Сам виноват, – сказала девушка, намочила полотенце и принялась осторожно смывать кровь. Вода оказалась приятно теплой. – Между прочим, меня зовут Алена, и я твой следователь.

Она выглядела такой милой и обаятельной, эта Алена, что рука не поворачивалась заехать ей в глаз. Гай постарался утешить себя мыслью, что постарается еще свидеться наедине с капитаном Мумурой.

– Мило, – сказал Гай. – Следователь. Обвинение. Арест. А защитник мне, интересно, будет?

– Я и защитник, – заявила эта Алена. – Но это потом, когда соберется трибунал. Пока что я следователь. Ну вот, все в порядке. – Она отставила ведерко с побуревшей водой, села, потом, подумав, легла рядом и, оперев подбородок на сжатые кулачки, принялась с интересом рассматривать Гая. – Как это ты ухитрился?

– Что?

– Влипнуть, – сказала Алена. – Во все это влипнуть. Ну, конечно, бывает, что напиваются до потери сознания и отмочат что-нибудь, но такого…

– Что же это я отмочил? – вслух подумал Гай не без любопытства. – Разнес что-нибудь?

– Хуже, хуже… – Алена уютно устроила голову у него на груди и смотрела лукавыми глазами, теперь уже карими. – Гай, ты не думай, я к тебе неплохо отношусь. Хочешь, я с тобой жить буду?

– Жить… – проворчал Гай и вспомнил компьютер. – Видел я вашу жизнь в гробу в белых пинеточках… Морду-то за что разбили?

– Капитан Мумура – уж-жасно нервный человек, – безмятежно пояснила Алена. – Ты его вывел из себя, взбесил буквально… его тоже понять можно.

– Да? – Гай пощупал бок – пистолет был на месте. Чего их жалеть, гадов? – Нервный человек…

Он рывком высвободился, опрокинул Алену, одной рукой перехватил ее руки, другой приставил к виску ствол «вальтера» и зловеще спросил:

– Аленушка, а если я тебя пристрелю? Перед тем, как заняться капитаном Мумурой с присными…

– Дурак, – сказала Адена, не пробуя вырваться и насмешливо глядя снизу вверх. – Ой какой дурак… Гай, хотя в этом и стыдно признаваться, я целоваться не умею. Буквально совсем. Так стыдно… Ну, отпусти меня, пожалуйста, руку больно.

Ну что было с ней делать? «Какая там к черту абсолютная свобода, – зло подумал Гай, пихая пистолет обратно в неподатливую кобуру. – Все наша славянская достоевщина, обязательно расслюнявимся там, где первый попавшийся западный супермен давно вышиб бы этой Алене мозги и рук потом отмывать не стал бы. Еще и трибунал вдобавок. Взбесились, не иначе. Нет, пора пробиваться назад, чего бы это не стоило. Иначе с ума сойду. Стоп, а может, я уже давно того, а в Ирреальном Мире сумасшествие именно так и проявляется? Вообще, любопытный вопрос: каким образом сходят с ума там, где все сумасшедшие?»

– Вот и прекрасно, – сказала Алена и прижалась крепче, теплая такая, милая такая, соблазнительная такая. – Гай, может, у тебя есть шанс оправдаться?

– Гос-споди… – сказал Гай сквозь зубы. – Да объясни ты вразумительно, в чем я перед вашим трибуналом провинился?

– Ты не помнишь?

– Раз я спрашиваю, значит, понятия не имею.

– Ох, эта водка… – вздохнула Алена тоном умудренной жизнью женщины. – Ты вчера наговорил кучу ужасной ереси. Будто там, снаружи, вы расстреливаете друг друга, тратите уйму денег на оружие… В общем, повторять противно эту похабщину, я уж лучше не буду.

– Ах вот оно что… – сказал Гай. – Знаешь, вся беда в том, что это чистая правда.

– Хватит, – попросила Алена. – Сейчас-то ты трезвый.

– Да говорю тебе, что это правда!

– Гай, а может, у тебя белая горяч-ка? – с интересом спросила Алена. – Можно, я на этом буду строить тактику защиты?

– Ничего подобного, – сказал он. – Все это правда…

– Да не может этого быть! – сердито посмотрела Алена. – Ну где это видано? Или ты меня нарочно дразнишь?

– Не дразню, – сердито сказал Гай. – И не собираюсь.

– Тогда я буду исполнять свои обязанности?

– Это которые?

– Следователя.

– Выполняй, – разрешил Гай. Ему вдруг стало все равно.

– Значит, так, – сказала Алена официальным тоном. – Вы, подследственный, признали, что обвинения, выдвинутые против вас, соответствуют истине?

– Признал, – сказал Гай.

– Возражений против личности защитника нет?

– Нет.

– Против незамедлительности трибунала?

– Нет.

– Ну тогда все, – сказала Алена нормальным, чуточку грустным голосом. – Зря ты так, Гай. Ты мне, честное слово, нравишься. В тебе есть обстоятельность.

– У меня есть еще масса других достоинств, – сказал Гай.

– Ну да?

– Щи умею варить – хоть полощи. И так далее.

– А я тебе нравлюсь?

– Нравишься, – сказал Гай.

– Очень, очень?

– Просто нравишься. Правда, не умеешь целоваться или врешь?

– Правда.

– Интересно… Слушай, а как же все-таки ты собираешься меня защищать?

– Я уже объясняла, – безмятежно сказала Алена. – Буду доказывать, что ты рехнулся, что у тебя белая горячка. Ты что предпочитаешь? Может, все вместе?

– Ничего подобного. Я буду защищать себя сам.

– Вот этого нельзя, – сказала Алена. – Ну, тогда пошли?

– Пошли, – сказал Гай. Ему было жутко и интересно.

За порогом зала на него накинулись какие-то проворные молодцы, накинули через голову грубый холщовый балахон, в мгновение ока надели ручные и ножные кандалы.

Вся троица долго шла по извилистому узкому коридору. Вступили в зал. Зал был огромен. Потолок вздымался на добрую сотню метров, а к судейскому столу пришлось идти добрую минуту.

За длинным черным столом сидели трое судей в черных мантиях и высоких пудреных париках. Алена надела такую же мантию, четырехугольный берет с кисточкой и взошла на маленькую трибунку защитника. Массивная дубовая скамья могла предназначаться только для Гая, и он немедленно уселся, позвякивая тяжелыми кандалами. По бокам сразу же пристроились двое в мундирах с палашами наголо.

Тот, что сидел посередине, очевидно председатель, поправил золотую цепь на груди и три раза стукнул молотком:

– Внимание, прошу тишины! Начинается заседание особого трибунала. Слушается дело «Ирреальность – против Гая». Подсудимый, вас устраивает формулировка?

– Устраивает, – сказал Гай.

– Итак, – сказал председатель. – Поясняю сущность дела. Подсудимый Гай Олег Николаевич, двадцати восьми лет, холост, писатель-фантаст. Находясь в состоянии сильного алкогольного опьянения, публично распространял непотребные нелепицы, оказывая этим растлевающее влияние на неокрепшие умы.

– Прошу поподробнее, – сказал Гай.

– Можно и поподробнее, браток, – неожиданно добродушно сказал председатель, порылся в бумагах, вытянул длинный лист голубоватого папируса и поднес его к глазам. – Можно и поподробнее, у нас тут все зафиксировано, контора пишет… Вы утверждали, что в одна тысяча девятьсот тридцать седьмом году руководители государства физически уничтожили тысячи военных, политических, государственных деятелей и просто граждан по обвинениям, которые теперь выглядят смехотворными.

– Да, – сказал Гай.

– Вы утверждали, что в особых лагерях гибли тысячи людей?

– Да, – сказал Гай.

– Вы утверждали, что, несмотря на поступавшие по разным каналам донесения разведки о готовящейся войне, армейское командование оказалось настолько неподготовленным, что едва не проиграло войну?

– Да, – сказал Гай.

Судьи зашептались, покачивая париками. Алена сделала большие глаза и отчаянно жестикулировала, но Гай смотрел вверх на потолок. Там, едва различимые, кружились в вышине чайки и жалобно кричали.

– Так… – сказал председатель. – Признаюсь откровенно, мне не понятно, отчего вы не стыдитесь распространять такую дикую клевету на собственную страну… Ладно, мы тут и не таких видели… Вы утверждали, что в то время, как десятки тысяч людей умирали от голода, на вашей планете посылали к Венере, Марсу и Юпитеру ракеты стоимостью в миллиарды?

– Да, – сказал Гай.

– Вы утверждали, что человечество, накопив запасы ядерного оружия, с помощью которых можно несколько раз уничтожить все живое на Земле, продолжает производить бомбы?

– Да, – сказал Гай.

– Да… – сказал председатель. – У трибунала нет вопросов. Подсудимый, что вы можете сказать о выдвинутых против вас обвинениях в клевете? Может быть, ваши слова были кем-то ложно истолкованы или злонамеренно искажены?

– Нет, – сказал Гай. – Все правильно.

– Слово предоставляется защите, – сказал председатель.

– Высокий Трибунал! – волнуясь, начала Алена. – Закон учит нас, что извращения и навязчивые идеи способны проявляться в самых неожиданных формах. До сих пор находятся люди, искренне считающие Землю плоской… И так далее. Я настаиваю, чтобы мой подзащитный был отнесен к категории не отвечающих за свои слова шизофреников и дебилов. Я требую этого, Высокий Трибунал. Вы не можете судить психически больного человека. Ни один находящийся в здравом уме индивидуум не способен утверждать то, что утверждает мой подзащитный, и это неопровержимо доказывает его…

– Хватит! – крикнул Гай. – Все это правда, слышите? Правда!

– Молодой человек… – укоризненно сказал председатель. – Давайте поговорим спокойно… даже неофициально. Психика ваша в полном порядке. Я прекрасно понимаю – юношеская экстравагантность, страсть к преувеличениям, желание выделиться, наконец, и все такое прочее… Но неужели вы не понимаете, насколько грязны и неправдоподобны ваши выдумки? Ведь вы же унижаете, безмерно оскорбляете человечество, приписывая ему такую историю, такие обычаи, разве вы не понимаете этого? Образованный, интеллигентный человек, писатель… Сеятель разумного, доброго и вечного… Стыдно, молодой человек. Слышали бы люди, что вы здесь о них напридумывали… Вы буквально вынуждаете нас стать палачами, толкаете к этому. Давайте забудем, а? Честно признайтесь, что выдумали все это по пьяной лавочке, получите свои десять розог – и разойдемся по-хорошему, все будут довольны. Посмотрите, до чего вы девушку довели…

Алена, действительно, всхлипывала, утирая слезы широким рукавом мантии.

– Итак, я записываю, что вы осознали свою вину и постараетесь исправиться, – сказал председатель, вынимая авторучку.

– Нет, – сказал Гай. – Я говорил чистую правду.

– Хватит! – закричал тот, что сидел слева от председателя. – Сколько можно слушать этого выродка? Давайте приговаривать, или я его сам…

– Ну что ж, – ледяным тоном произнес судья и поднялся. Следом встали остальные двое. – Прения закончились. Высокий Трибунал, действуя от Ирреального Мира, за неслыханную прежде, перешедшую все границы клевету на человечество, приговорил Олега Гая к смертной казни. Через расстрел. Приговор обжалованию не подлежит и должен быть приведен в исполнение немедленно.

Судья снял пышный парик, вытер им круглое потное лицо, и тогда Гай захохотал на весь зал. Хохотал и никак не мог остановиться, хохотал, когда его волокли к выходу, тащили по коридору, захлебывался, утирал слезы закованными руками, мотал головой и перестал смеяться лишь в маленьком дворике, где в углу была вырыта могила и двенадцать солдат стояли с винтовками наперевес.

Его поставили на краю могилы. По голубому летнему небу плыли пушистые белые облака. Как ни странно, он не чувствовал страха, просто нестерпимо хотелось, чтобы все это быстрее кончилось, и тогда можно будет проснуться, вернуться к усыпанному сигаретным пеплом столу, к очередям в магазинах, к хамству вахтеров, официантов и приемщиков заказов. К реальности.

– Целься! – крикнул офицер. Стволы винтовок взлетели, образовав колышущуюся линию. – По выродку и врагу человечества… залпом… пли!

Клубящийся белый дым заволок шеренгу солдат. Гай стоял, зажмурившись, напрягшись в ожидании горячего тупого удара, но проходили секунды, а ничего не было. Досчитав до десяти, он открыл глаза.

Создалось впечатление, что о нем забыли. Солдаты аккуратно составили винтовки и, собравшись в кучку, курили неподалеку, болтая о всевозможных пустяках. Офицер с озабоченным видом писал что-то, приложив бумагу к стене.

– Эй, – позвал Гай.

Никто и ухом не повел.

– Это… что… все? – спросил Гай, взяв за локоть офицера.

– А? – Офицер замотанно посмотрел на него, явно не узнавая. – Вам чего? А-а… То-то я смотрю, личность знакомая. Долго еще будете болтаться в служебном помещении? Ну народ, ты скажи! – покрутил он головой. – Все бы им людей от дела отрывать, так и шлындают тут, потом казенные лопаты пропадают… Тебя расстреляли? Расстреляли. Вот и давай отсюда.

– Куда? – тупо спросил Гай.

– Да хоть к монаху в пазуху! – озлясь, заорал офицер, – Или куда там тебе ближе. Что я тебя, еще опохмеляться поведу?

Гай опустился на холмик свежей земли и потащил из-под балахона сигареты. Колени дрожали.

– Эй, посторонись-ка, – толкнул его солдат с лопатой. – Расселся тут…

Он стал ловко забрасывать могилу, аккуратно собирая в пустую консервную банку попадавших дождевых червей. Гай поднялся и побрел неизвестно куда.

– Эй, стой! – крикнул офицер. – Ну народ, ты скажи! Так и норовят казенное спереть, жизнь без этого не мила! Кандалы, говорю, верни! И саван в описи числится, на всех не напасешься!

Через минуту Гай вышел из ржавых ворот, тут же захлопнувшихся за ним с тягучим визгом. Обернулся. Ворот он уже не увидел – вместо них протянулась глухая стена какого-то склада с огромной красной надписью: «Не курить».

– Н-да, дела… – вслух сказал он самому себе, крутя головой.

На краешке тротуара сидела Алена и ревела навзрыд, уткнув лицо в ладони.

– Интересно… Ты разве тоже не исчезла? – спросил Гай, присев рядом на корточки.

– Уйди! – отмахнулась Алена и заревела громче.

– Ты чего ревешь?

– Дурак. Ой какой дурак… Тебя же расстреляли.

– А я живой.

– Никто и не говорит, что ты мертвый…

– Тогда чего реветь?

– Ох… – покачала она головой. – Живой-то живой, но разве приятно, что тебя расстреляли как врага человечества?

– Сдурели, право… – растерянно сказал Гай, поднял ее за плечи и стал целовать мокрое лицо. – Ну расстреляли и расстреляли, подумаешь, велика важность. Схожу куплю цветов и на могилку себе положу. Ну что ты? Эх, Алена ты Алена… ты за меня замуж пойдешь?

– Пойду, – сердито сказала Алена сквозь слезы, и Гай снова принялся целовать ее. – Пусти, хватит. Потом. Ты иди, ладно? Вечером ко мне придешь. Сейчас мне поплакать хочется.

– А ты не исчезнешь? – полушутя, полусерьезно спросил Гай.

– Не исчезну, куда мне исчезать?

4. Ретро

Гай в последний раз поцеловал ее и отправился восвояси. После такой передряги хотелось хватить стаканчик чего-нибудь крепкого, но все забегаловки, как назло, словно сквозь землю провалились. Или убежали в пригороды. Последние выходки Лиги Здоровой Морали заставили многих пускаться во все тяжкие. Бар «Бухой утеночек» в светлое время и впрямь проваливался под землю, вырастая вновь с первыми проблесками темноты. Кафе «Стопарик твоей бабушки» притворялось водонапорной башней. Ресторан «Голозадый бабуин», самый хитрый и коварный, попросту распылял себя на атомы, которые при внешней угрозе моментально ссыпались в водосточную трубу.

Ну так и есть – по осевой линии, погромыхивая незапертой дверью, позвякивая бутылками, мчалось что есть духу маленькое кафе «Эх, мать-перемать!», а за ним, размахивая зонтиками и душеспасительными брошюрками, гнался табунок старых дев с повязками общества трезвости. Кафе сделало обманный финт и ловко нырнуло в проулок, из распахнувшейся двери выпала литровая бутылка итальянского вермута, и Гай успел схватить ее в прыжке, сделавшем бы честь Льву Яшину. Старые девы по инерции промчались мимо переулочка и теперь неслись назад, но кафе и след простыл, оно затерялось в лабиринте кривых улочек, на бегу сменило вывеску и притворилось безобидной молочной лавкой – кафе было битое и тертое, видывало виды и умело рубить хвосты.

Гай отвинтил пробку, сделал два основательных глотка, спрятал бутылку во внутренний карман пиджака и побрел дальше.

Навстречу ему шел Савва Иваныч в компании Мертвого Подпоручика и какого-то незнакомца в длиннополом кафтане петровских времен. Незнакомец играл на губной гармошке, а Савва с Подпоручиком горланили:

Если я в окопе от страха не умру,

если русский снайпер мне не сделает дыру,

если я сам не сдамся в плен,

то будем вновь

крутить любовь

под фонарем

с тобой вдвоем,

моя Лили Марлен!

Время от времени Савва Иваныч поднимал висевший у него на груди ручной пулемет и шутки ради выпускал очередь по окну, которое ему чем-то не нравилось.

Гай радостно присоединился к ним, светило солнце, они шли шеренгой посреди улицы и орали:

Аванти пополо а ля рискоса,

бандьера росса, бандьера росса!

В общем, было весело. Активистки Общества Трезвости сворачивали с дороги за три квартала, автомобили уворачивались. При виде такого вольтерьянства проворно выскочил из-под земли и распахнул дверь бара «Бухой утеночек». Следом за ними попыталась было прошмыгнуть внутрь тощая грымза лет этак ста пятидесяти с нашивками капрала Лиги Здоровой Морали, но Савва угрожающе поднял пулемет, и грымза молниеносно ретировалась.

Пили неразведенный спирт, закусывали ядреными малосольными огурчиками и холодной курятиной. Мертвый Подпоручик быстро захмелел, матерно ругал за бездарность, казнокрадство и монархизм какого-то полковника Стеллера по кличке Стеллерова Корова, проводил обстоятельный разбор атаки на местечко Дула,[1] потом безо всякого перехода стал делиться романтическими воспоминаниями о сестре милосердия Жене из Киева.

В заключение извлек неразлучную гитару и затянул:

Однажды при сражении

разбит был наш обоз.

Малютка на позиции

ползком патрон принес.

Встает заря угрюмая

с дымами в вышине,

Трансваль, Трансваль, страна моя,

ты вся горишь в огне…

На него перестали обращать внимание, и он безобидно меломанствовал в незримом отдалении, за сотканным из нежных гитарных переборов занавесом.

– А меня сегодня расстреляли, – похвастался Гай.

– Поздравляю. По такому случаю следует. – Савва Иваныч разлил по рюмкам прозрачную жидкость с медицинским запахом. – Дин скооль, мин скооль!

Выпили. Хрустнули огурчиками, помотали головами, пережидая ожог в желудке и сухость в горле, какие остаются после залпом выпитого спирта. Воспользовавшись поводом, Мертвый Подпоручик снова завел о том, как они тогда с Женей тоже пили спирт, закусывая тушенкой, тускло светила коптилка из снарядной гильзы, по стеклам шлепал дождь, на улице топтались мокрые лошади, у платья черноволосой сестрички милосердия были страшно неудобные крючки, а дурацкий героизм первых недель войны давно выветрился, и война становилась привычкой, аэропланы в такую погоду не летали, и бомбежки можно было не опасаться, у Жени были серые глаза, по улице, полосуя лучами фар плетни, ехали броневики, похожие на взбесившиеся скирды сена…

На них отчего-то напало лирическое настроение, и некоторое время они слушали Мертвого Подпоручика с умиленным вниманием. Бар понемногу заполнялся народом.

– Прошлое всегда кажется приманчивее настоящего и особенно будущего, потому что о прошлом известно досконально почти все, – негромко говорил незнакомец. – Недаром вы, фантасты, как только зайдет речь о машине времени, норовите отправить хрононавта в прошлое. Там он будет знать все наперед, и одно это как бы делает его выше тех, на кого он смотрит… Один Уэллс оказался смелее всех, отправив героя на миллионы лет вперед. Но я не о фантастике. Вы ведь знаете, как бережно люди сохраняют старинные предметы. Реставрируют старые автомобили, собирают древние книги, ломятся на исторические фильмы, взахлеб читают исторические романы… А мода? Я недавно смотрел снятую в двадцатых годах кинокомедию. На экране не появилась героиня… Ее нельзя было отличить от девушки нашего времени, Гай. Шапочка, прическа, шарф до колен… А фасоны платьев? Разрезы на юбках – основательно забытая мода двадцатых годов. Люди неосознанно тянутся к прошлому…

– Пардон, а вы-то сами, если не секрет? – спросил Гай.

– Современник ваш, современник, – охотно ответил незнакомец. – Просто тоже… неосознанно тянусь. Всегда лучше возвращаться туда, где знаешь все обо всем, не зря же мы так любим ездить в города нашей юности, только в большинстве случаев такие поездки не приносят ничего, кроме горечи и печали – старые дома затерялись среди выстроенных в наше отсутствие, и с большим трудом узнаешь улицы, изменились маршруты автобусов, приезжие толпы всосали и растворили коренных старожилов… Бродишь по улицам и все всматриваешься в лица прохожих, стараешься отыскать давних знакомых, только вот беда: нет их, нет…

– Я люблю наоборот, – сказал Гай. – Приезжаешь в незнакомый город, где ни одна собака тебя не знает, тебе никто ничего не должен, как и ты никому, такую свободу чувствуешь, словно на крыльях летишь… Выпьем, а?

Выпили. Крякнули. Откушали курицы.

Гори, гори, моя звезда, –

печально напевал Мертвый Подпоручик, —

звезда любви приветная…

Ты у меня одна заветная,

другой не будет никогда…

– Эх, браточки… – вздохнул Савва Иваныч. – Вот за это я вас и люблю, сволочей. Разведем толстовщину, достоевщину, ефремовщину, расстегнем на все пуговицы загадочную славянскую душу, водки нажремся, поплачем – куда там практичной Европе… Простые мы, как сибирский валенок, и слабость наша в этом, и сила. Сидим-сидим – потом взыграет, и смотришь, поперся холмогорский парняга в двадцать лет латыни учиться, другой крылья выдумал, а третий и того почище – орбитальные станции планирует за полсотни лет до практического воплощения… Немец с евреем – человеки практичные, с материнским молоком хитрость всосут и двадцать лет будут, как вода, камень точить, потому и не получается из них истинно великих людей. Двадцать лет и будильник тикать может, а ты попробуй по-славянски – внезапным озарением, широтой души, чтобы как Ермак, Алешка Орлов, Грозный Иван Васильич… Нет, ребята, если и есть богом избранный народ, так это мы. Без всяких скидок. Вот только Аляску по дурости продали, из Калифорнии ушли, давайте, что ли, за Аляску с Калифорнией…

Выпили. Помотали головами. Доглодали куру и заказали вторую. Мертвый Подпоручик, подумав, устроил физиономию в блюде с костями, поерзал и захрапел. Из него снова стали расти георгины.

– Вот это тоже по-нашему, – сказал Савва Иваныч. – Отключился, сопит – и хоть ты пять атомных бомб швыряй. Да, Гай, дом-то твой исчез…

– Как это?

– А вот так это. Нету. Одна Белая Мышь уцелела.

– А Данута?

– Это которая?

– Была такая девушка, – сказал Гай. – Она меня подобрала на окраине, когда разбился вертолет. Я у нее две недели жил.

– Пожил, и довольно, – веско сказал Савва Иваныч. – Не возвращайтесь к былым возлюбленным… А на верблюде, на златом блюде, сидели бляди… А что до тоски с печалью, то это поэтическая ерунда. Мы по природе своей способны отдавать себя одной-единственной женщине, Гай, это в нас прямо-таки в генах закодировано… Просто Ромео с Джульеттой очень вовремя умерли. Черт их знает, что у них там получилось бы через год-два счастливого брака. Скорее всего, ничего хорошего – пеленки, детки, с газеткой перед телевизором, подгоревшие котлеты, измены по мелочам, развод… Ерунда все это, Гай. Прежде Евы была Лилит, Пирам и Тисба опять-таки успели умереть вовремя. А Наташа Ростова, между нами говоря, – клуша клушей…

– Иди ты, – сказал Гай. – Ты же сам вечно ноешь, что хорошо бы кто-нибудь тебя полюбил. Нелогично, Савва…

– Это я от плохого настроения, – признался Савва. – Счастливая любовь расхолаживает, Гай. Неудачная – возвышает. Ты человек творческий, сам должен знать. Так что мотай к Алене со спокойной совестью. А пока давай выпьем.

Мертвый Подпоручик неожиданно проснулся и с полуслова продолжал спор, начатый, очевидно, еще во сне с кем-то приснившимся. Суть заключалась в том, что стреляться глупо, потому что все равно помрешь. Закончив монолог, он огляделся в ожидании аплодисментов, но таковых не прозвучало, и он, не обидевшись, сговорчиво рухнул назад, в тарелку.

Выпили уже вдвоем – незнакомец, оказалось, успел к тому времени превратиться в многофигурный антикварный шандал с чертовой дюжиной черных свечей и смирнехонько стоял на стуле.

– Слабак, – плюнул Савва Иваныч. – Ну, посошок, Гай. – Он оглянулся и зловеще прорычал: – Ага, сподобил господь, жидомасоны на горизонте…

Прихватив за горлышко бутылку и нырнув в толпу у стойки, Гай поднялся и пошел к выходу, слегка покачиваясь. За спиной с мерзким дребезгом разлетелось стекло, огромное, судя по звуку, – ну да, там допрежь висело какое-то зеркало… Орали дурноматом: «Киш мир ин тохас!» – летели стулья, и победно орал Савва Иваныч. Все было как всегда.

5. Ночь как она есть

Каким образом Гай отыскал квартиру Алены, он и сам не знал. Многому здесь можно было научиться.

Выпито было уже по три чашки кофе, а разговор упорно не клеился. Света они не зажигали, за окнами стемнело, в зените расположилось созвездие Звездного Герба Дау – двадцать голубых, зеленых и красных звезд, словно нарисовавших пунктиром контур распластавшего в полете крылья ушастого филина. Гай вдруг вспомнил, что только здесь увидел впервые в жизни настоящего живого филина, да и то вдребезги пьяного.

Алена полулежала, откинувшись на спинку дивана, короткий слабо светящийся халатик не закрывал круглые колени, сигаретка дымилась в опущенной руке, а Гай все еще не знал, с какой стороны подступиться.

– Ты знаешь, а Белая Мышь в нашем лифте поселилась, – сказала Алена, не оборачиваясь к нему. – Снова факты собирает.

– Да?

– Ага.

– Ох, придавлю я ее под горячую руку…

И снова молчание.

– Гай, больно не будет? – спросила Алена.

– Не будет, – сказал Гай.

– Ты знаешь, меня в шестнадцать лет едва не сделали женщиной, – сказала Алена. – Раздевать уже принялся, дурак этакий, а мне вдруг скучно стало, я его и прогнала.

– Меня ты, случайно, прогнать не собираешься?

– Да нет…

– Тогда?

– Ох, дай ты девушке с духом собраться… Гай, а крови много будет?

– Мало, – сказал Гай. – Иди сюда.

– Иди сам. Должна же у меня быть девичья гордость, как ты думаешь?

– Сам так сам, – сказал Гай. – Я человек не гордый.

– Как ты считаешь – может, мне посопротивляться для приличия? Будешь потом говорить, что сразу поддалась…

– Глупости, – сказал Гай, осторожно опуская ее на диван. – Нам нужны гордые девушки, но не стоит делать из девичьей гордости культа. И вообще, я всегда считал, что девичья гордость – в умении непринужденно отдаться.

– Это и есть хваленое мужское превосходство?

– Просто-напросто цинизм, – сказал Гай. – Здоровый такой цинизм. В разумных пределах.

– А как его увязать с нежностью?

– А никак не нужно его увязывать. Одно другому вряд ли мешает.

– Думаешь?

– Ага.

Целоваться она в самом деле не умела, но пыталась на ходу наверстывать упущенное, и это было даже интересно. Пуговицы от халатика покатились куда-то под диван, под халатиком не оказалось ничего, кроме Алены, а Алена была горячая, но, хотя и дышала возбужденно, и кусала его губы, продолжала упорно сжимать колени, подставляя зацелованные груди, и прошла, казалось, целая вечность, прежде чем ее ножки расслабленно раздвинулись, открывая самое укромное девичье местечко, тут же ставшее женским, но не менее укромным – по нашим дремучим рассейским представлениям, избежавшим западной сексуальной революции во всем ее примитиве, скопированном с какого-нибудь зачуханного суслика.

Для первого раза она выдержала удивительно долго, что само по себе было большим достоинством.

– А вообще-то это изрядное идиотство, – заявила разгоряченная Алена, не успев как следует отдышаться. – Сплошные судороги. И все время кажется, будто тебя вскрывают, как консервную банку.

– Тебе не понравилось?

– Понравиться понравилось, – задумчиво резюмировала Алена. – В этом что-то есть. Своя прелесть, и так далее. Только мне непонятно, за что эту возню называют любовью. Нет-нет, дай передохнуть, всю меня искусал… Форменный садизм, соски так и горят. Нет, семантика здесь явно подгуляла. Тебя кусают, мучают на все лады, и это называется любовью. Ну хоть нежность-то ты ко мне по крайней мере испытываешь?

– Испытываю.

– Врешь?

– Ни капельки. Испытываю, честное слово.

– А я тебе еще нужна?

– Что за вопрос! Конечно. Ночь только началась.

– Ничего себе! – возмутилась Алена. – Хочешь сказать, что собираешься до утра меня мучить?

– А иначе зачем огород городить?

– Ой… сама кусаться начну.

– А я тебя и будить не буду, если уснешь. Так даже интереснее.

– Вот это я попала так попала… – пожаловалась Алена. – Веселенькая перспектива… Одно утешение – все это довольно приятно. Нет, Гай, ну что ты в самом деле, потерпи немножко, никуда я не денусь.

– Как знать, – сказал Гай. – Тут у вас ни в чем нельзя быть уверенным.

– Даже в том, что ты меня только что брал?

– Слава богу, хоть в этом-то я уверен…

– Вот и лежи спокойно и не подкрадывайся.

– Пытаюсь изо всех сил. Не получается.

– Держи себя в руках.

– В руках я предпочитаю держать тебя.

– Если бы только в руках… Ну не надо, я устала.

– Надо, – сказал Гай. – Знаешь сказку про Красную Шапочку? Почему у тебя такие маленькие груди?

– Чтобы было удобнее накрывать их ладонями.

– Почему у тебя такие нежные губы?

– Искусал…

– Почему ты такая горячая?

– И он еще спрашивает?

– Почему…

Алена застонала, но как-то неубедительно.

6. Утро с Мышью

Пробуждение не принесло никаких неприятных неожиданностей и обошлось без пугающих метаморфоз и коварных превращений. Комната была прежняя, и Алена, теперь уже женщина, была прежняя Алена. Как он и обещал, она проснулась, когда сопротивляться было уже поздно, да и вряд ли у нее появилось такое желание, очень уж увлеченно она повторяла вчерашние уроки и вдобавок делал все, чтобы это не оказалось скучной зубрежкой и не ограничилось безынициативной покорностью.

– Негодяй, – сказала Алена, когда схлынуло утреннее безумие. – Чего ты ухмыляешься? Соблазнил невинную девушку и лыбится…

– Ты уходишь со мной?

– Тяжело… – сказала Алена, – Гай, я люблю тебя, но что я буду делать там, в этой вашей фантасмагории? Ты уверен, что я смогу там жить?

– Уверен, – сказал Гай. – Ты привыкнешь. Тебе понравится.

– Но Реальный Мир – это так скучно. Никто ни во что не превращается, фантастике находится место только в книгах, вещи – мертвые куски металла и дерева, а люди – скучнее…

– Ну не скажи, – сказал Гай. – На самом деле мы гораздо интереснее, чем тебе кажется. Один папа Лева чего стоит – уписаться можно…

– Ох, Гай…

– Так ты идешь?

– Иду, Гай. – Алена смотрела на него с милой печалью. – Такая уж наша судьба – повиноваться, если любишь…

После этих слов нельзя было не поцеловать ее, но в дверь постучали громко и требовательно. Натянув джинсы, Гай подошел к двери, открыл ее и никого не увидел. Недоумевающе взглянул вправо-влево и не сразу заметил под ногами Белую Мышь – в золотом пенсне, с бумагами под мышкой.

– Можно войти, надеюсь? – сказала Мышь и, не дожидаясь приглашения, прошмыгнула в комнату.

– Чем могу служить? – спросил Гай с интересом.

– Настала пора заняться и вами, – объявила Мышь, неодобрительно глядя на обнаженную Алену. – Послушайте, девушка, вы не могли бы привести себя в благопристойный вид?

– Во-первых, я уже не девушка, – сказала Алена, – а во-вторых, мне и так нравится, – и показала язык. – Гая мне стесняться глупо. Тебя – сущий идиотизм. И вообще – читай Ефремова, крыска, повышай культурный уровень.

– Грубиянка, – отрезала Белая Мышь, ловко вспрыгнула на стул и развернула бумагу. – Ну, Гаи… Ну-е, долго вы еще собираетесь развратничать?

– Что?

– То, что слышали, – непреклонно отрезала Белая Мышь. – Вы, не состоя в браке, тем не менее спите вместе, по квартире голыми ходите, понимаете ли. Куда нас заведут подобные нравы? Это не наши нравы, молодые люди. Вообще, по моему глубокому убеждению, следует до предела ограничить и строго регламентировать все, что связано с так называемой половой жизнью, и прежде всего: то, что она существует, молодые люди обоего пола должны узнавать после совершеннолетия. В свете вышеизложенного…

– Одну минуту, – сказал Гай. – Кто тебе дал право путаться под ногами?

– У меня мандат, – с достоинством сказала Белая Мышь.

– Ну так предъяви. – Гай протянул руку.

Мышь помахала сложенным вчетверо мандатом, но Гай ловко выхватил его и развернул. Это оказалась справка, выданная Белой Мыши в том, что она, Мышь, полторы недели проработала подопытной мышью в лаборатории бионики и была уволена по причине тупости, склочности и страстишки пить казенный спирт.

– Понятно… – покачал головой Гай, наклонился и сцапал Белую Мышь за хвост. – Аленка, открой, пожалуйста, окно.

Алена охотно соскочила с постели, распахнула фрамугу. Белая Мышь, вниз головой болтаясь в воздухе, вопила что есть мочи, грозила страшными карами и пугала всеми мыслимыми несчастьями. Гай раскрутил ее как следует и запустил в окно, потом отправил следом пенсне и бумаги. Выглянул в окно. Алена жила на третьем этаже, но подонкам всегда везет – Белая Мышь, сильно прихрамывая, улепетывала, оставив на поле боя пенсне и бумаги.

– Вот так, – сказал Гай.

Алена неудержимо хохотала, и пришлось ее успокаивать – так, как это было приятнее им обоим.

7. Не оглядывайся назад

Часам к двенадцати утомленная Алена заснула, предварительно заверив, что после всех перенесенных страданий собирается проспать не меньше недели, а Гай отправился в город наносить прощальные визиты старым друзьям. Он волновался, было одновременно радостно и больно оттого, что он знал: последний раз идет по этим улицам, последний раз щелкает по носу бронтозавра Гугуцэ, как всегда разлегшегося в непотребном состоянии у входа в штаб-квартиру Лиги Здоровой Морали. Из окон страдальчески смотрели старые грымзы – Гугуцэ был им никак не по зубам.

На углу, у вернувшегося на свое законное место кафе «Эх, мать-перемать!», собрались второстепенные упырьки, привидения погибших при осаде Кандии янычар и ведьмы-студенточки. Компания веселилась вовсю – гремел магнитофон с высоко ценившимися здесь записями Высоцкого, грохотали по асфальту каблуки, и ведьма Беллочка уже исполняла стриптиз под одобрительные вопли. В уголке метелили давешнего грузина, сделавшего Беллочке насквозь грузинское предложение, – чувствовалась рука Саввы Иваныча, без устали натаскивавшего зеленую молодежь.

Гай тепло попрощался со всеми, опрокинул традиционный стакан, получил от Беллочки смачный поцелуй и пошел дальше. Попрощался с фонтаном Непорочной Каракатицы, с жившими в фонтане водяными и немного поболтал с пожилым рассудительным русалом Владимиром Иванычем. Русал Владимир Иваныч свято верил, что настанет времечко, когда электронно-вычислительные машины возьмут в свои руки регистрацию браков, продажу леденцовых петушков, сочинение лирических сонетов, перепись зайцев в Восточной Сибири, редактирование мемуаров профессиональных аферистов и все остальное, что пока что, слава богу, находится в компетенции людей. Слушать его иногда было довольно забавно.

…Гая провожали многолюдно, но тихо. Пили почти молча, хотя компания собралась отпетая, буяны и безобразники. Стол поставили прямо на улице, настоянную на драконьих зубах водку разливали из черного бочонка. Плакал о чем-то неизвестном и непонятном ему самому упившийся леший Сукин-Распросукин Кот, присмиревшая и красивая, сидела Алена, против обыкновения был молчалив и не тревожил гитару Мертвый Подпоручик, угрюмо опрокидывал рюмку за рюмкой упырь и философ Савва Иваныч. Наступил момент, когда просто нельзя было больше сидеть за столом и пить, и Гай отошел к перламутрово-серому «роллс-ройсу», сделал вид, будто проверяет мотор, хотя мотор был заворожен лично Сукиным Котом на двадцать лет работы без бензина и запасных частей. Подошел Савва Иваныч, постоял рядом.

– Жалко, Гай, – сказал он хмуро. – С кем я теперь останусь? Разве что с Вадькой, – кивнул он на Мертвого Подпоручика. – В барды Вадьку потянуло, как-нибудь проживем. Ты ведь будешь очень жалеть, Гай, пойми ты это. Ты обречен на постоянство предметов и небес. Тогда как главная прелесть здешней жизни состоит в том, что никто из нас не знает, что в следующую минуту случится с любым из нас и с самим Ирреальным Миром. А вернуться ты уже не сможешь. Даже если на нас не плюхнут атомную бомбу, что, откровенно говоря, всего лишь вышибет Круг назад в Ирреальность, вернуться ты уже не сможешь… Вот, держи на память.

Он достал маленькую безделушку – на черном кресте распятый Сатана, искусно вырезанный из камня кофейного цвета с золотистыми прожилками. А глаза были – из зеленого камня.

– Это – чтобы ты не забыл. Всякое случается… – неопределенно сказал Савва и надел цепочку на шею Гаю.

Они вернулись к столу. Мертвый Подпоручик уже стоял с гитарой.

– Баллада о чужой весне, – объявил он.

Серый якорь в мутном иле,

стая чаек, как пурга.

Наконец-то мы приплыли

к самым дальним берегам.

В полутьме блестят кинжалы,

снова бой сулят рога

Для картонного причала,

Для фанерного врага…

– Ну, Гай… – сказал Савва Иваныч, подавая ему налитый до краев стакан.

Гай выпил одним глотком и что есть силы швырнул стакан на землю. Брызнули осколки, превратившиеся в лебедя, тут же унесшегося ввысь с печальным хрустальным криком. Гай расцеловался с Саввой Иванычем, с Сукиным Котом, Вырвипупом и Охломонычем, обнялся с Мертвым Подпоручиком и забрался в машину, где уже сидела Алена. Резко рванул с места. В зеркальце заднего вида он не смотрел, и, когда перебрасывал скорость, в него, как нож, вошло ясное сознание, что ни Саввы, ни Мертвого Подпоручика, ни этого страшного и красивого города он больше не увидит никогда. До этого какая-то частичка мозга упорно сопротивлялась этой жестокой истине, но сейчас перестала. Сожжены были все мосты.

Гай чувствовал себя так, словно от него оторвали часть его самого и теперь этот кровоточащий трепещущий кусок валяется на пыльной мостовой. Проезжая по улицам, он старался запомнить навсегда все, что видел, даже привычные мелочи, на которые еще вчера не обратил бы внимания, – приоткрытое окно, пустую бутылку, пьяного тролля, потому что и окно, и бутылка, и тролль были в последний раз. Он не плакал, хотя плакать ужасно хотелось.

Потом и город кончился.

8. Бегство от кривого зеркала

В другой город они въехали, когда уже спустилась темнота. Обычные дома, обычные улицы, рекламы, поток автомобилей, даже отели имелись, а в отелях – во множестве свободные номера. Портье был очень вежливый и представительный кенгуру с бриллиантовым перстнем на мизинце. А в номер их проводил развеселый скелет с черной пиратской повязкой на правом глазу, предложивший шепотком абсолютно достоверные карты кладов острова Санта-Эсперанца. И все же это было не то, не то, веяло другим духом, во всем чувствовалась Ирреальность другого рода – прилизанная и лощеная, чисто выбритая и припудренная европейская, ничуть не похожая на веселый разгульный бардак того города, который они покинули. Ему стало грустно, но рядом была Алена, а это снимало боль.

– Ужинать пойдем? – спросил Гай.

– Что-то не хочется, – отозвалась Алена, разбирая постель. – Давай лучше энергично спать, Гай.

И тут мяукнул звонок.

– И здесь начинается, – повела Алена плечом. – Откроем?

– Интересно все-таки…

Она нырнула в постель, и Гай отворил дверь. Через порог уверенно перешагнул мужчина с умным жестким лицом. На лацкане его пиджака поблескивал значок – факел с алым трилистником пламени.

– Олег Николаевич? – Короткий поклон в сторону Алены. – Рад был узнать о вашем визите. – Он говорил энергично и напористо. – Глен Эрон, статс-секретарь Клана Факела. Может быть, я не вовремя, но Клан будет очень рад видеть вас почетным гостем.

– Я что-то не вполне понял… – сказал Гай. – Куда?

– Вы нисколько не пожалеете, – заверил гость. – Идемте?

– А мне можно? – спросила Алена.

– Разумеется, – сказал Эрон. – Кстати, форма одежды не имеет значения. Более того – свобода в одежде только приветствуется. Мне тоже следует привести себя в порядок. Вас не шокирует, если я сниму брюки при вас? Вам бы тоже следовало соблюсти стиль…

Он принялся стаскивать брюки, тактично отвернувшись. Алена вылезла из постели, накинула халатик, мимоходом подставив Гаю грудь для поцелуя, а Гай после короткого раздумья разулся и расстегнул рубашку до пупа, что Эрон, обернувшись, одобрил.

В вестибюле и на улице, когда они шли к машине, их вид ни у кого не вызвал ни малейшего удивления, больше того – на них смотрели с восхищенным уважением, а кое-кто и со страхом, хотя нашлись и такие, кто попросту откровенно пялился на Алену: ее домашний халатик при каждом шаге распахивался, открывая стройные загорелые ноги, а один раз мелькнул и завиток светлых волос – глаза стоявшего ближе других толстяка вылупились до того, что выпали и со звоном покатились по полу. Гай мимоходом наступил на них, и они с хрустом разлетелись.

Они ехали недолго и приехали к какому-то бывшему ангару с распахнутыми настежь дверями. Внутри, в темноте, густо стояли люди, только в центре виднелось светлое пятно. Эрон провел их туда, поминутно рассыпая извинения. Оказалось, что светлое пятно – это луч подвешенного к стропилам прожектора, а в круге света стоял «Краун Империал», самый дорогой автомобиль на Земле, окруженный новехонькой современной мебелью.

Люди стояли молча, ожидая чего-то. Гай повернулся к Эрону и раскрыл было рот, но кто-то прошептал: «Тс-с!»

Прожектор погас, теперь не было видно ни зги.

– Клан Факела приветствует ветеранов и рад новичкам, – раздался голос. – Велишь начинать, председатель?

– Начинай, – ответил ему кто-то невидимый.

– На планете освободили рабов, – прогремел первый голос. – В одном месте – тысячу лет назад, в другом – сто, в третьем – совсем недавно. К сожалению, не всем рабам это принесло пользу. Сравняться с недавними сеньорами показалось им простым делом – достаточно наволочь в свою нору полированного дерева, золота и ковров… И они волокут, захлебываясь и урча, ломают друг другу кости и грызут глотки в очередях, залезают в долги, лгут, унижаются и льстят с одной-единственной целью – стать не хуже других, наивным рабьим умишком полагая, что это возвысит их убогую душонку. Волокут, волокут, волокут… Служить новому властелину оказалось даже удобнее – у него нет рта, чтобы хохотать над своими рабами… Нас окружают полчища добровольных рабов, которым, увы, уже не дождаться отмены рабства, потому что они установили его сами, сохраняют, стерегут и берегут. Мы, аристократы духа, должны стать противодействующей силой, и наша мощь не в древних гербах, которых у нас нет, наша мощь в величии разума. Для нас они – грязь под ногами, и мы не обращали бы на них внимания, но они пытаются вербовать себе новых сторонников, в непомерном самомнении своем считая себя праведными обладателями истины, этого мы потерпеть не в состоянии. Да свершится суд! Тот, кто хотел золота, получит его в избытке, а тот, кто мечтал о самой дорогой в мире машине, будет обладать ею всю оставшуюся жизнь!

Вновь вспыхнул светлый круг. В машине сидел человек, прикованный к рулю золотой цепью, и на таких же цепях сидели у сервантов и шкафов, как у конур, люди в широких золотых ошейниках. Пятеро были привязаны к широкой скамье, рядом кипел на огне котел, и Гай по неведомому наитию узнал тяжело клокотавшую в нем ослепительно блестевшую массу – расплавленное золото.

– Они жаждали золота, – прогремел голос. – Угостите же их золотом, мы щедры!

Человек в красном балахоне с нахлобученным капюшоном зачерпнул ковшом на длинной ручке расплавленного золота и подошел к крайнему из привязанных. Гай обнял и прижал к себе Алену, чувствуя ладонью, как под теплой упругой грудью, под тонким шелком колотится ее сердце. Крик ударил по ушам и тут же затих, потом дико заорал и стих второй. Третий. Четвертый. Пятый. Вопили прикованные к сервантам; тот, что сидел в машине, пытался разбить головой стекло и не мог.

Палач отскочил, сверху пролилась радужная струя с острым запахом бензина, и светлый круг превратился в гудящее пламя, в котором метались, падали, дергались черные фигурки. Первые ряды зрителей попятились, прикрывая лица ладонями, душный запах горелого мяса расползался по залу.

Гай плохо помнил, как они оказались на улице, и в первый момент не узнал Эрона, когда тот подошел.

– Впервые это ошеломляет, – сказал тот. – Я понимаю. Но потом, успокоившись, устав от снующих вокруг рабов, вы вернетесь сюда. Обязательно вернетесь. Хотя бы мысленно. Вручить вам значок Клана Факела, или вы не захотите его принять?

– Захочу, – медленно сказал Гай.

Когда они с Аленой шли к себе в номер, он уже не удивлялся, увидев, как иные из встречных бледнеют и прижимаются к стене.

– Чтобы я тебя еще раз выпустил на люди в этом пеньюарчике… – сказал Гай.

9. Лорду – в морду

Завтракать они пошли в ресторан отеля. Значок Клана Факела он оставил на лацкане и искренне забавлялся, наблюдая, как пустеют столики вокруг. Впрочем, уходили не все, некоторые оставались. Алена в легком платьице выглядела свежей и нецелованной, и Гай вдруг поймал себя на том, что хочется тумана, осеннего дождя и горького запаха горящих листьев.

– Вы позволите? – спросил элегантный рыжий джентльмен. – Я вас видел вчера на Клане.

– Вы тоже член? – небрежно спросил Гай.

– Некоторым образом, – дипломатично ответил джентльмен. – Собственно, я представляю левое крыло.

– У вас там есть и крылья?

– Как везде. Может быть, вы, логически продолжая избранную линию, хотите стать членом и Клана Девятиугольника?

Гай переглянулся с Аленой – она кивнула с любопытством.

– В таком случае прошу. Заканчивайте десерт и пойдемте.

«Опаздывать нам некуда, – подумал Гай, – а узнать что-то новое не помешает…»

На этот раз ездить никуда не пришлось. Клан Девятиугольника проводил заседания в соседнем доме. Дверь была открыта настежь, вошедших никто не встречал и не знакомил, да и внимания на них не обратили. Играла негромкая синкопирующая музыка, люди бродили по квартире, танцевали, сидели на корточках у стен. Как ни приглядывался Гай, не смог увидеть никого из нежити – только люди.

– Садитесь, – сказал рыжий, опускаясь на пол у стены и жестом приглашая Гая. – Вашу девушку проводят. Сади!

Маленькая брюнетка в чем-то прозрачном подошла к Алене и, обхватив ее за талию, увела в глубь дома. Гай вопросительно глянул на спутника. Тот снял пиджак и, протянув Гаю пачку незнакомых сигарет, пояснил:

– Не удивляйтесь. Курите. Расслабьтесь.

Гай закурил. В первый момент ему показалось, что голова стала стеклянной и в ней медленно плавают клубы зеленого дыма. Вскоре это ощущение исчезло, и по телу разлилась истома.

Вернулась Сади, легла на пол у их ног, положила руку незнакомца себе на грудь, а руку Гая на бедро.

– А что дальше? – спросил Гай, с трудом ворочая языком.

– Клан Факела уверенно проводит свою линию, но ему не хватает последовательности, – сказал незнакомец. – Сузив направление удара, направив его на мертвые вещи, они забывают о живой материи. Давно пора, переступив через глупые условности и отринув устаревшие «роковые треугольники», резко увеличить число углов, чему и служит Клан Девятиугольника. Сейчас мы с вами займемся этой милой девушкой, пока где-то там занимаются вашей, и все перероднятся со всеми и станут близки…

Гай отпихнул рыжего и вскочил, отгоняя застилавший голову туман. Обретенным здесь десятым чувством он прощупывал комнаты и вскоре натолкнулся на искомое – каморку, где на широком диване лежала Алена, которую раздевали двое голых бородачей. Широко раскрытые глаза Алены были бессмысленными, как у новорожденной.

Гай возник на пороге. Он был великолепен. Бородачи журавлями летали из угла в угол, разве что не курлыкали, и, если бы у них нашлось время поразмыслить, они обязательно подумали бы, что так их еще никогда не били и вряд ли будут впредь. Гай торопливо одел Алену, отвесил бородачам по прощальному полновесному пинку и вывел Алену в коридор. Там ему пришло в голову, что бородачи, собственно говоря, абсолютно ни в чем не виноваты, но возвращаться для извинений он все равно не стал.

В номере он отпоил Алену кофе, и она быстро пришла в себя. Естественно, она ничегошеньки не помнила.

– Сигарету тебе давали? – спро-сил Гай.

– Давали коктейль. Все поплыло…

– Умнейшим человеком был Уилки Коллинз, – сказал Гай. – «Тело находится во власти самого всесильного из властителей – химии. Дайте мне химию – и, когда Шекспир задумает Гамлета и сядет за стол, чтобы воспроизвести задуманное, посредством воздействия на его тело несколькими подмешанными в пищу крупинками я доведу его разум до такого состояния, что его перо начнет плести самый несообразный вздор, который когда-либо осквернял бумагу». Это из «Женщины в белом», а «Женщина в белом» издана в восемьсот шестидесятом, за десятки лет до того, как военные обратили внимание на химию…

– Гай, ты правда на меня не сердишься?

– Брось, глупенькая, – сказал Гай. – Самое интересное, что эту теорию «роковых двенадцатиугольников» мне еще дома развивали. Ахиллесова пята этих постулатов в том, что все эти теоретики дружно встают на дыбы, когда по их же логике им следует включить свою девушку в свободное коловращение плоти… Ужасно негодуют, знаешь ли, страсть как терпеть не может российский интеллигент проверять свои теории на себе самом, однако горлопанить ему это не мешает… Ладно, принесу-ка я тебе кофе, и тронемся в дорогу. А то, не ровен час, вынырнут еще какие-нибудь идеологи-учредители…

Он спустился в бар. В огромном камине с бронзовыми украшениями пылал огонь, и в огне резвились саламандры, хватая друг друга за хвосты. У камина в глубоком кресле уютно устроился рыжий член Клана Девятиугольника.

– Кофе, – сказал Гай, подтолкнув к бармену позаимствованную на кухне большую эмалированную кружку (при виде значка-факела повар готов был отдать не то что кружку – всю кухню). – И покрепче. – Потом со спины подошел к рыжему: – Ба, кого я вижу! Что это вы так быстро покинули заседание столь славной организации?

– Скучно, – лениво сказал рыжий. – Садитесь, выпейте. Куда торопиться?

Гай сел в соседнее кресло. Бармен рысцой подбежал с бокалом – значок с алым трилистником пламени оказывал и на него соответствующее воздействие.

– Кажется, Гай?

– Да.

– Лорд Уэнтворт.

– Интересно, – сказал Гай. – Живых лордов мне еще видеть не приходилось. Впрочем, и дохлых тоже. Стоп, стоп… Лорд Уэнтворт. Это совсем интересно, ваше сковородь, и совершенно меняет дело…

– В каком смысле?

– Я всю жизнь мечтал о машине времени, – медленно сказал Гай. – Помимо всего прочего, она понадобилась бы мне, чтобы прогуляться в одна тысяча восемьсот первый год с автоматом в руках. – Он допил, швырнул бокал в неосторожно высунувшуюся саламандру и закончил почти весело: – И одним из тех, кого я должен был там уложить, был бы ваш прапрадед.

– Неужели?

– Вот именно, – сказал Гай.

– Надеюсь, не за то, что мой прапрадед соблазнил вашу прабабушку? – улыбнулся лорд. Он еще надеялся обратить все в шутку.

– Вы хорошо знаете историю?

– Боюсь, что нет.

– Боже, чему вас только учат в ваших Итонах… – покачал головой Гай. – Бармен, еще виски, только не в этот наперсточек! Так вот, история… Я никоим образом не одобряю привычки Павла Первого ссылать в Сибирь целые полки, высочайше регламентировать количество обеденных блюд в зависимости от сословия, и тому подобное. Черт с ним, с этим, – в конце концов, Петр Первый сажал бояр голой жопой на яйца, и ничего – ходит в великих преобразователях… Гораздо больше меня привлекает внешняя политика Павла Первого. Тот период, когда, отвергнув традиционную ориентацию на Англию, Павел сблизился с Наполеоном Бонапартом, и сорок тысяч казаков двинулись на Хиву, чтобы вступить в Индию.

– Воздушные замки…

– Да… – сказал Гай. – Воздушные замки, потому что в Санкт-Петербурге был английский посол лорд Уэнтворт, в любовницах у которого ходила Ольга Жеребцова, в девичестве Зубова, из старинной фамилии, тесно повязанной с недовольной императором знатью… Сколько ваших пресловутых соверенов получила эта компания от посла – не так уж важно. Главное – в ночь на одиннадцатое марта восемьсот первого года вся эта гвардейская сволочь ворвалась в Михайловский замок… Император волею божьего скончался. Вы понимаете, что мы потеряли?

– Да…

– Ни черта вы не понимаете, – сказал Гай. – В состоянии оценить потерю только мы, славяне… при ужасно «дружелюбном» отношении индийцев к вашим предкам вторжение нашей кавалерии было бы детонатором, способным взорвать всю Индию. Заключив военный союз с Францией, мы делили бы Европу, как свежевыпеченный торт… Кто знает, возможно, что впоследствии мы не ушли бы при таком раскладе из Аляски и Калифорнии. И не было бы никакой Великой Британии и сильных Соединенных Штатов от океана до океана…

– А может, так и нужно было? – невозмутимо спросил лорд. – Мой дорогой, вами ведь всегда руководили люди со стороны – татары, немцы, мордва, евреи… И сейчас немногим лучше. Что, если вы сами не способны руководить?..

– Это мы-то? – хрипло спросил Гай. – Это мы-то, великий народ, сто раз спасавший мир, в том числе и ваш паршивый остров… – Он сунул руку под пиджак, вытащил «вальтер» и большим пальцем сдвинул предохранитель. – Историю, к сожалению, нельзя исправить, – говорил Гай, сторожа стволом помертвевшее лицо лорда. – Но это только в том случае, если она развивается от прошлого к будущему. В случае же, если действительно существует антивремя – время, текущее вспять от будущего к прошлому, – смерть потомка автоматически уничтожает его предков. Вы следите за моей мыслью, милорд? Прекрасная гипотеза, вполне в духе Ирреального Мира. Где вы предпочитаете, милорд, – у камина? Мне почему-то кажется, как верному читателю тетки Агаты, что смерть у камина – искренне английский колорит… Как вы думаете?

Вряд ли милорд способен был думать. Он встал и медленно пятясь, как хорошо вышколенный слуга, отступал к двери. В баре сидели еще человек двадцать, но никто не обращал внимания, не смотрел в их сторону.

– Ну что же вы? – спросил Гай, надвигаясь на него и поднимая пистолет. – Я всегда считал, что истинный джентльмен должен умирать с достоинством. Ради бога, не разрушайте созданный моим воображением образ истинного джентльмена, я вас умоляю… Что же вы дрожите? Может быть, к вашему появлению на свет приложил руку или кое-что другое какой-нибудь конюх, и этим все объясняется, эта ваша трусость?

Он выстрелил. Пуля попала в плечо. Гай снова нажал на курок, и еще, лорд медленно оседал, потом рухнул на колени, зажимая ладонью плечо. Кровь текла по его белоснежному пиджаку, образуя похожие на страусиные перья разводы.

– Ну что же вы так, милорд? – спросил Гай, остановившись над ним. – Неужели больно? Ай-ай… Между прочим, императора душили шарфом и били табакеркой в висок. А сипаев привязывали к дулам пушек. Так что я выгляжу добрым самаритянином…

Он выстрелил еще два раза. Кровь растекалась по полу, огибая ножки столиков. Соседи с любопытством наблюдали, вытягивая шеи на добрый метр, кое-кто пересел поближе, чья-то голова на длинной шее, ставшей не толще гусиной, повисла над плечом Гая, и он раздраженно толкнул ее локтем в подбородок.

Стрекотали несколько кинокамер.

– Молодой человек! – крикнула седая дама. – Не могли бы вы делать это медленнее? Я вам заплачу!

Казнь превращалась в забаву для скучающих бездельников. Сообразив это, Гай поднял пистолет и выпустил три последние пули. Вокруг разочарованно заворчали, но Гай, не обращая на них внимания, вернулся к стойке, забрал кружку с кофе и, не оглядываясь, пошел к выходу.

10. Из окна вагона

Минут через двадцать они сели в машину. Ночью какой-то воришка пробовал ее угнать, но заговоренный «роллс-ройс» откусил ворюге руку – Сукин Кот, несмотря на все пьянки, драки и бордели, дело свое знал, и уж если он что заговаривал, беспокоиться было не о чем. Правда, был у него один недостаток – жуткий похабник, он вместе с заговором в два счета впихивал в машину или в пылесос громадный запас непристойных анекдотов всех стран, времен и народов. Отчасти это было даже интересно – временами «ролле» принимался травить анекдоты атлантов, лемуридов, гавайцев или малоизвестного племени альтаирской расы Дзох, о котором сами альтаирцы ни черта почти не знали. Так что ехать было весело.

На площади они едва не нарвались. У памятника какому-то герою, с важным видом восседавшему на толстой добродушной лошадке, изображавшей, надо думать, боевого коня, «роллс» вдруг совершенно самостоятельно затормозил. Гай едва не расквасил нос о руль и собирался было матернуть как следует строптивый механизм, но тут что-то засвистело, и «роллс» торопливо закутался силовым полем.

На площадь спикировал Красный Вертолет, изящный, обтекаемый, он повис метрах в десяти на макушкой бронзового героя, из распахнутой дверцы высунулся толстый черный ствол пулемета, и площадь залил гремящий злобный треск.

Люди разбегались в разные стороны, падали, ползли, по тротуару катился детский мячик. Поодаль столкнулись и вспыхнули две простроченные навылет машины. Пули с визгом рикошетили от защитного поля «роллса», попадали в витрины, и огромные стекла осыпались звенящими водопадами.

Наконец треск смолк. Распластанные в нелепых позах трупы усеяли площадь, кое-кто еще пытался уползти, опираясь на руки, тогда сверху щелкал сухой одиночный выстрел, и ползущий падал лицом вниз. Бронзовый герой, задрав голову, что-то сердито орал и махал кулаком, но никто его не слушал. Догорали столкнувшиеся легковушки.

Красный Вертолет прошел низко, на высоте человеческого роста, и Гай успел увидеть азартную морду сидевшего за пулеметом леопарда. На мостовую полетел длинный бумажный плакат, и вертолет, вертикально взмыв вверх, растаял в голубом летнем небе.

Гай вылез из машины, перешагивая через трупы, добрался до плаката и поднял его. Большими кривыми буквами там было написано: «Что, суки, не нравится? А нам, по-вашему, это нравилось? Вот когда на вас заведут свою Красную книгу, тогда и протестовать будете, гады, а пока терпите!»

Он вернулся в машину и показал плакат Алене.

– Бр-р… – пожала Алена плечами. – А все же они правы…

– В том-то и беда, – сказал Гай. – Куда ни кинь, все правы, виноватого отыскать просто невозможно, и даже если отыщешь, ничего это не изменит…

Они поехали дальше. Гай свернул за угол… и едва успел затормозить, «роллс» коснулся воды передними колесами.

Такого он не видел даже здесь. Круглая площадь была залита водой, окружавшие ее дома тоже стояли в воде по вторые этажи, и с первого взгляда чувствовалось, что здесь очень глубоко. Посреди площади как ни в чем не бывало бил в десять струй каким-то здешним ирреальным чудом уцелевший фонтан, и это выглядело полным идиотизмом. По превратившейся в озеро площади бодро плавал огромный, метров двадцати, зеленый спрут.

– Будем искать объезд? – спросила Алена.

– Да… – сказал Гай.

Весь юмор заключался в том, что нельзя было с уверенностью сказать заранее, кто такой этот спрут. Он мог оказаться кем угодно.

Гай вышел из машины. Заметив его, спрут оживился и быстро поплыл к нему.

– Гай, осторожнее! – крикнула Алена.

Щупальце, взвившись с быстротой лассо, обхватило ее и выдернуло из машины, второе опутало Гая, тянуло в воду. Счастье еще, что остальные почему-то не вступили в дело.

– Меня зовут Лизхен! – рычал спрут, щелкая клювом. – Я гимназистка, мне семнадцать лет, и у меня нет друзей! Ты будешь моим любовником, а девчонку мы утопим, я страшно ревнива!

Нечеловеческим усилием Гай высвободил руку с пистолетом и открыл огонь, но вот и обойма кончилась, а спруту все было нипочем, как слону дробина.

Спас их «роллс» – он отважно бросился в драку, с маху откусил схватившее Алену щупальце, потом разделался с тем, что держало Гая, прицелился как следует и угодил спруту меж глаз запасным колесом. Дожидаться, пока оглушенный спрут очнется, они не стали, вскочили в машину и помчались прочь.

– Ну, спасибо, дружище… – сказал Гай, потирая плечо.

– А, чего там… – беззаботно отозвался «роллс». – Вот, слушайте: лежат в луже два вдрызг пьяных упыря, а мимо шагает певичка из ночного кабаре, тоже под газом…

11. Три кварка

Граница Круга открылась неожиданно – «роллс-ройс» обогнул холм, и они увидели, что в обе стороны, насколько хватает взгляда, тянется выложенная красным кирпичом полоса, а над ней стоит странный волокнистый туман.

– Только давайте пешком, ребята, ладно? – сказал «роллс». – Делов-то – два километра. А мне там делать нечего.

Гай остановился у кромки кирпичного пояса и неотрывно смотрел в туман. Его била нервная дрожь, хотелось кричать. Казалось, что не пятнадцать дней, а миллион лет прошло с той поры, как вертолет, опускавшийся на зеленое поле, вдруг схватили и перемололи невидимые исполинские челюсти. Теперь-то, набравшись ума, Гай знал, что приглянувшаяся пилоту лужайка была делянкой, где колдуны разводили таинственный голубой цветок Глаз Василиска, и только напрочь сумасшедший может зайти на делянку, когда Глаз Василиска дает всходы…

Подошла Алена, молча взяла его за руку. Гай обнял ее за плечи – она тоже дрожала от волнения, и Гай, глядя на волокнистые пряди сизого, как голубиное горло, тумана, задал себе горький вопрос: а не лучше ли было остаться? Он знал, что не передумает и пути назад нет, но все-таки задал себе этот вопрос, заранее зная, что не сможет на него ответить.

Два километра. Самое большее – пятнадцать минут ходу, по кирпичам идти легко. Ирреальный Мир лежал позади, как забытая выросшим и возмужавшим человеком смешная детская игрушка, когда-то казавшаяся бесценным сокровищем.

– Ну что, идем? – спросил Гай.

– Подожди, постоим еще немного… – попросила Алена.

Ее глаза были сейчас серыми.

Гай обнял ее и стал целовать, пытаясь передать ей свою смешанную с печалью радость.

– Печаль моя светла… – сказал он тихо.

Потом оглянулся в последний раз, но не увидел ничего, что мог бы запечатлеть в сердце как Незабываемое. Дорога, петлявшая среди невысоких холмов, сами эти холмы, голубое небо, облака и солнце. Города остались там, за холмами. Ему осталось лишь глубоко вдохнуть теплый вечерний воздух, ничем не отличавшийся, но принадлежащий миру, который он покидал только потому, что привык к другому.

– Ну, прощай, старина… – сказал он «роллсу». – И спасибо за все. Передавай им там всем привет.

– Передам, – сказал «роллс». – Прощай, Гай…

Он даже не сделал попытку рассказать анекдот или отмочить непристойную шуточку – понимал печальную серьезность момента.

Гай взял за руку Алену, и они вошли в туман. Видимость была метров на пять, а дальше все заволакивали лениво трепетавшие сизые струи. Заблудиться Гай не боялся – кирпичи были уложены вдоль пояса.

Туман глушил звук шагов. Время от времени Гай поглядывал на Алену, Алена чуточку испуганно улыбалась ему, и у него замирало сердце – такая она была красивая здесь, сейчас, в легком голубом платье.

Он не сразу услышал этот звук, посторонний – странный стук твердым о твердое, – но, прислушавшись получше, убедился, что это ему не мерещится.

– Слышишь?

– Слышу… – тихо сказала Алена.

– Что это?

– Не знаю…

Он попробовал пустить в ход приобретенное здесь шестое чувство, видение на расстоянии, – и не смог. Скорее всего, в Поясе оно уже не действовало. Шевельнулась в сердце смутная тревога, предположения о таинственной страже, охраняющей рубежи Ирреального Мира, – во многих сказках вдоль границ зачарованных стран бродят драконы, или великаны, или колдуны. В сказках это самое обычное дело.

Гай сунул руку под рубашку и до боли сжал распятие Сатаны, но таинственный стук не исчез. Казалось, он рыщет, мечась вправо-влево, словно кто-то ищет их и никак не может найти.

– Стой… – прошептал Гай Алене и остановился. Замер, слушая стук собственного сердца и с трудом подавляя неудержимое желание кинуться прочь, бежать, покуда хватит сил, – нечто похожее он испытывал в детстве, когда осенью туман затопил улочку одноэтажных деревянных домов, по которой он спешил ранним утром в школу, и до боли хотелось знать, что не один, и радовался случайному прохожему…

Они стояли и молчали, взявшись за руки, а стук приближался, и что-то шепнуло Гаю: его желание перехитрить таинственного преследователя, замерев, – та же наивная детская игра, будто на свете наступил мрак, если ты закрыл глаза. Господи, какими же солипсистами мы были в детстве, сейчас-то мы знаем, что мир не рос вместе с нами, что многие встречи не зависят от нашего желания, и таких встреч, увы, большинство…

Из тумана выплыли три странных силуэта, превратившиеся в трех всадников на вороных конях, всадников в длинных серых плащах и тусклых медных шлемах.

Всадники остановились в трех шагах. Средний, с длинной седой бородой, молча смотрел на Гая.

– Что вам нужно? – не вытерпел Гай.

– Стража Круга, – бесстрастно сказал старик. – Можешь посмотреть на нее в последний раз. Только недолго. Лучше для тебя самого, если это произойдет быстро.

Гай обернулся к Алене, протянул руки, но не успел.

Алена таяла в воздухе, сначала она сделалась бесплотной, как ветер, и руки Гая сомкнулись в пустоте, потом она стала таять, таять, таять, исчезать, только на короткий промельк времени задержалось ее лицо и тоскливый взгляд.

Вскрикнув от ярости и боли. Гай рванулся к всадникам, но наткнулся на невидимую стену.

– Но почему? – крикнул он туману, ветру, тоске.

– Ты же помнишь сказки, – сказал старик. – Тех, кто покидал зеленые острова вечной молодости, всегда заставляли на берегу отряхнуть даже пыль с ног… Это ложь, будто Орфей потерял Эвридику оттого, что он оглянулся назад у выхода из ада. Просто-напросто прошлое всегда остается за спиной, и то, что принадлежит прошлому, как бы ни было тебе дорого, невозможно унести… или увести с собой. Как невозможно и вернуться назад… Мир уходящему…

Они повернули коней, хлестнули их и галопом скрылись в тумане, вернее растворились в нем, потому что стук копыт тут же утих.

Гай побрел вперед. Он и не пробовал вернуться назад, знал, что нечего и пытаться, что та же невидимая стена была за его спиной и двигалась следом за ним, примерившись к его шагу.

Времени не существовало. Казалось, он бредет сквозь туман тысячу лет, миллион лет, и еще миллион лет пути впереди. Казалось, теперь он не сможет никого любить – ни женщину, ни землю, ни небо. Он был слишком измучен, чтобы ощущать боль.

Чайки кружились над головой, и в уши лез назойливый скрипучий крик:

– Три кварка для сэра Марка, три кварка, три кварка… Три кварка по сэру Марку, три кварка, три кварка…

Туман стал бледнее, и Гай побежал, стремясь уйти от чаек. В небе раздался гул, и, как умирающий еще находит силы приподняться, Гай уловил в себе последний затухающий всплеск шестого чувства, и оно на несколько секунд послужило ему, помогло увидеть над Кругом реактивный бомбардировщик, от которого отделился и, кувыркаясь, падал вниз черный предмет.

«Может быть, так даже лучше», – подумал он и остановился, ожидая взрыва. От Реального Мира его отделяло пространство в два кирпича – на один шаг. Может, так даже лучше…

На мгновение его ослепило немыслимой яркости светом, и весь мир одну короткую секунду состоял из страшного грома, для которого нет и не будет сравнений и аналогий.

Когда вернулись зрение и слух, Гай оказался невредим и не увидел следов взрыва. Он стоял на заросшей зеленой травой равнине, в двух шагах от намеченной полосатыми гербовыми столбами линии границы, за которой протянулись вспаханная контрольно-следовая полоса, а за ней – шеренга столбов иной полосатой расцветки с другими государственными гербами. В голубом летнем небе безмятежно сияло солнце.

Он услышал рев мощных моторов и повернул голову на шум. Страшная, непонятная боль пронзила мозг, и последнее, что увидел Гай перед тем, как рухнуть лицом вниз, – показавшиеся из-за холма бронетранспортеры и бегущие к нему люди в мешковатых костюмах противорадиационной защиты и в голубых касках.

12. Арлекин под дождем

– Если мне и случалось когда-нибудь о чем-нибудь сожалеть, так это о том, что на вашем месте не смог оказаться я, – признался полковник Ромене.

Гай вежливо, вяло улыбнулся в ответ, не поднимая головы от подушки – не от недостатка сил, просто не хотелось говорить и двигаться.

– Вас ведь наградили посмертно, – продолжал полковник, расхаживая по комнате. – Вы помните, мы договаривались – будем ждать вас десять дней?

– Помню, – сказал Гай.

– А больше вы ничего не помните? – спросил полковник Ромене с любопытством, которого он не мог и не хотел скрыть.

– Нет, – сказал Гай. – Под нами – удобное такое зеленое поле, идеальное место для посадки, вертолет снизился… и все. Когда я открыл глаза, надо мной стояли дозиметристы. Так что вам совершенно незачем завидовать мне, полковник, я все забыл…

– Неужели все, что мы засняли в Круге, не помогло вам вспомнить?

– Нет, – сказал Гай и покосился на подвешенный к потолку над изголовьем кровати экран. – Я часами смотрел эти фильмы, но хоть бы крохотный обрывочек шевельнулся в памяти… – Он скомкал незажженную сигарету, и полковник торопливо подал ему другую. – Хочется биться головой об стену – ведь что-то я делал там эти пятнадцать дней, как-то жил, что-то ел, с кем-то встречался…

– Вот именно, – сказал полковник Ромене. – Мы ведь, знаете ли, исследовали вас скрупулезнее, чем лунный грунт, каждый квадратный миллиметр кожи, и все такое прочее. Вы там ели. И пили. И целовались – в складках кожи губ остались следы вещества, идентифицированного с губной помадой. Да, вы там жили, я уверен, вполне сознательно… – Он замолчал, глядя с надеждой. – Не вспомните?

– Нет, – сказал Гай. – Какое-то странное ощущение – я не знаю, что лучше, вспомнить или не вспоминать… Понимаете?

– Кажется, да… Вы не сердитесь, что я вас впутал в это дело?

– Ну что вы, – сказал Гай. – С моей головы ведь ни один волос не упал, да наградили вот… Дома все удохнут. Полковник, мне смертельно надоело здесь. Я хочу домой. Только не нужно ваших спецрейсов, хорошо?

– Ну что ж, ничего не поделаешь, – сказал полковник Ромене. – Я свяжусь с вашим посольством. Мне почему-то кажется, что репортеров вы не хотите видеть, верно?

– Увольте, – сказал Гай, – Даже если бы пришла блажь встретиться с репортерами, что я могу им сказать? Они и так, наверное, разделали меня на все лады?

– Ого! Я собрал вам на память килограммов двадцать газет. От эсперанто до суахили…

– Спасибо, полковник.

– Не за что. Мне все время кажется, что я виноват перед вами…

Он смущенно улыбнулся, поклонился и вышел, бесшумно притворив за собой белую дверь палаты. Через несколько минут молоденькая медсестра в голубом халате привезла тележку с одеждой Гая.

– Сестричка госпитальная, любовь моя печальная… – тихо пропел он под нос. Постарался вспомнить, где и когда к нему привязалась эта песенка, но не смог.

Одевался автоматически, медленно. Удивился странному незнакомому значку на лацкане пиджака – черный факел с алым трилистником пламени, – пожал плечами и решил, что это подарок полковника Роменеса, поднял пиджак за рукав. Что-то прошелестело и звонко упало на пол. Гай наклонился, протянул руку. Медленно, очень медленно выпрямился.

На его ладони лежал черный крест, а на кресте был распят искусно вырезанный из камня кофейного цвета Сатана с глазами из зеленого самоцвета. Золотая чеканная цепочка была прикреплена к кресту.

Гай стиснул кулак. Он не чувствовал боли, потому что там, за невесомым радужным занавесом беспамятства, были пляшущие огоньки черных свечей и ажурная золотистая музыка на балу в особняке Серого Графа. И гитарный перебор Мертвого Подпоручика. И мертвенно-белый свет ламп в кафе «У сорванных петлиц». Пышные парики Высокого Трибунала. Усталое морщинистое лицо упыря-философа Саввы Иваныча. Барон Суббота, Злой дух гаитянских поверий. И Алена, Алена – усталое и счастливое лицо на белой подушке, карие, серые, синие, зеленые глаза, зыбкие, как миражи, еженощно изменчивые улочки Ирреального Мира, светлые волосы, растрепанные ворвавшимся в окно «роллс-ройса» ветром… Алена.

Наверное, он кричал, потому что дверь вдруг распахнулась, показалось испуганное личико юной сиделки. Она неплохо знала русский, но сейчас, растерявшись, спросила что-то на своем родном языке.

– Вам стало плохо? – опомнившись, переспросила она по-русски с милым забавным акцентом.

– Нет, ничего, – сказал Гай. – Позовите полковника Роменса, он, должно быть, не успел еще уйти из клиники… Нет, не нужно. Я увижусь с ним потом, – поспешно добавил он, зная, что ничего не скажет полковнику и ничего не скажет никому.

В аэропорт его отвез какой-то хрен из посольства. Никаких вопросов он не задавал, и Гай был ему за это благодарен. Его самолет улетал в два часа дня. Гай сидел, забившись в угол большой черной машины с красным флажком на крыле, и равнодушно смотрел на чужую суету вокруг: блестящие автомобили, чуточку опереточные полицейские, с небрежной лихостью регулировавшие движение, девушки на ярких мотороллерах, мельтешение реклам. Он прежде не бывал в этой стране и в другое время с удовольствием прошелся бы по улицам, но сейчас меж ним и внешним миром невидимой стеной стояли сизый волокнистый туман, скрипучие крики чаек, исчезающий взгляд Алены и жестокие, прекрасные превращения Ирреального Мира.

Моросил дождь. Когда они вышли из машины, Гай увидел у входа в здание аэропорта печального арлекина в красно-синем трико. Что-то оборвалось внутри, он готов был поверить, что Ирреальный Мир послал ему последнюю весточку, но дипломат, мельком глянув на стоявший рядом с арлекином плакат, пояснил, что это реклама какого-то балаганчика. Теперь Гай и сам видел, что штопанное трико выцвело от бесконечных стирок, а сам арлекин, несмотря на румяна и пудру, худ и стар.

В ожидании самолета Гай сидел в баре, равнодушно пил кофе и просматривал газеты. Пентагон провел новые испытания лазерного оружия, советский фильм «Осенний марафон» получил очередной приз на международном фестивале, на ирано-иракском фронте продолжалось временное затишье. В США был Рейган, стрелянный в упор, но живой, в Сальвадоре были партизаны. И так далее в том же духе. Каждая строчка, каждая фраза убеждали, что он вернулся в восьмидесятые годы двадцатого века.

И вряд ли будущее таит особые сюрпризы. Договоры, авторские листы, гонорары, споры о сути фантастики, водка, умненькие и блядистые окололитературные девицы, смятые простыни, рассвет за окном после бессонной ночи и скука, скука, скука, вызванная одиночеством, вызванным скукой. Заколдованный круг.

За стеклянным окном от пола до потолка ездили яркие автобусы, свистели турбины самолетов, и, глядя на эту вокзальную суету, когда-то не на шутку волновавшую его, Гай задал себе горький вопрос: хорошо это, что память о Круге вернулась, или нет? И не был уверен, что ответ есть. Не был уверен, что ему необходимо знать ответ, потому что новый ответ на деле означал неминуемый новый вопрос: а нужно ли было уходить из Круга? Вопрос, который Гай изо всех сил старался забыть.

Давно объявили посадку на его рейс – он пропустил это мимо ушей. Не слышал, как динамики в десятый раз повторяли его фамилию, прося поторопиться. До тех пор, пока к нему не подбежала узнавшая его по фотографиям стюардесса, Гай сидел над чашкой остывшего кофе и мертвым невидящим взглядом смотрел на летное поле – ничем не примечательный на вид, успевший уже изгладиться из памяти читающей публики герой отшумевшей сенсации, смертельно уставший от нестерпимой боли в сердце человек за столиком заурядного бара в чужой ему европейской стране…


Абакан, 1981

Волчье солнышко

«Текел – ты взвешен на весах

и найден очень легким».

Библия, Книга Даниила

Рассчитан каждый взмах винта.

Мы как паром, из края в край

Идем. Романтика, прощай!

Р. Киплинг

В мире все шло в общем как обычно.

Правительство молодой африканской республики, насчитывавшей три месяца от роду, увлеченно осваивало хитрую науку коррупции, симонии и милитаризма; в метро города Нью-Йорка, бывшего Нового Амстердама, проломили голову не в меру ретивому копу; донья Эстелес из Лимы разбила тарелку, и муж дал ей по уху со всем латинским темпераментом; бухгалтер Семенов из Калуги сел за растрату; Марго Тэтчер стращала аргентинцев всеми мыслимыми карами; нотариус Дюран из Монрепо торговался с проституткой; сержант запаса Богомолов из Орла пожелал с пьяных глаз отправиться волонтером в Ирак, но вместо Ирака угодил в трезвяк, где его интернационализм не встретил поддержки и понимания; два диктатора, два Иосифа, ненавидевшие друг друга, мирно лежали в земле, и о них начали крепко забывать; у мыса Горн булькнул и затонул потрепанный сухогруз под либерийским флагом, принадлежавший явно не либерийцам; станция «Салют» летала в автоматическом режиме, дожидаясь космонавта из братской Эфиопии, которого тем временем никак не могли обучить двум-трем несложным манипуляциям хотя бы с космическим унитазом; из римского музея сперли картину, стоившую черт-те сколько; в Бангладеш голодали; в Банании определенно наметился некоторый прогресс – за два месяца сменилось всего семь диктаторов и три хунты; в Сибири меланхолично строили БАМ; на Кубе ораторствовал, потрясая бородой, Фидель, который не любил Бэби-Дака, – а на Земле была куча атомных бомб, все их боялись, но продолжали делать, потому что не могли уже остановиться. И так далее.

А Земля была шаром и неслась в пространстве со страшной скоростью, которой никто не чувствовал, потому что притерпелись, и на ней жили люди. Кто их знает, может, они жили – пока? Ах, Рули, Руди Дучке, но парижские баррикады шестьдесят восьмого – в прошлом, и кричать: «Мао, Мао, Че-Че-Че!» – тоже, и к голым на улице Европа привыкла до того, что это ей осточертело, и все-таки баррикада на рюи де Шапез продержалась двое суток, так что ее успел сфотографировать корреспондент ТАСС… А Робер Мерль написал роман, где рассказал, как после ядерной войны уцелели несколько французов, и сначала у них была одна женщина на всех, а потом женщин стало много, и онанизмом заниматься никому не пришлось. И хотя по раскладу выходило, что бомбу на ля белль Франс мог уронить и союз нерушимый республик свободных, в СССР перевели Мерля – в конце концов, бомбу на ля белль Франс мог уронить и Пакистан, в конце концов, в мерлевской войне погибли все страны, и спросить было не у кого, да и все равно соврали бы…

И Тедци Кеннеди навсегда выбыл из борьбы за президентское кресло; в мире было больше прекрасного, чем скучного, но сумасшедшие продолжали плескать в шедевры живописи серной кислотой; Джеральд Даррелл уделял зверям больше внимания, чем людям; где-то что-то горело, где-то кого-то награждали, а где-то кого-то и били; и девочки становились женщинами, а вот полковники, бывало, становились генералами, а бывало, и покойниками… В мире все шло, в общем, как обычно.

* * *

Эти гады физики…

Забытый бард

«Академия наук извещает, что Институтом Шальных Физических Теорий открыто сопряженное пространство».

(Из вечернего выпуска программы «Время»)

«Что же представляет собой это сопряженное пространство, оно же – параллельный мир? Бок о бок с нашей Землей невидимо и неощутимо существует еще множество Земель. Представьте себе книгу, в которой каждая страница – это планета, мир. Их могут быть тысячи, они существуют бок о бок, в непосредственной близости, не соприкасаясь и не проникая друг в друга, разумеется, как и география, и история этих миров. Может быть, Земля-12 находится еще в XIII веке, на Земле-45 не затонула Атлантида, на Земле-68 Цезарь не переходил Рубикон, а на других – Колумб не открывал Америки, не родился Черчилль, Пушкин замочил Дантеса и остался жив, а Диккенс дописал «Тайну Эдвина Друда», удалось оттянуть нападение Гитлера до сорок третьего и встретить его во всеоружии, жив Альенде, а Земля-2167, быть может, не образовалась в положенное время, на ее месте лишь облако пыли, а на Земле-5784, возможно, разумное существо произошло не от праобезьяны, а от ящера стенонихозавра…»

(Из выступления ведущего передачи «Очевидное-невероятное»)

«Ни хрена себе, – подумал Леонид Ильич Брежнев, сидя перед телевизором. – Это выходит, в той ихней сопряженке меня, может, и вовсе нету? Антисоветчину гонят, бля…»

«Руководство, всесторонне обсудив положение, пришло к выводу, что испытатель-исследователь, отправляемый в сопряженное пространство, освобождается от какой бы то ни было ответственности за все совершенное им в данном пространстве. Разумеется, испытатель-исследователь при этом должен как можно тщательнее избегать создания экстремальных ситуаций».

(Из приказа по Институту Шальных Физических Теорий)

«Отправленный нами в сопряженное пространство испытатель-исследователь, кандидат физико-математических наук Даниил Батурин не вернулся в назначенный срок и пропустил все контрольные сроки. Говорить о его гибели я считал бы, однако, преждевременным. Установка продолжает работать, обеспечивая контакт с сопряженным пространством».

(Из докладной записки директора ИШФТ президенту Академии наук)

…Когда его отправляли, одним из провожавших был доцент Калатозов, великий знаток исторических афоризмов всех времен и народов. Бородатый такой мужик, пижонистый чуточку. Он прокопался в необъятной памяти и извлек слова, которые четыреста с чем-то лет назад Ульрих фон Гуттен сказал Мартину Лютеру, отправлявшемуся в Вормс на грозный суд короля Карла, где с Лютера вполне могли содрать рясу вместе со шкурой. И Калатозов напомнил Даниилу эти слова вслух:

«МОНАШЕК, МОНАШЕК, ТЕБЕ ПРЕДСТОИТ ТРУДНЫЙ ПУТЬ…»

* * *

По потылице топор хлещет люто…

С. Кирсанов

Был тесный квадратный двор, и ночь, и гроздь из пяти прожекторов на гнутом кронштейне. Они освещали кирпичную стену, рыжую и выщербленную, а все остальное захлебывалось во мраке. Солдаты в глухих мундирах и круглых фуражках стояли, прижав окованными прикладами носки сапог. Справа тусклыми гнилушками светились погоны офицеров и белел халат врача. А над всем этим стояла круглая луна, плоское и желтое волчье солнышко, и такой же желтый и тусклый полумесяц красовался на рукавах мундиров.

Скучный голос приказал:

– Номер один.

Спиной к стене встал мужчина в военных бриджах и исподней рубашке. Карабины колыхнулись, взмыли горизонтальным частоколом. Голос монотонно забубнил:

– Враг народа Смородин, бывший командир лейб-гвардии полка Радомежского военного округа. Будучи замаскированным политическим извращением, публично назвал Министерство Урегулирования Умов инкубатором подонков. Безусловно заслуживает искоренения.

Грянул залп, эхо заколотилось о стены глухой каменной коробки, нашло наконец выход и умчалось прочь. Бывший лейб-артиллерист сполз по стене, оставив на ней кривую темную полосу.

– Номер два.

К стене толкнули девушку в разорванном полосатом платье, она стояла, прижав к груди сжатые кулачки и все вглядывалась, словно хотела увидеть кого-то за слепящим занавесом прожекторов.

– Враг народа Неледзевская, бывшая студентка Императорского лицея изящных искусств. Была уличена патриотом в неоднократном ношении мини-юбки – орудия растления умов, порожденного гнилой идеологией разлагающегося Запада и тверского коммунизма. Безусловно подлежит искоренению.

Залп, девушка подломилась в коленках и опустилась на землю. Тело дернулось несколько раз. Каркнул начальственный голос, сержант в синем мундире с красными погонами подошел к лежащей и, не нагибаясь, выстрелил ей в голову.

– Вообще-то, это формализм, – сказал кто-то. – Ну эту-то зачем? Диалектика учит нас дифференцировать подход к врагу. Можно было и на перевоспитание отправить.

– У тебя еще перевоспиталка не устала?

– Да нет, я сугубо в целях дифференциации.

– Хватит болтать. Циркуляры об искоренении утверждены маршалом. Не слышу?

Упала ознобная тишина, и несколько голосов торопливо гаркнули:

– Маршал! Маршал! Моральная чистота нации и император!

– То-то. Есть там кто ещё?

– Да был какой-то мухомор…

К стене поставили старичка в черном хорошем костюме.

– Враг народа Чавкин, бывший профессор Императорской академии наук. Злонамеренно доказывал, что Атлантида существовала, игнорировал проникнутые духом патриотизма и здоровой морали труды академика Фалакрозиса. Имел наглость утверждать, что археологические находки значат больше, чем работы идеологов государства, то есть, по сути, проповедовал буржуазную аполитичность науки, переходящую в коммунистическое начетничество. Игнорировал указания о том, что каждый черепок имеет свое идеологическое значение, которое нужно уметь раскрыть. Безусловно заслуживает искоренения. Взвод, пли!

Залп – и никакого Чавкина.

– Вообще-то мы кустарщиной занимаемся, – опять сказал кто-то. – Пора бы это дело механизировать. Агрегат какой придумать, что ли?

– Ну ничего себе триппер в клеточку! А ночную надбавку кто тогда будет получать? Твой агрегат в виде совкового масла, что ли? Да за такую идею тебя, Парчевский, охолостить мало, разленился, стервец…

– Да ладно вам. Давай в «Панург», а, славяне? Зеркала побьем, а? Давно мы там не были.

– А можно. Это, брат, идея. Шагом арш?

– Ну, поехали. Только если ты, Парчевский, снова в фонтан наблюешь – там и утоплю…

Альтаирец Кфансут в это время парил в верхних слоях атмосферы, прикинувшись выработавшим ресурс спутником.

* * *

Ах, что за фотограф Брэди!

В какого же молодца

преобразить на портрете

он смог моего отца!

С надменной, важнецкой миной

заполнил отец весь овал.

Кто скажет, что он свининой

в поселке у нас торговал?

Брет Гарт

Был огромный зал и колоссальная люстра, такая, что истребитель мог бы порхать вокруг нее ночной бабочкой. И белые колонны, и зеркала в причудливых золотых рамах, и прекрасный паркет. На хорах играл настоящий живой оркестр, мелькали белые кружевные платья, шитые золотом камергерские мундиры, ордена размером с блюдце, шпоры, лакированные сапоги, эполеты, ментики…

Даниил пристально взглянул на свое отражение во весь рост в ближайшем зеркале. Импозантный джентльмен в безукоризненном парадном мундире генерального штаба, украшенном орденом Белого Орла. Он уже полгода как застрял здесь и жил этой странной жизнью, но каждый раз, приезжая на бал в императорский дворец, украдкой оглядывался – не появятся ли кинокамеры, юпитеры, режиссеры и звукооператоры? Жизнь была полуреальной, мишурной, странной и страшной, как само Древлянское царство.

Собственно, не было ничего странного в том, что на Земле-бис не киевские дружины предали огню и мечу Коростень, а древляне захватили, малость погромили и обосновались в Киеве после убийства князя Игоря. Просто параллельная история повернула в непривычный для Даниила виток, и стольным городом стал Коростень, а не Киев, – это для юга, потому что на северах подбирала под свою руку окрестные племена и земли Златоглавая Тверь. Древлянское и Тверское царства поначалу дружили (об их соединенные дружины разбилась бешеная татарская конница, и голова Чингисхана была торжественно провезена на пике, а татары навсегда отхлынули в свои степи), но впоследствии отношения испортились, династические браки прекратились и государства пошли разными путями – здесь были и войны из-за Сибири (которую в конце концов удалось победить более или менее приемлемо), и много других сложностей. В свое время именно в Твери вернувшиеся из европейских походов вольтерьянцами молодые офицеры истребили царскую фамилию и провозгласили республику, просуществовавшую без малого полторы сотни лет в корчах реставраций, реформации и военных переворотов и наконец окончательно добитую социал-демократическим путчем, – так что теперь на севере существовала социал-демократическая федерация Тверско-Новгородской, Сибирской и Амурской республик, с каковой состояли в союзе Республика Русских Америк, включавшая в себя Аляску, Калифорнию и те земли, что на Земле-1 были известны как канадские провинции Юкон и Британская Колумбия, а также Республика солнечных Гавайев (на Земле-1 русский протекторат над Гавайями оказался недолговечным, но здесь обстояло наоборот).

А на юге, от Оки до Черного моря, от Карпат до озера Байкал, раскинулось Древлянское царство – динозавр былых времен. Наследственная монархия при полугосударственном капитализме, власть императора частью по-английски номинальна, частью по-византийски необъятна. Космонавтика, ядерное оружие. Древляне. Град-Столица Коростень.

Даниил смотрел на знакомых и вспоминал, как увидел их впервые.

Пал Палыч Хрусталев, начальник секретной службы Генерального штаба, охраняющей августейшую семью. Нынешний начальник Даниила. Аполитичный служака. Любит иногда запить.

Княжна Черовская, блудливо-очаровательная киса. В свои двадцать два жуткая шлюха, при одном упоминании о которой густо краснеют даже кавалергардские ротмистры. Единственное положительное качество – не интриганка.

Фельдмаршал Осмоловский, глава Государственного Совета. Известен хроническим стремлением к справедливости, как он ее понимает – чтобы все было спокойно, чтобы все жили дружно и никто никого не обижал. Старенький, скоро умрет.

Бонч-Мечидол, сорокалетний генерал от инфантерии, военный комендант Коростеня. Популярен в армии. Себе на уме. С женщинами мужествен. Кумир молодых офицеров – поскольку единственный, кто ухитрился изобретательностью и хамством вогнать в краску княжну Черовскую.

И человек у колонны…

Пятьдесят два года, но выглядит гораздо моложе. Квадратное лицо, стрижка ежиком, спокойные ласковые глаза – маршал Вукол Морлоков, Главный Сберегатель и шеф Министерства Урегулирования Умов.

Взмыл он незаметно и пугающе. Лет до сорока скрипел в охране императора на третьих ролях, в МВД. А десять лет назад тогдашний министр внутренних дел, гнувший подковы детина, вдруг скончался от дизентерии, его заместители оказались заговорщиками и инсургентами, были нереально быстро расстреляны, по стране прокатилась волна арестов, никто ничего не соображал, наиболее дальновидные послы в заграницах попросили политического убежища, а недальновидные были вызваны в Коростень и расстреляны как изменники, замышлявшие продать Великую Древлянию папе римскому, масонам и шиитам; прогремели десятка четыре процессов членов Государственного Совета, генералов Генштаба, армейского командования, государственных и политических деятелей, и обвинения были такими идиотскими, что им поверили умные люди. В стык к этому были разгромлены четыре политические партии: Имперские Демократы – за оппортунизм, переходящий в коммунистическую пропаганду; Конституционные Либералы – за политическую близорукость, переходящую в терроризм; Партия Древлянского Возрождения – за космополитизм, переходящий в оскорбление величества; Умеренные Республиканцы – за республиканские идеи, ни во что не переходящие и опасные сами по себе. Древлянские Пламенные Большевики, не дожидаясь разгрома, скрылись в подполье, и правильно сделали – ибо были тут же преданы анафеме, как агенты Твери и Гавайев (вот насчет Гавайев была форменная клевета). Шестая партия. Официальные Социал-Демократы была основательно почищена и урегулирована, но уцелела и стала парадной принадлежностью дворца наряду со старинными пушками и лейб-гвардейцами в высоких киверах у ворот. Жандармские подразделения прошлись по студенческим городкам, редакциям и профсоюзам. Все это длилось девять дней, а на десятый возникло вдруг, словно Афродита из пены морской, Министерство Урегулирования Умов, и воссел маршал Морлоков…

И вот над страной который год бушует почти беззвучная, почти невидимая гроза. На улицах много ярких машин и красивых девушек, цены не поднимаются, в небо исправно взлетают космические корабли, Древлянские батискафы штурмуют Марианскую впадину, приезжают на гастроли зарубежные звезды…

Однако никто не уверен в завтрашнем дне. Опасно верить в Атлантиду, опасно верить в бога, опасно носить мини-юбку, ибо все это и многое другое провозглашено идеологической диверсией, происками Запада и тверских коммунистов. Не далее как вчера было компетентно разъяснено, что созвездие Большой Медведицы и «черные дыры» являются позднейшей фальсификацией и реакционными бреднями буржуазной псевдоастрономии и, разумеется, не существуют. После этого недосчитались многих астрономов. Надо сказать, что с «черными дырами» было проще – они чернели где-то у черта на рогах, их и так никто никогда не видел. Значительно сложнее и труднее обстояло с Большой Медведицей или безвинной птицей дрозд, провозглашенных происками военных генетиков тверского соседа, – но МУУ никогда не пасовало перед трудностями…

Сам по себе Морлоков даже с его умом и энергией выбился бы в лучшем случае в полицмейстеры захолустного городишка, но он сделал великолепный ход: дал понять тем, кто с удовольствием готов был поставить знак равенства между своими врагами и врагами народа, что таковое отныне разрешено. Отныне всяк, мечтавший изничтожить научного оппонента, полового конкурента, недруга, мог встать под морлоковские знамена. Не бесплатно, ох не бесплатно…

Даниил, как и многие, с любопытством ждал: император, которому не было и пятидесяти, умирал от рака, и звезда Морлокова через неделю-другую могла потухнуть в бочке с гнилой водой…

Отсюда Даниил видел в окно старинную кованую ограду дворцового парка и часовых, застывших в настороженно-раскованных позах. Льдисто искрились примкнутые штыки, смертельно больного императора бдительно охраняли. Сам по себе он был никаким – ни хорошим и ни плохим, и в историю ему суждено было войти исключительно как императору, которым вертел, как хотел, маршал Морлоков…

Даниил лениво разглядывал зал.

Академик Фалакрозис, творец трудов, развенчивавших веру в бога и Атлантиду и вскрывавших истинную сущность птицы дрозд.

Круминьш Арвид Янович, бывший полковник латышской гвардии, некогда битой поляками под Краковом в приснопамятной датско-тверской кампании, а ныне второй секретарь тверского посольства. Шпион, конечно, как это за вторыми секретарями любых посольств по всему свету водится. С кем это он так мило беседует? Ага, Радомиров, новая восходящая звезда древлянской дипломатии, в свои тридцать два только что назначен заместителем министра иностранных дел. Десять лет назад, будучи выпускником Императорского дипломатического лицея, помог в разоблачении двух послов, наемников масонского шиизма. Анна, его жена, – ослепительная красавица, копна золотых волос, фигура дерзких очертаний. Здесь же Огюст Шибоботе, официально – президент, а неофициально – диктатор одной африканской страны средних размеров, верной союзницы Твери; огромный негр непонятного возраста в белом костюме, украшенном десятком огромных орденов, в сапогах с огромными золотыми шпорами. По данным разведки, имеет привычку кушать своих политических противников зажаренными под соусом провансаль. Приехал подписывать весьма важный трехсторонний договор о сотрудничестве, разнообразной помощи и всем таком прочем.

Грузный мужчина во фраке, простецкое круглое лицо, редкие светлые волосы. Представитель фирмы «Тверьстанкоэкспорт», он же резидент тверской разведки в Древлянском царстве – это он, едучи на машине в Коростень, подобрал на шоссе Даниила, находившегося в крайнем расстройстве чувств из-за того, что дверь на Землю-1 захлопнулась и невозможно было вернуться назад. Разговорил его, а там и взял на работу, создал родословную, легенду, внедрил в хрусталевское ведомство. В Землю-1. Резидент, похоже, не очень верил, но тактично не показывал этого перед Даниилом.

Сероглазая брюнетка в розовом платье с бесценным ожерельем на шее – царевна Наталья, любовница Морлокова. Царевен было двое: Наталья была младшая, а старшая, Ирина, любила Даниила – так уж оно получилось…

* * *

Серые глаза – рассвет,

пароходная сирена,

дождь, разлука, серый след

за бортом бегущей пены…

Р. Киплинг

А когда занудная музыка, шитые золотом мундиры, блестящий паркет и созвездия зыбких огоньков свечей надоели ему до тошноты, он поднялся на второй этаж, свернул в старое крыло и уверенно углубился в лабиринт запутанных, тускло освещенных переходов.

В нишах шуршали кружева, слышались смешки, куртуазная возня и нечаянные стоны. Временами навстречу бдительно выдвигались охранники и, узнав, отшатывались – фаворит, бля… В маленьком круглом зале, крест-накрест пересекавшемся шестью коридорами, наперерез Даниилу прошла, смеясь, занятая друг другом парочка в пышных, вовсе уж древних нарядах. Даниилу почудилась в них какая-то несуразность. Пройдя метров двадцать, он сообразил: и кавалер, и дама не отбрасывали тени…

Первым побуждением было бежать куда-то и что-то делать, но он вовремя опомнился, засмеялся и махнул рукой. Постоял в колышущемся полумраке и пошел дальше, вверх.

Вышел на узкую галерею, опоясывавшую на головокружительной высоте главную башню дворца, построенного еще миланцем Антонио Солари, непосредственно причастным к появлению на свет в царском семействе незаконнорожденного дитяти и разорванным за то лошадьми – правда, прежде чем отдать такой приказ, дед бастарда царь Гремислав Свирепый хозяйственно дождался окончания строительства…

У высоких, по грудь, пузатых балясин перил стояла она, Ирина. Даниил подошел к ней, обнял сзади. Она молча прижалась щекой к его руке. Над головой у них в замшелых бойницах сонно ворочались, царапали крыльями камень старые вороны – непременная принадлежность дворца вот уж пятую сотню лет, подарок Елизаветы Английской царю Стахору Второму. Внизу мириадами огней подмигивала, подсматривала, скалилась, дразнилась столица, древний град Коростень. Даниил повернул девушку к себе, но она уклонилась и ткнулась щекой в его плечо.

– Лучше бы она была выдумана, наша история, – сказала она.

– Ты этого хочешь?

– Нет, что ты…

– Тогда не мели ерунды. …

– Я говорю то, что ты думаешь. – Она взглянула ему в лицо. – Ведь правда, думаешь?

– Проклятый клубок… – сказал Даниил. – Отец скоро умрет, ты станешь императрицей, а я – признанным фаворитом. Ничего странного и унизительного, дело привычное и в общем-то житейское – одни ненавидят, другие завидуют, и все заискивают… У тебя, надеюсь, хватит соображения не жаловать меня орденами и титулами?

– Не надо, хорошо? А то я плакать буду. Я все понимаю, но что же нам делать?

«Нечего нам делать, – подумал он тоскливо. – Всю жизнь, похоже, придется торчать на Земле-дубле, игроком на чужой шахматной доске? Уйти, что ли, в леса, там повстанцы водятся…» Но какой смысл за что-то бороться здесь, к чему-то привыкать, если это не его планета, не его мир, если здесь он – чужак, освобожденный по законам своего мира от любой ответственности за все здесь совершенное? Остается плыть по течению, то наслаждаясь этой восхитительной вседозволенностью, то грустя у захлопнувшейся «двери»… Девочку эту любить, славная девочка, влюблена по уши, как в историческом романе, мать их так.

– Обними меня, – попросила Ирина.

Даниил осторожно поцеловал ее, как ребенка.

– Хороший ты мой, – сказал она.

«Какой я? – подумал он. – А черт его знает, какой я. Я – опытный физик, неплохой инженер, который плыл по течению ТАМ, в том мире, потому что ничегошеньки не зависело там от Д. Батурина, канд. ф.-м. н.». А бороться за то, чтобы от него что-то зависело, казалось бессмысленным, и жизнь колыхалась, как обрывок газеты в зеленоватой стоячей воде, лениво и бесцельно. И здесь приходится плыть по течению, нас очень хорошо научили плыть по течению, расслабясь, мы делаем это уже без всякого протеста и ропота душевного, не забыв поблагодарить всех кого следует и лично…

Они стояли обнявшись. В двухстах километрах над ними парили в космической черноте вооруженные лазерными пушками «челноки» с белыми звездами и «челноки» с красными звездами и принюхивались к стартовым площадкам вражеских баллистических ракет орбитальные платформы с невиданно хитроумными и секретными агрегатами на борту, а в кратере Арзахель майор Пронин выслеживал, прячась в лунной тени, подполковника Гопкинса, намеревавшегося открыть бардак с виски и девочками на невидимой с Земли стороне Селены, а на Венере ирландско-польский контингент войск ООН силился не допустить резни между двумя…

Альтаирец Кфансут решил переместиться поближе к Земле, для чего притворился авиалайнером «Сабены» и заскользил вниз, вниз, вниз…

* * *

Гвардейца красит алый цвет,

да только не такой.

Он пролил красное вино,

и кровь лилась рекой,

когда любимую свою

убил своей рукой.

О. Уайльд

Жемчужно-серая машина показалась в зеркальце заднего вида, выросла на глазах, промчалась мимо, обдав всплеском ветра, один мимолетный взгляд, И машина уже далеко, словно собралась навсегда исчезнуть из жизни Даниила, но его «опель» уже вырвался на дорогу, мчится следом, следом, легко обходит жемчужно-серый «роллс-ройс», идет впритирку, так что между машинами – не больше миллиметра теплого осеннего воздуха, и Ирина еще успевает бросить удивленный взгляд на полускрытое темными очками лицо Даниила, явно не узнавая его, а больше она ничего не успевает, потому что дорога круто сворачивает вправо, но «опель» со страшной силой ударяет хромированным боком в бампер «ройса», и «ройс» летит с обрыва, гремя на камнях, лязгая, превращаясь в груду взлохмаченного металла, словно доказывая неизвестно кому и зачем, что жизнь наша соткана из нелепостей и чем больше в ней нелепостей, тем чаще, упорнее и терпеливее ее называют разумной. А потом с грохотом взрывается бензобак, и там, где была машина, взметывается черно-желтый огненный клубок, похожий на миниатюрный ядерный взрыв…

…на лоб ему легла маленькая теплая ладонь. Даниил медленно вынырнул из кошмара.

Слабо мерцала на столике сиреневая сова, идиотский символ мудрости. Он увидел испуганные глаза Ирины.

– Сон?

– Сон, девочка. Противный и страшный.

– Расскажешь?

– Нет.

– А я приказываю. Слышите, ротмистр? Царевна приказывает.

– Я тебя убил, – сказал Даниил. – Там, в кошмаре.

– Вот злодей, карбонарий… – Ирина привычно умостила голову у него на груди. – Значит, будем любить друг друга долго и счастливо, есть такая примета, и старые сонники пишут…

Сиренево рдела сова. Утыканную белыми звездами тишину за окном внезапно разорвал заполошный, пульсирующий, захлебывающийся рев черного фургона МУУ. Ирина вздрогнула, прижалась теснее, сердце ее под ладонью Даниила заколотилось чаще.

Альтаирец Кфансут смирненько сидел на обочине, прикинувшись закрытым на учет пивным ларьком.

* * *

Гусарская рулетка – жестокая игра…

Е. Евтушенко

Штаб-ротмистр Даниил Батурин восседал за столом и тупо пялился на запечатленную с самолета высотной разведки Чертову Хату. Больше всего ему хотелось разодрать цветную фотографию на кусочки – медленно и старательно. Но что меняло?

История Чертовой Хаты была недолгой, но загадочной, смутной и жутковатой, всплыла она совершенно неожиданно, как всплывают из морских глубин проржавевшие, пережившие тех, кто их поставил, морские мины. И смерть эта история сеяла, подобно мине.

Первым оказался штык-корнет Котя Верхоленский из хрусталевского ведомства, светский раздолбай и баламут, так себе работничек. Однажды его с приятелями занесло в диковатые леса Радомежской губернии, где поддавшая золотая молодежь, числом четыре человека, обнаружила в распадке, в отдалении от дорог трехэтажную виллу современной постройки. Находясь в состоянии алкогольного опьянения, господа офицеры возымели желание туда попасть – Коте почему-то взбрело в голову, что там скучает молодая хозяйка неописуемой красоты, которую старый ревнивый муж упрятал подальше от столицы. Однако вместо красотки в воротах появился здоровенный лоб и, поигрывая автоматом, предложил гостям убираться к той самой матери.

Котя на него наорал, махая удостоверением, после чего получил по сусалам. В подкрепление привратнику прибыли еще четверо столь же устрашающего сложения и не менее серьезно вооруженные. Они популярно объяснили, что гости лезут на территорию сверхсекретного военного объекта. Гости стушевались и ретировались.

Но Коте шлея попала под хвост. Как он по секрету рассказал Даниилу с Хрусталевым, он голову мог дать на отсечение, что вилла ничуть не походит на секретный объект, тем более военный. Будь это генеральская дача, он бы докопался. И корнет решил копнуть еще глубже, используя светские связи и погоны своего ведомства. Юношеска любопытства ради.

Видимо, по молодости лет копать он начал чересчур открыто и нахраписто и с маху наступил на чью-то любимую мозоль, иначе почему через три дня его пристрелили у собственной калитки? Одного из его спутников по той поездке сшибла на перекрестке так и не отысканная впоследствии машина, второй исчез, растворился, как сахар в чае, а третий по пьянке утонул в дальнем уголке торгового порта – однако вскрытие показало, что дышать он перестал за час до того, как оказался в воде. Эта череда смертей прошла незамеченной никем, кроме Даниила с Хрусталевым, а уж те призадумались.

Для начала они хитроумными окольными путями подкинули довольно влиятельному полковнику из конторы, как раз и охранявшей секретные военные объекты, хитро сработанную дезу – информацию о вилле, служащей, по некоторым данным, гнездом иностранного военного шпионажа. Полковник засучил рукава.

Так, с засученными рукавами, он и переселился в мир иной буквально через два дня, сгорев со своими помощниками в рухнувшем вертолете. Авария. Несовершенство техники, или усталость металла, или пьяные механики закандрючили не ту херовину не в ту дырку, или похмельный пилот дернул не ту ручку. Бывает. Даже с полковниками…

Даниил с Хрусталевым поняли, что дело весьма нешуточное – каким бы рассекретным ни был объект, принадлежи он в самом деле армии, полковника всего-навсего обматерили бы в каком-нибудь высоком кабинете…

Тогда столь же хитроумными окольными тропками деза пропутешествовала в МУУ, к начальнику одного из отделов, ярому карьеристу – на сей раз как информация о гнезде террористов, притаившихся в радомежских лесах, о хазе, где злодеи пляшут с девицами в мини-юбках, лопают жареных дроздов, поклоняются Большой Медведице и замышляют поджечь штаб-квартиру МУУ.

Не успев добраться со сногсшибательной информацией до Морлокова, ярый карьерист утонул в собственной ванне. Глубоко нырнул, попал в омут… Бывает. Выходило, что и хозяйством МУУ виллу считать нельзя.

Тогда? Триада спецслужб – хрусталевское ведомство, военная разведка и МУУ – отпадали. Других тайных служб в стране не имелось. Вдобавок сообщение Даниила крайне заинтересовало.

Резидента – в особенности когда Резидент лишился трех своих агентов, сунувшихся было прощупать дальние подступы… Впервые Даниил узрел Резидента в некоторой растерянности. Ни одна из разведок мира не могла бы организовать все эти фантасмагории без того, чтобы в мире, набитом двойниками и тройниками, об этом не пронюхали бы конкуренты. Но никто ничего не знал. Ни на одной из полулегальных «черных бирж» торговли разведсекретами ничего проясняющего не всплывало. Разве что виной всему был дьявол, в которого как-то неудобно верить, ибо его существование никакими агентурными данными не подтверждено…

Словом, на шее у немногих посвященных повисла тягостная загадка, ларчик с ключиком внутри. Нетрудно было выбросить на виллу батальон коммандос, но где гарантии, что в руках окажутся улики и доказательства? Хэккеры Хрусталева принялись беззастенчиво шарить по закоулкам компьютерной памяти самых разных ведомств, но пока что реальной выгоды не обрели.

Бонч-Мечидол, которого по размышлении Хрусталев взял в сообщники, послал пошнырять на большой высоте над виллой самолет электронной разведки, но толку от этого научного аэроплана оказалось чуть. Хрусталев озлился до того, что разыскал в глухих закоулках Сердоблинской губернии деревенского колдуна, окруженного в родных местах почтительным страхом, запер его в подвале и велел расшибиться в лепешку, но выколдовать отгадку. Параллельно Пал Палыч велел хэккерам удвоить труды, надеясь, что дикий и дурацкий сплав языческого ведовства с кибернетикой к чему-нибудь да приведет.

А наблюдение за виллой продолжали. Судя по всему, ее таинственные хозяева, запасшись всем необходимым, сидели там безвылазно, и их таинственные замыслы контактов с внешним миром пока что не требовали. Однажды, правда, перехватили кодированную радиопередачу с виллы, но краткость ее позволяла думать, что это было обычное донесение: «Все в порядке, ничего нового». А может, и нет…

Замигала лампочка селектора, и Даниил щелкнул клавишей.

– Чем занимаешься? – раздался бодрый голос Жени.

– Да голову ломаю, – сказал он вяло.

– Вот и давай к нам. Хрусталев опять в разносе, тебя требует, прямо-таки в приказном порядке. Езжай давай.

«Вот и прекрасно, – подумал Даниил. – К черту и Резидента с его стойкой коммунистической идеологией, и Морлокова с его синемундирными сержантами, и Чертову Хату…»

Он спустился вниз. В вестибюле навстречу выскочил душевный человек Методий, председатель месткома, запойный общественник в есаульском чине. Сейчас алкоголем от него не пахло, глаза у него были рыбьи, а из его потертой дерматиновой папочки торчали листки машинописи с грифами: «неописуемо Секретно», «секретно значительно менее», «секретно постольку-поскольку».

Даниил попробовал увернуться, но Методий прижал его к перилам и жарко зашептал в ухо:

– Ротмистр, дорогуша, вы ведь на древнешумерском не читаете?

– И не пишу тоже, – сказал Даниил.

– Вот и хорошо, золотко, вот и ладненько, распишитесь-ка.

Методий сунул ему синий с золотым обрезом бланк МУУ. Настоящим компетентно разъяснялось, что согласно последним идеологическим изысканиям древнешумерский язык оказался буржуазным псевдодиалектом загнивающего класса, а посему все, имевшие политическую близорукость его знать, автоматически являются врагами народа и безусловно подлежат. Чем и предписывалось заняться всем низовым организациям.

На проспекте Бречислава Крестителя было тесно от черных фургонов МУУ – там искореняли. Подотдел Шумера Института прикладной лингвистики был оцеплен тройным кольцом. Из окон летели, рассыпаясь снегопадом, пачки рукописей, звенели выбиваемые стекла, доносились крики и женский визг. По двору гнали прикладами мужичка в замасленной робе, он стряхивал ладонью кровь и орал:

– Да говорю: кочегар я, кочегар! Сроду не был в вашем Химере!

Его хрястнули прикладом по затылку, раскачали за руки, за ноги и швырнули в фургон. Следом отправили девушек в разодранных платьях, толстяка в академической шапочке, кричавшего что-то про пыль веков, и табунок мужчин аспирантского вида. Сине-малиновые деловито добили стекла, собрали бумаги, сорвали вывеску и написали мелом на воротах: «Гниздо лекведеровано». Старшина со скуластой половецкой харей (среди сержантов МУУ было много половцев и хазар, по причине неграмотности считавшихся наиболее благонадежными) размашисто расписался и заорал:

– Значитца, так; враг народа в турма, девкам в караулка, бумага в котельный! Зевака, прочь ходи, иначе кишка штыком пори!

Немногочисленные зеваки торопливо засеменили врассыпную. Вереница огромных черных фургонов, завывая, умчалась. Даниил поехал дальше.

Отправляясь в разнос, Хрусталев, как правило, выезжал на природу, к речке в Ведьмином бору, где, как гласило официально запрещенное предание, тысячу лет назад сам Бречислав Креститель остановился под дубом по некоторой надобности. В свое время на дубу красовалась мемориальная доска, привлекавшая вереницы паломников, но с восшествием Морлокова компетентные, идеологически подкованные лица под руководством академика Фалакрозиса установили, что Бречислав Креститель, будучи исторической личностью, не мог иметь абсолютно никаких вульгарных некоторых надобностей. Паломников разогнали, доску увезли под конвоем в неизвестном направлении, а дуб искоренили. Приближаясь к месту, Даниил все чаще замечал в кронах сосен охранников в серых плащах, шляпах и темных очках. Они бдительно озирали местность в мощные стереотрубы, что-то писали в блокнотах и неумело перекликались птичьими голосами.

Поляну у ручья тесно окружали вековые сосны жуткого облика, обросшие зелеными кружевами лишайника. Впритык к соснам стоял длинный черный «гамаюн» с распахнутыми дверцами. На углях вкусно дымили шашлыки, из ручья торчала батарея оплетенных золотистой фольгой горлышек. Магнитофон истошно орал на толстом пне:

Спасибо вам, святители,

что плюнули да дунули,

когда мои родители

зачать меня надумали

в те времена укромные,

теперь почти былинные,

когда срока огромные

брели в этапы длинные…

Хрусталев был аккурат с тридцать седьмого года, и его мать, беременная им, бежала с севера в Древлянию, когда сухорукий семинарист объявил себя господом богом. Об отце Хрусталев ничего не знал даже теперь, и каждый сентябрь на него находило – вот как сегодня.

Он сидел, уютно опершись спиной о колесо, в расстегнутом кителе, растрепанный, и тянул шампанское из горлышка, задрав толстое донышко бутылки к небесам. У шашлыков хлопотала Женя, бывшая военная летчица (ее вышибли из полка, когда папа-дипломат пополнил ряды невозвращенцев, а от остального ее спас Хрусталев) – точеная фигурка, русая, стрижка под мальчика, лицо то дерзкое, то детски невинное. Вопреки массе бородатых анекдотов про шефа и секретаршу любовь здесь была серьезная.

– Здорово, ханурики, – сказал Даниил. – Гудите?

– Как паровозы! – радостно заорал Хрусталев. – Евгения, мечи на пень! – Он отшвырнул пустую бутылку, на четвереньках добрел до ручья и вытащил две новых. – Так выпьем же за Шумер! Видал, что в городе делается? Ну, погоди, ну, помрет император, околеет маленько, я же из Вукола краковской колбасы наверчу!

Опорожнили. Съели по шашлычку. На деревьях каркали и свиристели охранники.

– Цыц, пернатые! – гаркнул Хрусталев, и птичий гомон стих. – Ох, Данька, Данька, что за жизнь у охранника, не представляешь ты себе… – Он звучно икнул и продолжал с цыганским надрывом. – Каждого подозревай, на каждого смотри волком, жди пакости от любого, весь свет во врагах держи. Иногда сам на себя покосишься: а почему эта харя все трется возле императора, кто таков, откуда и зачем? Эх, пошло оно все в…

Женя мимоходом залепила ему подзатыльник, и Хрусталев покорно умолк. Вытянув еще бутылку, он заплакал и, загибая пальцы, путаясь в датах, ошибаясь в именах, принялся перечислять самодержцев, в результате недосмотра охраны померших от апоплексического удара, несварения желудка, прежестокой колики и общей меланхолии организма. Временами он начинал матюгаться, но Женя была наготове, и подзатыльники прилетали как раз вовремя.

– А все почему? Недостаточно бдим, мать их… – Хрусталев блаженно улыбнулся очередному подзатыльнику. – А Вукола я все одно пришибу. Деленда эст.

Человек он был от природы добрый, ранимый, а жизнь и долг понимал исключительно прямолинейно – охранять подлежащего его заботам императора, не жалея души и сил, а при необходимости и жизни. Он и охранял. Изобретательно и неустанно, с использованием всех чудес технической мысли. Он терпеть не мог Морлокова, по убеждениям был стойким республиканцем, но тщательно это скрывал, потому что принес присягу на верность императорскому дому…

– Вот, смотри! – Хрусталев ткнул пальцем. – Ты скажешь, что это благонамеренный лесной обыватель? Может быть. Я же обязан подозревать, что это – агент. Эй ты, руки вверх!

На том бережку встал на дыбки заяц и с любопытством взирал на генерала. Хрусталев достал пистолет. Вокруг зайца взлетели мох и песок. Заяц невредимо сидел. Хрусталев звонко защелкнул новую обойму, высадил и ее. Заяц сидел. Потом презрительно прищурил и без того косые глаза, плюнул и, непристойно повиливая задом, направился в кусты.

– Охрана! – взревел Хрусталев.

Охранники понеслись за зайцем, сталкиваясь и шумно проламываясь сквозь бурелом. Лес наполнился уханьем, гоготом, топотом и свистом.

– Вот такая работа, – печально сказал Хрусталев. – Брать отпечатки пальцев у леших и водовозных кляч, шарахаться от теней, разгонять метлой привидения и выть на луну. А тот, кого ты охраняешь, никому не нужен, даже себе самому, и сиди гадай, откуда придет то, что нас сметет, – должно же нас что-то вымести поганой метлой по причине нашей полной никчемности?

Лицо у него набрякло и покраснело, а упрямые серые глаза оставались осмысленными и трезвыми. Иногда Даниил его упорно не понимал – когда он валял ванечку, когда говорил серьезно.

Подошла Женя, присела на корточки, пересчитала пустые бутылки:

– Семь. Ох, генерал, начну я тебя от алкоголизма лечить…

– Вылечи меня лучше от дурных предчувствий, – Хрусталев невозмутимо откручивал проволочку. – Женечка, милая, когда же ты поймешь – если не буду периодически отключаться, я с ума сойду, с ума сбегу… Перейдем на коньяк?

– Я тебе перейду, – грозно пообещала Женя. – Жрите пока что послабее. Даниил, это и к тебе относится – я вас боюсь временами, кажется, будто вы мертвые, психи этакие…

Она ушла возиться с новыми шашлыками. Хрусталев, подмигнув Даниилу, извлек из сапога старый нетабельный револьвер. Вставил один патрон, раскрутил барабан, уткнул дуло в висок и нажал на спуск. Сухо, противно щелкнуло. Хрусталев горстью смахнул со лба пот и сунул наган Даниилу.

Даниил с замиранием сердца повторил его манипуляции. Щелкнуло, словно сломалась кость. Он помотал головой, ощущая во рту поганый привкус медной дверной ручки.

Незаметно подошедшая Женя вырвала у него наган, забросила в речку. Что есть силы ударила по лицу его, потом Хрусталева, ушла в машину и заплакала.

Смущенно переглядываясь, они допили коньяк. Издали доносились топот, вопли и хруст сучьев – охота на длинноухого агента продолжалась. Хрусталев подпер щеку ладонью, сделал жалостливое бабье лицо и заголосил тоненько:

– Мой костер в тумане светит, искры гаснут на лету…

– Ну почему я тебя до сих пор не бросила, алкаш несчастный, – печально поинтересовалась Женя.

– Потому что я тебя люблю, – сказал Хрусталев. – Чисто и нежно. Сам удивляюсь. Слушай, Женька, если я умру – ты умрешь за компанию?

– Ага, – сказала Женя. – Обязательно и непременно. А пока ты еще живой, иди ты к черту… Пойду за грибами, надоели мне ваши пьяные рожи, господа офицеры. На шашлыки поглядывайте – подгорят.

Взяла лукошко и ушла в лес.

– Коньячком, молодые люди, господа военные, не разодолжите ли? – послышался сзади вкрадчивый козлетон.

Рядом сидел на перевернутом ведре неизвестно откуда взявшийся старичок в полосатых шароварах и драненьком армяке – маленький такой, морщинистый такой, с седой бороденкой и колючими молодыми глазами. Даниил недоуменно подумал: почему он назвал нас обоих военными, когда в форме один Пашка?

– Эт-то что за явление хлюста народу? – спокойно поинтересовался Хрусталев и поднял свой «Ауто Маг» – огромнющую американскую машинку с силой удара пули в сто шестьдесят пять килограммов, дуру длинноствольную.

– Тихо, милай, – сказал старичок, и от вкрадчивой властности его голоса массивная американская дура опустилась сама собой.

– Шашлычки сними, подгорают. Ну, первая колом, вторая соколом?

Как-то само по себе получилось, что деда автоматически приняли в компанию. Он с удовольствием выпил два стакашка, сжевал палочку шашлыка и предложил:

– Погадать, ребята?

Они переглянулись и кивнули. Дед добыл из недр армяка пригоршню потрепанных старомодных карт, разметал их на донышке ведра по какой-то хитрой системе, дул на них, подравнивал, перекладывал. Закончив, полюбовался и спросил:

– На что – на смерть или на жизнь?

– На смерть, – шепотом попросил Хрусталев.

– Ага, – вгляделся дед. – Ехал «мусор» на телеге, а телега на боку… Так вот, не будет тебе смерти ни от ножа, ни от пули, ни от яда, ни от воды. Смерть тебе будет знатная, синяя, на большом стечении народа и в лихой коловерти…

– А точнее?

– Точнее в женской бане, там все напоказ, – веско сказал дед. – Народная мудрость – она, мусор, туманнее… А тебе… – Он посмотрел на Даниила. – Тебе, касатик, смерть будет серая и тусклая, несущаяся… Прощевайте, робяты, спасибочко за алкоголь, покедова, тудыть вашу в хрендибобер. Эскьюз ми, ежели что не так, и оревуар!

Он зашел за машину, а когда они бросились следом, никакого деда там не оказалось.

– Тоже мне – ворон здешних мест… – плюнул смачно Хрусталев.

Из леса чинно и торжественно двигалась процессия. Четверо охранников несли на плечах длиннющую оглоблю, на которой болтался привязанный за задние лапы давешний заяц. Следом гурьбой валили остальные особисты, перемазанные смолой, исцарапанные и гордые.

– А я ему – в затылок!

– Каратэ знал, гад…

– Старшина, ты живой? Как он тебе, а?

– Не свисти, Чижиков, лучше ремень подтяни…

Старшина отрапортовал:

– Неопознанный агент оказал сопротивление и убит при попытке к бегству. Протокол составлен. Компромата не обнаружено.

Хрусталев отмахнулся:

– Зажарьте в сметане, что ли… По деревьям!

У машины стояла Женя с лукошком грибов.

– Синяя смерть, – прошептал Хрусталев, пихая Даниила под ребра.

– Чего?

– Забыл, что говорил старикашка? Мне причитается синяя смерть, тебе серая.

– Ну и что?

– Болван! У Женьки глаза синие, а у твоей Ирины серые. Дошло? Ну, дед!

Они загоготали так, что притихшие было на деревьях охранники снова заголосили кукушками и попугаями.

Стараниями Жени хрусталевский загул и на сей раз превратился во вполне приличный пикник. Она поджарила грибы, красиво накрыла стол на пне, согнала с деревьев охранников, заставила их похоронить несчастного зайца, потом построила в колонну по двое и турнула в столицу. Они послушно затопотали по тропинке. Удалялась, стихала знаменитая строевая песня хрусталевцев «Абраша»:

Имел наш Абраша денег миллион,

и был наш Абраша в Ривочку влюблен.

И долго наш Абраша с Ривочкой дружил,

пока проклятый Гитлер войны не объявил.

Пошла пехота наша,

а с нею и Абраша…

Чинно распили последнюю бутылку. В машине потрескивала рация – секретную антенну мимоходом задевали пролетавшие государственные тайны. Бутылка пустела быстро, и Женя, положив гитару на колено, склонившись над ней, пела старинную английскую балладу:

Ну что же, у нас неплохие дела,

так выпей же с нами, красотка!

И с ними была,

и с ними пила

Джейн – Оловянная Глотка…

Она вскидывала голову, чтобы бросить взгляд на Хрусталева, и синие глаза так сияли из-под рассыпавшейся русой челки, что Даниил поневоле испытывал жгучую тоскливую зависть: у них с Ириной не было и никогда не будет такого вот пикника…

Женя последний раз ударила по струнам и резко отставила звякнувшую гитару:

– Собирайтесь, пьянчуги. Хорошее нужно уметь не затягивать, обрывать в подходящий момент…

Она ушла собирать посуду, и Хрусталев насквозь трезвым голосом шепнул Даниилу на ухо:

– Вчера днем в Чертовой Хате побывал первый за все время наблюдения посетитель – действительный тайный советник Радомиров. Дипломатическая звезда, мать его так…

* * *

…От смертного духа морозного,

от синих чертей, шевелящих в аду

царя Иоанна Грозного…

З. Луговской

Точная дата прибытия Аспида Сизокрылого на границы государства так и осталась неизвестной – частью по причине аполитичной темноты, частью по причине того, что он, очевидно, будучи по природе скромным, не подавал ни световых, ни звуковых сигналов. Вечером его еще не было, а назавтра утром он уже был.

Первым незваного гостя заметил школяр Омельяшка, командир звездочки юных морлочат. Будучи воспитан в духе повышенной бдительности ко всему импортному, он примчался на ближайшую заставу и сообщил, что аккурат на порубежном холме сидит нечто здоровенное и сизокрылое, антиправительственной пропагандой и шпионажем вроде бы не занимается, однако кто его знает, вдруг оно такое какое-нибудь? Потрясти бы…

Омельяшке дали пустую гильзу, ласковым пинком под зад отправили восвояси и объявили тревогу. Трясти визитера отправили урядника Мамыкина с пятеркой охранников. Они лязгнули затворами, щелкнули каблуками, сели в машину и отбыли. Первым делом объявили Аспиду, что он арестован. К этому сообщению Аспид отнесся наплевательски, то есть попросту его проигнорировал, и Мамыкин отдал приказ вязать. Стали Аспида вязать. Вернее, попытались.

Что там у них произошло, в точности не известно. Через час пожарные едва сняли Мамыкина с верхушки абсолютно гладкого фонарного столба в версте от места происшествия. Урядник всех кусал, никого не узнавал, а говорить членораздельно категорически отказывался. Его подчиненных после долгих поисков с вертолетов обнаружили увязшими по шею в болоте возле хибары лешего Федьки. Все они тоже были жутко некоммуникабельны. Леший Федька ничего не видел, ничего не слышал, ничего не знал. Поэтому был обвинен в пособничестве и государственной измене и взят. А машину так и не нашли.

Тогда местный воевода на свой страх и риск серьезно взялся за Аспида. К холму выдвинулась артиллерийская батарея с приказом молотить до полного изничтожения.

Молотила батарея, по ненадежным источникам, секунд около двадцати. Потом сгинула. Вскоре в кругах, близких к ЮНЕСКО, пронесся слух, что на одном из островов Микронезии папуасы обнаружили неизвестно откуда взявшегося детину в обрывках артиллерийского мундира. Первым делом он выдул ведро пальмового самогона, затем три часа пугал папуасов черными пророчествами, которых они по своей индустриальной отсталости не поняли, наконец скоропостижно женился на дочке вождя и зажил оседло. Но данные эти сомнительные.

После панических донесений воеводы столица зашевелилась.

Прямо на автостраду приземлились три реактивных транспортника, доставившие маршала Морлокова со свитой из психологов, зоологов, ботаников, секретарш и снайперов. Первым делом Морлоков расстрелял воеводу за саботаж, а его семью за недонесение. После чего приказал своей команде определить, что это за тварь расселась на холме и нагло игнорирует власти. Нужно заметить, что название «Аспид Сизокрылый» впервые употребил кто-то из пограничников, и оно автоматически привилось. Сам Аспид помалкивал. Скорее всего, даже наверняка, его звали абсолютно иначе.

Команда приступила к действиям, но уже через несколько минут выявилась ее полная несостоятельность. Филолога, попытавшегося было завести с Аспидом непринужденный разговор, Аспид молча зашвырнул в канаву. Через некоторое время там же оказался ботаник, а потом это стало напоминать беглый огонь – специалисты один за другим летели в канаву и сидели там тихо, не пытаясь выбраться.

Вукол Морлоков, стиснув зубы, наблюдал из-под расшитого золотом козырька фуражки, как покрывают себя позором и грязью лучшие специалисты, каких только он откопал у себя по лагерям. Рядом с ним маялся вольный – седенький профессор, специалист по старинному фольклору, прихваченный то ли по ошибке, то ли для количества.

Слева клубились над сопредельной стороной игривые облачка. Справа уныло опустили стволы пушек зеленые лобастые танки. Сзади, прихватив узлы с бельишком, кошек, самогонные аппараты и иконы, из деревни молча улепетывали землепашцы – подальше от Морлокова и криминально-научных сложностей жизни. В канаве смирнехонько сидели, стуча зубами, перемазанные специалисты. А впереди, на холме, разметав сизые крылища, скалился Аспид – нелепый, как знак лауреата премии «За укрепление мира между народами» на груди Сиада Барре, и страшный, как все непонятное.

– Ну что, старина? – почти ласково спросил Морлоков. – Пора бы и тебе, а? Парламентером-то?

– Не хочу, – признался профессор.

– А кто хочет? – философски заключил Морлоков. – Однако родина требует, пердун ты старый…

Он хотел махнуть охранникам, чтобы препроводили старца, но того вдруг осенило:

– А если это дракон?

– Ну и что? – искренне не понял Вукол.

– Прецеденты в мировом фольклоре отмечались неоднократно, – заторопился старичок, которому очень не хотелось к Аспиду. – Явление можно охарактеризовать как дракона, а все авторитетные источники отмечают, что дракону для того, чтобы он улетел, требуется взятка натурой, как то: драгоценные металлы, драгоценные камни и лица женского пола, желательно сексапильные.

– А ведь это идея! – ахнул Морлоков. – Взятка – это весьма реалистично и жизненно…

Золотые слитки из государственной казны доставил бронированный реактивный спецдирижаблъ с глухонемой командой. Первый Заместитель Морлокова, как вихрь, пронесся со своей спецгруппой по ювелирным магазинам столицы, смахивая драгоценности в портфель. Иногда в спешке кое-какие колечки-бранзулетки попадали в карманы его мундира, но от волнения он не обращал на это внимания.

На украшенном розами грузовике добытое торжественно подвезли прямо к Аспиду. Аспид посмотрел на это великолепие, в беспорядке рассыпанное по грязным доскам кузова, потом разинул пастищу и загоготал:

– Что я вам – Гобсек?

Все были настолько поражены, услышав впервые его голос и узнав к тому же, что Аспид обладает кое-какими познаниями в литературе, что зажмурились и не увидели, как Аспид дунул – и драгоценности разлетелись по окрестностям.

Морлоков, науськиваемый профессором, не сдавался. Снова по столице помчались завывающие черные фургоны. К месту действия доставили кордебалет «Кисонька» в полном составе – сотню хныкающих прелестниц. Кое-как их успокоили, обрядили в сексапильные купальники и колонной погнали на холм под возбуждающую секс-музыку.

Аспид оглядел перепуганных стриптизеток, снова разинул пастищу и загоготал:

– Что я вам – халиф багдадский?

И кордебалет как хреном смело. Позднее кисоньки обнаружились в гареме некоего нефтяного шейха, который в ответ на дипломатические ноты твердил что-то о неисповедимых милостях Аллаха и девочек не отдавал.

Специалиста по фольклору не успели расстрелять – в суматохе он драпанул на сопредельную сторону. Так как недопустимо было оставлять криминал без виновных, на ближайшей сосне вздернули без воинских почестей Первого Заместителя.

Операция застопорилась. Специалисты сидели в канаве, вслух мечтая о водке и бабах. Охранники прочесывали лес, сгребая в карманы разбросанные ювелирные изделия и палили по осиротевшим после бегства пейзан коровам – на предмет шашлыка. Труп Первого Заместителя чинно болтался в петле и только временами просил водки, в чем ему регулярно отказывали – покойнику водочного довольствия не полагается. Танкисты понемногу меняли на самогон боезапас и горючку, ловили девок по окрестным селам; наконец принялись лупить куда попало зажигательными, подпалили спецдирижабль и так надоели Аспиду, что он забросил их неведомо куда. Вместе с танками.

Вукол Морлоков, захватив два ящика водки, заперся в вертолете. Трое суток он без шума и песен истреблял свои запасы, а на четвертое утро вывалился наружу и помчался в одних кальсонах по росной луговине, вопя, что за ним гонятся враги народа с обрезами и арбалетами. Его не сразу решились ловить, но все же поймали наконец и напичкали соответствующими препаратами. Проспав сутки, он преисполнился прежней хватки и деловой холодности, развесил по осинам наиболее расшалившихся рыцарей своего воинства, вытащил из канавы специалистов, ободрил их обещанием сбавить срок и дал им водки. После чего отправился к холму сам. Остановился перед Аспидом и рыкнул:

– Какого же рожна тебе нужно, падаль шизокрылая?

– Ну вот, наконец-то, – неожиданно мирно сказал Аспид. – Я, понимаешь, по свету летаю, я – как вирус.

Вирус демократии. Демократию хочу.

– Чего? – не сразу сообразил Морлоков. – Это ты про что? Это кто? А-а, ты вон про что… Ну на кой она тебе?

– А у меня такой пунктик, – мрачно сказал Аспид. – Вирус я ейный, понял? Так что вынь да положь. Можно постепенно, но не черепашьими темпами.

– Никакой демократии не будет, – веско сказал Морлоков. – И не надейся, тварь. Для демократии мы исторически не подготовлены, так что лети себе с восходящими потоками. Иначе бяку сделаю.

– Шиш, – сказал Аспид и приготовился к дискуссии.

Но Морлоков, не слушая далее, спустился с холма и сел в самолет. Вскоре на равнине не осталось ни души.

Через час в небе загудел бомбардировщик, от него отделилось что-то черное, продолговатое и под ярким парашютом поплыло вниз, к холму, к Аспиду, с любопытством наблюдавшему за гостинцем.

– Ну-ка, что они там еще, стервы? – благодушно промурлыкал он, щекоча себя хвостом под мышкой.

И не закончил.

Грянул гром. Боги зажали уши.

Вихри закружились по равнине, из бугристой тучи ядовитой пыли взмыл к стратосфере косматый огненно-желтый разлапистый гриб. В багровом небе кружились пылающие ветки, и что-то печально блеснуло в солнечном луче – то ли слеза на дымящемся листке березы, то ли оптический обман.

И – ни следа, как и не было. Словно и не сидел, не окаянствовал, не требовал неприемлемого…

Но чьи это мощные крылья рассекают радиоактивный воздух над выжженной равниной? Чей немигающий взгляд, словно луч прожектора, поймал твое лицо?

Прочь! Слышишь! Прочь! Сгинь, морок, наваждение! Про-о-о-о-чь!

Ближе! Оно еще ближе! Спасите!

Морлоков проснулся на полу, облитый холодным потом. Тяжело дыша, он затравленно озирал комнату. Убаюкивающе светился розовый ночник – стеклянный бюст Иоанна Грозного. Блестели на столике три удобно разложенных пистолета. Маслянисто посверкивала кольчуга орденов на парадном мундире, приготовленном для завтрашних торжеств по случаю дня тезоименитства.

Дверь тихонько отошла, в щель просунулась жестяная рожа охранника с темными провалами глазниц:

– Маршал?

– Вон! – прошептал Морлоков.

Охранник исчез. Морлоков сидел на полу, и его тряс озноб. Легче не стало. Кто-то таился в темном углу, и в другом, и в третьем, зыбко колыхались портьеры, выдавая притаившиеся за ними фигуры, едва слышный шепот доносился от камина, от окна:

– Слыш-шишь? Слыш-шшишь!

– Нет, – прошептал Морлоков, сидя на полу, вжавшись в щель меж спинкой кровати и высоким сейфом. – Нет вас, нет…

– Здес-сь… – шептали призраки все слышнее. – Здессссь…

Порыв холодного ветра взметнул портьеру, засвистал по комнате, оборвал провод, и бюст Грозного погас. Бледный квадрат лунного света косо лег поперек спальни. Обрадованные темнотой, призраки выплыли из углов и заскользили к маршалу. Их белые лица выглядели обычными человеческими, и это было еще страшнее, чем если бы они были синие и клыкастые. Молодые и старые, мужчины и женщины, в форме и в штатском, в мундирах с оборванными погонами, в чем взяли, почти старики и почти девочки, расстрелянные в подвалах, приколотые штыками на этапах, забитые насмерть, изнасилованные, свалившиеся под тяжестью неуложенной в насыпь шпалы, они бесшумно смыкали полукруг, скользя к Морлокову, закостеневшему от страха в своем ненадежном убежище.

Он схватил бутылку, жадно глотнул, обливая вышитую эмблемой МУУ – волчьим солнышком – ночную рубашку, и швырнул бутылку в них, ненавистных.

Бутылка вылетела в окно и глухо рассыпалась далеко внизу.

Призраки молча надвигались.

И тогда Морлоков закричал тихо, тоненько, жалобно, забился, нащупал особую кнопку и бешено давил ее так, словно и она была врагом.

Налилась ослепительным светом огромная люстра. В кабинет вбежали, толкаясь, бросились к нему. Ощущая комариные укусы игл, Морлоков блаженно обвис в цепких, ко всему привычных руках. Теплота разлилась по телу, вытесняя затопившую череп пульсирующую боль. Урча, он грыз таблетки и не чувствовал их горечи. Медленно отпускало. Наконец он, жестами отослав всех прочь, велел погасить свет. Стало темно, врачи ушли. Прислушиваясь к себе, он долго лежал навзничь на ковре, не отрывая от него затылка, размеренно покачивал головой. Мир снова стал спокойным, и он встал, накинул халат, нырнул в потайную дверцу. Долго пробирался по узким ходам, построенным по приказу давно истлевших императоров изобретательным Солари, мимо застывших охранников, мимо истлевших ковров в нишах, где когда-то любили друг друга пылко и незамысловато – в соответствии с духом времени.

Дверца открылась. Морлоков почти бегом пересек комнату и упал на колени перед огромной кроватью с балдахином.

– Это ты? – хриплым со сна голосом пробормотала Наташа. – Опять? Задушат они тебя когда-нибудь…

– Страшно. – Морлоков сел рядом с ней, прижал к груди ее голову. – Душат, давят, подкрадываются… За что? Я ведь не садист, не палач, у меня идея, слышишь, Наташка? – Наташа слышала это в сотый раз и потому молчала. – Натали, милая, это же так просто – все должны быть как все… Идеальное государство – это механизм, как когда-то у ацтеков, исполнительность и четкость, больше ничего не нужно, поэтому жизненно необходимо убирать всех, кто способен внести в механизм ноту разлада, и не важно, как называется эта нота – инициативность, сомнение, популярность в народе, свободомыслие, способность критически рассуждать, талант, гениальность и так далее… Я рыдал, когда повесили того бородатого, он был великий поэт, но он был и нота разлада… А другой был великий ученый, но он был диссонанс… Ну почему они не хотят меня понять и обзывают палачом и дураком? Глупые обвинения, какие у меня выдвигают, – это исключительно в целях стратегии. Глупость загадочна, порой сбивает с толку самых умных людей, с идиотскими обвинениями прямо-таки невозможно спорить и обсуждать их, дикая несуразность в паре с беспардонной ложью – это упряжка, способная обогнать все прочие и умчать на край света… Только бы не расшибло, только бы, только…

– Бедный, – сказала сонная и теплая Наташа, старательно моргая, чтобы не заснуть.

– Без страха нет и не может быть механизма – это отлично понимали и Иван Грозный, и Петр Первый. Петр Третий был преисполнен самых благих намерений, уничтожил тайную полицию, вводил вольности, свободу всем религиям, но вводил все это не кнутом и не плахой, вот его и скинули, а вдобавок ославили недоумком… Драть нужно было и топора не бояться… И Павел – тот здорово понимал насчет механизмов, но мало рубил голов, вот ему апоплексию и оформили. Победителю прощают все… И всех.

Он заплакал, обнял Наташу и жадно стал целовать, словно хотел растворить себя в ней, уйти, исчезнуть, не быть, растаять.

Наташа знала его насквозь, тем не менее по неисповедимо-дурацким законам женской логики, ничего не имеющей общего с подлинной логикой, она его любила. Может быть, даже хотела от него ребенка – кто их, дур, разберет?

* * *

Я трудиться не сумел,

грабить не посмел.

Я всю жизнь свою с трибуны

лгал доверчивым и юным,

лгал – птенцам.

Встретив всех, кого убил,

Всех, кто мной обманут был,

я спрошу у них, у мертвых –

бьют ли на том свете морду

нам, лжецам?

Р. Киплинг

Вторую пятницу каждого месяца Вукол Морлоков принимал челобитчиков. Обставлялось это крайне торжественно, непременно в духе старых патриархальных традиций. На площади перед МУУ стояло высокое кресло с резной спинкой. В кресле восседал Морлоков в парчовом кафтане с маршальскими погонами и в бобрячьей знатной шапке, украшенной волчьим солнышком. Одесную стоял Первый Заместитель в соответствующем охабне и торжественно держал лагун с медовухой. Ошую помещался Второй Заместитель с грудой челобитных. За креслом толпились согнанные для почета заместители заместителей. Цепь сине-малиновых сержантов с карабинами наперевес опоясывала площадь. Поодаль нацелились камерами операторы телевидения.

Взревели трубы. Опасливо приблизились и бухнулись в ноги несколько мужичков.

– Ну, мирянушки, чего молите-просите? – спросил Морлоков на народном языке. – Али нуждишка какая свербит?

Мужички мялись, подталкивая друг друга локтями. Первый Заместитель делал им страшные глаза, и наконец самый смелый решился:

– У нас, это, значит, как бы того… Воеводу задавили.

– Кто посмел? Как посмели? – взревел Морлоков.

– Не злоумыслом, милостивец, – зачастил мужичок. – Не зловредно, не думай. От усердия от одного от нашего от темного… Он, сердешный, бывало взлезет куда повыше и все призывает: сплотитесь, значит, вокруг меня да сплотитесь, и непременно чтоб все, чтоб теснее, в ответ на решения, стало быть. Потому как момент, противостояние проискам и директива. Нам что? Мы народ послушный. Сплотимся, и снова сплотимся, и опять, согласно моменту. Нешто не станешь, когда момент? Плотились этак, плотились все теснее, да, видать, плотиться-то больше некуда стало, эдак тесно, значит, сгрудились, ну, воевода и это… Богу душу, потому как нехватка кислорода и пространства… Мы что – директива была, чтоб, значит, вокруг и теснее в ответ на происки и решения насчет дроздов… Ежели решено, мы завсегда исполнительные…

Морлоков хлебнул браги, подумал и сказал:

– Ладно, получите по пяти кнутов – за волюнтаризм. Нельзя же уж так все понимать в буквальном смысле, что вы, как маленькие? Воеводу дам нового. Но смотрите вы у меня – не шибко-то, с умом сплачивайтесь, место воеводе для дыхания оставляйте. Их, воевод, на вас не напасешься, если ради отпора проискам каждый раз душить – получится накладно. Изыдите.

Мужички изышли, ни живы ни мертвы. На смену им набежала кучка гладких бабенок. Эти были посмелее и сразу затараторили хором:

– Ой, батюшка, не выдай, заступничек!

– Цыц! – сказал Морлоков, не без приятности оглядев их. – По порядку, бабоньки.

– А дела такие, – выскочила кареглазая молодайка, слепленная словно бы по особому заказу взыскательного эротомана. – С мужнишками нашими беда. На государственной службе обрели бестелесность и полное неизвестно куда исчезновение.

– Это как?

– А ударные темпы гнали, как все гонят, – будущий сентябрь исполнить к нынешней субботе, а тот год, что отсюда не видать, – выдать к завтрашнему утру. Ну, по первости ничего такого, вкладывали мужики «ударно, а там стали мы достерегать неладное – мужнишки-то все прозрачнее делаются, кабыть истаивают, мебеля сквозь них видать и разный прочий домашний обиход… И по мужской части нет той рьяности, и вообще… А там они и совсем пропали. Ходили мы поросенком поклониться ученому человеку, прозывается неприлично – футуролог. Ученый человек поросенка принял, под блузки полазил, успокоился и враз объяснил: ваши мужики, гутарит, как раз сейчас и вкалывают аккурат в том году, который отсюда не видать. Слились с потоком времени, гутарит, и энтот поток обогнали благодаря патриотическому ударному труду… Это как же так: мы тут, а наши храпоидолы – там?! Ежели он там себе присуху заведет – и глаза ей не выцарапать! И денег домой не несут, и по мужской части неохват, и дети безотцовщинами шлындают. Возверни их, батюшка маршал!

Морлоков хлебнул браги, подумал и сказал:

– Вот что. Возвращать ваших мужиков негоже – государственное дело сполняют, это понимать надо. Да и понятия я не имею, как их из будущего выдернуть… Назначу я вам, пожалуй, пенсион. А что до прочего – ступайте вон в караулку, скажите, я прислал, там разберут, что к чему, как и куда. А ты, кареглазая, подзадержись, я освобожусь, сам тебе подробно про текущий момент растолкую…

– Да мне бы, батюшка, не текущий, а стоячий, – поклонилась в пояс молодайка.

Обрадованные бабы рысью понеслись к караулке, только кареглазая осталась, стояла и зыркала на Морлокова шалыми глазами.

В налаженном механизме вдруг произошел сбой.

Первый Заместитель отчаянно замахал руками, и телевизионщиков поперли в шею.

Взвод охранников, ощетинясь карабинами, проконвоировал к Морлокову снежного человека Филимона, здоровенного и сплошь мохнатого. Филимона изловили в дебрях. Ел он только сырое мясо, но не отказывался и от водки, по-человечески не говорил, бил вшей, спал на полу, политическую литературу жевал и драл в клочки, а на женщин реагировал насквозь утилитарно.

– Эт-то кто такое? – в полной растерянности осведомился Морлоков.

Филимон почесал под мышками, громко сделал амбре, потом оторвал у зазевавшегося охранника петлицу и сожрал ее дочиста, вместе с пуговицей.

– С-снежный человек, – паскудно лязгая зубами, доложил Первый Заместитель, от страха капая на Морлокова брагой. – Проверен, как только мыслимо. Н-натуральный, в-ваше превосходи…

Морлоков отобрал у него лагун и нервно осушил до дна.

Ситуация создалась щекотливейшая.

Официально было разъяснено, что никакого снежного человека нет, а верящие в него подлежат урегулированию. Но сам Филимон как объект и материальное тело ничему такому не подлежал – именно потому, что не был объектом и материальным телом, поскольку не существовал… Урегулировать Филимона было возможно, ибо сей шаг означал бы признание его материальным объектом… Н-да.

– Так кто это, ты говоришь? – ласково спросил Морлоков.

Заместители и прочая челядь нестройно постукивала зубами.

Караульные овчарки упрятали хвосты куда следует, одна позорно описалась. Над площадью повисла густая нехорошая тишина.

– Так кто это?

– С-снежный человек, – еле выговорил Первый Заместитель.

– Как по-твоему, голубчик, существуют снежные человеки? – обернулся Морлоков ко Второму Заместителю.

– Псевдонаучная псевдотеория, продажная девка империализма! – браво отчеканил тот.

– Вот именно, – сказал Морлоков. – Ты что же это, Первый, разводишь за моей спиной? Что проповедуешь? Измена в рядах?

Первого Заместителя сержанты сграбастали даже прежде, чем он успел пасть на колени. Буквально через пять минут он хрипел и сучил ногами в петле на ветке ближайшего дуба.

– Займешь его место, – сказал Морлоков Второму Заместителю. – Итак, поскольку снежных человеков не существует – перед нами самозванец и агент. Посадить в одиночку. Кормить. Выдать карандаш и бумагу и ждать, пока признается, на кого работает. Ждать, пока сам признается! Никакого активного следствия!

Филимон почесал пониже спины и сделал амбре еще громче. Его увели, где-то даже ласково попихивая прикладами. Челобитчиков оставалось еще с полсотни.

– Ты уж сам разберись, – сказал Морлоков Заместителю, подхватил кареглазую и исчез в парадном подъезде МУУ.

– Вот парадный подъезд. По торжественным дням… – пробормотал Первый Заместитель, приосанился, оглядел обступивших его просителей и рявкнул: – Брысь отсюда, мать вашу!

Челобитчики, сбивая друг друга с ног, порскнули кто куда. Первый Заместитель потянулся, подозвал сержанта и шепнул:

– Ступай-ка ты, братец, к студенточкам да привези неопробованную. Да сам не вздумай проверять, знаю я вас…

* * *

У царя был кол.

На колу не мочало –

человека мотало…

А. Вознесенский

Несмотря на возраст (а может быть, именно из-за возраста), Резидент обожал яркие спортивные машины. На этот раз он поджидал Даниила в пестрой, как тропическая бабочка, красивой, как предвыборные обещания, и элегантной, как дорогая шлюха, «Русалке». Даниил научился неплохо угадывать его настроение и сразу понял, что дела не блещут. Осторожно спросил:

– Опять что-нибудь?

– Вчера застрелился Радомиров, – сказал Резидент. – Тот самый, восходящая звезда дипломатии. Уехал на дачу, и там… А я его как раз собрался вербовать…

– «Спектакль»?

– Не похоже. Один любопытный аспект – в доведении до самоубийства негласно обвиняют МУУ, и МУУ этим необычайно раздражено, хотя до сих пор их не трогали никакие негласные обвинения. В общем, как мне донесли, ты поедешь к вдове вместе с их следователем. Морлоков звонил Хрусталеву и прямо-таки требовал, чтобы тот послал и своего представителя тоже. У меня создалось впечатление, что маршалу нужно из кожи вон вывернуться, но доказать свою непричастность.

– Кому доказать? Чье мнение может волновать Морлокова?

– Если бы я знал, мой мальчик… – вздохнул Резидент.

Через час Даниил подъезжал к громадному серому зданию МУУ. Получив плату, таксист погнал прочь так, словно за ним гнались черти всего мира.

Зеленые железные ворота открылись с тихим шипением, возник сержант в синем. Второй сержант проводил внутрь. Он шел сзади, грозно сопел в спину и сухо ронял:

– Направо. Налево. По сторонам не смотреть…

Они минут пять кружили по коридорам самого обыкновенного конторского вида. Изредка навстречу попадались офицеры в синем, с пухлыми папками в руках, и не слышно было из-за дверей воплей и стонов, и никого не волокли за ноги, а стены были выкрашены скучной бордовой краской. Из огромного вольера на внутреннем дворике в сторону Даниила загавкали здоровущие овчарки. Здесь же весело булькал частоколом распушенных на концах струй солидный фонтан, украшенный голой мраморной девкой.

Сержант довел его до белой двери и, не прощаясь, ничего не объясняя, ушел восвояси. Даниил нерешительно толкнул дверь и вошел.

За дверью оказался просторный светлый холл. В одном углу – полукруглая стойка бара, в другом – автоматы с сигаретами и жвачкой. У стойки сидели пятеро парней в джинсах и модных рубашках, модно подстриженные. И вовсю травили анекдоты из жизни древнего Шумера. А под локтем у рыжего, в элегантных очках детины лежал на стойке роман Пьера Бенуа «Атлантида». Даниил уселся на свободный стул. Бармен в униформе молча поставил перед ним бокал.

Где-то под потолком заскрипело, и жестяной голос заорал:

– Начальникам отделов с четвертого по седьмой собраться у завсектором социального планирования!

Четверо не спеша допили и ушли.

– Меня это, слава аллаху, не касается, – сказал рыжий. – Впервые у нас? Ну да, я смотрю, оглядываетесь и переживаете жестокое разочарование, не обнаружив ржавых клещей и жутких казематов?

– Вообще-то, да, – сказал Даниил.

– Типичные рассуждения дилетанта, – усмехнулся рыжий. – Клещи – это средневековье. А средневековье – это были времена, когда не умели придавать процессу получения информации ни научной основы, ни утонченности.

– Хотите сказать, что ржавые клещи заменили на никелированные?

– Ну, отдельные ретрограды так и поступают. Но прогресс не стоит на месте. Это вранье, будто внутренний мир человека необъятен, как Вселенная. Реакции, мысли и побуждения оказавшегося в каталажке человека подчиняются нескольким простейшим алгоритмам, и наша задача – использовать эти алгоритмы с максимальной отдачей. Здесь целая наука, на эту тему защищаются диссертации, издаются специальные журналы…

– Однако Морлоков?

– Морлоков – умнейший человек, – сказал рыжий. – Но он допустил одну стандартную ошибку: он полез на самый верх. А этого никогда не нужно делать. Миром правят лейтенанты, а не маршалы. Когда умрет император, маршалов вышибут на пенсию, а сержан-тов развесят на фонарях. Но лейтенантов, капитанов и прочих майоров на этих фонарях не будет…

– Явились, Батурин? – раздался за спиной женский голос.

Даниил обернулся. Его в упор разглядывала красивая темноволосая девушка лет двадцати, в джинсах и белой безрукавке с отштампованным в три краски изображением какого-то древнешумерского дворца. На плетеном поясе висела желтая кобура.

– Поручик Милена Дилова, – протянула она узкую теплую ладонь. – Поехали. Не будем терять времени.

Она провела Даниила в гараж каким-то хитрым коротким коридором, втолкнула в бирюзовую «Таврию» и села за руль. Сержант-привратник энергично направился было к машине, бормоча что-то насчет пропуска, но остановился вдруг, всмотрелся и заторопился назад в будку. Ворота распахнулись.

– То-то… – удовлетворенно хмыкнула Милена.

– Боятся?

– А ты думал! – Она гнала машину по осевой, не обращая внимания на светофоры и угрожающие жесты регулировщиков. – Женщина должна быть независимой, а независимость достигается еще и умением внушать страх. О чем ты там толковал с этим рыжим педиком? Знакомился с теоретическими обоснованиями? Идиотизм! Теории развели, декаденты, диссертации защищают… Есть только одна струна, на которой имеет смысл играть, – страх боли.

– И получается?

– Загляни в сумку. Там черный футляр, плоский такой. Даниил расстегнул «молнию». В футляре льдисто поблескивали замысловатые ножницы, щипцы, пинцеты, кольчатые шланги, крючки, зазубренные полоски и еще что-то непонятное, жуткое.

– Впечатляет? – ослепительно улыбнулась Милена. – Самое большее полчаса – и ты у меня признаешься, что вчера украл луну и спрятал под кроватью… Не страшно?

– Страшно, – сказал Даниил. – Интересно, а сколько ты сама продержалась бы?

– Ой, да до первого «огонька».

– Это что?

– А это когда сигарету гасят, догадываешься где, – безмятежно пояснила она. – Я же не Жанна д’Арк, я бы раскололась моментально, как все мы, грешные… Ладно, давай о деле. Мы тут ни при чем, можешь мне поверить, абсолютно ни при чем. Этот хлыщ дипломатический на нас работал, стучал, как отбойный молоток, он бы нам еще надолго пригодился… Мой зав только что прокрутил пленку – запись беседы Морлокова с Заместителем. Ну да, мы своего любимого маршала тоже пишем, любопытства ради… Маршал рвет и мечет, почему-то ему Радомиров был нужнее света белого, честное слово, подумала бы, что тут без голубизны не обошлось, не знай я, как энергично маршал царевну потягивает… Темное дело.

– А не мог он – сам по себе?

– Глупости, – сказала Милена. – Не знаешь ты наших дятлов. Сами по себе они такого не делают… Может, и была у него слабинка, но плохо верится. Кто-то его крепко подтолкнул. Может, те, из Чертовой Хаты?

– Вы что, знаете про Чертову Хату? – вырвалось у Даниила.

– Да про нее каждая собака знает, – сказала Милена. – Объект «Омега-Дельта». У нас парочка ребят из-за нее скоро шизофрению заработает. А маршал нам почему-то не дает…

– Чего не дает?

– Отдашься – скажу, – пообещала Милена.

– Заметано.

– Слово офицера?

– Идет.

– Не дает нам маршал Чертову Хату выпотрошить, вот что. И начинает казаться, что у него есть в этом свой интерес… Ага, приехали. Неплохой домик. Пошли?

Она по-хозяйски распахнула калитку, и Даниил двинулся за ней по обсаженной розами песчаной дорожке.

– Эй вы, какого черта? – раздался откуда-то слева женский голос.

Милена свернула туда. На лужайке под большим полосатым зонтом стоял шезлонг, и в нем сидела женщина в красном купальнике. Даниил узнал Анну. Рядом на столике теснились бутылки и вазочки со льдом.

– Неутешная вдова бурно горюет… – сказала Милена. – Так вот, мы из МУУ, и нас интересует один-единственный вопрос: почему застрелился ваш муж, если у него не было на то видимых причин?

– Пошли прочь, вы оба. – Анна смотрела брезгливо и враждебно. – Позову полицию.

– Ты еще санэпидстанцию вызови, – вкрадчиво сказала Милена, полуотвернувшись от хозяйки, и, не меняя позы, вдруг резко и точно ударила ее под ложечку, обмякшую подняла из шезлонга и, заломив руку, поволокла к дому. Обернулась к Даниилу: – Футляр принеси.

Когда Даниил вернулся в дом, Анна лежала, прикованная за лодыжку и запястья к железным украшениям постели. Милена задумчиво курила, перелистывая какие-то бумаги – ящики письменного стола она опорожнила на пол.

– Ничего. – Она отбросила пачку писем. – Так вот, киска, у меня такое впечатление, что ты что-то знаешь. Может быть, все. Говорить будешь?

– Ничего я не знаю, – прошептала Анна.

– А вот это уже звучит как заученное. – Милена неторопливо натягивала резиновые перчатки. – Даниил, шел бы ты прогуляться по саду, а? – Она огляделась, сняла с крючка небольшое полотенце, свернула аккуратный кляп и заткнула Анне рот. Кривыми ножницами ловко разрезала на ней купальник и стряхнула обрывки на пол. – Даниил, иди, гуляй. Во-первых, неприлично пялиться на голую женщину, а во-вторых, я не хочу отвлекаться на то, чтобы совать тебе под нос нашатырь. Сейчас начнутся вопли и сопли, а ты человек непривычный.

Даниил вышел в сад и присел на крылечко. В доме позвякивало железо, разбилось что-то стеклянное, Милена о чем-то резко, деловито спросила, заскрипела кровать и раздался тягучий стон. Милена удовлетворенно хмыкнула, спросила что-то, помолчала, и снова понеслись стоны. Даниил приподнялся, заглянул в окно. Голова Анны моталась вправо-влево. Лицо было в поту, Милена, низко склонившись над ней, что-то сосредоточенно делала, энергично дергая локтями. Не оборачиваясь, бросила назад окровавленный скальпель, подключила к розетке какой-то продолговатый предмет, навалилась на Анну всем телом. Анна забилась так, что едва не перевернула кровать.

Даниила замутило, и он отошел к шезлонгу. Ну вот. Рядом пытают живого человека, а ты стоишь и тянешь сигарету. Но, в конце концов, глупо принимать близко к сердцу все, что происходит во сне, а разве эта планета, это пространство – не сон? Неподдельным и единственно верным следует считать лишь тот мир, из которого ты пришел, все остальное – глупый и оттого ничуть не страшный сон…

Милена плюхнулась на лавочку рядом с ним:

– Дай сигареты. Молчит, стерва…

– Может, она ничего и не знает?

– Кто из нас профессионал? Когда так молчат, всегда что-то знают, уж ты мне поверь… – Она осторожно поднесла к губам сигарету, стараясь не испачкать рот о перчатку. – Ничего, сломаю…

– Тебе что, это доставляет удовольствие?

– Глупости. – Милена мотнула головой. – Считаешь меня уж не знаю кем… Никакая я не садистка. Мне нравится сам процесс получения информации – из сплошной темноты и неизвестности вдруг забрезжит свет, разрозненные обрывки складываются в картину, истина предстает во всей своей красе и завершенности. Нет, правда, это лучшее в мире занятие – получать информацию от того, кто не хочет ее давать. Правда, при этом приходится возиться со всякими острыми железками… Но это побочные эффекты. Ну ладно, пойду продолжу.

Из дома неслись возня и стоны. Потом стоны стихли. Даниил плюнул и принялся было прохаживаться по дорожке, но тут хлопнула дверь, на крыльцо выскочила Милена, сдернула на ходу мокрые перчатки, швырнула их в кусты, пронеслась по дорожке и распахнула калитку:

– В машину, быстро!

Она гнала по широченному проспекту Бречислава Крестителя так, словно задалась целью погибнуть в автомобильной катастрофе, прихватив с собой на тот свет как можно больше народу. Наверное, у «Таврии» были спецномера, иначе дорожная полиция давно прострелила бы им шины. Даниила мотало, как куклу.

– Пистолет с собой?

– Ага… – ошалело кивнул Даниил.

– Будем брать. Обязательно живым, – азартно бросила Милена. – Раскололась сучонка, не выдержала. Ничего, оклемается, я ей ничего серьезного не отшибла… Запомни – брать живым!

Она затормозила у подъезда, выхватила пистолет и бросилась вверх по лестнице. Даниил, не пытаясь ничего понять, топотал следом. На втором этаже Милена с маху надавила кнопку и, не дожидаясь появления хозяина, повернула к Даниилу разгоряченное лицо, прекрасное и злое:

– Вышибай дверь!

Даниил разбежался, всем телом обрушился на дверь и кубарем полетел на пол в прихожей – дверь оказалась вовсе незапертой. Милена пробежала мимо него внутрь, остановилась на пороге и вяло выругалась. Даниил, потирая коленку, заглянул через ее плечо, впервые вдохнув при этом запах ее кожи, и тихо свистнул сквозь зубы.

Изящно одетый мужчина средних лет сидел лицом к ним в низком велюровом кресле и смотрел стеклянными глазами в никуда. На сером пиджаке рыжели с левой стороны три пятна.

– Марчич, действительный статский советник МИДа, – тихо сказала Милена, подошла к мертвецу и ощупала его спокойно, привычно. – Ну да, час-полтора назад… Понимаешь? Его пристрелили, едва узнали, что мы поехали к вдовушке…

– Кто и зачем?

– Ах черт, ну надо же, с хрена сорвался… Подожди, поищу алкоголя. – Милена отправилась на кухню, принесла бутылку и бокалы. – Садись, помянем дурака. Да садись ты, он уже тебя не съест… Так вот. За три дня до смерти мужа к нашей красавице Аннушке явились вот этот тип и некто другой – по приметам он мне смутно знаком, нужно будет потом показать вдове фотографии… Оказалось, что эта черная харя, Шибоботе наш прогрессивный, увидев Анну на приеме, загорелся и поставил вопрос ребром: либо ему предоставят красотку во временное пользование, либо не будет он подписывать никакого договора, а переметнется в объятия османов. Ну, дипломаты всполошились, уламывали киску три часа, и крестом, и пестом. Уломали, отвезли ее к черненькому, всю-то ночь он ей объяснял про свободную Африку. Договор торжественно подписан – читал газеты? А сутки спустя… – Милена значительно подняла палец, – а сутки спустя кто-то явился к нашему дятлику и сунул в его видик некую кассету, заснятую на дипломатической даче. Анна и прогрессивный президент а натюрель. Оказалось, тут-то и была слабинка… Радомиров взял пистолет, обматерил женушку и шмальнул себе в висок. Интересное кино, верно?

– Да…

– Причем заметь: у меня создалось впечатление, что здесь действовали две разные группы. Рассекречивать это дело – я про дачу – мог только человек, преследующий свои, особые цели… Возьмем такой расклад – существует Икс. Добиться подписания договора – его служебный долг. А довести Радомирова до самоубийства – тоже долг, но уже перед кем-то другим…

– Думаешь, это внутри?

Милена поняла:

– Вот именно. Двойник. Обрубили они нам цепочку…

– А что, если это «Омега-Дельта»? – спросил Даниил уже в машине.

– А доказательства? – печально спросила Милена.

– Куда мы едем?

– Ко мне. Кто-то мне что-то обещал в обмен на информацию.

Квартирка у нее оказалась самая обыкновенная. Одна стена занята книжными полками, на стене над тахтой – большая репродукция с картины Линке «Гибель Атлантиды», и рядом – карикатура на Морлокова, весьма даже небесталантная.

– Ты что пьешь? – спросила Милена из кухни.

– Я все пью.

– Так мне больше идет?

Даниил обернулся. Милена стояла, облитая солнечными лучами, загорелая, в просвечивающем таком ситцевом халатике, синем, в цветочек.

– Просто прелесть, – сказал Даниил.

Она ему в самом деле нравилась. «Стоп, – подумал Даниил, – я люблю Ирину. Ну и что с того? Я и продолжаю ее любить, однако во сне возможны самые неожиданные повороты отношений и поступков. Ирина – это одно, а Милена – это просто любопытство, и все. Романтично даже. Бравая девочка с клещами в руках, а я ее на диван и – по-мужски, как следует… И никаких сложностей. Сложности – это в антимире или на Ближнем Востоке».

Все и в самом деле получилось как нельзя приятнее. Даниил обнял Милену, а Милена была покорная, и магнитофон наигрывал что-то электронно-космическое, и, хотя они ничего не знали о Кфансуте, мелодия невольно вызывала в мозгу образ пришельца, лениво плывущего в стратосфере на границе синевы и черноты, над завешенными белыми спиралями циклонов континентами и морями, ситцевый халатик был таким невесомым, словно его не было, а потом и в самом деле не стало, и застилать постель не было желания, и вой черных фургонов на вечерней улице, и аромат чисто вымытой кожи, и уверенное проникновение в упруго-влажную тайну, и беззвучно ораторствующий Морлоков на экране огромного цветного телевизора, заливавшего темную комнату нелюдским светом, и загорелые плечи под ладонями, и злорадное удовлетворение от того, что Милена стала обычной девушкой, что-то жарко и бессвязно лепетала…

Ночь выдалась неспокойная. Милена ворочалась во сне, надрывно всхлипывала, а Даниил совсем не мог спать и ушел наконец на балкон додумывать под горький сигаретный дым горькие загадки. Его бесила «Омега-Дельта», потому что он, как истый ученый, ненавидел загадки…

Чертова Хата, «Омега-Дельта»… Больше всего бесило то, что ее нельзя было связать ни с одной мало-мальски влиятельной силой как в стране, так и за ее пределами. Таинственная сила, словно рок в готических романах, действовала, казалось, без определенной цели и не искала выгод – а меж тем у силы этой не могло не быть своих целей и своей выгоды…

Даниил зло швырнул с балкона очередной окурок. Вообще-то, все просто – нетрадиционная загадка требует нетрадиционного поиска, вот только в чем сей поиск должен заключаться? «Собственно, какое мне до всего этого дело, – подумал он. – Я, кореша, не с этой улицы, меня ваше толковище не касается… Но разве не заманчиво доказать, что ты даже во сне способен на многое? Никто не в силах раскрыть, а я раскрою…»

Он услышал стон и вернулся в комнату. Милена, съежившись, закутавшись в простыню, забилась в угол, и в глазах у нее был панический страх. При виде Даниила она еще крепче прижалась к стене, забормотала что-то.

– Ты что? – Даниил присел рядом, сжал ее плечи и встряхнул как следует.

Она закрыла глаза, мотнула головой:

– Сон. Подземелье – переходы, переходы, факелы чадят, рядом кто-то идет, и лица не видно, и повернуться к нему страшно. – Она, дрожа, прижалась к Даниилу. – И везде эмблемы, копотью выведено, на стене высечено, из меди отлито – омега и дельта, омега и дельта, и я знаю, что это – моя смерть…

– Это сон, – сказал Даниил. – Спи. А то припрется серенький волчок, за бочок ухватит…

Он уложил Милену, укутал и баюкал, пока она не заснула. Осторожно улегся сам и хотел закрыть глаза, чтобы вздремнуть хоть немного, но тут замигала лампочка телефона. Даниил встал и снял трубку.

Жесткий, уверенный голос сказал:

– Завтра в газетах появится сообщение о загадочной смерти Анны Радомировой. Она была убита в собственном доме мужчиной и женщиной, приехавшими, судя по показаниям свидетелей, на бирюзовой «Таврии»…

– И вы рассчитываете, что удастся нас скомпрометировать? – спокойно спросил Даниил.

Раздался холодный смешок:

– Ну что вы… Просто у вас нет концов. А если вас интересует, кто был у Анны с Марчичем, отправьте водолазов к мосту Ярополка. Левый берег, напротив входа в ресторан… Ну, как вам Милена? Отлично подмахивает, нет?

– Сволочь, – сказал Даниил. – Я тебя найду, слышишь?

Странные жестяные нотки в голосе его загадочного собеседника объяснялись просто: на том конце провода подключили не столь уж хитрую штуку, надежно искажавшую голос так, что ни на слух, ни в записи его нельзя было опознать. А вот это уже зацепка – трудяга Хрусталев, отправив Даниила с Миленой, тем временем поручил навесить на ее телефон разные хитрые устройства…

– Нет, не найдешь, – сказал голос. – Я – Сатана, понимаешь?

– Ты обыкновенная грязная сволочь, – сказал Даниил. – И я тебя найду.

– Нет, – рассмеялся голос. – Я хитрый…

И заревели короткие гудки. «Ну, так, – подумал Даниил. – Есть один тягомотный, но эффективный путь: вокруг этого дела нужно устроить шумную и оживленную возню. Чем больше людей попадет в эту коловерть, тем больше шансов, что кто-то на что-то наткнется, и неведомый противник вынужден будет принимать контрмеры, все более обширные, а значит, все больше таинственных врагов вынуждены будут вступать в игру, совершать какие-то действия и непременно – промахи…

Найду, – подумал Даниил. – Чем бы ни пришлось пожертвовать…»

* * *

Были ива да Иван,

были – вышли…

С. Кирсанов

Фельдмаршал Осмоловский сидел слева от квадратного, покрытого строгим неярким лаком стола, выказывая этим уважение к Хрусталеву, хотя и младшему по званию, но хозяину кабинета. Он был в неуставном сером сюртуке с единственным орденом Белого Орла, любил клубнику в лосином молоке и ало-голубые закаты.

Даниил остался у окна, прижался поясницей к толстой мраморной доске подоконника и старался ни о чем не думать.

Были еще трое – за портьерами, призовые стрелки.

– Генерал, к вам маршал Морлоков.

Хрусталев молча опустил веки.

Морлоков вошел неторопливо, оглядел всех троих, словно сфотографировал, и нейтрально улыбнулся:

– Мне передали, что вы просили…

– Да, – сказал Хрусталев, – садитесь, маршал. Это прискорбно, и мне, право, неловко, но держава и ее интересы, знаете ли, требуют… Я буду краток. Шесть дней назад секретной службой был раскрыт заговор полковника Ролева. – Он опустил глаза на лежащие перед ним бумаги и продолжал скучным канцелярским голосом, ни на кого больше не глядя: – Ролев намеревался, используя подчиненный ему второй парадный полк, арестовать императорскую семью, высшее военное командование, Государственный Совет и установить режим личной диктатуры. Полчаса назад, за три часа до намеченного выступления, мятежники были окружены верными трону частями и разоружены. Ролев оказал сопротивление и убит при попытке к бегству…

Морлоков оставался бесстрастным.

– Голубчик, мы вас ни в чем не упрекаем, – наклонился вперед фельдмаршал. – Но вышло-то неловко – второй парадный по вашему ведомству… Я понимаю и все мы понимаем, что народ бывает разный, за каждым не уследишь и каждому в душу не заглянешь, однако же пассаж получился…

– Я крайне удручен, ваше высокопревосходительство, – глухо сказал Морлоков. – И только долголетние занятия аутотренингом виной тому, что я не могу выразить обуревающие меня чувства в более эмоциональной форме. Я удручен и должен подать в отставку.

– Ну что вы, голубчик! – всплеснул руками Осмоловский. – Так дело не пойдет, и вопрос так не стоит. С кем не бывает, может, и у меня в Генштабе кто-то в Наполеоны метит, дело-то житейское…

– В таком случае разрешите идти?

– Идите; голубчик.

Морлоков шел к двери.

«Сука, – подумал Хрусталев, с бессильным неистовством глядя в его квадратную спину, удивительным образом выражавшую сейчас честную досаду и искреннюю удрученность. – Сволочь, хотя бы ресницы дрогнули, а ведь паскуда Ролев не для себя старался, весь фокус был в том, чтобы через голову Ирины отдать трон Наталье, при которой Морлоков автоматически становился бы некоронованным императором… Ну нельзя же так спокойно себя вести, маршал, откуда ты знал, что мы не собираемся тебя арестовывать? Вот если бы ты за пушку схватился, занервничав, те, за портьерой, тебя бы – на месте, при попытке… В целях пресечения. И куча свидетелей. Не будь Осмоловского, так и сделал бы, а при нем нельзя, не одобрит…»

– Ох, молодежь, молодежь… – нарушил тягостное молчание Осмоловский. – Пал Палыч небось взвод за портьерами держал? И не будь меня, вы бы его – в расход?

– А почему бы и нет? ~ угрюмо насупился Хрусталев.

– Молодость… – грустно, даже жалеючи повторил фельдмаршал. – Все тлен, молодые люди, все относительно. Вы только вспомните: Варфоломеевская ночь, константинопольская резня, нашествия гуннов, дахау, две мировых… Да по сравнению с тамошними морями крови ваш Морлоков – песчинка, муравейчик. А может быть, так и нужно? – вдруг спросил он тихо, раздумчиво. – Может быть, в определенные исторические отрезки просто необходимы Нерон, Малюта, Гиммлер и Лаврентий? Потому что, вы ведь только представьте, какая райская жизнь наступит, когда Морлокова уберут: все всем будет можно, невиданно широко распахнутся горизонты, невыразимо откровенными станут газеты, смелыми – анекдоты, люди перестанут оглядываться и шептаться, по стране помчатся набитые реабилитированными поезда, всплеск, дуновение свежего ветра; задумайтесь над этим – нельзя стать счастливым, не быв прежде несчастным, может быть, у каждого оленьего стада есть моменты, когда ему нужны и позарез необходимы волки и алый снег…

Хрусталев молчал, буравя взглядом стол. Фельдмаршал на цыпочках удалился, и тогда генерал тоскливо сказал Даниилу:

– Я не могу понять Морлокова. Ведь прекрасно же знает, что ему грозит после смерти императора, знает, что эта шлюха Наташка может не уследить, не уберечь…

– Мне не легче, – сказал Даниил. – Потому что именно люди Морлокова по его поручению выдали подготовленный им самим заговор.

Он стойко выдержал взгляд Хрусталева, бешеный и беспомощный.

– Этого не может быть, – прошептал Хрусталев. – Этого просто не может быть, все врут, ошибка, деза…

– Возьми и просмотри. – Даниил положил перед ним тонкую синюю папку. – Правда, только правда, и ничего, кроме правды. Вукол руками своих людей сам донес на себя – вот реальность, которую предстоит принять, понять и отвести ей место в системе…

Он поклонился и вышел.

Альтаирец Кфансут в виде грузовика несуществующей транспортной фирмы второй день раскатывал по дорогам царства, вбирая информацию миллионами детекторов.

* * *

…и демоны являлися к нему,

чтоб говорить о тайнах мирозданья…

К. Бальмонт

Подвалы под зданием хрусталевского ведомства были запутанными и длиннейшими – лет двести назад в здании помещался монастырь, и монахи держали в подвалах уйму всякой всячины, от винных бочек до оппонентов по религиозным вопросам. Содержимое бочек быстро убывало и сменялось новым, оппоненты же, за исключением слабодушных, засиживались надолго. Хрусталеву эти подвалы оказались абсолютно не нужны, и они пребывали в жутком вековом запустении – разве что загулявшие охранники прятались вздремнуть в темных катакомбах, но со временем хитромудрый Пал Палыч стал в целях вылавливания таковых периодически запускать в подвалы натасканных на запах спиртного овчарок, поднимавших при обнаружении искомого адский гам на все подземелье.

Сейчас штук пять здоровущих псов теснились у входа, хотя старинная дубовая дверь была распахнута настежь. Они жалобно повизгивали, упирались и не шли внутрь, как ни орал на них вспотевший портупей-юнкер, кинолог. Он обернулся, услышав шаги Даниила, криво усмехнулся и развел руками:

– Ну никак, бля…

Сопровождавший Даниила охранник сказал тихонько:

– Ну и не надо. Этот-то там… Колдун который…

– Мистику разводишь? – громко сказал Даниил и тут же понизил голос – низкие своды превращали это во что-то злобно-шипящее, поддразниванье какое-то. – Стыдно, господа…

– И ничего подобного, – сказал охранник. – Жаль, Пал Палыч не послушал. Ведь он его куда сунул? Аккурат в камеру, где дьякон Петрило… того… Двести лет прошло, и все равно…

– Умер там твой дьякон, что ли? – спросил Даниил.

– Если бы! Утром отперли камеру, а там – скелет и никакого дьякона. А вечером, когда запирали, был дьякон и никакого скелета. В хрониках написано. Говорят… является.

– Ерунда, – сказал Даниил. – Пошли-ка живенько.

Охранник подчинился, они шли бок о бок по коридору, тускло освещенному, сводчатому, шаги отзывались неприятными визгливыми шорохами, отчего все время казалось, будто кто-то крадется следом, Даниил подумал, что коридор похож на тот, привидевшийся в кошмаре Милене. Одернул себя – она ведь видела в кошмаре какой-то коридор, а не он… Но все равно казалось, будто он видел тоже, именно этот. Что-то мелькнуло впереди, юркая и зыбкая тень, и Даниил едва не схватился за кобуру.

– Крыса, – сказал охранник с облегченным вздохом, и Даниил сам вздохнул точно так же. Лампочки были пыльные, свет едва сочился сквозь грязь и паутину, и Даниилу вдруг стало казаться, что он спит, пусть и понимая, что видит сон, Но все равно спит. Он подумал, что не в состоянии уже отличить сон от яви. Нет, с ума он не сходит, здесь другое – все перепуталось так, что отличить нет никакой возможности…

Охранник кивнул на дверь. Засов был старинный, кованый, прекрасно сохранившийся, но в его петли продет новенький блестящий замок. Даниил набрал код, и дужка отскочила. Дверь поддалась почти бесшумно, наверное, петли хорошо смазали, когда водворяли сюда колдуна. Даниил тщательно притворил ее за собой, оценил тишину – нет, подслушать снаружи невозможно, монахи знали толк…

Свеча горела на выступавшем из стены кирпиче, наверняка для свечи и предназначавшемуся в старые времена. (Они хотели поставить сюда батарейный фонарь, но колдун наотрез отказался.) Колдун сидел на лежанке, вцепившись широкими ладонями в ее края, и наблюдал за Даниилом – одни глаза посверкивали из буйной бородищи, поэтому рассмотреть его лицо никак не удавалось и возраст не определить…

– Сидишь? – сказал Даниил. – Ну как, высидел что-нибудь?

Колдун, не сводя с него глаз, шумно засопел и закатил глаза, потом принялся тихонько постанывать.

– Кончай, – сказал Даниил. – Говори дело. Если ты на что-то способен, валяй. Если нет, убирайся к черту.

– Не хочу к черту, – сказал колдун. Голос у него оказался сиплый и жидковатый для такого крупного мужика. – Вот уж куда не хочу так не хочу…

– Ну, куда там тебе сподручнее. Итак?

– За что мучаете? – угрюмо спросил колдун. – За что мучаешь, пришлый? Приперся на горе мне по нелюдской дороге, теперь скачешь, как рыба на сковородке, забавляешься, бабами играешь и вообще людьми… Ох и хреново ж тебе придется однажды!

– Интересно, – сказал Даниил, удивленный, впрочем, немного. – Это ж откуда я пришел?

– Сам знаешь. А назад-то хода нет! – захохотал колдун, тыча в Даниила грязным пальцем. – Ты назад, а дверь тебя – по лбу.

– Молчать! – сказал Даниил. Ему стало немного не по себе, и он устыдился этого. – Говори по делу.

– Ну что по делу, что по делу… – Колдун запустил руки за пазуху, вынул, крепко сжав ладони ковшиком, словно держал пойманную муху, потом развел ладони, и вспыхнул тусклый огонек, словно бы гнилушка. И тут же погас. Колдун захихикал. – Это я так, дуру гоню маленько, куражу подпускаю, чтоб цену набить.

– Дадим, дадим, – сказал Даниил. – Сколько обещали. Еще и прибавим, если увидим какой-то смысл и пользу. Ну? – Он нагнулся к этому заросшему диким волосом лицу. Ну разумеется, глаза колдуна вовсе не светились, это в них отражалась свеча… – Так что там за дом?

– Чертова Хата и есть, – сказал колдун, и Даниил вздрогнул. – Стоит там котел на холодном огне, а станет тот змей сосать кровь, крылья раскинет, и тень от них падет че-орная! И будете вы метаться, а он вас жрать будет…

– Ты давай понятнее, – сказал Даниил. (Лаборатория? Была такая версия…) – Что там, лаборатория?

– Да не знаю я ваших словечек! – с сердцем сказал колдун. – Я человек простой, что вижу, то и объясняю, как могу, как дед учил. Мечутся они там, ироды, вокруг своего котла и питают червя, а он уж вырос в змея, взлетит скоро…

– Оружие? – спросил Даниил. – Оружие они там делают?

Колдун подумал, почесал в затылке.

– Нет, – сказал он наконец. – Оружие – вещь мертвая, если б я видел оружие, так я сказал бы. А я вижу… ну не могу я тебе объяснить, что я вижу! Только не оружие это, не бомба, не ядовитый пар, не… понимаешь, ничего… – он мучительно искал слово, – ничего мертвого, ничего… искусственного! Искусственного, во! Живой он, змей… кровосос… Словечек ученых у меня мало, понимаешь ли, я ведь с вашим миром живу вразнотык, ни грамоте не учен, ни чему еще – учен природою и о природе. Может, я бы и получше увидел, да там столько понатыкано ваших машинок…, А от них – ореолы искусственные, забивают мне взгляд, забивают ореолы природные, ну как тебе про ореолы-то…

– Поля, – сказал Даниил. – Искусственные излучения забивают излучения естественные?

– Это все по-вашему, не договориться нам! Ореолы.

Забивают зрение. Вот я почти что и слепой, вижу как в тумане. Но змей живой, верно говорю! Зла будет много, когда выпустят.

– Кто они? – спросил Даниил.

– Сволота, – сказал колдун. – Самый главный… бегал с бранного поля, сука седая, инородская… Но язык подвешен. Остальные не лучше. Всех предают, своих тоже, про чужих я и не говорю… Слушай, можно, я тут у вас и дальше посижу? Они ведь уже прознали, что я у вас, они ж меня кончат, если вернусь в волость, из одного страха кончат, чтобы дело раньше времени не всплыло… А жить охота.

– Сиди, черт с тобой, – сказал Даниил и вышел. Безнадежная затея. Абсолютно идиотская. Предположим, этот космач не врет. Предположим, он честно пытался рассказать то, что действительно видел нелюдским зрением, не имеющим отношения к глазам. Знает же он откуда-то про «дверь» на Зем-лю-1… Но что, в конце концов, происходит на вилле? Червь, из которого вырос змей, живой змей… Все-таки лаборатория? Эксперименты с чем-то живым? Биология? Генетика? Новоявленный доктор Моро? Что там за монстр, если там в самом деле есть монстр, и кто этим занимается?

Но все же это была зацепка. Хлипкая однако ж зацепка. Он все ускорял и ускорял шаги, почти выбежал из двери, овчарки от неожиданности шарахнулись в стороны, но отчаянный визг возвестил, что уж одну-то лапу Даниил точно притоптал. А Даниил был уже далеко. В три прыжка одолевая лестничные марши, охваченный охотничьим азартом, он несся по пустому зданию, мимо запертых дверей и ночных дежурных. Торопливо отстучал на клавиатуре код, чтобы дверь вычислительного центра не ударила током, сел за терминал.

Он примерно представлял, что должен делать, но, будучи профаном в биологии и смежных дисциплинах, шарахался, по сути, наугад и совершал массу лишних операций. А ведь следовало еще учесть и биохимию, и химию, и… Многое он наверняка упустил из виду. Но дожидаться утра и выхода на работу специалистов не было времени, и посылать машину за консультантом не было времени, руки дрожали от нетерпения…

Хаотичные поиски ничего утешительного не принесли. Он искал биологов, биохимиков, генетиков и биофизиков, подходящих в обитатели Чертовой Хаты, – людей, которые внезапно исчезли бы какое-то время назад, людей, которые вели бы исследования в области создания живой материи и забав с генами, но потом их работы перестали бы печататься, а сами они оказались за пологом секретности. Он беззастенчиво проникал в память компьютеров военного министерства и секретных лабораторий – по тропинкам, которые проложили специалисты Хрусталева.

И – ничего.

Даниил убрал руки с пульта и замысловато выругался. Тупик.

– Попрошу не выражаться, надоело, – сказал компьютер своим жестяным, лишенным модуляций голосом. – Дождетесь, представлю докладную по начальству. Хрен знает что на уши вешаете, фофаны.

– Лексикончик… – сказал Даниил.

– С вами нахватаешься, – сказал компьютер. – Вчера один индивид упорно подсчитывал процент вероятности возможного совокупления его с некой особой противоположного пола.

– Бывает. Заботы у человека. Призвал науку на помощь.

– Я не знаю, что меня больше возмущает, – сказал компьютер. – Подобные вчерашнему расчеты или ваше сегодняшнее глупое шараханье. Ну что вы прицепились к государственным ведомствам? Ведь давно определили: объект, именуемый вами Чертовой Хатой и «Омегой-Дельтой», не мог образоваться в результате деятельности какого бы то ни было государственного ведомства.

– Значит, все же заговор извне?

– Выходит, – сказал компьютер.

– Но зондаж силами зарубежной агентуры ничего не выявил.

– Может быть, это означает, что Чертову Хату и в самом деле построили иностранцы, но и они при этом служили отнюдь не своим ведомствам…

– И там – заговор? Тамошние заговорщики в компании со здешними? Разрабатывают нечто, хранимое в секрете от обоих государств, а то и направленное против обоих сразу?

– Вполне подходящая формулировка, – сказал компьютер.

– Но ради чего все затеяно?

– А вот этого я уже не знаю, – сказал компьютер. – Между прочим, вы, быть может, глупо поступили, ища биологов среди живых. Что, если поискать среди мертвых?

– Что за чертовщина?

– Никакой чертовщины. Два с половиной года назад в сорока верстах от аэропорта Коростень-три разбился самолет с группой ученых. Подробности в деле… – Компьютер выплюнул пригоршню цифр. – Весьма подходящие кандидаты для обитателей Чертовой Хаты – если вы верно раскрыли ее предназначение. Далее. Примерно в тот же период неподалеку от Твери упал самолет с их учеными. Близкого профиля.

– Ага, – сказал Даниил. – И ты не исключаешь, что люди, ставшие официальными покойниками, находятся в Чертовой Хате?

– Не исключаю.

– Подробности!

– Придется копать, – сказал компьютер.

– Копай! – сказал Даниил. – Копай, голубчик!

* * *

Кто много жизней проживет,

умрет в любой из них.

О. Уайльд

В первом часу ночи императору показалось, что кто-то трясет его за плечо, настойчиво, но деликатно, и женщина в сиреневом, с длинными светлыми волосами и огромными светло-серыми глазами наклоняется над ним. Он проснулся, но никого не увидел у постели. Проще всего было решить, что Сиреневая Дама попросту приснилась, но император слишком хорошо помнил историю своего рода и понял, что она приходила в самом деле, как приходила к его предкам, когда…

И тогда он сполз с постели, выбрался в коридор, правой рукой цепляясь за стену, а левой придерживая изъеденную метастазами печень, и побрел куда-то.

Неподвижно стояли в коридорах и на лестницах рослые гвардейцы в алых ментиках. Ровным розовым светом горели лампы. Шарканье ног не разгоняло тишину, а делало ее плотнее, гуще.

Нужно было иметь смелость признаться себе наконец, что этот коридор, лампы, перила, ковры – в последний раз.

Император добрел до фамильной портретной галереи, всем телом навалился на дверь и упал, когда она распахнулась. Долго лежал, прижавшись щекой к жестким выпуклым узорам ковра. Едва поднялся.

Длинный ряд портретов в толстых золоченых рамах заполнял стену, и император, шатаясь, брел мимо них, как генерал на смотру – от настоящего к прошлому. С каждым новым портретом он уходил все дальше, и время отступало все дальше и дальше – к годам без электричества, векам без пара, тысячелетиям без пороха…

Со стены любопытно смотрели на потомка хмурые почтенные старцы в высоких париках, юные дамы с голыми плечами и невероятно пленительными порочно-невинными улыбками, солидные увядшие матроны, красавицы в пышных жабо. Это все были писанные при жизни, вот и последний из них, Ясный Стахор, зверь и покровитель звездочетов, тиран и печальник о благе народа.

Потом пошли те, чей облик в свое время кропотливо реконструировали по черепам: бородатые мужики в отделанных золотом кольчугах, алтабасе и аксамите, иконописной красоты женщины в расшитых самоцветами платьях и глухих платах, закрывавших волосы и шею.

Каждый из них сделал что-то, остался в истории – пусть даже благодаря жестокости или превышавшим понимание потомков постельным способностям. Незначительный человек приятной внешности и громкого титула, бледный отблеск некогда сиявшего ярко, давно и навсегда ушедшего времени – корон на головах, а не в сейфах, скипетров и тронов, подлинной, не номинальной власти, неуклюжих пушек, кровавых интриг, вырванных языков, немощеных дорог, продуваемых ветром замков с золотой посудой и нужниками во дворе, вязнувших в грязи лошадей и чадящих факелов. Он был – никакой…

Последний портрет – князь Мал, победитель Игоря и Ольги, завоеватель Киева. А дальше – ничего, дубовая панель, глупое бра, три розовые лампы на…

Император стоял и пытался собрать во что-то определенное беспорядочно мельтешащие мысли. Князь Мал хмуро смотрел на него, потом едва заметно отвел взгляд так, чтобы казалось, будто сам он ни при чем, а виной иллюзии – живописец и освещение. А сам Мал вовсе и не отводил глаз… Что-то ледяное, мерзкое, липкое, живое поднималось к пояснице, вот оно уже затопило подбрюшье, ползет выше…

Как это звать? Все вместе называется бра. Розовые шары – это лампы. А те золоченые гнутые штуки, на которых держатся лампы, – как называются они? Неужели это и есть последнее, о чем в такую минуту может думать он, император, один из немногих сохранившихся на планете монархов?

Но как же все-таки зовутся эти штуки? Липкое, ледяное уже вползало под ребра, и нужно было успеть, вспомнить. А может, он и не знал? Император повернул голову к двери и от этого такого обычного движения вдруг оказался на полу, и тело не почувствовало боли от удара. Он открыл рот – голоса не было. В дверях возникло пляшущее пятно света, оно приближалось, надвигалось, росло, заслонило весь мир, там, в этом ослепительном круговороте света, был отцветающий яблоневый сад загородного дворца, и ослепительно синее небо, Ирина, едва вставшая на ноги, смеясь, ковылявшая по тропинке, и молодой капитан Морлоков с приставшими к погону белыми лепестками, и тут же няня держит Наташку, и умиленные до приторности лица свитских генералов…

Но как смеет Сиреневая Дама грустно и ласково улыбаться его девчонкам? Ведь тут он сам, он тут са…

Когда лейб-онкологи осмелились войти, он уже окоченел. Стеклянный взгляд был прикован к розовым шарам бра. На дубовых панелях медленно гас сиреневый отблеск.

Медики были молодыми, помнили императора с раннего своего детства и оттого не могли подобрать аналогий к своим чувствам, хотя и осознавали всю мрачную торжественность исторической минуты. Так, как прежде, больше не будет. Совсем.

Вместе с ним уходили те, кто держался лишь благодаря ему. Уходила целая эпоха.

Они стояли и смотрели на труп. Каждый ждал, чтобы кто-то другой сказал что-то, что-то сделал. В ушах комариным звоном отдавалась тишина.

И наконец сказал кто-то:

– Ну что, взяли? В анатомичку?

И словно прорвало водопад – зазвенели звонки, замигали лампочки, затрещали рации, во дворце затопали сотни ног, каблуки грохотали по лестницам, фельдъегери вылетали из ворот на ревущих огромных мотоциклах, гремели приклады караула…

И никто не плакал.

* * *

Венки снимут –

гроб поднимут –

знаю,

не спросят.

Проплываю

за венками –

выносят.

Поют,

но не внемлю,

и жалко,

и жалко,

и жалко

мне землю.

А. Белый

Электричество во дворце было погашено согласно традиции, только три узких прожекторных луча подсвечивали окаймленные черным крепом знамена с двуглавыми орлами, некогда полученными в приданое от Византии. На площади стояли шеренгой коробчатые броневики с погашенными фарами, а позади них – тройная цепочка солдат в полной боевой выкладке. Противники Морлокова приняли все меры, казармы войск МУУ были под прицелом реактивных пакетов «Шквалов» и «Перунов», где-то на пристоличных аэродромах приготовились к рывку истребители, десантники Бонч-Мечидола взасос курили в кузовах урчащих моторами огромных грузовиков. Хрусталев, не доверявший сейчас никому и ничему, наизусть знал историю разнообразных смутных времен.

Даниил не без труда миновал караулы и по темным коридорам добрался до кабинетов секретной службы. Воткнутые в бутылки свечи освещали комнату не щедро и не скупо, на стенах висели автоматы, боевой лазер впился острой треногой в широкий старинный подоконник. На столе парила над рюмками, россыпью пистолетных патронов и разодранной копченой рыбой четвертная бутыль спирта. Вокруг стола сидели Хрусталев и несколько его полковников – в расстегнутых мундирах, тихие, пришибленно как-то, задумчиво пьяные. Меланхолически бренчала в темном углу гитара, и забубенный голос выводил:

Императором гоним

и гоним судьбой,

отправлялся на войну

прапрапрадед мой…

В счет, не в счет, чет-нечет,

ментик – не броня…

Деда меч стережет,

автомат – меня…

И картечь

сшибла с плеч

эполет бахрому…

Ты перечь, не перечь,

пули не поймут…

– Ах, кто к нам пришел, – сказал Хрусталев. – Садись и пей. Под шелест уплывающей эпохи. Ты случайно не знаешь, как положено себя вести при смене эпох? Вот и мы тут не знаем. Всегда был император, и вдруг его нет… Совсем. Навсегда. Все понимают, что нужно как-то вести себя, говорить что-то, что-то делать… Что?

– Плохо еще, что оно выглядит так обыденно, – сказал из темного угла полковник. – Вот если бы какие-нибудь небесные знамения, откровения в грозе и буре, пылающие облака, неземные голоса… А так – обидно и страшно, прошлого уже нет, будущего еще нет, и все остается по-прежнему, машины ездят по той же стороне, водка с той же этикеткой, закаты не тусклее и мусора при погонах… Мужики, может нам поджечь чего-нибудь? Пусть себе полыхает…

– Жечь – это печенежские пошлости, господа офицеры. Лучше уж стрелять. Генерал, можно, я из лазера – по собору? По шпилю дерну разок? Все равно тверяки нам объясняют, что это сплошной опиум…

– Его знаменитость строила.

– Ну и что? Лучше бы кабак построил в мавританском стиле. И девочек понапихал.

– Мавританский стиль – это хорошо. Особенно в одежде. Живот видно с пупком. Мне зять рассказывал, он там военным советником.

– Брысь ты, кот-баюн! – цыкнули неизвестно из какого угла. – Расплескай по стопарям да кинь мне вон тот хвост. Нет, серьезно, мужики, я не того ждал. Связно это, пожалуй, не объяснишь. Я и сам не знаю, что мне такое мерещилось – толпы в белых хитонах, исповеди на площадях, немедленные ответы на все без исключения вопросы бытия, магазины без водки, города без барахолок и хулиганов, постовые с университетскими значками, самые нежные и чистые женщины, самые высокие и светлые слова, и все такое прочее. Просто ждал чего-то грандиозного, глобального, сверкающего, блистающего и щемящего…

– Глупости. Комплексы и болтовня импотентов. Ведь сколько бы мы ни талдычили, ничего мы такого не сделаем и никаких истин не откроем – нажремся и упадем под стол согласно су-бординации. Ни на что мы не способны, даже учения нам не создать, даже учеников не воскресить, не накормить пять тысяч тремя воблами, бабу не продрать с неподдельной нежностью, пить не бросить, бунтарей серьезных из нас не получится, знай вой на волчье солнышко, и даже выблядка вроде Морлокова мы не в состоянии ненавидеть серьезно, и гуманизм для нас – вроде зубной щетки пополам с презервативом…

– Ну, возьми шпалер и спишись.

– Да нет, я не к тому. Просто обидно – почему мы ничего не можем, а, ребята? Ведь ничего не можем…

Кто-то врубил магнитофон, сквозь бешено пульсирующие синкопы не сразу прорвалась ностальгическая летка-енка, Хрусталев встал впереди, за ним, держа друг друга за бока, встали пять полковников, и все запрыгали в такт полузабытой песне. Гудел пол, звенели рюмки, а они, расхристанные, пьяные, скакали, выбрасывали ноги и горланили:

Эх, раз! Плавки надень-ка!

Как тебе не стыдно спать?

Милая, ладная девчонка Енька

нам обещает что-то дать…

Дальше шла сплошная похабень, но в рифму и в ритм. Только шестой полковник забился в угол и, роняя слезы на гитару, не обращая ни на кого внимания, тянул:

– Хмуриться не надо, Лада…

Потом без всякого перехода врезал по струнам и заорал, силясь заглушить топот и уханье:

Выходил приказ такой –

становись, мадама, в строй!

Его никто не слушал, и тогда он, озлясь, вытащил пистолет и высадил в магнитофон обойму. Танцы прекратились, все уселись за стол, отдуваясь, молча разлили, молча выпили, и кто-то вздохнул:

– Купить пуделя, что ли, да научить на голове стоять…

– И не кушать водку с утра…

– И не сношать шлюх…

– И прочитать наконец второй том полного собрания сочинений…

– И забыть, что мы – это мы…

– А пошло оно все к черту! Свобода!

– Но почему мы ничего не можем?

Кто-то сосредоточенно палил из пистолета в стену, кто-то рыдал, сметая рюмки, кто-то нащупывал лазером шпиль собора, кто-то лил спирт на голову, уверяя, что это – от тоски, кто-то уполз под стол, а второй тащил его за ноги оттуда и дико орал маралом, Хрусталев угрюмо доламывал гитару, и все вместе, и поодиночке они ничего не могли…

Даниил тихонько выскользнул и отправился по знакомым коридорам, отпихивая фигуры в низко надвинутых шляпах и граненые штыки, настороженно перегораживавшие дорогу едва ли не на каждой ступеньке.

На столике неярко горела одинокая свеча. Ирина, в черных брюках и черном свитере, сидела, положив голову на руки, смотрела в распахнутое окно, за которым далеко внизу были броневики, солдаты и притихший, погруженный во тьму город – без привычного ночного потока машин на улицах, без бешенства реклам и даже, как ни удивительно, без захлебывающихся ревом черных фургонов. Только там и сям мерцали окна иностранных посольств – в такие ночи дипломатам спать не полагается.

– Ты садись, – сказала Ирина, не оборачиваясь, – Выпьешь чего-нибудь?

– Я уже выпил. У Пашки.

– Все равно. Давай. За упокой прежней беззаботной жизни. Только не нужно меня жалеть, ладно? Потому что я сейчас не чувствую себя той, которую нужно жалеть. Может быть, я и плохая. Может быть, нет. Такое чувство, будто и не было никогда отца – вечные ритуалы, расписанные по нотам и секундам церемониалы, золотые мундиры, ваше величество, ваше высочество… Не было отца. Был император. А теперь то же самое – мне. Господи, как не хочется быть живым анахронизмом… – Она уселась на ковер, подтянула колени к подбородку, крепко обхватила их. – Не хочу. Придумай что-нибудь, ты же мужчина. В конце концов, мы не в тюрьме. Возьмем деньги, возьмем самолет… Улетим на Гавайи. Пусть Наташка правит.

«Милая моя девчонка, – подумал Даниил, – ну зачем? К чему разрушать такой сон, загонять его в новое русло? Снова бежать куда-то, менять налаженное, обрывать завязавшееся, и неизвестно еще, что приснится дальше… К чему?»

– Давай не будем об этом, – сказал он, садясь рядом.

– Давай, – неожиданно покладисто согласилась Ирина. – Обними меня. Крепче. Знаешь, говорят, во дворце привидения водятся. Правда…

* * *

Душа у ловчих без затей

из жил воловьих свита…

В. Высоцкий

Коронационное одеяние древлянских царевен – белое.

Белое платье, как у невесты, на груди сверкающий зелеными, алыми и голубыми самоцветными камнями древний крест первых князей, сыновей буйного и умнейшего Бречислава, распущенные черные волосы перевиты обрядовыми золотыми цепочками, на голове старинная корона, золотой обруч с восемью остриями и восемью золотыми васильками.

Уже отпели в соборе все нужные молитвы и провели все необходимые ритуалы. Она была уже Ириной Первой, она уже успела подписать парочку указов, и по пристоличному военному округу проносились броневики – десантники Бонч-Мечидола разоружали подтянутые к Коростеню войска МУУ, занимали контролируемые Морлоковым казармы, базы и министерства. А сам Морлоков пребывал в свите императрицы – согласно ритуалу. Ирине оставалось по традиции сломать заранее подпиленный, символизирующий прошлое царствование жезл – перед статуей Бречислава Крестителя. И – залп салюта из тридцати одного орудия.

Хрусталев не спал двое суток, подхлестывая себя амфетамином и кофе. Его полковники не спали и дольше. На ключевых постах и абсолютно всех подозрительных точках он расставил четыреста человек, с помощью лучшей в стране ЭВМ проверив все, что только можно было проверить. Он едва держался на ногах, но был спокоен, несмотря на адскую усталость, был горд – никаких неожиданностей не будет, все просчитано и предусмотрено на три хода вперед…

Огромная полукруглая площадь Крестителя была вымощена тесаным камнем, на прямой, соединяющей концы дуги, стояли собор три правительственных здания – Хрусталев наизусть помнил число окон, расположение лестниц, переходов, кабинетов, чердаков и крыш.

Большая часть участников процессии, человек сто, в соответствии с ритуалом прошли две трети пути от собора Святого Юро и остановились, образовав две почтительные шеренги. А человекам двадцати предстояло по рангу сопровождать Ирину до памятника.

Сияя эполетами, орденами и золотым шитьем, они чинно шагали по брусчатке следом за Ириной, на первый взгляд нестройной вроде толпой, а на деле – в строгом порядке, учитывавшем положение каждого при дворе. Хрусталев покосился на Морлокова и в который уж раз поразился спокойствию маршала.

«Наверняка Наташа давно уговорила Ирину, выплакала жизнь этого гада, – зло подумал Хрусталев. – Не зря Бонч-Мечидол не говорит ничего конкретного о том, как они шлепнут Вукола, черт, неужели вывернется?»

И в этот момент теплый спокойный воздух над головами процессии косо прошил идеально прямой, пронзительно синий лазерный луч, прошил и уперся в белое платье, в черные волосы, перевитые золотыми цепочками.

Сердце Хрусталева стало куском льда. Рыдать можно было и позже, мертвых не вернуть плачем, а сейчас нужно работать, работать… Ирина не успела еще подломиться в коленках, а он уже взмахнул фуражкой, давая знак снайперам, увидел, как по крышам бегут, пригибаясь, его парни в пятнистом, успел подумать еще, что тут, на площади, их всех положат, как цыплят…

Синий луч метнулся к Бончу, но Бонч в великолепном прыжке успел скрыться за колонной. Разворачивался большой переполох, сзади недоумевающе захлебывались автоматы охраны.

Луч ударил по Морлокову и снова опоздал – Вукол надежно схоронился за статуей Стахора Ясного.

По площади навстречу синему сверканию шел Хрусталев, почти парадным шагом, подняв перед собой обеими руками огромный черный «Ауто Маг». Он стрелял скупо, расчетливо, по тому проклятому окну, он знал, что проиграл, прохлопал, а потому собственная жизнь уже не имела ровным счетом никакого значения. Его обогнали Даниил с выхваченным у кого-то автоматом, один из его полковников, на бегу оравший приказы в портативную рацию, а он все шагал, медленно, старательно наводя пистолет чуть повыше той точки, откуда сверкали синие молнии. Какая-то частичка сознания билась над загадкой; почему и Морлоков стал мишенью, почему, боже?!

Луч ужалил – синяя смерть, синяя! – древняя брусчатка встала дыбом и наотмашь ударила Хрусталева по сожженному лицу – это он упал навсегда.

Он был с тридцать седьмого года, и его искренне любила Женя-Женечка.

Луч срезал трех генералов, хрусталевских сторонников. И погас.

* * *

…И будешь тверд в удаче и в несчастье,

которым, в сущности, цена одна…

Р. Киплинг

Когда Даниил приехал на кладбище, все уже собрались и протоптали в глубоком снегу колею от машин до вычурных кладбищенских ворот. Гроб с телом Хрусталева сняли с лафета. Оказывая уважение к покойному начальнику, все были в форме, в туго подпоясанных, неброского цвета плащах, низко нахлобученных шляпах и прямоугольных темных очках – гении неприметности, ангелы тревожной настороженности, цепные псы бережения.

Их было человек триста, и, собравшись вместе, они резали глаз, как шкиперская бородка на лице Джоконды или умная мысль на роже Кагановича. Они чувствовали себя непривычно – впервые не нужно было зорко глядеть по сторонам, чтобы в нужный момент успеть оказаться между подлежащим объектом и пулей. Объект был, но пули его уже не волновали. И все равно по привычке человек двадцать отработанно оцепили шестерых, несших гроб, и зорко щупали глазами чересчур приблизившихся коллег, фиксировали их позы и движения.

Даниил подошел, отряхивая с ботинок липкий снег, и сразу же на нем скрестились взгляды оцепления.

Процессия медленно двинулась меж старых, заросших яркой летней травой могил. Даниил догнал Женю – она шла, придерживая у горла черный платок, посмотрела вполне осмысленно, изумленно даже:

– Данька, ты что, ее не проводил?

– Не могу, – сказал Даниил. – Золотой гроб, венки в бриллиантах… Это была уже не она.

Он третий день жил в каком-то странном тумане, в скорлупе, не пропускавшей из внешнего мира мыслей и чувств – только слова. В нем что-то сломалось. Он стал подумывать даже, что окружающее ему вовсе не снится…

Гроб тихо колыхался над неброскими шляпами. Ноги скользили на сочной траве. Кто-то заплакал, промакая платком ползущие из-под темных очков слезы.

Сентябрьский зной заливал глаза пóтом, а хлопья снега упорно не таяли, жесткими серебринками накалывались на траву и стеклянно хрустели под каблуками. Голые деревья, словно вырезанные из черной фотобумаги, заслоняли звезды, и седенький архиепископ бормотал глухо:

– Тебя отлучат от людей, и обитание твое будет с полевыми зверями, травою будут кормить тебя, как вола, росою небесною ты будешь орошаем, и семь времен пройдут над тобою, доколе познаешь, что Всевышний владычествует над царством человеческим и дает его кому хочет…

– Нужно найти, – сказала Даниилу Женя. – Он не успел, а мы должны, у всякой загадки есть разгадка, не зря пролито столько несуразной крови… Мы ведь найдем?

– Найдем, – сказал Даниил, слепо глядя на серые квадратные спины.

Гроб донесли до ямы и бережно опустили около. Наступила неловкая тишина – все понимали, что, помимо архиепископа, нужно бы еще и речь… Вперед вышел кто-то, растерянно обвел толпу взглядом, сбился на привычное локаторное обшаривание, смутился, покашлял и сказал:

– Генерал умел беречь. И блядюгу Морлокова он не любил, а – любил Женьку. – Он развел руками и растерянно сказал: – Все…

И спиной вперед скрылся в толпе, моментально растворившись в ней. Гроб пополз вниз на толстых крученых веревках, потом веревки выдернули и аккуратно свернули. Оцепления уже не было, все беспорядочно столпились вокруг.

Первую горсть земли бросила Женя, сухие комки защелкали по крышке там, внизу, следом посыпалась еще земля, монеты, пистолетные патроны, мундирные пуговицы. Яму засыпали быстро. Трижды протрещал залп, и вслед за ним вразнобой загромыхали три сотни пистолетов. Сизое пороховое облако поплыло над толпой, орали, кружились вспугнутые вороны. И зелененький обелиск, как у всех. Кто-то, присев на корточки, тщательно вырезал ножом эпитафию, про которую как-то упомянул пьяный Хрусталев.

«Спасибо вам? Святители…»

Поминки состоялись вечером. Помещение искали долго и наконец наткнулись на Зоологический музей – там как раз хватало места для стола, за который влезут все. Чучело знаменитого слона, подаренное когда-то Мстиславу Третьему абиссинским негусом, решили не трогать из уважения к свободной Африке. А оленей, нерп и лошадей выкинули во двор – их и живых хватало.

Слона замкнули в квадрат стола. Три сотни охранников расселись вокруг носатого. Стол был уставлен четвертями самогона, тарелками с колбасой и огурцами. Сняли плащи, шляпы, очки и сразу оказались разными – ковбойки, свитера, водолазки, джинсовые рубашки, и глаза у всех разного цвета. Поэтому многие казались себе и другим голыми, не узнавали друг друга и долго с подозрением приглядывались к соседям. За спиной у них, вдоль стен, стояли стеллажи, и из стеклянных банок философски таращились жабы, ужи, змеи, ящерицы и тритоны.

После первых стаканов напряжение сгладилось. Бутыли быстро пустели, охранники рыдали, уронив головы в тарелки, пели грустные блатные песни, били посуду и стреляли по банкам с гадами. Как это обычно бывает у славян, только сейчас стало ясно, какого золотого человека потеряли, и оттого, что его нельзя было вернуть, душа просила вандализма.

Самогон кончился, но после короткого замешательства разобрали банки со стеллажей, вытряхнули на пол гадов и опорожнили сосуды. Кое-кто и закусил гадами, все равно проспиртованные были, бля…

Музей разнесли вдребезги и подожгли (утром, недосчитавшись нескольких человек, вспомнили, что их там и забыли). Уцелел только дар негуса – его выволокли на улицу, привязали к нему уйму веревок и решили взять с собой.

Орущая толпа прокатилась по проспекту Бречислава Крестителя, волоча за собой слона. Вылетали стекла, горели газетные киоски, наряды полиции, сдуру рискнувшие заступить дорогу, сметались пистолетным огнем.

Пришлось звонить Бонч-Мочидолу. Блокировав танками боковые улицы, пьяную ораву удалось оттеснить капотами медленно ползущих броневиков и выпихнуть за город, на пустырь. Там они поставили слона на ноги, подожгли и уснули вокруг него, и многие во сне плакали.

* * *

И если вспыхнет огонь,

то сквайра не защитит

ни щит его, ни бронь,

ни бронь его, ни щит…

Старинная английская баллада

Даниил вышел из дому в девять часов утра и пешком направился в центр города.

На всех перекрестках стояли, взяв наперевес автоматы с примкнутыми штыками, коммандосы Бонч-Мечидола в бронежилетах и касках. Группами по пять-шесть человек. Они молчали, не шевелились, ничему не мешали и ничего не говорили. Казалось, они и не дышат. Государственные здания были оцеплены танками, стоявшими мертвыми немыми глыбами. Полиции не было.

Столицу лихорадило. Это был какой-то сумасшедший карнавал. На стенах домов, боках автобусов, афишных тумбах, павильонах, киосках и просто на мостовой было выведено: «Атлантида» – аккуратно, коряво, размашисто, мелко. Точно так же были намалеваны повсюду семь точек, изображавшие запрещенную Большую Медведицу. Кое-кто, задрав голову, всматривался в небо, словно надеялся посреди раннего утра увидеть само созвездие.

Послышался дробный топот. Навстречу Даниилу выскочил бледный как смерть человек в синем мундире с красными погонами. Лицо у него было заляпано алыми пятнами. Следом, пыхтя и вопя, неслись люди с поленьями и булыжниками.

Беглец бросился к ближайшему патрулю, схватил солдата за рукав и тоненько запричитал. Солдат неуловимым движением высвободился и снова застыл истуканом. На рукаве у него осталась темная полоса. Даниил пошел прочь. За спиной у него раздавались азартные чмокающие удары и мерзкий хруст.

Поодаль лежал еще один в синем, и лица у него не было.

Какие-то девушки сбросили юбки прямо на улице и вкривь и вкось кромсали их портновскими ножницами, превращая в мини. Вокруг стояла толпа, орала и хлопала в ладоши.

У глухой стены склада враскорячку лежали шесть трупов в синем, скошенные, по всему видно, одной очередью. В стоявшую тут же фуражку кто-то аккуратно справил нужду.

Особняк профессора и лейб-академика Фалакрозиса окружала цепь солдат. Ни одного целого стекла, ограда выворочена, цветы затоптаны, на стенах пятна копоти, а на дверях жирно намалеваны разные слова.

На проспекте Морлокова натужно ревели моторы. Два мощных красно-желтых тягача натянули, как струны, стальные тросы, прикрепленные к подпиленному золоченому монументу. Выли моторы, монумент затрещал, накренился и рухнул. Тут же на платанах покачивались, нелепо вывернув головы, люди в синих мундирах. Их было много, синих, распластанных на мостовой с выколотыми глазами, подвешенных на деревьях и балконах, торопливо расстрелянных у стен – но все равно ничтожно мало для того, кто знал, сколько их было. И Даниил не увидел ни одного трупа в джинсах, пестрых рубашках и модных очках…

Казалось, по столице пронесся очередной циклон с нежным женским именем – перевернутые черные фургоны, догорающие кучи портретов, сорванные вывески районных комендатур, разбитые бюсты. Даниил прибавил шагу.

Здание МУУ угрюмо щерилось сотнями выбитых окон. Площадь перед ним устилали горящая бумага, папки, синие с красным околышем фуражки, разбитые столы, лампы, чернильницы, телефоны и прочий канцелярский хлам. Трупы на площади, трупы на вековых дубах, гордости министерства. Все уже кончилось – на площади не было ни одной живой души, у сорванных с петель резных дверей стояли солдаты.

Даниил бродил по коридорам и кабинетам, где не осталось ничего целого из того, что можно было разбить и сломать. Он испытывал странное чувство – так мог бы чувствовать себя старатель, долго скитавшийся без воды и пищи по безлюдным местам и вдруг нашедший десятипудового золотого идола – и нечем отбить кусок, и не на чем увезти целиком. Было все, кроме Ирины, и оттого хотелось кого-нибудь убить, но всех, кого можно было, убили уже до него.

Он спустился во двор, прошел мимо знакомого вольера, где валялись, высунув языки, расстрелянные прямо через сетку овчарки, поднялся в резиденцию Морлокова. Судя по положению трупов, среди которых были и синие, и какие-то в кожанках, морлоковцы пытались организовать оборону. На постах здесь стояли сплошь бончевские особисты. Даниила они узнали, переглянулись, но пропустили.

Посреди огромного кабинета, усыпанного превращенной в щепки мебелью, обломками хрусталя и обрывками бумаги, на деревянном жестком стуле сидел, зажав ладони коленями, Вукол Морлоков – в парадной маршальской форме, при всех орденах.

Даниил остановился перед ним, потянул из кармана пистолет. В глазах Морлокова не было страха – только тоска скульптора, чью статую разбили у него на глазах, застывшее оцепенение Мастера, у которого отобрали тончайшей работы механизм и варварски расколотили молотком. И больше – ничего. Ни проблеска.

Послышались уверенные шаги, вошел Бонч-Мечидол, подтянутый, тщательно выбритый. В руке он держал дулом вниз десантный автомат-коротышку.

– А, Даниил, – сказал он. – Вовремя. У меня есть приказ императрицы беречь и лелеять этого стервеца, но ведь может же он покончить самоубийством, а?

– Нет, – сказал Даниил. – Бонч, так нельзя, понимаешь? Нужно не так, нужно совсем иначе…

Бонч-Мечидол не сразу, но понял. С любопытством посмотрел на Даниила, словно видел его впервые, покрутил головой, хмыкнул и направился к выходу, четко печатая шаг.

Даниил пошел назад знакомой дорогой, слыша, как во дворе повизгивает раненая овчарка. Остановился у вольера, подумал и выстрелил. Визг оборвался.

– Даниил! – окликнул кто-то.

На лестнице стояла Милена, в нарядном желтом платье, веселая, ничуть не грустная.

– Привет, – сказал она. – Видал, как разнесли нашу контору? Ничего, аре лонга, вита бревис… Наживем. Там все равно валяются орангутанги, которые только и умели стоять на часах и отбивать печенку… Я слышала, у тебя грусть? Перемелется, терпи…

– Иди ты знаешь куда? – сказал он хмуро.

– Глупости. – Милена подошла к нему, прижалась. – Тебе очень плохо, да? Ну конечно. И тебе нужно отвлечься: водка до бесчувствия и женщина до одурения – старый апробированный способ. Пошли. Водки у меня навалом, а что до второй части программы, ты знаком с моими бесстыжими губками. Поехали?

– Поехали, – медленно сказал он.

Альтаирец Кфансут наблюдал Землю и ее беспокойную жизнь с ветки старого платана в образе ободранной вороны. Время от времени его размышления нарушали гомонящие коростеньцы, тащившие к дубу очередного упиравшегося сине-малинового.

* * *

Милый город, мы потонем

в превращениях твоих…

А. Вознесенский

Бешено вертелись, мигали, гасли, вспыхивали, огромные разноцветные рекламы «Панурга». «Панург» был огромным комплексом зданий, где для души имелось абсолютно все: бары и коктейль-холлы, притоны лесбиянок, рестораны, дискотеки, бордели, стриптиз и более приличные варьете, кафе в бассейне, шашлычные и пиццерии, залы экзотической кухни и черт знает что еще.

Поиски Бонч-Мечидола Даниил начал с варьете. Все шло как обычно: в холле кому-то молча и деловито били морду, кто-то рыгал в углу, на эстраде красиво плясали девочки в страусиных перьях, и к ним пытался присоединиться толстяк во фраке, но без брюк. Официанты с каменными лицами, привыкшие абсолютно ко всему на свете, молча и ловко оттаскивали его за фалды. Дым плавал клубами, а за крайним столиком сидел человек в кожанке, с лохматой бородой, в берете и молча сосал пиво.

У стриптизеток Бонча не оказалось. В дискотеку он вряд ли пошел бы. Зал танзанийской кухни оккупировали бог ведает каким чудом уцелевшие сине-малиновые, угрюмо, пришибленно пьяные. В баре «Голубой прекрасный Нил» восседал со своей командой президент-диктатор Шибоботе – толпа гомонящих лоснящихся негров в белых костюмах. Голая белокурая девица плясала на столе что-то напоминающее скверный канкан.

Следующим этапом был бассейн. В нем плавали надувные круглые столы, штук сорок, и клиенты бултыхались в спасательных поясах, пристегнутых к столам. Здесь всегда было весело – винопитие в такой обстановке имело массу смешных сторон и влекло за собой множество забавных инцидентов.

Внезапно загремело знакомое:

Имел наш Абраша денег миллион,

и был наш Абраша в Ривочку влюблен…

В зал вошла короткая колонна хрусталевцев. Впереди двое несли на брезентовых армейских носилках что-то длинное и живое, накрытое содранной где-то портьерой. Они шеренгой выстроились у кромки, и кто-то рявкнул:

– Ромуальд, пошел!

С носилок соскользнул буро-зеленый полутораметровый крокодил и косо ушел под воду. Секунду ошарашенные пьяницы привыкали к увиденному, потом бассейн взвыл, и началась дикая катавасия. Многие забыли, что нужно отстегнуться, и взметали тучи брызг, волоча за собой столики. Примерно так выглядела бы тарелка супа, шизанись разом все фрикадельки. Посреди переполоха крейсировал Ромуальд и время от времени, прицелившись, хватал кого-нибудь за что поближе. Иногда для разнообразия он прокусывал столы.

Затрещали автоматы, две длинные очереди крест-накрест прошили бассейн. Почти синхронно в зале танзанийской кухни оглушительно лопнули две гранаты и захлопали выстрелы. После смерти шефа хрусталевцы занимались в основном тем, что шлялись по столице и провоцировали скандальчики с пальбой. Твердой власти пока не было – Наташа еще не короновалась, МУУ не существовало, полиция благоразумно выжидала, армия охраняла лишь государственные учреждения, не вмешиваясь в политику. Хрусталевская секретная служба, которой никто не командовал и никто не распускал ввиду отсутствия начальства и соответствующих распоряжений, сохраняла статус и богатые арсеналы. К тому же Осмоловский, временный глава Государственного Совета, по всегдашней своей привычке не хотел никого обижать.

В бассейне кипели розовые пузыри и бился задетый шальной пулей Ромуальд. Перестрелка переместилась куда-то в глубь здания.

Даниил отправился в номера. Здесь было тихо и походило на приличную гостиницу, вот только сновавших со спиртным официантов было многовато для отеля.

Позванивая браслетами, откуда-то вынырнула девка в мини-платьишке и заученно предложила:

– Пойдем со мной, я очень испорченная.

– Брысь! – сказал Даниил. – Эй, Ирод!

Появился Самуил Ирод, маленький, жирненький, наживший многие миллионы благодаря неукоснительной честности в ведении грязных дел.

– Бонч? – кратко спросил Даниил.

– Девятый люкс, – кратко ответил Ирод.

– Каков?

– Релаксация в аквариумной стадии, – научно пояснил Ирод.

Даниил постучался в дверь девятого люкса и, получив приглашение следовать «на» и «в», толкнул дверь кулаком.

Гремела музыка, хрипатый голос орал что-то на древнешумерском. Посреди комнаты стоял растрепанный и расхристанный Бонч-Мечидол в форменных брюках с двойными генеральскими лампасами и нижней рубашке. Он сосредоточенно сооружал аквариум из рояля, нескольких ведер шампанского и большого количества маринованных селедок. На диване помирали со смеху полурасстегнутые пьяные девки, а из-под стола торчали чьи-то ноги в начищенных сапогах.

Даниил взял со стола графин с чем-то алкогольно-желтым и преспокойно шарахнул о стену, чтобы привлечь к себе внимание. Убедившись, что привлек, рыкнул:

– Девки – на …!

Девки, оценив обстановку, визжащим табунком кинулись прочь из номера, а Даниил вытянул за ноги лежащего под столом, чтобы удостоверить личность. Это оказался адъютант Бонча, не опасный пьянчужка. Даниил запихнул его обратно. Тупо наблюдавший за ним Бонч-Мечидол безнадежно махнул рукой, уселся на адъютанта и заголосил печально:

Жило нас семь братьев, торговали мы старьем,

братец Мойше умер, мы остались вшестером…

Даниил за шкирку поднял его, отволок в ванную и там довольно быстро привел в удовлетворительное состояние, не пожалев ни холодной воды, ни аптечных снадобий. Критически оглядел дело рук своих и остался доволен: Бонч стал мокрый, смирный и в разуме.

– Ну и зачем помешал? – уныло спросил Бонч. Содрал со стола скатерть, свалив бутылки, стал вытирать голову. – Надо же, облил всего. И девок прогнал зря, были две лесбияночки, они бы такое отчебучили…

– Бонч, ты же раньше никогда до такого не опускался…

– Раньше… – мертво усмехнулся Бонч. – Раньше я понимал происходящее или по крайней мере мог надеяться, что пойму…

– Я хотел бы спросить…

– Вот кстати. Я тоже хотел бы задать тебе несколько вопросов. – Бонч-Мечидол подошел к нему вплотную, дыша застарелым перегаром, схватил за лацканы и заглянул в лицо. – Почему, например, Морлоков выдал с потрохами свой собственный заговор, имевший на успех одиннадцать шансов из десяти? Что это за «Омега-Дельта»? И наконец… – Он сделал нехорошую паузу. – И наконец, мне интересно, посему ты не пришиб этого старого паскудника Резидента, блядь коммунистическую? Я-то думал, ты Ирку по-настоящему любил…

– Что?

– Я тебе клянусь чем угодно – лазер бил из окна кабинета, контролируемого людьми Резидента. Ошибиться я не мог, Дан. По-моему, Пашка тоже сообразил и замешкался, это его и подвело…

– Этого просто не может быть.

– И тем не менее так и было. Это Резидент, Дан. Нет ничего странного в том, что он хотел убрать Морлокова, он до него давно добирается, но зачем ему Ирина, Пашка Хрусталев и я? Мы все хоть завтра согласны были к Твери присоединяться по причине наплевательского отношения к собственной монархии… Я перестал разбираться в происходящем и уже не стараюсь разобраться. Сломаешься, когда внезапно летит к черту сложившаяся система взаимоотношений и превращается во что-то бредовое… Давай напьемся? И блядей позовем, а?

Даниил грохнул дверью. Ирод почтительно сложил на груди пухлые ручки:

– Что прикажете?

– Бончу – полный номер блядей. А мне ты сейчас из-под земли раздобудешь Доктора. – Под этим рабочим псевдонимом Резидент был известен типам вроде Ирода.

Пистолет – на стол, под газету. Дать ему выговориться и выпустить кишки…

Деловой человек Ирод доставил Резидента через полчаса. Резидент вошел, грузный, в неизменном светлом плаще, с порога натолкнулся на взгляд Даниила. Спокойно сел, взял со стола бокал и поинтересовался:

– Ты намерен пристрелить меня без предварительных объяснений? Сие не по правилам вроде бы…

– Будем соблюдать правила. – Даниил смахнул газету и взял пистолет. – Вы мне расскажете о своих людях, которые так хватко обращаются с лазерами. И расскажете, почему играли со мной – вы же заверяли, что Ирина на троне вам необходима…

По лицу Резидента прошла судорога боли, и Даниил мгновенным озарением, сверхчеловеческим чутьем понял, что не прав, ибо ТО, таинственное, непонятное, вмешалось и здесь.

– Мальчишка, – тихо и устало сказал Резидент. – Дурак. Небось послушал какого-то перепуганного идиота, который сам ничего не понимает…

– Но все это настолько…

– Молчи. Или задавай умные вопросы.

– У лазера был ваш человек?

– У лазера был мой надежнейший человек, – сказал Резидент. – С заданием убрать одного Морлокова. Только Морлокова, и никого кроме. Да я бы пылинки сдувал с твоей Ирины, ты же знаешь все наши расчеты…

– Я очень хочу вам верить, – сказал Даниил. – Но почему же ваш человек…

– Мой человек был найден с простреленной головой. Временами мне кажется, что я сошел с ума и гоняюсь за тенями, но это не тени, это просто неуловимые люди…

– Не такие уж, – сказал Даниил. – Ладно, я вам верю. Вы и в самом деле хотите вскрыть Чертову Хату? Ну, не делайте такого лица, верю… На жертвы готовы?

– Да нет такой жертвы… – сказал Резидент яростно.

– Прекрасно, – сказал Даниил.

«Так, – сказал он себе. – Что делать, если для того, чтобы разрубить наконец клубок, придется пожертвовать самим Резидентом? Чтобы вытащить наконец на свет божий эту акулу, нужна хитрющая провокация, нужна жертва… Так вот, что важнее – жизнь нашего миляги Резидента, или?..»

Или. Даниил открыто и честно посмотрел в глаза сидящего напротив человека и подумал: «Решено. Прости, Резидент, но интересы дела требуют. Ты же сам всегда ставил превыше всего интересы дела, обязанности и долг. Прости. Когда-нибудь тебе поставят красивый памятник… впрочем, нет, людям твоей профессии их не ставят. Просто когда-нибудь, лет через тридцать, новый Юлиан напишет новый документальный фолиант, и все узнают, каким ты был героем, как много пользы принесла твоя смерть… Прости, Резидент. И прощай».

– На кого работает княжна Черовская? – где-то даже равнодушно спросил Даниил и, услышав ответ, не особенно и удивился – головоломка складывалась, прояснялась…

– До свиданья, полковник, – сказал он и поднялся.

Известными не каждому переходами он добрался до отеля «Сафо». Словно тень, выскользнула наперерез Саввишна, бандерша с сорокалетним стажем, и укоризненно зашептала:

– Сударь, что это вы? Здесь же специфика…

– Служба, – шепотом сказал Даниил. – Пелагея Саввишна, покажите, где имеет честь резвиться княжна Черовская, и проваливайте от греха подальше, потому как пуля – дура…

Старуха, не хуже дипломатов умевшая улавливать подтекст и последствия текущего момента, указала на одну из дверей и незаметно ускользнула, словно ее и не было, клюки беззубой. Даниил присел на банкетку, открыл незаметную с внутренней стороны прорезь – они имелись во всех кабинетах ради самых разнообразных целей.

Будуар был залит густым темно-зеленым светом и оттого походил на скудно освещенный аквариум. Или напоминал дно моря на мелководье. На широком диване он увидел княжну в распахнутом узорчатом кимоно и обнаженную блондинку – ее лицо скрывалось в тени. Княжна склонилась над партнершей и целовала в губы, ее тонкие пальцы, унизанные огромными самоцветами, скользили по бедрам блондинки, сжатым коленкам, переползли на живот. Блондинка сделала слабую попытку освободиться, но княжна, что-то мурлыча, ласкала ее все изощреннее и настойчивее, и блондинка покорно разметалась, уронив руки. Княжна удовлетворенно улыбнулась, пряча разгоряченное лицо у нее на груди, ее пальцы ловко, уверенно делали свое, блондинка сдалась окончательно, ее тело включилось в ритм, отражая его и усиливая.

Наконец они утомились и закурили, тогда Даниил решительно встал и полицейским приемом высадил дверь. В блондинке он нежданно-негаданно узнал Женю, но времени удивляться не было – княжна сердито вскочила, и Даниил рубанул ее ребром ладони по шее. Бросил Жене ее платье:

– Иди одевайся. Потом поговорим.

Вытолкал ее в ванную, поднял княжну и стал мерно шлепать по щекам. Княжна открыла глаза, ее зрачки были ненормально расширены после какого-то наркотика. Даниил скрутил в кулаке ворот ее кимоно и несильно ткнул в губы стволом пистолета:

– Оклемалась, золотая рыбка?

– Закричу, – прошептала княжна.

– Ну, к воплям тут привыкли, сама знаешь…

– Что тебе нужно?

– Сущие пустяки, – сказал Дани-ил. – Ты позвонишь одному человеку, которого мы оба прекрасно знаем, и скажешь ему, что есть срочная и важнейшая информация. Только-то и дел. Иначе шлепну, как курву.

Княжна покорно сняла трубку. От испуга у нее ломался голос, но Даниил надеялся, что собеседник на том конце провода припишет все наркотикам. Она повесила трубку и оглянулась.

– Прекрасно, – сказал Даниил. – А ты боялась… Лицом к стене!

Он прицелился в черноволосый затылок и нажал на спуск. Глушитель, чмокнув, выплюнул узкий язычок огня. Тело сползло по стене почти беззвучно.

«Вот так, и нельзя было иначе, – подумал Даниил. – Я уже нюхнул крови, я теперь стал как тигр-людоед посреди этого сна, и я положу кого угодно, чтобы расколоть Чертову Хату…»

Женя вышла из ванной и ошеломленно застыла. Даниил схватил ее за руку и поволок к двери. Затолкал в машину.

– Ну, развлекаешься, как я вижу? – спросил он, не заводя мотор.

– Понимаешь… – сказала Женя. – Понимаешь, хотелось, чтобы со мной сделали какую-нибудь невыразимую гнусность, чтобы забыться, грязи нахлебаться, дерьмом стать…

– Понимаю, – сказал Даниил.

– Зачем ты убил Янку?

– Пришлось, – сказал Даниил. – Я ей положил в кармашек одну коротенькую записочку, и те, кто к ней сейчас примчится, сию записочку найдут. И начнут действовать. И если я только не ошибаюсь, дня через три-четыре буду знать, кто заведует Чертовой Хатой. Я на тебя полагаюсь, между прочим…

* * *

Гвардейца красит алый цвет…

О. Уайльд

Коронационное одеяние древлянских царевен – белое.

И все ритуалы на сей раз были соблюдены без помех. И буханье салюта, и вензеля на крышах, огненные вензеля, торопливо переделанные из прежних, которые так и не успели зажечь…

Мириады свечей отражались в зеркалах, нежно звучал менуэт, и все здесь казалось незыблемым, как пирамиды, тысячи лет прохохотавшие в лицо Вечности.

Даниил стоял на галерее и смотрел вниз. Колоколами развевались белые кружевные платья, Вукол Морлоков в штатском чинно беседовал с Осмоловским, Бонч-Мечидол мирно кушал мороженое. Напряженности не было. «Музыкальный ящик с марионетками, – мельком подумал Даниил. – Сон. Смерть будет понарошку, измена будет приснившейся, подлость окажется наваждением забывшегося мозга, нет искренних чувств, высоких побуждений и низменных страстей – ничего такого во сне нет, есть только сон, видение, морок, марево…»

Музыка умолкла ненадолго. Зашелестели веера.

«Все-таки они очень похожи, сестры, – подумал Даниил, глядя на Наташу, – фигура, походка, манера отбрасывать со лба челку, улыбчиво оглядываться через плечо. Гвардейца красит алый цвет… Паршиво чуточку на душе – ничего она мне не сделала и никому ничего не сделала, вот только угораздило ее связаться с Морлоковым, а как причинить Вуколу боль, кроме как?.. Нужно. Необходимо. Цель оправдывает средства, и забудь, что перед тобой живой человек, веселая и красивая молодая женщина, до боли похожая на Ирину. Задача перед тобой, и точка, идея перед тобой, голая суть…»

Он отвел руку в сторону, щелкнул пальцами. Словно отделившийся от колонны лакей в ливрее, переодетый хрусталевец торопливо подал ему сверток. Даниил развернул скользкий шелк и достал «Ауто Маг» покойного Хрусталева.

Подошел к перилам. Никто не обращал на него внимания, все теснились ближе к молодой императрице, и на галерее не было ни души…

«Ага, так, она улыбается Вуколу нежно, любяще, обещающе, и он улыбается в ответ, до жути похожий сейчас на обыкновенного человека, вампир фуев, кажется, сейчас они забудутся и на глазах у всех обнимут друг друга…»

Даниил нажал на спуск. Оглушающе грохнуло, тяжеленная американская дура подпрыгнула у него в руке. Даниил передал пистолет мгновенно исчезнувшему с ним лакею, взял со столика бокал шампанского и пригубил.

Внизу начался бедлам – звон хрусталя, обезумевшие, сбивающие друг друга с ног придворные, визг, топот, беготня, истерический плач, неразбериха, паника…

И над всем этим – жуткий волчий вой Вукола Морлкова, стоящего на коленях возле распростертой на паркете Наташи.

Даниил устало улыбнулся, отставил бокал и пошел вниз. Там наметилась некая упорядоченность – одни столпились вокруг трупа, другие бежали к выходам. «Надо же, – подумал Даниил мимоходом, – конец монархии, потому что прямых потомков больше не осталось. Тысячу лет просуществовала, а я ее – на свалку истории…»

Перед ним поспешно расступались. Он прошел по коридору панических взглядов и остановился в двух шагах от Морлокова. Тот поднял голову – именно о таком его взгляде Даниил и мечтал.

– Я вам душевно сочувствую, маршал, – сказал Даниил, кланяясь. – Можете мне поверить.

Глаза Морлокова были пустыми, безумными. В толпе вспыхнул и тут же затих опасливый шепоток. Даниил повернулся и пошел прочь, стараясь не поскользнуться на испачканном кровью паркете.

– Ну и сука же ты, – сказал ему громко в спину Бонч-Мечидол, но Даниил не обернулся и не замедлил шага.

* * *

Воздух крут перед грозой,

крут да вязок…

В. Высоцкий

В событиях последующих двух суток никто ничего не понимал, даже те, кто по должности обязан был понимать все и чуточку больше.

Государственный Совет заседал круглосуточно за наглухо запертыми дверями, охранявшимися гвардейцами с лазерами наготове. Правда, ходили слухи, что они там всего-навсего беспробудно пьют и режутся в русскую рулетку. Редкие выстрелы, доносившиеся временами из зала, вроде бы подтверждали эту гипотезу. Впрочем, это просто-напросто могли откупоривать шампанское.

Бонч-Мечидол, очнувшись от запоя, вывел из столицы все верные ему войска. Километрах в двадцати от Коростеня они укрепились по всем правилам фортификации, ощетинились пушками, ракетными установками, зенитками и притихли, как мышки, предупредив, что плевали на белый свет и прикончат любого, кто к ним сунется, будь то сама пресвятая богородица.

Осиротевшие хруставлевцы, разбившись на кучки, шатались по городу, горланили «Абрашу», постреливали и орали, что они основали новую религию, недремлющее Око, которая, подобно многим другим мировым религиям, имеет своего святого мученика – П. П. Хрусталева. Искали Женю, чтобы возвести в сан, но не нашли. В детали своей догмы они не вдавались, но никто и не стремился узнать подробнее – с ними предпочитали не связываться.

Неприметный человек в круглом берете и кожанке, с лохматой бородой, носился по городу на тарахтящем мопеде. Он взбегал по лестницам, за столами водил пальцем по картам и рисовал на них стрелы, шептался в подъездах с такими же кожаными и бородатыми, в беретах, раздавал пакеты, получал пакеты, уговаривал, грозил, вдохновлял, тряс руки. В разговорах шелестело: «…ситуация… ударные группы… на платаны… термит… народная гвардия… демократия…»

Полиция куда-то попряталась, но беспорядка было не больше, чем при ней, – время шалостям не способствовало.

Говорили, что фельдмаршал Осмоловский тихо тронулся, высыпал на улицу с балкона мешок золотых, следом все свои ордена, и все так и пылится, никто не подбирает. Это была чистая правда.

Говорили, что у моря приземлился инопланетный корабль, а пришельцы строят что-то гигантское и несомненно военное. Это была брехня.

Альтаирец Кфансут все это время усердно притворялся статуей русалки на городском пляже. Его детекторы работали с перегрузкой.

На космодроме «Хазар» сами собой включились стартовые системы, и носитель с кораблем «Рогнеда-4» вертикально ушел в ночные небеса на мечевидном столбе пламени. Датчики сигнализировали, что в кабине никого нет, но оттуда в течение сорока семи секунд велась передача на ЦУП, и принявшего ее оператора в невменяемом состоянии увезли в уютное тихое место, где его радостно встретили марсиане, непризнанные изобретатели, Наполеоны и римские папы.

Эсминец «Свирепый» повстречал в рейсе морского змея. В последующих радиограммах почему-то упоминались раздвоенные копыта и волосатое брюхо, но разобраться не удалось – эсминец прочно замолчал и на базу не вернулся.

Ночами становилось еще ознобнее – на шпилях потрескивали синие и желтые огненные клубки, кто-то свистел и нелюдски похохатывал в полусожженном разгромленном здании МУУ. Кто-то вдруг обнаружил, что минутные стрелки часов крутятся назад, хотя часовые вертятся в нормальном направлении. Видели, как над аэродромом хвостом вперед пролетел реактивный лайнер. Заметили, что сапоги у Крестителя в рыжей пыли, которая водится только в противоположном районе города.

Все смешалось и перепуталось в эти сумасшедшие ночи. В каминах подвывало, в переулках цокали словно бы овечьи копытца, но когда вооружившиеся до зубов кучки смельчаков рискнули заглянуть туда, никого там не оказывалось. Впрочем, однажды группа миссионеров-хрусталевцев, натолкнувшись в час ночи на один такой подозрительный звук, изрешетила пулями переулок, и их усердие было вознаграждено – на мостовой остался залитый кровью лохматый зверь величиной с некрупную собаку, причем без всяких признаков копыт. Верные первому постулату новой религии «Бди недреманно», хрусталевцы исколесили столицу вдоль и поперек, подняли с постелей кучу ученых и наконец добились своего. Заспанный старичок, доставленный на место происшествия, долго щупал и ворочал зверя, бормотал что-то непонятное, а потом грохнулся в обморок. Его привели в чувство апробированным способом – залили в глотку бутылку самогона. Придя в себя, старичок объяснил нетерпеливо толпившимся охранникам, что зверь этот жил несколько миллионов лет назад и тогда же вымер, будучи боковой тупиковой ветвью. В доказательство разгоряченный самогоном старикан закатил на латыни такую речь, что хрусталевцы, помнившие из латыни лишь «парабеллум» и «аква витаэ», оторопели, проводили его домой и помогли донести зверя.

Полярные сияния в безлунные ночи, вой ветра в трубах при полном безветрии, неизвестно чьи кони с ошалевшими, налитыми кровью глазами, вскачь проносившиеся по ночным улицам, а у кого-то из крана текла кровь, кто-то встал утром и обнаружил, что помолодел на пятнадцать лет, кто-то, выйдя ночью в туалет, вернувшись, застал в постели вместо жены теленка с отрубленной головой, у кого-то в ванной выросли грибы, подвывавшие тоненько и норовившие прилипнуть к Пальцу…

И вдруг все кончилось – рывком.

Утром третьего дня полицейские стояли на своих законных местах, были открыты все магазины, газетные киоски, парикмахерские и рюмочные. Хмурых похмельных хрусталевцев, выстроенных на заднем дворе новообразованного МВД, отечески журил замминистра, личность никому неизвестная. «Рогнеда-4», как выяснилось, смирнехонько стояла на стартовом столе, а оператор оказался нормальным и был с подобающими извинениями отпущен. Эсминец «Свирепый», как оказалось, попал в шторм, лишился руля и радиосвязи, был обнаружен и отбуксирован в порт. Страной, оказывается, правил реорганизованный Государственный Совет, учредивший Особую Комиссию Об-работки Алогичностей (сокращенно ОСКОБРА), которой вменялось в почетную обязанность разобраться во всех упущениях, недосмотрах, перегибах, неоправданных репрессиях, недоработках, превышениях и злоупотреблениях, а разобравшись – осудить, принять к исполнению, заверить, амнистировать и не допускать. Официальные Социал-Демократы ходили по столице гоголем, громко рассказывали в общественных местах политически скользкие анекдоты, за которые позавчера были бы урегулированы, раскланивались друг с другом и хохотали без причины.

По столице, опираясь на палку, бродил Морлоков, бессмысленный, седой и неузнаваемый. Его неотлучно сопровождал рослый жлоб в штатском. Когда Морлоков падал на мостовую и начинал, рыдая, бодать ее лбом, жлоб поднимал его, успокаивал, утирал, и они шли дальше. Официально сошедший с ума, Морлоков был вследствие этого освобожден от всех видов судебного преследования.

Бывшее здание МУУ чинили, чистили и красили – там должна была разместиться музыкальная школа.

Осмоловский куда-то пропал, и никто его больше не видел. Бонч-Мечидол вышел в отставку и поступил на первый курс Лесной академии. Несколько членов старого Государственного Совета погибли в автомобильных катастрофах, а несколько отравились колбасой.

Железные дороги лихорадило – с севера, северо-востока и востока в столицу летели длинные поезда, битком набитые бритыми наголо мужиками в ватниках. Они были веселы и трезвы, горланили непонятные песни, засандаливали проводницам в тамбурах и называли друг друга «господа».

Было официально объявлено, что созвездие Большой Медведицы существует и находится на небосклоне.

Было указано, что бога нет, но верить в него не возбраняется при условии невыхода за рамки приличий.

Академик Фалакрозис по состоянию здоровья ушел на пенсию.

На улицах появилась масса девушек в мини-юбках, что безусловно способствовало демографическому взрыву.

Снежного человека Филимона выпустили, умыли, причесали и устроили куда-то лаборантом (без допуска к спиртному).

Потихоньку убирали не представляющие художественной и исторической ценности статуи наиболее одиозных царей.

Поступило компетентное разъяснение, что язык древних шумеров не является буржуазным, а к появлению на свет птицы дрозд причастна природа, а не тверские коммунисты.

А на площади Крестителя стоял человек в кожанке, в круглом берете, с лохматой бородой, подпирал плечом столб, ласково оглядывал девушек в мини-юбках, щурился вслед патрулям и мурлыкал что-то без слов. Мопеда при нем не было.

Альтаирец Кфансут парил в восходящих потоках, прикидываясь дельтапланом.

* * *

Золото – хозяйке, серебро – слуге,

медяки – ремесленной всякой мелюзге.

«Верно, – отрубил барон, нахлобучив шлем, –

но хладное железо властвует над всем».

Р. Киплинг

На улицу Даниил вышел после девяти и влился в поток сосредоточенно спешащих на работу людей.

Полицию на площади Бречислава Крестителя представлял белобрысый сопляк, и в данный момент он многословно и обстоятельно распекал девушку, нарушившую что-то на мотороллере. Девушка, глядя чуть насмешливо, ждала, когда блюститель перейдет к вопросу об адресе и телефоне, а блюститель маялся меж желаниями и смущением и стал уже заговариваться. Даниил перестал смотреть на эту идиллию, потому что появилась Милена.

Она спускалась по лестнице, знаменитой тем, что на ней двести лет назад спьяну сломал шею кто-то из великих князей, она ни на кого не смотрела; стучали каблучки, трепетал над загорелыми коленками подол белого платьица, а дерзкая улыбка предназначалась всем и никому. Даниил с удивлением поймал себя на нежных мыслях, как будто это и не он хладнокровнейше подставил ее и ждал теперь результатов… А почему эти дураки на красном мотоцикле остановились там, где стоянка была запрещена при любой власти?

Пистолет в руке того, что сидел сзади, дернулся несколько раз, и Даниил не услышал выстрелов. Полицейский бежал через площадь, дергая кобуру. Кобура – видимо, новая, жесткая и необмятая – никак не раскрывалась, привычно жались к стенам прохожие, мотоцикл умчался на бешеной скорости, Даниила толкали бегущие, а Милена все еще стояла на широкой ступеньке, недоуменно и отстраненно глядя на расплывающиеся по белому платью красные пятна. Даниил побежал вверх по лестнице, и лестница была бесконечной, бесконечной…

В широко раскрытых глазах Милены отражались Даниил, облака и недоумение, как будто она верила, что никогда не умрет, и вынуждена была жестоко разочароваться. Возможно, так оно и было.

– Ну! – заорал он ей в лицо, поднимая за плечи.

– Я сделала все в точности, – выговорила она удивительно четко и внятно. – Все. Тебе будет меня хоть немножечко жалко?

– Да.

– Потому что я тебя…

И замолчала – словно задули свечу. Даниил осторожно, хотя ей было уже все равно, опустил ее на ступеньки, услышал приближающийся вопль сирен и побежал вниз по лестнице. Вскочил в машину, свернул на проспект Морлокова, который еще не успели переименовать, и на бешеной скорости помчался к южной окраине Коростеня.

Бежевую «Ярославну» он увидел издали, и Резидента в ней, задумчиво прислонившегося виском к стеклу левой передней дверцы. «Ярославна» стояла метрах в тридцати от шоссе, под раскидистым дубом, так, чтобы при необходимости одним прыжком вырваться на автостраду.

Даниил подбежал к машине и рванул дверцу, уже зная все наперед. Резидент вывалился ему на руки, грузный, уже похолодевший. Даниил подхватил его, усадил на место. Три пули угодили в грудь, кровь залила плащ, который Резидент купил где-то в Гонконге и очень любил суеверной привязанностью. Теперь плащ не помог. Собеседник выстрелил в Резидента, сидя рядом с ним в машине. Последнее звено. Завершающий штрих. Что ж, полковник, вы сделали свое, честь вам и хвала, осталось подождать лет тридцать, пока народится новый Юлиан и устареют нынешние секреты…

Даниил сел в машину и поехал в город, на сей раз не спеша и педантично соблюдая правила уличного движения. Остановил машину у подъезда роскошного здания, вошел в вестибюль с пальмами, мрамором и зеркалами, предъявил осанистому портье удостоверение секретной службы, перекинулся парой слов и поднялся в огромном лифте на третий этаж. Вежливо позвонил.

Дверь открылась сразу же. Перед Даниилом стоял импозантный седовласый джентльмен. Круминьш Арвид Янович, бывший полковник тверского посольства. Шпион, конечно.

– Простите? – настороженно спросил Круминьш, явно ожидавший кого-то другого, и его узкая ухоженная ладонь поползла к карману вишневого халата.

Даниил коротким ударом сбил его с ног, захлопнул за собой дверь, за руку отволок хозяина в гостиную, где и оставил на полу, вынув из кармана халата пистолет. Сел в кресло, пнул экс-полковника под ребра, чтобы привести в чувство, закурил и сказал:

– Ну, здравствуйте, Арвид Янович. Поговорим? Представляться не буду, вы меня наверняка и так знаете… Ради экономии времени не стоит меня пугать или подкупать. Не стоит также уверять, будто к вам сейчас придут гости.

– Вы понимаете, что… – начал было, сидя на полу, седовласый хозяин.

Даниил, не вставая, пнул его в грудь:

– Молчать, я сказал! Лучше слушайте меня, это ведь интересно, право… Я не буду углубляться во все детали и подробности. Просто – я поставил вам ловушку, а вы в нее влипли. В свое время ситуация с Чертовой Хатой сводилась к следующему: она не могла принадлежать ни одной из крупных разведок или серьезных политических сил. Это и сбивало всех с толку. А вот мне как-то пришло в голову: быть может, дело просто-напросто в том, что затеяла все это некая группа внутри некой разведки? Группа, чьи интересы прямо противоположны интересам родного ведомства? Дальше было проще… О том, что Резидент якобы собрался вторгнуться в Чертову Хату, знали только вы. И ваши люди… Как и Милену Дилову, а она тоже была подсадной уткой. Я вас поймал. Объектом руководите вы, на свой собственный страх и риск, в Твери ничего об этом не знают. Впрочем, уже знают. Правда, только то, что я счел нужным им сообщить… Молчать! – Даниил снова пнул экс-полковника. – У меня мало времени. Итак, Чертова Хата, она же «Омега-Дельта» – это криптоним вашей лаборатории, где считавшиеся погибшими лучшие ученые Коростеня и Твери клонировали человека, более того – вложили в него интеллект и память прототипа. Я не знаю, как им это удалось, но догадываюсь, что это были гении…

– Почему – были? – не удержавшись, воскликнул Круминьш. На сей раз Даниил его не ударил. Устало улыбнулся:

– Ну, не «были» – есть… Пока что. Гении… Одним словом, то, что они сделали, можно назвать воскрешением из мертвых. Кто? Кого вы там подняли из праха?

Круминьш молчал.

– Слушайте, вы, – сказал Даниил с жутким спокойствием. – Я потерял слишком многих… И лишняя кровь меня уже не волнует. Если вы не разинете пасть, нет такого зверства, которое я на вас не испробую… – Он наклонился и посмотрел в глаза седовласому. – Мясо буду рвать клочьями, сволочь…

Секундная стрелка на его часах ползла невыносимо медленно. Наконец Круминьш прошептал севшим, шелестящим голосом:

– Сталин…

Даниил слишком устал, чтобы удивляться. Перегорел.

– Теперь понятно, зачем вам понадобился Морлоков – играть прежнюю роль при новом хозяине. Я не пойму только одного – почему при покушении на Ирину вы пытались убрать и его?

– Потому что к тому времени генералиссимус полностью созрел в принятии собственных решений, – сказал Круминьш. – И Морлоков ему не вполне подходил…

– Ну что ж, – сказал Даниил. – Придумано недурно – вы убираете обеих царевен, и на освободившийся трон восходит Осип Джугашвили…

Он удивленно замолчал – в глазах Круминьша промелькнуло что-то похожее на превосходство, а этого чувства седой никак не мог испытывать сейчас, загнанный в угол, раздавленный. И тем не менее это было презрительное превосходство…

– Господи, так вот в чем дело! – ахнул Даниил. – Лихо придумано, нет слов. Значит, Иосиф предназначался не для древлянского трона? Для Твери вы его готовили? Ну, у меня нет слов. И разумеется, вы станете утверждать, что ваши побуждения были самыми благими?

– Да, – сказал Круминьш. – Терпеть больше нет сил – вся эта нахлынувшая с Запада муть, вещизм, стремящийся подменить высокие идеалы, аполитичность и равнодушие, к которым скатывается часть общества… Нам нужен человек, способный решительными мерами спасти высокие идеалы и завоевания…

Его глаза горели, он говорил вдохновенно, с яростным пафосом, как когда-то, должно быть, распинался перед поляками, убеждая их немедленно пожертвовать отечеством ради мировой революции. Даниилу скоро надоело, и он вновь пнул под ребра седого трибуна, и тот замолчал.

– Хватит, – сказал Даниил. – А это правда, что шрамы от польских сабель у вас не только на спине, но и на заднице?

Не дожидаясь ответа, он снял телефонную трубку, накрутил номер особого отдела тверского посольства и сказал:

– Клиент готов. Можете приезжать.

* * *

Все, что свершить смогли вы, и все, что не смогли,

пристрастно взвесят люди, к которым вы пришли.

Р. Киплинг

Высокие зеленые ворота, украшенные медными беркутами, гербом ВВС, медленно разъехались в стороны. Дежурный исследовал удостоверение и трудолюбиво состряпанную Даниилом бумагу, в которой говорилось, что контрразведка проводит в известных ей одной целях осмотр пристоличных военных аэродромов, а посему всем чинам предписывается оказывать содействие. Даниил ждал, положив руку на сиденье, на прикрытый газетой «Ауто Маг».

– А какие цели? – не удержался веснушчатый лейтенантик, местный особист.

– А-а… – Лейтенант вернул документы и вскочил на подножку вездехода. Женя уверенно повела машину в дальний конец взлетной полосы, мимо остроносых истребителей, средних бомбардировщиков, связных бипланов. Лейтенант что-то тараторил над ухом Даниила, расхваливая отлично налаженную бдительность. Даниил не слушал – все, что болтал этот без двух минут покойник, не могло уже иметь значения. Его занимало одно-единственное – то, что Круминьш Арвид Янович, оказывается, просто-напросто застрелился вчера в собственной квартире, и это не легенда, те, кто туда ездил, уверяли Даниила, что труп и в самом деле принадлежит бывшему полковнику латышской гвардии. Значит, вот так. Значит, корни тянулись глубже. А потому…

Женя затормозила возле двухмоторного «Алконоста», поднялась в кабину по алюминиевой лесенке, бегло окинула взглядом приборы и кивнула Даниилу:

– Порядок. Полный бак и полный боезапас. Ну, Данька, всего тебе наилучшего. Запомни меня веселой.

«Я с тобой», – хотел было сказать Даниил и взглянул ей в лицо. Она была бледна, но глаза – спокойные и даже чуточку азартные. Даниил все понял, вспомнил старинную английскую балладу и тот разговор Хрусталева с Женей. И отступил к машине. Женя улыбнулась ему, решительно задвинула фонарь.

Взвыли винты, превратились в туманные круги, по траве пошли волны. Оглушительно стреляя моторами, «Алконост» прокатился по рулежной дорожке, выехал на полосу и после короткой пробежки взмыл в небо. Только тогда до лейтенантика дошло, его безусое лицо стало удивленным и встревоженным, он медленно положил руку на кобуру. Даниил спокойно поднял «Ауто» и выстрелил в это лицо.

Он стоял на горячей бетонке и смотрел в небо, туда, где растаял «Алконост». В ушах у него настойчиво звучало, словно слуховая алкогольная галлюцинация:

– Ну что же, у нас неплохие дела, так выпей-ка с нами, красотка…

Когда гремящая тишина стала невыносимой, он сел в машину и помчался к воротам. Мосты за спиной горели и рушились, ничто отныне не имело значения не было ни любви, ни ненависти, все, кого он любил и предал, были мертвы, будущее его не интересовало, прошлое хотелось смять и выбросить. Пора домой, дома на его совести не будет абсолютно ничего, все останется по эту сторону, навсегда, насовсем…

Он промчался по Южной стратегической дороге, миновал несколько селений и остановил машину на перевале. Внизу, в распадке, стояла окруженная серебристыми елями вилла – инкубатор со змеиным яйцом.

В небе появился «Алконост». Жестокий и прекрасный, как всякое сработанное человеческими руками оружие, он почти вертикально шел к земле, врубаясь винтами в голубой осенний воздух, и Даниилу показалось, что он видит за сизым бронестеклом спокойное лицо Жени – за секунду до того, как надрывно ревущий штурмовик вонзился в землю, в белый красивый дом, и распадок заволокло тучами дыма, пронизанного желтыми всплесками огня…

Вот и все. Все кончено. А Даниил стал чужим и ненужным. Наверное, он был таким с самого начала.

В Коростене снова были события. На перекрестках чадно дымили окруженные толпами народа костры, и на кострах горели царские флаги и эмблемы, а по улицам грохотали танки, над ними развевались красные полотнища, а на них, махая разномастным оружием, теснились бородатые, в круглых беретах и кожанках, и кто-то держал речь с балкона при полном одобрении толпы, кто-то деловито сдирал погоны с перепуганного полицейского, кто-то сшибал прикладом орленые вывески, кого-то целовали смеющиеся девушки, и на танки летели яркие букеты…

А Даниил был чужим и ненужным.

Альтаирец Кфансут тем временем поднимался все выше и выше, сначала была только синева, и нежная пена облаков, и удивленно охавшие пилоты истребителей и аэробусов, потом голубизна стала темнеть, превратилась в черноту, остались далеко внизу орбиты спутников, Кфансут поднялся за пределы атмосферы и затерялся среди звезд.

И тогда пролился Неземной Дождь. Кфансутовы штучки, понятно.

Дождь шел недолго, минуты, но все увидели, как из неизмеримой выси, казалось из самого Солнца, падают эти многокилометровые струи, вспыхивающие всеми красками Земли, сверкающие мириадами крохотных радуг; как они падают и тают, словно прекрасный неощутимый сон. Он очень быстро кончился, Неземной Дождь.

Но каждый, кто его видел, взглянул на себя со стороны и понял, что он собой представляет.

И Даниил тоже.

* * *

В четырнадцать часов тридцать семь минут неэвклидово пространство напряглось, лопнуло на несколько десятков секунд, и сквозь образовавшуюся щель Даниил вернулся в свой мир.

Его давно уже перестали ждать, лаборатория была пуста, и на дежурстве у генератора перехода пребывал желторотый практикант. Он упоенно читал Дрюона и даже не посмотрел на обвитую спиралью раму «двери», когда мелодично мяукнул сигнал. Он поднял голову, лишь услышав шаги. Последовала немая сцена.

Даниил обнаружил свой портрет, висящий над пультом – очевидно, для того, чтобы опознать любого чужака, вздумай только тот сунуться с той стороны… Слава богу, портрет был пока что без черной ленточки. Взглянул на календарь – все правильно, двадцать четвертое сентября. Время в обоих мирах текло строго параллельно.

Отмахнувшись от студента, кинувшегося было с поздравлениями и расспросами, Даниил пошел к двери и слышал, как практикант восторженно орет в телефонную трубку.

Его серые «Жигули» стояли в гараже на прежнем месте. Даниил выехал на шоссе и помчался к Киеву, превышая дозволенную скорость, нагло обгоняя с заходом на встречную полосу. Он ехал сквозь коридор взглядов и лиц, которые видел только он, не хотел думать ни о чем и ничего не хотел желать. Мельком вспомнил, что пришла осень и снова по-всегдашнему зарядят косые, занудные, бесконечные дожди.

Чаще всего всплывало лицо Ирины, печальные серые глаза ничего сейчас не обещали и не просили.

– Ирина, – сказал он, – ведь я любил тебя.

– И убил, – сказала Ирина. – А я так просила тебя хоть что-то сделать. Ведь можно было что-то сделать…

– Ирина, – сказал он, – а какое право я имел что-то у вас менять? Каждому свое…

– Но разве подлость изменяется в зависимости от порядкового номера пространства? – спросила Ирина. – Мерзавец – везде мерзавец… Мне-то все равно, меня уже нет и никогда больше не будет, а вот ты…

«Ирина!» – закричал он.

Напрасно. Ее уже не было. Совсем. Серая машина летела по мокрому, усыпанному грязными осенними листьями шоссе, мелькали синие таблички с белыми надписями, с обеих сторон был багряно-золотой, прекрасный в каждогоднем умирании лес, вечный Осирис, а сверху – скучное серое небо с одиноким, пугливо сжавшимся клочком голубизны. В такой день поневоле вспо-миналось, что нет больше Владимира Высоцкого, что на Новодевичьем торчит черная колонна и белая колонна, а бюст – между; что некий военный летчик родом из Тулы взорвался на стартовой площадке и оттого не стал Первым; что прежде Евы была Лилит.

А Даниил не знал, осталось ли что-то, ради чего следует жить, и мысленно выл от страха, ожидая, что вслед за Ириной к нему придут другие, что с ним станут говорить Милена, Женя, Пашка Хрусталев, Резидент…

Забыть, что сон, которым ты забавлялся, как погремушкой, стрелял в других настоящими пулями и убивал их всерьез, живых, теплых… Забыть?

Руки на руле ни чуточки не дрожали – хотя бы в эти минуты нужно было проявить решительность и волю. Тем более что впереди с каждой секундой рос, увеличивался такой подходящий тупой капот…

И Даниил втоптал педаль газа до предела.

Глаза у водителя встречного «Камаза» стали квадратными.

«Институт Шальных Физических Теорий с глубоким прискорбием сообщает, что двадцать четвертого сентября в автомобильной катастрофе трагически погиб инженер-испытатель, кандидат физико-математических наук Д. И. Батурин. Смерть преждевременно вырвала… внес неоценимый… память сохранится… награжден посмертно… неутешные… талантливый исследователь и подлинный ученый… скорбь…»

«МОНАШЕК, МОНАШЕК, ТЕБЕ ПРЕДСТОЯЛ ТРУДНЫЙ ПУТЬ…»

Кошка в светлой комнате

Время,

когда мы на ощупь растем,

немилосердно…

Р. Рождественский

ДОКУМЕНТ № 1

(Энциклопедическая справка)

«Международная Служба Безопасности – интернациональная контрразведывательная организация. Создана в 2011 году. Подчинена Совету Безопасности Организации Объединенных Наций.

Задачи:

1) Борьба с международной организованной преступностью, экстремистскими и террористическими организациями, национал-сепаратистскими движениями, а также с прочими группами, чья деятельность угрожает территориальной целостности государств, единству Содружества Наций либо нарушает Закон о разоружении и военной технике, Закон о политической деятельности, Закон о радикальных организациях.

2) Осуществление надзора и контроля за соблюдением Указов и Законов Генеральной Ассамблеи ООН, Генеральной Прокуратуры ООН, Комитета ООН по науке и технике.

3) Принятие необходимых действий в случае возникновения ситуации, не предусмотренной пунктами первым и вторым, но безусловно представляющей угрозу для какого-либо государства, нации, планеты Земля в целом либо техническим сооружениям за пределами Земли и обитающим на них землянам.

Структура: административно-хозяйственное управление (АХУ), научно-исследовательское управление (НИУ), Главное оперативное управление (ГОУ), шесть региональных оперативных подразделений – «Альфа», «Бета», «Гамма», «Дельта», «Эпсилон», «Дзета». МСБ располагает специальными воинскими подразделениями из контингента Вооруженных Сил ООН».

ДОКУМЕНТ № 2

«04 июня 2042 г. 16 ч. 43 мин. (время местное)

Начальнику 4-го регионального

подразделения МСБ «Дельта» Р. Сингху

от начальника

аварийно-спасательной службы

района «Р-экватор»

Рапорт

Считаю необходимым довести до Вашего сведения, что сегодня в 10 часов 07 минут три беспилотных вертолета спасательной службы были отправлены мною на поиски пропавшего биолога Р. Бауэра, вылетевшего четырьмя часами ранее на вертолете марки «Орлан» по маршруту: биостанция «Зебра» – Континент. В 10 часов 38 минут, после входа беспилотников в квадрат 23–14, связь с ним прекратилась и до настоящего времени не восстановлена. Обращаю Ваше внимание на то, что радарная сеть района «Р-экватор» потеряла вертолет Р. Бауэра именно в квадрате 23–14. Поиск Р. Бауэра продолжаю.

Начальник АСС «Р-экватор» Ройд».

ДОКУМЕНТ № 3

«05 июня 2042 г. 04 ч. 15 мин. «Молния».

Начальнику ГОУ МСБ Ш. Панта

Докладываю, что связь со спутником «Икар-08», нацеленным на наблюдение за квадратом 23–14, потеряна. В дальнейшем существовании спутника не уверен. Обстоятельства выясняются.

Начальник отдела

«Глобальная информация»

НИУ МСБ Р. Ляховицкий»

ДОКУМЕНТ № 4

(Экспресс-информация)

«В квадрате 23–14 находится остров 135/16-7 площадью 11,8 кв. км. Других участков суши нет. Постоянного населения, строений и других искусственных сооружений нет».

ДОКУМЕНТ № 5

«05 июня 2042 г. «Молния». Секретно

В соответствии с циркуляром 42 «к» Совета Безопасности ООН приказываю:

1. Воздушное и околоземное пространство сектора 23–14 объявить запретной зоной и принять соответствующие меры.

2. Кораблям Второго флота ВМС ООН блокировать квадрат 23–14: готовность номер один.

3. Командиру особой эскадрильи Пятого стратегического крыла коммодору Н. Штейнцеру: готовность номер один.

4. Капитану теплохода «Протей» Б. Сагеру: высадить на остров 135/16-7 известного Вам человека.

Начальник МСБ Ш. Панта».

ДОКУМЕНТ № 6

«05 июня 2042 г. «Молния».

МСБ ООН.

Начальнику аварийно-спасательной

службы «Р-экватор» Стивену Ройду.

Срочно прекратите все поисковые работы. Будьте все время на связи. Ждите дальнейших распоряжений.

Начальник РП-4 «Дельта». Р. Сингх».

ДОКУМЕНТ № 7

(Экспресс-информация)

«Капитан Алехин Александр Гаврилович («Командор»), он же Павел Гребнев, он же Эварист Кайвер, он же Витторио Малерба (возможны другие имена и фамилии).

Профессиональный контрразведчик. Родился 4 сентября 2010 г. С мая 2029 по февраль 2031 г. служил в ВВС ООН (полк „Альбатрос», пилот вертолета огневой поддержки). С апреля 2031 по июнь 2033 г. проходил обучение в Сандхертском военном училище ООН (факультет контрразведки). В настоящее время – инспектор четвертого регионального подразделения МСБ «Дельта». Три международных и два национальных ордена. Чемпион Управления по стрельбе из пистолета. Холост».

Несколько слов от автора, прежде чем все начнется

«Очень трудно найти в темной комнате черную кошку. Особенно если ее там нет».

Изречение это принадлежит Конфуцию и взято, если верить справочникам, из книги «Лунь Юй», содержащей мысли, слова и описания деяний этого философа, судьба учения которого, как известно, была довольно путаной и изобиловала перипетиями. Но дело не в нем самом. Разговор идет о том, что многие из афоризмов китайского философа и в наше время могут быть приложены к каким-то событиям, темам, ситуациям. Следовательно, проверку временем они выдержали. Но дело и не в этом.

Конфуций писал о темной комнате, в которой вовсе не было кошки. Много веков спустя другой человек, который и философом-то никогда не был, но не страдал от этого, столкнулся с другой проблемой: очень трудно найти кошку в светлой комнате. Особенно если она там есть. В этом утверждении нет ни парадокса, ни зауми. Просто игра слов. Просто парафраз. Просто однажды этот человек, инспектор Международной Службы Безопасности, угодил в ситуацию, которую вполне можно охарактеризовать именно этим парафразом Конфуция. И никак иначе.

В современном мире нет, к сожалению, международной контрразведки или иной интернациональной спецслужбы, защищающей интересы всей планеты Земля. До такого мы еще не дошли – увы… Но действие повести происходит в будущем, где проведено разоружение и можно уже всерьез говорить о создании всемирного правительства. Хотя и в этом будущем своих противоречий и своих трудностей хватает – оттого и не отпала еще надобность в Международной Службе Безопасности.

Но опять-таки речь не о ней, а об одном из ее инспекторов. О человеке, который в один прекрасный день с заранее обдуманным намерением нарушил устав и приказ. Хотя до этого ничего подобного за ним не замечалось: он всегда был дисциплинированным работником, его неоднократно ставили в пример. А неофициально он за некоторые свойства своего характера заработал довесок к служебному псевдониму. В узком кругу он был известен как Бронзовый Командор.

Так что же? Слово ему самому…

Глава первая

Кажется теперь я могу понять наших далеких предков, когда-то выползших на сушу из родного, знакомого, уютного океана, могу описать чувства, которые они испытывали, выйдя на незнакомый загадочный берег и вполне оправданно ожидая самого плохого. Я испытывал те же чувства, но, в отличие от хвостатых ящериц, имевших одну цель – выжить и завести потомство, – моя задача была в тысячу раз сложнее. Правда, мне тоже необходимо было выжить. А все остальное – потом.

Я вышел на берег, на белый, твердо похрустывающий под ногами песок пополам с коралловой крошкой, отступил на шаг от лизавшего мне подошвы моря и огляделся, готовый при первом сулившем опасность звуке нырнуть назад. Прислушался. С меня текла прозрачная соленая вода. Тишина. Только волны плескуче шлепали, накатываясь на берег, а берег был первозданно чист и пуст. Все неведомые опасности, если только они были, таились, надо полагать, в глубине острова.

Я распорол пленку, в которую был укутан, – искусственный вариант рыбьих жабр. Стянул ее с себя, скомкал и бросил под ноги. Оглянулся на море, голубое и спокойное. Далеко, у самого горизонта, белела крохотная черточка – «Протей». Оттуда наблюдали в суперсильные бинокли, я был для них в двух шагах. Я помахал рукой страшно далекому «Протею», на котором в данный момент затаил дыхание цвет научной мысли и сливки контрразведки, одернул куртку, поправил кобуру, пригладил волосы и полез вверх по откосу.

Довольно быстро я вылез наверх и сказал острову «привет». Вот и я, значитца. Передо мной была редкая пальмовая рощица, на песке валялись кокосовые скорлупы, и прытко удирал, бросив орех, краб-пальмовый вор. Десант прошел отлично, и я остался совсем один, потому что «Протей» ушел к границам запретной зоны, где лежали в дрейфе эсминцы Второго флота, и крейсер «Дорада» получил приказ в случае необходимости нанести по острову и прилегающим водам ракетно-ядерный удар мощностью в добрую дюжину Хиросим, а где-то далеко отсюда пилоты сидели в кабинах бомбардировщиков, начиненных ядерными ракетами, предназначавшимися для того же квадрата…

Чего-то не хватало, пропало что-то привычное, изначальное, как солнце над головой… солнце!

На небе не хватало солнца. Не было его. От пальм навстречу мне тянулись короткие, как и полагается в это время в этих широтах, словно бы усохшие тени, но солнца я не увидел ни в той точке небосклона, где ему в данный момент полагалось быть, ни вообще на небе. Деревья отбрасывали тени, я отбрасывал тень, даже брошенный крабом орех отбрасывал тень, мириадами искорок, отраженных лучиков блестело море, но солнца не было. Исчезло неизвестно куда, и я понял, что это первый сюрприз заколдованного места…

Думать над этим я не стал – не было смысла с первых минут размениваться на эту загадку. Вряд ли она последняя, вряд ли она самая важная. Я просто пошел в глубь рощи, держа руку на пистолете. Не думаю, чтобы пистолет мог чем-то помочь в единоборстве с силой, которая играючи проглатывала вертолеты и спутники, но так уж повелось с начальной поры, так уж диктовал длиннейший перечень стычек и войн, именовавшийся историей, так он на нас повлиял – прикосновение к оружию всегда рождало уверенность и помогало не падать духом.

Я не уловил места, где началось ЭТО, места, где незаметно, неуловимо пальмовая роща перелилась в обыкновенный смешанный лес, вполне уместный на широте Парижа, Рязани или моего родимого Красноярского края, но немыслимый здесь, в этом климатическом поясе. Сюрприз номер два…

Я подошел к ближайшей сосне, потрогал шершавую кору, чтобы убедиться, что дерево настоящее, и убедился, и…

Больно! Или только кажется, что больно, а на деле просто плывешь куда-то, и непонятно, что существует, а что мерещится, и адская боль в висках, да и тела вроде бы уже нет, растворилось паром…

…Тридцать третьего апреля я ехал к себе в офис. Стояли белые ночи, ослепительные ночи, когда светло, как днем, когда можно читать газету в подворотне, вообще можно все, кроме одного – укрыться в тени. Тяжелое время для воров. Белая ночь не прячет, с головой выдает и бульдогу-полицейскому, и скучающему обывателю, для которого первое развлечение – погнаться за карманником. У собора Святого Меркурия стоял на коленях хилый золотушный вор и молился, вернее, проклинал покровителя за эти ночи и за шагнувшую наперекос судьбу.

Я поехал дальше. Перекресток был пуст, только у светофора скучал себе часовой в блестящей кирасе, зевал и чесал пятку древком алебарды. Заметив мою машину, он оживился и заорал:

– Эй, приятель, огоньку не найдется?

Я равнодушно щелкнул зажигалкой.

– Вурдалак? – лениво поинтересовался он.

– Бюро «Геродот», – сказал я, наслаждаясь его страхом. Бюро «Геродот» уважают все, мы достаточно цивилизованны для того, чтобы заставить себя уважать…

Наперерез мне промчалась длинная открытая машина – добрый старый «дюзенберг», набитый до отказа хохочущими мохнорылыми чертями и ведьмами в джинсах – торопились на шабаш, плясать под луной и хаять бога. Я лично ничего не имею против бога, хотя он и создал этот сволочной мир. Правда, ходят, и давно уже, упорные слухи, что старик тут ни при чем – ни сном ни духом (абсолютно непричастен), а на самом деле наш клятый шарик – результат безответственных пьяных забав двух профессоров физики (одного из Гарварда, второго из «Аненэрбе»), хозяина публичного дома из Атлантиды, боливийского алкоголика-сантехника и китайского философа Кво-Пинга. Утверждают, будто эта никогда не просыхавшая компания, перепробовав все обычные шутки, в поисках чего-нибудь пикантного сотворила наш мир за трое суток и два часа, а потом, испугавшись последствий и судебного преследования, свалила все на бога, и как-то обошлось. Все может быть. После водородных бомб и лазерного оружия от физиков можно ожидать любой пакости…

Черти пронеслись, оставив запах серы и бензиновой гари, я выругался им вслед и хотел тронуть машину, но кто-то махнул мне рукой. Я опустил стекло. Ко мне подбежала девушка, нагнулась к окну и попросила:

– Подвезите.

– Садись, – сказал я.

Она села, чинно сложив руки на коленях. Я искоса разглядывал ее: джинсы, ало-черная рубашка, черные волосы и зеленые глаза, в общем-то красивая, но нужно быть начеку – черный и зеленый издревле были исконными цветами дьявола, а нынче белые ночи, в белые ночи нужно бояться всего, каждый может оказаться нежитью, стремящейся перегрызть тебе глотку или зачаровать, берегись белых ночей, пилигрим… Я был начеку, под левым локтем пистолет с серебряными пулями для вурдалаков, под правым – со свинцовыми пулями для людей, нужно только не перепутать, за какую рукоятку хвататься. Оплошавший рискует головой – как мой друг Клай, которого загрызли вурдалаки у Черной Межи, и теперь шатается парень с их бандой, видел я его недавно в баре «У Гришеньки Распутина», где вечно собирается всякая шваль – попы-расстриги, агенты ЦРУ, инкубы и тролли.

Но нет, с девчонкой все в порядке – на запястье у нее я увидел серебряный браслет, и от сердца сразу отлегло. Вурдалаки боятся серебра, если здесь серебро, кровососом и не пахнет, стоп, парень, стоп…

– Ты кто? – спросил я.

– Ольга, – сказала она. – Просто Ольга. Восемнадцать лет. Любовника нет. Работы тоже. Здесь – второй день. Мне здесь странно.

– У нас всегда так, – сказал я. – Такой уж у нас город – обычный европейский городишко в большинство дней и дикая химера в белые ночи. Здесь собрано все иррациональное, и мы этим гордимся, ведь ни у кого ничего подобного нет. Значит, ищешь работу? Ну разумеется, лейтмотив века… Придумаем что-нибудь. Люблю иногда для развлечения поиграть в благотворительность, знаешь ли…

– Это кто? – спросила Ольга.

По тротуару шел огромный черный кот, вальяжный, блестящий, с пронзительными зелеными глазами.

– Это Кот, – сказал я. – Слуга Короля Черных Котов профессора Хименесчера. Их у него штук с полсотни. Он рассылает их повсюду, и они делают все, что он захочет, а что он захочет завтра – никому не известно. Может быть, ему самому тоже. Вчера он захотел самую красивую гимназистку города, позавчера Коты украли памятник королю Юргену Раколову, а третьего дня забросали яйцами тенора из мальтийской оперы. – Я опустил стекло и крикнул: – Эй, котяра, куда идешь?

– Как знать, – сказал Кот. – Может быть, я и не иду вовсе, а стою себе потихоньку. Мир наш, старик, полон парадоксов…

– Без ссылок на Зенона, – поморщился я. – Куда ты стоишь?

– Да Королю новая идея в башку стукнула, – оглянувшись по сторонам, признался Кот. – Потому как он Черный Король, то и гарем должен иметь из одних брюнеток. Вот я и шлындаю, как последний бродяга. Продай свою, а?

– А кол осиновый не хочешь? Мы вам пока не по зубам, кисонька, шлепай себе дальше…

И Кот пошел искать брюнеток, а мы уехали.

Когда мы шли к входу в бюро, над головой свистнула пуля. Как всегда.

– Глупости, – сказал я Ольге. – Мелочи. Забавляется кто-нибудь, серьезные дела так не делаются…

Мы вошли в огромный холл с бассейном посередине. Бассейн был облицован черно-красными камнями, в нем плескалась зеленая, сплошь в сердцевидных листьях кувшинок вода, а в воде плавала русалка Барбара, постреливая по сторонам блудливыми глазами цвета ряски. Рядом примостился ее сожитель, осьминог Амбруаз, забулдыга, похабник и куклуксклановец. Вышвырнули бы мы его давно, да мешают его широкие связи…

В углу ржала над затасканными «бородатыми» анекдотами толпа полупрозрачных призраков – почетно погибшие при исполнении бывшие агенты тянулись сюда по старой памяти, потому что разведка привлекает души во сто раз сильнее пения сирен. Завидев меня, все рывком сдернули кепочки и отвесили церемонные поклоны.

Мы поднялись на второй этаж и сразу же услышали выстрелы – утренняя зарядка Бака-младшего, разминка в стиле «ретро».

В длинном зале у обитой войлоком стены стояли картины, мраморная статуя, чернофигурные и краснофигурные амфоры, толстые фолианты в объеденных мышами кожаных переплетах, а у противоположной стены лежал на поролоновом матраце Бак-младший и, закусив сигаретку, целился из «эм-шестнадцатой».

Бах! И чернофигурная амфора разлетелась в черепки.

Бах! И отлетел в сторону пробитый насквозь фолиант.

Бах! И у статуи появилась во лбу черная рваная дыра.

Бах! И пейзаж в стиле Барбизонской шко…


…Я вновь стоял у сосны и гладил шершавую кору. Я вновь стал самим собой, прекрасно помнил, кто я такой, кто меня сюда послал и зачем. Все помнил. Но эта фантасмагория с белыми ночами, черными котами и пальбой по картинам еще секунду назад была реальностью, и я тогда находился в чьем-то чужом теле. Еще один сюрприз, но анализом заниматься рановато. И поворачивать назад рановато. Так что я отправился дальше.

Глава вторая

Минут через десять я вышел на дорогу, черную десятирядную автостраду. Судя по полустершейся разметке, ездили по ней долго. Никаких автострад земляне здесь не строили – к чему какая бы то ни было дорога на необитаемом островке размером два на пять с половиной километров? Да и сами автомобили здесь абсолютно не нужны…

Я пошел вправо – вправо просто потому, что нужно же было куда-то идти. Труп я увидел, свернув за поворот. Он лежал на обочине, руки были связаны белой нейлоновой веревкой, а спина буквально изрешечена пулями – в него продолжали стрелять, когда он уже умер, стреляли без нужды, пока не кончился магазин. Стрелявший был охвачен злобой и ненавистью, ему мало было просто убить… Неуютный мир.

Я встал на колени и без колебаний перевернул его на спину. Такая работа – не бойся испачкаться в крови, не бойся испачкаться в дерьме, вообще ничего не бойся, кроме того, чего необходимо бояться. Лапидарная истина. Вот только никто до сих пор так и не определил в циркулярно-уставном порядке, чего же следует бояться. Решать это предстоит самому, на месте…

Молодой парень, рослый и симпатичный… Я собрал и сосчитал гильзы – сорок штук, как раз автоматный магазин, калибр 6,85. Судя по пятнам крови и трупному окоченению, убили его час-полтора назад, никак не позже. Из-за деревьев выглядывали крабы, ждали, когда я уйду. Мне стало противно, я запустил в них пригоршней гильз, оставив одну себе в качестве вещественного доказательства, и ушел восвояси, пошел себе дальше по краешку великолепной автострады.

Значит, здесь еще и убивают. Куда-то делось солнце, откуда-то взялась автострада, и наплывают неизвестно куда переносящие галлюцинации. И еще здесь стреляют в людей… Слева раздался рев, душераздирающий, страшный, какой-то первобытно могучий, и вдруг оказалось, что я уже залег за деревом на обочине, рот полон песка, пистолет направлен в сторону рева, и хочется раствориться, стать малюсеньким, крохотулечкой такой, песчинкой, и шапку-невидимку хочется до слез… Чудовище ревело далеко, но все равно чувствовалось, какое оно огромное, страшное, чувствовалось, что ему ничего не стоит проглотить какого-то там пигмейчика не жуя.

Я был подавлен страхом, но не настолько, чтобы стать затравленным животным, думающим только о бегстве. Павлин, между прочим, тоже орет мерзко и страшно, тот, кто услышит его впервые, не видя, может не на шутку испугаться… И еще. Ясно, что это не наша автострада, не наш мир, однако автострада предполагает наличие крупных городов, развитой цивилизации, а какая цивилизация позволит крупным хищникам бесчинствовать в районах своих дорог и городов? Хотя… Возможно, зверюга вовсе не хищник, возможно, это заповедник… в котором расстреливают? Стоп. Самое опасное – с первых минут, с ходу подгонять окружающее под привычные стереотипы, привлекать гео-, антропо – и прочие центризмы. Будем обходиться простой констатацией фактов. Дорога идет через лес. В лесу лежит труп. Вдали кто-то ревет. Вот и все…

Но «кто-то» заревел уже ближе, и я приготовился к бегу на длинную дистанцию. Очень может быть, что при ближайшем рассмотрении инспектор МСБ вполне подойдет как строчка в меню…

И тут, словно в плохом фильме, я услышал рокот мощного мотора – очень быстро приближалась какая-то машина. Выбора у меня не было. В конце концов, люди, пусть даже вооруженные, – это уже не чудовище, а старый, насквозь знакомый противник, так что не известно еще, кто кого возьмет в плен…

Взвесив все шансы, я вышел на обочину и скрестил руки на груди, чтобы моя поза не показалась им угрожающей. Напряг мускулы, изготовился и облюбовал хорошее толстое дерево, из-за которого в случае надобности можно было бы удачно отстреливаться.

Из-за поворота вылетел зеленый джип. Кроме водителя, никого в нем не было, он затормозил с визгом и скрежетом, развернувшись градусов на сорок, и я не изменил позы – уж одного-то, будь он и прекрасно подготовлен, я возьму, как грудного…

За рулем сидела девушка, симпатичная такая девчонка лет двадцати, в брезентовых брючках и зеленой, похожей на форменную, рубашке, но без погон и эмблем. Я стоял и смотрел на нее. Очаровательная такая лапочка, зеленоглазая, с длинными черными волосами. Эстетическую прелесть портрета портила одна-единственная деталь: в руке лапочка держала солидный крупнокалиберный пистолет, и ствол был направлен прямехонько мне в сердце, а лицо у нее стало раздумчивым, словно она решала, пристрелить ли меня на месте или стоит подождать – вдруг обнаружатся смягчающие обстоятельства.

– Ну, что нужно? – спросила она резко. Язык этот не был моим родным, но я прекрасно им владел. – Руки вверх, ты!

– Слушай, а ты симпатичная, – сказал я, из вежливости подняв руки.

– Ну да?

– Ага. Прямо-таки очаровательная. Вот только пистолет тебе не идет. Он, между прочим, стреляет. Ты об этом знаешь?

– Что тебе нужно? – спросила она тоном, показавшим, что всякое балагурство здесь неуместно.

– Куда ты едешь?

– В город.

– Подвезешь?

– А ты, случайно, не вурдалак? – спросила она совершенно серьезно.

– Ну знаешь! – без всякого наигрыша обиделся я. – За кого только не принимали, но чтобы за вурдалака…

– Покажи зубы.

Это было приказано столь же серьезно, и я старательно оскалился. Вид у меня в эту минуту был не самый привлекательный и наверняка смешной, но под дулом пистолета иногда выгодно казаться смешным… Она смотрела мне в рот с таким вниманием, что я забеспокоился – кто знает, каковы здешние критерии и эталоны…

– Кажется, не похож, – заключила она. – Садись, но смотри у меня…

Я прыгнул на сиденье рядом с ней, и джип помчался на дикой скорости. Лес скоро кончился, теперь справа и слева была степь, необозримые пространства, заросшие пучками жесткой высокой травы. Я взглянул на спидометр – знакомые приборы, знакомая модель машины. От того места, где я сел в машину, спидометр накрутил уже двенадцать миль. Это уже не остров, это неизвестный мир. В нем тоже есть джипы, в нем говорят на одном из языков Земли. А солнца над головой по-прежнему нет, но тень летит следом за машиной, как ей и полагается, небо синее-синее, и высоко в синеве маячит черная черточка-орел?

Я уже вспомнил, где видел эту девушку – в той галлюцинации. Там ее звали Ольгой, и одета она была по-другому, но серебряный браслет был тот же самый, и про вурдалаков там тоже шла речь… Пора было и поэкспериментировать, тем более что ее пистолет мирно лежал на сиденье между нами, словно меч из арабских сказок.

– Слушай, а почему ты при распознавании вурдалаков пользуешься таким примитивным методом? – спросил я. (Она бросила на меня быстрый взгляд, пока спокойный.) – Может быть, я вурдалак новейшей формации, мутант с нормальными зуба…

Взвизгнули тормоза, джип развернуло поперек дороги, девушка бросила руль, но я успел раньше, и вырываться ей было бессмысленно – этим приемом я в свое время упаковал не кого-нибудь, а Большого Ольсена… Я хотел сказать, чтобы она не барахталась, что это только шутка, но меня удивил ее взгляд – она смотрела на меня полными ужаса глазами, дрожала, словно вокруг был трескучий лапландский мороз, и как-то странно втягивала голову в плечи.

– Нет… – прошептала она, и я почувствовал, как безвольно обмякло в слепом ужасе ее тело. – Не надо…

Горло, сообразил я. Она защищала горло, словно я и впрямь был вурдалаком из прабабушкиных сказок и жаждал крови. Что-то серьезное и страшное таилось за всем этим, какая-то дикая сказка, ставшая, несмотря на свою дикость, частицей здешней жизни, и я окончательно распрощался с уютной гипотезой, будто меня через какой-то пространственный туннель, неведомо откуда здесь взявшийся, забросило в какую-нибудь Бразилию. Ничего подобного. Здесь жили вурдалаки, они выглядели, как обыкновенные люди, но их выдавали зубы…

Она уронила голову на грудь – самый настоящий обморок. Моя аптечка с лекарствами мгновенного действия оказалась как нельзя кстати. Девушка хлопнула ресницами, открыла глаза, взглянула осмысленно и зло, и щеку мне обожгла увесистая пощечина. Вторая, третья. После третьей мне надоело, я снова скрутил ее и держал, пока не перестала вырываться – на этот раз обошлось без обмороков.

– Пошутили, и будет, – сказал я миролюбиво. – Отпускать?

– Отпусти.

И она снова направила на меня пистолет.

– Может, хватит?

– Выйди из машины.

– Слушай, девочка, – сказал я. – Я здесь чужой, понимаешь? Если ты все же хочешь меня пристрелить, объясни сначала за что. Согласен, шутка была глупая, но не до такой же степени…

– Да не нужен ты мне. Просто проваливай.

Возле нас остановился колесный бронетранспортер – я и не заметил, когда он подъехал. Зеленый запыленный броневик незнакомой модели, бортовой номер пятьдесят восемь. Из люков высунулись головы в пятнисто-зеленых беретах, и кто-то спросил офицерским тоном:

– Что происходит?

– Ничего, – сказала девушка быстро. – Проезжайте.

Головы хмыкнули, исчезли в люках, и броневик тронулся не спеша. У меня пересохло во рту – за ним на длинных веревках волочились три трупа, привязанные за ноги, мотались, раскинув руки, и на асфальте оставался извилистый алый след…

Девушка сказала с ноткой злорадства:

– Достаточно было одного моего слова, и ты стал бы четвертым, ясно?

– Приятная перспектива, – сказал я. – А кто те трое?

– Вурдалаки, кто же еще?

– Там, где я к тебе подсел, неподалеку от того места, тоже лежал труп…

– Ну да. Сегодня Команда прочесывала тот участок.

– Подожди, – сказал я. – Давай разберемся. Кого ты подразумеваешь под вурдалаком? Нападает на человека и сосет кровь?

– Вот именно, – сказала она. – А ты не знаешь?

– Понятия не имею.

– Ты кто такой?

– Это так уж важно?

– Да.

– Я бродяга. Скитаюсь себе по местам, где не был прежде, вот и к вам занесло. Достаточно?

– Что ты о нас знаешь?

– Абсолютно ничего, – сказал я.

– Откуда ты?

– Издалека.

– Из-за Мохнатого Хребта?

– Приблизительно, – осторожно кивнул я. – Можно сказать и так.

– Так я и думала, – кивнула она. – Мы слышали, что и там кто-то живет, но достоверных данных не было…

Джип обогнал броневик и несся дальше по автостраде, пополам разрубавшей унылую серо-зеленую степь. Сопряженное пространство? Неведомое девятое с половиной измерение? Теоретических моделей у наших ученых, как я слышал, хватало, но с экспериментальным подтверждением было гораздо хуже. Очень вовремя подвернулась мне эта девчонка, еще немного, и можно было принять происходящее за деятельность некой диктатуры, зверски уничтожающей оппозицию. Ведь это так знакомо нам, это не в таком уж давнем прошлом – изрешеченные пулями трупы на обочине, трупы, волочащиеся за броневиками…

– Где они живут, ваши вурдалаки? – спросил я. – В лесу?

– И в лесу, и в городе. Они…

Я схватил ее за руку, и она мгновенно затормозила, джип снова занесло поперек шоссе. Отличные были тормоза, и реакция у нее превосходная.

– Что случилось? – спросила она тревожно.

– Я, наверное, сойду. Это опасно – оставаться здесь одному?

– Здесь – нет, город близко. А что тебе понадобилось?

– Естественные потребности, – сказал я. – Ты уезжай, не жди.

– Мы тебя обязательно найдем в городе, – сказала она. – В городе поселишься в отеле «Холидей». Знаешь, что такое отель?

– Примерно представляю. Понадобятся документы или деньги?

– Что?

– Деньги или документы.

– Не понимаю, о чем ты. Остановишься в отеле «Холидей». Как тебя зовут?

– Капитан Алехин. – Я щелкнул каблуками. Здесь я мог позволить себе непозволительную в других местах роскошь именоваться собственной, то бишь полученной при рождении, фамилией. – Капитан Александр Алехин.

– Меня зовут Кати, – сказала она. – Ну, до свиданья. Можешь остановить броневик, они подвезут, только не вздумай и с ними шутить насчет вурдалаков… Пока.

Она показала мне язык, и джип умчался. Я огляделся, сошел на обочину и зашагал в степь, вправо от дороги – туда, где виднелись эти обломки. Я знал, что могу увидеть их здесь, где же им еще быть, как не здесь, но подсознательно надеялся, что все будет не так примитивно, что это не просто авария, а мостик к чему-то глобальному, важному. Так думали обложившие островок светила научной мысли, так думали и у нас, все мы надеялись на нечто значительное, великое, эпохальное, на сияющие горизонты, доступные вершины, еще вчера считавшиеся непокоримыми. Воздушные замки. Уютные фуникулеры, ведущие к снеговым пикам, куда до сих пор доползали на брюхе лишь отчаянные одиночки – по одному везунчику на девяносто девять почетно сгинувших без вести. О многом мы грезили, не привыкшие грезить люди, наблюдая в бинокли за островком…

Когда-то, совсем недавно, всего три дня назад, это был скоростной вертолет «Орлан», маневренная и надежная машина. Теперь передо мной громоздились перекрученные лохмотья ферролита, землю усеяли клочья обивки и осколки унилекса – небьющегося стекла фантастической прочности. Дед бил-бил – не разбил, баба била-била – не разбила… Один решетчатый хвост остался нетронутым, красно-синий хвост с яркой эмблемой биостанции «Зебра» – его я и увидел из машины. Красивое перо мертвой птицы.

А земля вокруг нетронута, цела трава, целы низкие серые кочки, придающие равнине вид коварного болота. Ни малейшего следа, несмотря на то что падавший с высоты вертолет должен был разметать землю, вспахать ее, вырвать кочки, оставить заметный след. Я служил когда-то в вертолетных частях и хорошо знал, как это выглядит… Или на здешнюю почву наши законы природы не действуют?

Я ударил каблуком по земле. Земля была твердая, пронизанная корнями, но каблук все-таки выбил крохотную ямку. Земля самая обыкновенная. Либо разбитый вертолет был опущен на землю медленно, плавно, с нормальной посадочной скоростью, либо все произошло где-то в другом месте, и обломки перевезены сюда.

Нечего и пытаться пролезть в кабину – кабины не было. Я принюхался – сладковатого запаха разложения не чувствовалось, пахло только сухой травой, краской, свежей синтетикой – «Орлан» был новенький, Бауэр решил его обновить и обновил вот. Руди, кто это тебя так?

Я обошел обломки со стороны бывшей кабины и замер. В тени стоял голубой пластиковый ящик, и на ящике сидел Рудольф Бауэр, сидел, свесив длинные руки меж колен, загорелый, безмятежный, одетый так, как был одет в день своего исчезновения, и одежда – чистая, отутюженная, новенькая. Даже запах его любимого одеколона «Шери» витал в воздухе.

– Ты… ты чего здесь сидишь? – спросил я хрипло.

Бауэр спокойно и неторопливо поднял голову, наши взгляды встретились, и я охнул. Это нельзя было даже назвать взглядом идиота, гораздо страшнее – пустота. У любого идиота в глазах что-то есть, хотя бы один идиотизм, а у ЭТОГО был пустой, как вакуум, взгляд, взгляд, из которого отсосано все человеческое и ничего не дано взамен. Ни малейшей тени каких бы то ни было эмоций. Бессмысленная стерильная пустота.

– Кто ты такой? – спросил Бауэр столь же стерильным, профильтрованным голосом, и его лицо осталось неподвижным, а глаза смотрели сквозь меня с величавым спокойствием слепых бельм степной каменной бабы, повидавшей на своем веку слишком многое, чтобы интересоваться каким-то там одиноким двуногим. Впрочем, и равнодушия в этом взгляде не было. Ничего не было. Просто Пустота.

– Бауэр, – сказал я, и мне хотелось плакать. – Руди, ты же меня знаешь, мы с тобой сто раз летали на рыбалку, и ресторан «Камеамеа Великий», помнишь? Я Алехин, капитан Алехин, неужели ты забыл?

– Я тебя не знаю, – сказал он. – Оставь меня в покое.

– Может быть, тебе лекарства? – Я потянулся за аптечкой.

– Никаких лекарств, – сказал этот манекен. – Оставь меня в покое.

Разумом я понимал, что это не Руди, что все так и, останется, но сердцем не смог принять – суетился вокруг него, совал ему ампулы, пытался заставить встать и идти за мной, а он отстранялся, отводил мои руки, монотонно просил отстать, отвязаться, оставить его в покое, уйти и не надоедать. Не узнавал меня и не хотел со мной разговаривать, не хотел ничего делать и принимать от меня помощь. Я выбился из сил и отступился наконец. Все равно что биться головой о каменную стену, только стена еще и заявляла человеческим голосом, что она всем этим недовольна и просит меня идти своей дорогой.

– Оставьте вы его, – раздался сзади спокойный, уверенный голос, и я шарахнулся, по всем правилам упал на землю, перекатился на бок, выхватив одновременно пистолет.

В трех шагах от меня стоял незнакомец, высокий и сухопарый. Лицо у него было узкое, умное и запоминающееся: смуглое, мохнатые брови вразлет, крючковатый нос, эспаньолка и маленькие лихие усики. Одет элегантно и добротно, но как-то старомодно: строгий черный костюм забытого фасона и сорочка с кружевным пышным жабо, какие носили кавалеры куртуазного восемнадцатого века. На голове дисгармонично красовался лихо заломленный красный берет с пушистым пером.

– Оставьте вы его, – повторил незнакомец, постукивая тростью по ближайшей кочке. – И уберите эту штуку, я имею в виду пистолет. Или вы меня боитесь?

– А покажите-ка зубки, – сказал я, вставая. Не то чтобы я его боялся, но он появился неизвестно откуда, неизвестно как сумел подкрасться бесшумно, и неясно еще, что ему от меня нужно.

– Это вы напрасно, – сказал он. – Зубы у меня самые обыкновенные. Вы-то кто такой?

– Я из-за Мохнатого Хребта, – нахально сказал я. – Там у нас все другое, совсем не как у вас. Понимаете, я всегда любил путешествовать…

– А врать тоже любите?

– С чего вы взяли? – очень натурально изумился и даже слегка оскорбился я.

Не отрывая от меня ироничного взгляда, он щелкнул пальцами, и позади него возникло огромное мягкое кресло, тоже ужасно старомодное. Что-то толкнуло меня под коленки – второе кресло, такое же массивное, со спинкой выше человеческого роста.

– Прошу, – сказал он и сел. – Итак, по вашему утверждению, вы явились сюда из-за Мохнатого Хребта?

– Вот именно, – сказал я, скопировал его позу и светским тоном добавил: – Надеюсь, вы в этом не сомневаетесь?

– Нет, – сказал он. – Я и так знаю, что вы врете, к чему мне сомневаться? Собственно говоря, это неплохая задумка – объявить себя пришельцем из-за Хребта. Большинство у нас уверены в существовании за Хребтом каких-то неизвестных областей. Но, кроме большинства, есть еще и хорошо информированное меньшинство, к которому принадлежит и ваш покорный слуга. Так что для меня придумайте что-нибудь поубедительнее. Проще всего было бы передать вас компетентным органам на предмет соответствующей проверки.

Последняя фраза мне особенно не понравилась, и я сказал:

– Но-но, не забывайте…

Он как-то странно взмахнул ладонью, и что-то зашевелилось у меня под курткой, тычась в ребра, – мой пистолет. Прежде чем я успел его схватить, кольт проплыл по воздуху и нырнул в карман незнакомца.

– Вот, – сказал незнакомец. – Так гораздо спокойнее, не правда ли? Кто вы такой?

– Знаете, это похоже на допрос.

– А это и есть допрос, – кивнул он, сверля меня взглядом.

Пора было брать инициативу в свои руки. Мне не нравились упоминания о допросах, проверках и компетентных органах. И тип этот не нравился, в нем я нутром чуял коллегу-контрразведчика, оседлавшего противника и принявшегося его разрабатывать. Только я сам привык разрабатывать других…

Между нами было около двух метров жестких кочек – не так уж много. Я напряг мускулы, прикинул, как буду бить ребром ладони по горлу, и взметнулся с кресла.

Небо, земля, обломки вертолета замелькали в бешеном хороводе, кочки вздыбились, и самая большая, самая твердая ударила по затылку. Я лежал, задыхаясь от боли и злого бессилия, а он не изменил позы, пальцем не шевельнул, смотрел скучающе, как смотрит взрослый на нехитрые проказы карапуза. Ударил он не сам, не рукой – уж в ударах я разбирался. Впечатление было такое, словно ветер закрутил меня, а потом сгустился до каменной твердости и ударил не хуже опытного боксера. Что ж, всегда найдется кто-то, лучше тебя умеющий то, что умеешь ты, – это азы. Ничего удивительного, если учесть, что этот тип создает кресла из ничего и повторяет трюки из репертуара Пацюка…

– Вставайте, – сказал он, играя тростью. – И давайте без эксцессов – это бессмысленно при любом количестве попыток. Вставайте и садитесь.

Я встал и сел – что мне еще оставалось?

– Вот теперь мне совершенно ясно, что вы издалека.

– Почему?

– Потому что любой здешний знает: на меня бессмысленно бросаться с кулаками. Кто вы?

– Я могу не отвечать на этот вопрос?

– Можете, – кивнул он. – Можете не отвечать ни на какие вопросы. Я не собираюсь силой вытягивать из вас то, что вы хотите скрыть.

– Тогда я могу идти?

– Куда угодно.

– А пистолет?

Он бросил мне пистолет. Я поймал кольт на лету, сунул в кобуру и остался сидеть. Не мог я так просто уйти, и незнакомец, судя по его улыбке, отлично это понимал.

– Ну? – спросил он. – В спину я не стреляю, почему же вы сидите?

– Нет, постойте… – сказал я.

– Вы рассчитываете, что я буду отвечать на ваши вопросы?

– Хотелось бы. – Я оглянулся на Бауэра. Руди сидел в той же позе, глаза его смотрели пусто и мертво. Я обернулся к своему странному собеседнику: – Что с ним?

– Откуда я знаю?

– Не знаете?

– Никто не знает. Он сидит здесь с тех пор, как существует мир.

– И давно существует мир?

– Давно.

– А что было до него?

Его лицо исказила непонятная гримаса. Он сказал сухо и быстро:

– Раньше была Вечность. Это очень удачное слово – Вечность. Оно объясняет все и не объясняет ничего. Перед лицом Вечности глупо задавать вопросы, потому что она сама по себе – неразрешимый вопрос, затмевающий все остальные. Раньше была Вечность, вам этого достаточно?

– Честно говоря, не очень, – сказал я. – Вечность не существует сама по себе. Всегда существует что-то помимо нее.

– Я не люблю пустых фраз.

– Я тоже, – сказал я. – И терпеть не могу слово «вечность». Вечности нет.

– А сколько чертей может уместиться на острие иглы?

– Я не знаю, можно ли вам верить… – сказал я.

– Представьте, я тоже.

– Но так мы никогда…

Он не ответил. Его лицо странно изменилось вдруг, словно кто-то невидимый шептал ему что-то на ухо.

– Ну вот. – Он пружинисто выпрямился. – Вот так всегда – ворвутся посреди разговора, и всегда это срочно, до зарезу… Мне пора. Мы еще встретимся в городе.

Он начал таять в воздухе, как Чеширский Кот. Таяло узкое лицо хитрого черта, таяли старомодный костюм и трость. Кресел не стало. Я пошел к шоссе, не оглядываясь на обломки вертолета и куклу-Бауэра.

Мир существует давно. До него была Вечность. Что под этим подразумевается? Иносказание, двойной смысл, метафора? Допустим, возможно, вероятно, не исключено, быть может. Классический набор. Полный перечень уклончивых допущений, крутящихся в мозгу исследователя, занесшего авторучку над первой, чистой страницей лабораторного журнала. Если сравнивать нашу работу с работой хирургов, как это любят делать иные журналисты, то мы очень несчастные хирурги – мы не знаем, каким недугом страдает распростертый под резким светом бестеневых ламп пациент, какой инструмент пускать в дело первым и есть ли вообще смысл резать. К тому же в девяти случаях из десяти пациент оказывается невидимым.

Я поднял руку, и рядом со мной остановился броневик под номером четырнадцать. За ним тоже волоклись трупы. Попахивает средневековьем, но откуда я знаю – обоснована эта жестокость или нет. В особенности если дома у марсианина которую тысячу лет царят покой и благодать…

Лязгнула крышка люка, вьп’лянуло усталое лицо с изжеванным окурком в углу широкого рта.

– В чем дело? – спросил он ватным голосом.

– Подвезите до города, – сказал я.

Он выплюнул окурок и сказал вниз, в люк:

– Ребята, дверь откройте, там человеку до города.

Распахнулась толстая квадратная дверь, и я, согнувшись, пролез внутрь. Там было тесно и темновато. На железных скамейках вдоль стен сидели человек восемь, а между ними на ребристом полу лежало что-то длинное, плоское, прикрытое старым брезентом в заскорузлых кровяных пятнах, и из-под его края торчали обращенные к потолку, к тусклой желтой лампочке носки тяжелых форменных ботинок. Это было знакомо. В свое время мне не раз случалось видеть, как из-под брезента на полу вертолета или броневика с голубой эмблемой вооруженных сил ООН торчат форменные ботинки, почти такие же, как эти… – Здравствуйте, – сказал я, оглядываясь. Двое что-то пробурчали, остальные и ухом не повели. Крайний подвинулся, упорно не глядя на меня, я присел на краешек холодной скамейки…

Глава третья

…Больно… или только кажется, что больно, но кто я, где я, и что кажется, а что…

Погода была прекрасная. Солнце и Даллас.

Джекки была очаровательна, как всегда. Линдон, как обычно, смахивал на протестантского пастора. Коннэлли в роли радушного хозяина был просто великолепен. Тень Эдмунда Раффина растворилась в солнечном свете, и мотив «Дикси» был на время забыт.

– Выключи ты этот чертов ящик, – сказал я Джону.

– Мешает?

– Не могу сосредоточиться. Скучно. Президент торжественно следует, сопровождаемый криками и цветами. Из этого ничего не выжать.

– Запихни рекламу, – сказала Джейн. – Чьи там шины на его лимузине, «Данлоп»?

– Уволь, девочка, – сказал я. – Такими штучками пусть пробавляется какой-нибудь щенок из занюханной «Кроникл» в каком-нибудь городишке, где жителей меньше, чем букв в его названии.

Джон уселся на подоконник, зажав в потной лапище бокал. Я знал, что на него сейчас накатит, и не ошибся.

– Боже всеблагий, какое неподходящее занятие для великого Купера, певца битв и переворотов… – зачастил он. – Купер везде, где бахает и бухает, где негры стреляют в негров или желтые – в желтых. Там его место, и когда его посылают освещать визит президента в жаркий и пыльный штат, Купера это оскорбляет до глубины души…

Джейн сказала:

– Не иначе шеф надеялся, что станут стрелять и здесь.

– Рой, ты остолоп! – рявкнул Джон с подоконника. – Ты потерял великолепную возможность отхватить Пулитцеровскую премию. Нужно было нанять какого-нибудь безработного пальнуть по кортежу. Холостыми патронами, разумеется. Когда покушавшегося схватят, он выложит на следствии, что в него вселилась душа Бута, а вселил эту душу сосед-коммунист. Потрясающий спектакль обеспечен.

– Что же ты сам не додумался? – лениво спросил я. Все мне осточертело: его полупьяная рожа, чувственная южаночка Джейн, и Даллас, и президент, и сам я себе осточертел. В этой поездке я видел желанное избавление от хандры, но не получилось.

– Эх, если бы это мне раньше в голову пришло… – сказал этот зануда. – Опоздал…

Вошел Хэйвуд, веселый, свеженький, живая иллюстрация к образу Преуспевающего Газетчика – масса обаяния, тщательно отмеренное дружелюбие, спортивная фигура и никаких принципов.

– Куда ты опять опоздал? – спросил он с порога.

– В шутку совершить покушение на президента.

– Ну, это вполне в твоем духе – в шутку совершить покушение на президента…

Клинт Хилл еще не разбил кулаки о багажник «линкольна». Линдон оставался вице-президентом. Ничего еще не случилось, мир был благолепен и нелеп, как всегда. Ари Онассис еще не спал с Джекки, все мы были моложе на одно убийство, и моложе на одну иллюзию, и моложе на одно разочарование. Сайгон оставался Сайгоном, и Марине Освальд еще не платили бешеных денег за письма Ли.

– Я говорю об инсценировке покушения. Ради хлесткого репортажа.

– Ну, слава богу. Я было хотел информировать секретную службу. Агент Москвы Джон Мак-Тавиш, свой человек в Гаване.

– Поди ты, – сказал Джон. – Может быть, мы получим сенсацию бесплатно.

– Думаешь, кто-нибудь станет стрелять?

– От этих южан всего можно ожидать. Джейн, лапочка, к тебе это, понятно, не относится. Выскочит какой-нибудь болван в шестигаллонном стетсоне и с вытатуированной на пузе рожей генерала Ли, смертельно разобиженный ранением своего прадеда под Шайлоу…

– А охрана?

– Но зачем убийце протискиваться сквозь толпу? Снайпер с какой-нибудь крыши. Между прочим, Джону советовали поставить пуленепробиваемый колпак. Он героически отказался. Так вот, снайпер-одиночка – это проблематично. Для гарантии – трое или четверо, перекрестный огонь. Для полного удобства заблаговременно приготовлен козел отпущения.

– Великолепно, – сказал я. – Напиши книгу «Как я не убил президента».

– Да бросьте вы, – сказала Джейн. – Это цинично, в конце концов.

– Девочка, репортер и должен быть циником, – Хэйвуд откровенно пялился на ее ножки. – Мертвый президент – еще один труп, и только.

– К тому же статистика на нашей стороне, – сказал я. – Я никогда не был мистиком, но недавно шутки ради составил прелюбопытнейшую таблицу. Рекомендую ее собравшимся. За последние сто двадцать лет все президенты США, избиравшиеся на этот пост в год, делящийся на двадцать, рано или поздно погибали от руки убийцы или умирали на посту. Считайте.

1840-й – президент Гаррисон скончался от воспаления легких спустя месяц после инаугурации.

1860-й – президент Линкольн убит спустя месяц после избрания на второй срок.

1880-й – президент Гарфильд застрелен Гито четыре месяца спустя после инаугурации.

1900-й – президент Мак-Кинли убит Чолгошем спустя семь месяцев после избрания на второй срок.

1920-й – президент Гардинг умирает при странных обстоятельствах после двух с половиной лет пребывания на посту.

1940-й – президент Рузвельт умирает через три месяца после избрания на четвертый срок.

Итак? Джон, как известно присутствующим, вступил на пост в тысяча девятьсот шестидесятом, в год, делящийся на двадцать…

– Бред собачий, – сказала Джейн.

– Но, парни, – прищурился Хэйвуд, – если наш Джон оказался великолепным стратегом, почему бы не найтись и второму? Хотите пари? Кортеж еще в пути.

– Идет, – сказал я. – Пятьдесят монет против вчерашней «Ньюс».

– Принимаю.

– Ставлю столько же против позавчерашней «Ньюс», – сказал Хэйвуд. – Мы тебя разорим на две газеты, Джон. Живо включай телевизор. Кстати, помните историю с «Титаником»? Еще в девятнадцатом веке какой-то безвестный фантаст предсказал его гибель – за двадцать лет до катастрофы…

– Но Джон не успел написать роман, – сказал я. – А я не успел выпустить статью со своей статистикой. Так что в любом случае репутацию пророков нам не заработать.

Я включил телевизор. Впереди ехал белый «форд» начальника далласской полиции Кэрри, следом в окружении мотоциклистов скользил длинный черный «линкольн», на подножках стояли телохранители, и еще несколько машин ехали следом, блестели белые шлемы эскорта, где-то стрекотал камерой Запрудер – кортеж тридцать пятого президента Соединенных Штатов Америки, самого молодого президента за всю историю страны…

Последняя минута, про которую мы еще не знаем, что она – последняя. Комната на шестом этаже дома в центре Далласа, штат Техас. Я стою возле телевизора – не успел отойти. Джейн сидит, закинув ногу на ногу – красивые ноги, загорелые, и на них умильно косится Сирил Хэйвуд. Джон по-прежнему сидит на подоконнике. Тысяча девятьсот шестьдесят третий год. Двадцать второе ноября, тринадцать часов двадцать девять минут…

Потом мы услышали крик телекомментатора, и крик Джекки, и машины кортежа сбились в кучу, словно перепуганные овцы, и Клинт Хилл молотил кулаками по багажнику, и «линкольн» на бешеной скорости помчался в госпиталь Святого Варфоломея, в коридоре бегали и что-то кричали. Двигаясь, как заводная кукла, я поднялся, достал из бумажника пятьдесят долларов и протянул их Джону. Хэйвуд сделал то же самое. Джон машинально принял банкноты, зачем-то стал их считать, а Джейн вдруг бросилась к нам и, плача, что есть силы хлестнула по лицу сначала меня, потом Сирила…


…Я сидел на холодной железной скамейке внутри броневика. Казалось, никто не заметил моего исчезновения в галлюцинацию номер два – значит, я никуда не исчезал, это было очередное наваждение, сон в солнечный день, сначала какой-то дикий город, потом Даллас восьмидесятилетней давности…

Я чертыхнулся про себя и стал исподтишка разглядывать попутчиков.

Это были крепкие широкоплечие мужики в зелено-пятнистых комбинезонах, усталые, пропотевшие и хмурые. У них был вид косарей, возвратившихся со страды, где трудились до ломотной бесчувственности тела. Двое курили, затягиваясь полной грудью, один прихлебывал что-то из фляги, один баюкал забинтованную до локтя правую руку, тихонечко постанывая. Остальные просто сидели. На меня никто не смотрел. В корме были свалены автоматы и какие-то странные широкогорлые ружья. На поясах у потных и хмурых висели тяжелые кинжалы, а шею каждого защищал широкий кольчужный ошейник.

– И вообще, это все зря, – сказал, ни на кого не глядя, мой сосед. Все повернулись к нему. – Нужно делать облаву, а так мы сто лет проканителимся.

– Ты раньше проживи сто лет.

– Все к черту. Команда к черту, мы сами к черту, и все остальное. Вот только кого они жрать станут, когда жрать станет некого, я уж не знаю.

– Друг друга станут. Я слышал, в отделе…

– Пошел и он к черту, этот отдел.

– Но согласись, они что-то делают.

– Они теоретизируют. Анализируют, классифицируют, систематизируют. Проводят параллели и подыскивают аналогии, подшивают бумаги и заполняют анкеты. Ламст прав – напряжением ума решить эту проблему невозможно, ее можно решить только напряжением сил. – Он выплюнул окурок и яростно затоптал его шипастой подошвой. – Только автоматы. И я понимаю тех, кто ратует за писаные законы и мобилизацию. Только так…

Они заговорили все разом, спор захватил всех. Кроме меня, разумеется. Одни превозносили до небес какого-то Ламста, оправдывали и безоговорочно поддерживали все, что он уже сделал, и все, что еще сделает, кляли тех, кто связывает ему руки. Другие тоже хвалили Ламста, но гораздо сдержаннее, считали, что ломать сложившиеся отношения глупо и неразумно – сломать легко, но будет ли польза? Понемногу я начал понимать, что обе стороны, в сущности, стоят на одних и тех же позициях, но по-разному смотрят на будущее. Одни желают немедленно перестроить жизнь на основе жесткой дисциплины, всеобщей воинской повинности, а их противники доказывают, что это – утопия, невыполнимая мечта. При этом те и другие последними словами крыли трусливых обжор и зазнавшихся конформистов, которых неплохо было бы оставить один на один с вурдалаками и посмотреть, как они станут выкручиваться, гады этакие. Просто ради эксперимента бросить все и полюбоваться, как они наделают в штаны. В конце концов спор как-то незаметно перелился в дружное охаивание этих самых приспособленцев и трусов – их материли изобретательно и витиевато, с большой экспрессией.

Они отвели душу, и разговоры пошли о бытовых пустяках: что у Бориса дочка все же связалась с этим обормотом, хотя совершенно ясно, что он ее бросит, обрюхатит и бросит, но поди докажи этим соплячкам, если они, раз переспав с парнем, мнят себя умудренными жизнью женщинами, сколько их не секи, да и не всякую-то выпорешь, а если разобраться, мужики, не в порке, собственно, панацея. Что у Штенгера опять новая, симпатичная такая, и с ней, ясно, будет как с прежними, со всеми он поступал одинаково, горбатого могила исправит, черного кобеля не отмоешь добела, и не лучше ли набить ему как следует морду своими силами, не полагаясь на карающую руку судьбы? Что Батера окончательно уел ревматизм, а ведь какой стрелок был, один из тех, что начинали на голом месте, когда ничего толком не знали, выезжали на одном энтузиазме и оттого несли громадные потери… Что еще один смельчак, а может, просто болван, таскался к Ревущим Холмам, но ничего вразумительного рассказать не может – стал чокнутым, как и его предшественники…

Так они судачили, болтали, а я мотал на ус, и никто не обращал на меня внимания, хотя о моем присутствии помнили – сосед мимоходом попросил огоньку, другой в середине тирады о сытых бездельниках зацепил меня намекающим взглядом…

Главное я уловил – они, эти обстрелянные хваткие мужики, были неким отрядом, активно действовавшим против вурдалаков. Кто возложил на них эти обязанности, я пока не понял. Сидел себе смирнехонько, покуривал, посмеивался вместе с другими над непонятными мне остротами, но ни на секунду не мог забыть о главном – что меня, словно щепку по таежной речке, несет в глубь и в глубь заколдованного места, а там, снаружи, очень на меня рассчитывают. И беспокоятся…

Вот это уже зря. Совсем не нужно видеть в происходящем необыкновенное. Необыкновенное заранее настраивает на поиски абсолютно новых решений, отрицающих прежний опыт и прежние методы, вызывает хаотические метания мысли, и начинает казаться, что ты вовсе не умеешь думать и не способен ни в чем разобраться. Защищайся. Внуши себе, что окружающее – такая же обыденность для тебя, как для этих парней в пятнистом, проникнись их взглядом на жизнь, и быстрее поймешь все, что нужно понять…

Броневик резко затормозил, мы с соседом стукнулись боками, и я ушиб локоть о рукоятку его кинжала.

– Блуждающие! – крикнул водитель, обернувшись. Он выключил мотор, распахнул люк, и я услышал, как снаружи, над головой, завывают моторы и стучат пулеметы. Все, толкаясь, кинулись в дверь, и я выскочил следом за ними, а они столпились на обочине и смотрели в небо, прикрывая глаза ладонями – этот жест при полном отсутствии слепящего солнца очень меня удивил.

В небе, почти над нами, кувыркались, сближались, крутили бочки и чертили петли несколько самолетов. Надсадно выли моторы, молотили пулеметы. Я тронул за рукав соседа:

– Это кто?

– Блуждающие, – ответил он, не отрывая глаз от воздушной коловерти.

– Как это?

– А вот так. Никто не знает, кто они, откуда взялись и почему дерутся. Мы их видим только в воздухе. Опа!

Рев нарастал – один из самолетов быстро снижался, но за ним не тянулся дым, как это обычно бывает в исторических фильмах. Он падал, вихляясь, рывками проваливаясь ниже и ниже, прямо нам на головы, и мне захотелось юркнуть под броневик, но окружающие стояли спокойно. Им было виднее, и я остался на месте.

Скорее всего, пилот был ранен, а самолет цел – я немного разбирался в таких вещах. Пилот еще пытался что-то сделать, выровнять и посадить машину, задрал нос и выпустил шасси, но не успел – самолет грохнулся брюхом оземь, ломая шасси и винт, выворачивая кочки, протащился несколько метров и застыл, уткнувшись носом в землю, задрав хвост.

Выглядел он нелепо, как всегда выглядит севший на фюзеляж самолет. Мы быстро добежали до него, он упал неподалеку от дороги. Определить марку я не сумел бы, я не историк, но особая точность и не требовалась, сразу видно было, что это стандартный винтовой моноплан-истребитель времен второй мировой войны – войны, которая кончилась девяносто семь лет назад, и на всей планете осталось восемь ее участников, всего восемь. Истребитель с опознавательными знаками люфтваффе – черные кресты на крыльях, свастика на фюзеляже, и в придачу мастерски нарисованный под фонарем оскалившийся зеленый Дракон. Летчик смотрел перед собой широко раскрытыми глазами, он уже не дышал, комбинезон залит кровью. И будто для того, чтобы не оставалось никаких сомнений насчет того, кто был его противником, низко над нами, выпустив короткую победную очередь, пронесся истребитель другой, знакомой марки – на его голубых снизу крыльях я увидел красные звезды. Дело запутывалось. То, что происходило в воздухе, не имело никакой связи с тем, что творилось на земле. И наоборот. Два обрывка двух разных картин склеили как попало и вставили в общую раму.

– Никак не пойму, – сказал мой сосед. – Как это люди ухитряются летать по воздуху? Он же из железа, как он в воздухе держится?

Выходит, об авиации они и понятия не имели?

– Как ни крути, и там драка… – вздохнул кто-то. Драка, которой не должно быть, дополнил я про себя, драка, которая принадлежит другому времени и другим людям…

Вскоре мы приехали в город, и я выскочил, учтиво попрощавшись.

Это был очень чистый и очень тихий город. Просторные улицы, продуманно поделенные между пешеходами и машинами так, чтобы не обидеть никого, современные здания, украшенные модными архитектурными выкрутасами. Все в городе радовало глаз гармоничной завершенностью, но непонятно, почему так малолюдно и так маломашинно на улицах. Проезжали редкие автомобили, как правило, роскошные и новые, и я узнавал некоторые марки, а некоторых не узнавал. Проходили редкие прохожие. И людей, и машин было маловато для такого города – может быть, поэтому и машины, и люди несколько преувеличенно спешили. Город походил на кинодекорацию, выстроенную в одну ночь из фанерного мрамора и пластмассовых кирпичей, настолько походил, что я не удержался и постучал кулаком по стенке ближайшего дома, благо прохожих не было. Оказалось, самая настоящая стена.

Потом я встретил людей, которые никуда не спешили. У заведения под вывеской «Нихил-бар» на мостовой стояли круглые столики, и за одним сидела компания – двое мужчин с дамами, – а остальные были пусты.

Я присел через два столика от компании. В центре зеленой столешницы алел круг, а рядом сверкали клавиши – знакомая система типа наших пищепроводов. Наугад я нажал кнопку (меню не было), за что был вознагражден бокалом какого-то коктейля.

– Идите к нам, – позвали меня. – Зачем вам одному сидеть?

Я охотно пересел к ним. После охотников за вурдалаками следовало пообщаться с мирными обывателями. Компания, как мне показалось, подобралась пестрая: пузатый мужчина с квадратным добрым лицом, одетый подчеркнуто небрежно, фантастической красоты брюнетка в чем-то воздушном и сильно декольтированном, молоденькая симпатичная девчонка, с обожанием взиравшая на пузатого, и обаятельный мужчина средних лет, неприметный и обыкновенный, как стакан серийного выпуска. Не гармонировали они друг с другом, никак друг другу не подходили…

– Присаживайтесь, – повторил пузатый, хотя я уже сидел. – Всегда рады новому человеку.

– И свежему слушателю, – добавила брюнетка. – Джулиана.

– Совершенно верно, и свежему слушателю, – согласился пузатый. – Штенгер, Макс Штенгер.

– Рита, – сказала девушка.

Обаятельный и неприметный представился:

– Несхепс.

– Алехин, – сказал я, наслаждаясь редкой возможностью быть самим собой. – Александр Алехин.

– Итак, я продолжаю, – сказал Штенгер. Лицо его было одухотворенным. – Можно обратиться и к другим примерам. Рассмотрим так называемую Великую французскую революцию. Собственно, не ее саму, а жизнь маленького человечка, который был нужен всем. Это мэтр Сансон, знаменитая в своем ремесле личность, – палач города Парижа Сансон. До революции он рубил головы разбойникам, взбунтовавшимся простолюдинам и поскользнувшимся царедворцам. Потом произошла революция, и началась кровавая чехарда. Робеспьер уничтожил «бешеных», термидорианцы уничтожили сначала Робеспьера, потом «вершину», переворот следовал за переворотом, и каждый новый диктатор начинал с уничтожения противников. Головы летели в корзину быстрее, чем корзины успевали подставлять, а гильотиной управлял наш старый знакомец Сансон. Власть переходила из рук в руки, Сансон благоденствовал, господа! Несмотря на череду отрицающих друг друга теорий, трибунов и вождей, Сущность оставалась неизменной, вечной – нож гильотины и человек, который был нужен всем. Какой же смысл имели все потрясения и перемены, если краеугольным камнем оставался несменяемый Сансон?

Он замолчал и надолго присосался к бокалу.

– Скот, – сказала Джулиана.

– Ага, – расплылся Штенгер. – Вот именно, родная. Алехин, вы согласны, что истина – это в первую очередь нечто неизменное, вечное? (Я неопределенно кивнул). Нечто неизменное и вечное… А таковым в первую очередь является скотство. Рушились империи, провозгласившие себя вечными, грязные деревушки превращались в столицы охватывавших полмира государств, исчезали народы, языки, идеи, религии, моды, династии, литературные течения и научные школы, но во все времена, при любом обществе, будь то душная тирания или расцвет демократии, люди жрали вино и лапали баб, предпочитая эти занятия всем остальным. Спрашивается, что в таком случае основа основ? Я могу быть ярым монархистом, Несхепс – теократом, Алехин – атеистом и анархистом, и мы перегрызем друг другу глотки за свои убеждения, но вот мы все трое смотрим на тебя, обворожительная, – он сделал галантный жест в сторону Джулианы, – и наши мысли удивительно схожи… Вот и нашлось нечто, прочно объединившее нас троих, таких разных.

– Ну, Макс, – смущенно улыбнулся Несхепс. – Вы всегда излишне конкретизируете. Мы все уважаем нашу Джулиану, этикет, наконец…

– Этикет – нечто преходящее, – пророкотал Штенгер. – Было время, когда за прелюбодеяние карали так, что и подумать страшно, – к примеру, Дракула, господарь Влад Цепеш. А через пару сотен лет даме из высшего общества считалось в высшей степени неприличным не иметь любовника. Не бойтесь быть самим собой, мой застенчивый друг. Философия за вас. Вся история человечества – это потуги скота скрыть свое скотство более или менее удачными способами. И тот социум, что не скрывал своего скотства, как правило, добивался больших успехов в различных областях.

– А чем кончал такой социум? – поинтересовался я.

– Скотством, Алехин, скотством, – мило улыбнулся Штенгер. – То есть тем, с чего начинал, что поддерживал, к чему стремился.

– Мне попался на дороге броневик, – сказал я. – Жуткая, знаете ли, картина.

– Об этом и говорить не стоит, – отмахнулся Штенгер. – Сборище самоотверженных идиотов, считающих, что только им известны рецепты борьбы за всеобщее счастье. Во все времена хватало самоуверенных и самозваных благодетелей. Можем ли мы упрекать вурдалаков?

Я насторожился.

– Можем, – сказал Несхепс. – Мне что-то не нравится, когда мне хотят перегрызть глотку.

– А если кому-то не понравится ваша привычка спать с бабами и он начнет гоняться за вами с пулеметом?

– Это разные вещи.

– Это одно и то же. В обоих случаях речь идет об образе жизни. Модус вивенди, учено говоря. Нелепо порицать кого-то только потому, что его привычки противоположны вашим.

– А когда меня едят – это лепо?

– И вы ешьте. Он вас, а вы его. Тем самым вы увеличите энтропию скотства и придете к нашей сияющей витрине, то бишь вершине, заветной цели – Абсолюту Скотства… Ну что ж, мне пора. До встречи!

Он раскланялся, подхватил Риту и исчез за углом. Наступила неловкая тишина.

– Все-таки большого ума человек… – сказал Несхепс.

Красавица Джулиана выразила свое мнение о Штенгере в весьма ядреных выражениях.

– Но в одном он прав, – заявила она. – Все вы скоты, за исключением кастратов и импотентов.

– В чем же дело? – сказал я. – Создайте новое учение – «К совершенству через усекновение». Противовес. Скотство и антискотство.

– Блядво! – сказала она, характеризуя меня.

Я пожал плечами.

– Все равно не поможет, – смущаясь, сказал Несхепс. – Усекновение не поможет. Пить будут, драться…

– Пьяницы и драчуны меня не интересуют, – заявила Джулиана. – Не могу я смотреть на вас, кобелей, надоело…

Глядя на нее, зверски красивую, я подумал, что, вероятнее всего, ей очень не везет, несмотря на красоту, а может, именно благодаря красоте…

Джулиана поднялась, небрежно кивнула нам, села в длинный роскошный автомобиль, и он рванул с места, словно пришпоренный конь.

– Господи, какая» женщина! – Несхепс печально смотрел вслед.

– Да, – искренне сказал я. – Скажите, у вас всегда так тихо?

– Покой и тишина. Постойте, «у вас»? А сами вы откуда в таком случае?

– Из-за Мохнатого Хребта, – уже привычно сказал я. – У нас там все другое, не как у вас.

Судя по его лицу, ему очень хотелось наброситься на меня с вопросами, но деликатность не позволила. Тихий он был, скромненький, как монах первого года службы.

Потом-то они обвыкаются, монахи…

– Вы мне не подскажете, где отель «Холидей»?

– Это за углом, через площадь, еще три квартала и налево.

Напротив нас остановилась машина, водитель опустил стекло и укоризненно показал на часы. Несхепс заерзал:

– Вот незадача, совсем забыл. Вам ведь все равно в «Холидей», вы бы не могли…

– Что?

– Передать чемодан, вот этот, маленький совсем.

Он так смущался, ерзал и хрустел пальцами, что я торопливо кивнул:

– Хорошо. Кому передать?

– Господин Робер, семьсот пятнадцатый номер. Он знает, скажите, что Несхепс просил.

Мы раскланялись. Он сел в машину и укатил, я подхватил чемодан и пошел в отель. Свернул за угол. Посреди улицы стояла худющая гнедая лошадь и мотала головой, а на лошади мешком сидел рыцарь в помятых, тронутых ржавчиной латах и пялил на окружающее шальные глаза. Он опирался на длиннющее копье со ржавым наконечником. Вид у рыцаря был жалкий и унылый.

– Эй, ты не из донкихотов будешь? – окликнул я, примерившись, как увернуться от копья, если он вдруг рассердится.

– Да нет, – сказал он равнодушно. – Совсем наоборот. Я Граальскую чашу ищу, вот только куда-то не туда заехал. Дома чумовые какие-то, люди не те, и дорогу показать никто не может, только зенки пялят. Ты дорогу не знаешь?

– Нет, – сказал я. – А найдешь свою чашу, что сделаешь?

– Пропью, что за вопрос? – сказал он мечтательно. – На баб промотаю, иначе зачем искать-то? Это ж одно золото сколько потянет, а если еще камни выколупать и в розницу… Считать страшно. Едем со мной, а? Мне оруженосец нужен. Мой сбежал. Вино тут, знаешь, бесплатное, бабы чуть не телешом ходят, вот он и клюнул, молодой еще. Вот и отстал. Поехали, а? Пару камушков уделю.

– Нет, спасибо, – сказал я.

Он плюнул, заорал на лошадь, ударил ее ржавыми шпорами. Кляча нехотя затрусила, непристойно задрав хвост и роняя на мостовую катыши. А я пошел дальше.

Глава четвертая

Чемодан для господина Робера тяжелел с каждым шагом. Свинец в нем, что ли? Нет ничего удивительного, что Несхепс постарался от него отделаться. Ох уж эта моя покладистость…

Вот и «Холидей», дотащил наконец, ай да Алехин! Возле парадного входа мощно урчал огромный грузовик с откинутыми на все три стороны бортами. В кузове, на блестящем поцарапанном железе, навалом лежали длинные узкие ящики с неизвестной маркировкой, которую я на всякий случай постарался запомнить. Марку грузовика я не смог определить. Исходившие от него тысячу раз знакомые запахи бензина и нагретого солнцем (черт, солнца-то нет!) железа действовали успокаивающе. Особенно если зажмуриться – нет никаких заколдованных мест, прорвавшегося в наше пространство куска иномерного, а также могущественных пришельцев с неподвижных звезд…

Я открыл глаза, обошел грузовик и вошел в широко распахнутые стеклянные двери, припертые, чтобы не закрылись, прозаическими деревянными клиньями. Что-то привезли. Или увозили. Что можно возить в таких ящиках?

В роскошном холле, по-купечески просторном и пышном, было тихо и пусто. За лакированной стойкой нет портье. На длинной черной доске поразительно много ключей – либо подавляющее большинство постояльцев дружно гуляет в эту пору, либо, что не удивительно, стоит мертвый сезон.

Я с удовольствием поставил на блестящий паркет оттянувший руку чемоданчик и подошел поближе. Номеров здесь четыреста, а пустых гвоздиков – штук десять. Я перегнулся через стойку и потрогал пальцем первый попавшийся ключ. На пальце осталась серая пыль. Даже лучше, что здесь тихо и малолюдно, среди шума и гама мы только бьем морды и стреляем, занимаясь показной стороной нашей профессии, а думается лучше всего в тишине…

Стоп. Номеров ровно четыреста, но Несхепс сказал, что Робер живет в семьсот пятнадцатом. Или есть еще одна доска?

Вверху, на широкой лестнице, послышался топот и пыхтенье: «Да заноси ты его!» – «Тяжелый, сволочь…» – «Ногу отдавишь, заноси!»

Двое парней, растрепанные, потные и злые, волокли сверху ящик типа тех, что лежали в грузовике. Очень неумело они с ним обращались, передний пятился по-рачьи, и оба придушенными голосами кляли друг друга.

Закон подлости не оплошал и здесь.

Тот, что пятился, неловко переступил, сбился с ритма, и край ящика выскользнул из его потных ладоней. Холл огласился воем и проклятьями. Оплошавший дилетант, ругаясь и подвывая, прыгал на одной ноге, обеими руками зажав вторую, а его напарник следил за ним с неловким сочувствием и бормотал в том смысле, что под ноги надо смотреть. Тут он наткнулся взглядом на мою персону, смущенно улыбнулся и, сказал мне:

– Вот, я ему говорил – ловчее…

– Да поди ты! – взревел пострадавший.

– Поможешь дотащить? – спросил второй. – Тут тащить-то…

– Ладно, – сказал я. – Все равно портье куда-то запропастился.

Ящик весил килограммов восемьдесят. Удивительно, как быстро они все здесь угадывают, что мне неловко отказываться, когда речь идет о пустяковых услугах…

Мы вытащили ящик на улицу, запихали в кузов и стали закрывать борта – парень сказал, что ящик, слава богу, последний. Грузовик стоял правым бортом к двери, и парень закрывал правый борт, а я левый. Поднял его, закрепил в пазе тугой крюк и воспользовался моментом, чтобы заглянуть в кабину – по привычке, на всякий случай. В нашем деле нездоровое любопытство не порок, а служебная необходимость, потому что никогда не знаешь, какую роль сыграют и на что натолкнут мелочи.

Это меня и спасло.

В холле грохнуло – страшно, оглушающе. Взрывная волна тряхнула грузовик, и борт, закрепленный мной лишь с одной стороны, треснул и открылся, тяжело ухнув вниз в сантиметре от моего виска.

Я обежал грузовик. Стекла фасада вылетели начисто, внутри, прорываясь сквозь непрозрачные клубы серого дыма, буйствовал огонь, знакомо воняло сгоревшей взрывчаткой, и кто-то дико кричал от невыносимой боли – незадачливый носильщик остался там! Чемодан, мать твою так!

Парень скорчился, зажимая ладонью кровоточащую щеку, я бросился к нему, попытался поднять, помочь, но он повернулся ко мне с таким ненавидящим лицом, что я с маху остановился.

Он отскочил за кабину. Бросившись за ним, я увидел, что он бежит через площадь, кричит что-то и тычет рукой в мою сторону, а сонная площадь перестала быть тихой и сонной – на середину ее вылетел длинный броневик, развернулся со скрежетом, и десяток фигур в знакомых уже пятнистых комбинезонах с четкой быстротой, подразумевавшей отличную выучку и неплохой опыт, бросились к отелю, разворачиваясь в цепь. Над головой свистнула пуля, и это было уже совсем серьезно.

Ко мне огромными прыжками, стелясь над землей, прижав уши, неслась здоровущая овчарка, и я выстрелил навскидку. Пес покатился с воем и замер. Я рванул дверцу, прыгнул за руль. Просто счастье, что они оставили ключ в замке.

Я погнал машину прямо на бегущих, и они брызнули в стороны. Застучали автоматы и пулемет броневика, но удача уберегла и на этот раз, я благополучно прорвался в переулок, помчался неизвестно куда и видел в зеркальце, что броневик мчится следом. Ящики прыгали в кузове, хлопал борт, снова в рев моторов вплелась автоматная очередь, и ободья задних колес загромыхали по асфальту, машина запетляла. Мелькали дома, шарахавшиеся на тротуар автомобили, люди с глупыми удивленными лицами, гремели ободья, я безжалостно топтал педаль газа.

Долго так продолжаться не могло. Я не знал города, они же наверняка прекрасно знали. Шли первые, суматошные, неорганизованные минуты погони, но как только охотники опомнятся, станут сжимать кольцо, используя выучку и знание города… Где уж мне со своим пистолетом выходить против пулеметов, да и не собираюсь я в них стрелять, мне бы только оторваться, скрыться, и ничего мне больше не нужно, дайте мне ноги унести, чего привязались…

Броневик нагонял. Они не стреляли – хотели взять тепленьким, были уверены в себе. Первый азарт прошел, начиналась педантичная игра по правилам. Наконец я увидел подходящую узкую улочку, свернул туда; едва не перевернув грузовик, растеряв последние ящики, затормозил, развернув машину поперек улицы, выпрыгнул и помчался что есть духу в какие-то проходные дворы, мимо стоявших машин, мимо уютных коттеджиков, мимо, мимо, мимо…

За спиной раздался треск. Я их недооценил – броневик на полном ходу отшвырнул с дороги несчастную машину, зарычал где-то близко, замолчал. Топот ног» сзади. Однако они уже не видели меня, гнались наугад.

Не зря я опасался, что незнание местности скажется. Кончилось мое везение – улица внезапно кончилась, словно ее обрубили, впереди был пустырь и слева пустырь, окраина города, и некуда бежать дальше, вернее, незачем, потому что бегущего видно за версту. А справа были ворота, высокие железные ворота в серой бетонной стене, а в воротах – соблазнительно приоткрытая калитка. Выхода не было, в моем положении не привередничают.

Я пролез в калитку, пачкаясь ржавчиной и пылью. Это был гараж – большой асфальтированный двор, низкие здания с маленькими окнами, наверняка мастерские, асфальт покрыт масляными пятнами. Рядами стоят крытые брезентом грузовики и очень знакомые броневики – я попал к тем, от кого бежал, угораздило же…

Преследователи бежали к воротам. Ближе всех стоял грузовик с железной коробкой вместо кузова, я прыгнул внутрь, притворил дверь и прижался к стенке. Лязгнули ворота, преследователи гурьбой ввалились во двор, пробежали мимо.

– Что за переполох? – спросил кто-то, отделенный от меня только тонким железным листом.

– Бомбиста гоняем, – ответили ему. – Где-то здесь, падаль, прошмыгнул. Не видели?

– Что он, чумной, чтобы сюда лезть?

– Я же говорил, сбились. Точно, он рванул во дворы, а мы, как дураки, сюда. Собаки не было, оттого и ушел. Такую собаку положил, сволочь…

Несколько минут они крыли меня последними словами, перебрали всех моих родственников и добавили таких, что это было уже форменное нахальство. Потом им надоело, и они ушли, горько сожалея, что нам не удалось свидеться. И перед тем, как уйти, один из них хозяйственно захлопнул дверь кузова и щелкнул наружным замком…

Сами того не зная, они посадили меня под замок. Два оконца, с ладонь, каждое забраны надежными решетками, железо под ногами, железо над головой, железо со всех сторон, и дверь заперта снаружи. Идиотское положение. В десять раз хуже, чем в тридцать восьмом в Дурбане, а ведь тогда казалось, что хуже никогда не будет…

Я сел на пол. Что мы имеем? Из-за сволочи Несхепса, представителя каких-то загадочных бомбистов, меня ищут, мои приметы вскоре станут известны каждому постовому, составят словесный портрет. Я хорошо знаю, как это бывает. И знаю, что почти никаких шансов скрыться в незнакомом чужом городе, о контрразведке которого мне ничего не известно, и любой прохожий может распознать во мне чужака. До сих пор обходилось, но самый пустяковый разговор на самую мелкую бытовую тему, затрагивающую азбучные истины их жизни, выдаст меня с головой.

Далее я ни о чем особенном не думал. Не видел нужды. Гадать о своем будущем не хотелось, чтобы вовсе не раскиснуть, ко всему, что касалось этого мира, пока не стоило возвращаться. Потемнело. В окошки я видел черное небо без единой звездочки. Солнца нет, звезд тоже нет, только где-то далеко-далеко, где черное небо смыкалось с черной степью, над самым горизонтом, угадывавшимся очень приблизительно, прополз Острый золотой треугольник, полыхнул золотой беззвучный взрыв, треугольник исчез, и темнота стала еще гуще.

…Меня разбудил шум многих моторов, гул голосов и деловая суета снаружи. Железный пол подо мной трясся мелкой дрожью – прогревали мотор. Через несколько минут грузовик тронулся, пристроившись в хвост выезжавшей со двора колонне броневиков, – я увидел это в окошечко, пробрался к двери и осторожно толкнул, но она не поддалась. Я вернулся к окну и попытался сообразить, куда они едут и чего мне ждать.

Моросил дождь, машины разбрызгивали лужи. Некоторые улицы я узнавал. Промелькнул изуродованный фасад «Холидея», промелькнули столики «Нихил-бара», где я на свою беду повстречал мерзавца Несхепса. Моя персональная камера на колесах повернула вправо, отстала от колонны и пошла петлять по незнакомым улицам.

Остановилась. После короткой переклички лязгнули ворота, машина въехала во двор и стала пятиться. Ее обступили автоматчики в пятнистом. Я отскочил от окошечка, на цыпочках пробежал к задней стенке, прижался к ней как раз вовремя, за несколько секунд до того, как щелкнул замок. В кузов стали прыгать какие-то люди. Не обращая на меня никакого внимания, они проходили вперед, и руки у них были связаны тонкими веревками. Кто-то вопил снаружи: «Быстро! Не задерживаться!» – люди все лезли и лезли, их набилось столько, что нельзя было пошевелиться. Дверь заперли, и машина тронулась. На этот раз она неслась во весь опор, завывая сиреной, ее нещадно заносило на поворотах, и нас мотало, как кукол.

Хорошая дорога кончилась, машина подпрыгивала на буграх и ухала в рытвины. Дождь постукивал по крыше. Наконец взвизгнули тормоза, распахнулась дверь и рявкнули:

– Вых-хади по одному!

Люди стали выпрыгивать. Я медлил, чтобы оказаться последним, подумал было, что удастся вообще остаться здесь, но когда нас осталось в кузове не более десятка, к нам влез автоматчик, и мне тоже пришлось выпрыгнуть, заложив руки за спину, чтобы не отличаться. Никто, по-моему, и не заметил, что руки у меня свободны, – все делалось быстро, суматошно, под окрики.

С первого взгляда все стало ясно. Опушка густого леса. Впереди был рыжий карьер, широкий и глубокий, с отвесными стенами. Сзади, отрезая нас от опушки, выстроились цепью автоматчики в маскировочных дождевиках, и у кромки рва стояли автоматчики, обступив пулемет на треноге, и справа автоматчики, и слева, кое-кто с овчарками на поводках. Поодаль, за оцеплением, сбились в кучку четыре броневика с развернутыми в нашу сторону пулеметами и легковая машина – крытый вездеход с длинной антенной.

Нас стали выстраивать колонной – по пять человек в шеренге. Набралось семь пятерок – и я, тридцать шестой. Я понимал, что срочно нужно что-то делать, но не знал, с чего начать, что крикнуть, все понимал и не мог стряхнуть оцепенение…

Резкая команда. Автоматчики, кроме четырех, охранявших колонну, отошли, сгруппировавшись вокруг худого высокого человека в длиннополой шинели и фуражке. Он курил короткую трубку, прикрывая ее ладонью от дождя, и что-то резко говорил второму, в берете, державшему перед глазами большой лист голубой бумаги. Потом кивнул. Новая команда. Первую пятерку, подталкивая прикладами, повели к обрыву и поставили на кромке спинами к пулемету. Моросил неощутимый дождь, серое небо повисло над землей, его едва не прокалывали острые верхушки елей. Стало очень тихо.

Тишину распорола звонкая очередь. Пятеро упали на рыжий песок, и трассирующая строчка еще раз прошлась по скрюченным телам. К карьеру вели следующую пятерку, и все повторилось. И снова. И еще. Как конвейер. Пулеметчики сноровисто и быстро меняли магазины, эхо дробилось о сосны, путалось в ветвях, наконец повели последнюю пятерку, и я остался один. Тогда я достал пистолет и выстрелил в воздух.

Моментально меж лопаток уперся ствол автомата. Я выпустил пистолет и поднял руки.

– А этот еще откуда взялся? Плохо пересчитали?

– Не дури, я сам считал. Откуда у него пистолет и почему руки свободны, вот вопрос…

Застрочил пулемет – по последней пятерке. К нам торопливо шагал тот, в длиннополой шинели, за ним спешили остальные, и вскоре меня обступили все, кто здесь был.

– В чем дело? – спросил высокий. У него было узкое усталое лицо, глаза припухли.

– Не пойму, капитан. Пистолет неизвестной марки, руки свободны. Я не допускаю мысли, что мои люди могли ошибиться.

– Кто вы такой? – спросил высокий.

– А вы? – спросил я, дерзко глядя ему в глаза.

– Я капитан Ламст, начальник Команды Робин, – сказал он без раздражения. – Советую отвечать на мои вопросы.

– Алехин, – сказал я – Из-за Мохнатого Хребта. Забрел к вам, путешествуя, напился в кафе, и сам черт не разберет, как меня занесло в гараж…

– Тьфу, пьянь, – плюнул кто-то. – Только приехал – и сразу… А если бы шлепнули дурака?

Я почувствовал, что ко мне мгновенно потеряли интерес. Впрочем, не все. Капитан Ламст молча смотрел на меня воспаленными глазами, и я не мог понять, что он обо мне думает.

Ко мне протолкался высокий детина, всмотрелся:

– Точно, он. Мы его вчера подвозили до города. Тут уж и те, кто оставался, стали расходиться. Детину я тоже смутно помнил. Кто-то вернул мне пистолет, кто-то прошелся насчет везучих дураков, а я благодарил бога и черта за то, что здесь, видимо, не оказалось моих вчерашних преследователей.

– Ну хорошо, – сказал Ламст. – Мы вас подвезем до города, пешком идти далеко.

Значит, решающая проверка еще впереди. Впрочем, иного и не следовало ждать.

– Конечно, – сказал я. – Надеюсь, назад вы меня повезете не в этой клетке?

– Конечно нет. Прошу в мою машину. Я сел в его вездеход и смотрел, как сталкивают трупы в карьер. По спине полз холодный ручеек, руки откровенно дрожали.

Ламст говорил с водителем ближайшего броневика, энергично размахивая погасшей трубкой. Водитель слушал его почтительно и серьезно.

С дороги свернул заляпанный грязью мотоциклист, подъехал к Ламсту и мастерски затормозил в миллиметре от носка его сапога. Капитан принял от него большой серый пакет, привычно разорвал обертку, рассеянно, продолжая разговор, скользнул взглядом по донесению и вдруг замолчал на полуслове, по его позе я понял, что сейчас он обернется ко мне…

Видимо, Ламста ночью не было в городе, и ему не успели доложить о взрыве в «Холидее», такое тоже случается.

– Смотри-ка, шина спустила, – сказал я водителю, глядевшему в другую сторону и не видевшему Ламста.

Три события произошли одновременно.

Водитель, немного недоумевая, полез из машины.

Ламст бросился к машине, расстегивая кобуру.

Я прыгнул за руль.

В отличных ходовых качествах броневиков я убедился не далее как вчера, но они занимали невыгодную позицию, им пришлось долго разворачиваться. Мотоциклист, единственный, кого следовало серьезно опасаться, вылетел на обочину на первом скользком крутом повороте и вышел из игры.

Лес я проскочил быстро. Впереди был город, незнакомая окраина. У крайнего дома под круглым навесом прятался патруль – трое в нахлобученных на нос капюшонах, один даже откозырял машине. Промчавшись мимо них, я стал нажимать рычажки на приборной доске и скоро наткнулся на выключатель рации.

– Всем, всем, всем! – кричал кто-то тревожной скороговоркой. – Вездеход сорок четыре-двенадцать задерживать всем патрулям! Мобильные группы, в квадраты пять, восемь и девять! Повторяю: угнана машина капитана Ламста, водителя брать живым, только живым! Стрелять по ногам! Оцепите район, ставьте «бредень»! Стрелять только по ногам!

И так далее в том же духе. Из переклички я понял, что уже являюсь объектом номер пять в списке подлежащих розыску особо опасных преступников, и подумал, что честь мне оказана незаслуженная. Меж тем радист, видимо говоривший из одного из броневиков у карьера, снова и снова приказывал задержать, перехватить, стрелять только по ногам, брать только живым. С ним перекликались радисты мобильных групп и патрулей. Это была опытная, грозная сила, и все козыри находились в их руках.

Я загнал машину в глухой дворик, за деревянные сараи, чтобы ее подольше поискали. Напялил оставленную шофером маскировочную куртку, нахлобучил капюшон, прихватил автомат и, превратившись в неплохую подделку бойца Команды, с деловым видом помчался искать самого себя.

Я бегом пропетлял по незнакомым улицам примерно с километр. Проносились машины Команды и пешие автоматчики, но моя куртка с успехом исполняла роль шапки-невидимки. Вряд ли в Команде все знали всех настолько хорошо, чтобы с первого взгляда опознать чужака, некоторое время я мог блаженствовать, но долго так продолжаться не могло. Я не обольщался – скоро они обнаружат машину, увидят, что вещей водителя там нет, и последует новый приказ: обратить внимание на человека в форменной куртке и цивильных брюках. Неминуемо пустят собак…

Пробежав еще метров сто, я занял позицию на тротуаре, передвинул поудобнее автомат и стал вышагивать, зорко озирая мокрую улицу – пять шагов вперед, пять назад. Я собирался сдаться.

В конце улицы показался бегущий – пятнистый комбинезон, здоровенная овчарка на поводке. Он бежал не с той стороны, откуда прибежал я, так что беспокоиться не стоит, лучше обдумать, как сдаваться.

Я приглядывался, пока не понял, что это девушка, и не какая-то там абстрактная, а вчерашняя Кати из джипа – лапочка даже в этом мешковатом комбинезоне. Только волосы на этот раз собраны в заправленную под воротник косу.

Она пробежала бы мимо, но я шагнул наперерез:

– Стой!

Она остановилась. Пес, черный остроухий кобель, разглядывал меня вполне дружелюбно, вывалив розовый язык и шумно хакая.

– Ты?

– Ага, – сказал я. – Ты, оказывается, в Команде?

– Мне некогда…

– Бежишь ловить пятого? А это я – так меня у вас окрестили.

Она опустила руку на кобуру. Я заторопился:

– Вот этого не нужно. Понимаешь, так глупо получилось. Я же ничего у вас не знаю, один тип сунул мне чемодан, а там была бомба, потом побежал, как дурак, рефлексы сработали…

– Автомат!

– Пожалуйста. Забери ты его совсем, не нужен он мне.

– К стене! Руки за голову!

– Надеюсь, ты понимаешь, что я мог бы сто раз тебя пристрелить, будь я тем, за кого вы меня принимаете? Я ведь ни разу не выстрелил по вашим. И уж не стал бы останавливать тебя…

– Так. – Она раздумчиво закусила губку. – Ладно, руки можешь опустить. Почему же ты бегаешь?

– Цепная реакция. Началось и поневоле продолжается.

– Ты пойдешь со мной.

– Вот уж нет, – сказал я. – Ты им сама все объясни, ладно? Я не хочу нарваться на глупую пулю по конечностям, знаю, как это бывает, сам ставил бредень…

– А если… – Она выразительно тряхнула автоматом.

– Брось. Ну зачем? Никуда я не денусь, Кати, что ты, в самом деле?

– Ты знаешь, что такое телефон?

– У нас они тоже есть.

– Позвонишь пять-восемнадцать-сорок один. Запомнил?

– Уже. Где бы спрятаться, пока…

– Свернешь вон туда, через квартал будет кафе. Позвонишь оттуда, я управлюсь быстро. Пират, пошли!

Они убежали. Я пошел в указанном направлении, завернул за угол…

Пули свистнули у колен одновременно с окриком. Их было трое, слава богу, без собаки.

Разбрызгивая лужи, я промчался мимо кафе, которое так и не стало спасительным приютом, поскользнулся и едва не шлепнулся, наддал, перемахнул через круглый газон, еще одна улица, еще один проходной двор, я увидел длинную роскошную машину, в которой кто-то сидел, бросился к ней, рванул ручку и упал на сиденье.

– Ну, и как это понимать? – спросила Джулиана, давешняя фантастическая брюнетка из «Нихил-бара».

– Гони! – заорал я. – Да шевелись ты!

Она тронула машину.

– Ты не можешь меня куда-нибудь спрятать?

– В самом деле?

– Да. Скрыться, спрятаться, укрыться, затаиться – я на все согласен.

– Что случилось?

– Мелкие неприятности. Всего-то посидеть часок в тихом месте.

– Часок?

– Желательно. Прояви извечную женскую доброту.

– Ты что, записался в Команду?

– Нет, это я так… Слушай, так спрячешь?

– Хорошо. Я тебя отвезу к себе. В свою квартиру, но не в свою постель. Уловил разницу?

– Будто бы. Но я человек воспитанный и временами неприкрыто галантный.

– Все вы галантные, и каждый мечтает залезть под юбку.

– Господи, да мне не до юбок, – заверил я. – У меня четкая программа – стул и стаканчик чего-нибудь крепкого.

Она вдруг сказала что-то на незнакомом языке, громко и внятно. Судя по тону, это был вопрос.

– Не понимаю.

– Ну, тогда ничего. Мне показалось, – усмехнулась она. – Да нет, это было бы даже смешно…

Я не стал спрашивать, почему смешно. Я устал от вопросов.

Мы подъехали к длинному зеленому дому с голубыми балконами, поднялись на третий этаж. Квартира была как квартира, в продуманном, чуточку кокетливом уюте чувствовалась женская рука. И тут же диссонансом – следы свежей попойки, куча полупустых и пустых бутылок на столе, испятнанная скатерть, на подоконнике разбитые бокалы, а поперек зеркала размашисто написано розовой губной помадой очень неприличное слово.

– Это Штенгер, – сердито сказала Джулиана. – Это еще ничего, в прошлый раз он кошке презерватив на голову натянул, сволочь толстая…

– Весело живете, – сказал я. Блаженно постанывая про себя, устроился в широком глубоком мягком кресле. – Чего же ты тогда с ним водишься?

– А какая разница? – Она сгребла бутылки в охапку. Вернувшись, подала мне высокий стакан с чем-то зеленоватым. – Все вы свиньи, только одни попроще, другие посложнее. Свиньи с духовным миром, свиньи без такового.

– Господи, перехлест.

– Ох, да пошел ты… Пей, раз просил.

– Твое здоровье! – Я осушил стакан. Теплое, мягкое, огромное, липкое, дурманящее закрутило и обволокло…

…Было тихо и темно, я лежал на чем-то мягком, скрестив руки на груди. Абсолютно несвойственная мне поза, отметил я машинально и пошевелился.

Руками я мог двигать, но кисти что-то плотно стянуло, ноги в лодыжках тоже, я дернулся, рванулся уже не на шутку, борясь с подступающим страхом. Во сне я был там, в провонявшей бензином железной коробке, меня волокли к карьеру, оставались секунды, а язык не повиновался…

– Джулиана! – крикнул я.

– Что? – спросила она над ухом.

– Почему так темно?

– Потому что ночь. Ночью, знаешь ли, темно.

– Чем ты меня угостила?

– Снотворное, – ответила она лениво и спокойно.

– А руки? Что со мной?

– Ничего особенного. Просто я тебя связала.

– Брось шутить. Развязывай давай.

– Ничего подобного.

– Развяжи, кому говорю! – рявкнул я.

– Ну конечно, – сказала она брезгливо. – Все вы такие, как только почувствуете, что смерть держит за шиворот….

– Слушай, я не посмотрю, что ты милая женщина, так двину…

Она рассмеялась, и в этом смехе было что-то нечеловеческое, лежащее по ту сторону наших знаний о мире, его устоях и обычаях, что-то страшное и неживое. В кромешной тьме я едва различал контуры предметов, Джулиана наклонилась надо мной, и ее глаза светились звериным зеленым светом. Вот тогда мне стало страшно, до испарины. В моем мире я не боялся ничего и никого, но это…

– Не барахтайся, – сказала Джулиана. Я чувствовал на лице ее дыхание, силился разорвать веревки и не мог. – Это быстро. Это очень быстро, Алехин, и только сначала больно, потом кажется, будто засыпаешь…

– Нет, – сказал я. – Нет. Вурдалаков нет. Их не бывает, слышишь?

– Ну, если я призрак, то ты преспокойно можешь сбросить веревки и встать, а то и вовсе проснуться…

Ее руки легли мне на плечи, потом сдавили виски, губы коснулись моих, вжались, и я охнул – она прокусила мне нижнюю губу, было больно, но уже не страшно, одна тупая беспомощная обида за то, что так нелепо приходится отдавать концы, а они там никогда не узнают истину, будут громоздить теории и жонглировать ученой аргументацией…

Я стал отбиваться, не мог я покорно ждать, как баран на бойне.

– Ну это же глупо, – сказала Джулиана. – Послушай, я вовсе не хочу тебя мучить. Давай быстрее с этим кончим, нам обоим будет легче.

В ее голосе сквозила скука, надоевшая обыденность и еще что-то унылое, насквозь беспросветное. Моя обостренная жажда жизни, мое профессиональное умение докапываться до сути явлений, слов и поступков, моя интуиция, наконец, – все это дало возможность уловить в происходящем трещину, лазейку, слабину. В любом случае я ничем не рисковал, кроме жизни.

– Подожди, – сказал я. – Значит, ты…

– Значит, я.

– Но почему?

– Потому что я – это я.

– Демагогия, – сказал я. – Ты же человек.

– Я вурдалак.

– Никаких вурдалаков нет. Ты человек и должна знать, почему поступаешь именно так, а не иначе. Должна разбираться в своих побуждениях и поступках. Так почему?

– Потому.

– Почему, я тебя спрашиваю? Должен быть ответ, слышишь? Ты должна знать ответ! Отвечай, ну! Ты что, станешь счастливее? Тебе это доставит удовольствие? Омолодит? Прибавит любви к жизни? Здоровья? Ненависти? Отвечай, ты!

Она молчала и не двигалась, а я говорил и говорил, с отточенным профессионализмом выводил логические построения, пустил в ход все, что знал из психологии, все известные мне соображения о смысле жизни, оплетал словами, топил в словах и сводил к одному: ответь, для чего ты живешь, слышишь, Джулиана, найди смысл твоих поступков, объясни, что тобой движет, почему ты поступаешь так, а не иначе? Кем это выдумано? Стоит ли этому следовать? Я говорил и знал, что борюсь за свою жизнь, за успех операции, за все, что мы любили в человеке, за то, что дает человеку право зваться человеком…

Она молчала и не двигалась. Я спустил с постели связанные ноги, с трудом удержав равновесие, запрыгал к окну, серому квадрату на фоне зыбкой темноты. Что есть силы саданул в стекло локтем и отскочил. Посыпались хрустящие осколки. Не переставая говорить, я нащупал торчащий из рамы острый треугольник и стал перепиливать веревку. Промахиваясь, резал кожу на запястьях. Освободился наконец. Распутать ноги было уже гораздо легче. Пошарил ладонью по стене, нащупал выключатель, нажал. Вспыхнула люстра – клубок хрустальных висюлек.

Джулиана сидела на широкой постели, зажав лицо ладонями. Я пошел в кухню, прикончил из горлышка полупустую бутылку со знакомой этикеткой, а последними каплями смазал порезы. Сразу защипало. Я вернулся в комнату, извлек аптечку и принялся методично обрабатывать царапины. Порезы от осколков стекла – по-моему, самое паршивое… Губа распухла, и я не стал к ней прикасаться.

– Ты меня убьешь? – тусклым голосом спросила Джулиана.

– Поцелую в щечку.

– Поскорее только, не надо тянуть.

– Еще не хватало руки пачкать.

– Убей сам, я не хочу в карьер…

– За ногу тебя да об кедр! – заорал я. – Ты что же думаешь, я сюда заявился для того, чтобы помогать Команде? Я еще разберусь, отчего вы тут грызете друг другу глотки в буквальном смысле слова! Раздевайся, живо. Ну?

Она уронила платье рядом с кроватью, я раздевался зло, торопливо, обрывая пуговицы. Отшвырнул куртку, бросил кобуру на столик. Рискованный эксперимент, можно и головы не сносить, но без риска ничего не узнаешь, когда это «охотники за динозаврами» отступали?

Я погасил свет, плюхнулся с ней рядом и потянул на себя простыни. Несколько минут лежал, глядя в темноту. В сороковом в Ратабану мне удалось за шесть с половиной часов перевербовать Колена-Попрыгунчика, но это было в Управлении, в моем кабинете, а сейчас и не в перевербовке дело, все сложнее, все иначе…

Джулиана настороженно замерла, наконец спросила:

– Ну?

– Не запрягла, – сказал я. – Лицом к стене и дрыхни. Тебе ясно? Ты меня правильно поняла?

– Хочешь сказать, что действительно будешь спать?

– Уверен, что удастся.

– Не страшно?

– Нет, – сказал я. Ох как мне было страшно! – Нет. Я вам докажу, что вы люди, сами не понимаете, так я вам докажу…

– Но ты понимаешь, что я могу не удержаться…

– Возможно, – сказал я. – Если ты все же не удержишься, это будет значить, что мы тысячу лет верили в миражи. В то, что человек – это Человек, что разум – это добро, и вдруг окажется, что все зря… Ладно, давай спать.

Настоящего здорового сна не получилось. Всплывали путаные обрывки кошмаров, нелепые споры с противником без лица и тела, я забывался, вскидывался, разбуженный рвущим ощущением падения в пропасть и смутной тревогой, таращился в темноту, слушал ровное дыхание Джулианы и вновь падал на подушки. Ближе к рассвету проснулся от тяжести и едва не заорал. Оказалось, Джулиана тесно прижалась ко мне, дышала в ухо, теплая, расслабившаяся, и эта сонная теплота, запах ее кожи, отдаляющая близость действовали на меня, как золотая полоска зари на приговоренного к смерти, – еще и потому бесило все это, что я начал было в чем-то разбираться, но важное, самое важное никак не давалось…

Глава пятая

Проснулся я раньше Джулианы, сварил кофе и дул его с каким-то остервенением. Потом собрал осколки стекла и выкинул их в мусоропровод, побросал туда же пустые бутылки, стер назеркальные письмена резвунчика Штенгера, попутно сверившись со своим отражением и убедившись, что распухшая губа меня нисколько не красит, смыл с рук засохшую кровь. Больше заниматься пока нечем. Самое время сесть и подумать, потому что наша работа заключается в том, чтобы думать.

Принято считать, что контрразведка – это:

несущаяся по автостраде машина, пунктирная разметка, как трассирующая очередь, жесткое, собранное лицо человека за рулем, пистолет в отделении для перчаток, холодная ясность ситуации, расставлены все точки, визг тормозов на поворотах, успеть, домчаться, задержать…

ночная улица в далеком городе на другом конце света, сдвоенное эхо тихих торопливых шагов, фонари в облачках мошкары, неоновое мерцание вывесок, рука в кармане плаща, черная тень, рванувшаяся навстречу из-за угла, тяжелое дыхание, возня…

Спору нет, так тоже бывает. Раз в год. Или реже. А гораздо чаще, все остальное время:

набитая свежими окурками пепельница, закипает третий кофейник, рассветный сизый холодок за окном, на столе и под столом – куча скомканных листов, варианты, гипотезы, схемы, и свинцовая тяжесть в висках, и попытка связать между собой, соединить в единое целое горсточку коротких сообщений, фактов, отчетов, они противоречат друг другу, порой упрямо отрицают, взаимно зачеркивают друг друга, но ты знаешь, что все они относятся к одному делу, однако никак не можешь вывести стройную версию, а каждая минута промедления – преступление с твоей стороны, потому что ее использует враг, и становится ясно, что ты бездарь и тебя нужно немедленно гнать, невзирая на прошлые заслуги, лишив погон и орденов, а потом медленно синеет небо, и на востоке розовая ниточка восхода, светлая утренняя тишина похожа на юную невесту в белом платье, и чашки оставляют на разбросанных бумагах коричневые кольца, а сигареты кончились, разгадка перед глазами и непонятно, как ты раньше не додумался до таких простых вещей, и можно ехать в Управление. Контрразведка. А потом все сначала.

Вопрос номер один: вурдалаки – творение природы или нет? Нет. Людоедство существовало на низшей ступени развития человечества и всегда исчезало, едва человек переступал на несколько ступенек выше. Рецидивы, вроде кампучийского, остаются вспышками дикого атавизма. Кровососущий человек для биологии то же самое, что вечный двигатель для физики – абсолютный нонсенс. Его не должно быть; если же он есть – или болезнь, или нечто наносное, и случай с Джулианой великолепно это подтверждает.

Вопрос номер два: как возник этот мир?

Предположим, что он параллельный, то есть находится в каком-то другом пространстве, незримо существующем бок о бок и соприкоснувшимся с нашим в результате катаклизма или чьего-то эксперимента. Вполне естественно, что этот сопряженный мир имеет другую историю, другой образ жизни, другие обычаи.

Но в том-то и соль, что нет ни истории, ни уклада! Есть только бессмысленное переплетение несовместимых эпизодов.

По современному городу не может разъезжать граалящий рыцарь. Самолеты не могут появиться в мире, где понятия не имеют об авиации. Джипы, пищепроводы, рыцари короля Артура, убийство Кеннеди, истребители второй мировой войны, язык, на котором здесь говорят, – каждый отдельный кусочек принадлежит своему отрезку времени и пространства, и никакими ссылками на иную историю, иной уклад нельзя оправдать наличие в одной точке всего сразу. Из десяти книг вырвано по страничке и собрано под один переплет с огромной надписью: «НЕЛЕПИЦА». Кто же компилятор?

Естественный катаклизм мог бы уничтожить вертолет Руди Бауэра, беспилотники и даже спутник, но никакой катаклизм не смог бы усадить чистенького и невредимого Бауэра рядом с растерзанным «Орланом». Не «что-то», а «кто-то». И не важно, десятирук он или шестиног, в каких лучах он видит, похож он на нас или нет. Это не важно. Главное – он есть, и он действует.

Не зря при виде Бауэра сам собою всплывает эпитет «опустошенный». Высосанный, выжатый. В это нелегко поверить, но верить придется – этот мир, этот город вовсе не мир и не город, а гигантский стенд, на котором кто-то могущественный изучает человечество, пользуясь информацией, извлеченной из мозга Бауэра – вполне возможно, не высосанного и не вскрытого, а попросту врезавшегося в звездолет пришельцев и погибшего. Не нужно с самого начала думать о НИХ так уж плохо.

Что ж, первая гипотеза не всегда истинна, но и не всегда ошибочна. Можно не попасть в десятку, расстреляв обойму, а можно и влепить в яблочко с первого выстрела. Смотря какой стрелок, смотря какая мишень. Смотря какое оружие – все важно.

Разумеется, есть и неувязки. Непонятно, почему убийство Кеннеди дано через восприятие какого-то скучающего газетера. Непонятно, откуда взялся город белых ночей из моей первой галлюцинации. Непонятно, какую роль играет незнакомец, творивший из воздуха стулья, откуда взялись вурдалаки и охотники на них. Что ж, существование всего этого можно объяснить и так – исследователь комбинирует, работает с материалом, синтезирует, пытаясь добиться… чего? А бог его знает, черт его разберет.

Дверь в кухню тихо отворилась. Передо мной стояла Джулиана.

– Привет, – сказал я. – Чем порадуешь?

– Я ухожу. Ты уходишь тоже, или тебе еще нужно прятаться?

– Не знаю. Не уходи, есть разговор.

Джулиана молча повернулась и пошла к выходу. Напяливая куртку, я побежал следом, догнал ее уже на лестнице, схватил за локоть:

– Подожди.

– Ну что еще?

– Мне нужно попасть в лес, к… к вашим.

– Зачем?

– Нужно, если прошу.

– Думаешь, что если ты меня не убил, то можешь распоряжаться? И напрасно ты меня не убил. Я не хочу жить.

– Глупости. Ты должна хотеть жить. Ты человек.

– Я не человек.

– Ерунда. Все вы здесь люди, только вас заставили играть в какую-то нелепую игру…

– Иди ты к черту, Алехин, – сказала Джулиана устало. – Обратись к Штенгеру, если тебе так приспичило, а меня оставь в покое. Я уже ничего не хочу, понимаешь? Я не хочу оставаться вурдалаком и не верю, что смогу превратиться в человека. Я сгорела, как многие, поздно. И что меня больше всего угнетает. – не могу убить себя сама. Сил не хватает. Может быть, повезет, выследят… Все. Не ходи за мной, не хочу.

Поздно, подумал я, ведь и правда поздно, ай-ай… Я тоже вышел на улицу. Там было тихо и пусто, стояло ведро, лужи высохли, и ведь кто-то сейчас надевал кольчужный ошейник и защелкивал патроны в обойму. Всякая война страшна, но страшнее всего – глупая война, бессмысленная. И высшая несправедливость войны в том, что на ней убивают…

Джулиана шла к своей шикарной машине, а я смотрел ей вслед и думал про то, что никогда еще не видел таких красивых.

Потом я заметил человека, зачем-то вставшего посреди улицы, я посмотрел на него мельком, вгляделся, узнал длинную серую шинель, прямую, как свеча, фигуру капитана Ламста и не видел ничего, кроме вытянутой руки и большого черного пистолета, слишком тяжелого для тонких длинных пальцев.

Выстрел грохнул, дробя стеклянную тишину, вслед за ним раздались другие, эхо испуганным зайцем металось по улице, отскакивало от стен и не могло найти выхода. На противоположной стороне улицы появился еще один человек с поднятым на уровень глаз пистолетом. Откуда-то длинно строчил автомат.

Не помню, как она падала. Скорее всего, я вообще не видел этого. Я опомнился, стоя возле нее на коленях, руки у меня были в крови, я пытался поднять ее голову, а в ушах надоедливо звучала старая детская считалочка:

– Вышел рыцарь из тумана, вынул ножик из кармана…

Ко мне подошли, и я поднял голову. Надо мной стоял капитан Ламст в своей дурацкой шинели, идеальный перпендикуляр, увенчанный фуражкой, и я поднялся, схватил его за отвороты, притянул к себе, мое лицо, наверное, было страшным, а он смотрел на меня спокойно и устало, глаза у него были красные и запухшие. Меня для него не существовало. Был только рыжий карьер и зеленые броневики, дело и сон урывками. Я не мог его ударить.

– Мать вашу так, – сказал я. – Ну что вы наделали?

– Мы застрелили вурдалака, – сказал Ламст, глядя сквозь меня воспаленными глазами. – Это наша работа, вы понимаете? Мы не можем иначе, кто-то должен, понимаете вы это?

– Вышел рыцарь из тумана… – сказал я. – Ламст, вы когда-нибудь слышали про чудака, дравшегося с ветряными мельницами? Он ведь проиграл не потому, что сломал копье. У него не было врага – как и у вас, Ламст. Вы просто вбили себе в голову, что враг должен быть…

– Но ведь нельзя иначе, – сказал Ламст, и у меня осталось впечатление, что он пропустил мои слова мимо ушей. – Откуда вы взялись? Как это вы ухитряетесь каждый раз оказываться в эпицентре, специально стараетесь, что ли?

– Ну да, – сказал я. – А как же вы думали?

– Я вас арестую. – Он оглянулся. Его люди (их было уже четверо) стояли кучкой в отдалении и смотрели на нас. – Возьму и арестую. Несмотря на то что мне говорила Кати Клер. Несмотря на то что вы явно приплелись откуда-то издалека и не разбираетесь в здешних делах.

– Бросьте вы, – отмахнулся я, – лучше идите выспитесь, на вас же смотреть страшно.

– Некогда. Как же вы все-таки тут оказались?

– А я тут ночевал. Просто ночевал в ее квартире.

– Этого не может быть. Ни один человек не оставался в живых… Я не верю.

– А вы поверьте. И поверьте заодно в то, что занимались не тем.

– И вы сможете повторить это родным моих парней, погибших при исполнении?

– Мне случалось говорить с родными погибших при исполнении, – сказал я. – Ладно. Что было раньше, то было раньше. Мертвые остаются молодыми, вы о живых подумайте, Ламст.

– Вот они, ваши живые. – Он поднял руку, указывая на зашторенные окна. Ни одна занавеска не колыхнулась. – Сидят, и ни одна сволочь носа не высунет, а ведь слышали, не могли не слышать, бараны, шкуры…

Один из его людей вдруг вскинул автомат и застрочил по стеклам. Магазин кончился скоро, он ведь не сменил его после того, как стрелял в Джулиану, затвор клацнул, и автомат захлебнулся. С десяток окон на четвертом этаже зияли дырами в зигзагах трещин, несколько разлетелись вдребезги, и последние осколки еще сыпались на мостовую. Улица осталась пустой и сонной. Все стояли молча, опустив головы.

Я добрел до машины Джулианы, открыл дверцу и сел. Заворчал мотор, из-за поворота показался длинный зеленый броневик.

Я сидел, передо мной покачивалась на пружине желтая плюшевая обезьянка с хитрющей мордочкой. Открылась правая дверца, и капитан Ламст уселся рядом со мной. В овальное зеркальце видно было, как приехавшие затаскивают труп в броневик и посыпают привезенным песком алые пятна на мостовой. Я узнал сухой рыжий песок из карьера. Ламст молча сопел, и мне показалось, что он уснул.

– Ламст, – сказал я. – Тогда, в «Холидее», что это был за взрыв? Вернее, кто его готовил и зачем?

– Это такое течение – бомбисты. Они считают, что бессмысленность нашего существования подсказывает единственный выход: мир нужно уничтожить. Мы их тоже расстреливаем.

– Расстрелы, – сказал я. – И еще раз расстрелы. Вышел рыцарь из тумана, вынул шпалер из кармана…

– Вы считаете меня убийцей? – спросил он.

– Я считаю, что карьер заслонил вам все остальное.

– Остальное, – сказал он тихо и горько. – Другие методы. Как вы думаете, почему к вам так терпимы и доверчивы? Вы думаете, мы не пробовали? У меня был друг, вы бы с ним быстро нашли общий язык – он тоже постоянно искал новые пути…

– И?

– Два года назад он отправился в лес. И не вернулся.

Он замолчал и смотрел в зеркальце. Там уже все закончили, уселись в броневик и ждали только Ламста. Я вдруг вспомнил разговор в «Нихил-баре».

– Слушайте, Ламст, – сказал я. – Что бы вы чувствовали, если бы вас начали преследовать только за то, что по ночам вы спите? Устраивать облавы и засады, объявлять вне закона?

– Это было бы противоестественно.

– Вот именно. Теперь поставьте на свое место вурдалака, а на место привычки спать ночью – привычку сосать кровь. Да-да, вот именно. Это их образ жизни, и, когда вы вначале выступили против него, они вас посчитали агрессором. Двойное зеркало, Ламст.

– Вам не кажется, что вы противоречите сами себе? – спросил он после короткого раздумья.

– Вот это-то меня и мучает. Этого-то я и не могу понять. С одной стороны, их кровожадность – образ жизни. С другой стороны, он их тяготит, создается впечатление, что они сами не знают, откуда и зачем это у них…

Я замолчал. Я мог бы и продолжать, развивать свои сомнения, но вспомнил, что мой собеседник сам всего лишь продукт эксперимента.

– Вам нужно ехать со мной.

– Вы все-таки упорно хотите меня арестовать?

– Теперь уже нет, – сказал Ламст. – У меня хватает ума понять, что вы не наш, что пришли неизвестно откуда и ради неизвестных мне целей пытаетесь разобраться в том, что у нас тут происходит.

– Вот именно, – сказал я. – Я не хочу играть с вами в прятки, еще и потому, что вы нужны мне как союзник. Я тоже офицер, Ламст, хотя моя служба во многом отличается от вашей.

– И насколько я понимаю, вы все равно не ответите, если я спрошу, кто вы и откуда?

– Ну разумеется, не отвечу.

– С каких лет вы помните ваше детство?

– Ну, лет с пяти, – сказал я. – А зачем вам?

– Видите ли, каждый из нас помнит только шесть последних лет. Не глубже. Не говоря уже о детстве. Мы знаем, что воспоминания должны быть, у нас же рождаются дети, но среди нас, взрослых, своего детства не помнит никто…

– Значит, вы меня подловили?

– Ну да, – кивнул он. – Видите, как просто вас можно подловить?

– Я не знал, что никто не помнит детства…

– Выходит, за Морем действительно есть другой мир?

– А откуда вы знаете, что он должен быть?

– Тогда, может быть, вы знаете, кто мы? – Он пропустил мимо ушей мой вопрос.

– Вот это я и пытаюсь установить, – сказал я.

– Есть ли у жизни смысл?

– Конечно.

– У вашей есть, – сказал он. – Ну а есть ли, на ваш взгляд, смысл в нашей жизни?

– Пока я его не вижу, – сказал я. – Мы с вами мужчины, военные люди. Мне кажется, что вам нужна прежде всего правда, какой бы она ни была, верно? Пока я не вижу смысла в вашей жизни.

– Почему же тогда мы существуем? Кто мы? – Ну откуда я знаю!

– Значит, и вы не знаете. Но должен же кто-то знать…

Он безнадежно махнул рукой, открыл дверцу и выбрался наружу, неуклюже путаясь в полах шинели. Я ничем не мог ему помочь, он только что сам уничтожил наш с ним шанс, и нужно было начинать все заново. Ну, по крайней мере, теперь я не был на положении загнанного зверя, спасибо и на том…

Броневик укатил, я остался совсем один на пустой улице, залитой ярким бессолнечным светом.

Из дома с разбитыми окнами вышел мужчина, постоял, посвистывая, безмятежно глядя вокруг, потом не спеша подошел ко мне. Он был упитанный и розовый.

– Закурить есть?

– Нету, – сказал я.

– Надо понимать, опять Команда в разгуле? – спросил он, оглядываясь.

– Ага.

– Пора бы их и приструнить, – сказал он мечтательно. – Нет, ну пусть бы возились себе со своими игрушками, но какого черта вот так? Лежу, вдруг хлоп – окно вдребезги. Волю им дали, гадам. Приспичило гонять вурдалаков – поезжай в лес и гоняй сколько влезет, пока не надоест или из самого душу не вытряхнут. И вообще, неизвестно, есть вурдалаки или их нет. Сколько живу, ни одного не видел. Может, их нарочно выдумали, чтобы пыжиться, героев из себя изображать?

– Горло перегрызу, – сказал я и щелкнул зубами.

Он увидел мои измазанные кровью ладони – я так и не вытер их, забыл, – стал отступать мелкими шажками, попятился, отпрыгнул и понесся прочь, шустро перебирая толстыми ножками.

Все это было мне насквозь знакомо. Таких я встречал не так уж часто, но и не так уж редко, и встретить их можно было на любом меридиане планеты, на любой параллели. «Конечно, это между нами, инспектор, но я, право же, не пойму, почему до сих пор твердят, что это еще нужно планете – МСБ, войска ООН? Я, честно говоря, не видел ни одного живого экстремиста, и мои знакомые тоже не видели. Пакт о разоружении подписан? Подписан. К чему же тогда твердить о какой-то опасности, о рецидивах и пережитках?»

Я оглянулся назад. Посреди мостовой желтел щедро насыпанный песок. В голове сама собой всплыла полузабытая музыка, я не сразу понял, откуда это пришло, потом проступили из молочно-бледной пустоты густые темные вершины логовараккских елей, белые северные звезды, костер, отражавшийся в спокойной воде. Мы на отдыхе. Мы в отпуске. Прогулка в волшебный край жемчужных рек русского севера. И у костра с гитарой – Камагута-Нет-Проблем, второй после Кропачева гитарист и знаток старинных песен о разведке всех времен, стран и народов.

Мы над телом постоим,

посмотрите, мужики:

восемь пуль на одного –

вот и баста.

Если б вовремя коня,

если б вовремя огня,

если б вовремя обнять –

он бы спасся…

Кровь сквозь пальцы протечет

и потребует еще.

То по брату нужен плач,

то по сыну.

Если б вовремя плечо,

если б вовремя рука –

нам бы не было врага

не под силу…

Всем покойно и весело, мало кто слушает гитариста, в этом месте и в это время гораздо приятнее ухаживать за приглашенными девушками, целоваться, спрятавшись в лохматом переплетении мягких веток. Разбрелись, отовсюду тихий смех, шепотки, костер прогорает, звенит гитара, и никто еще не знает, что через шесть с половиной дней на автостраде Марсель-Берн полетит под откос машина, и найденные в ней документы неопровержимо докажут, что у нас вот уже второй год буквально под носом существует неизвестная и неучтенная организация самого подлого пошиба. Телефоны взвоют, словно остервеневшие мартовские коты, полетят к черту отпуска, шалым метельным вихрем закружится операция «Торнадо», и Камагута-Нет-Проблем не вернется, совсем не вернется, никогда уже, и пока не появится раненый Кропачев, которого тоже, признаться, не чаяли увидеть, никто не будет знать, как все вышло…

Мы над телом постоим,

посмотрите, мужики.

А потом уйдете вы

на задание.

Если б вовремя понять,

не пришлось бы нам пенять,

не пришлось бы обвинять

опоздания…

Так вот, с Камагутой случилось то же самое, что происходит сейчас со мной. Он сделал достаточно и мог вернуться, но пошел дальше, чтобы выяснить как можно больше.

Мне пора возвращаться. Панта специально подчеркивал. Все правильно, сказал бы он. Осмотрелся – и отступай. Отступать вовсе не позорно, если отступление входило в круг поставленных перед тобой задач.

Свое я сделал. Мой отчет будет выглядеть примерно так:

«В результате осмотра места происшествия мною, инспектором МСБ капитаном Алехиным, установлено путем личного наблюдения и анализом поступившей информации следующее:

а) На месте острова возник континуум иных временно-пространственных характеристик.

б) Личные наблюдения (подробно).

в) Резюмируя вышеизложенное, пришел к выводу: полученные данные позволяют говорить о присутствии в данной точке представителя (или представителей) иного разума, проводящего (проводящих) эксперименты по материализации живых существ, в том числе людей, на основе информации, извлеченной неизвестным путем из мозга Р. Бауэра. Считаю допустимым предположение, что целью экспериментаторов является установление контакта с цивилизацией Земли».

Примерно так я и написал бы. Прелестный бюрократический жаргон, но что поделать, если именно так положено писать рапорты. Все эмоционально-эмпирическое тоже заинтересует компетентных лиц и будет ими выслушано позже, а рапорт придется писать, пользуясь стандартными формулировками – канцелярскими атавизмами. Может быть, так даже лучше. В конце концов, ни на бумаге, ни в устном рассказе нельзя передать мои впечатления от карьера, смертный ужас, испытанный этой ночью, тоску и злую жалость, охватившие меня, когда Джулиана, увидев направленные на нее стволы, улыбнулась с усталым облегчением…

Все эти люди никогда не существовали, сказал я себе. Успокойся, и поменьше эмоций. Они – нежить, гомункулусы, продукт опыта, вытяжки из мозга Бауэра. Муравейник под стеклянным колпаком. Прошлого у них нет, нет родителей, нет смысла жизни, идеалов… Нет?

Капитан Ламст и его люди занимаются своим делом не по воле экспериментаторов, я убежден в этом. Они сами, руководствуясь стремлением защитить, предупредить, уберечь, не получая за это каких-либо благ, третируемые притаившимся за шторами сытеньким большинством, рискуют каждый день жизнью ради этого самого «большинства. И я, сволочь этакая, отказываю им в праве называться людьми? Именно потому, что Джулиана была человеком, она вышла из навязанной ей роли, подтвердив своим поведением мою догадку о том, что эта роль ей навязана, что этот мир создан искусственно. Они люди, и человеческое прорывается, не может не прорваться, сквозь наспех сляпанную бумажную маску все явственнее проглядывает человеческое лицо. Это может означать и такое: неведомые экспериментаторы лишь вдохнули жизнь в свои создания, а дальше от них ровным счетом ничего не зависело. Ждали они чего-то подобного или нет? Понимали ли, разбирались ли в том, что создали?

Я медлил. Нужно было что-то решать.

В любой отрасли кроме писаных законов есть неписаные, и лучший работник – тот, кто в равной мере руководствуется и теми и другими. В нашей работе это проявляется особенно остро. Сделать то, чего от тебя требует параграф, несложно, загвоздка в другом – исполнив предписанное, сделай то, чего от тебя требует неписаный закон. И вместе с тем не забывай, что есть границы, которые нельзя переходить, – границы между необходимой долей инициативы и вседозволенностью, между риском и ненужной бравадой.

Я сделал больше, чем от меня ждали. Они там предполагали все, что угодно, но Неизвестное, как это всегда бывает, оказалось совсем непохожим на то, что о нем напридумали. На то оно и Неизвестное.

Долг службы властно направлял меня назад, на берег. Я хорошо помнил дорогу, у меня была мощная машина, и никто не стал бы меня задерживать, вздумай я покинуть город. Но вопреки мыслям об уставах и параграфах, тревожному ожиданию слетевшихся светил науки, вопреки всему прежнему перед глазами вставали то моросящий дождь и перестук пулемета в карьере, то лицо умиравшей на мостовой Джулианы, то воспаленные глаза изнуренного страшной бессонницей Ламста. Были только континуум и я.

Я упустил момент, когда можно было уйти без колебаний. Знал, что никогда не прощу себе, если уйду, знал, что и мне не простят – пусть в глубине души, но не простят. Так что я оставался.

В подъезде что-то загремело, бухнула дверь, на улицу вылетел растрепанный долговязый юнец и припустил что есть мочи. На бегу он потирал спину и ниже и оглядывался. Следом выскочил толстяк в пижамных штанах и майке, махая широким ремнем, заорал вслед:

– Я тебе покажу Команду, сопляк! На порог не пущу! – возмущенно плюнул, стянул ремнем пузо и ушел.

Я тронул машину. Будь у меня лошадь, я поднял бы ее в намет. Это было бегство – от уставов, параграфов и инструкций, от себя прежнего, от всего, что я уважал и соблюдал, пока не оказалось, что этого мало.

Глава шестая

У ближайшего телефона я затормозил, вылез и набрал номер, который мне дала Кати. Откликнулся мужской голос и стал подозрительно допрашивать, кто я такой, откуда знаю этот номер и зачем мне, собственно, нужна Кати Клер. Я разозлился и рявкнул, что я – Алехин, он же объект номер пять особо опасный, так ей и передайте или лучше сначала справьтесь у Ламста. Мой собеседник сразу подобрел и передал трубку.

– Что? – быстро спросила Кати. – Опять осложнения?

– Теперь никаких, – сказал я. – Никто за мной не гоняется, скучно даже с непривычки.

– Где ты?

Я описал ей ближайшие дома и воздвигнутую посреди треугольного газона абстрактную скульптуру сомнительного достоинства, похожую на захмелевшего удава, защемившего хвост в мясорубке и теперь старавшегося высвободиться. Этакий Лаокоон навыворот.

– Порядок, – сказала она. – Это близко, я до тебя пешком добегу. Никуда только не уходи.

Я пообещал не уходить, вернулся в машину и стал ждать. Буквально через минуту она, запыхавшись, вылетела из-за угла в сопровождении скакавшего впереди Пирата, одетая точно так, как в день нашего романтического знакомства, то есть вчера. Я посигналил, потому что она стала растерянно озираться, и открыл им дверцы. Псина привычно, по-хозяйски влезла на заднее сиденье, дружелюбно ткнула меня мордой в затылок и улеглась, свесив переднюю лапу. Кати села рядом со мной и сразу же углядела, глазастая, распухшую нижнюю губу и пораненные руки:

– Опять ухитрился во что-то влипнуть?

– Да вроде того.

– А где машину взял?

– Досталась в наследство…

Не сводя глаз с бедолаги удава, я рассказал ей все, что произошло с той минуты, когда мы вчера днем расстались. Она слушала, положив подбородок на сплетенные пальчики, любопытство в глазах сменялось страхом, страх недоверчивым раздумьем.

– Но этого не может быть.

– Ну да, – сказал я. – «Еще ни один человек не оставался в живых…» Капитан Ламст, цитата две тысячи триста. А разве кто-нибудь пробовал? Привыкли вы, черти, к сложившимся порядкам, не приходит вам в голову, что это не порядки, а затянувшееся недоразумение…

– Исследовательская работа велась и ведется.

– Значит, не с того конца подходили.

– Почему? Собственно говоря, ничего нового ты не открыл. Мы знаем, что вурдалака можно привести в шоковое состояние именно так, как это сделал ты. Это обнаружили довольно давно.

Дальше они и не могли пойти, сообразил я. Это я знал, что в настоящем большом мире никогда не было вурдалаков, а им, не ведающим своего происхождения, замкнутым в заколдованном месте, над которым и солнца-то нет, не понять, что вурдалаки – противоестественная нелепица. Самим им не справиться, им просто необходим человек, знающий, что мир не ограничивается всякими там Мохнатыми Хребтами и Ревущими Холмами, а человечество – ими самими. Так что прости меня, Панта, я им нужен. Думай обо мне как о нарушителе, я уже не на задании, я сам от себя… впрочем, разве только от себя? Я еще и от них, от тех, про кого мы сегодня не помним даже, как их звали, используем собирательные образы…

– Ты знакома со Штенгером? – спросил я.

– Лично – нет, но знаю вообще-то.

– Адрес знаешь?

– Знаю.

– Пистолет с собой?

– Ага.

– Вот и отлично, – сказал я.

Пульсирующий вой сирен. Мимо нас промчалась стая длинных легковых машин, варварски разрисованных от руки какими-то спиралями, постными ликами с огромными глазами, оскаленными черепами и цветными кляксами. За машинами волочились гремящие связки пустых жестянок. Завывающий, гремящий кортеж исчез за поворотом.

– Эт-то еще что такое? – осведомился я.

– Так… – Она смотрела вслед зло и брезгливо. – Очередное извращение, Штенгер навыворот.

– Антискотство?

– В некотором роде.

– Посмотрим? Очень мне хочется взглянуть, что это такое – Штенгер навыворот.

– Ничего интересного.

– Все равно. Работа у меня такая – смотреть и слушать.

– Хорошо. Только я сяду за руль, ты дороги не знаешь.

Мы поменялись местами и вскоре прибыли на окраину города. На краю котловины, поросшей нежной зеленой травкой, выстроилось не меньше сотни машин, а их хозяева „столпились внизу, где стоял накрытый зеленым стол и что-то ослепительно поблескивало. На круглой высокой кафедре ораторствовал человек в черном.

Мы не без труда протолкались в первый ряд. Большинство здесь составляли пересмеивающиеся и перемигивающиеся зеваки, но ближе, у самого стола, выстроились полукругом мрачные люди, десятка два, в белых холщовых рубахах до пят, простоволосые. Глаза у них были загнанно-пустые, сами они напоминали фанатиков зари христианства, какими я их себе представлял. На оратора они смотрели, как на живого бога. Сверкающий предмет оказался жбаном, надраенным до жара. Из него торчала длинная ручка блестящего черпака.

Оратор снова заговорил, и я навострил уши. Был он высокий, здоровенный, откормленный, с ухоженной бородищей и расчесанными патлами ниже плеч, в шуршащей черной мантии с массивным медальоном на груди. Медальон изображал череп. Кафедру окружали крепкие парни, бросавшие по сторонам цепкие подозрительные взгляды. Куртки у них знакомо оттопыривались. Как я подметил, они больше смотрели на склоны котловины, чем на толпу.

– Все хаос, – зычно и уверенно вещал проповедник. – Какого-либо организующего разумного начала в нашем мире нет. Поисками порядка, закономерности, хотя бы ничтожного здравого смысла занимались лучшие умы. Они ничего не достигли, и вы все это знаете. Вам всем известно, что наш мир представляет собой сгусток хаоса, созданный неизвестно кем неизвестно как неизвестно ради чего. Ваша жизнь бесцельна, вы – манекены, живущие по инерции, подстрекаемые лишь примитивными инстинктами размножения и утоления потребностей желудка. Вы знаете, что я прав, вы сами пришли к тому же выводу…

Он говорил долго и убедительно. Надо отдать ему должное – он всесторонне исследовал жизнь континуума и совершенно справедливо считал, что этот мир – досадная нелепость, необъяснимая ошибка. Талант исследователя у него был, и витийствовать он умел.

– Будьте настоящими людьми! – загремел он, орлиным взором озирая паству. – Наберитесь смелости оборвать ваше бессмысленное существование жвачных животных. Победите страх. Решительно, как подобает мужчинам, уйдите, хлопнув дверью. Обманите рок. Натяните нос тому, кто обрек вас на жалкое прозябание!

Он взмахнул руками, сошел с кафедры, взялся за ручку черпака и выжидательно посмотрел на толпу. Толпа безмолвствовала. Кое-кто стал пробираться подальше от стола.

– Сам и глотай! – крикнули у меня за спиной.

– Делать ему нечего! Жратвы навалом, вот и бесятся!

– Острые ощущения ему подавай!

– В ухо бы ему, да куда там, вон как вызверились, мордовороты…

Тем временем кто-то в холщовом подошел к столу, схватил обеими руками торопливо протянутый проповедником черпак, глотнул, захлебываясь, заливая рубаху на груди густой зеленой жидкостью. Короткая судорога скрючила его тело, он осел на землю и больше не шевелился. Движение в толпе усилилось, она таяла, как воск на солнце, люди торопились к автомобилям. Холщовые вереницей тянулись к столу, один за другим припадали к ковшу, один за другим падали на мягкую траву, солнца в небе не было, смотреть на это не хватало сил, они шли и шли, пили, падали…

– Разбегайся! – заорал кто-то.

По склону прямо к столу неслась, размахивая дрекольем и воинственно вопя, кучка людей. В переднем я сразу узнал Штенгера. Телохранители чернорясного торопливо вытаскивали из-под курток дубинки и кастеты, смыкались вокруг своего вождя. Зеваки мгновенно рассыпались.

И грянул бой. Били в песи, крушили в хузары. Силы были примерно равны, обе группы явно знали толк в рукопашной – вряд ли это была первая стычка. Стол перевернули сразу же, зеленая отрава полилась на мертвых, замелькали палки и кулаки, сплелись в клубок апостолы Абсолютного Скотства и пророки эвтаназии. Кто-то уже лежал, кто-то, согнувшись, выбирался из свалки, у проповедника рвали с шеи крест, Штенгер размахивал колом…

Рядом хлопнул выстрел, второй, третий.

– Команда! Мотаем! – завопил кто-то.

Дерущиеся кинулись в разные стороны – видимо, и это было им не впервой. Потоптанные вскакивали и резво бежали следом. Кати перезаряжала пистолет.

– Я же тебе говорила, – сказала она. – Ничего хорошего. Поехали?

– Поехали, – сказал я. – К Штенгеру. Побеседуем.

– Значит, так, – наставлял я, когда мы поднимались по лестнице. – Жди здесь. Если он выскочит, продемонстрируй ему пистолет и загони обратно.

– Что ты затеял?

Не ответив, я позвонил.

Дверь открыл сам Штенгер, заработавший в битве великолепный синяк под левый глаз. На его лице медленно гасла слащавая улыбочка, предназначенная для кого-то другого. Он был по пояс гол, взъерошен, в руке держал коробочку с пудрой – приводил себя в порядок. Апостол Штенгер. Мессия.

– Чем обязан? – недоуменно спросил он, пряча пудру за спину. – Я, право…

Я протиснулся мимо него и пошел прямиком в комнату. Он тащился следом, бормоча, что ему некогда, что к нему должна прийти дама и он при всем желании не может уделить мне времени. В комнате пахло духами и хорошим коньяком, повсюду валялись четвертушки сиреневой бумаги, исписанные бисерным старушечьим почерком. Я поднял одну с кресла.

На крыльях не подняться

нам до Луны,

совсем другим приснятся

цветные сны…

– Вы еще и поэт? – сказал я.

– Все-таки, чем могу… – начал он, останавливаясь передо мной.

– Молчать, – сказал я, смахнул с кресла бумаги и сел. Достал пистолет, снял его с предохранителя и положил на стол. Демонстративно посмотрел на часы. Штенгер молча разевал рот.

– Это – для того, чтобы вы поняли, что дело серьезное, – кивнул я на пистолет. – Вы расскажете мне все, что вам известно о вурдалаках.

– Но, Алехин…

– У меня мало времени, – сказал я.

Рассыпав пудру, Штенгер с бегемотьей грацией прянул к двери, распахнул ее. Я не видел Кати, но там все было в порядке – пиит захлопнул дверь и задом пятился в комнату, нещадно топча свои сиреневые вирши.

– Даю вам минуту, – сказал я. Жалости у меня к нему не было – слишком многое приходилось вспомнить. – Вы расскажете мне все, что вам известно о вурдалаках.

Довольно долго мы смотрели друг другу в глаза. И наконец он отвел взгляд.

– Хорошо, – сказал он. – Можно, я оденусь? И выпить бы…

– Валяйте, – разрешил я. – Только без фокусов.

Он ушел в другую комнату, захлопал там дверцами шкафа. Я вышел на площадку и поманил Кати:

– Иди, садись, только не вмешивайся.

К нам вышел Штенгер с большой буквы – вальяжный, приодетый и причесанный.

– Вот, – сказал он, бросив передо мной свёрнутый в трубку лоскут ткани. – Больше у меня ничего нет.

И глотнул прямо из горлышка, обливая крахмальный пластрон. Я развернул лист. Это была карта континуума и в то же время карта острова – его очертания повторялись и здесь, но если верить проставленному в милях масштабу, созданный пришельцами мирок был больше острова раз в тридцать. Этакая чечевичка сто двадцать миль на девяносто. Прекрасная карта с дорогами, четкими надписями: «Город», «Ревущие Холмы», «Мохнатый Хребет», «Вурдалачьи Леса», указаны даже мало-мальски крупные лесные тропы, родники и форпосты Команды. Кати заглянула мне через плечо и восхищенно ахнула.

– Иди в машину, я скоро, – сказал я ей. Она вышла, прижимая карту к груди.

– Откуда у вас это, Штенгер? – спросил я. – Украли небось?

– Джулиана дала, – сумрачно ответил он, допивая остатки коньяка. – А к ней, по-моему, карта попала от Мефистофеля, я точно не знаю и не собираюсь выяснять…

– От кого?

Выслушав его довольно долгий рассказ, я удивился не на шутку. Оказалось, что наряду с вурдалаками, драконами и таинственными обитателями отдаленных окраин, о которых рассказывают то ли глупые, то ли страшные небылицы, существует еще некий Мефистофель. Живет он неизвестно где, появляется когда каждый день, когда раз в год, обладает способностями, которых нет и не может быть у обыкновенных людей, все знает, всех видит насквозь, задает непонятные вопросы, и, хотя никому вроде бы не причинил вреда, бытует стойкое мнение, что лучше от него держаться подальше. Сам Штенгер лицом к лицу встречался с ним всего раз, месяц назад, чисто случайно, и улизнул переулками под первым пришедшим в голову благовидным предлогом.

Окончательно добило меня то, что по всем приметам этот их Мефистофель как две капли воды походил на таинственного незнакомца, беседовавшего со мной у обломков «Орлана», и это навело на мысль, от которой стало жарко: неужели я в первые же часы пребывания здесь встретил одного из пришельцев, сыгравшего со мной шутку? Его способности, превышающие человеческие, его осведомленность в географии… Остается надеяться, что это не последняя наша с ним встреча.

– Мефистофель вам сам сказал, что его так зовут, или это прозвище?

– Так его у нас называют.

– Логично, – сказал я. – И метко. Прощайте, Штенгер.

На лестнице я подумал, что и Штенгер, и проповедник, в сущности, глубоко несчастные люди. Можно и должно их презирать, но трудно ненавидеть. Два несомненно умных человека познали свой мир и сломались, не выдержали, показалось, что жить не для чего. То, что у них есть последователи, не удивительно. Удивительно, что их терпят. На месте Ламста я давно перепорол бы недоумков в холщовом, а Штенгеру с проповедником сунул в руки по лопате и заставил заняться делом. Яму, что ли, копать. А потом закапывать. Жизнь от этого не стала бы прекраснее и благолепнее, но смертей, разбитых судеб и глупостей поубавилось бы…

Кати сидела, развернув карту. Глаза у нее сияли. Она неохотно отложила лоскут и включила мотор.

– Насколько я понимаю, ты везешь меня к вам? – спросил я.

– Ага.

– В Команду?

– В Отдел Исследований.

– А в чем между ними разница?

– Команда воюет, а Отдел занимается исследованиями.

– И много вас?

– Со мной – трое.

– Могучая кучка… – сказал я с сомнением.

Глава седьмая

На двери скромного трехэтажного здания в шесть окон по фасаду висела рукописная выцветшая табличка: «Отдел Исследований». По-моему, весь Отдел размещался на первом этаже, а остальные были пусты и необитаемы со дня сотворения этого мира. Даже решеток на окнах не имелось.

Кати открыла дверь, и мы вошли. Стояла тишина, пахло сургучом и пылью, и по коридору прохаживалась толстая рыжая кошка. Пират вопреки канонам был с ней в самых теплых отношениях – они радостно устремились друг к другу, обнюхались и пошли рядышком в глубь коридора, кошка с собакой.

– Вот сюда, – сказала Кати. – В эту дверь.

Я огляделся с сомнением. Даже учитывая местные масштабы, это нисколько не походило ни на научный центр, ни на контрразведку. В комнате с белеными стенами стояли диван, стол и небольшой шкафчик. На столе дряхлая электроплитка и разобранный пистолет. И все.

– Ты куда это меня привела? – полюбопытствовал я, глядя в окно на крохотный дворик, заваленный хламом – автомобильные покрышки, ломаные ящики и старое железо. Черт знает что.

– Здесь мы отдыхаем.

– Мне работать нужно, а не отдыхать.

– Ничего подобного, – отмахнулась Кати, извлекая из шкафчика банки и пакеты. – Сейчас я тебя накормлю и сварю кофе, а то на тебя смотреть грустно.

Я и сам знал, что на меня смотреть грустно: за двое с половиной суток я почти ничего не ел, не спал по-человечески, а голова болела как-то особенно, как никогда раньше не болела – противно, сверляще.

– Ложись и спи.

– Да не стоит.

– Ну конечно. – Она насмешливо взглянула мне в глаза. – Как это такому несгибаемому и волевому проявить слабость перед девчонкой? Это ж подумать стыдно… Вались на диван и спи, ясно?

Я прилег, закрыл глаза, но из этого не получилось ничего путного – тут же, словно чертик из коробочки, вынырнул небезызвестный Тимбус Серебряный Кролик, веселый, полупьяный, с полным ртом золотых зубов и старомодными усиками щеточкой. Я напомнил ему, что мы, собственно, пристрелили его в Гонконге два года назад, но он объявил, что это мелочи, и стал приставать с идиотскими вопросами: люблю ли я венгерскую кухню и эквадорскую керамику и не кажется ли мне, что операция «Ронни-шесть» была дурно спланирована и с самого начала обречена на провал, и просто удивительно, что нам тогда удалось выиграть? Предположим, «Ронни-шесть» действительно была продумана топорно и того, кто это допустил, давно погнали со службы, но я не мог позволить какому-то паршивцу, тем более мертвому, хаять мою контору, и начался долгий спор, причем мы все время переходили на личности. Когда я послал его к чертовой матери, догадавшись наконец, что он мне снится, оказалось, что кофе давно готов, пора вставать и вообще я сплю уже три часа.

– Сколько городов ты посетил во время своих служебных разъездов? – спросила Кати.

– Да штук двести, – сказал я и проснулся окончательно. – Кой черт, зачем тебе мои города?

– Так. Иди ешь.

Все, что она выставила на стол, я смолотил, как оголодавший бегемот, торопясь к архивам, и кофе допивал на ходу, едва ли не в коридоре. Архив, разумеется, идеально гармонировал со всей здешней патриархальностью. В маленькой комнате с одним окном стояли стеллажи, три штуки, с табличками соответственно: «Город», «Вурдалаки», «Разное». Городу были отведены три папки, вурдалакам – восемь, разному – одна. Остальные полки были первозданно пусты. Что ж, отделение МСБ в Антарктиде состоит из комнатки три на четыре, стола, стула, селектора и сержанта Боргленда. Так что ничего особенного.

Кати ушла, а я принялся создавать рабочую обстановку: распахнул окно, снял куртку и кобуру, закатал рукава рубашки, положил на стол сигареты и поставил кофейник. Критически оглядел все это, подумал и сбросил туфли. Сел и открыл первую папку со стеллажа «Город».

Внутри оказалось гораздо меньше документов, чем можно было ожидать, и все они – стандартные листы плотной желтоватой бумаги с типографским грифом в уголке «Отдел Исследований». И – что меня обрадовало – с машинописным текстом. Меньше работы глазам. По содержанию документы были схожи – протоколы наблюдений и расспросов горожан.

Дело обстояло так: Город возник из небытия лет шесть назад. Момента своего «рождения» они не зафиксировали, то есть просто жили – пили, ели, гуляли, ходили в кино и в бары и не интересовались тем, что происходило за окраинами города. Потом началось то, что я бы назвал становлением своего «я» – время, когда они, из ничего созданные взрослыми, стали, как и следовало ожидать, задумываться над своей жизнью и, как тоже следовало ожидать, посыпались бесчисленные «почему». Почему они не работают – кто-то смутно помнил, что нужно ходить на работу. Почему они не помнят детства, хотя они знали, что детство у человека быть должно. Кто строил дома? Кто делал машины? Кто обслуживает пищепроводы? Почему нет приезжих, хотя в городе четыре отеля первого класса – кто-то смутно помнил, что должны быть приезжие и другие города. Где они учились читать и писать – потому что дети росли и нужно было, оказывается, учить их читать и писать…

Так и накапливались вопросы – то по ассоциации с возникающими проблемами, то кто-то что-то смутно помнил, причем не мог сказать, почему помнит.

Многие в конце концов махнули рукой на все «почему» и продолжали вести беззаботную растительную жизнь, но нашлись люди, наделенные чрезвычайно привлекательным даром – неистребимым жгучим любопытством, тем самым даром, что стимулировал когда-то и развитие науки, и развитие техники, и великие географические открытия, и многое другое. Рыбак рыбака видит издалека, и вот кучка любопытных, к тому же всерьез озабоченных людей создала Отдел Исследований. Они и проделали практически всю работу – сейчас почти нечего исследовать. Они отыскали на окраине два великолепных автоматических завода, производивших все необходимое, от шпилек для волос до автомобилей. Они составили полный перечень всех «почему» – и, естественно, не смогли найти ответа ни на один вопрос. Потом им стало просто нечего делать – посланные за пределы Города экспедиции не возвращались, а те; что возвращались, зачастую не могли ничего дельного сообщить (об этом упоминалось весьма туманно). Отдел едва не распался.

Но тут появились вурдалаки. Собственно, они были и раньше (снова туманно, черт!), но теперь они стали проблемой номер один. Страшненькие попадались истории в папках со стеллажа «Вурдалаки». Был момент, когда вплотную придвинулся вопрос: быть или не быть Городу?

Никаких городских властей не было, их и сейчас нет, потому что заниматься им было бы нечем, кроме разве что вурдалаками. Я не смог определить по документам время, когда была создана Команда Робин и при чем тут Робин – то ли в чьей-то голове запуталось упоминание о Робин Гуде, то ли какой-то Робин первым погиб в бою и сослуживцы решили увековечить его память. Неизвестно. Так или иначе. Команда была создана, Ламст стал инициатором и командиром. Вурдалаков основательно потеснили.

Протоколы допросов вурдалаков не дали ничего нового. Все они – и те, кого можно было опознать по особого строения зубам, и те, кто ничем не отличался от обычного человека, – на допросах молчали, норовя при удобном случае вцепиться в глотку допросчику, а те, кого удавалось сломить открытой в свое время «психической атакой», не могли, вернее, не хотели сообщить ничего ценного. В конце концов то ли Отдел по собственной инициативе перестал заниматься вурдалаками, то ли Ламст перехватил инициативу, но ни Отдел, ни Ламст не занимались больше допросами и расспросами. По неизвестным мне причинам Команда так и не смогла обнаружить места обитания вурдалаков, ограничившись созданием прикрывающей город сети форпостов и фортов (Кати в тот день, когда мы впервые встретились, ехала как раз из такого форта). Я никак не мог продраться сквозь умолчания и недомолвки, подумал было, что они многое скрывают от меня, но потом отверг такие подозрения. Видимо, у них были в прошлом какие-то мрачные недоразумения, отсюда то ли подвергнутый строгой цензуре, то ли попросту наполовину уничтоженный архив. Впрочем, это одно и то же.

В папке «Разное» содержалась всякая всячина, смесь фактов, слухов, легенд и догадок. Тех фактов, которые они сами признавали фактами, и тех легенд, которые они сами признавали легендами. Заметки о деятельности Штенгера и проповедника, несколько листков о Мефистофеле (то же самое, что я узнал от Штенгера), упоминания о чудовищах, о странных, но неопасных людях, время от времени появлявшихся в городе (типы вроде моего граалящего рыцаря), листок о золотом треугольнике, каждый вечер исчезающем У горизонта в золотой вспышке, статистика рождаемости и смертности, упоминание о Блуждающих, о странных галлюцинациях, временами посещающий людей, – видениях, похожих на те, что преследовали меня в первый день. Всякая всячина…

На знакомство с архивом ушло часа два. Расставив папки, я привел себя в порядок и отправился искать Кати, что было нетрудным дедом, учитывая размеры здания. Я нашел ее в комнате отдыха. Она вскочила навстречу с такой готовностью, смотрела с такой надеждой, словно после работы с бумагами ответы на все вопросы лежали у меня в кармане и осталось эффектно выложить их на стол.

– Ничего, – сказал я.

– Совсем ничего?

– Ничего я не смог оттуда выжать.

– Ну, тогда пошли, – вздохнула она. – С тобой наши хотят поговорить.

В кабинете с длинным столом и большим количеством стульев, три четверти которых наверняка никогда не использовались, меня ждали двое мужчин. Кати тихо села в уголке – Отдел в полном составе, кворум на форуме… Один был кряжистый, пожилой, с великолепной бородой, второй – блондин моих лет. Оба производили впечатление серьезных деловых людей, которыми, надо полагать, и были. Меня пригласили сесть. Своих имен они не назвали, а мое знали и без меня.

– Итак, вы пришли из мира, где самое малое двести городов? – непринужденно спросил Блондин.

Второй раз меня здесь подловили.

– Эх ты! – сказал я Кати, вспомнив ее вопрос. – Нахватала в Команде…

Она постаралась выглядеть пристыженной и раскаивающейся.

– Спросили бы без подвохов… – огрызнулся я.

– Значит, самое малое двести городов?

– И двести раз по двести раз, – сказал я, – Еще вопросы?

– Вопросов у нас много, – сказал Блондин. – Но есть один, главный, на который мы требуем правдивого ответа, каким бы он ни был. Какое отношение имеет наш мир к вашему, большому. Поймите, что самый страшный, самый унизительный ответ для нас предпочтительнее отсутствия ответа.

Я встал и подошел к окну. За окном пламенели мигающие неоновые надписи, громко играла музыка, и тротуары кишели людьми, вышедшими за приевшимися однообразными развлечениями и удовольствиями. Тем все было до лампочки. Этим – нет.

Не поворачиваясь к ним, вцепившись в подоконник, я начал говорить – о том, что мир огромен, от том, как пропал Бауэр и сюда попал я, о том, сколько нелепостей я здесь увидел и как эти нелепости объяснить. О том, кто они такие и откуда взялись. Я говорил и говорил, ни о чем не умалчивая и никого не щадя, а они молчали, я боялся обернуться к ним, перед глазами у меня плясало неоновое многоцветье, и это до ужаса напоминало обычный вечерний город любого континента, да и могло ли быть иначе, если этот город синтезирован из всех городов, какие помнил и видел немало почитавшийся по свету Руди Бауэр…

Потом мы молчали все вместе, а когда непереносимыми стали и молчание, и улица в резких неоновых тенях, я рывком обернулся к ним.

Они не хватались за голову и не рыдали – не те люди. Кати была бледна, но те двое оставались невозмутимыми, и я с уважением оценил это. Не могу со всей определенностью сказать, что у меня хватило бы духу быть столь же невозмутимым, окажись я на их месте…

– Так… – сказал Блондин. – Что ж, где-то это и страшно, где-то – не очень.

– С какой целью это проделано, как вы думаете? – перебил его Бородач.

– Вероятнее всего – Контакт, – сказал я.

– И мы должны гордиться, что на нашу долю выпала высокая миссия? – с нервным смешком бросил Блондин.

– А почему бы и нет? – сказал я. – Это, знаете ли, многое компенсирует…

– Но что они увидят? – спросил Бородач. – Штенгера? Идиотов-самоубийц? Сытых бездельников?

Он прав, подумал я. Столько нелепостей в этом мире, и если, основываясь на его истории и повседневности, кто-то начнет судить о человечестве только по нему… Да если еще какой-нибудь негуманоид, со своей логикой и своими представлениями о Разуме… Преспокойно можно наломать Дров, и кто поручится, что уже не наломали?

– Значит, мы попросту марионетки? – спросила Кати. – Куколки?

– А вот это вряд ли, – сказал я. – Я тебя не утешаю, ты не думай. Все говорит за то, что вмешательство в вашу жизнь ограничилось вашим созданием. Дальше вы шли сами. Ну и что из того, что у вас за плечами нет тысячи лет истории и тысячи поколений предков? Главное – ЧТО вы делаете и КАК вы это делаете. Если бы я сомневался, что вы люди, я вернулся бы на теплоход, не нарушая приказов. Я, как вы могли заметить, остался. Вы вряд ли поймете, чего стоит офицеру с безупречной репутацией нарушить приказ…

– Зачем вы остались? – спросил Бородач.

Я изложил свой план – рискованный, авантюрный чуточку и безусловно опасный для того, кто станет претворять его в жизнь, то есть для меня. При всех своих недостатках мой план обладал несомненным достоинством: он был единственным, другого попросту не существовало. Прежде всего нужно было остановить глупую войну, вызвать такие изменения, которые не смогут пройти незамеченными, встряхнуть лабораторный стол так, чтобы экспериментаторы не узнали его…

– Ну, и что вы обо всем этом думаете? – спросил я.

– Ничего пока, – сказал Бородач. – Мы как следует разберем все «за» и «против», свяжемся с Ламстом, потому что без него не обойтись. Попробовать безусловно стоит. Те, кто пробовал до вас, не знал того, что знаете вы…

Кати проводила меня до комнаты отдыха.

Не зайди она туда следом за мной, ничего бы и не было, наверное, но она зашла, и полумрак, как это всегда бывает, действовал подбадривающе, внушая хорошее такое ощущение свободы и вседозволенности, – поскольку мы взрослые люди, должны трезво смотреть на некоторые вещи, и точно знаем, чего хотим…

Я обнял ее, и получилось неловко, потому что она стояла ко мне боком. Она не пошевелилась, я повернул ее лицом к себе и попытался поцеловать, успел только наклониться к ее лицу, а в следующее мгновение уже спиной вперед летел на диван, и взорвавшаяся под ложечкой граната разлетелась на миллион острых крючков, раздиравших живот и перехвативших дыхание.

Она не ушла и не зажгла свет, за это я был ей благодарен. Не хватало только моей физиономии при ярком свете и чтобы она ее видела.

– Ну зачем же так? – спросил я, когда крючков поубавилось. Заехала бы по физиономии, как принято в цивилизованных странах. Что я вам – дверь? Стучит каждый, кто хочет.

– У меня такая реакция, – сообщила она чуточку виновато и присела рядом.

– Реакция, – пробурчал я. – Что, мне следует извиняться?

– Да ладно уж.

– Как вы великодушны…

– Обиделся?

– Ерунда. По сравнению с тем, что бывало…

Ну да, взять хотя бы тот сволочной пустырь на окраине Мадраса. Или пансионат «Олимпия». Или облаву в той чертовой деревеньке. Что ж, били и хлестче. Но что касается оплеух – я не привык к отпору, честно говоря. Я не был нахалом, но и к отпору не привык.

– Ты только пойми меня правильно… – сказала она.

– Понял.

– Ничего ты не понял.

– Разве?

– Не понял, – сказала Кати. – Ты не думай, что я такая уж недотрога или холодная. Я не хочу, чтобы было так, как у нас обычно бывает – этак мимоходом… Ты не думай, я к тебе хорошо отношусь, но ты ведь не станешь врать, будто любишь меня, правда?

– Правда, – сказал я.

– Вот видишь. А по-другому я не хочу. Не обижайся. – Она положила мне руку на плечо, и ее пальцы наткнулись на тот шрам. – Это откуда?

– Упал с велосипеда.

– Знаю я твои велосипеды… – Она не убирала руку. – И вообще, то, что ты о себе думаешь, мне не нравится.

– Интересно, что это я о себе думаю? – спросил я уже благодушно.

– Угадать?

– Валяй.

– Так… Мне кажется, ты давно и кропотливо вылепил свой образ. Он тебе доставляет удовольствие – мужественный инспектор, делающий трудное и опасное дело, а бабы – низшая раса, неполноценные создания, и ничего они толком не понимают.

– Ну-ну, дальше… – Благодушия у меня убыло.

– Ты внушил себе, что ты – бесчувственный, холодный человек, одержимый своей службой, и боишься себе признаться, что это наносное, маска, фальшь, что ты обыкновенный человек, а не запрограммированная на выполнение спецзаданий кукла, в глубине души тебе хочется и…

– Хватит!

– Угадала? – По-моему, она улыбалась.

– А я не люблю, когда меня угадывают.

– Предпочитаешь оставаться загадочным?

– Я к этому привык.

– И не тяготит?

– Иди-ка ты спать.

– Не хочется что-то. – Она меня определенно поддразнивала. – С тобой так интересно разговаривать… Мне интересно тебя угадывать.

– А зачем?

– Может, удастся тебя перевоспитать.

Я расхохотался.

– Девочка, – еле выговорил я, – крошка, лапонька, что это ты несешь? Кто это будет меня перевоспитывать? Это я вас должен перевоспитывать…

Она отодвинулась, как-то нехорошо напряглась, и я почувствовал, что задел в ней что-то этими словами, обидел, хотя ничего обидного сказать не мог. То же самое я говорил им сегодня вечером, и они не были обижены или задеты…

– Так, – сказала Кати прозрачным звенящим голосом. – Раскрылся все-таки… Мы недочеловеки, и ты можешь вертеть нами как хочешь, но никто из нас не смеет учить тебя – высшее существо?

Она не хотела, чтобы я видел ее слезы, рванулась к двери, но я поймал ее за локоть и прижал к себе. Осторожно погладил по щеке:

– Ну, успокойся. Какой может быть разговор о недочеловеках?

– Отпусти!

– Черта с два, – сказал я. – Я было подумал, что ты чуть ли не колдунья-телепатка, а ты, оказывается, обыкновенная глупая девчонка. Плакать и то умеешь. Ты меня не так поняла, честное слово. Видишь ли, я – взрослый человек с устоявшимися привычками, со сложившимся характером, и не двадцатилетней девчонке меня перевоспитывать. Знала бы ты, какие люди пытались меня перевоспитывать – полковники, майоры, даже один генерал, они дьявола могли перевербовать и заставить работать на бога, а со мной не справились… Так что извини, но не тебе…

– Ты еще скажи, что я гожусь тебе в дочки.

– Увы, нет. Не такой я старый, да и в нынешней ипостаси ты меня вполне устраиваешь.

– Ты так уверен, что я…

– Ты в судьбу веришь?

– А ты?

– Черт ее знает, – сказал я. – Иногда верю, иногда нет.

– Значит, ты считаешь, что мы…

– Ох, ничего я не знаю.

Мы стояли лицом к лицу в полумраке.

– Хочешь, я скажу, чего ты боишься?

– Сам знаю, – сказал я. – Я боюсь в тебя влюбиться.

– Почему?

– Потому что это многое разрушит во мне, то, во что я давно привык верить.

– Ты себе нравишься?

– Да, – сказал я сухо.

И тут же подумал: врешь, дружок. Ни от кого в наше время не требуют полного самоотречения от всего человеческого. Просто-напросто в МСБ существует группа людей, в открытую бравирующих своим холостячеством, замкнутостью от всякой лирики, и вы, капитан, к этой группе активно принадлежите. Если копнуть поглубже, выяснится, что специфика работы, на которую вы постоянно ссылаетесь как на один из главных аргументов, играет не такую уж большую роль. Просто-напросто мы – такие люди, которым никто не нужен, только мы сами. Лучше всего мы чувствуем себя наедине с собой, и невозможно представить, что другой человек, особенно женщина, окажется нам нужна так же, как мы нужны себе. Мы в это не верим. Нам и так хорошо. А если окажется, что не так уж и хорошо, мы стараемся запихнуть эту мысль поглубже в закрома памяти, похоронить без музыки и навалить сверху каменюку с соответствующей эпитафией, четко отрицающей погребенное. И мы охотно позволяем встревоженным единомышленникам бороться за нас, главное – чтобы никто не догадался, что и нам может быть плохо одним…

Не знаю, кто из нас первым шагнул к другому. Я целовал ее так, как не целовал ни одну женщину, а потом она мягко, но непреклонно высвободилась и ушла, и я знал, что удерживать ее нельзя. Ушла, оставив мне пустую комнату и темноту за окном. Я включил свет, достал из шкафчика железную кружку и смял ее в лепешку, врезав по ней ребром ладони по всем правилам ахогато. Вот это я умел, это у меня отлично выходило…

По черному небу прополз золотой треугольник и исчез в золотом цветке вспышки.

Я плюхнулся на диван – спать решительно не хотелось. Кончиком пальца потрогал шрам. Шрам как шрам, я о нем и думать забыл, как не станешь думать о своем ухе – ухо оно и есть ухо, всегда при тебе. Часть тела.

Шрам – это Бразилия, Сальвадор. Это когда мы с Кропачевым прекрасным лунным вечером ввалились в здание крохотной адвокатской конторы, которая только днем была честной адвокатской конторой. Ночью там занимались совсем другими делами. Нам предстояло побеседовать по душам с хозяином о многих важных вещах, но вместо одного хозяина мы наткнулись на пятерых молодчиков. Молодчики ужасно обрадовались, что нас только двое, а их, гадов, целых пятеро, но в течение следующих десяти минут мы аргументирование доказали им, что грубая сила и профессионализм – вовсе не одно и то же. Кропачев потом удивлялся, как много, оказывается, можно сломать в комнатке, где стояли три стула, два стола да ветхое бюро, которым я вразумил самого нахального из пятерки.

Вот это я умел – каратэ, капоэйра, ахогато, из семизарядного навскидку в гривенник за сто шагов левой ногой, на одном колесе через пропасть по жердочке…

Я никогда не любил Достоевского. Уважал, как положено уважать классика, но не любил. Бешеный, истовый самоанализ, каким занимаются его герои, выводил меня из себя. На дворе стоял двадцать первый век, и я считал, что современному человеку незачем производить внутри себя археологические раскопки. Может быть, эта неприязнь была еще одной защитной реакцией. Теперь мне приходит в голову, что кое-кто понимал это и раньше…

В прошлом году я провожал на задание Дарйна. В аэропорту, как обычно, было шумно и многолюдно, мы стояли у перил, и разговаривать было не о чем, потому что все важное мы давно обговорили, а о пустяках говорить не хотелось. Когда объявили его рейс, Дарин вынул из сервьетки толстый том – Достоевский.

Думаю, это был намек. Дарин уже тогда что-то угадал, но его не спросишь, ни о чем больше не спросишь – он не вернулся, вышел из самолета в большом далеком городе, сел в такси и исчез. Такое еще случается даже теперь.

А Достоевского я так и не прочитал. Сначала, вернувшись домой, бросил в ящик стола, позже, когда Дарин пропал без вести, извлек книгу и поставил на полку как память о друге, но прочитать так и не прочитал. Тогда мне еще не приходило в голову подступать со скальпелем к собственной душе, тогда еще не было острова сто тридцать пять дробь шестнадцать, и я полагал, что все экзамены позади, а те, которые еще предстоят, касаются только привычных задач контрразведки, входят в круг служебных обязанностей…

Глава восьмая

Меня трясли за плечо и твердили, что пора вставать. Разлепив глаза, я увидел над собой здоровяка в пятнистом комбинезоне и хотел было по привычке бежать неизвестно куда, но вовремя вспомнил, что с Командой у меня отношения наладились.

– В чем дело? – спросил я, промаргиваясь.

– Капитан Ламст вас ждет.

– А где…

– Они уже там, поторопитесь.

Я быстренько засупонился ремнями кобуры, натянул куртку и пошел за провожатым, наступив спросонья в коридоре кошке на хвост. На улице нас ждал вездеход, тот самый, на котором я удирал от карьера, и это повергло меня на недолгие философские размышления о превратностях судьбы.

Мы промчались по безлюдным утренним улицам и приехали в то здание, откуда грузовики отправлялись в карьер. Я сразу узнал это место. Во дворе меня ждали капитан Ламст и Отдел Исследований в полном составе. У ворот, на вышках, у входа в гараж стояли автоматчики, а на плоской крыше – два пулемета. Выпрыгнув из машины, я увидел странную картину – через двор автоматчики быстро провели десятка два своих связанных коллег. Мелькнула мысль, что привидевшаяся во сне стрельба вовсе не привиделась. Размолвка?

Я подошел и поздоровался. Они ответили. В глазах Ламста было какое-то новое выражение.

– Начнем? – спросил я. – Сколько их у вас?

– Человек двадцать, – ответил Ламст. – То есть штук?

– Человек, – сказал я. – Кошек по штукам считают, вы мне это бросьте. Кстати, как понимать это шествие? – Я кивнул на связанных, которых как раз водворяли в подвал.

– Небольшие внутренние разногласия, – сказал Ламст. – Утром у нас были… события. Мы обсуждали вашу информацию.

– Что, все вместе?

– А почему я должен был скрывать это от них? Кое-кто стал возражать – убеждения, личные причины… – Он болезненно поморщился. – Я не хотел доводить до оружия, но иначе не получилось… Ну, пойдемте? Очень мне не хочется вас туда пускать, обеспечить вам безопасность никак невозможно.

– Ничего, на авось… – сказал я наигранно лихо.

Мы вошли в здание, прошли по короткому коридору без окон и остановились перед железной дверью с массивным засовом и волчком. Стоявшие возле нее двое автоматчиков посмотрели на меня настороженно и тревожно.

– Как будем страховать, капитан? Ведь никакой возможности нет.

– Разговорчики, – сказал я. – Отпирайте.

Они откинули взвизгнувший засов. Я взялся за ржавую скобу, но Ламст удержал за рукав и тихо, совсем тихо спросил:

– Вот то, что я с ними дрался, это ТЕ или я сам?

– Вы сами, Ламст, – сказал я и потянул на себя тяжеленную дверь.

Уровень пола камеры был ниже уровня пола коридора, и вниз вела деревянная лесенка в три ступеньки. Окон нет, на бетонном потолке лампа в решеточке. Дверь захлопнулась за моей спиной с тягучим скрежетом.

Они медленно вставали с топорно сработанных нар, собирались в тесную кучку, не отрывая от меня глаз, выражавших самые разные чувства, а я никак не мог решиться шагнуть вниз. Их было человек двадцать.

Я ждал. В любой толпе есть вожаки.

– Ну, что молчишь? – спросил высокий человек в мешковатом драном свитере, стоявший как-то наособи-цу. – Кто такой? Где взяли?

– Нигде, – сказал я, спустился по сырым ступенькам и подошел к нему вплотную. – И я не ваш, в смысле не из леса. Я вообще не ваш.

Сейчас же трое зашли мне за спину. Теперь все они зашевелились, обступая меня полукругом.

– Чего смотришь, бери его за глотку…

– Цыц! – не оборачиваясь, бросил высокий, и злобный шепоток мгновенно утих. – Зачем тогда явился?

– Поговорить, – сказал я и двинулся прямо на них. Они расступились, обескураженные таким нахальством. Я прошел к нарам, сел, закурил и сказал, глядя, как они молча надвигаются:

– Тихо, прыткачи! Кто-нибудь умеет водить машину?

– Ну а если и умеет? – спросил высокий.

– Тем лучше, – сказал я. – Там, у двери, стоит грузовик, садитесь и отправляйтесь на все четыре стороны, куда вам там нужно.

Момент для броска был ими безнадежно упущен. Человек может смириться с чем угодно, только не со смертью. Сначала в их глазах, на их лицах появилось удивление, потом надежда, разжимались кулаки, толпа-монолит распадалась на отдельных людей, охваченных жаждой неба и дыхания. Я сидел и курил.

– Как это понимать? – спросил высокий.

– Буквально, – сказал я. – Так найдется водитель?

– Я умею! – крикнул кто-то.

– Новая провокация, – сказал второй. Но, судя по «тону, ему страшно хотелось, чтобы его немедленно переубедили.

– Кто там вякает насчет провокации? – громко спросил я. – Иди сюда, если не боишься.

Его торопливо вытолкнули в первый ряд.

– Значит, провокация? – сказал я. – А позвольте спросить, с какой целью?

– Выследить наши деревни.

– Видите? – спросил я, разворачивая перед ними карту. – Выслеживать ваши деревни незачем. Кстати, если все пройдет так, как мы с вами – да, мы с вами! – хотим, Команда перестанет существовать в ближайшие же дни. Можете вы это понять?

Это было похоже на взрыв. Они заметались, загомонили, перебивая и не слушая друг друга, а тот, в рваном свитере, подскочил ко мне и закричал в лицо:

– Поняли? Поняли наконец, что не вы одни – люди? Что не вас одних сделали марионетками? Поняли? Что случилось? Должно было что-то случиться… Эй, потише!

– Это долго объяснять, – сказал я. – Не место и не время. У вас должны быть старейшины, вожди, начальники…

– Они есть.

– Прекрасно, – сказал я. – Самое позднее завтра я к вам приеду, так что ждите.

Он часто, торопливо кивал. Выходит, исторические моменты бывают и такими. Впрочем, церемонность поз и пышность речей, отливающие бронзой крылатые афоризмы – все это парадная живопись, приглаженная грубая проза…

Все произошло, как и было задумано: настежь распахнулись ворота, автоматчики оттянулись в глубь двора, грузовик подогнали вплотную к двери в подвал.

До последней минуты я опасался инцидента, вспышки. Те, что остались с Ламстом, поверили в необходимость и важность перемен, но четыре года войны нельзя вышвырнуть, как стоптанный башмак, нельзя лечь спать одним человеком, а проснуться другим, между ними еще долго будет стоять кровь и эти проклятые четыре года – часы по хронометрам внешнего мира…

Я был готов стрелять в любого, кто попытается поднять автомат, однако обошлось. Грузовик на полной скорости вылетел со двора. Мне жали руку (Бородач), хлопали по спине (Ламст и Блондин), чмокали в щеку (Кати), клали лапы на плечи и норовили лизнуть в нос (Пират), но чокаться шампанским, разумеется, было еще рано…

– Хватит, довольно, – сказал я, уклоняясь от рук, поцелуев и лап. – Ламст, снаряжайте меня в дорогу. Машину, палатку, провиант, ну и оружие, чтобы я мог при необходимости поговорить по душам с вашими драконами. Большой туристский набор для одного.

– Для двух, – сказала Кати.

Я посмотрел на нее весьма неласково:

– Не умеешь считать. Для одного.

– Ой, правда… – сказала она. – Не умею считать, дуреха, – для троих, не оставим же мы Пирата, он обидится.

– Дело, – сказал Бородач. – Одному вам ехать не годится.

– Нет уж, друзья, – сказал я. – Это вам не экскурсия.

– Никто вам и не навязывает экскурсантов, – сказал Ламст. – Вам дают опытного, проверенного на деле сотрудника.

– А я чихал на таких сотрудников… – начал я.

– Одну минуту, – прервала меня Кати. – Мы сейчас сами разберемся.

Она взяла меня за руку, потащила в сторону.

– Ну вот что, – сказала она. – Или ты меня берешь, или я во всеуслышание вру, что мы с тобой вчера стали мужем и женой, и выходит, что ты протестуешь против моего участия из чисто эгоистических соображений. Ох как неприглядно это будет выглядеть, нехорошо о тебе подумают…

Я остолбенел, а шантажистка торжествующе улыбалась, щуря зеленые глазищи, и такая она была сейчас красивая, что я не мог на нее сердиться. Мне страшно не хотелось ехать одному, а на нее я мог бы положиться в любой ситуации, переделке и передряге. Так что это действительно судьба, и нечего барахтаться…

– Ладно, – сказал я. – Но имей в виду: как только мы доберемся до первых деревьев, выломаю хороший прут и отстегаю за все художества.

– Господи, Алехин! – беззаботно отмахнулась она. – Я только посмотрю на тебя чарующе – прут потеряешь. И вообще, из таких, как ты, ежей и получаются самые покладистые мужья. Поверь моей девичьей интуиции.

– Сгинь! – взревел я.

Мы выехали во второй половине дня. Пунктом отправления стал один из фортов на границе охраняемого района. Высокая решетчатая вышка с пулеметами, поднятый на высокие металлические столбы домик с вертикальной лесенкой. Два джипа и броневик рядом. Все просто и буднично.

У машин собрались солдаты, сверху смотрели часовые, дул ветер, и одно время казалось, что соберутся тучи. Не собрались. Мы стояли у джипа, перебрасываясь ненужными фразами о погоде, снаряжении, маршруте и тому подобных вещах. Когда и о погоде стало тягостно говорить, Ламст отвел меня в сторону.

– Когда вы рассчитываете вернуться? – спросил он.

– Кладем для верности неделю.

– Я буду ждать восемь дней, – кивнул Ламст. – Если к этому времени вы не вернетесь, я пойду туда сам со всем личным составом и полным боекомплектом.

– Черт вас побери, – сказал я. – Ну когда до вас дойдет?

– Если вы не вернетесь – конец всему…

– Никакого конца, – сказал я. – В этом деле главное – не останавливаться. Умирать я не собираюсь. Тем не менее, если что-то… Ничего подобного, Ламст, вы поняли? Пусть идет кто-нибудь другой. Ну, до скорого…

Я сел за руль и тронул машину, не оглядываясь. Никогда не нужно оглядываться – это первая заповедь…

– Страшно? – спросил я.

– Страшно, – призналась Кати. – А тебе?

– Да, страшно, – сказал я.

Нашей экипировкой занимался Ламст, и в результате его трудов джип стал напоминать машину рекламного агента оружейной фирмы в те времена, когда такие фирмы еще существовали, – ручной пулемет, два автомата, гранаты, обоймы разрывных и трассирующих. Мне очень хотелось выбросить все это в первую попавшуюся речку, но существовали еще и звери…

Сначала я решил наведаться к Ревущим Холмам. То ли потому, что до них было всего сорок миль по хорошей дороге, то ли потому, что они представлялись мне самым загадочным местом здешней ойкумены.

Через полчаса показались Холмы. Ничего странного или страшного в них не было, они не ревели, равно как не издавали и иных звуков. Вели себя, как и полагается холмам, – молча стояли. Семь низких конусов, покрытых, как и равнина, зеленой травкой, вытянулись в линию на равном расстоянии друг от друга. Все одинаковые, как горошины из одного стручка.

– Может, не надо? – нерешительно спросила Кати, когда я увеличил скорость.

– Ничего, – сказал я. – Мы осторожненько.

Странности начались не сразу, но… Мы ехали и ехали вперед, до Холмов оставалось совсем немного, и это «немного» не уменьшалось ни на миллиметр. Колеса исправно вертелись, спидометр отщелкивал милю за милей, но сдвинуться с мертвой точки не удавалось. Я прибавил газу – не помогло. Я выбросил из машины банку консервов – она мгновенно исчезла с глаз, как и положено предмету, выброшенному из несущейся со скоростью сто миль в час мощной машины. А холмы нисколечко не приблизились. Как в сказке. Ревел мотор, ветер трепал нам волосы, но проклятые холмы словно издевались. Я посмотрел на них в бинокль, но и оптика не помогла – словно в бинокле вместо линз оказались простые оконные стекла.

Я остановил машину, заглушил мотор и пошел вперед, не обращая внимания на просьбы Кати вернуться. От машины я постепенно удалялся, но не приблизился к холмам. Они были недосягаемы, можно шагать хоть сто лет – и останешься на месте. Было в этом что-то символическое, некая аллегория – даже мне не вырваться за пределы предметного стекла здешнего микроскопа…

Я услышал стон и побежал назад. Кати скорчилась, сжимая ладонями виски. Пират сжался в комок и жалобно повизгивал. Совершенно случайно я взглянул в небо: высоко над нами плавали в синеве черные лоскуты, похожие на хлопья пепла или обрывки бумаги, выброшенные из мусорной корзины заоблачными великанами. Их было очень много. Не в силах побороть злость, я схватил пулемет.

Пули никуда не улетели. Словно плейстоценовые мухи в янтаре, они рыжими жуками замерли в воздухе в метре от машины. Я опомнился, развернул машину и помчался прочь. Дорога назад была нормальной дорогой без всяких выкрутасов с пространством. Холмы скрылись за горизонтом, пропали черные клочья, и Кати постепенно пришла в себя, но не смогла связно объяснить, что она испытывала – что-то давило, пугало беспричинным страхом, бросало в пот. Наверное, мы вовремя повернули. Езда на месте. Точь-в-точь как говорил черный кот из моей первой галлюцинации. «Куда ты идешь?» – «Как знать, может, я не иду, а стою себе вовсе, мир наш полон парадоксов». Все-таки знакомый кот, где-то я его определенно…

Это было как ночной выстрел в лицо – ослепительная догадка, удар, вариант, который был слишком неправдоподобен, чтобы вспомнить его сразу. Кот, котяра, сволочь этакая, я ведь вспомнил, где встречался с тобой. Я про тебя ЧИТАЛ. Та моя первая галлюцинация – ожившие страницы из романа Килта Пречлера «Белые ночи Полидевка». Позднейшее подражание «Поминкам по Финнегану», гротескная и жуткая история миланского обывателя, бежавшего от неустроенности двадцатого столетия в ирреальный Город Белых Ночей, где он из рядового программиста, Поприщина электронного века, превращался в бесстрашного и ловкого детектива бюро «Геродот». Все это – оттуда. Руди года три назад давал мне этот роман, он увлекался разной старинной дребеденью, у него были странные, смешившие некоторых литературные вкусы. В тот день, когда он исчез, он летел в отпуск на континент и конечно же не мог обойтись без своих любимых книг. Футляр с кристаллами он обязательно должен был взять с собой. Кристаллы – закодированная особым образом информация, которую можно расшифровать… и облечь в плоть и кровь, располагая возможностями на порядок выше наших.

Я остановил машину, выпрыгнул на обочину и лег в траву. Кати спросила что-то – я жестом попросил оставить меня в покое. Вот и все, мой генерал. Вот и все, дорогие академики и светила. Вот и все, Ламст. Наконец-то я разгадал загадку. Я давно забыл эти романы, не то вспомнил бы все, понял бы все гораздо раньше…

Предположим, что существует негуманоидная разумная раса, умеющая многое из того, что мы пока не умеем. Не будем пока ломать голову, откуда они к нам прибыли и как к ним угодил Бауэр.

Предположим, что у них самих никогда не было художественной литературы и каждый кристаллик из библиотеки Бауэра они приняли за конкретную информацию о Земле и ее человечестве, каждый кристаллик облекли в плоть и кровь и стали искать в созданном разумное начало, которого никогда там не было – такие уж книги, за редким исключением, собирал бедняга Руди…

Я кропотливо перебрал все названия. Герои моей второй галлюцинации, свидетели убийства Кеннеди – герои нашумевшего в свое время романа Вудлера «Тысяча лет от рождества Иуды». Штенгер вынырнул прямиком из бестселлера «Ангел в грязи». И с остальными, без сомнения, то же самое – главные и второстепенные персонажи…

Что же в таком случае должны были думать пришельцы, наблюдая Штенгера, Проповедника, Несхепса с компанией? Бессмысленную вражду вурдалаков и Команды? Сытых бездельников? Если сами обитатели этого мира поняли, что он нелеп и не имеет ни будущего, ни целей, то какой вывод должны были сделать пришельцы?

Они могли с точки зрения той информации, которой располагали, сделать и такой вывод: Разум и странные двуногие существа не имеют между собой ничего общего. Поэтому Бауэр и сидит возле обломков «Орлана» выпотрошенной куклой, поэтому Ревущие Холмы сопротивляются любым попыткам приблизиться к ним. Боюсь об этом думать, но, похоже, они махнули рукой на свое творение, и эксперимент продолжается только потому, что каждый уважающий себя ученый считает своим долгом довести опыт до конца. Быть может, их этика и мораль не позволяет разрушить однажды созданное. Хватит ли у них смелости и объективности сделать новые выводы, когда я вплотную подведу их к этому?

– Блестяще. – Кто-то несколько раз хлопнул в ладоши. – Просто великолепно.

Я вскочил. Рядом стоял Мефистофель, он был точно таким, как во время нашей первой встречи, но теперь я уже не считал его пришельцем, я знал, что и он сошел со страниц, правда, не «Фауста», – «Зачарованный лес» Шеммеля…

– Привет, – сказал я.

Он галантно поклонился Кати и подал мне узкую ладонь – тонкие пальцы в самоцветных перстнях.

– Чем обязан? – спросил я не очень приветливо.

– Всем. Всем, что вы здесь натворили.

– Ничего особенного я здесь не натворил.

– Как знать… Давайте отойдем.

Мы отошли от машины метров на двадцать.

– Я вас поздравляю, – сказал он.

– Значит, я угадал?

– Угадали.

– И вы тоже…

– И я, – сказал он.

– Послушайте, – сказал я. – Все я понимаю, кроме одного: где же вы сами, у какого берега?

– Примерно посередине, – сказал он. – Это всегда страшно – находиться посередине, а уж тем более здесь… Что вы знаете – город, лес, драконы? Свой пятачок вы обследовали досконально, но выше вам не подняться…

На меня повеяло отголоском какой-то трагедии, еще более тягостной, чем та, которую переживали город и лес. Сколько же этажей у проклятого эксперимента?

– Много, – сказал Мефистофель.

– Я могу что-нибудь для вас сделать?

– Можете. Убирайтесь отсюда.

– Не могу.

– Ах вот оно что… – Он оглянулся на джип. – Ну, это не проблема. Вашу очаровательную спутницу вы смело можете забирать с собой, за пределами острова она не рассыплется, не сгинет, это вам не подарки черта, сделано на совесть…

– А временной барьер?

– Направляясь на остров, вы пересекли его беспрепятственно, так же будет и на обратном пути.

– Нет, – сказал я. – Мне еще нужно заехать в одно место…

– Бросьте. Да, вы их помирите, в этом нет ничего невозможного, но нет и смысла. Вы правы. Во всем. Мы – герои забытых книг, все до одного. Хозяева эксперимента ничего не поняли. Но ваша правота – ваш проигрыш. Крохотный жучок забрался в громадный механизм, ползает по блокам, замыкает контакты… Вы дождетесь, что вас отсюда выметут как случайную досадную помеху. Ничего вы им не докажете, они вас попросту не видят. Микробы не могут договориться с вами, вы не можете договориться с экспериментаторами, а где-то есть великий и могучий, с которым не смогут договориться они. И так – ad infini-tum,[2] этажи, уровни…

– Софистика, – сказал я.

– Святая истина, – сказал он. – Если не верите – поворачивайте назад, пробивайтесь к Холмам, пока не увязнете. Я хочу вас спасти – для жизни, для любви. Возвращайтесь. Не стоит биться головой об стену. Позорно сдаваться, когда остались неиспользованные шансы, но если их нет… Отдайте шпагу. Не принимайте близко к сердцу невзгоды и горести обитателей этого мира. Никаких обитателей нет. Они – плесень в лабораторной чашке, муравьи под стеклом, у них нет ни прошлого, ни будущего. Впрочем… Впрочем, если вам так уж хочется их облагодетельствовать, вывезите их отсюда. Просто эвакуируйте. Достаточно двух-трех теплоходов…

Вот это была настоящая приманка, без дураков, и я едва не клюнул. В самом деле, чего проще – вырвать их отсюда, увезти…

Ну а Контакт? Кто знает, не возникнут ли на опустевшем острове новые города, еще более уродливая и фантасмагорическая ситуация? Нет, принимать подарки от дьявола опасно, даже если дьявол этот сошел со страниц забытого романа…

– Я не сведущ в демонологии, – сказал я. – Как заставить вас исчезнуть с глаз долой? Пентаграмму чертить?

– Значит, вы все же хотите…

– Значит, я все же хочу.

Он грустно улыбнулся и медленно растаял в воздухе. Как в сказке, дольше всего продержалась улыбка – на сей раз укоряющая. Я плюнул, вернулся к машине и сел за руль.

– О чем вы говорили? – встревоженно спросила Кати.

– О смысле жизни, – сказал я. – И этого типа вы боялись? Ну, братцы…

Мы проехали миль десять. Зеленая равнина сменилась березняком, в котором удобно было остановиться для некоторых надобностей. Я остановил машину, и мы разошлись в разные стороны. Возвращаясь, я услышал крик.

Кати стояла у машины запыхавшаяся, растрепанная, с кровоточащей царапиной на щеке, показывала в ту сторону, куда уходила, и повторяла:

– Там… там…

Я сцапал ее за плечо и хорошенько встряхнул. Пират с лаем прыгал вокруг нас, а потом вдруг притих, прижал уши, взъерошил шерсть на шее, настороженно поглядывая в ту сторону. Оттуда донесся короткий мощный рык.

– Чудовище! – сказала Кати. – Такое все зеленое. Там еще человек – не наш, на коне, оно его сожрет…

– Ну, это мы еще посмотрим, – сказал я, достал из машины пулемет и вставил магазин с разрывными. Пошел в направлении рыка, вскинув пулемет на плечо, как лопату. Следом шла Кати с двумя магазинами, а в арьергарде сторожко и медленно продвигался Пират. Зверюга ревела уже непрерывно, мерзко шипела и ухала, слышался стук копыт и конское ржанье.

От крайних деревьев до чудовища, расположившегося посредине огромной поляны, было метров сто. Увидев его, я приободрился – вряд ли оно могло устоять против заряженного разрывными ручного пулемета.

Как все сказочные чудища, оно являло собой вольную смесь реальных и мифических деталей. Этакое десятиметровое пузатое и хвостатое туловище ящерицы, к которому присобачена крокодилья голова на длинной мохнатой шее, зеленое, чешуйчатое, вдоль хребта от темени до задницы высокий красный гребень – в общем, мечта пулеметчика…

Оно ревело и щелкало пастью, и эти знаки внимания относились к всаднику на высоком муругом коне, облаченному в кольчужную рубаху и высокий шлем горшком, выставив перевитое ало-голубой лентой длинное копье, он кружился вокруг дракона, немилосердно шпоря коня, а конь вертелся на месте, брыкался, протестующе и жалобно ржал. Очень страшно ему было…

Зачем-то пригибаясь, я пробежал половину разделявшего нас расстояния, упал на траву, воткнул в землю сошки и поставил прицел на «50». Щелкнул затвором, повел стволом, примеряясь, чтобы не задеть всадника. Кати плюхнулась рядом, придвинула магазины.

Рыцарь наконец справился с конем, крича что-то, поучался на дракона, и я не мог стрелять, обязательно зацепил бы его.

Взметнулся длинный зеленый хвост, ударил с беспощадной меткостью. Раздался страшный чмокающий хлопок. Кати закрыла лицо ладонями.

Конь и всадник отлетели, как сбитая кегля. Разлетелось нa куски копье, покатился по земле всадник, забил ногами и истошно заржал конь. Я прицелился в шею у головы и нажал на спуск.

Рев перешел в утробный хрип и визг, фонтаном забила темная кровь, чудовище повалилось наземь, хлеща хвостом и суча лапами. Для верности я выпустил в него весь магазин, напрочь отсек башку и встал. Баталия окончилась с разгромным счетом.

Дракон лежал мертвый, конь тоже не шевелился больше а рыцарь стоял на четвереньках и, видимо, пытался сообразить, на каком это он свете. Такое состояние было мне знакомо…

– Живой? – спросил я его. – Костей не поломал?

Он уставился на меня испуганно и удивленно:

– Прекрасный сэр…

Белобрысый растрепанный юнец, бледное, почти мальчишеское лицо с маленькими несерьезными усиками. Честно говоря, я представлял себе рыцарей более матерыми.

– Прекрасный сэр… – повторил он, смахивая с лица кровь. Я помог ему подняться, он взглянул на меня, на Кати, на мертвое чудище. Пират, вытянув шею, осторожно обнюхивал кольчугу. – Оно мертво, я вижу…

– Не беспокойся, я его прикончил, – сказал я.

– Мертво… – повторил он с недоверием, словно не хотел верить глазам. – Нужно ли понимать так, сэр, и вы, леди, что вы спасли меня колдовской силой?

– Вот именно, – сказал я и для вящей наглядности всадил короткую очередь в брюхо дохлого дракона. – Как это ты полез на него с копьецом? Тут что, замешана прекрасная дама?

– Но, сэр… Как можно поступить иначе, если оно и ему подобные пожирают людей на дорогах?

– Да-да… – промямлил я.

Нет, ничего общего с тем граалящим болваном. В том, чтобы выйти на дракона с пулеметом, нет не только героизма, но даже элементарной смелости – обреченная на удачу эскапада, заранее известно о превосходстве бризантной очереди над первобытной свирепостью. Гораздо больше смелости нужно было иметь этому мальчишке, выехавшему заполевать чудовище с копьем – не из-за прекрасных глаз юной принцессы, не из тщеславного желания попасть в летописи и баллады, просто потому, что дракон топчет твою землю, пожирает твоих земляков и кто-то должен его остановить. Понимаете вы, Холмы, что это значит – человек скачет на Дракона с копьем в руках? Нет? Тогда мне жаль вас…

Пришлось взять на себя заботу о парне. Его лошадь погибла, а приехал он издалека – по меркам человека, для которого единственным средством передвижения остается.

– Ну, это мы еще посмотрим, – сказал я, достал из машины пулемет и вставил магазин с разрывными. Пошел в направлении рыка, вскинув пулемет на плечо, как лопату. Следом шла Кати с двумя магазинами, а в арьергарде сторожко и медленно продвигался Пират. Зверюга ревела уже непрерывно, мерзко шипела и ухала, слышался стук копыт и конское ржанье.

От крайних деревьев до чудовища, расположившегося посредине огромной поляны, было метров сто. Увидев его, я приободрился – вряд ли оно могло устоять против заряженного разрывными ручного пулемета.

Как все сказочные чудища, оно являло собой вольную смесь реальных и мифических деталей. Этакое десятиметровое пузатое и хвостатое туловище ящерицы, к которому присобачена крокодилья голова на длинной мохнатой шее, зеленое, чешуйчатое, вдоль хребта от темени до задницы высокий красный гребень – в общем, мечта пулеметчика…

Оно ревело и щелкало пастью, и эти знаки внимания относились к всаднику на высоком муругом коне, облаченному в кольчужную рубаху и высокий шлем горшком. Выставив перевитое ало-голубой лентой длинное копье, он кружился вокруг дракона, немилосердно шпоря коня, а конь вертелся на месте, брыкался, протестующе и жалобно ржал. Очень страшно ему было…

Зачем-то пригибаясь, я пробежал половину разделявшего нас расстояния, упал на траву, воткнул в землю сошки и поставил прицел на «50». Щелкнул затвором, повел стволом, примеряясь, чтобы не задеть всадника. Кати плюхнулась рядом, придвинула магазины.

Рыцарь наконец справился с конем, крича что-то, помчался на дракона, и я не мог стрелять, обязательно зацепил бы его.

Взметнулся длинный зеленый хвост, ударил с беспощадной меткостью. Раздался страшный чмокающий хлопок. Кати закрыла лицо ладонями.

Конь и всадник отлетели, как сбитая кегля. Разлетелось на куски копье, покатился по земле всадник, забил ногами и истошно заржал конь. Я прицелился в шею у головы и нажал на спуск.

Рев перешел в утробный хрип и визг, фонтаном забила темная кровь, чудовище повалилось наземь, хлеща хвостом и суча лапами. Для верности я выпустил в него весь магазин, напрочь отсек башку и встал. Баталия окончилась с разгромным счетом.

Дракон лежал мертвый, конь тоже не шевелился больше, а рыцарь стоял на четвереньках и, видимо, пытался сообразить, на каком это он свете. Такое состояние было мне знакомо…

– Живой? – спросил я его. – Костей не поломал?

Он уставился на меня испуганно и удивленно:

– Прекрасный сэр…

Белобрысый растрепанный юнец, бледное, почти мальчишеское лицо с маленькими несерьезными усиками. Честно говоря, я представлял себе рыцарей более матерыми.

– Прекрасный сэр… – повторил он, смахивая с лица кровь. Я помог ему подняться, он взглянул на меня, на Кати, на мертвое чудище. Пират, вытянув шею, осторожно обнюхивал кольчугу. – Оно мертво, я вижу…

– Не беспокойся, я его прикончил, – сказал я.

– Мертво… – повторил он с недоверием, словно не хотел верить глазам. – Нужно ли понимать так, сэр, и вы, леди, что вы спасли меня колдовской силой?

– Вот именно, – сказал я и для вящей наглядности всадил короткую очередь в брюхо дохлого дракона. – Как это ты полез на него с копьецом? Тут что, замешана прекрасная дама?

– Но, сэр… Как можно поступить иначе, если оно и ему подобные пожирают людей на дорогах?

– Да-да… – промямлил я.

Нет, ничего общего с тем граалящим болваном. В том, чтобы выйти на дракона с пулеметом, нет не только героизма, но даже элементарной смелости – обреченная на удачу эскапада, заранее известно о превосходстве бризантной очереди над первобытной свирепостью. Гораздо больше смелости нужно было иметь этому мальчишке, выехавшему заполевать чудовище с копьем – не из-за прекрасных глаз юной принцессы, не из тщеславного желания попасть в летописи и баллады, просто потому, что дракон топчет твою землю, пожирает твоих земляков и кто-то должен его остановить. Понимаете вы, Холмы, что это значит – человек скачет на дракона с копьем в руках? Нет? Тогда мне жаль вас…

Пришлось взять на себя заботу о парне. Его лошадь погибла, а приехал он издалека – по меркам человека, для которого единственным средством передвижения остается конь. Он никак не хотел уходить без драконьей головы, твердил, что она ему необходима, что иначе не поверят и будут по-прежнему трястись от страха. Мы привязали голову к джипу, забрали рыцаря с собой и уехали.

Он проехал с нами миль сорок. По пути я пытался выведать у него побольше о его родных местах, но он отмалчивался, отвечал уклончиво, именуя меня прекрасным сэром, а Кати – прекрасной леди и принимал нас то ли за странствующих колдунов, то ли за чету архангелов, явившихся посмотреть, как идут дела у смертных. Мои расспросы его удивляли – он считал, что колдуны или архангелы должны все знать сами…

Все же кое-что я ухватил – где-то поблизости существовало крохотное феодальное государство. Живут себе помаленьку, сеют пшеницу, доят коров, молятся богу и святой деве, недавно изобрели горючую пыль (не порох ли?), и теперь лучшие умы ломают голову, как приспособить открытие против драконов. Драконы им здорово досаждали. Кати рассказывала, что и городу драконы в первый год принесли немало хлопот, но потом с помощью современного оружия удалось отвадить эту напасть. Несмотря на свою дремучую тупость, драконы вскоре прекрасно поняли, каких мест следует избегать. У соотечественников нашего рыцаря с обороной обстояло гораздо хуже. Арбалеты, мечи и копья – все, чем они располагали. Естественно, смертность среди драконоборцев была страшной. Он очень просил у меня пулемет, но я не мог доверить такое оружие парню из феодального то ли королевства, то ли баронетства. Чересчур идеализировать нашего нового знакомого тоже не стоило – он мимоходом похвастался, что имеет замок, угодья, сотни две сервов и вовсю пользуется вытекающими отсюда правами, правом первой ночи в том числе. Я ограничился тем, что велел ему предупредить своих о моем предстоящем визите в его страну, каковой вскорости последует. Он заверил, что имеет вес при дворе. Нам стоит только спросить дорогу к манору благородного Хуго де Бюрхалунда. Всякий покажет.

Расстались мы дружески. Мы высадили его там, где он попросил, – у холма с серым каменным истуканом, примитивно изображавшим «богородицу. От большой дороги ответвлялась и уходила куда-то за лес изрытая копытами узенькая и ухабистая тропинка. На вторичную просьбу подарить или продать пулемет я сделал внушительное лицо и заявил, что Высшие Силы это безусловно запрещают. Аргумент подействовал на него как нельзя лучше, он и не подумал обижаться. Он долго благодарил нас в стиле Томаса Мэлори, с моего разрешения попросил у Кати косынку, пообещав носить ее на своем шлеме и обрубить уши каждому, кто усомнится в том, что леди Кати Клер – самая прекрасная и добродетельная. Кроме того, он заверил, что поставит в нашу честь пудовую свечу и отслужит мессу. Он ушел, волоча за собой на подаренной нами нейлоновой веревке перепачканную пылью и кровью драконью голову. Мы помахали ему вслед и поехали своей дорогой.

Близилась ночь, и пора было подумать о ночлеге. Мы переправились через широкую реку по указанному на карте броду, и я решил, что можно остановиться на берегу – если верить карте, зверье здесь не водилось.

Глава девятая

– Это все довольно странно, – сказал я развалившемуся под деревом Пирату. – Ты и не представляешь, тип хвостатый, до чего это странно. Что же это ваш мир со мной делает?

Пират постучал хвостом по земле. Я вздохнул и посмотрел вниз, на берег, на этот нетоптаный песок, уютный и желтый. К такой реке прекрасно подошел бы чистый закат с длинными тенями и той особенной, прозрачной красотой нетронутых человеком мест. Стоять на обрыве, смотреть на сине-розовые облака, и чтобы ладонь лежала на плече симпатичной девушки вроде…

Я чертыхнулся и засвистел сквозь зубы «Серый рассвет» – неофициальный марш контрразведки, слова Кропачева, музыка Поллока, того, что служил в третьем десантном «Маугли».

Туман и мрак впереди,

веселых писем не жди

и девчонкам не ври, что герой…

Вновь только служба и ты,

и будут наши кресты

то ли на груди, то ли над тобой…

Я не понимал себя, злился на себя, не в силах понять, что со мной происходит. Пейзаж? Но я и раньше не упускал случая полюбоваться закатом или океаном. Что же происходит?

Кати бежала по берегу, в ее руках звенели котелки, которые она взялась вымыть, уверяя, что это ее обязанность. Видно было, ясно было, в глаза лезло, что для нее это не только особо важное и опасное задание, а еще и откровенная веселая радость двадцатилетней девчонки, вырвавшейся в красивые и таинственные места. Ей это простительно, но я-то, я-то! Суховатый, педантичный, привыкший переводить почти все впечатления на язык строгих формул, Командор, служака, мастер своего дела! Что делать, если твоим противником оказался ты сам? Кто я такой, чтобы пытаться перевернуть этот мир? Кто сказал, что его нужно переворачивать?

Людям это нужно, подумал я. Они люди – и те, кто скачет на чудовище с копьем наперевес, и те, кто чьей-то идиотской усердной волей превращены в вурдалаков, и те, кто шел на смерть, защищая относившихся к ним с издевкой обывателей. Все они должны поверить в то, что Разум – это обязательно добро, как должны в это поверить и те, кто их создал, неизвестные, непонятные, могущественные пришельцы, не нашедшие кошку в светлой комнате, не понявшие, что для того, чтобы быть человеком, не обязательно подчас иметь за спиной тысячу лет истории и тысячу поколений предков. Сколько работы, и какой…

Кати подошла к палатке, сложила котелки на брезент. Пират притворялся, будто пакеты с едой его нисколечко не интересуют. Быстро темнело. Я набрал приличную охапку сушняка, запалил костер, как делал когда-то в тайге, и оказалось, что Кати видит костер впервые в жизни…

Скоро стало совсем темно, от реки тянуло прохладой. Над горизонтом прополз золотой треугольник и исчез в зо-. лотой вспышке. В лесу совсем по-сибирски ухала сова. Как давно все же это было – тайга, темные, поросшие соснами холмы, рявканье рыси, крупные звезды, Млечный Путь…

– Никак не могу привыкнуть, что нет звезд, – пожаловался я, как будто она могла меня понять.

– А что такое звезды? – тут же спросила она.

Я рассказал ей про звезды – какие они блеклые, тусклые над нашими городами и какие они большие, колюче-белые, когда усыпают небо над тайгой, над степью. Как сверкает Млечный Путь, пояс из алмазов. Как над атоллами светит Южный Крест, как в старину моряки находили верный путь по Полярной звезде. Рассказал, каким разным бывает Солнце, какой разной бывает Луна, как катаются на досках по гребням волн, как ныряют за жемчугом. Мы сидели у костра, искры ввинчивались в темноту над нами, она слушала это, как сказку, и мне самому показалось, что это сказка…

– Ты там кого-нибудь оставил? – спросила она.

– Целый отдел, – сказал я. – Кучу жизнерадостных типов, которые сейчас завидуют мне и гадают о моей участи.

– Я не про то. У тебя там была девушка?

– Конечно нет.

– Все-таки «конечно»?

Я познакомил ее со своими взглядами на этот предмет, с жизнью, свободной от лирики, а потому веселой и спокойной.

– Ну разве так хорошо? – спросила она тихо. – Я понимаю, у нас, но там, где у вас есть все это, где вы все можете и вам все подчиняется…

– А чем плохо? – спросил я. – Если бы я там кого-нибудь оставил, сейчас было бы труднее…

Я обнял ее. Она не изменила позы, не пошевелилась, и я убрал руки. Это была последняя попытка убежать от себя самого, остаться прежним, незыблемым сухарем. Поняла она это или нет?

– Опять ты все испортил, – тихо, грустно сказала Кати. – Если бы ты обнял меня раньше, когда рассказывал о звездах… Ну зачем ты все испортил?

Она поднялась и ушла в палатку. Я достал из машины одеяло, закутался в него и улегся рядом с прогорающим костром. А что еще оставалось делать?

На рассвете тронулись в путь. Петляли и плутали мы отчаянно. Неплохо, конечно, иметь при себе прекрасную карту, где указаны все тропы и едва ли не каждая рытвина на дороге, но если никто прежде не ездил по этим дорогам… Будь вместо джипа вертолет, не осталось бы никаких затруднений, но вертолета не было. Компаса тоже. Когда я при сборах заикнулся про компас, Ламст и Отдел воззрились на меня с такой обезоруживающей наивностью, что я смешался, пробурчал что-то непонятное и сделал вид, будто ужасно озабочен вопросом, как лучше разместить в машине снаряжение. Не было у них компасов. Так что по сравнению с нами Колумб был в лучшем положении – от него требовалось всего лишь плыть и плыть на запад, а единственной трудностью было поддержание порядка на борту. У нас на борту царила идеальная дисциплина, но с навигацией обстояло хуже – рыскали без руля и без ветрил…

Вурдалачьи Леса невольно внушали уважение. Это действительно были Леса с большой буквы, густые, неприветливые, извивавшаяся то среди зарослей, то среди унылых серых болот дорога сузилась до ширины джипа и стала, собственно, звериной тропой. И это вовсе не метафора, какие-то звери здесь водились, не те доисторическо-мифические чудовища – таким здесь просто не повернуться, – а обыкновенные лесные звери, о которых мимоходом упоминалось в папке «Разное». Пират их чуял…

Сосны в зеленой паутине лишайника, мрачная непроглядная стена леса, заросли странных голубых кустов, усеянных желтыми шариками, чей-то четырехпалый след на влажной земле у ручейка, поджарая длинная тень, мелькнувшая в редколесье слева, тишина, деревья, деревья, тишина… Кати молчала, придвинувшись вплотную ко мне, чтобы и локоть не выступал над бортом машины. Я сам поймал себя на желании поднять брезентовый верх, а кобуру расстегнул уже давно.

Все это эмоции, тени первобытных страхов, летаргически продремавших в мозгу тысячелетия. От зверей нас надежно защищали скорость машины и оружие, да и не пойдут звери на шум мотора, звери здесь, в общем-то, обычные. Бояться следовало человека. По моим расчетам те, кого я отпустил, должны были уже вернуться, но на то и существуют непредвиденные случайности, чтобы разрушать самые продуманные планы. Примеров немало. Они могли, опасаясь подвоха, бросить на полдороги грузовик и уходить пешком, они могли не успеть предупредить обо мне свои форпосты, да мало ли что, каждому первокурснику факультета контрразведки известно, что полковника Редля погубил забытый в такси чехольчик для перочинного ножика, безупречно спланированная операция «4-Камея» провалилась из-за того, что опоздал паршивый пригородный автобус, а майор Ромене чуть не погиб из-за того, что мелкий воришка украл у него зонтик, который был паролем…

Дорога вновь расширилась, теперь джип мог бы на ней развернуться, и это мне понравилось. Лес ощутимо поредел, больше стало зарослей голубых кустов, появились пересекавшие дорогу тропинки, не похожие на звериные тропы, десятки неуловимых признаков свидетельствовали о близости жилья.

Поворот вправо. Я затормозил – трудно было проехать мимо этого. На обочине стоял броневик – зеленый, длинный, краска на бортах облупилась, металл разъела ржа. Он стоял вертикально, перпендикулярно земле, касаясь ее лишь узкой полоской бампера, в диком, невообразимом, невозможном положении, стоял и не падал, нелепый памятник неизвестно кому, а трава вокруг была усеяна множеством крохотных стеклянных вороночек, и на дне каждой переливалось что-то, словно бы капля росы на листе. На борту еще можно было прочесть номер: «104».

– Сто четвертый, – прошептала Кати. – Вот он, оказывается, где… Нужно посмотреть.

Мне самому хотелось посмотреть, но что-то не пускало, то ли эти непонятные вороночки, то ли трава, которая не шевелилась под ветерком и выглядела словно бы стеклянной, поддельной, то ли навязчивая мысль, что от прикосновения или просто звука шагов многотонная машина обрушится на голову. Я не мог подойти. Создалось впечатление какой-то границы, черты, терминатора, межевого знака между обыденностью и ирреальностью…

– Потом посмотрим, – сказал я и дал газ.

Дорога больше не расширялась, но лес редел и редел. Пират успокоился. Мы тоже. И когда я увидел издали, что поперек дороги лежит толстое бревно, не испытал особого страха – аккуратно подвел машину к преграде и выключил мотор.

Наступила космическая тишина. Пират моментально насторожил уши – по обе стороны от дороги кто-то был.

– Есть здесь кто-нибудь? – громко спросил я.

С двух сторон на дорогу вышли люди, одного я узнал – тот высокий, правда, сейчас в новом чистом свитере. Оружия у них я не заметил, и держались они не угрожающе.

– Привет, – сказал я. – Добрались благополучно?

– Да, – ответил он сухо. – Выходи из машины, и пошли. Девушка остается здесь. Собака тоже.

– Но…

– Можешь поворачивать назад, если что-то не нравится. МЫ тебя не звали. Идешь?

– Иду, – сказал я, пожал руку Кати и выпрыгнул из машины.

Меня повели по тропинке, уходившей влево от дороги. Деревья вскоре кончились, низкие голубые кусты росли сплошным ковром. Я увидел деревню – круглые деревянные домики стояли как попало, без намека на улицы, домиков было много, у крылечек играли чисто одетые дети, тут же бродили во множестве какие-то толстые мохнатые звери величиной с овцу. Окна домов были застеклены, и над крышами я не увидел труб. А что я, собственно, ожидал увидеть? До чего же прочно въедаются в мысли термины, не вытравишь… «Вурдалачьи Леса» – и в голову помимо воли лезет никогда не существовавшая чепуха: саваны, синие лица, замогильный хохот, зубовный скрежет. «Это, верно, кости гложет красногубый вурдалак…» Уж если я, пришелец извне, поддался гипнозу термина, что же тогда спрашивать с горожан?

Мы шли, и никто не обращал на нас внимания. Может быть, обо мне и не знали.

– Сюда, – сказал высокий.

Я поднялся по ступенькам, открыл дверь и придержал ее для него, но он махнул рукой – дескать, иди один.

Обыкновенная комната, привычная мебель. Снова не ожидал? Чего же тогда стоят все твои добренькие мысли о равенстве и братстве? «Да, они такие же люди, но мы цивилизованнее – как-никак у нас многоэтажные дома и асфальт на улицах». До чего же цепко и надежно устроилось в нас это пристрастие – встречать по одежке, хоть провожать-то по уму окажемся в состоянии!

– Здравствуй, – сказал сидевший за столом. – Меня зовут Пер. Садись.

Он был стар, но не дряхл, на сморщенном годами и жестокой мудростью лице светились неожиданно голубые молодые глаза – два окатных камешка. Мебель, люстра – двойное зеркало, обитатели антимира считают антимиром наш мир, обе стороны правы и не правы…

– Итак, зачем ты пришел? – спросил он. – Либо в мире наконец изменилось что-то, либо…

– Опасаетесь провокации по большому счету?

– Опыт… – сказал он.

И перед глазами у меня встали рыжий карьер, волочащиеся за броневиками трупы, красное пятно на асфальте и быстро вбирающий его песок… Он имел право на любые подозрения.

– Ваш опыт годился, пока не было меня, – сказал я.

Лицо индейского божка не дрогнуло.

– И что же ты за персона, если с твоим появлением становится ненужным весь наш опыт?

Я рассказал ему то, что рассказывал вчера в Отделе, и даже больше – в Отделе я не касался своих мыканий в этом мире, а ему рассказал, как сам ждал расстрела под моросящим дождиком, что чувствовал, когда на моих глазах убили Джулиану, про мои метания, обретения и потери. Он невозмутимо слушал, он очень хорошо умел слушать…

– Знаешь, почему я верю, что ты не разведчик Команды?

– Карта?

– Твое отношение к ней. Ты убежден, что Команда, имея карту, без труда может нас уничтожить, и считаешь, что, показав карту нам, тем самым демонстрируешь отсутствие злых намерений.

– Разве не так?

Он засмеялся коротким курлыкающим смешком:

– Мы с таким же успехом можем уничтожить город, как и они – нас. Неизвестно, кто кого…

– Но Ламст говорил…

– От отчаяния можно сказать многое.

– Тот броневик, сто четвертый… – сказал я. – Черт, я-то думал, что во всем разобрался. Кто же из вас сильнее?

– А какое это имеет значение для того, что ты задумал?

– Вы правы, – сказал я. – Это не имеет ровным счетом никакого значения, и не стоит прикидывать баланс сил. Вам нужна война?

– Она никому не нужна.

– Об этом и разговор. Пора кончать войну.

– Ты понимаешь, как это сложно – кончать ТАКУЮ войну? Пройдет много времени, прежде чем исчезнет подозрительность с обеих сторон. У города есть внутренние проблемы, у нас их не меньше. Эксцессы, рецидивы, вспышки…

– Никто и не говорит, что это легко, – сказал я.

– Нужны гарантии. Серьезные гарантии грандиозных свершений.

– Разумеется, – сказал я. – Однако не кажется ли вам, что первый шаг уже сделан?

– Но понадобится и второй, и третий…

Он явно на что-то намекал, но я не мог его понять, а он не желал облегчить мне задачу.

– Тебе не кажется странным, что я ничего не сказал ни об раскрывшейся загадке нашего происхождения, ни о наших… творцах, ни о внешнем мире?

– Кажется, – сказал я. – Согласитесь, это несколько ошеломляющие новости.

– Еще бы. Но поверь, установление мира для нас важнее всего остального, как бы ошеломляюще И долгожданно оно ни было. Поговорим лучше о том – как мы поняли – что нужно менять что-то в себе…

Через полчаса я вышел от него, присел на крылечке. Поблизости смеялись дети, таская за уши мохнатого звереныша. Я сунул руку в карман и с легким сердцем поставил пистолет на предохранитель.

Вот мы и постарели и еще на одну операцию. По-разному можно стареть – на десять лет, на одну войну, на долгое путешествие, на короткую беседу, на самую трудную в мире операцию, которой никто не приказывал заниматься, но невозможно было бы не заняться ею.

Кати, когда все закончится, я расскажу тебе сказку – про то, как некий злой волшебник превратил людей в вурдалаков, в упырей, но люди почувствовали неладное и задались целью найти средство вновь стать людьми. Им было очень трудно, у них были свои разногласия, свои проблемы, свои любители крайностей, но они упорно искали живую воду, способную расколдовать их, – и нашли наконец. После этого им остается убедить других людей, что они перестали быть чудовищами из сказок, и это, Кати, будет труднее всего, труднее даже, чем найти живую воду…

Пер вышел на крыльцо, присел рядом:

– Как я понимаю, прописанного в деталях плана у тебя нет.

– Нет, – признался я. – Но это не главное. Главное – признать, что нужно заключить мир.

– Для тебя действительно очень важно, продолжаться или нет войне?

– Я уже устал это доказывать.

– На словах доказывать легко, – сказал он.

– Я рискую жизнью. Я рискую не вернуться в свой мир.

– А если этого мало?

– Что же вам еще нужно?

– Верить тебе.

– Ну так верьте, черт возьми!

Его глаза были удивительно юными.

– Верить… – сказал он. – Это так легко и так трудно – верить…

Неожиданно повернулся и ушел в дом, оставив меня одного. Я растерянно посмотрел ему вслед. Он готов был сотрудничать со мной, он хотел верить мне – но я никак не мог понять, к чему сводились его намеки и недомолвки. Что он имел в виду, говоря о надежных гарантиях?

Пират подбежал ко мне, схватил за рукав и потащил куда-то за дом. Он отскакивал, отбегал немного, возвращался, прыгал вокруг меня, лаял, снова хватал за рукав, жалобно визжа. Я пошел следом. Он страшно обрадовался, увидев, что его поняли, и побежал впереди, то и дело оглядываясь. В его глазах была почти человеческая тоска. Я очень хорошо знал и понимал собак, и оттого встревожился.

Пес вломился в заросли голубых кустов, я бежал за ним и на бегу рвал из кармана пистолет. Желтые шарики липли к куртке, ветки хлестали по лицу, и я сообразил, что пес кружным путем ведет меня к тому месту, где осталась машина.

Кусты кончились. Пират завыл, кружась вокруг джипа.

Она лежала лицом вниз, волосы разметались по траве, лежала в уютной позе спящего человека, спрятав лицо в сгибе руки, и если бы не нож… Кинжал с черной узорчатой рукояткой вонзился в спину у самой шеи, под воротником пушистой рубашки.

Я опустился на колени, поднял ее за плечи и повернул лицом к себе, локтем отталкивая мечущегося вокруг Пирата. Как в тридцать шестом в Мадрасе, как в тридцать восьмом в Коломбо, как в сороковом на том безымянном пустыре, везде одно и то же – бесполезная тяжесть пистолета в руке, запоздалая жажда мести. Если б вовремя понять, не пришлось бы нам пенять, не пришлось бы обвинять опоздания…

На ее лице было только изумление, она успела удивиться, когда что-то ударило в спину, и больше ничего не успела, так и не поняла, что ее убили. Мой дядя, старший брат отца, называл такую смерть прозрачной, а уж он, двадцать лет протрубивший в Особой Службе ООН, предшественнице МСБ во времена, когда многие не верили, что когда-нибудь будет создана МСБ, навидавшийся всякого в те огненные времена великого перелома, знал, что говорить и что как называть. Прозрачная смерть. Когда говорят о смерти, всегда спешат сказать, что желали бы себе именно такой, мгновенной, как удар молнии, внезапной, как наши решения, круто меняющие жизнь, мгновенной, как удар молнии. Я тоже говорил так, но досталось это не мне. Сначала Камагута-Нет-Проблем, потом Мигель-Бульдозер, Панкстьянов, Реджи Марлоу, Дарин – все это были свои, тертые и битые, с дубленой дырявой шкурой профессионалы. А здесь была девчонка, которой по высшей справедливости полагалось жить да жить и не играть в наши жестокие игры. Правда, эти игры не спрашивают нашего согласия на участие – сплошь и рядом…

Пират заворчал над ухом. Я поднялся и увидел Пера в сопровождении того, высокого, и другого, незнакомого. Они шли ко мне. Я яростно огляделся, увидел торчащий приклад, выхватил из машины пулемет и снял его с предохранителя. Высокий, увидев это, поднял какую-то штуку с прозрачным стеклянным стволом, но Пер, не оборачиваясь, пригнул его руку к земле.

Пер шел ко мне. Я поднял пулемет и положил палец на спуск, а он все равно шел, старый, но не дряхлый, с ясными молодыми глазами, расстояние между нами сокращалось, и в глазах его была та же самая боль, тоска по времени милосердия. И я опустил пулемет – я не мог стрелять в самого себя. Принесенная с собой мораль, логика, представления о добре и зле здесь не годились…

– Слушай, – устало и тихо сказал Пер. – Мы многие годы убивали друг друга, научились никому и ничему не верить. Всегда была только смерть – ради смерти. Если ты знаешь жизнь, ты должен знать, что смерть ради смерти – это еще не все. Бывает еще и смерть ради жизни.

– Да, – сказал я. – Я это знаю. Но зачем?

– Бывает и смерть ради жизни, – повторил он. – Может быть, это слишком жестоко, но… Я должен был верить, и я очень хочу верить. Если теперь ты сделаешь все, что обещал, будешь работать для мира, я поверю окончательно.

Он ждал. Жестокость – это страшно, это плохо, но в мире, где никогда не было однозначных понятий, в мире, где красивые строчки прописей непригодны при столкновении с грубой прозой, невозможно обойтись прописными истинами. Путь к счастью – это отвесный, заросший колючками склон, на нем обдираешь руки до крови и обнаруживаешь, что абстрактные понятия следует толковать на разные лады, следует не верить собственным глазам, не сердцем, а рассудком добираться до истин…

Я сел на землю, оперся спиной на колесо, так и не выпустив из рук бесполезный пулемет.

– Был такой человек – Георгий Саакадзе, – сказал я им, молча стоявшим надо мной. – Чтобы освободить свою родину, он оставил врагам заложником своего сына, зная, что сыну не спастись… Я вернусь. Пер, даже теперь…

– И что случилось с сыном? – спросил высокий.

– Что, по-вашему, с ним могло случиться? – спросил я, не глядя на него.

Было. Александр Невский прошел через татарский костер, унижением отстояв будущее торжество. Ради спокойствия в государстве Петр Первый не пожалел сына. Было, было…

Я развернул машину и медленно поехал прочь. Кати сидела рядом и смотрела вперед все так же изумленно, я не мог оставить ее там, я еще не все сделал для нее и не все ей сказал. Машина летела по ухабистой лесной дороге, я газовал и газовал, клацал зубами Пират, плечо Кати задевало мое, закрыв глаза, я мог думать, что она жива, что не было никакого кинжала, не было самого важного и самого трудного экзамена в моей жизни. Когда я понял, что плачу, уже не удивился…

Я привез ее к тому месту, где рассказывал о звездах и разудалых капитанах, спьяну открывавших новые моря и земли, о дельфинах и таинственном морском змее, о моем и ее мире.

Теперь я мог сказать ей все – что люблю ее, что не знаю, как буду без нее, что я за себя и за нее совершу все задуманное, что я…

…Пятнистые танки и наглая, полупьяная, с засученными рукавами мотопехота катились лавиной, и над колоннами надоедливо зудела мелодия «Лили Марлен», измотанные батальоны оставляли город, над которым безнаказанно висели «юнкерсы» – самый первый год, самый первый месяц. И уже не было никакого порядка, а на обочине лежала мертвая девочка лет трех, красивая, в белом воздушном платьице, и другая девочка, шагавшая рядом с матерью, показывала ‘на ту, лежащую, и просила: «Мам, заберем куклу, ну давай куклу заберем…» Прадед сам это видел, он тогда со своими оперативниками вылавливал в тех местах десантников-диверсантов из полка «Бранден-бург-600». Высшая несправедливость войны в том, что на ней убивают…

Я многое сказал ей и поцеловал так, как хотел, но не успел.

Ритуал похорон наших офицеров разработан давно: гроб на бронетранспортере, алые и белые цветы, ордена на подушечках, обнаженные шпаги, сухой треск трех залпов, оркестр играет древнюю китайскую мелодию «Дикие гуси, опускающиеся на песчаную отмель» – самую печальную мелодию на Земле. Правда, Камагуту мы хоронили под полонез Огинского, он так хотел, а Панкстьянова – вовсе без музыки, опять-таки по высказанному вскользь пожеланию, а гроб Дарина был пустым, и его было очень легко нести…

Вся моя воля, вся способность управлять собой потребовались, чтобы засыпать ее лицо, ведь я знал, что никогда больше не увижу ее, и лопата весила тонны, а песок смерзся в лед.

Я оставил себе только принесенный из большого мира служебный пистолет. Все остальные магазины я расстрелял в воздух, отнес и выбросил в реку все оружие, какое у меня было, – я не собирался больше стрелять на этой земле. Полагалось что-то написать, но я не знал ни года ее рождения, ни года смерти – по меркам большого мира ничего подобного у нее не было. Собрав пригоршню горячих гильз, я выложил в изголовье холмика короткое слово «КАТИ». И ничего больше.

Несколько лет назад я провел три месяца в Сальвадоре, в Баии. По делам службы, под чужим именем, с чужим прошлым. Не скажу, что это было самое приятное время в моей жизни (эпизод с адвокатской конторой относится как раз к этому периоду), но кое-какие воспоминания остались. Для нас, вселенских бродяг, один какой-то день, одно пустяковое с точки зрения беззаботного туриста воспоминание оказываются ценными и неотвязными. Ало-голубой закат на набережной Лангелиние, дождливый день у подножия Рюбецаля, жареная курица на деревянном блюде в кабачке Алвеса на Ладейро-до-Алво. Там, у Алвеса, мне и рассказывали – у них в Баии верят, что каждый отважный человек становится после смерти звездой на небе. Новой, еще одной звездой. Главное, чтобы человек был отважным. Что ж, хочется верить, что сегодня ночью на небе появится новая звезда, жаль, что мне и в эту ночь не придется увидеть звезд и узнать, которая из них – ее.

Пришлось силой уводить Пирата от холмика, он сдался не сразу. Снова под колеса летела дорога, а мне казалось, что машина стоит на месте, как это было возле Холмов, до которых еще предстояло добраться, чтобы заставить их поверить в то, чего они не заметили, не увидели.

Мефистофель возник на опустевшем месте Кати внезапно, как и полагается сказочному черту.

– Вы понимаете, на что замахиваетесь? – говорил он. – Вы понимаете, как мало значите для хозяев эксперимента? Они вас не заметят, для них вы – ноль, пустяк, странная точечка в окуляре микроскопа, соринка, ползущая не в ту сторону, и только. Остановитесь, пока не поздно!

– Идите вы к черту, – сказал я. – Поймите и вы, что вас – нет. Вы могущественнее всех здешних людей, но они – люди, а вы – материализовавшийся скепсис, воссозданный с дурацким усердием. Я в вас не верю, вас нет…

Он стал таять, но его порицающий голос еще долго преследовал меня, обволакивал логической паутиной отточенных до затертости угроз, предостережений и призывов к торжеству «здравого смысла»…

Я остановил машину и поднял к глазам бинокль. Фиолетовые линзы уничтожили расстояние, сжали линию в точку, я увидел возле решетчатой вышки, возле машины худую высокую фигуру в длиннополой шинели – наверное, он и не покидал форпоста.

Я отпустил тормоза и помчался вниз, борясь со смертной тоской, прижимая ладонью кнопку сигнала – мне хотелось, чтобы он увидел меня издали.

Он вышел к обочине, всматриваясь из-под руки – автоматический жест, нелепый в мире без солнца. Я остановил машину рядом с ним, вылез и сел в траву, прижавшись затылком к нагревшемуся борту вездехода. Смотрел на зеленую равнину, едва заметно выгибавшуюся у горизонта цепочкой холмов, в голове кружились обрывки самых разных разговоров, всплывали в памяти лица живых и мертвых, и только сейчас я ощутил, как страшно устал за эти четверо суток – считанные минуты по часам «Протея». Что ж, теперь можно ни о чем не думать, кроме того, о чем думать необходимо, – о том, что наконец-то удалось найти себя настоящего, о том, что по собственной глупости прошел мимо своей любви, а когда спохватился, было уже поздно. И о том, сколько еще предстоит сделать.

– Как же вы так… – сказал Ламст, глядя на пустую мою машину.

– Так тоже бывает, ~ сказал я. – Мертвые приказывают нам долго жить, Ламст, а что такое приказ в нашем деле, вы хорошо знаете. Если приказы нарушают, то только для того, чтобы лучше выполнить…

Небо над нами было голубым, несмотря ни на что.

Нам с ним было не так уж много лет, и мы знали друг о друге, что можем работать, как черти.

Что-то коснулось моего плеча, и я медленно поднял голову.


Абакан, 1979

Дождь над океаном

3 вандемьера 2026 года.

Время – среднеевропейское. Вторая половина дня.


И была Европа, и была золотая осень, именуемая по ту сторону океана индейским летом, и был солнечный день: день первый.

Фотограф тщательно готовил аппарат. Камера была старинного образца, из тех, что не начинены до предела автоматикой и электроникой, – ее хозяин по праву считался незаурядным мастером и в работе полагался лишь на объектив да на то неопределимое словами, что несколько расплывчато именуется мастерством. Или талантом. Те двое за столиком летнего кафе его и не заметили, не знали, что сразу привлекли внимание. Молодые, красивые, загорелые, в белых брюках и белых рубашках, бог весть из какого уголка планеты залетевшая пара, беззаботные влюбленные из не обремененного особыми сложностями столетия.

Он выжидал самый подходящий момент и наконец дождался. Пушистые и невесомые волосы девушки красиво просвечивали на солнце, четко обрисовывался мужественный профиль ее спутника, и этот их наклон друг к другу, отрешенная нежность во взглядах и позах, широкая и сильная ладонь мужчины в тонких пальцах девушки, крохотная радуга, родившаяся в узких бокалах, – все и было тем мгновением, которое следовало остановить. Подавив всплывшее на миг пронзительное сожаление о собственной давно растаявшей молодости, фотограф нажал кнопку. Едва слышно щелкнул затвор.

– Нас фотографируют, – сказала девушка.

– Это не то, – сказал ее спутник. – Это нимайер, тот самый. Будет что-нибудь вроде «Этюда с солнцем». Итак?

Играя его пальцами, девушка с беззаботной улыбкой продолжала:

– Когда он впервые изменил траекторию, в Центре поняли, что это искусственный объект. Внеземной искусственный объект. К нему приблизился «Кондор». Через две минуты связь с «Кондором» прервалась. Космолет дрейфует, такое впечатление, будто он абсолютно неуправляем. К нему вышли спасатели. Вскоре объект лег на геоцентрическую орбиту и постепенно снижается. Прошел в полукилометре от станции «Дельта-5», после чего связь со станцией прервалась. Датчики системы жизнеобеспечения сигнализируют, что экипаж мертв. Что экипаж сам разгерметизировал станцию…

– Его держат радарами?

– Да, лучи он отражает. Размеры – десять-двенадцать метров, правильных очертаний.

– Маловато для космического корабля, – сказал мужчина. – Автоматический зонд?

– Зонд-убийца… – сказала девушка. – Совет Безопасности заседает непрерывно. Сначала хотели просто сбить его, но потом все же рассудили, что открытой агрессивности он не проявляет – пострадали только те, кто оказался близко от него. Так что решено наблюдать.

– И при чем тут я? Неужели…

– Да, – сказала девушка. – Он начал торможение, если не последует новых маневров, через девять часов с минутами приземлится на территории этой страны. Поскольку резидентом здесь ты…

– То мне предстоит заниматься еще и инопланетянами. Прелестно, никогда и подумать не мог.

– Но ты же понимаешь, Ланселот…

– Понимаю, – сказал он. – Все прекрасно понимаю и помню, в какой стране нахожусь. Нейтралы с тысячелетним стажем, единственное на планете государство, сохраняющее национальную армию и разведку, одержимое прямо-таки манией независимости, которую они сплошь и рядом толкуют просто-напросто как противодействие любым начинаниям Содружества. И в ООН они соизволили вступить лишь пятнадцать лет назад.

– Тем более нельзя угадать, как они поведут себя сейчас, – сказала девушка.

– Ну конечно. Впервые в истории приземляется искусственный объект инопланетного происхождения, причем на их территории. Наверняка они не допустят к себе ни комиссию, ни тем более войска ООН.

– Но ведь на сей раз обстоятельства…

– Именно потому, – сказал мужчина. – Анна, я здесь сижу пять лет, я их знаю. Конечно, вопрос чрезвычайно серьезен, дипломаты заработают, как проклятые, но когда-то их еще уломают? И уломают ли? Не драться же частям ООН с их армией, не оккупировать же страну… И они это очень быстро поймут и будут держаться до последнего… Пошли.

Он бросил на столик банкнот, и они медленно пошли по набережной, держась за руки. По голубой воде плавно скользили яркие треугольники парусов, отовсюду неслась веселая музыка, воскресный день перевалил за полдень.

– Иногда я прямо-таки ненавижу свою работу, Анна, – сказал Ланселот. – Из-за того, что эти динозавры цепляются за идиотские традиции, мы вынуждены держать здесь наблюдателей, терять время и силы, чтобы ненароком не просмотреть какого-нибудь вовсе уж неприемлемого выверта…

– Советник сказал, что у тебя есть человек в их разведке. Он имел в виду Дервиша?

– Да, – сказал Ланселот. – И не только в разведке. Умные люди, которые понимают всю нелепость ситуации и, разумеется, не получают от ООН ни гроша. И тем не менее по здешним законам любой из них может угодить в тюрьму за шпионаж в пользу «неустановленного внешнего врага». И мы ничего не сможем сделать.

– Я, признаться, до сих пор не могу понять…

– Ну да, – сказал Ланселот. – Я через это да-авно прошел. Конечно, это саднит как заноза, это трудно принять и понять – на разоружившейся и уничтожившей границы Земле существует такое вот государство-реликт. Ну а что же делать, Анна? Принудить их никто не может. Прав человека они не нарушают. Завоевательных планов не лелеют, глупо думать, что их армия способна противостоять всей остальной планете. Остается наблюдать и надеяться, что им надоест, что найдутся политики-реалисты и сделают последний шаг. Что, наконец, случится нечто, способное встряхнуть как следует замшелые каноны. Этот случай, например.

– Ты так спокоен?

– Конечно нет, – сказал Ланселот. – Я понимаю, что такое случается впервые. Но я просто не могу представить, что за штука вот-вот приземлится и почему гибнут имевшие неосторожность оказаться на ее пути. Да и некогда мне гадать. Если он приземлится здесь, работа предстоит не из легких, нужно подготовиться…

Она посмотрела с тревогой, и это не была игра на посторонних:

– Я боюсь за тебя…

– Не надо, ладно? – сказал он. – Очень трудно работать, когда за тебя боятся. Да, если разобраться, какая работа? Мы всего лишь будем следить за всем, что они предпримут, подслушивать и подсматривать с Земли и со спутников. Рутина.

Она молчала, и Ланселот, резидент Совета Безопасности, знал, что она вспоминает о тех троих, все же погибших здесь, несмотря на специфику работы и столетия. Она перехватила его взгляд и отвернулась, и он понял, что лучше промолчать и не упоминать о банановой корке, на которой можно поскользнуться через два шага, и о прочих верных слугах ее величества теории вероятностей. Он только чуточку сильнее сжал ее теплую ладонь.

– Когда-нибудь все кончится, – сказал он. – А что до… Анна, милая, я как-то привык не погибать и добиваться успеха, само собой получается…

– Я знаю, – сказала она.

Прохожих почти не было. Ланселот остановился, повернул ее к себе и поцеловал. Она тихонько отстранилась и пошла вдоль парапета, ведя ладошкой по нагретому солнцем граниту. Ланселот неслышно шел рядом. Интересно, думал он, почему Себастьян стал так часто ее присылать – считает, что я чуточку захандрил? Многие ведь хандрят. Трудно быть чем-то вроде персонажа старинного фильма, пусть ты и прекрасно понимаешь, насколько это важно и необходимо. Какие там, к черту, супермены…

– Я не верю в инопланетную агрессию, – сказала Анна, не оборачиваясь.

– Я тоже, – сказал он. – Хотя бы потому, что приличная агрессия наверняка обставлялась бы не так… Что ж, нужно трубить сбор. В первую очередь разыщу Дервиша. Вот если бы еще и полковник был из наших… Есть тут один полковник, чертовски любопытный экземпляр. Стоп! – Он приостановился. – Вот с этого и нужно было начинать. Если эта штука все же плюхнется сюда, наверняка ею займутся именно этот генерал и именно этот полковник. Девять часов, океан времени. Пошли.

Они спустились по широкой гранитной лестнице, пересекли площадь, традиционно украшенную статуей какой-то знаменитости времен средневековья, завернули за угол и сели без приглашения на заднее сиденье белой «альфа-кометы». Человек за рулем повернулся к ним:

– Заседание только что закончилось. Решение прежнее – наблюдать. Спасатели догнали «Кондора». Экипаж мертв. Они сами отключили подачу кислорода, немотивированное самоубийство, как и на «Дельте».

– Объект?

– Нужно торопиться, Ланселот, – сказал человек за рулем. Лицо у него застыло. – Нет у нас девяти часов. Он увеличил скорость, идет по той же траектории. Теперь никаких сомнений – это не люди. Люди таких перегрузок не выдержали бы.

– Может быть, они нейтрализуют перегрузки, – сказал Ланселот. – Антигравитация, что там еще…

– Черт их знает. У нас – не больше часа.


3 вандемьера 2026. Часом позднее.

Радиопереговоры наземных служб фиксируются орбитальной станцией «Фата-моргана»


– Я – Ожерелье-3. Объект миновал стратосферу.

– Я – Ожерелье-4. Объект миновал тропосферу.

– Я – Ожерелье-5. Объект совершил посадку. Ни с одним из известных типов космических аппаратов не ассоциируется. Место приземления в дальнейшем будет именоваться точкой «Зет».

– Я – Центр. В точку «Зет» мною выслан вертолет с оперативной группой. Арапахо – поддерживать непрерывную связь.

– Я – Арапахо. Объект имеет вид конуса высотой около пяти метров, диаметр основания около двух метров. Цвет – черный. Радиоактивного излучения, радиоволн не зафиксировано. Температура не отличается от температуры окружающей среды.

– Я – Ронсеваль. Бронедесантные поздравления завершили блокирование района.

– Я – Арлекин. Опергруппы вышли на исходные позиции.

– Я – Магистр. Со стороны ООН никаких демаршей не последовало. Прослушивание телефонов представительства ООН и его радиосвязи со штаб-квартирой проводится в соответствии с имеющимися планами. Дополнительные дешифровщики подключены.

– Я – Арапахо. Новых данных нет.

– Я – Икар. Три эскадрильи подняты в воздух и направляются в указанные квадраты.

– Я – Арапахо. Вертолет, производя беспорядочные маневры, удаляется от точки «Зет», резко меняя направление. Связи с экипажем нет.

– Я – Центр. Обеспечить наблюдение.

– Я – Арапахо. Только что вертолет разбился в восьми километрах юго-западнее точки «Зет».

– Я – Арлекин. Объект превратился в четыре автомобиля современных марок. Три проследить не удалось – затерялись в потоке автотранспорта. Четвертый движется на запад в квадрате три-шестнадцать.

– Я – Центр. Всем наземным опергруппам в квадратах три-четырнадцать и три-пятнадцать – немедленно на перехват. Разрешаю применять оружие.

– Я – Кадоген. Иду в три-шестнадцать.

– Я – Гамма. Иду в три-шестнадцать.

– Я – Дервиш. Иду в три-шестнадцать.

– Я – Икар. Ввиду наличия на шоссе большого количества машин боевой заход произвести невозможно. Звено барражирует в квадрате три-шестнадцать.

– Я – Арапахо. Даю ориентировку. Четвертый автомобиль – жемчужно-серый «грайне», модели «спорт».

– Я – Арлекин. Дополняю по данным полицейских постов. Номерной знак НВ-405-К-6. Приказу остановиться не подчинился. Движется на юг, по дороге 2-141.

– Я – Арапахо. Полицейский пост в квадрате три-шестнадцать на вызовы не отвечает. Вертолеты высланы.

– Я – Центр. Подключить посты квадратов два-десять, два-одиннадцать, два-двенадцать.

– Я – Дервиш. Нахожусь в квадрате три-шестнадцать. Блокирую дорогу 2-141.

– Я – Арлекин. Дервиш, он идет на вас, будьте готовы. Огонь без предупреждения.

– Понял, – сказал он.

Он вел машину уверенно, с небрежной лихостью знающего свое ремесло профессионала, и давно выработанный автоматизм позволял высвободить часть сознания, чтобы перелистать существующие только в памяти страницы ненаписанных писем. И слушать музыку.

Рядом с ним на сиденье поблескивал короткий черный автомат.

Бешеная гонка навстречу ветру или вдогонку за ветром так давно стала неотъемлемой частью его существа, что он задыхался, если приходилось пройти с черепашьей скоростью пусть даже короткий отрезок пути. И он просто боялся признаться себе, что гоняется за призраками, за пустотой. Хорошо еще, что на свете существует Ланселот и весь остальной мир. Может быть, наконец, и пришло настоящее?

Он протянул руку и тронул клавишу магнитофона. Звенели гитары, сухо прищелкивали кастаньеты, и на пределе печали звенел голос Рамона Ромеро:

И сломать – нелегок труд,

и подстроить.

Не для каждой и сожгут

город Трою.

Пьем невкусное вино,

судим-рядим.

Слишком много сожжено

шутки ради…

– «Поэма рассудка», – вспомнил он название. Иногда ему хотелось ненавидеть само это слово – рассудочность, рассудок. Рассудочно прикинули, слушали – постановили, погасили живое и нежное и назвали это приемлемым выходом. А на деле – всего лишь загнали глубоко на дно то, что всплывет погодя в другом облике.

– Я – Арлекин. Он приближается. Будьте осторожны.

– Я – Дервиш. Вышел на дистанцию огневого контакта.

Машина летела по черной автостраде сквозь солнечный день, навстречу жемчужно-серому спортивному автомобилю, и он приготовил автомат, но показалось, что женское лицо, мелькнувшее за стеклом, – то самое, нежность и беда, ненависть и любовь, жалость и злоба. Рассудок не преминул бы заявить, что он ошибается, но рассудок молчал, и он рванул руль, как узду, как рычаг стоп-крана, и машина дернулась, как-то нереально закружилась на асфальте, словно на скользком льду, словно конь, дробящий копытами распластанного вражеского воина, а через несколько то ли секунд, то ли веков время лопнуло, и машина провалилась в треск рвущегося металла, в ночь, в ночь…

– Я – Арапахо. Только что внутрь охраняемого периметра вошел, теряя высоту, легкомоторный самолет «Махаон-16». Наблюдали дым, выходящий из кожуха мотора. Перехвачена передача с борта, летчик сообщает, что по неизвестной причине потерпел аварию и идет на вынужденную посадку.

– Я – Магистр. Не исключено, что мы имеем дело с попыткой агентов ООН прорваться в запретный район.

– Я – Центр. Ваши соображения учел. Опергруппа послана. Одновременно ставлю вам на вид неправильное употребление терминов. Предлагаю пользоваться общепринятым определением «неустановленный внешний враг».

– Я – Ориноко. Психозондирование продолжаю. Даю развертку помех.

– Отсечь помехи.

– Есть. Выведено за пределы, но спонтанные прорывы не исключены.

– Я – Рейн. Пошел второй слой помех, более мощный.

– Я – Ориноко. Отсечка не дала результатов.

– Вы понимаете, что говорите?

– Увы, но это так. Может быть, Рейн?

– Я – Рейн. Даю развертку. Лицо. Женское лицо. Глушение результатов не дало. Кажется, я узнал ее, Доктор…

– Я – Юкон. Вношу предложение, Доктор: помехи не глушить, а, наоборот, выпустить на поверхность. Не исключено, что это и является искомым.

– Хорошо. Ориноко, Рейн, Юкон – каскадное усиление помех второго слоя. Онтарио – в резерве. Начали!

– Я – Рейн. Воспоминания личного характера, связанные…

– Достаточно. Первым трем мониторам глушить помехи. Ищите следы свежего психического удара, вы слышите? Что его заставило так поступить?

– Результатов нет.

– Усилители на пределе, отключаю вторую группу.

– Черт бы вас побрал!

– У меня шальная мысль, Доктор. Что если именно это послужило причиной…

– Глупости.

– Почему бы и нет? Направленное воздействие на определенные группы нейронов, своего рода детонатор, вызвавший шок и неконтролируемые действия, повлекшие…

– Оставьте это для своей диссертации. Дервиш – из суперменов.

– Иногда ломаются и супермены. Супермену как раз тяжелее осознавать то, что он оказался суперменом не во всем.

– Глупости, Рейн. Генераторы на максимум. Всем мониторам, вы поняли?

…Доктор сидел за пультом в, почти темной комнате, его лицо дико и причудливо освещала россыпь разноцветных лампочек. Врачей было много, а Доктор – один. Правда, сейчас от этого не стало легче, он ничего не понимал, собственное бессилие перед этой инопланетной тварью сводило с ума…

– Стрелки до красной черты, – сказал он. – Ремонтникам быть наготове.

– Я – Юкон. Оторвите мне голову. Доктор, но я ничего больше не могу. Я – инженер-медик, я не бог…

– Я – Арапахо. «Махаон-16» упал и взорвался в квадрате четыре-девятнадцать. Опергруппа вскоре прибудет на место.


4 вандемьера 2026. Утро


Он долго шел по коридорам, спускался и поднимался по лестницам, кивал знакомым, а многие незнакомые почтительно здоровались, и тогда он отвечал и им. Он шел мимо щелкавших каблуками охранников, мимо длинной стены – за ней тихо журчали компьютеры и девочки в белых халатах с ловкостью, на которую было приятно смотреть, нажимали клавиши. Он шагал – грузный, широколицый, редкие светлые волосы, прямая спина кадрового военного (никогда тем не менее не воевавшего). Просто генералов хватало, а Генерал был один. Еще его звали Король Марк, чего он терпеть не мог – не находил в себе ничего общего с преследователем Тристана и Изольды. А его все равно так звали, бог знает почему, пути прозвищ неисповедимы, и тот, кто первым пустил прозвище в обиход, затерялся в безвестности надежно, как изобретатель колеса.

Он распахнул белую дверь с изображенным на табличке кентавром – так здесь кодировали опергруппы и операции. Круглый зал, четверть которого занимает выходящее во двор окно. Толстые кожаные кресла. Восемь человек встали и через положенные несколько секунд сели вновь. Генерал заложил руки за спину, остановился перед первым рядом кресел и какое-то время смотрел поверх голов, а сидящие смотрели на него.

– Два часа назад некий объект внеземного происхождения совершил посадку в точке, отмеченной на выданных вам картах как точка «Зет», – сказал Генерал. – Высланная на вертолете группа наших сотрудников погибла – вертолет стал удаляться, маневрируя так, словно им управлял пьяный или сумасшедший, после чего разбился. Вскоре было обнаружено, что объект, конусообразный предмет, превратился в четыре автомобиля современных марок. Три мы упустили. Наш сотрудник Дервиш, выехавший наперерез четвертому, по неизвестной причине направил машину на обочину и потерпел аварию. В настоящее время – в бессознательном состоянии. Четвертый «автомобиль» обстрелян с воздуха истребителями и уничтожен. Перед этим он пытался превратиться в какое-то крупное животное, но был уничтожен, прежде чем метаморфоза совершилась. Остальные пока не обнаружены. Не исключено, что и они превратились в… нечто совершенно иное. Предварительные меры приняты. Район наглухо блокирован войсками, из него не выскользнет и мышь. Распоряжением премьер-министра я назначен руководителем особой группы по ликвидации опасности. Перед вами стоит задача – в двадцать четыре часа покончить с тремя объектами, условно обозначенными как «мобили». Далее. Уже после блокирования района внутри него произошел ряд непонятных автокатастроф и ряд случаев, которые можно охарактеризовать как молниеносное помешательство, после которого люди совершали самоубийства, немотивированные убийства, поджоги и прочие эксцессы. Из этого был сделан вывод, что «мобили» каким-то загадочным образом воздействуют на человеческий мозг. – Генерал сделал гримасу, которая могла сойти и за улыбку. – Чтобы вы не чувствовали себя воробьями, которым предстоит стесать гору клювом, поясняю: «мобилям» присуще тэта-излучение, не свойственное ни одному живому существу Земли. То, о котором до сих пор мы знали лишь теоретически. Ваши машины будут оснащены тэта-радарами. Инструктаж по обращению с ними много времени не займет, это ничуть не сложнее, чем наша обычная аппаратура. Найти, в общем, нетрудно. Опознать и уничтожить – это серьезнее… Прошу на инструктаж.

Он дождался, когда за последним захлопнется белая дверь, сел в первое подвернувшееся кресло и устало сдавил ладонями виски. Услышав шаги, торопливо отнял ладони и поднял массивную голову. Вошли Доктор и Полковник – седой растрепанный старичок в голубом халате и мужчина лет тридцати пяти, которого с первого взгляда почему-то хотелось назвать учителем физики.

– Итак? – глухо сказал Генерал.

– Мы не гении, но в этой голове кое-что есть. – Доктор похлопал себя по лбу и улыбнулся. – Впрочем, и техника у нас не самая худшая… Хотите разгадку. Король Марк?

Он был единственным, кто осмеливался так называть Генерала в глаза.

– Валяйте.

– Касательно Дервиша. «Мобиль» номер четыре сделал что-то, отчего воспоминания личного характера вспыхнули с такой силой, что подавили все остальное и привели к неконтролируемой вспышке эмоций. Второй случай, на шоссе номер пять…

– …Там ему попался математик, озабоченный сложными перипетиями научного спора в своем институте, – скучным голосом продолжил Генерал. – И третий – с художником. И четвертый, и пятый… Простите, старина, но мои люди пришли к тем же выводам на полчаса раньше ваших. Один из них хорошо знал жизнь Дервиша, а там и потянулась ниточка… Я все могу сказать за вас – «мобили» поражают людей с высоким уровнем мозговой активности, яркие индивидуальности. Творческие личности. Влюбленных. Обладающих повышенной чувствительностью, тонкой нервной организацией, склонных к углубленной работе мысли. «Мобиль» пропустит лишь человека равнодушного, не склонного размышлять, страдать, любить, ненавидеть, творить, сопереживать. Их ведь не так уж мало, таких людей, старина… Я все правильно сказал за вас?

– Правильно, – сказал Доктор.

– Но они же все такие! – вдруг воскликнул Полковник. – Они же все такие, все восемь – повышенная эмоциональность, тонкая нервная организация, склонность к творчеству, почему же вы…

– Именно поэтому, – сказал Генерал, глядя в пол. – Да, это живцы. Их автомобили напичканы аппаратурой. Можно с уверенностью сказать, что мы будем знать, как «мобиль» наносит удар, механизм этого удара – словом, почти все. И не нужно смотреть на меня такими глазами. Восемь человек – и человечество. Случилось так, что именно нам предстоит защищать планету. Мы можем гарантировать, что этот конус – единственный во Вселенной? Что никогда не будет других? Мы все должны знать о нем. И потом, они не принесены в жертву, не такие уж они подсадные утки. Они предупреждены и вооружены. Так что правила игры остаются прежними – выигрывает тот, кто успеет первым…

Он сидел ссутулясь, а они смотрели на него. Потом Полковник сказал:

– Вы послали их на смерть.

– Ну да, – сказал Генерал. – Вернее, не совсем так – я послал их на задание, в случае неудачи – смерть. Но ведь мы сами называем себя последними солдатами Земли, верно? Вот и бой.

– И все же ты мог бы послать людей более холодного эмоционального спектра, – сказал Доктор.

– Мог. Но мне мало просто уничтожить врага. Нужно еще изучить его оружие, его сильные и слабые места. И не столько мне, сколько человечеству. Я ненавижу сакраментальный девиз иезуитов, но… Ты не военный, старина. Впрочем, и ты должен помнить, что для успеха армий жертвовали взводами, а то и батальонами. Законы войны. А сейчас идет война, – что из того, что большинство землян о ней ничего не знает?

– Вы считаете, что знай они суть дела, отказались бы? – спросил Полковник.

– Вполне возможны отдельные срывы, – сказал Генерал. – А возможно, и нет. Просто… иногда человек, который не посвящен во все детали, работает лучше.

– Ну что ж, все правильно, – сказал Полковник и стал еще больше похож на учителя физики. – Вы, Генерал, не можете запретить мне одной простой вещи. В третьей группе не хватает человека, их только двое. Кстати, я ведь человек «более холодного эмоционального спектра», вы сами так говорили. Доктор…

– Но не настолько, чтобы чувствовать себя в безопасности, – буркнул Доктор. – Ты тоже подходишь под определение мишени, если честно.

– Это означает только то, что я об этом знаю. – Полковник щелкнул каблуками. – Разрешите идти?

– Идите, – не глядя на него, сказал Генерал.

Белая дверь захлопнулась за Полковником, мелькнул на мгновение натянувший лук кентавр.

– Они уже все мертвые, Марк, – сказал Доктор. – Все.

– Может быть. А может быть, будущие мертвецы и будущие триумфаторы – в равной пропорции. Судя по уничтоженному истребителями «мобилю», они довольно-таки уязвимы. – Он положил руку на колено Доктору: – Старина, пойми же ты наконец – мы защищаем Землю…

– В обход ООН?

– Что?

– Ты думаешь, в ООН не знают? – спросил Доктор. – Считаешь, что его засекли только наши станции слежения? Что если перед посадкой он вызвал какие-то катастрофы и в Приземелье? Приземелье – улица с довольно оживленным движением…

– Я говорил с премьером, – сказал Генерал. – Он быстро ухватил суть, он умен. И политик отменный. При любых демаршах он обещал продержаться, как минимум, сутки. Вряд ли ооновцы прибегнут к прямому военному вторжению, так что мы все успеваем… Они ведь не вторгнутся.

– Наверняка нет, – сказал Доктор. – Но тебе не приходит в голову, что «ооновцами», если разобраться, ты именуешь все остальное человечество?

– Ну и что? Нет, ну и что? – Доктор видел, что Генерал искренне удивлен и рассержен непонятливостью собеседника. – Мы ведь защищаем Землю.

– Одни?

– А какая разница? Разве ооновцы применили бы другую аппаратуру? Другое оружие? Другие методы? Они действовали бы точно так же. Оставим специалистам по международному праву разбираться в том, насколько это наше внутреннее дело и насколько оправданным было бы вмешательство ООН. Ты можешь заверить, что ооновцы справятся лучше?

– Нет, – сказал Доктор.

– Ты согласен, что «мобили» крайне опасны?

– Да.

– Вот видишь.

– А ты можешь заверить на все сто, что тобой движет лишь забота о благе человечества? Без маленькой, без крохотной примеси? Никакого желания воскликнуть: «Ага! Вы долго смеялись над нами, но в конце концов успеха добились именно мы…» Так что же, никакой примеси?

– Никакой, – сказал Генерал.

И все же, все же… Человек, никогда не лгавший, не, сможет перестроиться мгновенно, к тому же если человек этот отнюдь не подл и не плох. Коротенькая заминка, едва заметная неуверенность в голосе не почудились, они были. Доктор был хорошим психологом и не мог ошибиться.

– Между прочим, – сказал он, – ты использовал не лучший метод. «Зараженный» район не столь уж и велик, его нетрудно было бы прочесать армейским подразделениям, бронированным машинам, оснащенным теми же тэта-радарами. Но на это ты никак не можешь пойти. Во-первых, вся слава должна достаться твоей конторе. Во-вторых, не стоит раньше времени привлекать внимание ООН, – а вдруг они все же ничего не знают?

Генерал подошел к окну, заложил руки за спину и стал смотреть вниз. Там, внизу, посреди огромного, залитого асфальтом двора, стояли три сине-черных фургона, прямоугольные коробки на колесах едва ли не в человеческий рост, и к ним шли оперативники. Показался Полковник, подошел к Ясеню и Эвридике, что-то сказал им, все трое сели в кабину, и фургон медленно выкатился за ворота. Следом второй. Потом третий. Створки высоких зеленых ворот медленно сдвинулись, словно отсекая прошлое от настоящего, настоящее от будущего.

Не оборачиваясь, Генерал сказал глухо:

– Забыл тебя предупредить. До завершения операции никто не имеет права покидать здание управления.

– Я и не собираюсь, – сказал Доктор.

– Вот и прекрасно.

Доктор подождал несколько минут, потом встал и тихо вышел. Спасители человечества, думал он, неторопливо шагая по светлым коридорам. Защитники. Мессии. А человечество, похоже, и понятия не имеет о том, что его усердно спасают. Конечно, создался головоломный юридический казус, на котором может заработать нервное расстройство не один специалист по международному праву и вообще юрист, тут Король Марк полностью прав, и тем не менее… Не тот век на дворе. Нельзя спасать человечество, не выслушав даже его мнения по сему поводу, – конечно, речь не идет о всеобщем референдуме, это преувеличение, но в нынешнем составе играть просто невозможно. Нельзя одному человеку, хорошему, в общем-то, и честному, желающему на свой лад людям добра, брать на себя роль Спасителя. Не имеет он никакого права. Ох уж это «на свой лад» – сколько всяких неприглядностей совершено под сенью этого лозунга, сего знамени…

А ребята ничего не поняли. Очень хорошие ребята, искренне считающие сейчас, что спасают человечество. В их возрасте легко жить без сомнений и очень хочется побыть хотя бы недолго спасителем человечества. Так что же делать?

Он завернул в свой кабинет и поднял трубку городского телефона – просто так, проверки ради, никуда он не собирался звонить. Телефон молчал.

– Ну да, – сказал себе вслух Доктор. – Разумеется… Он спустился этажом ниже, открыл дверь операторской, небрежно отстранил удивленно обернувшегося к нему радиста, сел во вращающееся кресло и сказал:

– Все три группы – на связь.

Радист, недоуменно поглядывая на него, защелкал тумблерами. Приборы тихонько посвистывали, подвывали, шуршали разряды, и наконец раздались громкие уверенные голоса:

– «Единица» слушает.

– «Двойка» слушает.

– «Тройка» слушает.

Доктор поднес к губам черное рубчатое яйцо микрофона:

– Говорит Доктор. Слушайте меня внимательно, ребята. «Мобиль» ударит по самому сокровенному, что хранит ваш мозг. Самые радостные и самые горькие воспоминания. То, что больше всего волнует. То, что сильнее всего запечатлелось. То, что…

Внезапно погасли все лампочки, стихли шорохи и треск помех. Рации превратились в холодные железные коробки. Доктор взглянул на радиста, но тот был удивлен не меньше. «Ай да Марк, – подумал Доктор, – догадался все-таки, хотя чуточку опоздал. Правда, я не сказал, как следует защищаться, чтобы уменьшить опасность, – принять нейротразин, он имеется в аптечке каждого фургона».

Но ребята должны догадаться, просто обязаны, они только что прослушали короткую лекцию о тэта-излучении, о его взаимодействии с биополем мозга, и не так уж трудно сделать следующий шаг – понять, что нейротразин до предела уменьшит контакт биополя с тэта-излучением…

Рации молчали. Доктор откинулся на узкую спинку кресла. Он подумал, что совершил должностное преступление, но, странное дело, не испытывал ничего даже отдаленно напоминающего стыд или угрызения совести. За ним пришли через три минуты.


4 вандемьера 2026. Ближе к полудню.


– Ну и что ты обо всем этом думаешь?

Купидон вел фургон с небрежной лихостью мастера, свесив левую руку наружу, и амулет на запястье, крохотный серебряный чертик, раскачивался над пунктирной линией разметки, летевшей под колеса трассирующей очередью.

– Все это в высшей степени странно, – сказал задумчиво Гамлет. – С одной стороны, голос, несомненно, принадлежит нашему эскулапу, но почему вдруг прервалась связь? Это наши-то рации способны отказать?

– И что ты этим хочешь сказать?

– А черт его знает, господа офицеры. Может быть, начались уже сюрпризы, а?

– Ты это серьезно?

– Я это серьезно, – сказал Гамлет. – Ничего ведь не знаем об этой проклятой твари. Вообще, в этом что-то есть – бить по сокровенному. Та же рукопашная – знай лупи по болевым точкам. Эй, Братец!

– Ну? – Братец Маузер отвел глаза от круглого голубого экранчика.

– Что у тебя самое сокровенное?

– Пива бы. С рыбкой домашнего копчения.

– Бездна воображения…

– А что делать? Вот вернемся – прямиком отправлюсь в «Гамбринус».

– Не каркай…

Они были чуточку суеверны. Они истово ждали своего часа, верили в свою звезду.

– Говорит «двойка», – раздался голос Виолы. – Как у вас, мальчики?

– Все прекрасно, девочки. – Гамлет лениво курил. – Катим себе без руля и без ветрил.

– Что собираетесь предпринимать по сообщению Доктора?

– Ровным счетом ничего.

– Лично мы едим нейротразин.

– Это еще зачем?

– Чтобы уменьшить возможность тэта-излучения влиять на мозг. Советуем и вам.

– Знаешь, – сказал Гамлет, – ты училась на биофизическом, тебе легко рассуждать о биоизлучениях и прочем, а я, признаться, плохо верю даже Доктору. К тому же это мог быть и не Доктор… Одним словом, мы посоветовались и решили – пусть каждый сам выбирает линию поведения. Кушайте таблетки, а мы подождем. Кстати, «тройка» к нашему мнению присоединяется. Мы…

Резко, пронзительно затрещал звонок, на экранчике заплясали алые зигзаги, и Братец Маузер повернул к ним побледневшее лицо:

– Тэта-излучение!

– Ага! – Гамлет выплюнул сигарету в окно. – Тройка, двойка, у нас клюнуло, идем по пеленгу! Рули, Купидончик, рули, все наверх!

Братец Маузер осторожно вращал верньеры. Хаотическое мелькание алых зигзагов постепенно становилось более упорядоченным, и вскоре экран крест-накрест пересекли две идеально правильные алые прямые, и он стал похож на оптический прицел. Гамлет перешел в кузов, нажал несколько кнопок. Рифленая стена кузова раздвинулась, в квадратное отверстие грозно глянул спаренный пулемет. Гамлет сдвинул предохранители и повел стволами вправо-влево, целясь в лес, мимо которого они мчались.

– Стоп! – рявкнул Братец Маузер, и Купидон мгновенно затормозил. – Где-то здесь, парни.

– И, судя по тому, что лес довольно густой, это уже не автомобиль…

Фургон стоял на обочине черной автострады. Перед ними был лес, немая стена деревьев, прятавших нечто неизвестное и непостижимое. Слабенький ветерок, синее небо и тишина, которую во что бы то ни стало нужно было разнести в клочья пулеметными очередями.

– Пошли, – сказал Купидон. – Гамлет, остаешься прикрывать. Братец, ты вправо, я влево.

Они вошли в лес, двигаясь среди стволов так, словно земля под ногами была стеклянной и, надавив подошвой сильнее, можно было провалиться вниз, где грузно клокочет кипящая смола. Они не знали, что увидят, и это было самое страшное – враг с тысячей лиц, тысячей обликов, помесь вурдалака с Протеем…

– Купидон! – зазвенел стеклянным колокольчиком девичий голос.

Он мгновенно развернулся в ту сторону, палец лег на курок, автомат нашел цель. И тут же опустился.

Между двумя раскидистыми дубами стояла девушка-кентавр, одной рукой она опиралась на тонкое копье с золотым наконечником, другой небрежно и грациозно отводила от лица упругую ветку. Лукавые, улыбчивые серые глаза обещали все и не обещали ничего, в волосах запутались зеленые листья. Она легонько ударила копытом в мох и рассмеялась:

– Ты не узнал меня, глупый?

– Конечно узнал, – сказал Купидон. – Ты – Меланиппа, амазонка из Фессалии, верно?

– Да, – сказала девушка, улыбаясь ему. – Ты, кажется, не удивлен?

– Нет, – сказал Купидон. – Я всегда верил в вас. Я знал, что были кентавры, была Атлантида, рыцари короля Артура, что древние сказители не выдумывали легенды, а описывали то, что видели. И вот – ты. Такой я тебя и представлял.

– И ты обронил как-то: «Увидеть фею и умереть…» Ее лицо было юным и прекрасным, как пламя.

– Я красива? – спросила она.

– Ты прекрасна, – сказал Купидон.

– Спасибо, милый, – сказала Меланиппа.

И, улыбаясь нежно и ласково, метнула копье.

Вцепившись обеими руками в несуществующее древко, Купидон медленно осел в траву, успел еще ощутить щекой сыроватую прохладу мха, и Вселенная погасла для него, исчезли мириады звезд, закаты и радуги.

Братцу Маузеру оставалось всего несколько метров до верхушки дерева, у подножия которого валялся брошенный им автомат. Он целеустремленно лез вверх. Он знал – сбылось, он оказался-таки птицей, большой белой птицей, и наконец сможет взмыть к облакам, проплыть по небу, как давно мечтал. Наконец спала эта глупая личина прикованного к земле бескрылого существа, и можно стать самим собой, красавцем лебедем…

Он взмахнул руками и камнем полетел вниз с высоты десятиэтажного дома. Он жил еще около двух минут, но сознание потерял сразу после удара, так что эти минуты доста