Book: Грешные сестры



Грешные сестры

Анастасия Дробина

Грешные сестры

Купить книгу "Грешные сестры" Дробина Анастасия

Глава 1

Сестры Грешневы

Калужские леса – темные, дремучие, обманные. Просвеченный солнцем, радостный березняк незаметно уведет в сумрачный ельник, солнечная тропинка провалится в глубокий овраг, широкая просека заманит в сырое болото, в глухой бурелом, где ухает филин, где и солнца не увидишь из-за густых ветвей. Мало кто из деревенских решался забираться в сердце леса, сыроежки да рыжики ходили искать в березовую рощу. Но лето 1878 года выдалось дождливым, и после яблочного Спаса лесные пни обсыпало опятами, по склонам оврагов вылезли лисички, в папоротниках повыскакивали боровики, и прочего гриба – груздей, подосиновиков, подберезовиков, волнух – народилось в этом году видимо-невидимо. Соблазн был велик, и десяток девок посмелее из бывшего господского села Грешневка все же осмелились забраться поглубже в лес.

К вечеру все корзины были полны, все короба набиты доверху, и даже в подвязанных фартуках девок лежали грибы. Возвращались уставшие грибницы медленно. Не было сил даже завести песню, и девки молча слушали, что рассказывает долговязая, худая и черная, как цыганка, Пелагея:

– А вот еще баушка сказывала, что по осени в нашем бору лешие выть начинают. Тошно им, вишь ли, что лето кончается, вот они и мечутся по буеракам-то и завывают, как души нераскаянные. А то еще как почнут по ельникам носиться – сучья трешшат, ломаются, ровно войско ломится… Ух, страсти-то! Крещеному человеку вовсе нельзя в такие дни по бору шастать. Вот мой дед Фома Григорьич однова на Арсения…

Внезапно рассказчица смолкла на полуслове и остановилась как вкопанная. Замерли и другие. Потому что из густых зарослей орешника раздался вдруг высокий, пронзительный вой.

– Ба-а-атюшки святы… Волк! – прошептала толстая Василиса, роняя корзину. Золотистые лисички посыпались на траву.

– Ништо… – севшим голосом сказала Пелагея, шаря вокруг себя в поисках палки. – Летом волки добрые. А это, может, совсем и…

Договорить она не успела: вой повторился. На этот раз он был еще жутче и заунывнее и совсем не похож на волчий. Перепуганные девки стояли не двигаясь. Внезапно со стороны болота, из камышей, послышались равномерные глухие хлопки: «Ух… ух… ух…» – словно кто-то отряхивался, выбираясь из трясины.

– С нами крестная сила… – прошептала бледная Пелагея. – Чур меня, чур, рассыпься…

Но жуткие хлопки не смолкали. В орешнике завыло с новой силой. А когда из зарослей папоротника с утробным ворчанием вдруг поднялось и пошло прямо на девок что-то огромное, безглазое, мохнатое, страшное, – тут уж грешневские дали стрекача. Неслись по кочкам очертя голову, задрав подолы, из которых сыпались грузди, мелькая голыми ногами и крича дурниной. Брошенные корзины и короба остались валяться на елани. Толстая Василиса мчалась последней, и ее истошные вопли: «Леший, ой, мать-заступница, леший!» – долго еще звенели в сыром воздухе.

Когда последние крики смолкли вдалеке, «леший» выбрался из папоротников, резво подбежал к брошенным корзинам и сбросил с головы вывернутый наизнанку овчинный кожух. Теперь это был уже не леший, а Софья Николаевна Грешнева, семнадцати лет от роду, местная помещица. На ней было старое, местами заплатанное, насквозь мокрое от росы серое платье, из-под подола виднелись босые ноги, прическа рассыпалась, и в черных, вьющихся волосах мелькали желтые листья.

– Вот это удача! – обрадовалась она, глядя на грибы. Обернувшись, крикнула: – Эй, Катя! Марфа! Выходите!

Ветви орешника раздвинулись, и на опушку вышла младшая сестра Софьи, пятнадцатилетняя Катерина Грешнева. Сестры были похожи: обе высокого роста, зеленоглазые, смуглые. Но красота старшей была спокойнее и мягче. Каштановые волосы в беспорядке вились и сыпались по плечам, миндалевидный разрез глаз напоминал о ее матери – черкешенке, привезенной генералом Грешневым с кавказской войны. Из трех сестер Грешневых Софья более всех была похожа на мать. У младшей, Катерины, – отцовский, жесткий взгляд таких же зеленых, как болотная трава, глаз, отцовский же твердый, выдающийся вперед подбородок, тонкие губы, портящие нежность полудетского лица, непокорные черные волосы, торчащие во все стороны из-под повязанного низко, по-деревенски, платка.

Поймав взгляд сестры, Катерина недобро усмехнулась, поднесла сложенные воронкой ладони к губам – и по притихшему перед дождем лесу снова пронесся продирающий по коже вой.

– Будя завывать-то, барышня… – басом сказали из камышей, и на прогалину выбралась, на ходу отжимая мокрый подол, девка с растрепанной косой. Коса была рыжая, девка – коренастая, веснушчатая и некрасивая, но сощуренные глаза с толстыми веками поглядывали весело. Когда большой рот девицы растянулся в улыбке, она стала похожа на лягушонка.

– Ох, богаты мы сегодни… – садясь на корточки перед грибами, протянула она. – Мы эти груздочки-то посолим, посолим… А опяточки-то сквасим… А остальное-то на базаре продади-и-им… Пособляйте, барышни!

Софья с Катериной, по-деревенски подоткнув подолы, принялись сгребать рассыпанные грибы обратно в корзины.

Поодаль, в березняке, переминалась с ноги на ногу одноглазая кобыла, запряженная в телегу с сеном. Марфа ловко перекинула поводья, вывела кобылу на дорогу, расчистила место в телеге. Вскоре грибы были загружены и тщательно замаскированы сеном. Марфа взгромоздилась на телегу, пробасила: «Ну-у-у, дохлятина!», и кобыла, фыркнув, тронулась с места.

Лес кончился, тропинка превратилась в широкую грязную дорогу с залитыми дождем колеями. Дорога вилась между полями, местами покрытыми скошенным жнивьем, местами уже распаханными под озимые. На холме темнела колокольня сельской церкви, со стороны пруда доносилось мычание: там паслось стадо. Навстречу попадались деревенские. Они давным-давно были вольными, но по привычке, встречаясь с господами, мужики стягивали шапки, а бабы низко кланялись. Кланялись, впрочем, пряча улыбку: помещицы Грешневы были такими же нищими, как их бывшие крепостные. Софья улыбалась в ответ. Катерина, глядя в сторону, хмуро молчала. Марфа, понукая лошадь, ворчала без остановки.

– Барышни, конечно, меня, дуру безграмотную, и не слушать могут… Они, конечно, и сами лучшей разумеют… Но только что же это за времена наступили, ежели господа на большую дорогу разбойничать пошли, ась? Софья Николаевна? Другим разом, может, и дилижансы останавливать пойдем? Купцов резать? Один раз я на вашу придумку согласилась, но боле – не возьмусь! Вот воля ваша, а не возьмусь! Ить поймают – прибьют до смерти, не поглядят, что господа!

– В другой раз я новое придумаю, – спокойно, с улыбкой отозвалась Софья.

– Ты, Марфа, не бурчи. Есть-то зимой хочешь?

– Вестимо…

– Вот и помалкивай. Мы тоже хотим.

Марфа, насупившись, умолкла. Барышня была права.

Когда-то имя графа Грешнева гремело на весь уезд. Ему принадлежали все окрестные деревни и большое село Грешневка под Юхновом, в огромный дом с античными колоннами съезжалась на именины хозяев вся местная знать, закатывался фейерверк, выступала крепостная труппа, девки в прозрачных кисейных покрывалах, как могли, изображали танцы одалисок, от охотничьих забав дрожали поля мужиков, играл военный оркестр, и рассказы о грешневских балах обсуждались в салонах обеих столиц. Николай Петрович Грешнев был мечтой всех незамужних девиц в округе. Несмотря на зрелый возраст, он был холост, имел косую сажень в плечах, головой задевал все притолоки в доме, замечательно танцевал и мазурку и котильон и, склонив к плечу партнерши буйнокудрявую голову, мог, блестя зелеными глазами, нашептать такое, что барышня таяла, млела и готова была уже делать предложение сама. Грешнев, впрочем, свататься не торопился, а родители девиц не понуждали дочерей давать неотразимому графу надежды. На это была довольно весомая причина. Имя сей причины было – Фатима.

Генерал привез ее с Кавказа – безмолвную, не знающую ни слова по-русски, с ног до головы закутанную в черное покрывало, – и поселил в пустующей после смерти матери женской половине дома. К гостям генерала Фатима никогда не выходила, и те знали о ней лишь со слов своих крепостных, а те, в свою очередь, – по рассказам дворни Грешнева. Было известно, что черкешенка необыкновенно, ослепительно хороша собой, всегда тиха, всегда молчит, что многочисленной прислуги, предоставленной ей Николаем Петровичем, она смертельно боится, закрывает лицо лоскутом, целыми днями сидит на затянутой царской парчой оттоманке и смотрит в стену. «Ведьма!» – клялись дворовые девки, боящиеся Фатимы не меньше, чем она – их. «Ведьма, точно!» – подтверждали мужики, хоть раз увидевшие проблеск черных, длинных нерусских глаз без белка. «Боже, какой мезальянс! – вздыхали барышни, наслушавшись рассказов своих горничных. – Николай Петрович, бедный, нуждается в спасении…»

Спасали как могли: обещали все танцы из бальной книжечки, читали нараспев, с намеком, стихи Пушкина, те самые «Ах, обмануть меня не трудно…», отчаянно, вопреки наказам матушек, делали глазки из-за вееров, а самые смелые даже жали руку и устраивали показ ножки из-под словно невзначай приподнятого подола. Но Грешнев лишь делал глазки в ответ, читал в свою очередь Дениса Давыдова «О, пощади!..» и, изверг и злодей, предложений никому не делал. В конце концов пыл девиц начал угасать, а когда, по сведениям из тех же деревенских источников, пленная черкешенка разрешилась черноглазым мальчиком, а через год еще и девочкой, невесты махнули на Грешнева рукой: безнадежен.

Годы шли, генерал старел, Фатима все так же мелькала тенью в задних комнатах дома. К ней привыкли, перестали бояться. Мамки и няньки возились с детьми, такими же, как мать, темноволосыми и смуглыми, такими же, как отец, зеленоглазыми: старшим Сергеем и тремя дочками: Анной, Софьей и Катериной. И никто, даже бессменный камердинер генерала Акинфич, даже его верная нянька Лукерья Никитишна, не знали, что происходит между генералом и его невенчанной женой. Они не выходили вместе даже прогуляться по усадьбе, не садились рядом за стол, никто не видел их не только нежничающими, но и просто беседующими. Ночью генерал уходил на половину Фатимы, но из-за запертой двери в опочивальню не доносилось ни звука, как ни прислушивались отчаянные девки. За двенадцать лет совместной жизни Фатимы и Грешнева до крепостных донесся только один их разговор – быстрый, на непонятном гортанном языке, – когда генерал отправил сына в Петербург, в пажеский корпус. Фатима, кажется, была против этого, но Грешнев настоял, и она умолкла снова: теперь уже навсегда.

Дети, в отличие от матери, росли живыми и веселыми, охотно занимались с выписанными отцом из столицы учителями, вместе проказничали, учились ездить верхом. Отец дал им свое имя и титул, признал законными, и всех четверых ждало блестящее будущее. Но… грянуло несчастье, толки о котором не смолкали в Калужской губернии долгие годы спустя.

Однажды летом Николай Петрович не вышел к завтраку. Поскольку обычно генерал вставал рано, дворня забеспокоилась. Будить, однако, не рискнули, прождали до полудня, затем послали в барскую опочивальню Акинфича, который вернулся с известием, что дверь заперта изнутри. Долго стучали и звали, не достучались, ломать дверь пожалели, внук Акинфича Степка по лестнице влез в окно, через мгновение с диким воплем сверзился мимо лестницы из окна на клумбу с розами и заорал, что «барин лежит зарезавшись и вся постеля в кровище».

Тут уж взялись ломать двери. Представившаяся картина действительно была страшной: поперек постели лежало тело генерала в ночной рубашке, залитой кровью. Из горла Грешнева торчал столовый нож, и было очевидно, что загнал его туда не сам генерал. Тут сообразили, кинулись искать Фатиму – и не нашли. Объявили поиски по всей губернии, но через три дня черкешенка нашлась: ее раздутое тело всплыло тремя верстами ниже по Угре. Власти учинили дознание, но толком никто ничего сказать не мог. Дворовые, искренне любившие своего барина, только плакали: «Вот она, кровь-то басурманская! Столько лет с ним прожила, а все злобу, змеища, таила! Улучила время – и зарезала! И сама, проклятая, утопилась!» Никто так и не узнал, что происходило все эти годы между пленной черкешенкой и блестящим генералом, что толкнуло Фатиму на смертный грех, почему она кинулась в Угру, не попытавшись скрыться и не думая об оставленных детях, старшему из которых, Сергею, было всего одиннадцать лет, а младшая, Катерина, еще лежала в люльке с соской.

После генерала осталось завещание, по которому все немалое состояние отписывалось старшему сыну по достижении им совершеннолетия, а также указывались суммы, идущие в приданое дочерям. Опеку над маленькими детьми принял дальний родственник Грешнева, тайный советник Ахичевский, вызванный срочной депешей из Москвы. Человек пожилой, семейный и занятой, Ахичевский не мог долго заниматься семьей погибшего родственника. Он вернул Сергея в пажеский корпус, отвез старшую дочь, Анну, в Смольный институт, воспитание младших девочек перепоручил Никитишне и гувернантке мадемуазель Вильон и с облегчением вернулся в столицу.

Время шло, дети росли. Сергей закончил корпус, поступил в кавалерийское училище, отслужил несколько лет в Симбирской губернии и вышел в отставку. Тайный советник Ахичевский к тому времени умер, и Сергей стал полноправным хозяином и распорядителем грешневских богатств. Очень похожий на покойного отца, Сергей тем не менее не унаследовал ни его шарма, ни его ума. Армейская служба в пыльном, забытом богом городке, однообразное течение дней, заполненное лишь муштровкой солдат, пьянством и карточной игрой, испортили его. В родное гнездо Сергей Грешнев вернулся лишь потому, что служба в полку ему осточертела, но и другого занятия для себя он не сумел найти. Заниматься хозяйством он не видел смысла; недолго думая распродал принадлежащие ему деревеньки, оставив лишь то, что полагалось в приданое сестрам, и уехал в столицу вознаграждать себя за годы армейской лямки. Через полгода он вернулся: злой, обрюзгший, без копейки денег и – законченный пьяница. Посылать в пансион и учить младших девочек было уже не на что. Несколько спасла положение старшая сестра Анна, которая к тому времени окончила Смольный и жила в Москве. В уезде не таясь говорили о ее связи с Петром Ахичевским, сыном покойного опекуна, который сразу после выпуска предложил ей содержание, и Анна его приняла. Приехав в родной дом, Анна произвела обыск в комнатах покойного отца и брата, забрала все оставшиеся ценные бумаги, деньги, завещание отца и объявила брату, что он больше ни копейки не получит ни на карты, ни на женщин.

Скандал был страшным, притихшая прислуга забилась в людскую и слушала, как орут на весь дом, не выбирая выражений, родные брат и сестра. Сначала выясняли отношения по-французски, потом перешли на русский, но суть осталась та же: Анна уехала, забрав с собой оставшиеся средства, которых, впрочем, было совсем немного.

Через несколько лет Грешневы оказались нищими. Последнюю деревню продали за долги соседям, родовое имение уже давно было заложено и перезаложено, и брат с сестрами жили на крошечные проценты по ценным бумагам и те деньги, что изредка привозила Анна. Сергей совершенно опустился, пил с мужиками в грешневском кабаке, проигрывал в карты платья сестер и вещи из дома. Подросшая к тому времени средняя сестра, Софья, пыталась сражаться со старшим братом, но безуспешно. Приезжала из Москвы Анна, ругалась, как кухарка, била пьяного Сергея скалкой, совала Софье ассигнации, наказывая получше прятать, все время клялась приехать надолго и заняться наконец хозяйством, но Ахичевский требовал ее присутствия в Москве, и отказать ему Софья не могла: потерять деньги любовника означало попросту пойти по миру. Вечерами Софья и Анна, обнявшись, плакали. Катерина, от которой слезинки нельзя было добиться даже во младенчестве, с сухими глазами молча смотрела в стену.

«Я тебе мужа найду… – обещала Анна, поворачивая к свету свечи тонкое, смуглое, большеглазое лицо сестры, красивое даже в слезах, и приглаживая ее растрепавшиеся кудри. – Ты ведь лучше меня, право, в тысячу раз лучше!»

«Найди, Анечка… – потерянно говорила Софья. – Только поскорее, за-ради Христа. Может, успеем Катю выучить. Клянусь, за кого угодно пойду, хоть за козла…»

Разговоры о замужестве были бесполезными, и сестры понимали это. Для того, чтобы выдать Софью замуж, нужно было вывозить ее, но ей не в чем было появиться даже на скромном деревенском балке у соседей Ляпищевых. Два оставшихся платья сплошь покрывали заплаты, ткань разлезалась под пальцами. Зимние ботинки были у сестер одни на двоих. К счастью, с ними оставалась Марфа, внучка верной Никитишны, разделившая с барышнями заботы о хлебе насущном. Вместе с Марфой сестры Грешневы копались в огороде, собирали грибы и ягоды в лесу, вечерами шили на продажу белье. Пошитое Марфа отвозила в Юхнов, продавала в модную лавку и привозила деньги барышням.



«Ништо, Софья Николаевна, не пропадем! – подбадривала она. – Может, вперед я замуж выйду, так я вас, право слово, не оставлю!»

Софья только улыбалась: охотников на Марфу не находилось. Приданого, так же, как и за ее барышнями, за ней не было никакого, зато имелся вреднющий характер и неистребимая страсть жить своим умом. Осторожные грешневские мужики сватать ее за своих сыновей не спешили и только плевались вслед, наблюдая, как Марфа в тяжелых охотничьих сапогах и со старой винтовкой генерала Грешнева за плечами шагает в камыши бить уток или проверять поставленные силки на зайцев. Марфа обладала почти мужской силой, и смеяться над ней в открытую побаивались.

Катерина, предоставленная самой себе, росла дикаркой. С утра до ночи, одетая хуже деревенских девчонок, босая, с кое-как заплетенными волосами, она носилась по округе, дралась с сельскими парнями, купалась с ними же в Угре, могла целый день ничего не есть, пробавляясь лишь ягодами черемухи и щавелем, и пропадом пропадала в лесу. Софья, занятая бесконечной работой, мыслями о деньгах и слежкой за братом, тянущим из дома последнее, не могла уделять внимание младшей сестре и едва сумела выучить ее грамоте, четырем арифметическим действиям, нескольким стихотворениям Пушкина и болтовне на плохом французском. Когда пьяный брат появлялся дома, Софья только махала рукой, Катерина же поднимала страшный крик, лезла на Сергея с кулаками и однажды, отлетев в угол от его ответного тумака, ударила его сковородником по голове так, что тот четыре дня лежал в постели. Они ненавидели друг друга, и во время братниных запоев Софья не решалась оставлять его наедине с младшей сестрой, боясь, что та убьет его.

…Поля кончились, по сторонам дороги замелькали черные, покосившиеся домики Грешневки. Марфа хлопнула кнутом над головой кобылы, и с колокольни церквушки, хрипло крича, взвилась стая ворон. Впереди показались кущи лип, заслонявшие старый господский дом с потрескавшимися колоннами у входа, облупившейся голубой краской на фасаде и черными от сырости стенами.

– Тпру-у-у, стоять, дохлая! – закричала Марфа, натягивая вожжи. Спрыгнула с телеги и начала открывать ворота. Обернувшись к барышням, хитро подмигнула: – Я в конюшне разберу.

– Делай, Марфа, как знаешь, – устало сказала Софья. После нескольких часов, проведенных в сыром лесу, ее знобило, сильно болела голова. Катерина обеспокоенно посматривала на сестру, но молчала.

В огромном доме – пусто, темно, нетоплено. Из углов сумрачно смотрят освещенные лампадами святые, под изразцовой печью скребется мышь. Софья принесла из сеней охапку дров, по одному затолкала поленья в черный зев печи, и вскоре золотистые искры побежали по бересте. Выпрямившись и прикрыв дверцу печи, Софья весело крикнула сестре:

– Катя, давай самовар ставить! Еще варенье осталось!

Катерина не ответила. Софья, недоумевая, позвала еще раз. Наверху яростно грохнула дверь, послышался быстрый, злой перестук босых ног на лестнице, и Катерина с раздутыми, как у взбесившейся лошади, ноздрями, бледная, ворвалась в залу.

– Шаль забрал! – выпалила она с порога.

Софья, ахнув, кинулась в комнаты.

Сестра оказалась права. В комнате Софьи был настежь распахнут старинный шифоньер с зеркальной дверцей, и выброшенные из него старые, латаные-перелатаные вещи кучкой лежали на полу. Софья упала на колени рядом с тряпьем и в мгновение ока перевернула его сверху донизу. Затем закрыла лицо руками и заплакала. Катерина, стоя у стены, с перекошенным от ярости лицом что-то беззвучно шептала.

По деньгам потеря была незначительной: утащенная братом в кабак персидская шаль была старой, местами потертой и посему не особенно дорогой. Но это была единственная вещь, оставшаяся от покойной матери, и Софья каждый день перепрятывала переливающийся сине-зеленый сверток в новое место, молясь, чтобы Сергей не обнаружил тайника. То-то он вчера ходил за ней по дому как пришитый…

– Господи… Ну зачем я ее Ане не отдала… – горестно прошептала Софья, садясь на пол. Но подскочившая Катерина с такой силой дернула сестру за руку, что та чуть не опрокинулась на спину.

– Идем! Сейчас, говорю, идем!

– Куда?.. – растерялась Софья.

– В кабак идем! Может, сволочь, не продал еще!

– Катя, как ты ужасно ругаешься… – машинально пробормотала Софья, ища глазами ботинки. Катерина, метнувшись в соседнюю горницу, вынесла старые, растрескавшиеся прюнелевые боты и бросила их на пол:

– Живо!

Через несколько минут сестры Грешневы – одна в ботинках на босу ногу, другая совсем босиком – быстро шли, почти бежали через деревню. Со стороны леса двигалась огромная черная туча, в ожидании ливня попрятались и ребятишки, и собаки, даже куры были загнаны по дворам, и деревня стояла безлюдной. Впрочем, одна рябая курица почему-то оказалась на улице и меланхолично разрывала лапой навозную кучу. Катерина, быстро осмотревшись по сторонам, предприняла было молниеносное движение в сторону пеструхи, но Софья на ходу поймала сестру за локоть, и курица с истерическим кудахтаньем кинулась под плетень.

– Катя! Да что же это! Ты как цыганка! А если бы увидал кто?! Стыд какой – графиня Грешнева кур ворует!

– А хоть бы они сдохли все… – зло пробормотала Катерина, с сожалением провожая глазами улепетывавшую курицу, и прибавила ходу. Из-под ее босых пяток веерами летела грязь, и когда сестры подбежали к деревенскому кабаку – длинному темному строению с ярко горящими окнами, – ноги Катерины были измазаны до колен.

– Подожди, я здесь отмоюсь, – шагнула она было к обширной луже у крыльца, но Софья задержала ее:

– Не надо. Позориться только – к мужикам босой входить… Я одна.

– Да что ты одна!.. – вспылила было Катерина, но Софья сурово сказала:

– Ты – младшая сестра! Слушайся! – и скользнула за разбухшую тяжелую дверь. Катерина с сердцем выругалась и побежала вдоль стены, подпрыгивая под каждым окном. Она даже не заметила стоящей у конюшни богатой тройки, которую нечасто можно было увидеть в нищей Грешневке. Тройку распрягали дюжие парни, один из них похабно засмеялся и что-то крикнул вслед Катерине, но та не стала отвечать.

После кромешной темноты сеней, по которым пришлось пробираться на ощупь, свет нескольких керосиновых ламп так ударил Софье по глазам, что она замерла на пороге, беспомощно моргая и пытаясь найти глазами брата. Но единственное, что ей удалось заметить, – это то, что кабак полон народу. Это было непривычно для обычной, непраздничной среды, но, когда в глазах перестали плясать зеленые пятна, Софья поняла, что к чему: за самым большим (и чистым) столом, который кабатчица Устинья даже расщедрилась покрыть скатертью, под образами, сидел незнакомый Софье человек, судя по лохматой бороде и сапогам бутылками – из купцов. Эта всклокоченная, с запутавшимися перышками лука борода старила его, но по черным, шальным от выпитого, совсем молодым глазам купца было заметно, что ему не больше тридцати. Встретившись взглядом с вошедшей Софьей, он широко улыбнулся и что-то крикнул, но она не услышала этого, потому что увидела шаль. Сине-зеленую переливчатую шаль матери на широких, как у мужика, плечах кабатчицы.

Устинья как раз выносила из-за стойки пузатую четверть вина, обнимая ее нежно, как ребенка, и, когда Софья, подлетев, с силой вцепилась в ее плечо, ахнула и прислонилась к стене:

– Охти, барышня! Чего толкаетеся? Чичас бы прямо на пол и сбрыкнула таку драгоценность!

– Снимай, бесстыжая! – шепотом приказала Софья, вцепившись в чуть шершавую, смявшуюся под ее рукой ткань. – Бога побойся! Последняя память от матери…

Устинья в первую минуту растерялась и застыла, недоуменно глядя желтыми глазами без ресниц в бледное лицо Софьи. А затем эти глаза сузились в гадкие щелочки, грудь под заляпанной щами и вином кофтой выкатилась вперед, и Устинья завизжала на весь кабак:

– Грех вам, Софья Николавна, постыдились бы! За ваш лоскут тертый, который и в руки взять совестно, живые деньги плочены! Сергей Николаичу честь по чести отданы, при свидетелях! Да вон же они и сами сидят, пусть подтверждение дадут!

Не выпуская из рук края шали, Софья обернулась и поняла, что Сергей Николаевич, сидящий у стены за залитым вином столом, никакого подтверждения дать уже не в состоянии. Впрочем, брат даже и не сидел, а полулежал, опираясь боком о бревенчатую стену, и на призыв кабатчицы не открыл глаз. «Господи, ведь домой еще вести…» – мелькнуло в голове у Софьи.

– Отдай… – хрипло, уже безнадежно попросила она, сжимая в руке край шали. – Зачем она тебе, старая, вот-вот рассыплется. Я… я тебе денег за нее дам.

– Дадите вы, как же, – с нескрываемой злостью сказала Устинья, резко вырывая у Софьи шаль. – С каких таких барышей? У вас в амбаре давеча мыши в бабки играли! Не босиком ли прибежамши, барышня? Ножки не застудили?!

Она намеренно громко выкрикнула последние фразы, и те, кто был еще не очень пьян, с готовностью загыгыкали, повернувшись к Софье. Молодой черноволосый купец поставил на стол граненый стакан и снова с интересом посмотрел на Софью, но та не обратила на это внимания. В глазах потемнело – не столько от пьяного смеха мужиков, сколько от того, что брат Сергей даже не открыл глаз.

«Мерзавец…» – горестно подумала она, разжимая ладонь. И тут же, повинуясь внезапному порыву ярости, сжала ее еще сильней и потянула на себя шаль. Старая ткань затрещала, но выдержала. Кабатчица возмущенно заголосила, ловя ускользающую обновку, но Софья, схватив со стойки полупустую бутылку, ударила ее по руке. Вино плеснуло ей на платье, залило пол, но Софья не заметила этого – как не заметила и внезапно наступившей тишины вокруг, и того, каким растерянным вдруг стало лицо Устиньи. В горле холодными пузырьками клокотало бешенство.

– Вот шагни только ко мне, – спокойно, холодно сказала Софья, сжимая в руке скользкое горлышко бутылки. – По голове вот этой самой четвертью ударю. А потом – хоть по Владимирке.

– Оченно надо… – пробормотала Устинья, юркая за стойку. – По Владимирке из-за пустяков таких… Да носите вы свою рванину сами, барышня, мне и даром не требуется… А только за угощение платить надобно! Мне лишнего-то ни к чему, только и в убыток торговать не станем…

– А ты не торгуй, – глядя в сторону и все еще сжимая бутылку, посоветовала Софья. – Сколько раз мы тебя просили – не продавай ты ему вина! А ты, проклятая, все суешь да суешь.

– Так тем живу, барышня, тем живу! – снова осмелела Устинья. – А вы постыдились бы честную копейку у одинокой женщины забирать! Креста на вас нет, вот что я скажу! Вот урядник приедет, ужо я ему пожалуюсь! Думаете, коль господа, так и управы на вас не сыщется? Да я…

– Да молчала б ты, дура, – вдруг раздался из-за спины Софьи густой, веселый и пьяный бас, и та, вздрогнув, обернулась. Молодой купец, сцепив руки на пояснице, стоял позади нее и смотрел в упор пьяными, черными, блестящими глазами.

– Возьми да умолкни, – велел он кабатчице, кидая на стойку серебряный рубль. – От визгу твоего в голове содроганье одно.

– Больше дадено… – заикнулась та, и купец, не глядя, кинул еще несколько монет.

– Напрасно вы это, – хмуро сказала Софья, видя, как серебряные рубли, вертясь, раскатываются по стойке. – Эта шаль не дороже полтинника стоит.

– Разве? – удивился тот. – А что ж ты тогда из-за нее всколыхалась так, ненаглядная?

Софья поставила на стол бутылку. Повернулась к купцу и, глядя в его черные, без блеска, кажущиеся из-за этого сумрачными, глаза, отчеканила:

– Знай свое место, мужик! Я тебе не ненаглядная! Я – здешняя помещица, Софья Николаевна Грешнева!

– Вона куда! – ничуть не испугавшись, протянул купец. – Ну, а мы люди торговые. Федор Пантелеев Мартемьянов. Не желаете ли водочки за знакомство?

– Пошел вон, – сказала Софья. Мартемьянов, разумеется, и с места не тронулся. В кабаке уже давно никто не пил, не ел и не бранился с соседями: все, предвкушая бесплатное развлечение, таращились на барышню и заезжего купца. Устинья даже позвала из задних комнат сожителя, кривого старика с обширной плешью, годившегося ей в отцы, который сонными глазами уставился на происходящее через стойку.

– Ох, какие глаза у вас, барышня, погибельные! – весело заметил Мартемьянов. – Как вода в пруду под солнцем, право слово! Да не топорщитесь вы так, не обижу небось. Но только и не выпущу.

– Пусти, – обмирая, понимая, что он не шутит, сказала Софья.

– Ан нет! – усмехнулся купец. Он был такой огромный, что и думать было нечего оттолкнуть его и умчаться. В полном отчаянии Софья взглянула на брата, но Сергей сладко спал, прислонившись к стене. Его поддерживал плечом один из людей Мартемьянова, темноволосый широкоплечий парень в новой косоворотке. В его руках была гитара с навязанным на гриф алым бантом, и он слегка пощипывал струны, извлекая из них сбивчивую «камаринскую». Поймав полный смятения взгляд Софьи, он улыбнулся и слегка поклонился. Несмотря на охватившую ее панику, Софья отметила благородную сдержанность этого поклона: словно отдавший его парень был не приказчиком, а по меньшей мере юнкером. И тут ее осенило.

– А ну, гитару мне сюда! – звонко, на весь кабак, воскликнула она. – Петь вам буду! Что уставились? Гитару, живо! Не каждый день вас барышни веселят!

Мужики загудели, загоготали, повскакивали с мест. Темноволосый парень поднялся с места, умудрившись аккуратно прислонить бесчувственного Сергея к стене, и галантно передал Софье гитару. Та приняла ее, машинально пробежалась пальцами по струнам, проверяя настройку. Мысль у нее была одна: любой ценой отвлечь Мартемьянова, чтобы он отошел от двери, а там – бегом в сени, и на двор, и прочь отсюда… Нипочем не догонят!

Купец, впрочем, оказался вовсе не дураком и от двери не отошел. Мельком Софья подумала, что в крайнем случае ударит его гитарой по голове. Инструмент был кабацкий, плохой, две струны нещадно врали, но возиться с настройкой не было времени. Софья взяла было аккорд веселой песни «По улице мостовой», но от растерянности и испуга запела совсем другое и спохватилась, когда уже поздно было останавливаться:

Что ты жадно глядишь на дорогу

В стороне от веселых подруг,

Знать, забило сердечко тревогу, —

Все лицо твое вспыхнуло вдруг…

Пела Софья хорошо и знала об этом. Еще в детстве, когда был жив отец и старшая сестра брала уроки фортепьяно и сольфеджио у выписанной из-за границы итальянки, мадам Джеллини, крошечную Соню ничем нельзя было на время этих уроков выманить из комнаты. Она сидела тише мыши в огромном, почти целиком скрывающем ее кресле у окна, слушала переборы фортепьяно, вокализы сестры и мадам Джеллини, а когда урок заканчивался, безошибочно воспроизводила услышанные упражнения. «Брависсимо! – восхищалась мадам Джеллини. – Ваш отец должен будет отправить вас, мадемуазель Софи, в Италию, учиться бельканто!» Сестра Анна восхищенно аплодировала, сама Софья гордо улыбалась и знала, что непременно, непременно поедет в Италию. Ах, детство, золотое, безоблачное, беззаботное… Как все было просто и весело тогда, как не думалось о завтрашнем дне! И даже в страшных снах не могло привидеться то, что случилось с ними. «Мама… – подумалось горестно и не в первый раз. – Зачем же ты так? С отцом, с нами?»

Гитара смолкла, Софья опустила ее на колени. В кабаке стояла мертвая тишина. Софья удивленно смотрела на неподвижные, заросшие бородами лица мужиков, на зажмуренную физиономию Устиньи с одинокой слезой на пухлой щеке, на ошалелые глаза мартемьяновских молодцов. Тот темноволосый парень, что подал ей гитару, даже встал со своего места и стоял, весь подавшись вперед, в упор глядя светло-серыми глазами. «Глаза у него какие чудные… – почему-то подумала Софья. – Сам темный, а глаза – светлые, странно…» И удивления в этих глазах не было, лишь пристальное внимание и теплота, от которой по спине у Софьи побежали мурашки. Забыв о всяких приличиях и даже о Мартемьянове, она молча, без улыбки смотрела на темноволосого, светлоглазого приказчика. А тот смотрел на нее.

Из этого оцепенения Софью вывело копошение в углу и прозвучавший голос – знакомый до противности:

– Сонька, ты, что ли, воешь? Не п-позволю… Для кого стараешься, мерзавка?

– Замолчи, дурак, – устало сказала Софья, взглянув в мутные, бессмысленные глаза брата, только сейчас поднявшего голову со стола. Никто не рассмеялся, да и сама она не почувствовала никакого стыда. Только бесконечную усталость и отвращение.

– И то верно, обалдуй, не чеши языком, – прозвучал вдруг низкий голос Мартемьянова, о котором Софья совсем забыла и, услышав его, вздрогнула, как от удара.

– Это пошто же, барышня, этот мозгляк с вами говорит так? – поинтересовался купец, подходя вплотную (теперь и думать было нечего обежать его и скрыться). – Муж он вам, не пошли бог?

– Брат, – холодно сказала Софья, безуспешно пытаясь отвернуться от густого запаха сивухи. – Изволь пропустить.



– Да как же я тебя такую отпущу? – искренне, без тени насмешки удивился Мартемьянов, вытягивая руку и загораживая Софье дорогу. – Да я такого пенья ни в Москве, ни в Петербурге не слыхал, так куда ж я пущу тебя?

– Пошел во-о-он… – чуть не теряя сознание от омерзения, простонала Софья. В голове билось одно: «Не поможет никто… Не спасет… Никому дела нет… Дура, дура, сразу бежать надо было, а теперь…» А теперь горячие и очень сильные руки держали ее за плечи, запах сивухи душил, сбивчивый шепот обжигал ухо и шею:

– Едем, богиня! Едем, красавица! Брату твоему отступного заплачу сколько запросит! В Москву-матушку! Брильянтами завалю! Полное содержание дам, к зиме в Париж покатим! Поедем, матушка!

– Уйди… Уйди, ради Христа, да что ж это… – задыхаясь, умоляла Софья. От ужаса липким потом покрылась спина, она молотила кулаками в грудь купца, но это было все равно что лупить в медный чан – только что не гудело. В полном отчаянии она закричала:

– Сережа! Сережа!!! Помоги!!!

Какое там… Ей ли не знать, что после третьей рюмки Сергей лыка не свяжет… И вдруг случилось неожиданное – руки, держащие ее, разжались. Софья отпрянула – и, увидев, как Мартемьянов тяжело оседает на пол, поводя по сторонам бессмысленными глазами, завизжала в голос.

– Отставить истерику! – прозвучал вдруг жесткий, незнакомый голос, и, в смятении подняв глаза, Софья встретилась взглядом с сероглазым приказчиком. Тот бросил в сторону ручку от разбившейся о голову Мартемьянова глиняной корчаги, пинком ноги распахнул тяжелую дверь и приказал:

– Бегите немедля!

Софья кинулась в сени.

На темной улице лил ледяной дождь. Луны не было, окна домов не горели, и Софья помчалась наугад по мокрой, хлюпающей под ногами грязи. На окраине деревни завыла собака; чуть погодя ей ответил на пронзительной, тоскливой ноте волк из леса. Кто-то окликнул Софью, но она не ответила и лишь побежала быстрей. Горло, мешая дышать, сжимали рыдания, и из груди Софьи вырывались хриплые короткие вздохи. Холодный ветер сдернул с ее плеч шаль; каким-то чудом Софья смогла удержать ее. Но вот впереди уже светящееся окно родного дома, смутно белеющие столбы ворот. Софья перебежала темный, покрытый лужами двор, вскочила на крыльцо… и завопила от страха, столкнувшись с массивной фигурой, сжимавшей в руках ружье.

– Да что ж вы, Софья Николавна, так голосите-то? – испуганно спросила фигура, отшатываясь в сени. – Я это, я, Марфа! Вас искать тронулась! Не признали?

– М-м-марфа… – стуча зубами, еле выговорила Софья. Машинально спросила: – Зачем жжешь керосин, когда свечи есть? С чем на зиму останемся?

– Единым карасином сыт не будешь, барышня, – так же машинально отозвалась Марфа. И тут же озабоченно спросила: – И где это вы шляться-то изволили по грязи?

– А Катя разве не сказала? – снимая мокрую шаль, удивилась Софья.

– Скажут они, как же, – поджала губы оборочкой Марфа. – Убегли-то вместе с вами, да еще и не возвращалися.

– Как не возвращалась? Господи! Марфа! Да куда же она пропала? – Софья, присевшая было за стол, снова вскочила. – Который час?

– Да сидите уж, барышня! Поешьте лучше, там на столе вас картошка с грибочками дожидается! Уж сами себе подайте, а я схожу, поищу сестрицу вашу. Право слово, не барышня, а лешачка какая-то! Меня, знамо дело, не послушает, так хоть вас бы слушала! Али Анну Николавну, когда та приезжает! Куды… В одно ухо вкатывает, из другого выкатывается! Вот помяните мои слова… – Ворчание Марфы становилось все тише и тише и наконец смолкло совсем, сменившись звонким шлепаньем босых ног по лужам за окном: верная девка отправилась на поиски младшей барышни.

Оставшись одна, Софья тяжело села на стул возле застеленного потертой плюшевой скатертью стола и опустила голову на руки. Какое-то время она, казалось, не думала ни о чем: замерзшее, онемевшее тело жадно впитывало в себя тепло протопленного дома, и Софья чувствовала бездумное блаженство оттого, что все позади – и страх, и унижение, и холод, и промерзшие до костей ноги. Даже беспокойство за Катерину ощущалось слабее – да и куда, в самом деле, сестренка могла деться из Грешневки?

Софья сидела в бывшей бальной зале, когда-то сверкавшей сотнями свеч, зеркалами и натертым паркетом, а теперь освещавшейся лишь зеленой лампой, отбрасывавшей тусклый свет на скатерть. Кроме стола, в огромной комнате находился лишь старый, скрипучий диван рекамье, на котором ночевал пьяный Сергей, если у Марфы не было настроения волочить его на себе в спальню, и совершенно здесь неуместный старый шкаф, забитый книгами Николая Петровича, которые Софья все собиралась разобрать, а шкаф продать деревенскому старосте Андрону. Андрон давал за старинный шкаф пятнадцать рублей, прельстившись покрывавшими дерево резными узорами и тем, что шкаф, по преданию, когда-то принадлежал самому Григорию Потемкину, с которым дружил покойный дед Николая Петровича. Софья в благородное происхождение шкафа не верила, но пятнадцать рублей пришлись бы очень кстати: дров на зиму не было, и покупать их было не на что. Анна обещала привезти денег, и Софья ждала сестру со дня на день, но на эти небольшие средства им предстояло жить целую зиму. И жить впроголодь.

Не глядя, Софья придвинула к себе завернутый в полотенце горячий котелок. Достала тарелку голубого фарфора, деревянной ложкой наложила себе ароматно пахнущей картошки с рыжими лисичками, которые Марфа за серьезный гриб не считала и на соленья не расходовала. Еда была вкусная, сытная, как все, что готовила Марфа, но сейчас Софья не чувствовала ни вкуса, ни запаха. В голове бродили тяжелые, мутные мысли. Мысли, постоянно преследующие Софью: мысли о Грешневке, о деньгах, о будущем.

Она уже давно не мечтала о том, чтобы успешно выйти замуж, чтобы дать хоть какое-то образование младшей сестре, чтобы вразумить и заставить заняться хозяйством Сергея. Это было уже несбыточным чудом, наивным мечтанием, о котором и вслух-то говорить стыдно, – как давнее полудетское желание уехать учиться петь в Италию. Сейчас Софья беспрерывно думала о том, как прожить эту зиму – по всем приметам обещающую быть долгой и суровой. В подвалах лежали мешки с картошкой, стояли бочки с огурцами и грибами, банки с вареньем – всё старания верной Марфы, в одиночку все лето провозившейся на господском огороде: сестры Грешневы не могли даже нанять ей нескольких деревенских девок в помощь. Дрова должны быть куплены на деньги от продажи потемкинского шкафа и на то, что заплатит галантерейная лавка в городе за вышитое белье и кружева. Заплатить по закладной дома собиралась Анна. И она же заплатит мужикам за вспаханные озимые – один бог знает, чего Софье стоило уговорить их распахать и засеять в долг. Бог – да староста Андрон, который, конечно, не просто так захаживал иногда по вечерам к Марфе «пить чай». Марфа после визитов Андрона ходила красная, злая, молчащая, изредка цедила сквозь зубы: «Кобелище старый…», и Софья не решалась ее расспрашивать. Да и что было спрашивать… Как будто Аня в Москве не делает того же самого, как будто не на эти деньги они живут и до сих пор еще чудом не померли с голоду. Бога надо благодарить хотя бы за это…

Поев и откинувшись на отчаянно завизжавшую спинку стула, Софья закрыла глаза – и только сейчас почувствовала, как ноют плечи. Проклятый купчина, наверняка остались синяки… да что уж теперь. Может, и зря отказалась, без злости, обреченно думала Софья, вспоминая шальные черные глаза Мартемьянова. Может, и надо было ехать. Она уже не такая высокочувствительная дура, какой была два года назад, когда приехала в Москву, в Столешников, в большой, сияющий дом сестры. Аня, в утреннем свежем платье, приняла ее со слезами и смехом, усадила пить чай из тонких, розовых фарфоровых чашек, а вечером, когда в большой зале было не протолкнуться от гостей, представила ее гусарскому корнету, имени которого Софья не расслышала, запомнив только, что фамилия у кавалера какая-то собачья. Тем не менее она протанцевала с корнетом две мазурки, вальс, кадриль и к концу вечера уже выслушивала признание в любви, которому не верила ни на грош: в приданом у нее, кроме долгов, уже тогда не было ничего. Но, когда гости разошлись, Анна, с темными кругами у глаз, уставшая и серьезная, пришла в спальню Софьи, села на постель и заговорила, глядя через ее плечо в окно.

Корнет Псоев очень богат. Он единственный наследник своего отца, владелец имений, нескольких доходных домов в Москве, глуповат, но добр и не жаден. Он предлагает хорошее содержание, собственную квартиру и прислугу, выезд, неограниченные суммы на булавки, и все это – невзирая на грядущую женитьбу: после Рождества корнет собирался обвенчаться с дочерью золотопромышленника Пархатова.

Софья должна понимать, что этот брак вынужденный, деловой, а ею Псоев был сражен наповал, и при разумном подходе она, Софья, сможет…

Больше Анна не могла сказать ничего, потому что у младшей сестры началась истерика. В одной рубашке Софья спрыгнула с постели на пол, кинулась к окну и, захлебываясь слезами и рыданиями, начала кричать, что ни секунды более не останется в этом доме, что босиком уйдет домой в Грешневку, что ее родная сестра превратилась в сводню и хочет распродать их с Катей по дешевке московским развратникам, но что она, Софья, еще помнит свое родовое имя, что она лучше умрет, чем пойдет на содержание, как какая-нибудь хористка, что она дворянка, что она может поступить на службу, на телеграф, на курсы и лучше пойдет в гувернантки, но не в камелии к бессовестному фанфарону с собачьей фамилией…

«На какой телеграф, дура?! – кричала ей в ответ сквозь злые слезы Анна. – В нашей дыре, за сорок верст от уездного города тебе телеграф приготовили?! В какие гувернантки, у тебя ни образования, ни знаний, три слова по-французски, два по-немецки и трижды восемь – сорок?! Я Смольный закончила с дипломом, три языка знаю, преподавать могу – и что я сейчас?! Такая же, как ты, была, когда меня старый Ахичевский вон на том диване зеленом, в зале… Опекун чертов… А потом, как он помер, Петька его! И – ничего, жива! И в добром здравии! Только ты вспомни, дурища, сколько мне лет! Мне двадцать один уже! Еще чуть-чуть – и старуха буду, и – не нужна! Что тогда с тобой будет, со всеми нами?! На какие деньги мы живем, это ты помнишь?! Графиня Грешнева!!!»

Потом рыдали уже вдвоем, обнявшись на полу и прося друг у друга прощения. Потом Софья, всхлипывая, заснула на плече старшей сестры, а та до рассвета сидела неподвижно и смотрела в черное окно, за которым метались на ветру голые ветви клена. Наутро Анна попросила Софью обо всем забыть, и та, облегченная и даже счастливая, уехала домой, в Грешневку.

«Вот тогда и надо было соглашаться!» – угрюмо думала Софья, глядя на бившийся от сквозняка огонек свечи. Все бы сейчас было – и деньги за вспашку, и починенная крыша, и институт для Кати, и даже дом бы выкупили. Дура бестолковая… графиней себя вообразила, о чести озаботилась. Правильно Марфа говорит: когда живот к спине подведет – не до чести. И Анне надо было тогда настоять, а не идти у нее, шестнадцатилетней, на поводу. Но, размышляя об этом с досадой и запоздалым сожалением, Софья знала: не смогла бы. И не в морали тут дело, и не в чести. Просто не смогла бы – и все. Вот Аня – умница, смогла. И никакая это не распущенность, не разврат и не дурное гаремное наследие пленной турчанки – как шипят соседки-помещицы, сразу переставшие езживать к ним и приглашать на собственные крестины и именины. Никакая не испорченность, а… героичность. Вот так. Всех их Аня спасла, не дала умереть с голоду, не позволила пустить с молотка Грешневку – и все это, зная, что через несколько лет свершится неизбежное, Ахичевский оставит ее ради другой молодой красавицы, и тогда… что тогда?..

Глазам неожиданно стало горячо, Софья зажмурилась. Затем открыла глаза, резко поднялась со стула и, взяв свечу, пошла через всю залу к висящему между окон зеркалу – круглому, венецианскому, одной из немногих ценностей в доме, которую брату еще не пришло в голову отнести в кабак. Поставив свечу на подоконник и отодвинув, чтоб не затлела, тяжелую портьеру, Софья взглянула в темнеющее стекло. И невольно улыбнулась сквозь слезы, увидев, как она хороша.

Темные кудри давно рассыпавшейся прически падали ей на плечи и грудь. Зеленые глаза в полутьме казались огромными, как у лесной русалки. Мягкий, нежный абрис лица напоминал о полотнах Возрождения. Вздохнув, Софья вполголоса прочла любимые строки:

Если жизнь тебя обманет, —

Не печалься, не сердись.

В день уныния смирись,

День веселья, верь, настанет…

Может, уехать в Москву, где ее никто не знает, и там попросить Анну найти ей уроки пения? Голос ее хвалили всегда; мадам Джеллини, уходя от них со слезами и многословными извинениями (после того, как ей год не платили жалованья), прочила Софье оперную карьеру и умоляла не бросать занятий вокалом, но как же и на какие деньги было их продолжать?.. Лучше и не думать – как не думать о том, что через несколько лет всех их ждет неизбежная погибель. И Аню, и Сергея, и ее, Софью… Может, только Катю бог помилует, маленькая она еще. Может, к той поре случится что-нибудь, найдется для нее какой-нибудь бескорыстный человек… Усмехнувшись в зеркало, Софья подумала о том, что бескорыстный человек, да еще согласившийся терпеть Катеринин несносный характер, – такого даже во французских романах не найдешь, а уж в жизни, да в их лесном захолустье… Все мечтания пустые. И Катю ждет то же, что и остальных.

Стоило подумать о Катерине – как она и появилась. Вошла широкой мужской походкой, насквозь промокшая, оставляя влажные следы на паркете, в сопровождении бурчащей Марфы:

– Вот что хочете мне говорите, ваше право господское, а только когда-нибудь накроют вас, Катерина Николавна, прямо на дереве, и в уезд свезут, спаси господи, как воровку беспородную. Как будто я лучше вас этот шалеевский сад не обдеру… Не впервой небось, уже и полканы на меня не брешут…

Софья невольно улыбнулась. Катерина же, не меняя сумрачного выражения лица, вынимала из подола подвязанной юбки и одно за другим выкладывала на столешницу крупные желтые яблоки. Последнее она с хрустом надкусила крепкими белыми зубами и сосредоточенно начала пережевывать.

– Не барышня, а солдат! – высказалась напоследок Марфа уже из-за двери. Софья же, увидев, как сестра метким броском отправляет огрызок в плевательницу, машинально сказала:

– Катя, где манеры?

Катерина только фыркнула. Встряхнула двумя руками распустившуюся косу, обрушив на паркет водопад капель, отжала волосы и зашагала к двери, бросив на ходу:

– Спокойной ночи.

– А Сережи так и нет, – вполголоса сказала Софья. Но Катерина услышала, обернулась с полпути, зло, не по-девичьи блеснула глазами:

– Не дождемся. Он с этим самым… с купцом заезжим в кабаке договаривается. Я сама видела.

– С купцом? О чем?! – растерянно спросила Софья. Она представить себе не могла, какие разговоры могут быть между братом и этим медведем Мартемьяновым. Помнится, когда она выбегала из кабака, Сергей уже спал мертвым сном, прислонившись к стене. Стало быть, добудились… Но зачем?

– Только бы не ввязался во что-нибудь… – обеспокоенно пробормотала Софья.

Катерина презрительно фыркнула:

– Бога о том моли, чтоб ввязался! Ввяжется, убьют – вздохнем спокойно.

– Катя!!! – возмущенно вскочила Софья, но младшая сестра уже скрылась за дверью, и по лестнице простучали наверх ее босые ноги. Когда через несколько минут Софья тоже поднялась в их общую спальню (спали вместе, экономя дрова на протопку), Катерина уже храпела, лежа на спине и раскинувшись по постели. Софья перекрестила ее на ночь, задула свечу и легла рядом. За окном лил дождь, ветви старых дубов под окнами метались от ветра и стучали в окно, и, несмотря на усталость и пережитые волнения, Софья долго не могла заснуть. На сердце было тревожно, и уснула она с одной мыслью: «Скорее бы Аня приезжала. Проценты с июня не выплачены…»


На другой день Софья была разбужена вошедшей без стука Марфой, которая мрачно возвестила с порога:

– Подниматься пора, Софья Николавна, полдень прошел.

Софья изумленно села на постели. Обычно Марфа берегла сон барышень и старалась «не беспокоить без надобности», а уж после такого дня, каким был вчерашний, и подавно.

– Что случилось, Марфа? Катя не заболела?

– Что ей сделается, господи прости… Спозаранок вскочила и босиком, как дворовая, в лес умчалась. Я за ей с ботинками по двору бежу, кричу – наденьте, Софья Николавна никуда в обувке не собираются ныне, – какое там… Хоть бы лапти надела! Август ноне студеный, того гляди, заморозки падут!

Софья приподнялась на локте и выглянула в окно. На дворе стоял пасмурный день, дождя не было, вся земля у дома была усыпана сброшенными за ветреную ночь дубовыми и кленовыми листьями. На заборе, вытянув голую шею, уныло орал петух, куры разрывали навозную кучу. Небо было обложено плотными серыми тучами. Взглянув на них, Софья поежилась, спустила ноги на холодный пол (Марфа молча придвинула ей ногой половик) и принялась одеваться. Марфа, сложив руки на животе, стояла у двери и молчала столь многозначительно, что Софья в конце концов бросила разглядывать на свет расползающуюся под пальцами ткань блузки и взглянула на бывшую дворовую:

– Марфа, что с тобой? Случилось что-нибудь? – И тут ей разом вспомнились вчерашние события, и блузка, выпав из рук, поползла на пол. – Господи! Марфа! Сережа не вернулся?

– Как же, не вернутся они… – ехидно сказала Марфа. – Еще вчерась доставлены были купеческими молодцами в виде самом раздрызганном.

Софья вздохнула:

– Спит?

– Полчаса назад вставши. Рассолу нахлебавшись, и вашу милость требуют.

– Меня?! – Это было еще удивительней. Обычно после бурных ночей Сергей никого не желал видеть, и даже сестры не были застрахованы от прицельно брошенного сапога и армейской ругани. Только доблестная Марфа без страха входила к похмельному хозяину, заставляла его сменить грязную одежду, выпить холодного чая или рассола, а в случае сопротивления не задумавшись применяла грубое физическое воздействие. Законная база под это подводилась следующая: «Я теперь вольная, что хочу, то и ворочу, а вы к мировому меня сведите! Я с вас там жалованье-то за четыре года стрясу-у!» Марфы Сергей побаивался и о мировом судье разговоров не заводил.

– Вас, вас, – поджав губы, подтвердила Марфа. – Говорит, дело важное до сестры имеется, буди немедля. Упредить хочу, что расположение у них нехорошее. Я с кочергой на всякий случай за дверью постою.

– Я сама справлюсь, Марфа, – со вздохом сказала Софья, поднимая с пола блузку. – Не беспокойся.

– Как угодно будет, – угрюмо сказала Марфа, исчезая за дверью. – Я тады на болото пойду поброжу, уток повзганиваю.

В комнате Сергея стоял привычный кавардак. Время от времени Марфе удавалось прорваться туда с ведром и тряпкой и оттереть затоптанный пол, мутные окна и покрытую многодневной пылью мебель, но Сергей довольно быстро восстанавливал прежнее положение вещей. Войдя, Софья поморщилась. Кислый запах табака, перегара и мужского пота ударил в нос.

– Бон матинэ, – сухо сказала она, пытаясь в полумраке комнаты (занавеси были спущены) определить местонахождение брата. – Серж, ты спишь?

На кровати что-то заворочалось, закряхтело, выругалось. Софья без церемоний подошла к окну, отдернула пыльную занавеску, и в комнату хлынул серый утренний свет. Теперь она могла разглядеть брата, сидящего на разобранной постели в охотничьей куртке и сапогах. В этой одежде Софья видела вчера брата в кабаке; было очевидно, что в ней он и спал. Расстегнутая на груди рубаха была покрыта высохшими пятнами вина и разводами огуречного рассола. Во всклокоченной черной голове запутались подушечные перья и почему-то солома. Из-под набрякших, покрасневших век на Софью взглянули мутные, больные глаза тяжело страдающего человека.

– Со-оня, что ты делаешь… – простонал Сергей, сжимая виски руками и отворачиваясь от света. – Ведь режешь без ножа, опусти занавеску… Опусти, черт тебя возьми, опусти-и…

Набрав полную грудь воздуха, чтобы подавить приступ тошноты, Софья послушалась. Снова оказавшись в полумгле, Сергей облегченно вздохнул, потянулся и взглянул на сестру уже более осмысленно.

– Соня, сколько у нас денег? – последовал обычный вопрос.

Ответ был не менее обычным:

– Не твое дело. Не дам ни гроша.

– Соня…

– Ни гроша! – Софья повернулась и пошла к двери. И остановилась на полушаге, как от внезапного удара, услышав спокойный и деловитый вопрос брата:

– Ты хочешь выйти замуж?

Она повернулась. Сергей смотрел в упор, внимательно, почти трезво. Софья недоверчиво переспросила:

– Сережа, ты о чем? Замуж? За кого? Здесь, у нас?! Ты еще не… пришел в себя?

– Нет, нет… – Сергей снова поморщился, потер виски. Софья ждала, стоя у двери. Мигом вернулась вчерашняя тревога, снова подумалось: «Господи, почему же не едет Аня?!»

– Соня, ты же вчера заходила в… заведение.

– В кабак, – холодно поправила Софья. – И не заходила, а почти дралась с твоим сердечным другом Устиньей. И с каким-то зарвавшимся мужиком.

– С Федором Мартемьяновым, – в свою очередь поправил Сергей.

Софья удивилась:

– Вы знакомы?

– В некотором роде… – Сергей натужно закашлялся, выругался, потянулся за ковшом с рассолом, предусмотрительно оставленным на столе Марфой. – Познакомились как раз вчера.

– Вместе пили? – брезгливо уточнила Софья. – Нечего сказать, подходящее знакомство для графа Грешнева.

– А зачем тебе вздумалось ему петь?! – неожиданно вскинулся Сергей, неловко вскочив с постели и опрокинув при этом наполовину полный ковш рассола на пол. Мутная жидкость залила его сапоги, растеклась по половицам, и Анна отступила от подбирающегося к ее ногам ручейка.

– Сережа, но… но я не понимаю… – от неожиданной догадки похолодела спина. – Боже, Сережа! Ты хочешь сказать, что этот… этот… этот человек… Сережа!!!

Брат сумрачно кивнул, не отрывая взгляда от лужи рассола.

– Видит бог, ты сошел с ума, – собрав остатки самообладания, Софья пыталась говорить спокойно, но собственный голос казался чужим, и отчаянно, выдавая ее, дрожали руки. – Серж, ты положительно лишился рассудка. Замуж… за купца… за… за… хама, мужика! Слов нет, мы бедны, все в долгах, но вот так…

– Сонечка, он… он, собственно, не имел в виду замужество… – поперхнувшись кашлем, смущенно уточнил Сергей. – Он сказал так… Если, мол, ваша сестра окажет мне честь проехаться со мной в Москву… Соня, он дает пятнадцать тысяч. Пятнадцать тысяч! Ты подумай только! Это – проценты по закладной, заплатим мужикам, вернем долг Арапчиным… Катю можно будет в пансион в Калуге отдать…

Софья закрыла глаза и прислонилась спиной к дверному косяку. «Господи, это сон… Это просто дурной сон, я слишком устала вчера, до чего глупой была эта затея с лесным чудищем… Сейчас я проснусь, войдет Марфа, скажет, что приехала Аня… Все будет хорошо, это просто кошмар…»

– Соня, тебе дурно? Ты слышишь меня?

Глаза пришлось открыть. Сергей, который уже каким-то чудом сумел подняться с постели, стоял рядом и заглядывал ей в лицо. Софья увидела совсем рядом его зеленые, как у всех Грешневых, глаза, нечистое, заросшее лицо, ссадину на скуле. «А ведь как хорош был… – мелькнула нечаянная мысль. – Как удачно мог бы жениться…»

– Сережа, это шутка? – в голосе Софьи прозвучала последняя отчаянная надежда.

Брат с сердцем выругался и отошел к окну. Не оборачиваясь, глухо сказал:

– Вчера, еще до твоего прихода, мы играли с ним в баккара. Он неплохой игрок, этот, как ты выразилась, навозный хам. Голова у него варит превосходно, и ум прирожденного математика. Короче, я должен ему полторы тысячи рублей.

– Сколько?! – задохнулась Софья. – Сережа, но… но на какие же деньги ты играл?! Откуда столько?

– Я играл в долг, – отрывисто сказал брат. – Видит бог, сначала мне очень везло. Возможно, этот Мартемьянов нечист на руку, но я не замечал. Я уже был прилично пьян к тому времени. А потом прибежала ты, и… и… Соня, он меня убьет. Я дал слово чести…

– Пардон, слово – чего?.. – со всем возможным сарказмом переспросила Софья, молясь про себя только об одном: чтобы не грохнуться в обморок. Взгляд уже мутился, дыхания не хватало, и она машинально потянула ворот блузки. Тот затрещал и пополз вниз, на пол упала и покатилась пуговица.

– Соня, умоляю тебя!.. – Сергей наконец обернулся, Софья увидела его глаза, крупные капли пота на лбу. – Соня, пойми, в нашем положении… Боже мой, да с какой стати ты строишь из себя оскорбленную добродетель?! Посмотри, как мы живем! Мы, графы Грешневы!

– По твоей милости, – вставила Софья, но Сергей ее не услышал.

– Катерина обворовывает мужицкие огороды! Вы с Марфой бьете уток по болотам! Анна… Анна – падшая женщина, из-за нее никто в уезде со мной не здоровается, а…

– Ты живешь на ее деньги, мерзавец!

– …а ты ломаешься, как институтка! Будто не понимаешь, что произойдет, если мадемуазель Грешнева и далее изволит кривляться! Ты сама видела этого Мартемьянова, ты видела его людей! Такие ничего не боятся и ни перед чем не останавливаются! Он убьет меня, сожжет имение и увезет тебя силой, и, поверь мне, ничего ему за это не будет! Поверь мне, сестра, я знаю, что говорю! И что тогда будет с Катериной?! Она еще ребенок, у нее нет ни воспитания, ни образования, ей…

– Боже мой, про Катерину он вспомнил… – пробормотала Софья. На этот раз Сергей услышал ее, перестал кричать, оборвавшись на половине фразы, снова отошел к стене. Тихо сказал:

– Там, во дворе, ждет его человек. Деньги получишь лично ты, в руки, когда придешь. Это его условие.

– Умный человек. Тебе в руки не дает… – эту последнюю колкость Софья выговорила по пути к окну. Осторожно, из-за занавески взглянув на двор, она увидела стоящую у ворот подводу, запряженную гнедой. На подводе сидел… вчерашний светлоглазый приказчик. От изумления утратив бдительность, Софья качнулась к подоконнику. Приказчик, видимо, заметил движение в окне, тут же поднял голову и, встретившись глазами с Софьей, коротко поклонился ей. Она отпрянула от окна, чувствуя, как бухнуло в ребра сердце. Закрыла лицо руками. Медленно пошла к двери.

– Соня… – неуверенно окликнул ее Сергей.

Софья остановилась на пороге. Не оборачиваясь, сказала:

– Я пойду в лес. Поищу Марфу. Она поедет со мной. Скажи посланному, пусть подождет.

Софья не помнила, как прошла через весь дом к черному ходу, как пересекла двор, как пробиралась через огород и заваленные картофельной ботвой зады, как шла, босая, по колючему жнивью сжатых полей, на которые то и дело крапал дождь. Она действительно собиралась идти на поиски Марфы, но через какое-то время, когда дождь припустил сильнее и Софья почувствовала холод на плечах от промокшего платья, она поняла, что оказалась вовсе не на лесном болоте, давно исхоженном вдоль и поперек. Неведомо как она свернула со знакомой тропки и пришла на высокий берег Угры за полверсты от имения. Здесь гулял ветер, морща серую речную гладь, ероша желтый, высохший камыш, монотонно гудя в стволах высоких сосен, растущих на обрыве. Чуть не в лицо Софье, пронзительно крича, кинулась чайка, но порыв ветра сбил ее полет, и чайка, вскинувшись под облака, унеслась прочь. Передернув онемевшими от холода плечами, Софья подошла к краю обрыва, посмотрела вниз, на неприветливую, всю сморщенную от ветра воду. Села прямо на песок, отвела за спину промокшие, слипшиеся волосы. Равнодушно подумала о том, что Сергей, по большому счету, прав и, не случись это все так неожиданно, она, может быть, и скандалить бы не стала. Пошла же на это Анна, не побоявшись ни утраченной репутации, ни унизительного положения, ни потерянных навсегда знакомств в привычном кругу и думая только о том, что теперь будет на что прожить сестрам, тогда еще малышкам. И сама она, Софья, разве не о том же думала вчера, глядя на себя в темное зеркало и перебирая локоны? На что еще она годна – без образования, без средств, без приданого, без единого нового платья? И – Катя, Катя, Катя… Дикий зверек, лесная девчонка, едва грамотная, без тени манер, ругающаяся, как базарная цыганка, и, как цыганка же, ворующая яблоки и кур по дворам, – только чудом не поймали еще, вот позору-то было бы…Что будет с ней? Через два-три года, когда она войдет в невестин возраст, – что с ней будет?! А этот Мартемьянов, возможно, не так отвратителен… Может, он согласится оплатить обучение Кати, тогда…

Софья зажмурилась. Рассудок был, как всегда, прав, но при одном воспоминании о вчерашнем происшествии, о стиснувших ее грубо, как куклу, грязных руках с обломанными ногтями, о тяжелом запахе, идущем от расстегнутого кожуха, о пьяных черных глазах к горлу подступила тошнота. «Бесполезно… – подумала Софья с тем же тупым безразличием. – Стошнит меня рядом с ним, он обидится да прогонит. Ни чести, ни денег – вот и все. Зимой с голоду умрем. И я, и Катя, и Марфа вместе с нами. Напрасно Аня столько лет мучилась…»

Софья встала, снова подошла к берегу. Порыв ветра вывернул кусты ракитника, оторвал несколько серебристых листьев, унес их на дальний, затянутый туманом берег. Тяжелые сизые тучи затянули небо, и вода Угры еще больше потемнела. В каком-то полусне Софья подумала, что больно не будет. Холодно, наверное, но ведь и сейчас, в сыром платье, ничуть не теплей. Плавать она не умеет, значит, и кончится все быстро. И ничего больше не будет – ни изматывающих, постоянных, не оставляющих даже во сне мыслей о деньгах, ни приступов голода по вечерам, когда все уже съедено, ни долгих тоскливых, бесконечных дней нищей зимы, ни Мартемьянова, ни пьяного брата, ни усталого лица Ани… ничего. Глубоко вздохнув, Софья подошла к самому краю обрыва, открыла глаза. В это время в разрыв между сизыми осенними тучами неожиданно выглянуло солнце. И когда сияющий луч лег на свинцовую воду бегущей реки, Софья зажмурилась и шагнула вниз. Резкий ветер, удар о воду, чей-то пронзительный крик, страшный, стылый, стиснувший грудь холод, удушье – и темнота.


– …Да разденьте вы ее вовсе, Владимир Дмитрич, дело вам говорю! И не так вовсе надобно! Вы ей зубья, зубья разожмите, все само повыйдет, и на грудя жмите! От дайте я… Да-а, грудя знатные…

– Пошел вон, паршивец! Займись лошадьми лучше.

– Да осадите вы назад, помрет еще барышня от вашего благородства… Ножом разожмите зубья-то!

«Разве так умирают?» – подумала Софья, не в силах открыть глаза и чувствуя, как чьи-то руки теребят ее, растирают, поворачивают, разжимают рот… Ангелы, черти – кто это? А она, глупая, и в бога не верила никогда…

– Вот… Вот… Есть! Северьян, есть!

– Вода пошла? Ну и слава богу… Давайте ее сюда, к огню поближе, да водки ей дайте. Прямо в рот лейте, лейте со всем почтением… И растереть бы надобно. Ох, коли б не воспитание ваше…

Рот обожгла горькая жидкость, от которой Софья задохнулась и, закашлявшись, выплюнула водку. Сквозь зубы снова пошла отвратительная, теплая вода, Софья почувствовала, что те же руки держат ее за плечи, давят между лопаток сильно и больно.

– Ах… да оставьте же меня… – едва смогла выговорить она, отплевываясь и задыхаясь. – Уберите руки, кто вы?

– Ложитесь и поменьше разговаривайте, – сказал тот, кого называли Владимиром. – Не бойтесь, вас не обидят. Напрасно вы это сделали, Софья Николаевна. Если бы мы с Северьяном не успели в последний момент… Поверьте, таким образом ничего нельзя исправить.

Софья села. Кружилась голова, отчаянно болела грудь, перед глазами плавали мутные желтые пятна. Не выдержав, она легла снова, на живот, подсунув под голову скрещенные руки, и какое-то время лежала неподвижно, с закрытыми глазами, находясь между сном и явью. Кто-то накрыл ее тяжелым, кисло пахнущим зипуном. До Софьи доносилась негромкая перебранка двух мужских голосов, хруст ломаемых сучьев, к которому скоро примешалось веселое потрескивание костра, и под зипун медленно вползло тепло.

– Кто вы? – спросила Софья, не открывая глаз. – Зачем вы мне помешали?

– Во-первых, помешал вам не я, а Северьян, – ответил тот же спокойный голос. – Он первым заметил вас и в воду прыгнул тоже первым. Я пошел вторым номером, но как раз мне посчастливилось вас найти. Вы знаете, что зацепились платьем за донную корягу и я довольно долго провозился с вами, пока сумел поднять? Софья Николаевна, так шутить с судьбой нельзя.

Только сейчас, во второй раз услышав, как незнакомец называет ее по имени, Софья почуяла неладное. С невероятным трудом она приподнялась на локте, взглянула в лицо стоящего на коленях у разгорающегося костра мужчины… и, ахнув, зажмурилась. Это был светлоглазый мартемьяновский приказчик, ожидавший ее утром на подводе посреди двора.

– Подите прочь, – хрипло сказала она. – Какое вам дело до меня, до моей судьбы? Вы… хамов прихвостень!

– Эка она вас, барин! – ухмыльнулся второй, Северьян, – помоложе, почернее, понахальнее, похожий на красивого цыгана, чуть поодаль ломавший об колено один за другим сосновые сучья. – Вот она и благодарность за спасение!

– Замолчи, – приказал Владимир все так же невозмутимо, ничуть не обиженно. На Софью он не смотрел, занимаясь огнем, а она говорила – с нарастающей яростью:

– Что вы сделали, зачем? Кто вас просил вмешиваться? Что вы знаете?! Меня родной брат продал вашему… вашему… этой сволочи, продал за пятнадцать тысяч, за карточный долг! Что я должна была делать, по-вашему?! Уложить вещи в узелок и ехать с вами на телеге? Как купленная дворовая?!

– Почему бы вам было просто не убежать? – поинтересовался Владимир.

– Мне некуда бежать! – отчаянно выкрикнула Софья. – Родственников в городе у меня нет, а московским я не нужна! Денег тоже нет! Выполнять черную работу я не умею, не кончала ни курсов, ни института, не обучена языкам…

– Вам кто-нибудь говорил о том, что вы великолепно поете? Я не большой знаток, но знаю, что поставленный от природы голос – большая редкость. Вы специально учились вокалу? Чувствуется итальянская школа…

Софья только усмехнулась. Чуть погодя, когда костер разгорелся и снопы искр начали весело рваться к темнеющему небу, спросила:

– Вы ведь сами не из простых… Не обыкновенный приказный, это заметно. Ваш человек зовет вас барином…

– М-да… – несколько смущенно усмехнулся Владимир, глядя в огонь. – Не поверите, шестой год не могу его отучить от этой привычки. Позвольте отрекомендовать себя – Владимир Дмитриевич Черменский, помещик Смоленской губернии.

– Так вы дворянин? – Софья не могла не удивиться. – Почему же вы служите Мартемьянову? Вы ему тоже должны деньги?

– Я, слава богу, никому ничего не должен, – впервые за разговор в голосе Владимира прозвучала резкая нотка, и Софье даже показалось, что он обижен. – И Мартемьянову я не служу, тут другое… Долго рассказывать, Софья Николаевна. Долго и ни к чему.

– Это Владимир Дмитрич из-за меня вляпавшись, – подал голос Северьян, но Владимир, подняв голову, пристально посмотрел на него, и тот умолк. Заинтересованная Софья долго глядела на него, ожидая продолжения, но Северьян больше не сказал ни слова. Вскоре он и вовсе ушел в лес за новой партией сучьев, и Софья с Владимиром остались вдвоем.

– Вам лучше снять мокрое платье, Софья Николаевна, – помолчав, сказал Владимир. – Северьян настаивал на том, чтобы вас раздеть, но я не решился. Наденьте вот это. По крайней мере, сухое и чистое, за это ручаюсь. Я скоро вернусь, помогу Северьяну.

Он взял лежащий у костра топор и зашагал в сторону леса, со стороны которого уже поднимался седой, страшный туман. Софья окликнула его:

– Владимир Дмитриевич! Но… но как вы нашли меня? Как вообще здесь оказались? Здесь совсем безлюдное место, только охотники бывают…

– Во-первых, я охотник, – усмехнулся он, полуобернувшись к девушке. Рыжий отсвет огня лег на его высокую фигуру с широким, почти мужицким разворотом плеч, и Софья невольно вспомнила, какие жесткие и сильные у него руки. – А если без шуток… Я видел, как вы разглядывали меня из-за занавески. Сегодня утром. Мне не понравилась ваша… ваше лицо. Человек с таким лицом способен на любую глупость. И я просто пошел за вами. И кажется, не ошибся.

– Я вас совсем не слышала… – растерянно сказала Софья.

Черменский снова усмехнулся:

– Говорю же, я неплохой охотник. – И, помахивая топором, ушел в лес.

Оставшись одна, Софья села как можно ближе к огню и, дрожа, стянула с себя мокрое, порванное в нескольких местах, безнадежно испорченное платье. Над ней тут же тоненько заныли злые осенние комары. Торопливо, не попадая в рукава, Софья натянула широкую мужскую рубаху, тканые порты, накинула сверху суконную поддевку, легла на прежнее место, с головой накрывшись уже знакомым зипуном, – и неожиданно заснула мертвым сном.

Ее разбудил громкий сухой треск, разнесшийся над рекой и разом поднявший из камышей стаю диких уток. Сразу же поняв, что это выстрел, прозвучавший мало не в двух шагах, Софья села и, не понимая, где находится, испуганно осмотрелась. Было уже совсем темно, над Угрой высоко в очистившемся небе стоял месяц, покрывая водную гладь мертвенной рябью, костер горел, источая крепкий запах смолы и шишек, рядом, на палках сушились мужские рубашки и порванное платье, а оба спасителя Софьи стояли у огня, Владимир – во весь рост, Северьян – на коленях, оба обнаженные до пояса и – с поднятыми руками.

– Как есть сейчас стрелю! – раздался грозный голос, и массивная фигура с поднятым ружьем выступила из камышей в дрожащий круг света. – Вот прямо как есть стрелю, коли барышню, кромешники, не отпустите! Софья Николавна, ежели они вам чего худого сделали, так я обоих на месте наповал!.. И в Угру сброшу – поминай, как звали!

– Ма-а-арфа… – выдохнула Софья, берясь за голову. – Опусти ружье, глупая, это вовсе не разбойники! Успокойся, Владимир Дмитрич благородный человек…

– Что-то никакой благородности не примечаю… – пробормотала Марфа, нехотя опуская ружье. – Рожа цыганская, конокрадская, и боле ничего. Софья Николавна, вы бы ко мне поближе…

Прежде чем Софья сообразила, что Марфа имеет в виду, стоящий в тени Владимир сложился пополам в приступе беззвучного смеха, а Северьян, весь бывший на виду в столбе света, оскалил белые зубы, сдвинул на затылок картуз и медленно, не опуская рук, пошел прямо на Марфу.

– Стоять! – та снова подняла ружье, сдвинула брови.

Северьян шел не останавливаясь. Визг Софьи, окрик Владимира: «Стой, болван!» – и выстрел прозвучали одновременно, картуз с головы Северьяна улетел в костер, а сам он без единого звука упал навзничь.

– Это она нарочно в картуз выстрелила, – не без триумфа пояснила Софья. – Марфа белку в глаз бьет без промаха, так что без шалостей, господа.

– Тоже, выходит, охотник… – проворчал Владимир, подходя к лежащему неподвижно Северьяну. – Жив, дурак? Поднимайся… Когда-нибудь и в самом деле пристрелят.

– От это понимаю – баба! – Северьян ловко вскочил на ноги, с веселым изумлением уставился в насупленное, рябое лицо Марфы. – С такой и на войну не страшно! Жаль, что на роже черти горох молотили, не то б…

– Смотри, золотая рота, вдругорядь не промахнусь! – рассвирепела Марфа, вскидывая ружье, Северьян с напускным ужасом шарахнулся за спину Владимиру, тот снова захохотал, а Софья встала и, путаясь в непривычной мужской рубахе и спадающих портах, пошла к Марфе.

– Успокойся… сядь. Откуда ты?

– Грех вам, Софья Николавна! – едва усевшись, сурово объявила Марфа. – Убежали, никому не сказамшись, хоть бы Катерине Николавне словечко молвили! А то ни она, ни я ничего не знаем, Сергей Николаич молчат как каменные и сливянки с утра нарезавшись, а к вечеру ка-ак понаехали на двор тройки, да купчина страшенный, черномазый, в шубе ка-ак почнет орать во всю окрестность да барина требовать – подайте ему, мол, евонное имущество, ночью сторгованное! Ну, барин, упившись, спят, им и дела никакого, Катерина Николавна из дому спозаранок убравшись, а я вас по всему лесу бегаю-ищу! А вы в таком неподходящем обществе да в мужских подштанниках комаров болотных кормите!!! Пфуй, срамота…

– Садись с нами, милая, – отсмеявшись, предложил Владимир. – Угли догорели, сейчас картошку печь будем. Голодна, поди.

Марфа молча сухо поклонилась, села рядом с Софьей, вытащила из-за пояса длинный охотничий нож и принялась ощипывать одну из принесенных уток. Вполголоса она задавала Софье вопросы. Та так же тихо отвечала, и лицо Марфы темнело, как туча. Больше она не произнесла ни слова – ни когда закончила щипать утку, ни когда та уже зажарилась над углями, ни когда была испечена и съедена вместе с уткой картошка, ни когда пили чай, вскипяченный в медном солдатском котелке Владимира. И только когда месяц уже закатывался за Угру, а воду вместе с камышами сплошь покрыл туман, Марфа сумрачно спросила:

– Что ж нам делать теперь, Софья Николавна? Застрелить мне, что ли, этого купца? Или Сергей Николаича?

– Не бери греха на душу, Марфа, – равнодушно сказала Софья, глядя на тлеющие, вяло подсвечивающие красным угли. – Братец – душа пропащая. А Мартемьянов… Что с него взять. Привык человек все деньгами мерить. Ложись лучше спать.

– А вы? – подозрительно спросила Марфа.

– И я сейчас лягу.

Но Софья не легла. На обрывистый берег уже спустилась сырая, беззвездная ночь, на болоте тоскливо кричал сыч, угли, прикрытые корой, едва тлели, Северьян и Марфа спали мертвым сном, один – беззвучно, чутко, как животное, то и дело приподнимая лохматую голову и вглядываясь в темноту леса, другая – обнимая ружье и оглашая речной берег богатырским храпом. Софья, завернувшись в зипун и поджав под себя ноги, сидела возле углей и смотрела на ленивую игру бегающих по коре последних искр. Чуть поодаль, на поваленном стволе сидел Владимир. Он тоже, кажется, не собирался спать и, положив на колено небольшую записную книжку в кожаном переплете, что-то быстро писал. Изредка он взглядывал через костер на Софью, и ей казалось, что в его светлых глазах мелькает улыбка. Черменский не спрашивал, почему она не спит, и, казалось, ее присутствие его ничуть не стесняет. В конце концов Софья не выдержала:

– Позвольте спросить, что вы пишете? Роман?

– Нет. – Владимир улыбнулся, не поднимая глаз от записной книжки. – Я не писатель. И это не роман, а всего лишь личные записки. Может, пригодятся когда-нибудь для печати.

– Так вы газетчик… – разочарованно протянула Софья.

– Я – все понемножку, – ничуть не обиделся он. – Когда-нибудь, в более подходящее время, я расскажу вам что-нибудь из моей жизни. Поверьте, у меня она интересная. Один сегодняшний день чего стоит… На старости лет, если доживу, конечно, издам претолстый том мемуаров и сделаюсь богачом. Если хотите, посвящу их вам.

– Спасибо вам, Владимир Дмитрич, – серьезно, не поддерживая его шутливого тона, сказала Софья, и Владимир сразу перестал улыбаться. Софья отвела взгляд от его лица и, обняв колени руками, уставилась в черный лес.

– Вы были правы… – заговорила она. – Да, правы. Теперь я понимаю: то, что я собиралась сделать, – это малодушие. Аня рассказывала мне, что в семнадцать лет тоже хотела отравиться мышьяком, даже купила специально в аптеке, но вспомнила о нас, совсем еще маленьких… и не стала. А я совсем забыла про Катю. Что сталось бы с ней, если б я… Ей всего пятнадцать, ее еще можно спасти. Я… – Софья умолкла на миг, стараясь незаметно сглотнуть застрявший в горле ком. – Я пойду к Мартемьянову. Пятнадцать тысяч – большие деньги, я смогу решить дела имения, спасти Грешневку от торгов… может быть, даже поместить Катю в пансион. А потом… а потом будет видно. Аня не побоялась этого, а я… я тоже ничего не боюсь. Да, решено. Завтра утром вы проводите меня к своему… хозяину.

Владимир долго молчал, забыв о своей книжке и глядя на гаснущие угли. Красные отсветы прыгали на его обветренном лице с опущенными глазами, непрерывно меняя его, делая то растерянным, то сердитым. Но Софья смотрела в сторону и не видела этого.

– Рассуждаете вы очень здраво, Софья Николаевна, – наконец сказал он. – Но боюсь, что вы неопытны в такого рода… м-м… предприятиях. – Софья вспыхнула до слез, едва удержалась от того, чтобы не закрыть лицо руками, но Владимир, казалось, ничего не заметил и продолжал:

– Мне неизвестна история вашей сестры. Возможно, что ее покровитель – умный и щедрый человек. Об этом говорит то, что она находится с ним, по вашему рассказу, уже несколько лет. Скорее всего, их связывают подлинные чувства. Но, уверяю вас, не таков Мартемьянов. Он по-своему недурной малый, вовсе не подлый, совсем неглупый, но… но вы поразительно точно заметили: он привык все мерить деньгами. И, получив желаемое, он быстро разочаровывается, и далее предмет этот занимает его не больше чем прошлогодний снег. Боюсь, что так же будет и с вами. Его интереса хватит самое большее на месяц, а потом… потом вам придется вернуться в Грешневку – с большой суммой отступных, возможно. В то же время сейчас, еще не получив вас, он не отступится. И не успокоится, пока не добьется своего. Вам бессмысленно даже бежать: он приложит все усилия, чтобы найти вас и вернуть. Большие деньги у нас в России делают невозможное.

– Господи… – прошептала Софья, прижимая похолодевшие пальцы к вискам. – Господи, но как же… Значит, все напрасно?.. Значит, все-таки лучше было бы туда?.. Туда, вниз… Как мама?.. Она перестала мучиться, и я бы… я бы тоже…

Владимир встал. Обошел почти погасший костер, подбросил в него веток, подул на угли и, когда огонь разгорелся и затрещал снова, сел рядом с Софьей.

– Вам надо исчезнуть, Софья Николаевна, – задумчиво сказал он. – И исчезнуть так, чтобы все думали, что вы мертвы. Наверное, лучше всего будет сделать так: мы оставим ваше платье здесь, на берегу, его рано или поздно найдут, а вас сочтут утонувшей.

– А куда я денусь, позвольте спросить? – невесело поинтересовалась Софья. – В этом мужицком платье, которое с меня падает? Возможно, и доберусь до Юхнова, но…

– В Юхнов вам нельзя, – тут же перебил Владимир. – Туда как раз едет Мартемьянов, а у вас, верно, нет там знакомых, которые могли бы вас прятать и не болтать?

Софья молча покачала головой.

– Вы пойдете в Калугу, – решил он. – У меня есть немного денег, я одолжу вам. И напишу письмо в тамошний театр, антрепренер Чаев хорошо меня знает, я работал у него целый сезон…

– Вы еще и актер?.. – меланхолично спросила Софья.

– И актер, и гимнаст, и бутафор, и сверх того сапоги тачаем, – пошутил Владимир, имитируя говорок приказчика базарной лавки, и Софья невольно улыбнулась. – Театральный народ дружный, вас примут без лишних разговоров. Сезон уже начался, думаю, вас тут же выпустят на публику.

– Владимир Дмитриевич! – поняв наконец, что он говорит серьезно, Софья пришла в ужас. – Я… я не актриса! Я никогда не училась играть! У меня нет призвания…

– Призвание вам как раз ни к чему, – деловито заверил Владимир. – У вас есть великолепная внешность и необыкновенный голос, этого больше чем достаточно. Поверьте, Софья Николаевна, я знаю толк и в актерах, и в женщинах.

Последняя его фраза несколько покоробила Софью, и она лишь сухо кивнула в ответ. Но Владимир этой сухости, казалось, не заметил.

– А если вы согласны, то надо спать. Завтра на рассвете вы уже должны будете уйти отсюда. Доброй ночи… будущая богиня калужской сцены. Вас ждет успех.

У Софьи не было сил ни спорить, ни парировать. Слишком мучительным, слишком тяжелым был этот день, слишком много всего произошло, слишком быстро и бесповоротно изменилась ее жизнь. Софья молча легла на расстеленную мешковину, накрылась зипуном и через минуту уже спала – неподвижно, бесшумно. Владимир еще раз оживил костер, сел ближе к нему и снова застрочил в своей книжке, время от времени взглядывая на лицо спящей девушки и улыбаясь своим мыслям.


Софья проснулась еще до рассвета от холода. Вокруг было сумрачно, по темному небу низко плыли дождевые тучи, река была плотно застлана синеватым холодным туманом, из которого выглядывали ветви ракит, траву покрывал серебристый налет заморозка. Поджав под себя окоченевшие ноги, Софья выглянула из-под надвинутого на голову зипуна – и сразу же увидела Владимира.

Он сидел возле давно потухших углей и разводил костер заново. Собранный хворост уже потрескивал от разбегающихся по нему язычков пламени. Услышав шорох, Владимир поднял голову, весело улыбнулся стучащей зубами Софье и сказал:

– Доброе утро, Софья Николаевна. Придвигайтесь ближе. Я, болван такой, ночью упустил огонь, костер погас. Вы, должно быть, сильно замерзли?

– Н-н-ничуть… – храбро заверила Софья. – А… где Марфа? И Северьян? Они еще спят?

– Видимо, да, – помедлив, сказал Владимир, и Софья с удивлением заметила, что он как будто смущен. Причину этой неловкости она поняла через минуту, когда из полурассыпавшейся скирды сена выглянула встрепанная, вся в соломе голова Марфы. Голова сонно посмотрела по сторонам, похлопала ресницами и сиплым басом сказала:

– Просыпайся, недостреленный, господа уж встамши!

Рядом с ней завозилось, чихнуло, выругалось – и Северьян поднялся из скирды во весь рост, скребя голову и чихая от трухи. Увидев вытаращившую глаза Софью, он без капли смущения сказал:

– Так что извиняемся. – Натянул через голову рубаху и вопросительно взглянул на Владимира. Тот в свою очередь посмотрел на Софью и, неуверенно откашлявшись, сказал:

– Софья Николаевна, вам пора отправляться.

– Да, вы правы, – поспешно сказала она. Встала, неловко придерживая на себе отсыревшую, слишком большую для нее мужскую одежду… и тут же села снова, с досадой сказав:

– Вы же видите, Владимир Дмитриевич, в этом я и трех шагов не сумею сделать.

Северьян заржал было, но под взглядом Владимира осекся и принялся глубокомысленно скрести лохматый затылок. Марфа сердито покосилась на него, подумала и сказала:

– Одевайтесь лучше в мое, Софья Николавна. Оно, конечно, тоже вам велико, но все хоть бабская сбруя, а не эти порты. А я как раз их надену, мне сподручнее.

– Вот это верно, – одобрил Владимир. – Что ж, дамы, переодевайтесь, а мы понемногу соберем пожитки. Наверняка в Грешневке уже хватились и нас.

Через полчаса, когда солнце уже высунуло красный бок из-за леса, на большой дороге, ведущей в город, они простились. Софья, чувствующая себя очень глупо в широченной домотканой юбке, вылинявшей кофте и накинутом на плечи драном платке Марфы, протянула Владимиру мокрую, холодную руку.

– Что ж… прощайте. Вы сейчас в Грешневку?

– Как условились. – Владимир держал в руках свернутое в валик платье Софьи. – Постараемся поднять побольше шума, чтобы все поверили в ваше… м-м… утопление.

– Только Катю, Катю предупредить не забудьте! – волновалась Софья. – У нее несносный, дикий характер, она бог весть что выкинуть может! Прямо сразу же шепните!

– Я обещаю, – Владимир осторожно пожал ее руку. – Вы же, со своей стороны, постарайтесь не задерживаться, садитесь на первую же попутную телегу и марш-марш – в Калугу! Тех денег, которые я вам дал, должно хватить на дорогу и на первое время. Не потеряйте письмо к Чаеву!

– Разумеется… – Софья осторожно высвободила свои пальцы из ладони Владимира. – Спасибо вам, Владимир Дмитрич. Прощайте.

– До свидания, – серьезно поправил он. – Поверьте мне, Софья Николаевна, мы еще увидимся. Моей службе у Мартемьянова скоро конец, и, видит бог, я вас найду. Чего бы мне это ни стоило.

Серые светлые глаза посмотрели на Софью в упор, без улыбки. Она опустила взгляд, чувствуя, как горячеют скулы. Поспешно сказала:

– Прощайте. – И, не оглядываясь больше, быстро пошла по светлеющей дороге. Марфа, сговаривающаяся о чем-то на обочине с Северьяном, прервалась на полуслове, вскинула на плечо ружье и, похожая в мужской одежде на толстого невыспавшегося рыжего парня, споро затопала следом.


– Ну, брат, твой выход, – сказал Владимир, часом позже подходя вместе с Северьяном к покосившимся воротам грешневского имения. – Давай уж от души, не подкачай.

Северьян солидно кивнул, взял из рук Владимира высохшее платье Софьи, прокашлялся… и вдруг, подняв, как знамя, платье над головой, с места взял в карьер и ворвался в ворота таким галопом, словно за ним гналась стая волков.

– Барышня утопи-и-и-илась!!! – От истошного поросячьего визга, извергнутого Северьяном, у Владимира зазвенело в ушах. Он досадливо поморщился и, вовремя спохватившись, что и ему надо бы изобразить волнение, помчался за Северьяном.

Тот уже стоял посреди двора в толпе людей. Владимир заметил среди окружившей Северьяна грешневской дворни приказчиков Мартемьянова и ускорил шаг, торопясь подойти к ним. Краем глаза он увидел, как сам Федор Пантелеевич хозяйским шагом выходит из господского дома и сердито спрашивает:

– Ну, чего орешь, порося недорезанное? Кто там у тебя утопился? Спьяну примерещилось? Где барин твой? О, Владимир Дмитрич! Где это тебя всю ночь носило? Чего там твой жулик голосит?

Владимир испустил тяжелый вздох, скроил скорбную физиономию и пустился в долгий рассказ о том, как они с Северьяном, обнаружив вчера, что грешневская барышня, за которой они были посланы, тайком убежала в лес, немедленно отправились на поиски; как весь день и полночи пробродили по лесу, крича на два голоса и распугав всех окрестных медведей; как, заблудившись, вынуждены были заночевать на берегу реки и как, проснувшись, обнаружили у самой воды вот это платье.

– Я думаю, Федор Пантелеевич, что она в самом деле утопилась, – сдержанно сказал он, прямо глядя в черные, дикие глаза купца. – Софье Николаевне было семнадцать лет, возраст самый романтический, и ваше неожиданное… м-м… предложение могло потрясти ее настолько, что… То есть все могло быть. Жаль. Красивая девушка была.

– Да что ж это такое, Матерь Божья… Как же это она, дура… – пробормотал Мартемьянов. Через плечо купца Владимир заметил какое-то шевеление на крыльце и увидел, что по широким ступенькам медленно, цепляясь за перила, спускается Сергей Грешнев. Он был в распахнутой на груди рубахе, старых и потертых брюках армейского офицера, взлохмачен, небрит и бледен до зелени. Было видно, что его мучает жесточайшее похмелье. Зеленоватые выцветшие глаза блуждали по двору, не останавливаясь ни на одном лице. Казалось, хозяину Грешневки было совершенно невдомек, откуда взялись на его подворье все эти люди и почему они так кричат.

– Ч-что случилось? – заикнувшись, хрипло осведомился он у Мартемьянова. – Софья до сих пор не вернулась? Что за чер-р-рт…

Закончить он не успел: огромный Мартемьянов одним движением сгреб его за рубаху и, не замечая, как трещит ткань полуоторванного ворота, зарычал на весь двор:

– Ты что, собачий сын, говорил? Ты что, поганка запьянцовская, мне обещал?! Сказывал, что с сестрой все сговорено, что согласная, что рада еще будет хорошей жистью пожить?! Говорил, паскуда, или нет?!

– П-п-позвольте… – дрожал и крутился в его руках Сергей, но это было все равно что угрю выворачиваться из медвежьих лап.

– Деньги, стало быть, взял, а с сестрицей не сговорился?! Жлобство поперек глотки встало?! Да вон она с перепугу помчалась и в реку кинулась! Скотина ты, твое благомордие, вот что я тебе скажу! Кабы я знал – я бы лучше сам с ей уговаривался! Принял вот теперь через тебя еще грех на душу, а думаешь, у меня их мало там?! Отдавай деньги, сволочь! Да на реку мужиков с баграми спосылай, пущай ищут!

– Там очень сильное течение, Федор Пантелеевич, – спокойно возразил стоящий рядом Владимир. – Если искать, то ниже по Угре, за излучиной, и то нет никакой уверенности…

Он прервался на полуслове, спиной почувствовав чей-то упорный взгляд. Обернувшись, Владимир увидел девушку-подростка: загорелую дочерна, с зелеными, как у Софьи, глазами, с острым, скуластым, недобрым лицом и слишком густыми, сдвинутыми на переносье бровями. На ней было поношенное и заштопанное на груди и локтях красное платье, босые ноги были перепачканы в грязи по щиколотку, черные волосы выбивались из небрежно заплетенных кос и отдельными вьющимися прядями падали на лицо и длинную, еще по-детски худую шею. Острые ключицы ходили ходуном от частого дыхания: было очевидно, что девочка недавно прибежала откуда-то. Вся вытянувшись в струнку, сжав кулаки, она стояла у распахнутых ворот и смотрела на Владимира с таким мрачным бешенством, что ему невольно стало не по себе. Ничего девичьего в этом взгляде не было.

– Катерина Николаевна? – неуверенно спросил он, делая шаг к девушке. Та попятилась, не меняя выражения лица; Владимиру даже показалось, что Катерина сейчас выгнет спину и зашипит, как одичавшая кошка. – Доброе утро. Примите мои соболезнования и… позвольте…

Владимир запнулся, не зная, как быть. Он помнил, что любой ценой должен предупредить Катерину о том, что сестра на самом деле жива и здорова. Но сделать это при Мартемьянове было невозможно, и Владимир рассчитывал под видом утешения тихонько шепнуть Катерине правду. Но через мгновение стало ясно, что утешать эту девочку не придется никому. Отпрыгнув за ворота, Катерина оскалила зубы и хрипло, яростно выкрикнула:

– Сволочи! Все вы сволочи! Ненавижу вас, чтоб вы передохли все, все, все! – и, взметнув подолом красного платья, бросилась прочь. Владимир растерянно смотрел ей вслед.

– Знатно, нечего сказать, – проворчал подошедший Северьян. – Этой барышне пальца в рот не клади. И ругается хуже переулошной… Что делать будем, Владимир Дмитрич?

Что делать, Владимир не знал…


Зажмурившись, хрипло, тяжело дыша, Катерина мчалась через сырой, еще темный лес к реке. Колючие лапы елей хлестали ее по лицу, ветви орешника цеплялись за бьющиеся на спине косы, царапали шею, ноги путались в траве, но Катерина все бежала и бежала – через березняк, через овраг, через болото, через глухие заросли вековых елей – до тех пор, пока не выскочила, задыхаясь и надсадно кашляя, на обрывистый берег Угры. Налетевший с реки ветер охладил ее горячий, влажный от пота лоб, растрепал волосы. Только сейчас Катерина заметила, что больше не плачет, а грудь саднит от сорванного дыхания. Она рухнула как подкошенная на холодную землю и, вцепившись руками в косы, тихо, сквозь зубы завыла. Угра медленно играла перед ней свинцово-серой водой, низко над рекой плыли тяжелые тучи. Холодный ветер трепал кусты ракит, выворачивая наизнанку серебристо-серые листья, морщил поверхность реки, теребил подол красного платья, и Катерина машинально прижимала его ладонью. Остановившимися глазами она смотрела на реку. Слез в этих зеленых, сузившихся глазах не было.

Катерина просидела на берегу реки до самого вечера. Серый день сменился сумерками, со стороны реки приполз туман и опутал берег с кустами, лес потемнел, на небе в разрыве туч выглянула холодная синяя звезда, и только тогда Катерина поднялась с места и морщась начала растирать онемевшие, затекшие ноги. Сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее она пошла в сторону леса.

На скошенный луг рядом с господским домом Катерина вышла уже в полной темноте. Туман стоял почти в ее рост, шевелящиеся седые клубы скрывали узкую тропинку, и Катерина шла наугад, спотыкаясь о кочки и кротовые норы и шепотом зло ругаясь. Холода она не чувствовала, хотя платье ее было насквозь мокрым от росы и прилипало к ногам. Изредка она коротко, нервно вздрагивала всем телом, отбрасывала за спину падающие на лицо волосы и шла дальше.

В доме было темно и пусто – только в верхнем этаже горела свеча. Катерина подумала, что Мартемьянов и его приказчики, вероятно, убрались на постоялый двор или же вовсе отправились несолоно хлебавши прочь из Грешневки. Хмурясь, она кое-как обтерла ноги ветошью, открыла незапертую дверь с выбитыми стеклами и шагнула в опустевший дом.

В комнате Сергея еле-еле чадил оплывший огарок, вставленный в медную кружку, а сам хозяин спал мертвым сном прямо за столом, уронив голову на скатерть. Подойдя вплотную, Катерина втянула воздух носом и с ненавистью поморщилась.

– Скотина…

Сергей даже не шевельнулся. Некоторое время Катерина стояла рядом и смотрела на него. Ее лицо было по-прежнему неподвижным, но из-за неверного света свечи казалось, что оно искажено какой-то странной, злобной гримасой. Было очень тихо, только за печью чуть слышно поскрипывал сверчок, да где-то в сенях осторожно скреблась мышь.

Катерина подошла к окну и подергала щеколду, проверяя, крепко ли оно закрыто. Щеколда держала надежно, и Катерина, прихватив со стола огарок и бесшумно ступая босыми ногами, вышла из комнаты брата. Оказавшись снаружи, она плотно закрыла дверь и приперла ее тяжелым поленом, взятым возле печи. Затем спустилась в большую залу, где сняла со спинки дивана зеленую персидскую шаль, с которой все и началось. Накинув ее на плечи, Катерина встала на пороге комнаты, подняла огарок, осматривая пустую залу. Вьющаяся прядь снова упала ей на лицо; Катерина отбросила ее и, не оборачиваясь больше, быстро вышла из дома.

На дворе была кромешная темнота. Порыв сырого ветра чуть не потушил свечу в руках Катерины; она поспешно прикрыла его ладонью. Пристроив огарок в углу веранды, она загородила его от ветра обломком доски и торопливо пошла в глубь сада. Вскоре вернулась, волоча за собой несколько тяжелых, крепких жердин, которые Марфа подставляла под клонящиеся к земле ветви яблонь. Закрыв двери, Катерина приперла их жердями; обойдя дом, точно так же заперла дверь черного хода и вернулась на веранду.

Свеча почти совсем погасла и слабо мигала розовым огоньком из растекшейся лужицы воска. «Еще немножко, родная, еще самую чуточку…» – умоляюще прошептала Катерина, беря ее в руки и быстро поднося к углу дома, откуда выбивались клочья пакли. Отсыревшая пакля долго не хотела заниматься и лишь через несколько минут отчаянных усилий Катерины нехотя замерцала разбегающимися искрами. Катерина шумно, с облегчением выдохнула и по приставной лестнице полезла на чердак, где была солома. Последняя загорелась мгновенно, и Катерина едва успела выскочить с чердака на крышу, проползти на четвереньках по влажному тесу и спуститься по лестнице. Стоя на клумбе и задрав голову, она сосредоточенно наблюдала за тем, как розовеет изнутри маленькое слуховое окно чердака, как по одному выбираются на крышу язычки огня, как они вкрадчиво лижут черные доски, ползут по стенам вниз, где встречаются с охватившим клочья пакли пламенем. На губах Катерины застыла странная улыбка. Глядя на занимающееся пламя, она шептала сквозь зубы: «Господи, миленький, сделай, чтоб из деревни не прибежали… Что тебе стоит, сделай… Пусть сгорит, пусть дотла сгорит…»

Бог услыхал ее молитву: через час дом пылал, весь охваченный огнем, звенели, вылетая, стекла, падали обуглившиеся бревна, сыпались искры, вихрем поднимался черный дым. Толпа прибежавших из деревни людей с ведрами и баграми стояла без движения, с открытыми ртами глядя на пожар: помочь они все равно уже не могли. Двое мужиков держали за руки Катерину, но она не пыталась ни бежать, ни освободиться и все так же молча, пристально смотрела на огонь.

– Ума решилась… – шептали в толпе.

– Барина-то, может, выволочить можно было?

– И кто ж его выволочит? Спал, поди, надравшись, а Катерина Николаевна и… Ох, чертова девка!

– И-и-и, милай, есть ить в кого… Мать-то ихнюю видали вы? То-то, молоды больно, а я видала. Самая что ни на есть татарская каторжная ведьма и была! Мужа порешила и сама утопилась! Вон и девки в нее все до единой!

– Теперича на каторгу пойдет. А жалко, молоденькая-а…

– Гляньте, православные, никак урядник скачет?

Со стороны дороги в самом деле слышался звон бубенчиков и топот лошадей. Несколько человек кинулись отпирать ворота, но в распахнутые створки въехала не всем знакомая рыжая тройка урядника, а пара довольно уставших саврасок, запряженных в легкую коляску. Экипаж еще не успел остановиться, а из него уже выпрыгнула на ходу молодая женщина в дорожной накидке и мелькавшем из-под нее сером атласном платье. Зеленые «грешневские» глаза, бегло скользнув по физиономиям обступивших коляску крестьян, остановились на неподвижно стоящей Катерине.

– Катя! Господи! Как это случилось?! Почему вы ее держите, отпустите немедленно! Где Сергей, где Софья, как они допустили это? Где, наконец, Марфа? Да объясните же мне кто-нибудь! И отойдите от Кати, что это за наглость!

Катерина коротко усмехнулась углом губ, посмотрела на неуверенно держащих ее мужиков, но попытки освободиться не сделала. К молодой женщине приблизился староста – степенный мужик в аккуратной суконной чуйке и с коротко подстриженной седоватой бородой. Его обширная плешь блестела в свете пожара рыжими бликами.

– Никак невозможно их отпустить, Анна Николаевна, – спокойно доложил он, глядя в испуганное лицо старшей сестры Грешневой. – Так что сами изволите видеть, Катерина Николаевна дом сожгли с барином вместе. Опасаемся, что в помешательстве они. Сестрица-то ваша, Софья Николаевна, давеча в Угре утопились, и Марфа без следа пропала, вот и…

Анна коротко ахнула, закрыла лицо руками и без единого звука опустилась прямо на землю, привалившись боком к измазанному в грязи колесу телеги. Отсветы огня прыгали на ее иссиня-черных, уложенных в аккуратную прическу волосах, пальцы мелко дрожали. Староста нерешительно топтался рядом, посматривал на остальных, но все молчали. В доме тяжело рухнула балка, в окно вылетел сверкающий вихрь искр.

– Пустите, сволочи, загрызу!!! – вдруг раздался хриплый крик, и Катерина, вырвавшись внезапно из державших ее рук, кинулась к сестре, обняла ее, прижалась к испачканной дорожной накидке и глухо, тяжело зарыдала. Ее острые лопатки ходили ходуном под красным платьем. В доме упала еще одна балка, и медленно, сыпля во все стороны искры, начала заваливаться внутрь крыша.

– Не успели мы, барин, – медленно сказал Северьян, стоя за воротами и глядя на фейерверк падающих головешек и углей. – Зачем бежали только.

Владимир, стоящий рядом, молча кивнул. Стянул с головы картуз, быстрыми шагами вошел во двор. Не глядя на расступившихся перед ним крестьян, подошел к сестрам Грешневым, нагнулся и спокойно сказал:

– Анна Николаевна, мне надобно с вами поговорить.

Анна подняла голову, и Владимир увидел, как хороша собой эта молодая женщина, красоту которой не смогли испортить даже бегущие из глаз слезы и искаженное страдальческой гримасой лицо. Она крепче прижала к себе рыдающую Катерину, коротко вздохнула, переводя дух, и спокойно, холодно спросила:

– С кем имею честь беседовать?

«Браво», – подумал Владимир. Поцеловать руку Анне он не решился, да это было бы и неуместно. Коротко поклонившись, он сказал:

– Владимир Черменский, капитан Николаевского пехотного полка в отставке, к вашим услугам. Всего несколько слов.

Анна кивнула. В ее мокрых от слез глазах скакали красные искры пожара. Встать она не могла, и Владимир сел на землю рядом с ней. К счастью, их не слушали: из-за ворот послышался звон, свист кнута и бодрый перестук копыт. Теперь это действительно летел на своей тройке рыжих урядник.

Глава 2

Владимир Черменский

Владимир Черменский родился в 1853 году, перед самым началом первой турецкой кампании. Мать его, Ядвига Чеславовна, урожденная Разнатовская, вывезенная генералом Черменским из мятежной Варшавы во время усмирения знаменитого бунта, когда Европа пылала революционным огнем, загремела своей красотой на всю Смоленскую губернию. В Раздольное – имение Черменских – теперь чуть ли не каждый день съезжались гости из соседних деревень, привлеченные красотой молодой барыни, ее свободным светским обращением, обворожительным польским акцентом, умением играть на рояле и мастерством в любых танцах, от мазурки до новомодного вальса. Генерал Черменский не препятствовал жене в ее развлечениях, но сам, пренебрегая вежливостью и добрососедскими отношениями, участия в них не принимал. Его громадная, неповоротливая, как у растолстевшего медведя, фигура в бархатной домашней куртке (фраков генерал не признавал) появлялась перед гостями лишь в самом начале вечера. Генерал долго откашливался, приветствовал присутствующих и в обществе двух-трех близких друзей, таких же старых вояк, удалялся в свой кабинет – обсудить в близком кругу бездарность нынешнего военного руководства России и обсудить неизбежно грядущую войну с турками.

Генерал Черменский был почти на два десятка лет старше юной супруги. Ни балы, ни светские забавы, ни книги не увлекали закаленного в боях и дорогах генерала, и свой кабинет и своих друзей он оставлял лишь тогда, когда из гостиной доносилось великолепное меццо-сопрано Ядвиги Чеславовны, исполнявшей модный по тем временам романс «Прощаясь в аллее». Генерал слушал его, не сходя с лестницы, ведущей в верхние покои, опершись на перила, и его темное, обветренное, в ореоле седеющих николаевских бакенбардов лицо с тяжелыми морщинами на лбу и небольшими, ничего не выражающими глазами оставалось неподвижным до конца романса. Затем он дожидался конца восторженных аплодисментов, спускался, целовал руку смеющейся супруге и, коротко поклонившись гостям, уходил обратно.

В 1853 году после долгих дипломатических перебранок грянула Первая Крымская кампания. В начале октября генерал Черменский был призван в действующую армию и во главе своих полков вторгся в Бессарабию. Молодая жена на пятом месяце беременности осталась в имении в окружении дворовых и нянек. Известие о смерти Ядвиги от родильной горячки и о рождении наследника застало Черменского на Дунае. Ему был предложен короткий отпуск, которого он не принял, поскольку военные действия на дунайском фронте были в самом разгаре. Никакого горя и подавленности боевой генерал не выказывал, и лишь приближенные адъютанты могли заметить, как потяжелел его негромкий, хриплый голос и как мало, еще меньше, чем прежде, стал он разговаривать.

После огромных потерь, полного истощения армии и стоившего невероятных сил падения Севастополя Крымская война закончилась. Мирный договор был подписан весной, в Париже, а в конце лета генерал Черменский вернулся в Раздольное. Сыну Владимиру шел уже третий год, это был здоровый и сильный мальчик, он носился по комнатам и залам огромного особняка, ловко уворачиваясь от нянек, и обществу немца-гувернера предпочитал людскую и конюшню, где у него было множество знакомств. Отец на сына глянул мельком, задержавшись взглядом лишь на светло-серых, Ядвигиных глазах, коротко сказал: «Здоров, пострел, слава богу…» – и на другой же день снова отбыл в армию.

До десяти лет Владимир блаженствовал в Раздольном. Образованием его ни шатко ни валко занимался немец, добродушный и ленивый человек, за пятнадцать лет пребывания в России ни слова не выучивший по-русски, и его единственной стоящей заслугой было совершенное знание Владимиром немецкого и французского. Впрочем, страстью к учению мальчишка не отличался, предпочитая компанию из дворовых, рыбалку, птичьи силки, зимнюю охоту, ружья, гимнастику, в которой силен был его дядька, отставной солдат Фролыч, купание в речке до самых заморозков и санные забавы. Огромное имение в отсутствие хозяина понемногу приходило в упадок, дворовые после грянувшего освобождения разбрелись, сад зарастал, поля пустели, дохода было все меньше и меньше. Отец, вышедший к тому времени в отставку и получивший от правительства одну из высоких должностей в Московском юнкерском училище, в Раздольном бывал редко и только во время каникул. О здоровье и успехах сына писал ему Фролыч, которому генерал Черменский, кажется, доверял больше, чем немцу. Только когда Владимиру пошел одиннадцатый год, отец приказал отправить его в кадетский корпус.

В кадетах Владимиру не понравилось. Жесткая дисциплина, довольно бездарный педагогический состав, тупая скука на занятиях, скудная еда, поощряемое доносительство и ябедничество среди воспитанников пришлись ему не по душе. Но от придирок педагогов его избавляла широкая известность отца, героя Севастополя и популярного в Москве человека, а уважение товарищей он заслужил после одной из драк, в которой Владимир один избил трех воспитанников второго курса и, вызванный в кабинет директора с разбитым носом и оторванным рукавом, наотрез отказался назвать зачинщиков и причину драки. Трое суток он провел в карцере на хлебе и воде, но зато выносили его оттуда чуть ли не на руках всем училищем, и в первых рядах были те самые второкурсники, которых он разметал по дортуару, как щенков. Больше задирать Владимира Черменского не решался никто.

Именно там, в кадетском, Владимир пристрастился читать. Библиотека в училище была довольно бедной, но в ней имелся Пушкин, Баратынский, Лермонтов, и первым, что попало в руки одиннадцатилетнему мальчику, была «Пиковая дама». Владимир читал ее весь вечер, потом ночь напролет и заканчивал уже при раннем апрельском рассвете, дрожа от страха и возбуждения. После этого он читал запоем уже все, что попадало ему в руки, от русских классиков до разнообразной приключенческой литературы, которую, по его просьбе, покупал ему Фролыч. Непрерывное чтение закономерно привело к тому, что мальчику захотелось писать самому, и он, купив несколько тетрадей и карандашей, взялся за дело. Никто, кроме того же Фролыча, не был посвящен в страшную тайну, но добрый старик считал сочинительство делом бездоходным, опасным и неугодным правительству и восторгов воспитанника не разделял. Впрочем, и не проболтался никому.

К окончанию первого курса Владимиром был закончен роман «Приключения и удивительные путешествия разбойника Аполлона Вербенского». Сей фундаментальный труд занимал более десяти тетрадей и представлял собой нечто среднее между «Тремя мушкетерами» и пушкинским «Дубровским». Сам процесс создания сего опуса очень увлекал Владимира, тем более что его писания в тетрадку были замечены сокурсниками и придавали его образу загадочный и романтический флер писателя. Но, закончив «Аполлона Вербенского» и перечитав его, Владимир со всей очевидностью понял, что и до Дюма, и тем более до Пушкина ему далеко. Впрочем, его это не сильно расстроило, поскольку на дворе стоял май и близились каникулы. Десять исписанных романом тетрадей были заброшены под кровать в дортуаре и забыты. Более к литературным опытам Владимир не возвращался до самого окончания корпуса.

Запойное чтение не могло не сказаться на аттестате Владимира. Знания по точным наукам не поднимались выше тройки, но зато по словесности и языкам были великолепные отметки, и преподаватели этих предметов ставили воспитанника Черменского в пример всем остальным. Также хвалил его и преподаватель гимнастики, хотя его и приводили в ужас сальто-мортале на брусьях и прочие акробатические этюды Владимира, отлично усвоенные им после того, как летом в их уездном городе останавливался бродячий цирк.

После кадетского корпуса Владимир поступил к отцу в Юнкерское училище на Знаменке. Встречая генерала Черменского в коридорах училища, Владимир, так же, как и прочие юнкера, вытягивался в струнку и отдавал честь, а отец не глядя отвечал ему или просто кивал. Ни в стенах училища, ни за его пределами отец и сын Черменские не встречались, да и потребности в таких встречах у Владимира не было: с детства он не испытывал к отцу никаких чувств, кроме уважения. Да и последнее было вызвано скорее заслугами генерала перед Россией, чем влиянием на подрастающего сына.

Условия в юнкерском были посвободнее, чем в кадетском корпусе. Дисциплина там была не менее строгой, но на Знаменке учились уже взрослые юноши восемнадцати-двадцати лет, к которым преподаватели относились с уважением, да и лекции были увлекательнее и интереснее. Строевая муштра не слишком угнетала Владимира, молодое, здоровое и подготовленное тело выносило ее без напряжения, библиотека в училище была великолепной, и довольно быстро Владимир уже сидел в карцере за написанный и пущенный по училищу пасквиль на преподавателя фортификации: пасквиль талантливый, язвительный и очень смешной. Он прошел через руки всех юнкеров и половины преподавательского состава, а после окончания наказания к Черменскому в коридоре подошел преподаватель словесности и искренне поздравил «с началом творческой деятельности», присовокупив, что у Владимира может сложиться блистательная журналистская карьера. Владимир поблагодарил, хотя и был несколько озадачен таким пророчеством: сам он ни о чем подобном не мыслил, поскольку опять приближались каникулы.

Ах, как хорошо было летом в Раздольном! Генерал Черменский на каникулы домой не ездил, предпочитая оставаться на городской квартире, и Владимир наряду с серым кардиналом имения Фролычем был там полноправным хозяином. В хозяйственные дела он не вмешивался, справедливо полагая, что Фролыч все решит гораздо лучше, и лишь изредка выезжал верхом на покосы, жатву или уборку хлебов, кивая с высоты своего аргамака мужикам и улыбаясь молодухам, с одной из которых и свершилось его падение в копну первого июньского сена. Марья была податлива, весела, красива, ни подарков, ни денег не потребовала, еще несколько раз за лето они миловались то в лесу, то в высокой ржи, то в огромной господской риге, а потом муж Марьи отбыл на промыслы, и она уехала вместе с ним, даже не зайдя попрощаться. Узнав об этом, Владимир испытал наряду с легкой досадой сильное облегчение: в глубине души он боялся того, что эта связь получит известность или же Марья забеременеет. Он так никогда и не узнал, что Марья состояла в сговоре со старым Фролычем, уверенным в том, что дитяти лучше узнать все, что нужно, в руках проверенной, чистой, надежной на язык бабы, чем в каком-нибудь городском борделе, где еще невесть кого подсунут под «ребенка».

Впрочем, долго о Марье Владимир не думал. К его услугам было бесконечное, светлое, с короткими голубыми ночами лето, купания в теплой, затянутой по утрам туманом реке, долгие скитания с ружьем по просвеченному солнцем лесу, рыбалка на неповоротливых линей, неподвижно стоящих в темно-зеленых омутах, земляника, грибы, поездки верхом вместе с соседскими барышнями, домашние спектакли, балы… А в июле появился еще и Северьян.

В одну из ночей петровской недели Владимир ночевал в поле, в ночном, зарывшись вместе со сторожащими коней мужиками в стог душистого клеверного сена. Заснул он, как всегда, мгновенно, но почти сразу был разбужен лошадиным ржанием, шумом и руганью. Выскочив из стога под мертвенный свет садящейся за деревенские крыши луны, он едва успел поймать за рубаху пробегающего мимо мальчишку:

– Что случилось, Ванька?

– Владимир Дмитрич, там мужики конокрада споймали! Да они и сами с им управятся, вы бы шли досыпали… – Ванька вырвался и побежал дальше. Владимир кинулся за ним, поскольку о том, что мужики уже начали «управляться», можно было легко догадаться по доносящимся от потухающего костра звукам драки и бешеной ругани.

Мужиков было шестеро, разгоряченных, остервеневших, и Владимиру стоило большого труда раскидать их: кто-то даже в запале весьма чувствительно смазал его по скуле. Когда же наконец все узнали молодого барина и, недовольно ворча, расступились, Владимир увидел лежащего на земле грязного, взлохмаченного, перепачканного в крови, но уже старающегося подняться парня примерно своих лет. Кто-то подсунул тлеющую головешку из костра и с ненавистью сказал:

– У-у… цыган, морда черная!

– Сам ты цыган! – неожиданно обиделся конокрад, сплевывая в круг света длинный сгусток крови вместе с зубом. – Не хужей тебя небось православный!

– Поговори еще, морда!.. – мужик замахнулся горящей головней так яростно, что Владимир не успел его остановить, но конокрад вдруг взвился на ноги, как опущенная пружина, и головня, просвистев мимо, покатилась по земле, сыпля искрами, а мужик, удивленно ругаясь, свалился на четвереньки. Остальные заржали, а конокрад, скаля белые крупные зубы, которые портила лишь новообретенная, еще сочащаяся кровью щель, повернулся к Владимиру:

– Спасибо, твоя милость. Ить убили бы.

Владимир молча кивнул, зная, что парень прав: лошадиных воров в деревнях били всегда страшным боем, и всегда до смерти. Конокрад в самом деле был похож на цыгана: даже в прыгающем свете головни было заметно, какой он смуглый, как черны его свалявшиеся, лохматые волосы, какой шальной блеск сквозит в черных, узких, раскосых глазах и как белозуба его наглая усмешка. Но, услышав, что парень не цыган, Владимир почему-то сразу ему поверил. Тем не менее он сурово сказал:

– Вяжите. Завтра к уряднику отвезу.

– Зря ты, барин. – Парень нехотя протянул руки. – Меня вязать нельзя, пустое дело. Вот увидишь, водичкой вытеку из веревки-то. Не вяжи, я и так не побегу, вот тебе крест…

– Помолчи, – вполголоса сказал Владимир. – Взбесишь мужиков, так я их не удержу.

– Твоя правда, – поразмыслив, согласился конокрад и больше рта не открывал до тех пор, пока его, связанного, не посадили у скирды сена и Владимир не спросил, сам не зная, для чего:

– Как тебя зовут?

– Северьяном. Покойной ночи, барин, спи. А то вон светает уж…

Владимир повалился рядом с конокрадом в сладко пахнущее сено и последовал разумному совету.

Он проснулся на рассвете с точным ощущением того, что на него кто-то смотрит. Открыв глаза и проведя по ним мокрым от росы рукавом, Владимир понял, что не ошибся. В двух шагах, скрестив по-турецки ноги и внимательно поглядывая на него своими узкими глазами, сидел Северьян. Владимир разом вспомнил ночное происшествие и поразился тому, что на конокраде действительно не было ни одной веревки. Все они, аккуратно смотанные, лежали у погасшего костровища.

Проследив за изумленным взглядом Владимира, Северьян ухмыльнулся:

– Говорил я тебе, барин…

Владимиру очень хотелось спросить, как Северьяну удалось это проделать, но вопрос родился другой, более практичный:

– Зачем же ты не убежал? Все спали, никто не погнался бы… И лошади вон стоят, бери любую…

– А чего мне бежать?.. – Северьян потянулся, небрежно почесал под мышкой. – Во-первых, я тебе обещал. А во-вторых, вы меня теперь и так не догоните, ни верхи, ни пеши. И вчера-то не пойму, как так вышло: не навались твои тюхи всей кучей – не болтали б мы с тобой.

– А не врешь? – недоверчиво сощурился Владимир.

– Поп с паперти врет! – обиделся Северьян. Пружинисто вскочил на ноги и пригласил: – Вот подойди и бей меня!

– Не хватит тебе вчерашнего? – Владимиру показалось недостойным бить недавно избитого, но Северьян лишь шире оскалил зубы и еще раз предложил:

– Давай! Да так, чтоб со всего маху! Боишься, что ль?

Возмущенный Владимир бросился на него – и тут же полетел на землю. Вскочил, бросился снова – и снова отправился наземь. После шестой попытки Северьян протянул ему руку:

– Будя, барин, с непривычки-то…

– Как ты это делаешь? – восхищенно спросил Владимир, поднимаясь на ноги.

…Когда через полчаса спящие в копне мужики были разбужены хриплыми, придушенными вскриками и звуками борьбы, они увидели потрясающую картину: барин и вчерашний конокрад, сцепившись, катались по примятой траве, под ногами у удивленно косящихся на них лошадей, и «цыган», пыхтя, советовал:

– Да ты не души меня, не души… Придушить-то каждый смогет… Ты делай, как показывал, да не сюда! В живот! Ну, почти выучил… Глянь, меня чичас твои тюхи убивать начнут!

Действительно, мужики, уверенные, что молодого барина нужно немедля спасать, уже взяли их в кольцо. Владимир и Северьян немедленно расцепились, вскочили на ноги.

– Назад! – грозно крикнул мужикам Владимир. А Северьяну сказал: – Идем.

– К уряднику?

– В усадьбу.

Впервые за все время Северьян взглянул на него серьезно и даже с каким-то испугом. С минуту он даже колебался, не сходя с места, и смотрел вслед идущему к лошадям Владимиру до тех пор, пока тот, обернувшись, не крикнул:

– Ну, и пошел тогда прочь! Сдался больно – упрашивать тебя…

Северьян хмыкнул – еще недоверчиво, затем рассмеялся и припустил бегом вслед за вышагивающим в сторону усадьбы вороным аргамаком.

Владимир прекрасно понимал, чем рискует, приведя в усадьбу невесть откуда взявшегося конокрада, и Фролыч прямо предупредил его о том, что в случае «неизбежных бедствий» снимает с себя всякую ответственность, о чем и отпишет немедленно в Москву батюшке. Но Владимир в глубине души надеялся на то, что раз уж Северьян, упустив великолепнейший шанс, не сбежал этим утром со всеми барскими лошадьми, то, возможно, не сбежит и впоследствии. Надежда эта была очень небольшой, но Владимиру до темноты в глазах хотелось научиться драться так же ловко, как этот лошадиный вор, – угрем выскальзывая из рук, умело бросая противника то через плечо, то через бедро – и при этом не получить ни одного ответного удара. Никогда прежде он не видел ничего подобного и прямо сказал об этом Северьяну. Тот только рассмеялся: «И не увидишь, твоя милость! Вот к зиме поеду в Шанхай, – айда со мной, там насмотришься!»

Выяснилось, что Шанхай был родиной Северьяна, родившегося от недолгой любовной связи русской проститутки и китайского кирпичного мастера. От отца, которого он в жизни не видел, Северьян унаследовал лишь широкие скулы, раскосые черные глаза и иссиня-черный цвет волос, курчавых и жестких. Из-за этого набора его повсеместно принимали то за цыгана, то за еврея, то за татарина, иногда даже за араба, но в китайские его корни не верил никто: слишком он выделялся высоким ростом и широким разворотом плеч от этого мелковатого народа. Впрочем, Северьян не настаивал, предоставляя считать его «хоть чертом в ступе – какая разница?».

Матери Северьян тоже не помнил, потому что, родив его, она не прожила долго, свалившись от местной лихорадки, косившей людей сотнями. Свое детство он провел в Шанхае, в русской колонии, в церковном приюте для незаконнорожденных, откуда постоянно убегал на улицу. К двенадцати годам Северьян с легкостью болтал и по-русски, и по-китайски, выучился боевым приемам, которые в этом городе мог продемонстрировать любой водонос в синей грязной куртке, а потом ему разом надоел и приют, и Шанхай, и вечная жизнь впроголодь – и Северьян сбежал. Сбежал на север, в незнакомую Россию, где у него не было ни одной родной души, – как, впрочем, не было ее и в Шанхае.

Оказавшись в России, Северьян стал обычным бродягой. Он жил и воровал понемногу во всех губернских городах, в Москве болтался с шайкой «поездушников», в Смоленске лазил по купеческим лабазам, в Тамбове его чуть не зарезали местные воры, не нуждающиеся в конкурентах, в Одессе он болел холерой и чудом выжил, похудев до прозрачности и, по его словам, «весь на дерьмо изошедши», в донских степях жил при конном табуне с калмыкскими работниками, в Ростове его содержала какое-то время купеческая вдова-миллионщица, а потом выгнала, застав с собственной кухаркой. Мало сему огорчившись, Северьян отбыл из Ростова вместе с драгоценностями купчихи и серебряными ложками кухарки и вознамерился ехать на Кавказ «смотреть джигитов». Но, перепутав на вокзале поезд, он зайцем укатил в Центральную Россию и там застрял на несколько месяцев в цыганском таборе. Потом ушел и оттуда.

О себе Северьян говорил с охотой, словно рассказывая увлекательную историю, в которой были и лихие кражи, и погони, и верные подельники, и страстная любовь. Владимир, чувствуя, что парень изрядно привирает, тем не менее слушал со вниманием. Опасения его не подтвердились: Северьян не покинул усадьбу, искренне говоря, что ему лучше прожить лето здесь «на готовых харчах», чем болтаться по дорогам и промышлять опасным заработком. Отныне они с Владимиром каждое утро уходили на пустой берег реки и там, на песке, занимались «китайскими штучками» до хруста в костях. Владимир учился быстро и вскоре почти ничем не уступал своему учителю. В свободное от этих занятий время Северьян крутился в конюшне, возился с лошадьми, которых очень любил и всерьез считал гораздо лучше людей, мог шутя починить упряжь, залатать сапог, перекрыть крышу, положить клепку на самовар и открыть ногтем огромный замок на клети с картошкой, потерявшийся ключ от которого три дня искали всей усадьбой, да так и не нашли. Казалось, не было такой вещи на свете, которой не умел бы этот черномазый парень с раскосыми и наглыми глазами. В усадьбе к нему быстро привыкли, хотя и косились с недоверием, хорошо зная историю, благодаря которой Северьян оказался здесь. Но Северьяну на косые взгляды было наплевать, равно как и на всех обитателей усадьбы. С некоторым почтением он относился лишь к молодому барину, но Владимир не обольщался на этот счет, считая это уважение притворным.

Ближе к осени Северьян сказал:

– Что ж, Владимир Дмитрич, хорошо у тебя, но надо и честь знать. Пора мне сваливать отсюда.

Владимир сам не ожидал, что так сильно огорчится, услышав это.

– Зачем тебе уходить, дурак? Да еще на зиму глядя?

– Так ведь и вы тож уезжаете, – с досадой сказал Северьян, глядя вниз, на свои облепленные соломой и дегтем босые ноги. – Вам в Москву, в ваше юнкарьское, а я тут кому нужен? В первый же день за ворота выкинут. А то еще хужей – исправнику сдадут. Нет уж, Владимир Дмитрич, не согласный я.

Поразмыслив, Владимир решил, что парень прав, и с искренним сожалением сказал:

– Жаль, что так получается. Я к тебе привык. Видит бог, если б не отец, а я тут хозяином был, – никто бы и слова не пикнул. А меня Фролыч, правда твоя, не послушает. Что ж… держи вот на путь-дорогу, да спасибо за науку.

– Много даешь, барин… – растерялся Северьян, комкая в руке десять рублей.

– Много не мало. Прощай.

Вечером Северьян, ни с кем не простившись, но и не прихватив ничего из барского имущества, как ожидал Фролыч, ушел из усадьбы. На другой день Владимир уехал в Москву.

В один из первых же дней пребывания в училище Владимира вызвали вниз, в гостевую, где, как сказал служитель, его дожидался «человек из усадьбы батюшкиной». Встревоженный Владимир сломя голову помчался в гостевую: неожиданный визит из Раздольного означал, скорее всего, то, что в имении что-то случилось. Он ворвался, гремя сапогами, в круглую темноватую комнату – и замер от изумления: на полу, сложив ноги по-турецки, сидел Северьян и нахально его разглядывал.

– Наше почтенье, барин… – ухмыльнулся он, ловко вскакивая на ноги и изображая поклон. – Вот, зашел повидаться, а то…

Договорить он не успел: Владимир налетел на него и сжал в объятиях.

– Северьян! Так ты не ушел! Какой молодец, ну, давай рассказывай! Как ты? Где ты? Есть хочешь? Деньги тебе нужны?!

– А я-то думал, что это вы шамать хотите… – проворчал Северьян, аккуратно выматывая из тряпицы полкалача с колбасой и соленые огурцы. – Знаем мы казенный-то харч, сами трескали… Начальство-то сильно ворует, аль и вам остается? Вы жуйте, жуйте, я снедал сегодни…

Дважды приглашать не пришлось: Владимир, здоровый двадцатилетний организм которого требовал пищи постоянно, с жадностью накинулся на принесенную еду. Северьян наблюдал за ним с усмешкой, но в узких глазах пряталось что-то незнакомое, теплое.

– Где ты живешь? – невнятно, с набитым калачом ртом спросил Владимир.

– На Хитровке, – пожал плечами Северьян. – Царские места, в ночлежке – пятак за ночь, и никто не беспокоит…

– Но там опасно!

Северьян заржал, и Владимир, смутившись, сердито добавил:

– Что, и работа есть?

– Какая наша работа… – закатил бедовые глаза Северьян. – Так, по мелочам, чтобы бога не гневить…

– Слушай, ты поосторожнее, – серьезно сказал Владимир, проглатывая последний кусок соленой, жесткой колбасы. – Если тебя поймают, то я, разумеется, ничего не смогу сделать, а так… потерпи до лета. Летом я получу распределение и уеду на службу, а ты, если хочешь, поедешь со мной. Поедешь, Северьян?

Северьян аккуратно сложил тряпицу, сунул ее за пазуху, встал и тронулся к дверям. Уже на пороге посмотрел на Владимира и спокойно, как о само собой разумеющемся, сказал:

– Знамо дело, поеду. Только уж в Сибирь не рас-пе-ре-деляйтесь, комарья там, будь оно неладно, злей волков… А я уж не попадусь, будьте покойны. Не таковский.

Слово свое Северьян сдержал и за всю зиму ни разу не оказался в полиции. По выходным дням он неизменно торчал в гостевой со свертком еды, которую они уминали наперегонки вдвоем с Владимиром. На прощанье Владимир всучивал ему деньги – часть небольшого капитала, который изредка посылал ему Фролыч. Сначала Северьян отмахивался и уверял, что может и своими поделиться с барином, потом, видя, что Владимир искренне огорчается, начал деньги принимать. Владимир объяснял ему:

– Пойми, дурак, мне так спокойнее. Хоть три дня ничего не украдешь.

– Это навряд ли, ваша милость… – скалил зубы Северьян.

– Терпи, брат, терпи. Весна скоро, недолго нам осталось.

В начале лета в училище пришли вакансии. В числе первых учеников Владимир не был, мешали низкие баллы по математике и фортификации, и его направили в часть, расположенную под южным городком Никополем, – место, куда и Макар телят не гонял. Прощаясь с генералом Черменским, Владимир выслушал от него суховатое наставление о том, как держать себя в части с начальством, подчиненными и другими офицерами, дал слово не пить, не играть в карты на свое и тем более на солдатское жалованье и готовиться сразу после обязательных двух лет службы поступать в Военную академию. Затем он получил триста рублей от отца, прогонные деньги от училища и вместе с Северьяном отбыл к месту несения службы.

С Северьяном сразу же возникла проблема: своя прислуга среди офицеров не приветствовалась, обычно ротные командиры брали себе денщиков из солдат своей роты. Владимир понимал, что единственной возможностью оказаться вместе было записать Северьяна вольноопределяющимся и отправить в казармы, но ему и в голову не приходило предложить такое своему вольному бродяге. Северьян заговорил об этом сам и совершенно спокойно пошел в солдаты. Теперь он числился Владимировым денщиком, жил у него на квартире, чистил ему платье и сапоги с той же сноровкой, с какой делал все на свете, бегал за папиросами, топил печь и сопровождал Владимира в его редкие поездки в Никополь к проституткам: молодой мужской организм упрямо требовал своего.

Несмотря на вполне приличный публичный дом мадам Прашухер, Никополь был дыра дырой, и воинский полк – самым захудалым. Офицерский состав пил по-черному, занимаясь своими ротами только перед полковыми смотрами, единственным доступным развлечением были те же проститутки, бильярд и карточная игра. Некоторые офицерские жены держали у себя подобие салонов, куда по выходным сходились гости, но после Москвы Владимир не мог не чувствовать пошлости и скуки, царящих в этих местечковых салонах, и, сходив несколько раз в гости, в дальнейшем решительно отказывался от приглашений.

После полугода службы он уже был совершенно точно убежден, что никогда не будет делать военной карьеры. Свинство, тупость и беспробудное пьянство среди офицеров, отвратительное отношение к солдатам, которым некому было жаловаться на своих командиров, копеечное жалованье и бессмысленность торжественных полковых смотров полностью отвратили его от армейской службы. Но, чем он еще может заниматься в жизни, Владимир тоже не знал и поэтому, помня о данном отцу обещании, старательно штудировал по вечерам учебники для поступления в Военную академию. К тому же эти учебники были хорошей отговоркой от домашних балов, пьянок и поездок к мадам Прашухер, на заведение которой у Владимира не всегда хватало денег.

Через два года службы Владимир подал в отставку, уехал в Москву, без особой надежды отправился сдавать экзамены в академию и, к своему крайнему удивлению, узнал, что он сдал их блестяще и зачислен на первый курс.

– Да еще бы мы с вами их не сдали, эти экзаменья! – Северьян, с которым Владимир первым поделился своим изумлением, все принял как должное. – Зря, што ль, вместо блядей книжки толстые по ночам читали? Да за такое не только экзаменья – Георгиев на ленте должны давать!

Владимир, впрочем, считал, что сыграли роль не столько его сомнительные познания, сколько громкое имя его отца. Они с Северьяном уже нашли дешевую квартиру в Москве, как вдруг из Раздольного пришло письмо: генерал Черменский, который к тому времени уже оставил казенную должность и жил в имении, уведомлял сына о своей женитьбе и звал познакомиться с мачехой.

Такого глубокого потрясения Владимир не испытывал никогда в жизни. Он был уверен, что его немолодой, необщительный, необаятельный отец никогда более не женится. Портрет матери – юной, прекрасной, в голубом бальном платье – все эти годы украшал стену большой гостиной в Раздольном, и Владимир часто заставал отца сидящим в кресле напротив портрета и молча, внимательно глядящим на него. К тому же генералу Черменскому было уже за шестьдесят, он был сед, грузен, не любил ездить в гости, мало кого принимал у себя, и Владимир не мог даже представить, где отец мог познакомиться с молодой женой. Сжигаемый любопытством, он вместе с Северьяном отправился в Раздольное.

Мачеху звали Янина Казимировна, урожденная Бачиньская. Отец коротко представил их друг другу, и, склоняясь над ее рукой на открытой веранде Раздольного, Владимир сразу же понял, отчего отец сделал предложение на второй день после того, как эту двадцатипятилетнюю барышню представили ему на балу в Офицерском собрании. Госпожа Бачиньская была почти точной копией покойной матери Владимира – такая же темноволосая, сероглазая, тонкая, бледная, с нежным овалом лица. Она была бесприданницей из обедневшей польской семьи, глава которой приходился дальним родственником генералу Черменскому, и странно было, что они смогли познакомиться только сейчас.

Сидя вместе с мачехой и отцом за столом во время позднего ужина, Владимир смотрел в лицо Янины Казимировны и чувствовал, как что-то незнакомое, горячее, пугающее ползет по спине, как мурашки. Странный лихорадочный жар останавливал дыхание, не хотелось говорить и слушать то, что говорят, а хотелось лишь смотреть в это чужое женское лицо с дрожащими ресницами, смотреть и смотреть, не отводя глаз, молча и даже не дыша. Никогда прежде с ним не происходило ничего подобного.

– Владимир, ты много пьешь, – наконец, неодобрительно закашлявшись, заметил генерал, и Владимир, не замечавший, что залпом выпивает уже пятый бокал красного вина, растерянно опустил руку на стол. – Воистину, ты нахватался все же этих армейских привычек. За столом дама. Что о тебе подумает Янина?

– П-простите… – еле выговорил он, покраснев как мальчик и с ужасом чувствуя, что голос его – какой-то тонкий, чужой и, видимо, смешной, потому что Янина улыбнулась и опустила ресницы.

Вскоре Владимир поднялся и, извинившись, вышел из-за стола. Через задние сени он пробежал в темный сад и уже там, низко склонившись над мокрой, обомшелой бочкой с водой, долго тянул из горсти холодную, пахнущую плесенью воду, в которой отражался, разбиваясь на серебристые искры, всходящий над Раздольным молодой месяц.

Потянулись долгие, ясные, теплые июньские дни. Занятия в Академии начинались осенью, и Владимир снова был предоставлен самому себе. Он был уверен, что с появлением в Раздольном молодой женщины в имении возобновятся балы, вечера и домашние спектакли, но Янину, казалось, не интересовали эти развлечения: объехав с необходимыми визитами соседей и приняв их раз-другой у себя, генерал с женой более никуда из Раздольного не выезжали. Генерал был занят хозяйством, подолгу просиживал с верным Фролычем за расходными книгами, ездил по работам, принимал у себя управителей и с молодой женой встречался лишь за обеденным столом да ночью в спальне. Он сам просил сына: «Будь добр, развлеки Янину, ей, вероятно, скучно здесь».

И Владимир старался как мог, с ужасом чувствуя в глубине души, что пропадает безнадежно и навсегда.

Янина Казимировна оказалась страстной и умелой наездницей. Муж подарил ей великолепную кабардинскую красавицу-трехлетку Метель, на которой госпожа Черменская носилась по дорогам, полям и лугам, поднимая пыль или оставляя за собой ленту примятой травы. Владимир обычно составлял ей компанию, и часто оказывалось так, что Метель со своей всадницей оставляла далеко позади вороного аргамака.

«Янина Казимировна, это, право, опасно, – полушутя говорил Владимир, настигая ее на пологом берегу реки, спешившуюся, раскрасневшуюся, буйно смеющуюся. – Когда-нибудь ваша кабардинка попадет ногой в яму, и…»

«Ах, Володя, вы смешной какой… – отмахивалась Янина, умываясь из пригоршни желтоватой водой и блестя серым влажным глазом из-за ладони. – Возьмите лошадей, отгоните туда, за кусты, я хочу купаться».

Владимир послушно выполнял приказание, отводил Метель и аргамака за густые заросли ивняка, усаживался там же сам, доставал портсигар, но папиросы ломались, крошились, не желая зажигаться от дрожащей в его руке спички, и в конце концов Владимир бросал их. Вставал и с уже знакомым, привычным жаром, бегущим по спине, заглядывал в просвет между серебристыми узкими листьями.

Плавала Янина так же хорошо, как и ездила верхом, проведя всю жизнь в крохотном имении родителей под Вильно. Не отрывая глаз, Владимир смотрел, как она быстро, по-мужски, сильными гребками добирается до середины небольшой, но вредной речонки и там ложится на спину, на быстрину, позволяя течению свободно нести себя вниз, за заросли прибрежной травы. Смутно белела рубашка, темнела заколотая на затылке коса. Иногда Владимиру даже казалось, что Янина нарочно дразнит его; он еле удерживался от того, чтобы выскочить из-за кустов и закричать, чтобы она возвращалась, что это так же опасно, как нестись очертя голову верхом по некошеному лугу. Но предполагалось, что он в течение всего времени дамского купания примерно курит возле лошадей, и Владимир молчал. Молчал, ожидая того мига, когда она выйдет из воды, на ходу отжимая косу, кажущаяся совсем нагой в обнявшей тело мокрой рубашке, с чернеющими вишнями сосков… и дыхание останавливалось, и темнел взгляд, и, казалось, падающие с волос Янины капли тяжело бухают, ударяясь о землю и звоном отдаваясь в его ушах.

«Володя! Владимир Дмитриевич! – пробивался сквозь этот звон ее веселый голос. – Вы заснули там, рыцарь мой бедный? Я готова, мы можем ехать! Владимир, что вы на меня так глядите?»

«Я?.. Право, ничего…»

«Да? – она заливалась смехом. – У вас глаза, как у Андрия Бульбы, когда он на панночку смотрит! А знаете что – идите тоже искупайтесь! Теперь моя очередь сторожить».

«Нет, благодарю… Я… лучше после…»

«Да зачем же после?! – Снова серебристый беспечный смех, от которого его в дрожь бросало. – Смотрите, какое чудное солнце, вода такая теплая! Идите, идите!»

Владимир шел – не потому, что хотел купаться, но потому, что спорить с ней не мог, чувствуя невыносимое отвращение к собственному, становящемуся совершенно чужим голосу, к этому содроганию в груди, к горячему поту на спине. Почти бегом он влетал в воду, с шумом сразу уходил на глубину, в зеленоватую стылую тьму, где едва просматривались темные очертания коряг и ленивые тени застывших возле них линей, а иногда – быстрая молния охотящейся щуки. Солнце пробивалось сквозь воду голубым дрожащим пятном; Владимир стрелой поднимался к нему наверх, вылетал на поверхность в столбе брызг, переплывал реку, борясь с довольно сильным течением и со страхом думая: как же она не боится? А потом медленно, не спеша возвращался и выходил на пологий берег: немного успокоенный, охладившийся, пришедший в себя.

Однажды во время очередного купания Владимира сильно снесло течением, но выбраться из реки и вернуться по берегу ему показалось постыдным (Янина никогда так не поступала), и он боролся с рекой довольно долгое время, чудом не утонув и совершенно выбившись из сил. Выйдя на берег на подкашивающихся ногах и думая только об одном – упасть на песок и так и лежать без движения до самой ночи, – Владимир неожиданно увидел в двух шагах от себя Янину. Она стояла и смотрела на него – раздетого, мокрого, тяжело дышащего.

– Янина… Янина Казимировна… – он едва мог говорить, страшно саднило грудь, дыхание то и дело прерывалось. – Зачем вы… Позвольте, я оденусь…

– Володя, к чему это фанфаронство? – тихо спросила она, подходя ближе и словно не замечая его обнаженного торса. – Вы должны были выйти из реки. Там, на излучине, просто страшное течение, я уже готова была прыгать вслед за вами…

С ужасом подумав о такой возможности, Владимир тем не менее сумел улыбнуться:

– И утонули бы оба… Ведь даже Северьяна не взяли с собой!

– Бр-р… Еще не хватало. – Северьяна Янина недолюбливала и ничуть этого не скрывала. – Все хочу спросить вас, Владимир, – для чего вы держите при себе этого разбойника с большой дороги?

– Он совсем не так плох, – пожал плечами Владимир. – Наверное, лучше все же брать и его. Может быть…

– Как знаете, – с неожиданной сухостью сказала Янина и, резко повернувшись, пошла к лошадям. А Владимир остался стоять – совсем растерянный, не понимающий, откуда вдруг взялся этот холодок в ее голосе.

Молча они сели верхом, молча выехали с берега реки на полевую дорогу, молча тронулись в сторону имения. Когда проезжали березовую рощу, Янина вдруг остановила кабардинку и спрыгнула на землю.

– Закружилась голова, – с досадой сказала она на взволнованный вопрос Владимира. – Сядемте ненадолго.

Покаянно думая о том, что вынудил ее переволноваться там, на берегу, Владимир предложил Янине руку, и они вдвоем вошли в рощу.

Уже вечерело, березняк пронизывали темно-золотые закатные лучи, темнела трава, из оврага наползал бледный туман. Янина села на траву, прислонившись к шершавому, всему облепленному чагой березовому стволу, и закрыла глаза. Она была сильно бледна, и Владимир, сев рядом с ней, неуверенно предположил, что, возможно, лучше не рассиживаться здесь, а скорей возвращаться в имение и пригласить доктора.

– Ах, оставьте, ради бога, эти глупости, – отрезала она. – Сейчас я приду в себя. Пожалуйста, помолчите.

Он послушался и умолк. И, сам не зная как, вдруг взял ее за руку и прижался губами к тонкой, просвечивающей насквозь прозрачной коже с голубоватыми жилками. И то, что Янина не отняла руки, обожгло его, как жар из банной печи. Владимир кинулся, как бешеный, целовать эту белую, тонкую руку, плечо под кисейной тканью легкого платья, грудь в вырезе, длинную шею с бьющейся веной. Янина не мешала ему, но, когда он, почти теряя сознание, обхватил ее и прижал к себе, резко толкнула его двумя руками в грудь, вскочила и без единого слова кинулась бежать к лошадям. Оглушенный, с бухающим, как молоток, сердцем, Владимир успел только заметить мелькнувшее между розовыми от закатного света стволами берез платье. А затем до него донесся удаляющийся стук копыт Метели.

Вечером Янина Казимировна не вышла к ужину, сославшись на усталость. Обеспокоенный генерал долго мерил шагами веранду и выговаривал сыну за слишком долгие верховые прогулки под палящим солнцем. Владимир что-то отвечал невпопад, сердитых взглядов отца не замечал, пил вино бокал за бокалом и не знал, как избавиться от стреляющего в висках жара и стоящей перед глазами белой, нежной, податливой руки.

Генерал наконец понял, что говорит впустую, сердито развернулся на каблуках и ушел к себе. Владимир допил вино, совершенно не чувствуя хмеля, поставил пустую бутылку на стол и вышел в сад.

В этом году особенно долго, почти до середины июля, пели соловьи. Их концерт гремел оглушительно из каждого куста смородины, из вишневых зарослей, из жасмина, с яблонь слышались переливчатые трели. Бледная, кажущаяся прозрачной луна поднялась над имением, залив серебром покатую крышу, высветив каждый лист в саду, протянув дымчатые дорожки между деревьями, пятнами улегшись под смородиной. В унисон соловьям орали лягушки на заросшем пруду; мимо Владимира, почти мазнув его мягким крылом по лицу, бесшумно пролетела сова. Небо сильно вызвездило; через низко повисший ковш Медведицы перебегала летучая цепочка ночных облаков. Владимир медленно шел по хорошо видной в лунном свете тропинке к пруду, отводя с дороги мокрые, тяжелые от росы ветви яблонь. Одуряюще пахло душистым табаком. Наконец открылся пруд – весь в серебре, с черными старыми мостками, с осокой у берега, кажущейся вырезанной из серебра, с легкой рябью на неподвижной воде, когда через нее проплывала, подняв острую мордочку, лягушка. Аромат цветов перебился запахом сырости и тины. На старой, полуразвалившейся скамье сидела фигура в белом платье.

Владимир замер. Первой мыслью было повернуться и незаметно уйти назад, к дому, но, попятившись, он сделал неловкое движение, хрустнул сучок, и Янина испуганно повернулась к нему.

– Володя?.. – послышался ее растерянный голос. – О, слава господу… Я думала, Дмитрий Платоныч.

– Отец ушел спать, – зачем-то отрапортовал Владимир. Делать было нечего, он подошел к скамейке. Янина, подняв лицо, все белое от луны, слабо улыбнулась:

– А я, знаете, тоже легла было… Но не смогла уснуть, вертелась, вертелась, луна прямо в окно светит, мешает. Оделась и пошла смотреть на русалок.

– Где – здесь?! – невольно рассмеялся Владимир. – Здесь, бог миловал, не топился никто…

– Значит, я буду первой, – спокойно сказала Янина, пододвигаясь и давая место на скамейке. Владимир ошеломленно переспросил:

– Янина Казимировна, вы… что такое вы говорите?

– Тяжко жить со стариком, Володенька, – так же спокойно, даже как будто весело сказала она, не отрывая взгляда от залитого луной пруда. – Вы не женщина, и вам этого не понять. И говорю я вам это совершенно напрасно, и жалеть меня не надо. Но, может быть…

Договорить она не смогла: Владимир упал на колени. Давешний жар поднялся могучей волной, захлестнул голову, заколотился в висках, и даже холодная, влажная от росы ткань платья, в которую он уткнулся лицом, не смогла охладить горящего лица. Ледяные, мокрые руки обхватили его плечи, он почувствовал, как дрожат ее пальцы.

– Володя, что вы… Володенька, как можно… Увидит кто-нибудь, Езус-Мария… Ах, нет, не здесь, боже мой, не здесь… – словно сквозь сон слышал Владимир испуганный, умоляющий шепот Янины, когда нес ее на руках через серебряный мокрый сад, не успевая отводить бьющие по лицу ветви и не думая о том, что будет, если навстречу попадется кто-нибудь. К счастью, никого не попалось. Владимир не помнил, как миновали веранду, темные сени, как оказались в комнате Янины с открытым окном, с кружевным узором из теней и лунных пятен на полу, со сладко пахнущими розами в хрустальной вазе; не помнил, как раздевался, как она успела выскользнуть из промокшего насквозь платья. В памяти осталось лишь запрокинутое, прекрасное лицо Янины с бегущими по нему слезами, полуоткрытые губы, дрожащие ресницы, сквозная рубашка с тяжкими грудями под ней, с темной ложбинкой между ними, ее прерывающийся шепот и мольбы: «Скорее, ради Божьей Матери, скорей… Он может прийти…» И луна, уплывающая за сад, и сквозняк, всколыхнувший занавески, и упавшая на пол, среди теней и пятен света, смятая рубашка.

Уже под утро, когда светало, Владимир прошел по пустому дому в свою комнату, держа в руках сорочку, навзничь повалился на нерасстеленную кровать и заснул – мертво, без сновидений, словно упав в колодец. И почти сразу же проснулся от бьющего в глаза солнечного луча и оклика прислуги из-за двери: «Владимир Дмитрич, завтракать извольте!»

Войдя в залитую золотым светом столовую, Владимир сразу же увидел Янину. В кисейном утреннем платье она сидела за столом напротив мужа и разливала чай. Увидев застывшего на пороге Владимира, она улыбнулась и весело сказала:

– Как вы поздно сегодня, Володя! Садитесь чай пить.

Он сел, восхищаясь ее самообладанием и ужасаясь ему. Самому Владимиру казалось, что у него все написано на лице, смотреть на отца он не мог и даже с Яниной не решался заговорить. Неловко сев, Владимир придвинул к себе тарелку с булками, откусил, не почувствовав вкуса. Не поднимая глаз, он чувствовал на себе взгляд отца.

– Владимир, ты здоров? – От знакомого тяжелого голоса он вздрогнул и чуть не плеснул чаем себе на колени. – Я предупреждал, что эти скачки верхом до добра не доведут. Извольте с этого дня никаких верховых прогулок, я решительно запрещаю.

«Боже, неужели он знает?..» – мелькнуло в голове. Владимир поднял голову, посмотрел на отца – но тот смотрел не на него, а на безмятежное, розовое в утреннем свете лицо Янины, которая с притворным огорчением выпятила губку.

– Вы меня лишаете последней радости, Дмитрий Платоныч… Как же я без своей Метели?.. Это просто безбожно!

– Воздержитесь хотя бы несколько дней, – уже мягче сказал генерал, пододвигая жене вазочку с клубникой. – Чтобы не повторялись эти головокружения. Неужто больше нечем развлечься?

– Ах, ну… Пойду, что ли, рыбу ловить. Володя, вы составите мне компанию? Я такая неловкая, все время боюсь упасть в воду…

– Как прикажете, Янина Казимировна, – машинально ответил Владимир, глядя в скатерть и чувствуя лишь страшное облегчение от того, что отец ничего не подозревал. И в тот же день они с Яниной целовались как безумные в зарослях ивняка, шелестящего над ними своей серебристой листвой, высоко в вырезе ветвей синело небо с бегущими по нему облаками, свиристели кузнечики в высокой траве, тонко пел в камышах ветер, плескала рыба в реке, тихо смеялась Янина, отбиваясь от нетерпеливых объятий Владимира, и ее чудные темные волосы рассыпались под его пальцами, дурманя запахом духов и молодой мяты.

С этого дня быстрое летнее время не просто побежало – полетело, как взбесившийся табун лошадей. Каждый день Владимир с Яниной встречались то в ивняке на берегу реки, то в высвеченной солнцем березовой роще, то в заваленной сеном риге, то в дальнем, глухом углу сада. Владимир уже утратил всякую осторожность, давно не думая о том, что их могут застать дворовые или отец, а Янина, казалось, и вовсе ничего не боялась, хотя первое время и прижимала пальцы к вискам, томно говоря: «Ах, что же это мы делаем, какой ужас, что с нами будет?..» Владимиру о таких высоких материях думать вовсе не хотелось. Потеряв последний страх, он пробирался по ночам в комнату любовницы, забыв даже о том, что там вполне закономерно может оказаться генерал, и в конце концов Янина благоразумно сказала:

– Володя, право, незачем так очертяголовничать. Вот моя зеленая лампа, я поставлю ее на окно и буду зажигать каждый вечер. Если она не горит – будь милостив, не лезь, как медведь, в окно. У меня есть обязательства перед твоим отцом…

Услышав об «обязательствах», Владимир чуть на стену не влез и половину ночи тратил драгоценное для них обоих время, уговаривая Янину бежать с ним на Кавказ.

– Володя, ты с ума сошел! – ужасалась она, хватаясь за голову. – Я – на Кавказ?! К этим дикарям с кинжалами?! Да что я буду там делать, там же вот-вот опять начнется война! А если тебя убьют, куда я денусь? Володя, ты положительно сошел с ума. Что за выдумки такие?

– Можно ведь не на Кавказ… Можно куда угодно: на Дон, в Бессарабию, в Крым… Я поступлю в полк, ты будешь…

– Полковой дамой! Вот дзенькую! – Даже в темноте были заметны ее брезгливо поджатые губки. – Володенька, я до двадцати пяти лет в нищете жила, сама на себе платья штопала, и что же – все сначала?! Нет! Никогда! Лучше в ваш пруд головой! И хватит молоть чепуху, иди ко мне, скоро рассвет!

Владимир послушался – и потому, что над садом уже действительно бледнело небо, и потому, что Янина была права. Он знал полковую жизнь, ее убожество, бедность и пошлость, грязь местечек, нестерпимую грубость армейского офицерства, скуку и пустоту разговоров в гостиных. Разве место было там Янине с ее красотой, блеском, веселостью? Днем он ломал голову, не зная, как поступить: уговаривать ли ее ждать, пока он отучится в академии и поступит в гвардию; потребовать от отца долю наследства; ограбить почтовую карету на большой дороге… Вариантов было много, один другого бессмысленнее, и от постоянных тяжелых дум Владимир ходил с темными кругами у глаз и головной болью. Янина ничем не могла ему помочь; ее, казалось, вполне устраивало то, что есть. Когда Владимир со скрытым страхом напоминал ей о том, что на пороге август и вскоре он должен будет уехать в Москву, в академию, она лишь улыбалась, целовала его и беспечно говорила: «Да ведь еще не завтра же осень, верно? После, Володенька… После поговорим».

За неделю до его отъезда резко испортилась погода. За все лето не выпало ни одного холодного дня, не было долгих дождей, и теперь природа, словно спохватившись, в одну ночь затянула небо тяжкими сизыми тучами, выжелтила старые клены в саду и пронзительным северным ветром раздела все рябины у ограды, обнажив тревожные красные кисти созревших ягод. Янине в этот день нездоровилось, она не вышла ни к обеду, ни к ужину, ни к вечернему чаю на веранде, и Владимир извелся, в сотый раз проходя мимо запертой двери ее спальни и напряженно прислушиваясь. Но оттуда не доносилось ни шороха, ни звука.

Ночь спустилась ветреная и безлунная, по темному небу клочьями неслись дождевые облака, сад глухо шумел, стуча сучьями и ударяя о землю падающими яблоками, монотонно хлопала не запертая кем-то калитка в палисаднике, и от этого однообразного стука Владимиру не спалось. В конце концов он оделся и пошел ее запереть. Но, оказавшись в саду, Владимир тут же забыл и о незапертой калитке, и о не дающем покоя стуке. Потому что у Янины горела свеча, и там, в ее комнате, кто-то был.

Он подошел ближе, находясь в каком-то странном оцепенении. Почему-то сразу Владимир понял, что мужская тень, выделившаяся на фоне опущенной занавески, не принадлежала отцу. Там был кто-то моложе, стройнее, подвижнее. Некоторое время Владимир стоял под окном, борясь с подступающим к горлу удушьем. А затем до него донесся тихий, короткий смех Янины и оборвавший его мужской голос. И больше Владимир не мог ни о чем думать и сдерживать себя тоже не мог. Просто ударил кулаком в закрытое окно. Зазвенело стекло, затрещали рамы, послышался испуганный вскрик, ставни со скрипом открылись в сад. Владимир схватился за подоконник и, не замечая порезанных ладоней, втянул себя внутрь.

Свеча погасла от порыва ветра, и в комнате стало темно. Владимир мог видеть лишь смутно белеющий в глубине кровати силуэт Янины и слышать ее голос: она плакала от страха. Мужчина метнулся мимо Владимира к открытому окну, он был очень ловок, и, скорее всего, Владимир не смог бы его задержать, если бы в этот миг из-за туч не вышла луна. В сером свете перед Владимиром мелькнуло знакомое скуластое лицо с узкими черными глазами.

– Северьян?! – растерянно прошептал он. Ревнивое бешенство, душившее его еще минуту назад, мгновенно схлынуло, в первое мгновение он даже подумал, что все происходящее – нелепость, какая-то ошибка. Северьян тоже изумленно хлопал глазами: впервые Владимир видел его в таком замешательстве. Если бы Северьян не был раздет до пояса, Владимир подумал бы, что тот зашел к барыне с каким-нибудь поручением. Они стояли лицом к лицу у разбитого окна и разглядывали друг друга так, словно отродясь не виделись. Янина на кровати перестала даже всхлипывать. Опасное затишье нарушил тяжелый звук приближающихся шагов. Все ближе, ближе… Скрип гнилой половицы у самой двери… Короткий стук в дверь, знакомый низкий голос:

– Янина! Что происходит? Что за шум у тебя?

Первым вышел из столбняка Северьян. Котом взвившись на подоконник, он протянул Владимиру руку и коротко шепнул:

– Ваша милость, тикаем!

Владимир опомнился, вслед за Северьяном выскочил в окно, и они «потикали» – через черный, мокрый сад, через огороды, через темный, хоть глаза выколи, луг, через пустую дорогу… Владимир пришел в себя лишь на обрывистом берегу реки, споткнувшись и упав со всего размаху на мокрую траву.

– Целы, Владимир Дмитрич? – тут же послышался рядом знакомый шепот.

– Цел, – процедил он, вставая. И, размахнувшись, ударил Северьяна в лицо. И они, сцепившись, покатились по глинистому берегу.

Впоследствии Владимир был вынужден признаться самому себе: будь Северьян в настроении подраться, он с ним, пожалуй, не справился бы. Не помогли бы даже китайские приемы, которыми, хоть Владимир и научился кое-чему, Северьян все же владел не в пример лучше. Но Северьян лишь уклонялся от ударов и увещевающе шептал:

– Да уймитесь вы уже… Владимир Дмитрич, да что взбесились-то так? Я-то при чем, мое дело маленькое… Ежель барыне угодно, так как же нам противиться… Мы разумеем… А батюшка ваш ни сном ни духом… Вы-то как прознали? Да не лягайтесь вы, что ж такое… Я не человек, что ль?..

– Ты – человек?.. Сволочь! Скотина! Паскудная дрянь! – ругался сквозь зубы Владимир. – Да как тебе в голову пришло?! Видит бог, я тебя убью… Я убью тебя!

В конце концов Северьяну надоело. Он мощным ударом отбросил от себя Владимира, вскочил на ноги, вытер кровь в углу губ и зло сказал:

– Напрасно вы меня цапаете, Владимир Дмитрич. Вы с вашим папашей – люди благородные, вам невдомек, что молодая баба без путевого мужика киснуть будет, а мы такую субстанцию очень даже разумеем. И, как можем, способляем. Коли все довольны – чего чипаться? По-вашему, дело это – такой розе ранжирейной одной пропадать?

– Да как же одной, сукин сын?! – вспылил Владимир, тоже поднимаясь. – Как же одной, паршивец, когда я…

Он вовремя опомнился и не закончил фразы, но Северьян понял все с полуслова, и его глаза из узких сделались почти круглыми.

– Мать честная… – пробормотал он, поднимая руку к встрепанному затылку. – Так это что ж… Так это она и с вашей милостью?.. То-то ж я понять не мог, отчего у ней «бабские гости» кажные две недели…

Кровь бросилась в лицо Владимиру. Он тоже помнил эти милые, смущенные объяснения: «У каждой женщины, Володенька, бывают эти маленькие неприятности… Придется подождать несколько дней». Он стряхнул с колен грязь и налипшие листья, машинально одернул куртку и, отодвинув плечом Северьяна, пошел прочь.

Куда он направляется, Владимир не знал; ему даже в голову не пришло задуматься об этом. Несмотря на промозглый холод ночи и насквозь промокшую одежду, ему было жарко, по спине противными струйками бежал пот. Шагая вниз по берегу реки, сквозь шуршащие заросли камыша, где еще неделю назад он обнимал Янину, Владимир думал только об одном: сюда, в Раздольное, в дом отца, он не вернется никогда.

Он уже перешел мост и вышел на широкую пустую дорогу, когда сзади послышался негромкий голос:

– Владимир Дмитрич… Вы так до самого Смоленска изволите?..

– Пошел вон, – не оборачиваясь, сказал он.

– Воля ваша.

Не утерпев и через несколько шагов все-таки обернувшись, Владимир убедился, что Северьян действительно исчез. Почувствовав невероятное облегчение, Владимир плотнее запахнул на груди мокрую, грязную куртку и зашагал дальше.

Поздний холодный рассвет, неожиданно вывалившийся из низких туч и заливший сжатые поля блеклым светом, застал Владимира довольно далеко от дома. Он шел не останавливаясь всю ночь и только теперь почувствовал, каким чугуном налились ноги, как болит голова и как саднят приобретенные в драке ссадины. Он замедлил шаг; потом и вовсе остановился, сел на обочине, положил отяжелевшую голову на колени. Мыслей не было ни одной, только страшно, до тошноты, хотелось есть. Когда рядом послышались мягкие шаги, Владимир медленно поднял голову. Посмотрел на стоящего в двух шагах Северьяна, хрипло спросил:

– Не ушел, значит?

– Мне от вашей милости куда идти? – невесело усмехнулся Северьян. Он был весь синий от холода; его обнаженные плечи и торс были сплошь покрыты гусиной кожей. Несмотря на не пропавшее желание придушить этого мерзавца, Владимир все же передернул плечами при мысли о том, что Северьян всю ночь шел за ним в одних штанах и босиком. Не глядя, он сбросил куртку, бросил Северьяну. Тот поймал, натянул ее на себя. Через мгновение обрадовался:

– Так у вас же спички в кармане! И молчите!

Через полчаса в двух шагах от дороги пылал костер. Языки огня при сером свете дня казались прозрачными, воздух дрожал над ними. Владимир и Северьян сидели у огня и дружно стучали зубами. Мимо проезжала, скрипя колесами и осями, телега, груженная картошкой. Сидящий на картошке дедок в латаной кацавейке подозрительно посмотрел на двух жмущихся к огню бродяг, не узнав в одном из них раздольновского молодого барина. Неожиданно Северьян вскочил и сунул в рот два пальца. От оглушительного, с переливами, разбойничьего посвиста гнедая лошаденка заржала и помчалась рысью. Картошка посыпалась на дорогу, дед визгливо заматерился, но останавливать лошадь не стал, видя, что бродяги и моложе, и сильнее его. Когда задок телеги скрылся из виду, Северьян посмотрел на недоуменно разглядывающего его Владимира, рассмеялся, показав большие белые зубы, и пошел подбирать картошку. Ее затолкали в прогорающие угли, и через час десяток огромных черных клубней лежали, дымясь, во влажной траве, а еще через полчаса жизнь казалась Владимиру уже не такой безнадежной.

– Что делать будем, Владимир Дмитрич? – благодушно спросил Северьян, разваливаясь на траве и вытирая черную от сажи физиономию. – Вас в имении уже с фонарями обыскамшись, поди.

– Сейчас спать. А потом пойдем в Смоленск, – словно не услышав последней фразы, сказал Владимир.

– Да? И что делать там будем? – кисло поинтересовался Северьян. – У вас ни денег, ни паспорта даже. И польт у нас с вами один на двоих.

– Денег заработаем.

Северьян поморщился, но промолчал. Затем деловито предложил: он, Северьян, один возвращается в Раздольное и постарается «попереть» паспорт барина из кабинета генерала, а заодно оттуда же прихватит и денег. Но Владимир решительно отказался от такого предложения.

– Ложись спать, – повторил он. – А там видно будет.

Северьян вздохнул, пожал плечами и полез в скирду. Через несколько минут, доев картошку и затоптав угли, Владимир отправился за ним. А через два дня оба были в Смоленске, на базарной площади, где Северьян чувствовал себя как рыба в воде. Покрутившись по рядам, он исчез ненадолго из поля зрения Владимира, вернулся с еще горячим бубликом, разломил его пополам и, отмахнувшись от вопроса о способе приобретения бублика, объявил:

– Идемте, Владимир Дмитрич, там возы с солью разгружают, помощь нужна.

Вскоре они таскали, шатаясь, огромные семипудовые кули с солью от возов в купеческий лабаз, а через час у Владимира ныли все кости, но в кармане лежали два гривенника – за него и за Северьяна. В тот же вечер, в ночлежке, стоившей пятак за нары, было решено: до осени подзаработать денег, а на зиму податься в Крым. С тем и улеглись спать. И уже в полудреме Владимир услышал задумчивый шепот Северьяна:

– А за Яниной вы не сильно убивайтесь, Владимир Дмитрич. Право слово, не стоило из-за нее и из имения сбегать. Шалава она загольная, только и всего. Знаете, сколь я таких перевидал? И благородных, и гулящих, и купеческого званья – разных… Они-то тож не виноваты, что тут сделаешь, ежели одно место плохо зашито. Ваш батюшка с ней еще лиха-то хлебнет.

Владимир хотел было велеть ему замолчать, но в душе он чувствовал, что Северьян в чем-то прав, и поэтому просто не стал ничего отвечать и прикинулся спящим. А через полминуты уже не надо было и прикидываться.

В Крым они прибыли в начале осени, в те бархатные дни, когда бешеное солнце уже не палило пыльную, раскаленную землю, не жгло виноградники и не делало морскую воду у берегов такой, «что хоть кашу в ней вари». Стояли теплые сухие дни, базары были завалены черным и красным, исходящим соком виноградом, арбузами, дынями, уже отходящими персиками и сливами. Море было тихим, спокойным, выглаженным. В первые же дни пребывания здесь Владимир понял, что весь Крым забит такими же босяками, приехавшими из холодной России зимовать. Работой они с Северьяном не брезговали никакой: грузили арбузы на набережной, разгружали тяжелые баркасы с рыбой, работали на стройке у рыбного промысловика, плавали с рыбаками-греками в Балаклаву за кефалью, сторожили баштаны с тыквами, работали на соляных промыслах, а Северьян даже умудрился на полмесяца устроиться вышибалой в публичный дом, откуда ушел с большой неохотой и только потому, что боялся оставлять барина одного. Но бояться за Владимира не надо было. Через два месяца бродяжничества его мышцы, и без этого хорошо тренированные, стали чугунно-литыми, молодое сильное тело не боялось никакой работы, Владимир легко и быстро засыпал как в темной, вонючей, полной блох портовой ночлежке, так и прямо на пустом пляже, на наспех расстеленном на песке половике. И однажды, после целого дня работы в порту под жарким солнцем, лежа на плече у полтинничной проститутки Катьки по прозвищу Ефрейтор в ее маленькой душной комнатке, в окно которой заглядывала рыжая луна, Владимир понял, что совершенно счастлив. Счастлив, не имея в двадцать три года ни крыши над головой, ни малейшей уверенности в завтрашнем дне, ни денег, ни документов. Счастлив – после долгих лет безрадостного учения, осточертевшей, никому не нужной службы в полку. Счастлив – так и не поступив в Военную академию и твердо зная, что теперь уже не поступит никогда. Только сейчас он понял, что никакой другой жизни ему не надо, – только бродить вместе с Северьяном по теплым крымским городам, работать, как неграмотный мужик, наращивая крепость мускулов, жечь под солнцем спину и плечи, спать с проститутками, которые для него теперь ничем не отличались от знакомых барышень и даже от Янины, которую Владимир теперь уже почти не вспоминал. И не иметь над собой никакого начальства, не бояться никого, кроме полиции, и не убегать ни от кого, кроме нее же. Садиться в тюрьму Владимиру категорически не хотелось, и он потребовал с Северьяна страшной клятвы: не воровать ничего.

Северьян поначалу ныл и взывал к Владимирову здравому смыслу:

– Ну, как же это так «ничего», ваша милость? Что, и бублики нельзя? И семечки? И тараньку? А жить как прикажете тогда, Владимир Дмитрич? Ну во-от, затянул монах отходную: «Работай…» Не всегда же работа есть, что же – с голоду дохнуть? Воля ваша, несогласный я! Сами вы как знаете, у вас и привычки нету, а я…

– А ты сядешь, дурак, в тюрьму. И куда я денусь тогда? Что я без тебя-то? – приводил убийственный аргумент Владимир, и Северьян, надувшись, умолкал. Слова он давать не стал, но довольно долгое время и в самом деле ничего не крал, и понемногу Владимир успокоился. От прежней жизни ему осталась лишь записная книжка в потрепанном кожаном переплете, своего рода путевые заметки, куда Владимир, если было время, записывал кое-какие события, происходящие с ними. Для чего он это делает, Владимир не задумывался.

За четыре года вольной жизни они прошли Россию вдоль и поперек. Зимовали в южных городах, в Бессарабии, в Крыму, Одессе, надолго застряли на Кавказе и успели даже поучаствовать во Второй Крымской кампании, записавшись в полк вольноопределяющихся на Гурзуфе. Северьян поначалу сопротивлялся, но зимовать как-то надо было, а при знакомой им обоим военной службе, по крайней мере, не надо было каждый день искать себе работу и пропитание. Прослужили, впрочем, оба только до весны: из полка пришлось срочно бежать после того, как в казармы пригнали роту новичков, и в их командире Владимир узнал своего бывшего товарища по юнкерскому училищу. Но вскоре последовал Сан-Стефанский мир, война закончилась, близилось лето, и друзья, посовещавшись, отправились в Россию.

С театральными актерами Владимир познакомился в Костроме, на ярмарке. Они с Северьяном прибыли в город на рассвете, и Северьян, бывавший тут и ранее, тут же убежал искать каких-то старых знакомых, а Владимир бродил по торговым рядам, раздумывая, чем заняться. Деньги у них были, только вчера они с Северьяном сошли с парохода «Святая Мария», куда нанялись матросами и грузчиками на весь путь следования от Астрахани до Костромы, и капитан оказался честным человеком, заплатив им по уговору все до копейки. Поэтому необходимости в заработке не было, и Владимир, закутавшись в недавно приобретенную на развале, почти новую синюю поддевку и надвинув на лоб военного образца картуз, неспешно путешествовал по рядам с арбузами, тыквами, соленой рыбой, калачами и дубленой кожей.

Внимание его привлек человек лет тридцати, высокий, красивый брюнет с тонким, хорошо выбритым лицом столичного жителя, испорченным, впрочем, явными следами вчерашней попойки. Очень странен был наряд брюнета: поверх светлых летних брюк со штрипками была надета нелепая женская кофта в зеленых разводах, а поверх кофты – мешковатый, цвета рыжего кота пиджак с отвисшими карманами. Вместо шляпы на господине красовался великолепный бархатный берет – из тех, которые в оперных постановках носят венецианские дожи и купцы. Рассматривая странного человека, деловито приценивающегося к соленым огурцам, Владимир вдруг заметил, что не один заинтересовался этим персонажем: около брюнета терся мальчишка лет пятнадцати, в сатиновой потертой рубахе, с выгоревшей головой и блеклыми глазами, делающими еще более невыразительным плоское сонное лицо. Моментально вычислив карманника, Владимир подошел ближе, занял позицию за ларьком с сушеной рыбой и приготовился наблюдать. Он не ошибся: уже через несколько минут мальчишка притерся вплотную к брюнету в венецианском берете, на миг прильнул к нему сзади, бормотнул: «Звиняйте, барин…» – и юркнул между рядами, на ходу набирая скорость.

– Стой! – страшным голосом закричал Владимир, кидаясь ему вслед. – Держи вора!

Базар мгновенно взорвался криками и причитаниями, торговки навалились грудями на лежащий на прилавках товар, сразу несколько человек схватились за карманы брюк и поддевок, от угла, тяжело топая, мчался рыжий околоточный в съехавшей на затылок фуражке, а Владимир уже несся сломя голову за мелькавшей в конце переулка сатиновой рубахой. Мальчишка был прыткий, как заяц, и Владимир нипочем не догнал бы его, не случись на пути лужи разлитых помоев. Мальчишка поскользнулся на мокрой картофельной кожуре и, головокружительно выругавшись, растянулся во весь рост. Тут же на него навалился Владимир, а сзади уже слышался свист и ругань околоточного.

– Отдай портмоне, дурак, и дуй отсюда, – шепотом приказал Владимир.

– Да нате, берите, дяденька, не больно-то и чесалось… – плачущим голосом ответил мальчишка, суя в руку Владимира потертый кошелек. – Там, поди, и денег-то нетути, эти театральные – нищие как крысы, а вы на меня сверху таким медведем грухнулись…

– Брысь, – вставая, сказал Владимир, и мальчишку как ветром сдуло – Владимир успел увидеть только перелетающие через ближайший забор холщовые штаны. Подумав, Владимир последовал за ним, поскольку встреча с околоточным была нужна ему еще менее, чем неудачливому вору. Оказавшись на задах какого-то купеческого сада, заросшего лебедой и крапивой выше яблоневых деревьев, Владимир залез поглубже в лопухи и занялся осмотром кошелька.

Мальчишка оказался прав: денег в старом, разваливающемся портмоне было всего два рубля, но Владимир знал, что для господ в такого рода венецианских нарядах и эти невеликие деньги составляют значительный капитал. Он спрятал портмоне за пазуху и, подождав, пока в переулке стихнет топот погони и ругань запыхавшегося околоточного, перепрыгнул через забор и пошел обратно на базарную площадь.

Брюнета в роскошном берете там уже не было, но первый же встречный разносчик рассказал Владимиру, как найти городской театр. После получаса хождения по незнакомым улицам Владимир вышел наконец на небольшую площадь с деревянным зданием, украшенным колоннами. Парадный вход театра был, разумеется, заперт. Владимир пошел к черному, но и там было закрыто, и он довольно долго барабанил в дощатую дверь, пока оттуда не выставилась пегая борода сторожа. Пристально осмотрев Владимира и мгновенно признав в нем босяка, сторож объявил, что внутрь он, хоть убей, не впустит, поскольку состоит на жалованье при казенном имуществе. Но историю с кражей портмоне дедок выслушал внимательно и под конец объявил, что пострадавшее лицо в странном наряде ему знакомо.

– Трагик это наш и благородный любовник, Агронский-Шаталов. Оне здесь рядом комнатку снимают, ты бы сбегал, коль не лень. Ежели с утра на ногах по базару шляются, значит, не пьют-с.

Бегать по городу и разыскивать «благородного любовника» Владимиру не хотелось, да и времени было в обрез: Северьян давно уже должен был ждать его на пристани. Но пока он собирался объяснить это сторожу и оставить ему для передачи пресловутое портмоне, из-за угла появилась знакомая высокая фигура в рыжем пиджаке.

– Федор, ты представляешь, какая-то каналья меня ограбила сейчас на базаре! – громогласно, на всю площадь, объявил Агронский-Шаталов. В его красивом звучном баритоне, помимо негодования, явно проскальзывало восхищение, словно произошедшее изрядно позабавило его. Увидев Владимира, он остановился и недоверчиво сощурился.

– Я принес ваше портмоне, – торопливо, предупреждая вопросы, сказал тот. – Вор выронил его в переулке. Возьмите и в дальнейшем постарайтесь не носить его в заднем кармане. Это делает его очень легкой добычей. Честь имею. – Владимир слегка поклонился и, не оглядываясь, пошел прочь: времени не оставалось совсем.

Вскоре за его спиной раздались торопливые шаги и послышалось звучное: «Постойте, пожалуйста!» Владимир усмехнулся и остановился: он знал, какое впечатление произведет босяцкая внешность в сочетании с речью выпускника юнкерского училища, и сам не понимал, отчего ему так захотелось созорничать и заинтриговать артиста. Расчет оказался верным: обернувшись, Владимир увидел, как Агронский-Шаталов, сжимая в кулаке свой берет, бежит за ним по переулку.

– Куда же вы, юноша? Если хотите знать, вы меня просто спасли! Буквально не на что было… м-м… поправить здоровье после вчерашних чрезмерностей. Вижу, что вы находитесь в крайне стесненных обстоятельствах. Тем благороднее ваше поведение. Могу ли я вам чем-то помочь в свою очередь? Хотите выпить?

Простое и искреннее предложение понравилось Владимиру, но он все же отказался, объяснив, что должен бежать на пристань, где его ждет товарищ.

– Так пойдемте за ним вместе! – предложил актер. – Веселее будет компания! Заодно расскажете мне, кто вы такой. У вас наряд рыцаря тумана, но мне почему-то кажется, что вы совсем другого воспитания…

Владимир согласился, про себя уже досадуя: его стесняло отсутствие паспорта и то, что скажет Северьян, крайне подозрительно относившийся ко всякого рода любопытным. И действительно, Северьян, сидевший в ожидании барина на сваленных у причала бревнах и лущивший подсолнух, сразу же приподнялся и настороженно посмотрел на актера своими узкими глазами, взглядом спрашивая у Владимира: бежать, начинать драку или подождать? Так же взглядом Владимир попросил подождать и представил Северьяна и Агронского-Шаталова друг другу. Через четверть часа все трое сидели в трактире возле пристани, и Агронский зычным голосом призывал полового.

Вскоре Владимир заметил, что Северьян расслабился: в его глазах исчезли колючие настороженные искры, он спокойно выпил один за другим несколько стаканов вина, чего никогда не сделал бы, чувствуя опасность, и первым начал расспрашивать актера о театральной жизни.

– А вы приходите к нам! – радушно пригласил Агронский, зажевывая водку соленым грибом. – Прямо без церемоний, с заднего хода, Федор вас уже знает. Представлю вас нашему антрепренеру, Чаеву. Владимир Дмитрич, вам не приходилось никогда играть на сцене? Из вас мог бы получиться неплохой Роллер в «Разбойниках» или даже Горацио. Такая монументальная, внушительная фигура… У нас в Самаре, вообразите, сразу два трагика пропало: один запил вмертвую, а другой, подлец, сбежал с травести, и теперь ни Горацио нет, ни Розенкранца, ни Рауля, ни даже Яго. Чаев просто рвет и мечет, готов сам всех играть, но – фактура не та-с… Офелий вот у нас много, одна другой лучше, но – надобен Горацио! И Яго!

– Возьмите Северьяна на Яго! Из него и Отелло бесподобный выйдет, если ваксой вымазать, – пошутил Владимир, скашивая глаза на друга: не обиделся ли тот. Но Северьян невозмутимо хрустел соленым огурцом и лишь улыбнулся в ответ. Зато Агронский искренне обрадовался:

– Так вы знакомы с Шекспиром! Видите, я ведь говорил, что вы не простой… м-м… человек. Ладно-ладно, вопросов задавать не буду, сам не люблю… А в театр все-таки приходите! Я поговорю с Чаевым, возможно, найдется работа. А засим позвольте откланяться: уже полчаса как опаздываю на репетицию. Вечером даем «Макбета», а я роли в глаза не видел… Прощайте! Непременно приходите сегодня же!

– Что скажешь? – задумчиво спросил Владимир, провожая глазами высокую фигуру в берете. Северьян доел огурец, допил вино. Пожал плечами.

– А я чего? Как сами желаете. Только глядите: зима на носу. Пока до Крыма доберемся – хвосты приморозим, запоздали мы с вами в этом году. А в этом тиятре, ежели по-умному зацепиться, перезимовать можно будет.

– Как зацепиться, дурак? – засмеялся Владимир. – Ты что, на сцене играл? Или я?

– Вы и арбузы на пристани грузить тоже не обучались, – спокойно отпарировал Северьян. – А вона как здорово кидали, больше меня денег получали. Чем это актерство тяжельше, скажите? Знай скачи да слова всякие болтай, а тебе еще и хлопают! Даже я смогу.

Спорить с Северьяном было бессмысленно, но вопрос о зимней квартире действительно стоял ребром, и Владимир подумал: почему бы и нет? Вечером они с Северьяном сидели на галерке, смотря «Макбета» и наблюдая за бегающим по сцене Агронским в невероятном балахоне. Северьян, мало понимающий драматичность средневековой пьесы, сначала смеялся, потом заснул, и Владимиру приходилось несколько раз чувствительно толкать его локтем под ребра, чтобы тот не храпел на весь театр. А наутро Владимир уже стоял перед антрепренером Чаевым – невысоким толстеньким человечком с обширной лысиной и нимбом стоящими вокруг нее седыми волосами. Агронский был прав: с такой внешностью антрепренеру играть Карла или Макбета было никак нельзя.

Оказалось, что вчерашняя история с портмоне была уже известна, благодаря Агронскому, всей труппе, и вскоре в тесный, пыльный, заваленный до потолка бутафорскими вещами кабинет антрепренера набилась куча народу. Все дружелюбно рассматривали Владимира, протиснувшийся Агронский тут же перезнакомил его с лохматыми трагиками, толстыми комиками и хихикающими драматическими инженю, Владимир был приглашен в театральную столовую позавтракать с труппой, и Чаев своим неожиданно низким для такой комической фигуры басом пророкотал:

– Выйдете вечером в «Разбойниках»… пока, разумеется, не Карлом. Одним из бродяг. Роль бессловесная, пообживетесь на сцене, а далее видно будет. Может, и Гамлета сыграете!

Владимир усмехнулся, но – согласился. На вечернем спектакле он вместе с другими статистами сидел в живописных лохмотьях на заднике сцены, ожидал появления Роллера, сорвавшегося с виселицы, – Агронского – и с некоторой досадой слушал, как с галерки знакомый голос орет оглушительно:

– Браво, Владимир Дмитрич, ваша милость, браво-о-о!

В дальнейшем ему удалось уговорить Северьяна не голосить хотя бы посреди действия, но на все спектакли Северьян ходил исправно и при необходимости мог один заменить целую клаку. Они сняли полдома на тихой улочке рядом с театром (вторую половину занимал Агронский с женой – хрупкой глазастой инженю) и зиму прожили безбедно. Владимир, никогда не подозревавший в себе таланта, вскоре начал играть значительные роли. Впрочем, это происходило благодаря не столько его сомнительному дарованию, сколько внешности и хотя бы приблизительному знанию классических пьес, которые Владимир, как и все, играл не заучивая, – «под суфлера».

Театральный народ жил весело, бедно и дружно. Более или менее значительные доходы имели только ведущий трагик Агронский и исполнительница первых женских ролей Мария Мерцалова, красавица лет двадцати пяти, темной, степной и смуглой прелести, с черными, влажными глазами и великолепным контральто. В трагических ролях Катерины Кабановой, леди Макбет или Гертруды ей не было равных. Остальные же получали крошечное жалованье, едва сводили концы с концами, кое-как умудрялись платить за квартиру, питались чаем с вареньем (дамы) и водкой с солеными огурцами (мужчины) и щедро делились друг с другом всем, что имели. Владимиру эта жизнь нравилась; тем более что опасения его не сбылись и никто, даже желающие знать все и обо всех молоденькие статистки, не задавал ему вопросов о его прошлом. Здесь это было не принято.

Иногда по вечерам в их маленькую комнатку набивалось довольно большое общество. Сидели, ели, пили, смеялись, спорили об искусстве и расходились порой далеко за полночь. Именно тогда Владимир прочел Агронскому несколько отрывков из своих записей. Тот выслушал внимательно, посмеялся, одобрил и, сказав, что записки эти «весьма занимательны», посоветовал отнести их в газету. Владимиру такая мысль в голову не приходила, но деньги им с Северьяном были нужны. Он последовал совету трагика, и три очерка о крымских босяках и войне, к его удивлению, напечатали в местных «Ведомостях».

Вторым потрясением костромской жизни Владимира было неприкрытое внимание к нему ведущей актрисы театра Мерцаловой. Владимир, искренне восхищаясь яркой красотой и несомненным талантом молодой женщины, все же не был влюблен, но благосклонность актрисы к нему была настолько явной, что о ней уже говорил весь театр. Северьян даже заметил, что «грех такую даму невниманием обижать». Владимир тоже не видел смысла бегать от красивой женщины, и вскоре они с Мерцаловой начали встречаться в дешевой городской гостинице. Вскоре актриса намекнула ему, что они могли бы жить вместе как муж и жена, но Владимир под каким-то предлогом отказался, и второй раз начинать этот разговор Мерцалова не стала.

В репетициях, спектаклях, бенефисах и дивертисментах прошла зима, началась весна с шумным ледоходом на Волге, почернел и осел снег на тротуарах, влажные ветви деревьев покрылись нежными зеленоватыми почками. Северьян уже начал тянуть носом воздух и уверять, что в Крыму теперь «сущий рай начинается», подбивая барина к отправлению в путь. Но Владимир медлил. Во-первых, летом театр отправлялся на гастроли, и Чаев слезно уговаривал их с Северьяном ехать тоже, обещая выход даже последнему: статистов на мужские роли не хватало. Во-вторых, не хотелось оставлять Марию, которой, кажется, и в голову не приходило, что любовник готовится в свою обычную весеннюю дорогу. В-третьих… В-третьих, Владимиру тут просто нравилось. Нравилась дружная жизнь театральных людей, нравились роли, нравился восторженный рев публики по вечерам и для него до сих пор неожиданные крики: «Черменский, браво, браво!» Возможно, он так и остался бы в труппе Чаева и с удовольствием поехал бы с ней на гастроли по провинциальным городам; возможно, он даже женился бы наконец на Мерцаловой – тем более что ее кандидатуру полностью одобрял Северьян.

– Тоща больно… зато глазищи какие жгушшие! Кухарить умеет, я сам видал. Женитесь, барин! Вот мое вам слово – не прогадаете!

– Денег нет у нас с тобой на женитьбу, – смеясь, отмахивался Владимир. Откуда ему было знать, чем в конце концов обернутся эти шутки?.. Но в один из теплых майских дней, когда должны были играть последний в этом сезоне спектакль «Разбойники», все внезапно перевернулось с ног на голову.

Театр уже был полон. На спектакль съехалась вся городская знать, ложи сверкали бриллиантами дам и лорнетами мужчин, галерка гудела, оркестр настраивался, Агронский облачался в костюм Карла, исполнительница главной женской роли Галевицкая-Сумская в своей уборной лежала с головной болью, стонала и клялась, что не может выйти на сцену, Чаев глотал лавровишневые капли, статистки бегали в прозрачных туниках – в общем, все было как обычно. Владимир в уборной, которую делил с трагиком Семеновым, игравшим Роллера (сам Владимир должен был быть Раулем), пудрил лицо и примерял длинный балахон с широким поясом. За спиной раздался громкий, нервный стук в дверь, которая распахнулась, не успел Владимир крикнуть «войдите!».

– Федор? – удивился он, увидев запыхавшегося театрального сторожа, который обычно никогда не появлялся в уборных. – Что стряслось? Горим?

– Беда, Владимир Дмитрич, – сиплым шепотом сообщил Федор, стоя в дверях. – Северьяна твоего в доме купца Мартемьянова накрыли. В конюшне прямо!

– В участок отвели? – одними губами спросил Владимир, поднимаясь и не замечая, что коробка с пудрой падает на пол и белый порошок разлетается по дощатому полу.

– Нет, кажись, пока. Сами разбираются. Беги, Владимир Дмитрич, убьют ведь его. Мартемьянов в участок не пойдет, он у себя сам царь и бог, в запрошлом годе…

Но Владимир уже не слушал: он вылетел за дверь, оттолкнув Федора и на ходу сорвав с себя плащ Рауля. Вслед ему полетели растерянные вопросы, но он даже не замедлил бега. К счастью, около театра толпилось множество извозчичьих экипажей; вскочив в один из них, Владимир заорал: «Трогай!» – пролетка качнулась, взвизгнула и полетела.

Дом купца Мартемьянова, двухэтажный, огромный, сумрачный, весь облепленный галереями и пристройками, по размерам уступающий лишь губернаторскому, стоял в конце улицы Базарной, похожий на огромную, хохлатую черную курицу. Федора Мартемьянова знала вся Кострома: это был богатейший купец-пароходник, суда которого делали рейсы вниз и вверх по Волге, перевозя зерно, кожи, солонину, бревна и топленое сало в бочках. У Мартемьянова, помимо пароходов, были лучшие в городе кони: посмотреть на его тройку снежно-белых, проносящихся по зимним улицам жеребцов сбегались толпы народу, араб Султан и дончак Арес неизменно брали первые призы на ипподроме, на ярмарку в Макарьеве Мартемьянов ежегодно пригонял двух-трех великолепных молодых лошадок и возвращался с еще более роскошными, которых пускал в свой разрастающийся год от года табун «на племя». Все окрестные конокрады облизывались на мартемьяновских лошадей, но никто не рисковал хозяйничать у него в конюшне: во дворе у Мартемьянова бродили без привязи огромные страшные псы, вывезенные хозяином с Кавказа; с ними бродили такие же огромные и страшные сторожа, которых купец, по слухам, набирал из бывших каторжан и которые не боялись ни бога, ни черта. Рассказывали, что двух цыган-барышников, решившихся несколько лет назад пробраться в конюшню Мартемьянова, сторожа попросту связали и спустили под лед Волги. Правда это была или нет, никто доподлинно не знал, но цыган так и не обнаружили, хотя их жены с воем и криком пробились даже на прием к губернатору. В городе Мартемьянов был полновластным хозяином, все кругом были ему должны, и сам Федор Пантелеевич даже шутил, что пожелай он жениться на губернаторской дочке – отказу бы не было. При этом Мартемьянов был молод – ему едва исполнилось тридцать, – и огромное дело, пароходы, лошади и магазины по всему городу достались ему в наследство после смерти старика-отца. Почти одновременно с отцом, отравившись грибной лапшой, отправились на тот свет двое старших братьев Мартемьяновых, которые, собственно, и должны были все наследовать, а мать их незамедлительно приняла постриг в дальнем монастыре и через месяц после этого тихо лишилась рассудка. Об этой истории по Костроме ходили упорные и темные слухи; поговаривали, что и внезапная смерть отца, и отравление старших братьев, и неожиданный постриг матери семейства были устроены Федором. Но доказательств этому шекспировскому злодейству, разумеется, не было никаких, люди Мартемьянова держали рты на замке даже во хмелю, полицейское управление ни во что не желало вмешиваться, и Федор Мартемьянов вступил в полновластное владение наследством. У него была целая банда приказных самого разбойничьего вида, но Мартемьянов, никому не доверяя полностью, сам ведал всеми делами, с утра до ночи пропадал то в магазинах, то в конюшнях, то на пристани. Обычным купеческим забавам вроде поездок в ресторации, к цыганкам или в недавно открывшийся кафешантан он не предавался, держал для приличия содержанку – красивую, кареглазую, до смерти боявшуюся его опереточную актрису, и любил только карточную игру, но и той не увлекался до самозабвения. Два или три раза Владимир видал его в театре, где у Мартемьянова была своя ложа, почти всегда пустовавшая, но занимать которую не рисковал никто. Владимир хорошо запомнил некрасивое, словно наспех вырезанное из сосновой чурки, очень темное, сумрачное лицо, сросшиеся брови, напряженный взгляд, которым Мартемьянов смотрел на сцену, его тяжелые кулаки на краю ложи. Было очевидно, что Мартемьянов не понимает ни слова из того, что произносилось на сцене, – находились храбрецы, уверявшие, что первый городской купец совершенно неграмотен, – но наблюдал за действием он внимательно, хлопал впопад и никогда не уезжал до конца спектакля. И сейчас, летя на извозчике по уже темнеющим улицам на Базарную, Владимир лихорадочно соображал: неужели Северьян сошел с ума и решился сунуться в конюшни Мартемьянова? С какой стати ему приспичило разговеться после стольких лет почти праведной жизни? Что он выдумал, собачий сын, и как теперь его спасать? И удастся ли спасти? Что он будет делать, каким способом вызволять друга, Владимир представить себе не мог, надеясь на то, что придумает что-нибудь прямо на месте.

Но вот остались позади приречные улицы, площадь, притихший к вечеру конный рынок, длинная, вся утопающая в сирени и молодой зелени Базарная, впереди замаячил огромный черный дом за высоким забором, а у Владимира все еще не было в голове ни одной здравой мысли.

– Приехали, Владимир Дмитрич, – сказал знакомый старик-извозчик, опасливо натягивая поводья. – Обождать вас? Я туточки, за углом постоять могу.

– Не надо, – отрывисто сказал Владимир, предчувствуя, что уехать из дома Мартемьянова ему придется не скоро. Подождав, пока извозчичья пролетка скроется за углом, он подошел к калитке, едва заметной в плотном заборе из нетесаных кольев, и несколько раз с силой ударил в нее кулаком. Тут же за забором басисто залились сразу несколько собак, и за этим многоголосым брехом Владимир не мог различить ни шагов, ни человеческого голоса. Ждать ему пришлось довольно долго, даже собаки устали лаять и одна за другой умолкли, а калитка все не открывалась. Владимиру уже надоело стоять без дела, и он всерьез подумывал о том, как бы взобраться на неприступный забор, когда неожиданно тусклый, без интонаций, голос спросил из-за калитки:

– Чего надобно?

– Мартемьянова Федора Пантелеевича, – хрипло ответил Владимир.

– На что тебе?

– Дело важное.

Тяжело загремели щеколды и замки. Массивная калитка отворилась бесшумно, без скрипа. Владимир шагнул внутрь. В сгустившихся весенних сумерках он не мог разглядеть лица открывшего ему – видна была только борода до глаз и низко надвинутый на брови картуз. Несколько лежащих у завалинки собак лениво приподнялись и посмотрели ему вслед, рыжий огромный кобель нехотя брехнул, отвернулся и улегся снова.

Сначала Владимир с молчащим провожатым долго шли по коридорам, сеням и галереям большого дома – темным, запутанным и, казалось, бесконечным. Владимир, сначала пытавшийся запоминать дорогу на тот случай, если придется бежать, вскоре понял, что это бессмысленно, и начал следить за тем, чтобы не подвернуть в темноте ногу. Наконец открылась небольшая дверь во втором этаже, из-за нее блеснул желтый свет, на миг заслоненный спиной шагнувшего в сторону провожатого, – и Владимир, войдя, увидел Мартемьянова.

Первый купец города в полном одиночестве сидел за длинным некрашеным столом. Перед ним лежал разломленный пополам калач, старые счеты с побелевшими костяшками, какие-то бумаги, и стоял стакан дымящегося, дегтярно-черного чаю. Увидев входящих, Мартемьянов, казалось, не удивился. Мельком скользнув взглядом по Владимиру, он уставился черными, ничего не выражающими глазами на мужика в картузе.

– Вот, Федор Пантелеич, к тебе человек просится, – тем же бесцветным голосом доложил тот.

– Просится? – переспросил Мартемьянов, отодвигая счеты и стакан с чаем. – А чего же от меня, грешного, надобно?

В его низком голосе явственно сквозила усмешка. Владимир перевел дух. Как можно спокойнее поклонился, – вежливо, но не в пояс, – сказал:

– Добрый вечер, Федор Пантелеевич. Мне сказали, что у вас в конюшне поймали моего человека.

Черные глаза Мартемьянова сощурились. Он пристально, в упор уставился на Владимира. Чуть погодя недоверчиво рассмеялся:

– Постой-постой, мил-человек… Да ты не актер ли? В тиятре я тебя разве не видал?

– Если бывали, значит, видели. Владимир Дмитриевич Черменский, честь имею.

– Офицерского звания, что ли? – еще более недоверчиво спросил Мартемьянов. Владимир подумал, что терять ему нечего, и ответил:

– Точно так.

Мартемьянов уважительно покачал головой. А затем неожиданно рассмеялся, открыв белые, ровные, близко сидящие один к другому зубы.

– Так это, стало быть, твой цыган был?! А мы-то думаем, откуда такое чудо бешеное взялось…

– Он жив? – неожиданно хриплым голосом спросил Владимир. Внутри, под самым сердцем, что-то холодное сжалось в ожидании ответа.

– Чего ему сделается… – равнодушно махнул рукой Мартемьянов. – Молодцы мои, правда, потрепали его малость, да ведь и он их… Послушай, скажи на милость, откеля он так насобачился людей разбрасывать? Ведь всемером к нему подобраться не могли, час головами об забор летали, пока Степка не примерился его издаля оглоблей уважить. Тогда только и улегся… И где он, разбойничья рожа, нахватался-то такого? Мы спрашивали – молчит…

– Это я его выучил, – неожиданно для самого себя соврал Владимир. – Китайская борьба называется. Если бы не оглобля, вы бы с ним и вдесятером не совладали.

– Ух ты… – с уважением сказал Мартемьянов. – А ты откуда знаешь?

– В добровольческих войсках на Кавказе выучился.

– Стало быть, военный… Что ж тебя в тиятр занесло?

– Значит, судьба такая. – Владимир, ужасаясь про себя собственной наглости, нахмурился. – Федор Пантелеевич, час поздний. У вас время дорого, и я тоже сорвался со спектакля. Скажите, что вы хотите за моего человека? Денег? Меня самого в залог? Чего-нибудь другого?

Минуту-другую Мартемьянов молчал, внимательно разглядывая Владимира и, казалось размышляя, не лишился ли тот рассудка. Владимир прекрасно понимал, как опасна выбранная им манера поведения: ведь и Северьян, и он сам были сейчас в полной власти этого купца с самой темной репутацией, и Владимир мог бы поклясться, что Мартемьянов не будет обращаться в полицейский участок, а произведет суд над конокрадом самостоятельно. И так было невероятным чудом, что Северьян до сих пор жив.

– А что, денег много у тебя? – вдруг задумчиво спросил Мартемьянов.

– Денег нет, – честно ответил Владимир. – Назовите, сколько нужно, и я постараюсь достать.

– Достанешь ты, как же… – откровенно зевнул купец. – Не знаю уж, что ты там за офицер, только по всему видать – такой же беспашпортный, как и жулик твой. И чего мне с вами делать? В разум не возьму…

Владимир молчал: все равно говорить было больше нечего. Мартемьянов, поглядывая на него, не спеша глотнул чаю, отодвинул бумаги, посмотрел зачем-то на счеты, подумал с минуту, сдвинув взъерошенные брови, – и вдруг крикнул:

– Эй, Ванька! Приведите вора давешнего!

«Приведите», – мельком отметил Владимир, чувствуя, как взбежали по спине горячие радостные мурашки. Значит, чертов сын, не только жив, но и на ногах держится… Прошло довольно много времени, Мартемьянов молча пил чай, Владимир все так же стоял у дверей, чувствуя, как от напряженного ожидания бухает, словно забивая невидимые сваи, сердце. Наконец послышался грохот приближающихся шагов из сеней. Дверь, стукнув, распахнулась, и двое мужиков, пыхтя, втащили связанного Северьяна.

Даже при тусклом свете керосиновой лампы было заметно, как сильно он избит. Все лицо было в темных пятнах и полосах засохшей крови, рубаха порвана в лоскутья, губы разбиты, но оба глаза были на месте, – что в первую очередь отметил Владимир. Правда, глаза эти были сплошными сизо-черными синяками, но блестели из-под вздувшихся век знакомым диковатым и по-прежнему непокорным блеском.

– Вот он, красавец, – спокойно сказал Мартемьянов, кивая на приведенного. – Твой, что ли, узнаешь?

– Узнать, конечно, трудно, – в тон ему ответил Владимир. – Но все-таки мой. Что хочешь за него, Федор Пантелеевич?

Северьян исподлобья посмотрел на Владимира. Опустил голову. Мартемьянов, наблюдая за обоими, усмехнулся:

– В участок я своих воров не сдаю (он так и сказал – «своих»), возиться неохота. У меня расправа коротка: мешок на голову – и в Волгу. Этот живой, потому что дрался лихо, люблю таких. Так, говоришь, ты его этим китайским выкрутасам научил?

– Я, – бестрепетно повторил Владимир. Северьян снова искоса взглянул на него, ничего не сказал. Мартемьянов усмехнулся:

– Моих молодцов тому же выучишь – и в расчете с тобой.

– По рукам, – хрипло сказал Владимир. До последней минуты он боялся, что купец шутит или издевается. И поверил в удачу лишь тогда, когда по знаку Мартемьянова хмурый приказчик разрезал веревку, стягивающую запястья Северьяна. Глядя на побелевшее лицо последнего, Владимир понял, что Северьян сейчас упадет, и поспешно подошел ближе, чтобы поддержать его, но тот все же устоял на ногах и лишь, закрыв глаза, прислонился к стене. Мартемьянов встал из-за стола и подошел ближе.

– М-да… Отделали его, конечно, знатно, – озабоченно сказал он, за волосы подняв голову Северьяну и заглянув ему в лицо. Северьян не огрызнулся, как боялся Владимир, и лишь стиснул зубы. – Ну, зубья почти все на месте, кости тоже… Вот что, идите-ка вы в баню, топлена. Чуть попозжей я вам бабку пришлю, посмотрит его. И запомни, Владимир Дмитрич, – у нас с тобой уговорено. Слово я свое сдержу, но уж и ты свое держи. Ежели обманешь – у черта за пазухой найду. Не веришь – в городе про меня поспрошай, расскажут люди добрые.

– Верю. – Владимир взял за плечи Северьяна и повлек его в сени. Впереди пошел уже знакомый приказчик. В дверях Владимир обернулся и заметил, что Мартемьянов стоит у стола и, сощурив глаза, смотрит им вслед. Но что выражал его взгляд, Владимир понять не успел: тяжелая дверь захлопнулась.

В бане – легкий мятный пар, влажные и горячие бревна стен, дубовые веники, раскаленные камни в печи. Владимир сбросил Северьяна на полок у стены, увидел у каменки ковш с квасом, щедро плеснул на горячие камни, – и всю баню заволокло белой душистой завесой. Когда пар немного рассеялся, Владимир увидел, что Северьян лежит на спине запрокинув голову, с зажмуренными глазами и часто, хрипло дышит.

– Что, худо совсем? – обеспокоенно спросил Владимир, садясь рядом. – Позвать кого?

– Не… Ништо… Не впервой. – Северьян, не открывая глаз, облизал обметанные кровью губы. – Простите меня, Владимир Дмитрич…

– Да шел бы ты… – с досадой выругался Владимир. – Ну за каким чертом ты сюда полез? Не знал будто, что этот Мартемьянов за человек…

– Знал, чего ж не знать… А вы чагравого его видели? Двухлетку, с полосой на спине? Я таких коняшек и у цыган не наблюдал, и у черкесов… Я его в астраханские степи бы угнал, татарам бы продал за такие деньги, что и ваш папаша не нюхал…

– Да зачем они тебе, дурак?!

– Я бы вам отдал… Женились бы на этой вашей Марье Аполлоновне. Сколько же женщине мучиться?

– Да с чего ты взял, что я жениться хочу? – рявкнул совершенно сбитый с толку Владимир. Северьян усмехнулся, не поднимая век.

– А сколь же вы еще так вот собираетесь? Не век же с босяками валандаться, когда-нибудь и успокоиться пора.

– Вот, я вижу, ты чуть и не успокоился… со святыми, – проворчал Владимир, вставая и снимая со стены веник. – Ладно, горе луковое, лежи и молчи. Мне тебя поскорей на ноги ставить надо, не одному же молодцов этих учить.

– Плюньте на них, Владимир Дмитрич, – зло сказал Северьян, вдруг открывая глаза. – Вот забожусь вам на чем пожелаете: как только я на ноги встану – убежим. В степи убежим, в Крым, в Бессарабию, и хвостов понюхать не успеют!

– Встанешь ты не скоро. Да и я слово дал. Лежи пока… а дальше видно будет. Да глаза-то закрой, капли полетят!

Северьян послушался, умолк – и через минуту уже блаженно стонал под ударами теплого и мягкого березового веника. А вскоре дверь парной распахнулась, и в баню вошла, мелко семеня, скрюченная, горбатая старушонка в драной кацавейке и низко надвинутом цветном платке.

– Етот, что ли, болезной? – неожиданно молодым, звонким голосом спросила она и, нагнувшись над Северьяном, убежденно сказала:

– Крепкой молодец. Скоро на ноги встанет.

Бабка не ошиблась: Северьян поднялся быстро. Около недели он пролежал в крошечной горнице верхнего этажа и почти все это время спал беспробудно, как раненое животное, леча сном ссадины, ушибы и отбитые внутренности. Просыпался он, только чтобы поесть и дать бабке сделать перевязки, а Владимиру – доставить себя по нужде до ведра. По ночам его мучили боли, он стонал сквозь зубы, но не жаловался и даже шипел на Владимира, подходившего к нему с ковшом воды:

– Да ляжьте уже, Владимир Дмитрич, житья от вас нету… Сон привиделся, только и всего…

– Сон… Пить хочешь?

– А давайте, коли все едино встали… – Он жадно, одним духом вытягивал содержимое ковша и молча падал на постель.

Через неделю Северьян, шатаясь, спустился по наружной галерее во внутренний двор дома Мартемьянова. Уже наступило лето, сирень отцвела, и вместо нее вдоль забора буйствовал махрово-розовым цветом шиповник; теплое вечернее солнце, садясь за Волгу, едва пробивалось сквозь вырезные листья росшего прямо у дома старого дуба. На вытоптанной траве скакали Владимир и один из приказчиков Мартемьянова – здоровый рыжий парень в белой рубахе, трещавшей на широких плечах. Еще десяток мужиков сидели на траве, наблюдая за схваткой. Несколько минут Северьян следил за происходящим, сидя на крыльце и вертя в губах соломинку; затем решительно выплюнул ее, пружинисто вскочил и босиком пошел через двор.

– Жалеете вы их, Владимир Дмитрич, – весело сказал он. – А ну, родимый, иди ко мне.

Владимир не успел вмешаться: он-то хорошо знал, что означает это притворно спокойное выражение Северьяновой физиономии и этот понизившийся голос. Но рыжий Степка уже радостно обернулся к Северьяну и с презрением фыркнул:

– А-а, недобитый… Ну, давай!

Степка за неделю уже успел кое-чему научиться, Владимир это знал. Но до Северьяна ему было как до небес, и зрители, ожидавшие интересного зрелища, не успели даже понять, что произошло: Степка мгновенно оказался лежащим вниз разбитым в кровь лицом, а Северьян с самой невозмутимой рожей восседал у него на спине:

– Ну, зеленые ноги, кто следушший?

К удивлению Владимира, желающие нашлись – и через минуту точно так же были разбросаны по двору, а Северьян при этом даже не вспотел. Двор наполнился сдавленными ругательствами и жалобами: «Чуть ногу, цыган проклятый, не оторвал…», «Мало мы тебя таскали…».

– Кому мало, просим еще! – откровенно издевался Северьян, стоя посреди двора на широко расставленных ногах и поглядывая на поверженных. И развернулся всем телом, услышав раздавшийся со стороны дома тяжелый голос.

– А меня тоже уложить смогешь?

Владимир повернулся и увидел Мартемьянова. Видимо, он недавно вернулся из магазина и был еще в поддевке и сапогах, до голенищ покрытых пылью. Северьян смерил взглядом его массивную кряжистую фигуру и с явным сожалением сказал:

– Вас не стану. Мы тоже соображение имеем.

Мартемьянов хмыкнул, но ничего не сказал и, взглянув на Владимира, сделал чуть заметное движение головой: идем, мол.

В верхней горнице Мартемьянов сбросил поддевку и с явным облегчением потянулся. Жестом предложил Владимиру садиться, и тот опустился на одну из тяжелых табуреток у стола.

– Чаю хочешь? Или водки? – сквозь зевок поинтересовался хозяин.

– Спасибо, – коротко отказался Владимир, не сводя глаз с Мартемьянова. До сих пор тот ни разу не изъявил желания поговорить с ним, и Владимир чувствовал, что это неспроста. Мартемьянов стянул сапоги, с наслаждением пошевелил освобожденными пальцами, прошелся босиком по горнице. Спросил, будто ни к кому не обращаясь:

– Тиятр ваш уехал, знаешь? Будто в Калугу.

Владимир кивнул.

– За ним следом подаваться будете?

Владимир пожал плечами.

– Если отпустишь, Федор Пантелеевич.

– Не отпущу, – серьезно сказал купец, останавливаясь прямо перед Владимиром и в упор посмотрев своими черными, без блеска, глазами из-под тяжелых век. – Сам видишь, молодцам моим до твоего вора далеко еще.

– Этому надо довольно долго учиться, – сдержанно возразил Владимир. – Неделя – очень небольшой срок.

– Тебе лучше знать. Только у нас с тобой уговор был – пока не выучатся. Помнишь?

– Помню.

– А раз помнишь, то и не знаю я, что делать с вами, – озабоченно сказал Мартемьянов, вновь принимаясь ходить по горнице. – Время-то идет, ехать мне надо. К Макарию. Я так думаю, Владимир Дмитрич, что я вас с собой заберу. И тебя, и Северьяна твоего. Вы мне в пути и охрана хорошая будете, и медведят моих доучите с божьей помощью. Ну, согласен, что ли? А на обратном пути в Калугу проедемся, у меня фабрика там, я тебя в твой тиятр и возверну.

– Я тебе, Федор Пантелеевич, слово давал, – сказал Владимир, вставая. – Стало быть, можешь и согласия не спрашивать. Поедем.

И, не дожидаясь, что ответит Мартемьянов, быстро вышел из горницы.

На другое утро еще до рассвета длинный обоз из двадцати телег пополз по серым в предрассветных сумерках улицам Костромы к большаку. Заспанные возчики дремали на мешках, клонясь шапками к коленям, тихо всхрапывали лошади, приминая копытами влажную от росы дорожную пыль. Позади обоза бежал небольшой табун лошадей. Северьян спал на возе с солью, закрыв лицо шапкой. Владимир рядом ехал верхом и не моргая смотрел на широкую спину Мартемьянова, едущего чуть впереди на высоком и сильном чагравом жеребце – том самом, на которого польстился, на свою голову, Северьян. Багровый край встающего из-за утесов Волги солнца играл на крупах лошадей и задках телег. Впереди уже была видна большая дорога к Макарьевскому монастырю.

Глава 3

Катерина. Приют

Октябрь в Москве выдался мокрый и промозглый. Большой запущенный сад вокруг Мартыновского приюта для девочек весь шумел от ветра, гоняющего между кленами и вязами мокрые листья. С неба, покрытого тяжелыми тучами, непрерывно лил дождь, копыта извозчичьих лошадей чмокали по грязи и лужам, на крышах церквей неподвижно сидели взъерошенные, мокрые галки. Сам приют – серое здание без украшений за глухим забором – казался от этой погоды еще более неприветливым и мрачным. В парке никого не было: в этот час в классах шли занятия. Учились здесь немногому: грамоте, арифметике, закону Божьему и церковному пению. Эти знания никак не аттестовывались, и в классах даже не выставлялись отметки, поскольку Мартыновское заведение считалось ремесленным и гораздо больше времени и внимания здесь уделялось шитью, вязанию и вышиванию. Здесь содержались девочки от семи до семнадцати лет, в основном из низших сословий – деревенские сироты, дочери обанкротившихся купцов и фабричных рабочих. Пределом их желаний после выхода из приюта было найти хорошее место белошвейки или горничной, и некоторых из них, наиболее способных, начальница приюта пристраивала со своими рекомендациями.

Внизу, в приемном помещении, темноватой комнате с деревянными скамьями вдоль стен, сидела Катерина Грешнева. Она сильно похудела, на заострившемся лице остались, казалось, одни только зеленые мрачные глаза, обведенные темными кругами. Руки неподвижно сжимали на коленях подол того самого красного платья, в котором ее полтора месяца назад забрали в участок. Губы были сжаты в тонкую полоску, глаза смотрели в стену, и Катерина, казалось, не слышала ничего из того, что ей говорила сидящая рядом Анна. А та, сжимая худое запястье сестры, шепотом, быстро говорила:

– Катя, милая, постарайся… Поверь, это ненадолго. Разумеется, будет тяжело, трудно, но… видит бог, я сделала что могла. Слава богу, что не дошло до суда, что… Бог мой, какой ужас мог бы произойти! Хорошо, что Петру удалось дать эти деньги и не доводить… Катя, девочка моя, пойми, что ему и так стоило больших усилий пристроить тебя хотя бы сюда! Конечно, тут девочки совсем не твоего круга, но ни одно другое заведение не могло согласиться, ведь ты для них – уголовная преступница… Боже, какой ужас, Катя, бедная моя… Поклянись, что ты потерпишь, что постараешься выдержать! Больше нам ничего не остается, мы чудом избежали исправительного заведения для тебя, а ведь это та же тюрьма! Обещаю, что при первой же возможности я заберу тебя отсюда. Если еще бог поможет отыскать Соню… Мне этот Черменский показался порядочным человеком, и, вероятно, он не солгал, но… Я была в Калуге, была в театре, и Сони там никто не видел… Более того, и театра уже нет! Труппа распалась, здание пусто, актеры разъехались по ангажементам… Она даже не написала ни разу! Ну, ничего, ничего, волей божьей все устроится, самое главное – ты не в тюрьме! А здесь… Здесь хотя бы крыша над головой и еда. Почти как в Грешневке… Возможно, даже и лучше.

Катерина скупо, углом губ, усмехнулась. Увидев, как наполняются слезами глаза сестры, молча сжала ее руку и встала, потому что из открывшейся внутренней двери показалась прямая фигура воспитательницы в сером саржевом платье.

– Мадемуазель, извольте попрощаться с сестрой, – сухо сказала она Анне. – Мадам ждет новую воспитанницу.

Анна кивнула. Неловко обняла сестру, несколько раз быстро поцеловала, перекрестила, снова заплакала.

– Не реви, Аня, пустое, – отрывисто сказала Катерина. – Устроится как-нибудь. В субботу приходи.

– Приду… Непременно приду, маленькая моя… – шептала Анна, прижимая к губам мокрый насквозь носовой платок и провожая взглядом удаляющуюся в сопровождении воспитательницы высокую фигурку в красном платье. Когда дверь за Катериной закрылась, Анна села на деревянную скамью и заплакала навзрыд.

Через десять минут она, бледная, но с уже сухими глазами, сжимая в ладони мокрый комок платка, вышла за калитку Мартыновского приюта и подошла к стоящей у края тротуара пролетке. Ожидающий ее тайный советник Петр Ахичевский, черноволосый молодой человек с насмешливыми карими глазами и идеально ровным пробором, привстал, подавая ей руку.

– Ну, что? А-а-аня… Что ж ты снова плачешь? Ведь куда хуже все могло получиться! Это ведь счастье, что удалось…

– Я знаю, Петя, знаю, – через силу улыбнулась она. – Я сейчас Кате то же самое все говорила.

– Как она?

– Молчит… Петя, она с самого того дня молчит! Не плачет, не рассказывает ничего… В остроге ее месяц продержали, так она и там молчала! К следователю вызывали – молчала, адвокат приходил – молчала, я на свидание приду – тоже сидит и молчит! Боже, суда над ней я бы, наверное, не вынесла…

– Ну, все, все… – Петр обнял ее за плечи, притянул к себе, дал извозчику знак трогать, и пролетка на резиновом ходу бесшумно покатилась по мокрой мостовой. – Теперь уже незачем плакать, все позади, теперь с ней все будет хорошо. Через несколько месяцев я подумаю, как вызволить ее отсюда.

– Спасибо, Петя, спасибо… – Анна снова всхлипнула в смятый платок. – Я так тебе благодарна… Без тебя что бы я смогла…

– Ну, вот, вздумала благодарить! – притворно рассердился Петр. – Я, может, и не для тебя, а для себя старался. Знаешь ведь, что твоих слез я решительно не могу выносить.

– Я так редко плачу, Петя…

– Возможно, как раз поэтому. Ну, Аня, скажи теперь, что ты хочешь? Поедем в кондитерскую есть пирожные? К твоей модистке? Вечером, разумеется, в театр? Ты так похудела за это время, что все старые платья с тебя падают. Ей-богу, я просто видеть не мог тебя так долго в таком унынии! Ты всегда была весела, так умела рассмешить, с тобою никогда не было скучно, а тут, помилуйте, полтора месяца рыданий! Такого и законные мужья не выдерживают!

– Поедем домой, Петя, – устало сказала Анна, откидываясь на спинку сиденья и закрывая глаза. – Я очень хочу спать. Обещаю, вечером мы непременно куда-нибудь выйдем, но сейчас… Хоть два часа.

– Что ж, как пожелаешь, – не скрывая разочарования, сказал Ахичевский и отвернулся. До самого дома они молчали.


…В большой «рабочей» комнате приюта стояло несколько длинных деревянных некрашеных столов. На них были разбросаны отрезы ткани, ножницы, мотки ниток и груды готового и раскроенного белья, а за столами, склонившись над работой, сидели человек пятьдесят девочек разного возраста в одинаковых серых платьях и белых передниках. Катерина, стоя в дверях, молча смотрела на них. Она уже была в таком же сером платье и переднике, которые ей выдала кастелянша, забрав ее грязное, все пропахшее потом красное платье. Ее черные волосы были туго заплетены в две косы, отчего лицо Катерины казалось еще более худым и темным, руки – сложены на животе.

Минуту назад Катерина в точно такой же позе стояла в кабинете начальницы приюта госпожи Танеевой. Начальница, невысокая дама в элегантном сиреневом платье, спокойно и негромко говорила о величайшем благодеянии, которое оказано ей, Катерине, покровителями приюта, что она должна денно и нощно думать о том, как отблагодарить за эту великую милость, должна прилежно трудиться, примерно вести себя и молиться богу. Катерина монотонно отвечала: «Да, мадам», «Нет, мадам» – и смотрела на огромные часы с боем в углу кабинета, за стеклом которых медленно ходил тяжелый маятник. Наконец госпожа Танеева умолкла, что-то приказала вошедшей горничной, и вскоре в кабинет вошла особа лет сорока, в черном платье, с желтым узким некрасивым лицом и жиденьким пучком блеклых волос на затылке.

– Катерина, это мадемуазель Питирина, Елена Васильевна, воспитательница среднего отделения, в котором ты будешь содержаться.

Катерина молча присела.

– Идем, – сухо сказала мадемуазель Питирина, беря девочку за руку и увлекая за собой. Катерине было неприятно прикосновение этой руки, слабой и влажной, но она не противилась.

И вот она стояла в рабочей комнате и молча переводила глаза с одного незнакомого лица на другое. Воспитанницы, в свою очередь, забыв о работе, смотрели на нее.

– Девицы, это ваша новая подруга, Катерина Грешнева, – блеклым, как она сама, голосом произнесла воспитательница. Несколько девочек осторожно улыбнулись Катерине. Та даже не попыталась сделать этого в ответ, и улыбки девочек тут же погасли.

– Что ты умеешь делать? – осведомилась Елена Васильевна, подводя Катерину к столам. – Сама видишь, у нас тут разные работы. Можешь ли ты вышивать, вязать, метить? Или хотя бы просто шить?

– Я умею все.

Катерина произнесла это негромко, обращаясь только к воспитательнице, но все лица снова обернулись к ней.

– Что значит «все»? – недоверчиво переспросила Питирина. – Вот подойди сюда, здесь работают наши старшие девушки. Весной они выпускаются, и половину из них уже берут на место лучшие белошвейные мастерские Москвы! Погляди, какая работа! Сенчина, покажи свою рубашку.

Бледная блондинка лет семнадцати, надменно поджав губу и намеренно не глядя на Катерину, протянула Питириной батистовую женскую рубашку. По вороту и рукавам тончайший батист был украшен в самом деле великолепной, очень изящной вышивкой – так называемой «французской паутинкой».

– Я это умею, – мельком взглянув на рубашку, сказала Катерина. Над столами пронесся гул удивления; кое-кто даже привстал, чтобы посмотреть на новенькую. Блондинка Сенчина недоверчиво и презрительно сощурилась.

– В самом деле? – удивилась воспитательница. – Ну-ка, тогда возьми, продолжи! – и она протянула Катерине рубашку с неоконченным рукавом.

– Елена Васильевна, бога ради! – взмолилась Сенчина. – Она же испортит, а это на продажу, с меня потом спрос будет…

– Не волнуйся, испортить я не дам, – успокоила мастерицу Питирина и с любопытством посмотрела на Катерину. Та молча села за стол, словно не заметив того, как торопливо раздвинулись, освобождая ей место, девушки, взяла иглу, вдела нитку, аккуратно расправила на пяльцах ткань рукава и ловко, быстро принялась вышивать, продолжая начатый узор. Аккуратные стежки ложились один за другим, иголка мелькала в умелых пальцах, легкая паутинка тянулась по батисту, и вокруг Катерины уже слышались восхищенные вздохи воспитанниц.

– А ну-ка, все по местам! Аникеева, Прохоренко! Федосина! Сесть! Работать! Время идет! – прикрикнула Питирина и жестом приказала Катерине прекратить работу. Та тут же отложила иглу и отодвинула рубашку, не замечая полных слез и зависти глаз белокурой Сенчиной.

– Что ж… В самом деле неплохо, – одобрительно сказала воспитательница. – В таком случае бери батист и начинай кроить. Умеешь? Умеешь, очень хорошо. В твоем среднем отделении только одна такая мастерица, как ты, Оля Маслова. Она расскажет тебе, что и как надо делать. Я, со своей стороны, очень рада, что у нас появилась такая белошвейка. Работы много, и каждые руки на счету. Ступай за стол среднего отделения, работай. Я доложу о твоих успехах госпоже Танеевой.

Темное лицо Катерины осталось неподвижным, но она вежливо присела и отправилась за указанный стол, провожаемая взглядами старших учениц. Там ей весело помахала, подвигаясь и уступая место, худенькая девочка лет четырнадцати со вздернутым острым носиком и очень живыми карими, как у зверька, глазами.

– Садись со мной! Я – Оля Маслова. Будем рубашки рубить, а потом – расшивать.

Катерина кивнула и подвинула к себе отрез батиста. Ей уже приходилось выполнять такую работу дома, с сестрами, и поэтому подробные объяснения Оли о том, как лучше и экономнее «рубить» из батиста рубашки, она пропустила мимо ушей. В конце концов Оля поняла, что новенькая прекрасно справляется и без ее советов, и обиженно умолкла. Сделав с десяток выкроек, Катерина притянула к себе моток ниток, наметила узор и принялась молча, быстро вышивать. Зеленые глаза пристально следили за движениями иглы и лишь изредка взглядывали в заплаканное от дождя окно на мокрый сад.

Через какое-то время шепот и шушуканье в комнате стихли: работы в самом деле было много. Даже самые младшие, «стрижки», склонив обритые наголо головенки, усердно шили и вязали под надзором своей воспитательницы, полной, некрасивой Варвары Степановны. Питирина куда-то ушла, но ее отделение и без пригляда работало прилежно, девочки не поднимали голов от рубашек и наволочек. Старшие девушки уже давно работали сами, стараясь изо всех сил: каждая понимала, что от ее усердия зависит, получит ли она в будущем рекомендацию начальницы или нет. Рабочие часы уже подходили к концу, близилось время обеда, когда Варвару Степановну вызвали из коридора. Воспитательница тяжело подняла рыхлое, нездоровое тело со стула.

– Девицы, мне надобно отлучиться! Работаем, стараемся! Таня Сенчина, ты остаешься за старшую.

Сенчина мельком кивнула, продолжая трудолюбиво накалывать батист иглой. Но, как только за воспитательницей закрылась дверь, ножницы, иголки и выкройки были забыты. Побросав работу, воспитанницы повскакали с мест и кинулись к столу, за которым сидела новенькая. Катерина была вынуждена прервать вышивание и положить заготовку: ее обступили со всех сторон. Кто-то трогал ее за волосы, кто-то хватал за руки, кто-то теребил за плечи, и в оба уха жужжали голоса, и вопросы сыпались один за другим:

– Ты откуда взялась-то к нам? У тебя мамка есть али тятька? Померли, что ль, обои?

– Откуда ты так вышивать умеешь? В ученье разве брали? Московская ты?

– А отчего ты такая темнявая? Армяненка, что ли?

– Нет, девицы, она цыганка! Самая что ни на есть! Вы гляньте получше! Черная, кудрявая, а брови-то, брови! Поди, прямо из табора взяли! Грешнева, а ты и гадать умеешь?

– А верно ли, что ты благородная?

– Барышня? Да бог с тобой, Маслова, выдумаешь всегда… Откуда к нам барышня возьмется, у ихних свои пансионы да институты…

– Девицы, а я вот что знаю! – Высокая Сенчина, забыв о том, что оставлена за старшую, растолкала воспитанниц и оказалась прямо перед сидящей Катериной, недобро сощурив глаза. – Утром ваша Питириха с нашей Марьей Алексеевной разговаривала, я и услыхала… Эта Грешнева – из исправительного дома взята, вот! Будто бы она убила кого-то!

Раздалось дружное «Ах!», девочки невольно отпрянули от стола, несколько недоверчивых и испуганных взглядов устремилось на Катерину. Та слегка побледнела, но продолжала молча, не отводя глаз, смотреть на Сенчину. Та подбоченилась и, оперевшись ладонью о столешницу, продолжала:

– Я еще знаю, что, если бы не наша Танеева, ей бы и каторги не миновать! Впрочем, ее бы и не приняли, если б за нее не хлопотал сам Ахичевский. Я наверное не знаю, но, кажется, что сестра этой Грешневой у него в содержан…

Договорить Сенчина не успела: раздался глухой короткий стук. Острые портняжные ножницы вонзились в дерево стола как раз между указательным и средним пальцем Сенчиной. Блондинка беззвучно ахнула, отдернула руку, как ошпаренную, и вытаращенными глазами уставилась на Катерину. А та с заметным усилием вытащила ножницы из столешницы, сунула их под батист и негромко сказала сквозь зубы:

– Смотрите, в другой раз не промахнусь.

– Господи, сумасшедшая… В самом деле, цыганка дикая… – дрожащими губами пробормотала Сенчина, спешно ретируясь к печке. Больше никто не решался задавать вопросы, и девочки быстро, одна за другой, опасливо оглядываясь, отошли от стола. Катерина проводила их сумрачным взглядом, взяла злополучные ножницы и принялась кроить. В комнате снова воцарилась тишина, все поспешно и слишком усердно взялись за работу, и только маленькие «стрижки» то и дело вскидывали полные страха и восхищения глазки на прямую фигуру новенькой за столом среднего отделения.

После окончания работы всех выстроили парами и повели в столовую. Идя по темному коридору рядом с испуганно поглядывающей на нее Олей Масловой, Катерина думала только об одном: как убежать, скрыться отсюда. Анна обещала, что это заключение в приюте ненадолго. Может быть, и так, но куда-то ведь потом надо будет деваться? Жить с Анной – нельзя, ее Петр, скорее всего, будет недоволен. Грешневка ушла за долги, дом сгорел. О брате Сергее Катерина не сожалела ни минуты, как вообще не жалела о том, что сделала. Только до пронзительной боли было жалко сестер – и Софью, к счастью, не бросившуюся в Угру, но пропадавшую невесть где, и Анну, столько пережившую, так старавшуюся спасти их всех, – и все оказалось напрасным… И что теперь? Здравый смысл, которого, несмотря на неполные пятнадцать лет, у Катерины было достаточно, подсказывал ей, что для того, чтобы успешно покинуть приют, надо вести себя пристойно. Пусть здесь привыкнут к ней, успокоятся, глядя на ее примерное поведение и великолепную работу, а дальше… Дальше видно будет. Катерина знала, что после того, как она приперла жердями двери родного дома и зажгла его своими руками, она не испугается ничего.

Задумавшись, Катерина вместе со всеми села за стол, дождалась, пока старшая по отделению прочтет молитву, и принялась за еду, не чувствуя ни вкуса, ни запаха. Так она проглотила жидкие щи с крошечным кусочком мяса, миску каши с маслом и уже доедала кусок черного хлеба, когда ее вывел из оцепенения весьма отчетливый шепот:

– Ну вот, а говорили – барышня… Лопает, как кухарка! Не заметила даже, что масло нынче протухлое совсем!

Вокруг прыснули. Катерина подняла голову, пристально взглянула на говорившую, и та осеклась на полуслове. Девочки вокруг тоже притихли. «И пусть боятся», – с ожесточением подумала Катерина, запихивая в себя жесткий кисловатый мякиш. Еда, на ее взгляд, была ничуть не хуже, чем в Грешневке.

После обеда оказалось, что дождь за окном кончился, и воспитанниц выпустили гулять в огромный приютский сад. Там было сыро и промозгло, холодный ветер поднимал между стволами старых деревьев метель из листьев, с полуобнаженных ветвей падали капли воды, у забора прижимались низко к земле полосы тумана. Младшие «стрижки» тут же затеяли шумную игру в кота и мышей, старшие воспитанницы чинными парами разбрелись по дорожкам, ведя между собой негромкие разговоры, несколько человек окружили воспитательницу Марью Алексеевну, почти такую же молодую, как и девочки старшего отделения, которая принялась что-то вполголоса рассказывать им. Девочки из среднего отделения принялись играть в пятнашки, пытаясь согреться в своих коленкоровых, насквозь продуваемых плащах. Катерине холодно не было: в Грешневе она до первого снега ходила босиком, стараясь беречь единственные сапожки. И прюнелевые ботинки довольно грубой работы, выданные кастеляншей, казались ей невероятной роскошью. Закутавшись в плащ, она некоторое время наблюдала за игрой девочек, но вскоре ей это надоело, и Катерина углубилась в сад, под своды низко склонившихся вязов.

Она долго шла одна по влажной и скользкой от дождя тропинке, цепляя ботинками прелые листья и уклоняясь от низко нависших ветвей, сплошь, как бисером, унизанных каплями. Один раз Катерина остановилась, когда через дорогу шмыгнула какая-то тень, но, разглядев исчезающую в кустах кошку, пожала плечами и продолжила путь. Вскоре ее глазам открылся пруд – черная, сморщившаяся от ветра вода, вся покрытая желтыми листьями. Сюда едва доносились голоса воспитанниц. В открытом оконце посредине не спеша плавала пара уток. Подойдя ближе, Катерина начала разглядывать их. Она заметила, что сразу за прудом возвышается забор, отделяющий приютский сад от улицы. Неожиданно появилось страстное желание выглянуть наружу, посмотреть хоть через щелочку, хоть одним глазом на волю, на незнакомый город, на Москву, в которой до сих пор Катерина никогда не была, и она, крепче стянув под подбородком платок, зашагала вокруг пруда по жухлой траве. Утки, испуганно захлопав крыльями, снялись с воды и исчезли за деревьями.

Забор был высоким и глухим. Катерина несколько раз прошла вдоль него, прежде чем обнаружила крошечную дырочку от рассохшегося сучка. Для того, чтобы подобраться к ней, Катерине пришлось пролезть сквозь кусты сирени, заслоняющей в этом месте забор, на нее с ветвей обрушился целый водопад холодных капель, и она тут же вымокла до нитки. Чертыхнувшись сквозь зубы, Катерина приникла к круглому отверстию, но успела рассмотреть только край мокрого тротуара и мелькнувшие мимо чьи-то боты: тут же ей показалось, что забор начал дрожать. Отпрянув, она недоуменно посмотрела на темные от дождя и времени доски; затем приложила к ним ладонь. Сомнений не было: забор содрогался. И, осторожно выглянув из кустов, Катерина поняла, в чем дело: кто-то ловко и бесшумно перелезал через забор с улицы. Катерина как можно тише отступила под прикрытие мокрых ветвей и затаила дыхание.

Сначала на траву шлепнулся разбухший узел. Следом приземлился совершенно беззвучно, словно насекомое, мальчишка лет шестнадцати: грязный, взлохмаченный, с неопределенным серо-пегим цветом всклокоченных волос, с круглыми, желтыми, как у кота, глазами. Коричневый, с полуоторванным карманом, слишком большой для мальчишки пиджак от прыжка съехал на спину хозяину, открыв совершенно голую, покрытую синими мурашками спину. «Как у гуся щипаного», – машинально подумала Катерина, боясь шевельнуться. Мальчишка выпрямился, поправил пиджак, поднял с заметным усилием узел и, оглядевшись, тронулся осторожной походкой прямо на Катерину. Она по-прежнему не шевелилась. И не тронулась с места даже тогда, когда встретилась с мальчишкой глазами. Тот, впрочем, тоже не испугался: лишь на мгновение в его желтых глазах мелькнуло жесткое, настороженное выражение. А затем на грязной плоской физиономии расплылась широчайшая ухмылка, и мальчишка добродушным шепотом поинтересовался:

– Ты откеля здесь взялась-то? Вроде бы ваши сюда не бродят.

– А ты откуда? – так же шепотом спросила Катерина.

– Не видала, что ль? С улицы. Закричишь – зарежу.

Он сказал это с той же добродушной улыбкой, но Катерина как-то разом поняла, что это совсем не шутка. Испуга она не почувствовала и только серьезно кивнула в знак понимания, сразу же спросив:

– А зачем ты здесь? Здесь и украсть-то нечего.

– Наше дело – не воровать, а прятать. – Мальчишка с довольным видом похлопал по своему пухлому узлу, и тут же его лицо стало озабоченным: – Вот только и не знаю я, что теперича делать-то. Допреж спокойненько здесь всю ахчу хоронили, ваши приютские сюда не заглядывают, сторожу в кустах тож делать нечего… Что за леший тебя-то принес?

– А чем я тебе мешаю? – обиженно спросила Катерина. – Вот кусты, прячь, что хочешь.

– Что, и не сболтнешь никому? – сощурился мальчишка.

– А я ничего и не видела, – пожала плечами Катерина. Ее неожиданный собеседник долго и недоверчиво рассматривал ее лицо. Потом перевел взгляд на свой узел, с него – на забор, словно прикидывая, есть ли резон волочить все это назад. Затем неуверенно сказал:

– Соврешь – найду и кишки наизнанку выверну…

– Пугал уже, – усмехнулась Катерина.

– Да ты пойми, дура, что не один я, – с досадой сказал мальчишка. – Сдашь меня, пригребут добро – меня в тот же день корешки и порешат.

– Послушай, ты мне надоел. – Катерина решительно встала и вышла из кустов. – Если боишься – бери свой узел и лезь обратно. Я кричать не буду. Все, будь здоров. – И она быстро, не оглядываясь, зашагала вокруг пруда к аллее.

– Стой! Экая ты гордая! – мальчишка догнал ее, схватил за плечо жесткими, сильными пальцами. – Да стой уже, разобиделась, ровно барышня… Откеля взялась-то такая? Я ваших скольки раз на бульваре видал – парами, как утки, плавают да молчат… А ты другая, кажись.

– Я и есть другая, – отрывисто сказала Катерина. – И здесь ненадолго. Ты прячь, прячь узел свой. А мне в самом деле пора, еще искать кинутся.

– Подождь…

Катерина нетерпеливо повернулась. Мальчишка стоял прямо перед ней, разглядывал в упор желтыми глазами.

– Как тебя звать-то, фартовая?

– Катя, – помедлив, сказала она.

– А я – Василий. Ты сюда захаживай. Может, и я загляну, как время станется.

– Как знаешь, кусты казенные. – И, не утерпев, Катерина поинтересовалась: – А фартовая – это почему? Что это?

Василий заржал в голос и, не отвечая, метнулся через забор: только скрипнули старые доски. Катерина подождала, когда стихнут его шаги. Затем, оглянувшись, зашла в кусты. Узел был там, спрятанный между двумя стволами сирени. Катерина присыпала его охапкой листьев, закидала ветвями. Убедившись, что теперь узел не разглядишь, даже стоя рядом с ним, она вылезла из кустов, наспех поправила на волосах насквозь вымокший платок и побежала вокруг пруда к аллее, откуда уже доносились звавшие ее встревоженные голоса.

Глава 4

Владимир. Неожиданная встреча

В начале октября наступили холода. Низкие свинцовые тучи сыпали уже не колючим дождем, а настоящим снегом, который, упав на промерзшую землю, и не думал таять: лежал длинными белыми заплатами в полях, пятнами покрывал дороги, твердой коркой застывал на крышах. Сидя за столом в темном, грязном, длинном, как кишка, ресторане привокзальной гостиницы города Калуги и ожидая самовар, Владимир смотрел через окно на то, как через двор босиком, лихо перескакивая через замерзшие лужи, мчится Северьян с дюжиной бубликов в руках. Уже смеркалось; в засиженное мухами, мутное окно снова зацарапал-застучал колючий снег. Пахло кислыми щами, за стеной шуршали тараканы. Настроение было хуже некуда.

– Ума лишился? – сердито спросил Владимир, когда Северьян ворвался в зал, произведя своим видом небольшой переполох среди купеческого семейства, занявшего целый стол и состоящего из мамаши и выводка разновозрастных дочерей. – Чего ты, как босяк, без сапог скачешь?

– Как же, буду я сапоги по здешним грязям трепать, – беспечно ответил Северьян, вываливая на стол бублики и тут же суя под мышки замерзшие руки. – Ништо, пока побегаем и так, не велики графья… Ну что, Владимир Дмитрич, не нашлась невеста ваша?

– Она мне не невеста, дурак, – машинально и в который раз сказал Владимир. Северьян только скорчил гримасу: с того самого происшествия под Юхновом он именовал Софью Грешневу не иначе как «невестой вашей милости», и Владимиру уже надоело с ним спорить. Но Северьян продолжал выжидающе разглядывать его своими узкими глазами, и Владимир был вынужден ответить:

– Нет, ее здесь нет. И труппа в театре другая, не чаевская.

– Вот тебе, бабушка… – расстроился Северьян. – А Чаев-то наш где?

– Не знаю. Говорят, часть труппы поехала по ангажементу в Тулу, еще несколько человек – в Нижний…

– Куда же мы-то подадимся? – озадачился Северьян. Владимир не ответил, продолжая смотреть в окно, на пестрящие темноту полосы снега. Северьян прошелся вдоль стола, мягко ступая по деревянному, скользкому полу босыми ногами, съел бублик, запил остывшим чаем из стакана Владимира и задумчиво сказал:

– Сколько ж мы так будем-то, Владимир Дмитрич? Театров много, антры… прынеров – еще больше. Кто знает, куда она подалась? А может, вовсе передумала вас слушаться, вместо театра к родне какой поехала, наверняка ведь имеется где-то. Где же ее теперь сыщешь? А вон зима на носу, не сегодня-завтра снег падет. Может, нам назад, к Мартемьянову?.. Просил ведь оставаться, хоть перезимуем.

– Я тебя не держу, – сухо сказал Владимир. – Хочешь – поезжай.

Северьян обиженно засопел и уселся на лавку у стены, всем видом демонстрируя смертельное оскорбление. Уговаривать его Владимиру не хотелось, хотя Северьян по всем статьям был прав: Россия велика, и по ее путям-дорогам бродит несчитаное количество бродячих театральных трупп. Где, в какой из них оказалась Софья Грешнева, которая так же, как и они, вероятно, не застала в Калуге Чаева? И в театре ли она вообще? И найдет ли он ее теперь когда-нибудь?

С купцом Мартемьяновым они расстались месяц назад, в Астрахани, в такой же, как эта, темной, запущенной, полной клопов гостинице. Дела Федора Пантелеевича и на Макарьевской ярмарке, и в Астрахани, на рыбных промыслах, давно закончились, и, насколько знал Владимир, очень удачно, но купца это, кажется, не радовало. Он ходил сердитый, почти ни с кем не разговаривал, очень мало, против обыкновения, пил. Часто, бросая дела на Владимира или старшего приказчика, уезжал куда-то из города и возвращался потемневшим и забывшим все слова, кроме ругательных. Ни приказчики, ни Владимир не знали, что означают эти непонятные отъезды, но Северьян, незаметно увязавшийся однажды вслед за купцом, озабоченно доложил Владимиру:

– В город ездили, спрашивали всех про девицу Софью Грешневу.

– Как – спрашивал?! – поразился Владимир. – Откуда же он может знать?!.

– Я так думаю, что не поверил он нам с вами, – спокойно сказал Северьян. – Али решил, что она и нас обдурила. Одежу, мол, свою на берегу бросила, а сама в другой ушла. Я-то ведь тож прикидывал, что уж больно эта наша задумка худо слатана. Человек, ежели топиться вздумает, одежу скидавать не станет – зачем? Прямо в чем есть и сигает… А видать, крепко барышня его зацепила! Не хужей, чем вас…

Отвечать Владимир ему не стал, но в тот же вечер, встретившись с Мартемьяновым за самоваром, сказал купцу:

– Федор Пантелеевич, я ухожу.

Мартемьянов молча, вопросительно и, как показалось Владимиру, недобро посмотрел на него, отхлебнул из стакана, ничего не сказал. Молчал и Владимир. Подошедший половой подал ему дымящийся стакан чаю, вчерашний калач. Владимир уже принялся за еду, когда Мартемьянов спросил:

– Что ж так? Я думал, Владимир Дмитрич, что останешься ты.

– Ни к чему мне оставаться. – Владимир прямо посмотрел в сумрачное, темное лицо купца. – Я свое слово сдержал, твоих молодцов мы с Северьяном выучили, теперь каждый в одиночку пятерых может раскидать. Стало быть, в расчете.

– Стало быть, так, – подтвердил купец. Допил чай, перевернул стакан, шумно вдохнул.

– Фу-у, грехи наши тяжкие… Зря, Владимир Дмитрич. Оставался бы. Я тебе б жалованье хорошее положил. Ты, вижу, человек образованный, да и честный к тому ж, не то что мои молодцы. Меня – и то не боятся, так и норовят в карман поболее прибрать… А ты, я вижу, не таковский. Подумай. Хорошее дело предлагаю.

– Спасибо, Федор Пантелеевич. Я уже все решил.

– Что ж, гляди сам. – Мартемьянов встал, прошелся вдоль стола, заложив большие пальцы рук за пояс. Его голова в свете керосиновой лампы отбрасывала на стену большую, лохматую тень. – Расчет прямо сейчас тебе дать?

– Как знаешь.

– Тады завтра, с утра.

– Хорошо. – Владимир встал, чтобы уйти, но Мартемьянов вдруг удержал его за плечо. Остановившись, Владимир увидел совсем близко его лицо, на него пахнуло кислым запахом вчерашнего перегара. Внутри слабо задрожало предчувствие недоброго.

– Что ты, Федор Пантелеевич?

– Скажи-ка… – Мартемьянов не выпускал его плеча, смотрел в упор. – Ту девицу помнишь ты?

– Какую?

– Да ту… Грешневу. Софью. Дворянку нищую из-под Юхнова. Которая в кабаке мне песню пела, а потом в Угру сиганула, лишь бы со мной не ехать. – С крайним удивлением Владимир уловил в голосе купца обиженные нотки. – Ведь хороша была, верно?

– Я ее плохо помню, Федор Пантелеевич, – осторожно заметил Владимир.

– А я, верно, и помирать буду – не забуду, – хрипло сказал Мартемьянов. – Видит бог, всяких видал, всяких любил, но вот такой… чтобы пела так… Чтобы в реку кидалась… А ведь хороша была! Я б на нее ничего не жалел! Все, что ни пожелала бы, – в тот же день бы имела! Прямо на квартеру бы приносили! Что ж она даже поговорить со мной не схотела? Неужто так рылом не вышел?!

– Я полагаю, она была очень испугана. – Владимир старался не отходить от взятого сдержанного тона и, зная, что Мартемьянова очень трудно обмануть, упорно смотрел через его плечо в черное окно. – Очень испугана и очень молода. Не думаю, что в этой глухомани ей кто-либо делал подобные предложения. Возможно, тебе тогда надо было разговаривать не с ее братом, а с ней самой.

– Да знаю… Сам уж сто разов передумал… Хорошая-то мысля приходит опосля, – с искренней досадой сказал Мартемьянов. Поскреб затылок, вздохнул, потянулся. И совсем другим, обычным своим голосом сказал: – Ладно… Ступай спать, Владимир Дмитрич. Расчет утром у Степки получишь, я по делам уеду. И, ежели чего, ко мне в Кострому возвращайся, завсегда приму. Честные люди на дороге небось не валяются, я им цену знаю.

Утром Мартемьянов уехал еще до света, и больше Владимир с ним не виделся. Получив у плохо скрывающего свое облегчение Степки расчет (старший приказчик, кажется, всерьез опасался, что Мартемьянов хочет взять «благородного барина» на его, Степкино место), они с Северьяном выехали в дорогу. Через несколько дней они были в Калуге, но ни чаевского театра, ни Софьи там не оказалось. И вот теперь Владимир сидел в привокзальной гостинице, жевал бублик, не чувствуя его вкуса, и думал: что делать? Если уж Мартемьянов не мог забыть зеленоглазую барышню из глухой деревни под Юхновом, то ему, Владимиру Черменскому, эти испуганные, полные слез и отчаяния глаза, эти растрепанные кудри с запутавшимися в них листьями и еловыми иглами, это темное, смуглое, прекрасное, искаженное безнадежностью лицо снились до сих пор. И он знал, что теперь всю жизнь, до самого смертного часа будет искать встречи с этой девушкой.

Северьяну наконец надоело ждать, пока барин обратит на него внимание, и он отправился спать. За окном совсем стемнело, снег пошел гуще; Владимир подумал, что к утру все должно быть белым-бело. Купеческое семейство удалилось почивать, и посетителей в буфете почти не осталось: только дремала перед бутылкой вина немолодая, усталая проститутка в промокшей мантилье, и ожесточенно спорили в дальнем углу двое молодых купцов. И поэтому, услышав скрип открываемой двери, Владимир удивленно повернулся на этот звук.

В буфет медленно, устало ступая, вошла женщина в черном платье и наброшенной на плечи, отяжелевшей от сырости шали. Поля ее шляпы были белы от снега; она медленно обмахнула их перчаткой, прошла через зал к свободному столу, который находился рядом с Владимиром, села.

– Любезный, принеси пару чаю и хлеба с колбасой, – послышался низкий, хрипловатый голос. И одной этой короткой фразы, обращенной к половому, Владимиру оказалось достаточно, чтобы встать и спросить:

– Маша?.. Марья Аполлоновна, это вы?

Дама повернулась к нему. Из-под короткой вуали взглянули темные глаза, изумленно дрогнули мохнатые ресницы.

– Владимир Дмитрич? Вы?! Какими судьбами?! Боже мой, боже! – Не сводя с него глаз, Марья поднесла пальцы к вискам. – Что ж вы тогда так исчезли нежданно? По городу такие ужасные слухи ходили! Говорили даже, что вы убиты!

– Побойтесь бога, кому я нужен! – отшутился Владимир, жестом приглашая актрису Мерцалову за свой стол и отодвигая для нее стул. – Обычные авантюры Северьяна, и более ничего. А я, как всегда, оказался впутанным за глаза.

– Выпороть бы как следует вашего Северьяна! – сердито заметила Мерцалова. – Из-за его разбойничьих замашек труппа лишилась такого Рауля! Я из-за вас осталась в тот вечер без партнера, пришлось играть с Лисицыным, а вы сами знаете, какое для этого нужно иметь терпение! Но как же вы снова здесь? Ведь театр уехал!

– А ты? – в упор спросил Владимир. – Ты почему здесь?

Это последнее «ты» было умышленным: Владимир вдруг почувствовал всю нелепость светского обращения в грязном привокзальном буфете, между людьми, которые еще несколько месяцев назад были близки и даже на людях не считали нужным говорить друг другу «вы». Мерцалова взглянула на него внимательно и, как показалось Владимиру, печально, но не обиделась.

– А ты разве не знаешь, не слыхал? – Она помолчала, словно обдумывая что-то. Владимир ждал. Молчание это длилось довольно долго; затем Мерцалова медленно, будто нехотя сказала:

– Что ж… Или сам узнаешь, или расскажут вскоре. Князя Вальцева помнишь?

– Это… Лев Платоныч? Который тебе брошь бриллиантовую к бенефису прислал?

– Они, они. Представляешь, сразу после окончания сезона предложение мне сделал!

– Замуж?! Всерьез? – поразился Владимир. Прозвучало бестактно, он сразу понял это, смутился, но Мерцалова со странной улыбкой отмахнулась:

– Володенька, что ты… Кто же нашу сестру замуж позовет? Да еще всерьез… Но я, видишь ли, была в очень сложном положении тогда. Ты скрылся куда-то, ни записки, ни одного письма… Контракта со мной дирекция не продлила, я уж потом узнала, что это Вальцев постарался, три тысячи Чаеву отдал за это свинство… Представляешь, с ведущей актрисой не продлить контракта! Весь репертуар был на мне, «Гамлет», «Макбет», «Разбойники»!.. – с искренней, страстной обидой вырвалось у Мерцаловой. Впрочем, она тут же взяла себя в руки; спокойным, тусклым голосом, глядя в столешницу, закончила: – Я осталась одна, без денег, без ролей, без ангажемента, с неоплаченным номером в гостинице… И тут их сиятельство и появился. Ты не можешь меня судить.

– У меня и в мыслях не было… – машинально сказал Владимир. Мерцалова снова равнодушно махнула рукой. Помолчав, сказала, глядя в окно:

– Знаешь… Видит бог, если бы ты не исчез… Если бы хоть написал мне!.. Ну да что теперь говорить, что сделано, то сделано. Не воротишь.

– А почему сейчас ты здесь? – поспешно спросил Владимир. – Ушла от князя? Зачем?

Мерцалова пожала плечами:

– Не ждать же, пока он меня сам за ворота вывезет. И так уж разговоры начались… Ух, как я вас всех насквозь вижу! И все ваши речи заранее знаю, как по писаному! Ни один еще ничего нового не придумал! Сначала: «Это платье тебе совсем не идет». Потом: «Слишком большие траты, моя милая, это ни к чему». А еще: «Все люди могут ошибаться, и я также… Мы совсем разные с тобой люди». Уж после такого дожидаться больше нечего. Хорошо, свои подарки назад не потребовал. Я саквояж сложила да лошадей до станции попросила.

– Дал? – для чего-то спросил Владимир.

– Дал. Благородный же человек, – без улыбки ответила Мерцалова. – Вот, поеду в Ярославль, там, по слухам, у Гольденберга труппа собирается, драматическая актриса нужна.

– Разве ты не хочешь вернуться к Чаеву?

– Помилуй бог! Глаза бы мои его не видели. Лучше на ярмарках в балаганах играть стану, – с искренней ненавистью сказала Мерцалова, сжимая маленький смуглый кулак на грязной скатерти. – Да я и не знаю, где он. Разъехались, говорят, прямо после сезона.

– То есть и ты ничего не знаешь?.. – Владимир не сумел скрыть разочарования в голосе, и Мерцалова снова пристально, внимательно посмотрела на него. Некоторое время они сидели молча; Владимир пил вино, Мерцалова – горячий чай из принесенного половым стакана. За окном громкий голос объявил прибытие поезда, и немолодая проститутка поспешно поднялась и вышла. Буфет совсем опустел. Половые собирали посуду со столов, сонно переговаривались. Буфетчик на стойке пересчитывал мелочь, толстая рябая девка, сопя, потащила ведро с водой через весь зал – мыть лестницу.

– Что ж, пора и честь знать, – сказала Мерцалова, допивая остатки чая. – Володя, милый, ты бы знал, как я устала… Ноги совсем не держат. Проводи меня в мой номер, пожалуйста.

Владимир молча поднялся и вслед за актрисой вышел из буфета.

На лестнице, ведущей наверх, в номера, пахло мышами и было темным-темно. Поднимаясь по скрипящим на разные голоса ступенькам, Владимир локтем чувствовал горячую руку Мерцаловой у себя под мышкой, слышал ее учащенное дыхание, шепот: «Боже, осторожнее… Неужели крыса?» В номере, куда коридорный сразу же принес керосиновую лампу и, похабно усмехнувшись, пожелал «доброй ночи господам», было сыро и пыльно; обои отставали от стен целыми полосами, по углам висели паучьи сети с мумифицированными жертвами. Уже готовясь откланяться, Владимир взял Мерцалову за руку, поцеловал худое запястье, взглянул в темные, длинные глаза.

– Ма-а-аша… Что ж ты плачешь?

– Устала, Володя, – коротко, нервно вздохнув, прошептала она. Отвернувшись, неловко провела ладонью по волосам, охнула, уколовшись о шляпную булавку. Сняла шляпу и села на кровать.

– Устала очень. И так все надоело, так опостылело… Вот лечь бы на эту кровать, ткнуться в это одеяло с клопами – и не вставать больше никогда.

– Маша, ну что ты… – поколебавшись, Владимир сел рядом. – Ты же актриса! Прекрасная, великолепная актриса! Тебя бы на столичную сцену – и ты превзошла бы и Савину, и Садовскую! Я ни разу в жизни не видел такой Гертруды! А Катерину Кабанову свою помнишь ты?

– Да… – сквозь слезы улыбнулась Мерцалова. Ее глаза мокро блеснули в свете лампы. – А ты был Борисом. Помнишь, как в последнем акте у тебя усы отклеиваться начали? У меня монолог трагический, через минуту в Волгу бросаться, а я чувствую, что сейчас на весь театр захохочу! Как довела до конца – не понимаю…

– Не кокетничай, тебя еще после этого вызывали десять раз.

– Двенадцать.

– Ну, вот видишь…

– Не оставляй меня, Володя, – вдруг хрипло сказала она. – Не думай, я ничего не прошу. Я знаю… Коль уж не сложилось, значит, что ж теперь… Я уезжаю завтра рано утром, но… Не оставляй меня сейчас, мне страшно. Бог мне свидетель, бог свидетель, так, как тебя, я никого…

Снаружи, в непроглядной темноте, ветер бросал в дрожащее окно пригоршни снега; скрипели черные деревья, раскачивался, заливая комнату блеклыми всполохами, фонарь у дверей гостиницы. Гудели тоскливо и надрывно пролетающие мимо поезда.


…Утром Владимир проснулся от холода; номер сильно выстудило за ночь, подоконник покрылся изморозью. Он быстро, бесшумно встал, оделся, умылся из кувшина в углу. Мерцалова спала, отвернувшись к стене; даже звон неловко поставленного Владимиром на место кувшина не разбудил ее. Владимир подумал: к лучшему. Прикрыл спящую женщину одеялом и тихо вышел из номера на лестницу.

В буфете было пусто, сумрачно. В углу, у печи, спала рябая прислуга. Буфетчик в одиночестве пил за стойкой чай. Увидев Владимира, он поднялся.

– Утро доброе… Как почивали?

– Перо, бумага есть у тебя?

Получив требуемое, Владимир сел у окна, рядом с пробивающейся из-под занавески серой полосой утреннего света. С минуту подумал, морща лоб. Затем торопливо начал писать:

«Прости меня. В случившемся виноват лишь я один. Не буду писать об обстоятельствах, вынуждающих меня не видеться с тобой, но поверь, они имеются. Лучше нам не встречаться более, наши отношения не могут иметь никакой будущности. Ты прекрасная женщина и актриса, я уверен, ты будешь счастлива с более достойным человеком. Прости. Прощай. Владимир Черменский».

Сложенную записку он вручил половому, велев передать даме из шестнадцатого нумера, взял со стола фуражку и, не надевая ее, вышел за дверь. Владимир чувствовал себя отвратительно, но понимал, что ничего другого сделать не мог.

Двор был пустой и белый от выпавшего за ночь снега. На заиндевевшем крыльце, вертя в губах щепку, сидел Северьян – на этот раз в сапогах, поглядывал на выведенных из конюшни коней, щурил глаза на какие-то лошадиные, лишь ему видимые изъяны. Увидев Владимира, он ловко вскочил на ноги, ухмыльнулся:

– Сладко почивать изволили?

– Ну тебя, – буркнул Владимир. – Ехать пора.

– Как Марьи Аполлоновны здоровье драгоценное? – не унимался Северьян. – Не разбудили ее, уходивши? Она вас хоть сразу узнала вчера?

– Она и про тебя вспоминала.

– Да ну? – восхитился Северьян. – Добрым словом-то?

– Говорила, что тебя выпороть не мешало б.

– Ну, от такой я бы потерпел, – мечтательно потянулся Северьян. – Что ж, Владимир Дмитрич, куда тронемся?

– В Серпухов. Чаева искать.

Северьян сразу поскучнел, но спорить не стал. Засунул руки в карманы чуйки и, чуть раскачиваясь, быстро пошел вслед за Владимиром к вокзалу.

…Часом позже Мерцаловой подали в номер чаю, хлеба и записку. Сидя на постели в кое-как наброшенном платье, с еще не убранными волосами, она быстро пробежала глазами торопливые, неровные строки. Медленно опустила руку с письмом. Улыбнулась, пожала плечами. Посмотрела в белое окно. Неожиданно сказала:

– Скотина! – и заплакала.

Глава 5

Софья. Театр

В конце октября по Волге задули ветры. Они морщили ставшую свинцовой гладь великой реки, гнали по низкому небу снежные облака, шуршали в желтых, высохших камышах, не давали чайкам подняться с обрывистых утесов, и гудки пароходов, пристающих к пристани Ярославля, казались в эту погоду особенно протяжными и беспокойными. Один из пароходов, «Зарема», долго не мог пристать из-за ветра, и четыре раза брошенный с палубы канат сносило в воду. Наконец «Зарема» зашвартовалась, матросы опустили широкие сходни, и на берег, под приветственные крики и свист встречающих начали сходить пассажиры. Двух девушек, спустившихся последними, никто не встречал, да они, судя по всему, этого и не ждали. Из багажа у них был лишь небольшой узелок и старое ружье в руках старшей – рыжей насупленной девки с рябоватым лицом. Вторая, одетая в приличное, но совсем дешевое черное сатиновое платье, машинально поправляла растрепанную ветром прическу из темно-каштановых волос и устало смотрела на пылающий в одиноком, выглянувшем на миг из разрыва туч солнечном луче купол монастыря.

– В гостиницу, Софья Николаевна? – бодро спросила рыжая девка. – У меня так до сих пор после этого парохода в голове круженье…

– Господь с тобой, Марфа, – таким же усталым, как ее лицо, голосом ответила Софья (это была она). – Деньги где? Едем сразу в театр.

Марфа пожала плечами, вскинула на плечо ружье и широким размашистым шагом направилась в сторону толпящихся возле пристани извозчиков. Быстро выяснив у них, где находится городской театр, она кивнула своей барышне, и обе девушки устремились вниз по Первой Речной улице. Порыв ветра окончательно растрепал прическу Софьи, и она более не делала попыток восстановить ее. Они с Марфой не ели со вчерашнего утра, денег в холщовом узелке оставалось пятнадцать копеек, и в голове, в нывших после бессонной, проведенной на пароходе ночи висках уныло стучала только одна мысль: зачем она, Софья, только согласилась на все это? Ведь еще три месяца назад, когда они с Марфой прибыли по совету Владимира Черменского в Калугу, Софья была уверена, что идея с поступлением в театр – совершенно пустая, что гораздо лучше ей будет пойти в первое попавшееся ателье и предложить себя в качестве белошвейки. Тем не менее они прямо с вокзала двинулись в швейную лавку и купили простое черное платье для Софьи и юбку с блузкой для Марфы: нельзя же было появляться перед антрепренером в крестьянской рваной одежде. Но… ни Чаева, ни его труппы в Калуге не оказалось. Театральный сторож авторитетно заявил растерянной Софье, что большая часть артистов вместе с антрепренером отправилась в Тулу. Посовещавшись с Марфой и посчитав оставшиеся деньги, Софья решила ехать следом.

В Туле, куда они добрались через неделю, Чаева также не было. Там подвизалась совершенно другая труппа, где из-за низких сборов антрепренер был вынужден отказать нескольким собственным актерам и где, разумеется, не нашлось места для Софьи. Один из трагиков посоветовал искать Чаева и его ведущих актеров в Рязани. Но Софья решила задержаться ненадолго в городе для того, чтобы отправить письмо Анне в Москву и дождаться ответа.

Письмо от Анны пришло спустя почти месяц, когда едва-едва оставалось денег на то, чтобы платить за гостиницу. Если бы не Марфа, несколько вечеров подряд уходившая куда-то и возвращавшаяся утром, сонная, сердитая, но с рублем за пазухой, происхождение которого она упорно отказывалась объяснять, – неизвестно, на что бы они жили этот месяц. Прочитав письмо от сестры, Софья расплакалась в голос. В нескольких, написанных знакомым мелким почерком на голубой бумаге строчках было все: и пожар, устроенный Катериной в Грешневке, и нелепая, страшная гибель Сергея в сгоревшем доме, и уход имения и оставшихся земель с молотка, и месячное заключение Кати в Юхновской тюрьме, и помещение ее в московский приют «для простых»… Прибежавшая на рыдания хозяйки Марфа едва смогла добиться от нее объяснений и, получив их, сама взревела, как полковая валторна. Сначала сгоряча решили бросать все и ехать в Москву; затем, поразмыслив, сообразили, что своим приездом Кате они не помогут, а Анне лишь добавят расходов, и, стало быть, надо оставаться здесь. Потом еще долго всхлипывали, обнявшись на жесткой гостиничной кровати, и уже под утро Софья писала ответное письмо, отмахиваясь от влезающей со своими комментариями и советами Марфы и стараясь, чтобы оно получилось как можно более веселым и уверенным. Анна должна была знать, что хотя бы у нее, Сони, все хорошо. О том, что денег осталось четыре рубля и что впереди не было ничего определенного, Софья сама предпочитала не думать.

Единственным светлым местом в письме сестры было упоминание о Владимире Черменском, который сумел встретиться с Анной сразу после пожара и успокоить ее насчет судьбы якобы утонувшей сестрицы. Анна писала о Черменском сдержанно и, казалось, недоумевала, какая связь может быть между ним и Софьей, но хорошо знавшая сестру Софья почувствовала между строк скрытую теплоту и – неожиданно для самой себя – обрадовалась, словно услышала хорошие слова о близком друге или женихе. Она часто вызывала в памяти ветреную ночь, проведенную вместе с Черменским на берегу Угры, их разговор, спокойные и дельные слова едва знакомого человека, думала с неясным для самой волнением о его светлых, серых глазах со скрытой в глубине их усмешкой, улыбалась, вспоминая, как перепугала их всех выскочившая из кустов с ружьем Марфа… И на сердце становилось легче, хотя Софья и пыталась убедить себя в том, что вряд ли они с Владимиром Черменским когда-нибудь встретятся.

Из Рязани Софья с Марфой отправились в Муром, из Мурома – в Нижний Новгород, из Нижнего, на пароходе – сюда, в Ярославль, и с каждым новым городом Софья все отчетливее понимала: Чаева ей не сыскать. В этом путешествии, занявшем больше двух месяцев, они сильно поиздержались, хотя и старались экономить изо всех сил. И сейчас, идя вслед за уверенно шагающей по улицам Ярославля Марфой, Софья понимала, что в случае неудачи она останется в чужом городе без копейки денег. Понимала это, кажется, и Марфа, которая тем не менее бодро говорила, то и дело оборачиваясь к барышне:

– Да вы не сильно беспокойтесь, Софья Николавна! Ежели опять неудача – плюнем на все да останемся здесь зимовать. Я со здешними мадамами переговорю: авось в гулящий дом примут…

– Бог знает что ты выдумываешь, Марфа… – безнадежно отмахивалась Софья. – Еще недоставало…

– Да что ж в этом страшного-то?! – пожимала плечами Марфа. – Велико страданье – человеку радость доставить, да еще хорошие деньги взять! В двадцатикопеечное заведение небось не пойду, мы тоже свою гордость имеем…

– Ох, молчи, ради бога… Если вправду не выйдет ничего – попытаюсь пристроиться в модистки.

Переговариваясь таким образом, Софья с Марфой добрались до пустой по ветреному времени, покрытой замерзшими лужами и грязью главной площади и, никем не останавливаемые, вошли в здание городского театра. На лестнице им встретился сторож, который, выслушав короткий рассказ Софьи, поскреб лысую голову и авторитетно заявил:

– Чаев с труппой, барышня, ишшо месяц назад в Казань укативши, там им ангажемент на весь год предложен, уж такое удачное предложение, что и не передать! А вы что до него имеете? У нас теперь другая труппа подвизается, Аркадия Гольденберга, большим успехом у купечества пользуется!

Софья молча прислонилась к стене и закрыла глаза. Несколько минут стояла неподвижно, запрокинув голову, чтобы сдержать подступившие слезы. Затем медленно повернулась и, как сомнамбула, пошла к выходу из театра, машинально сжимая в руке ненужное теперь письмо Черменского. Денег на то, чтобы ехать в Казань, у нее не было; не на что было даже поужинать сегодня вечером.

Встревоженная Марфа догнала ее уже на ступеньках.

– Софья Николаевна! Вы куда это зашагали?! Даром мы с вами, что ли, мучились и на платье тратились?! Пойдемте, пойдемте скорей к этому Гольденбергу, он, слава богу, в театре сейчас, только сейчас липитиция закончилась!

– Марфа, ради бога, что я ему скажу…

– Да то же, что и Чаеву тому неуловленному говорить собрались! Попытка-то не пытка, хуже уже не будет, идемте, пока он не сбежал куда, человек-то занятой!

Сопротивляться было бессмысленно: Марфа буквально насильно, не слушая слабых протестов, за руку дотащила свою барышню до указанной сторожем обшарпанной, когда-то крашенной желтой краской двери в конце коридора и лично постучала в нее.

– Да, войдите, войдите, отперто! – послышался недовольный голос. Марфа решительно пнула дверь и, наспех перекрестив, втолкнула в комнату Софью.

Когда Софья вошла, через пыльное окно в кабинет антрепренера неожиданно ворвалось пробившееся сквозь тучи солнце. Пронзительные лучи, ударившие прямо в лицо, на миг ослепили Софью, и лишь через минуту, когда глаза привыкли к яркому свету, она смогла разглядеть тесную, длинную, похожую на пенал комнату, заваленную разнообразным хламом. У двери лежали, сваленные, как дрова, средневековые мечи и алебарды. В углу стояла позолоченная статуя какого-то античного бога, рядом хмуро взирал на нее восточный идол. Что-то, напоминавшее по очертаниям диван, было завалено пыльной бархатной тканью, натянутой на обручи наподобие кринолина, рядом на полу стояла ваза с неправдоподобно огромными фруктами, и валялись обломки царского трона, обтянутого парчой. Повсюду были разбросаны бумаги, а на столе, съежившись, как печальный воробей, сидел маленький брюнет с острым носом и слушал, как сидящая спиной к Софье дама плачущим голосом говорит ему:

– Имейте же, имейте совесть, Гольденберг, мне и в Кинешме, и в Астрахани рукоплескали! От купеческого общества подносили бриллианты! Мне нужен, понимаете, нужен этот бенефис, у меня последнее платье заложено, нечем за квартиру заплатить! Вы хотите моей смерти – пожалуйста, я отравлюсь! Отравлюсь с огромным удовольствием! И оставлю письмо, в котором во всем обвиню вас!

– Помилуйте, драгоценная моя, что я получу с вашей смерти… Разве что продать поклонникам ваше письмо за три рубля… если столько дадут. Мне и достойные похороны вам устроить будет не на что, мне жалованье хористкам платить нечем, а вы изволите говорить о бенефисе, – усталым голосом говорил маленький человечек, вытирая лоб огромным и не очень чистым платком. Увидев растерянно застывшую на пороге Софью, он кисло поморщился и боком начал слезать со стола.

– Господи, и это с самого утра… Чем могу быть полезен, мадемуазель? Вам, конечно, в труппу поступить?

Софья совсем потерялась и смогла только пролепетать:

– У меня рекомендательное письмо к господину Чаеву…

Дама, разговаривающая с антрепренером рыдающим голосом, резко поднялась и прошествовала к дверям. Софья на всякий случай поклонилась ей, но та удостоила ее лишь неприязненным взглядом и не очень тихо процедила сквозь зубы:

– Боже правый, когда прекратится это нашествие девиц из любительских спектаклей…

Софья попятилась, давая дорогу. Дверь за дамой захлопнулась так, что пыль поднялась столбом и золоченый идол начал заваливаться набок. Софья и Гольденберг одновременно бросились к нему.

– Оставьте, я сам… Я знаю, как с ним надо… – пропыхтел маленький антрепренер, энергично толкая идола плечом и подпирая его для надежности каким-то ветхозаветным посохом. – Встаньте там, не так пыльно… Нет, здесь на вас Ричардов трон грохнется, вы от него подальше, лучше к шкафику… Так чего же вы хотите, моя радость? На каких сценах вы играли?

– Я, видите ли, никогда не играла…

– А, так вам контрамарку?! – несказанно обрадовался Гольденберг и, бодро обежав стол, начал рыться в ящике. – Одну минуточку… Такой очаровательной барышне… Сие мновение-с…

– Я хотела поступить к вам, – храбро сказала Софья. И тут же поспешно добавила: – На любое жалованье.

– Вот так я и знал, – сокрушенно сказал Гольденберг, выпрямляясь. – Видит бог, визит гранд-кокетт с утра, до самовара, – не к добру. Так вы, нигде не играя, хотите просить ангажемента? Хотя бы в любительских спектаклях участвовали?

– Нет, – упавшим голосом созналась Софья. – Прошу прощения. До свидания.

– Постойте, мадемуазель… – тяжело вздохнул Гольденберг. – Подойдите сюда. Да не ко мне – к окну.

Софья послушалась. И стояла молча, глядя в окно, на снова потемневший двор, пока антрепренер бегал вокруг нее, что-то невразумительно бормоча себе под нос. Ничего ободряющего для себя Софья в этом бормотании не слышала и на просьбу Гольденберга пройтись сделала это как механическая кукла, ничуть не заботясь о впечатлении. Про себя она уже понимала, что ничего из этого не выйдет.

– М-да. – Гольденберг снова взобрался на стол и склонил набок голову, уныло разглядывая Софью. – Скажите, пожалуйста, барышня… Может быть, вы петь умеете?

– Умею, – холодея от собственной наглости, сказала Софья. – Вы позволите?

Она подошла к заваленному разноцветным пыльным хламом фортепиано, подняла крышку, села и, взяв начальные аккорды, запела арию Татьяны из прогремевшей недавно в Москве оперы «Евгений Онегин».

В Большом императорском театре Софья не была никогда. Но сестра Анна оказывалась там часто и, приезжая в Грешневку, садилась за разбитое, расстроенное фортепиано, напевая партии из любимых опер. Как у всех сестер Грешневых, у Анны был великолепный слух и неплохой голос: с ее напева Софья знала все оперные новинки, идущие в столицах. Ария Татьяны понравилась ей больше других, и она все лето напевала ее, убирая дом, копаясь вместе с Марфой в огороде или расшивая гладью блузки или белье. Но сейчас она в первый раз пела арию в полный голос, прекрасно понимая при этом, что это исполнение вряд ли ее спасет. На самой высокой ноте она чуть было не рассмеялась: да как ей только в голову пришло проситься в актрисы, если она ни разу в жизни не была в театре и обо всем, что там происходит, знает лишь по рассказам сестры?! Софья взяла завершающий аккорд и, забыв снять с лица улыбку, повернулась к Гольденбергу. «Ну его… Сейчас прямо отсюда пойду ателье искать».

Гольденберг молчал. Молчал долго, не сводя с Софьи круглых птичьих глаз, и той уже становилось не по себе, когда антрепренер задумчиво спросил:

– Кто вам ставил голос, барышня? У кого вы занимались?

– Никто, – испуганно ответила Софья. – Со мной занималась сестра, она любит оперу…

– Хм-м… Кто же ваша сестра, позвольте узнать?

– Это не имеет значения. – Софья встала из-за фортепиано. Называть свою фамилию ей не хотелось; к тому же она вспомнила, что у нее нет паспорта, а антрепренер, возможно, захочет его увидеть.

– Позволите откланяться? Извините за отнятое время…

– Постойте, постойте… – Гольденберг нагнал ее уже на пороге. – Вы передумали?

– Н-нет…

– Ну, так вы приняты, вот же, право, наказание с этими девицами! Приходите завтра на репетицию, я представлю вас труппе. Разумеется, роли вы никакой не получите, у меня вон примы скандалы закатывают, а я ничего не могу сделать… Но статисткой – пожалуйста. Пять рублей в месяц. Вас устроит?

Софья кивнула, не веря тому, что все так удачно складывается. Пять рублей! Служба, пусть и статисткой, пусть и на подмостках! Свобода! Какое счастье, боже, какое счастье…

– Паспорта у вас, разумеется, нет? – деловито спросил Гольденберг. Софья молча кивнула. Но, видимо, на ее лице было написано такое изумление, что антрепренер усмехнулся:

– А чему вы удивляетесь? У меня почти все труппа беспаспортные, ведущий комик от полиции прячется! Такова доля актерская… Скажите, – вдруг снова забеспокоился он, – а родители вас разыскивать не будут? Вы вот сказали – сестра… Мне, знаете ли, неприятности не нужны, и так расхлебывать нечем.

Софья заверила его, что она круглая сирота и искать ее некому.

– А сестре я немедленно отпишу.

– Вот и слава богу, – успокоился Гольденберг. – Что ж, ступайте. Да… денег, я полагаю, у вас ни копейки?

Софья только беспомощно пожала плечами. Гольденберг скептически усмехнулся, нырнул в ящик стола и извлек оттуда пятирублевую ассигнацию.

– Вот… возьмите пока в счет жалованья. И не вздумайте идти в гостиницу, там дерут, как с английских лордов! Снимете комнату с кем-нибудь из статисток напополам. Все, ступайте… И так сколько времени ушло… Репетиция вот-вот начнется… А вечером приходите на спектакль, даем «Макбета», вам полезно будет посмотреть.

Софья сбивчиво поблагодарила и шмыгнула за дверь. Хотелось плакать, смеяться от счастья и молиться.

Глава 6

Катерина. Избавление

Жизнь в Мартыновском приюте была монотонна, как дождь за окном. Каждый день был похож на другой: ранний подъем, уроки, работа, обед, прогулка, снова работа… Впрочем, довольно быстро выяснилось, что на занятиях Катерине Грешневой делать нечего: и Закон Божий, и историю она хорошо помнила после уроков со старшими сестрами в имении, владела четырьмя действиями арифметики, и приютское начальство решило, что незачем хорошей мастерице тратить время, бесцельно просиживая в классах. Теперь сразу после завтрака Катерина отправлялась в пустую «рабочую» и несколько часов кроила и вышивала в одиночестве, наслаждаясь этими часами, как самым большим удовольствием. Работала она хорошо, искренне стараясь, и воспитательницы не придирались к ней. По субботам появлялась Анна с целой охапкой вкусных вещей, долго сидела в обнимку с сестрой в «гостевой», звала ее к себе, но Катерина неизменно отказывалась: возможная встреча с покровителем сестры беспокоила ее. Анна, видимо, тоже думала об этом и не настаивала.

После уединенной жизни в Грешневке, где Катерина пропадала одна целыми днями то в лесу, то на реке, то в полях, постоянное присутствие рядом чужих людей мучило ее и не давало привыкнуть к этой новой жизни. Подруг у нее не появилось, но Катерину это не тяготило: среди тихих, безответных, запуганных девочек приюта не нашлось ни одной, которую ей хотелось бы видеть рядом с собой. В приюте процветало шпионство и ябедничество, девочки внимательно наблюдали за своими товарками и при первой же возможности бежали жаловаться воспитательницам. В «рабочей» у печки всегда стояло несколько наказанных. Время от времени туда попадала и Катерина, и всегда за одно и то же: за самовольные отлучки во время гуляний к пруду. Впрочем, довольно быстро она сообразила, что не стоит привлекать внимание Елены Васильевны к этим ее исчезновениям, и стала осторожнее: бегала к пруду не чаще раза в неделю и ненадолго. Несколько раз ей даже удавалось вернуться незамеченной.

Узел, спрятанный желтоглазым Васькой, пропал на другой же день, и, не найдя его, Катерина слегка расстроилась: значит, ее новый знакомый пришел в ее отсутствие, и неизвестно, появится ли еще когда-нибудь. Но через неделю Катерина опять нашла в кустах какие-то свертки; ей показалось, что это были рулоны материи. И снова на другой день они исчезли. Пробегав еще несколько дней к забору впустую, Катерина поняла наконец, что это бесполезно.

Васька появился неожиданно: в декабре, когда Москва уже была засыпана снегом и приютский сад стоял неподвижный, белый, а замерзший пруд можно было угадать только по нескольким пожухлым палкам рогоза, торчащим из-под снежного покрова. В приюте царила обычная лихорадка, начинавшаяся за несколько недель до рождественских праздников, спешно шились подарки для покровителей приюта, старшие воспитанницы были завалены заказами: работы приютских были известны в городе, и у них охотно покупали изящно вышитое белье, платки и блузки. Катерина вместе с другими старшими, освобожденными на эти дни от занятий, не поднимала головы от шитья и вставала от рабочего стола с синими и зелеными пятнами перед глазами. Их давно уже не наказывали даже за серьезные провинности: не было времени подпирать печку. Мастерицы, захваченные работой, отказывались даже выходить гулять, но после того, как однажды блондинка Таня Сенчина, поднявшись из-за стола, упала в обморок, старшеотделенок стали насильно отрывать от их батистовых рубашек и наволочек и выпихивать в сад.

…Катерина медленно шла по дорожке, кутаясь в платок и пряча в рукава пальто озябшие руки. Был серый сумрачный день, с неба сыпал снег, снегири, облепившие рябину, задорно свиристели и сбрасывали с поникших веток мягкие снежные хлопья. Полюбовавшись ими, Катерина бросила на снег несколько хлебных крошек, посмеялась, глядя на поднявшуюся из-за них птичью свару, и пошла по едва заметной стежке к пруду. Она уже давно не ходила сюда и почти забыла о своем давнем приключении, поэтому веселый оклик заставил ее вздрогнуть:

– Эй, фартовая, ты?

Она подняла голову. Верхом на заборе сидел Васька и разглядывал ее своими желтыми глазами. Нос его был совершенно красным от мороза, из валенок выглядывали клочья соломы, слишком большая для него мужская синяя поддевка была подпоясана веревкой, но выглядел Васька бодро и весело болтал ногой в валенке, который вот-вот был готов свалиться в снег.

– Ну, будь здорова, что ли! А я уж думал – подорвала ты отсюда. Обещалась ведь. Али пообвыклась?

– Здесь не привыкнешь, – сумрачно сказала Катерина, подходя ближе к забору. Снег здесь доходил ей до колен, и Васька, крикнув: «Да не лезь ты, дурища, угрузнешь!» – ловко спрыгнул в сугроб сам. Прежде чем Катерина успела сообразить, что он собирается сделать, Васька ловко обхватил ее за плечи, притянул к себе и поцеловал. Катерина отстранилась – скорее озадаченная, чем оскорбленная. Долго и внимательно рассматривала Ваську – до тех пор, пока с физиономии у того не пропала улыбка.

– Эй, ты чего так глядишь? Обиделась рази? Да я так, как сеструху… Нужна ты мне! Али не доводилось допрежь?

Катерина молча покачала головой. Васька усмехнулся, но было заметно, что он смущен. Некоторое время они молча стояли друг против друга. Короткий зимний день темнел, подходили сумерки, снег становился синим, мерцающим на открытых местах. Пролетевшая мимо ворона сбила с кривой березы шапку снега, она упала и мягко разбилась прямо у ног Катерины. Та вздрогнула, очнулась.

– Ладно… Мне некогда. Пора возвращаться, скоро опять работать.

– Постой. Куда так сразу-то? – Васька хотел было поймать ее за руку, но Катерина спрятала ладонь за пазуху. – Может, ты это… есть хочешь?

– Не хочу.

– У меня бублик есть. Согрелся, теплый.

– Ну, давай, – удивленно сказала Катерина, заметив, что Ваське почему-то очень хочется угостить ее, и не видя причины, чтобы отказаться. Тот вытащил из-за пазухи помятый, но в самом деле теплый бублик. Великодушно предложил:

– Хочешь весь?

Но Катерина отказалась и, разломив бублик, половину отдала Ваське. После кислого и жесткого приютского хлеба сдоба показалась ей невероятно вкусной, и Катерина ела бублик по кусочкам, смакуя и растягивая удовольствие. Васька, наблюдающий за ней, в конце концов отдал ей остаток своего куска:

– Доедай уже, сирота казанская… Морют вас тут голодом хужей каторжных.

– Шпашибо… – невнятно отозвалась Катерина. Васька рассмеялся и стряхнул с ее щеки крошки.

– Да ты не спеши. Хочешь, я завтра еще принесу?

– А ты разве завтра снова придешь? – как можно спокойнее спросила Катерина, чувствуя, как горячо и радостно запрыгало сердце.

– Что ж не прийти к раскрасавице такой? – ухмыльнулся Васька, но, увидев, как нахмурилась Катерина, поспешно перекрестился: – Вот тебе крест, правду говорю! Ты не цыганка ли? Я такое только у ихних видал…

– Нет. Моя мама черкешенка была. – Доев бублик, Катерина отряхнула пальцы и, подумав, сказала: – Ты завтра не приходи. И послезавтра тоже. Если я сюда буду каждый день бегать, заметят. И так нельзя… В пятницу приходи.

– Приду, – серьезно пообещал Васька и затопал к забору, аккуратно попадая валенками в собственные следы. Катерина же, не оглядываясь, пошла по глубокому снегу в обход пруда.

Она уже вышла на главную аллею, очищенную дворником от снега, когда ее окликнули звенящим от любопытства шепотом:

– Эй, Катя… Грешнева! Где это ты бегала? Забыла, что к пруду запрещено ходить?

Катерина подняла голову. В упор, без удивления, без страха посмотрела на стоящую перед ней Таню Сенчину. Катерина уже знала цену этому своему взгляду: через минуту Сенчина захлопала ресницами и жалобно сказала:

– Да что ты, ей-богу… Я же никому не скажу…

– Разумеется, не скажешь, – равнодушно сказала Катерина, проходя мимо. – Попробуй сказать – я тебе язык ножницами отрежу и съесть заставлю.

– Бешеная… Цыганка дикая!.. – дрожащим голосом выкрикнула ей в спину Сенчина, но Катерина не обернулась.

Все же неожиданное появление Сенчиной на аллее насторожило ее, и в пятницу Катерина к пруду не пошла. Чтобы избежать соблазна, она даже выпросила себе разрешение поработать вместо прогулки и провела два часа одна в пустой, освещенной двумя лампами «рабочей». Руки ее мелькали над батистом сорочки, кладя тонкую, ровную «паутинку», но думала Катерина о другом. О том, что, как бы ни боялась ее Сенчина, долго та не удержится и рано или поздно разболтает о походах Грешневой к пруду или, что еще хуже, увидит их с Васькой вместе. О том, что после этого ее, Катерину, скорее всего, вообще перестанут выпускать в сад и уж точно не позволят подойти к пруду: нравы в стенах приюта были строгие. А стало быть, план побега, отложенного было Катериной до весны, нужно обдумывать уже сейчас: пока Ваське не надоело висеть на мерзлом заборе, ожидая ее.

Больше всего Катерину беспокоило отсутствие всяких средств для такого серьезного предприятия, как побег. Просить у Анны, разумеется, было нельзя. Продать было нечего, да и возможности для этого не было: приютских почти не выпускали в город, а во время редких прогулок по бульвару они находились под неусыпным надзором воспитательниц. Стало быть, опять вся надежда на Ваську. А стоит ли надеяться?.. Ведь даже поговорить с ним она ни о чем еще не успела…

Размышления Катерины прервало неожиданное появление Оли Масловой. Девочка вбежала раскрасневшаяся от мороза и, лишь на мгновение прижав замерзшие руки к печке, тут же села за стол и притянула к себе стопку скроенных носовых платков.

– Работать послали? – не отрываясь от вышивания, спросила Катерина.

– Угу… – невнятно, прикусывая нитку, отозвалась Оля. – Ужасти, сколько недоделанного всего осталось. А на Рождество как раз княгиня с детками прибудут, так это для ихней милости старшей княжны приданое… Ты и рубашки для них шьешь, не знала разве?

«Ихнюю милость» княжну Лезвицкую, старшую дочь покровительницы приюта, Катерина уже видела, когда та приезжала в приют вместе с матерью и раздавала лакомства и подарки. Вспомнив о княжне, Катерина подумала, что той, скорее всего, не помогут даже роскошные вышитые сорочки и изящнейшее, не хуже парижского, белье: княжна была невзрачной блеклой девицей с бесцветными волосами и большими водянистыми глазами, делающими ее похожей на выловленного карпа. Вот если бы в это белье завернуть Анну или Софью… Вот это была бы в самом деле краса ненаглядная! Замечтавшись, Катерина пропустила мимо ушей довольно большую часть болтовни Масловой и очнулась, когда та уже заканчивала. Из оцепенения Катерину вывело слово «деньги»:

– …и денег привезут для всего приюта, «дар рождественский»! Говорят, нам платья новые пошьют и польты на весну. Вот бы чудно было, а то прошлой весной я за старшеотделенкой Коровиной донашивала, так прямо под руками разлезалось, срам и…

– Деньги, говоришь, привезут?.. – задумчиво переспросила Катерина. Внутри ее словно разом загорелось что-то, забилось сильными, жаркими толчками, и она не сводила глаз с вышивки на столе, боясь, что Маслова заметит это. Но та с упоением продолжала болтать:

– А как же, знамо дело! Кажин год так бывает, это ты новенькая и не знаешь, а я сюда «стрижкой» из деревни прибыла! И княгиня, и граф Солоницын, и госпожа Чечихина – завсегда на Рождество ба-а-альшой капитал жалуют.

– И что – эконому отдают? – самым безразличным на свете голосом поинтересовалась Катерина. И тут же выругалась: – Ох, господи, палец!

– Возьми платок живей! Да не этот, этот на продажу! – Маслова сердобольно подсунула ей обрывок грубого холста и рассмеялась:

– Да кто ж Виссариону Серафимычу такие деньги доверит? Они же выпивают, всяко может статься… У начальницы в комнате, знамо дело, под замком, до поры до времени… Господи, миленький, да неужто вправду пальта нового дождуся?!

– Дай бог, – пробормотала Катерина, зализывая палец. Сердце стучало как бешеное.

Ночью Катерина не могла заснуть. В большой спальне было темно, только из коридора пробивался слабый свет газового рожка; слышалось сонное дыхание двадцати спящих девочек, чуть слышное скрипение сверчка за печью. На полу лежали лунные пятна, пробивающиеся сквозь затянутые ледяными узорами стекла. Запрокинув голову, Катерина смотрела на медленные перемещения по искрящимся окнам света луны и вспоминала слова молитвы. В бога Катерина не верила, но кого еще просить о том, чтобы завтра в час прогулки Васька оказался на заборе, она не знала. И просила страстно, горячо, сжимая кулаки под одеялом: «Помоги, господи, Пресвятая Богородица, помогите же хоть раз в жизни!» Лунные блики искрились на ледяных завитушках окна, сверчок скрипел, бог молчал.

Утром Катерина поднялась разбитая и усталая, с больной головой. Умывание ледяной водой не помогло, вкуса утреннего чая и черствой булки, поданной к нему, она даже не почувствовала. Сидя вместе с другими девочками в плохо освещенной «рабочей» и тупо кладя стежок за стежком на раскроенные платки, она думала лишь об одном: придет или не придет сегодня Васька.

Он пришел. Еще издали Катерина увидела его взъерошенную фигуру, оседлавшую забор, и невольно прибавила шагу. Приближаясь к забору, она постаралась изобразить равнодушие на лице, но Васька все равно заметил что-то и, прыгая с забора в сугроб, подозрительно спросил:

– С чего веселая такая? Соскучилась, что ль? Вчерась небось не пришла, я, как ворона примерзшая, два часа тута сидел, чуть не помер, а она…

– Дурак, – останавливаясь, сказала Катерина. – Хочешь, чтобы меня увидели? Надо осторожнее.

Он ухмыльнулся. Увязая валенками в глубоком снегу, подошел ближе, уже привычно притянул Катерину к себе, поцеловал – сначала один раз, потом, осмелев, другой. Она с досадой отстранила его.

– Подожди, боже мой… Мне поговорить с тобой надо, а времени мало. Стой. Слушай.

Выслушав, Васька перестал скалиться. Нахмурился, поскреб волосы под шапкой, зачем-то проследил взглядом за летящей вороной, пнул валенком невысокий сугроб. Медленно поднял на Катерину желтые глаза – разом похолодевшие и серьезные.

– Стало быть, большие деньги?

– Очень, – подтвердила Катерина, хотя сама не была уверена в сумме. – И будут у начальницы в кабинете только один день, самое большое – два.

– В кабинете, говоришь… – задумчиво повторил Васька. Глаза его заблестели совершенно разбойничьей искрой, и это неожиданно так понравилось Катерине, что она долго не могла отвести глаз от его физиономии. Но Васька напряженно размышлял и не заметил этого.

– В кабинете, стало быть… а как до этого кабинету добираться-то? С форсом через парадный вход?

– Через черный, – не заметив насмешки, поправила Катерина. – Через дворницкую – на лестницу, а там…

– А там – дворник.

– Дворник – твоя забота, – отрезала Катерина. – Напои, отрави, по голове стукни.

– Ого, лихая какая! – покрутил головой Васька. – Сама-то хоть раз такое проделывала?

Катерина молча посмотрела на него, и под этим взглядом Васька поежился.

– Ладныть, помозгую, что с вашим дворником сотворить… – проворчал он. – Старый он?

– Старый. И пьет много. Справишься без труда.

– Справиться-то справлюсь… – Васька еще хмурился. – А что, ежели не доберемся мы до этих денег? Где они лежать будут, знаешь? Ведь середь ночи кабинет громить – дело долгое, и шуму будет много. Надо чтобы наверняка, чтоб войти, взять, сховать – и ноги в руки, а так только погорим по-глупому, и боле ничего.

– Я узнаю, – твердым голосом пообещала Катерина, хотя ни малейшего соображения по поводу того, как попасть в кабинет начальницы приюта, у нее не было. Она была там лишь однажды, когда ее только привезли в приют и привели показать госпоже Танеевой. «Ничего. До Рождества еще полторы недели. Придумаю что-нибудь».

– За наводку-то что хочешь? – неожиданно повеселев, спросил Васька. Не отвечая на его улыбку, Катерина сказала:

– Половину. И уехать поможешь.

– Не много тебе половину? – закатился хохотом Васька. Катерина, не ответив, повернулась и пошла прочь. Васька догнал ее уже на аллее, схватил за плечи:

– Куда? Вот ведь зола печная! Чуть дохни – вспыхивает! Да будет, будет тебе половина! И я в придачу! Берешь али мало?

– А товар хорош? – хмыкнула Катерина. Васька потянул ее на себя, неловко обнял, запрокинув ей голову, и Катерина увидела серое зимнее небо. Снежинки летели ей в глаза, и она опустила ресницы. Пусть… Не плохо же. И не больно.

– Ну, хватит… Будет. – Чуть погодя она оттолкнула Ваську и вытерла рот. – Уймись и слушай меня…

– Да как же тут уняться-то… – пробормотал он, ероша ладонью волосы и забыв о шапке, упавшей в глубокий снег. – Ох ты ж какая… Сладкая…

– Угомонись! – рассердилась Катерина. – Слушай! Я, наверное, неделю сюда не приду, ты тоже не приходи. А потом – каждый день здесь сиди и жди! Если приду – все получится. И где деньги держат, я узнаю. А если нет – значит, все пустое. Понятно?

– Чего не понять…

– Так ступай. – Она нагнулась за Васькиной шапкой, отряхнула ее, подала хозяину. Тот скомкал ее в ладони, и от взгляда желтых глаз Катерине снова стало не по себе. Ей не хотелось, чтобы Васька заметил ее смятение. Губы еще ныли от непривычного поцелуя, и решить, понравилось ей это или нет, Катерина пока не могла.

– Ступай, – сухо повторила она и, не дожидаясь Васькиного исчезновения, сама быстрым шагом пошла по аллее. Васька стоял в сугробе и смотрел ей вслед. Затем усмехнулся, вернулся к забору и привычно вскарабкался на него.

Было уже довольно поздно, прогулка вот-вот должна была подойти к концу, и Катерина побежала. И – со всего размаху столкнулась на повороте аллеи с Таней Сенчиной. Та, не удержавшись, упала в снег, возмущенно завопила:

– Куда летишь, шалая?

– Не твое дело, – на бегу бросила Катерина. И застыла, услышав за спиной тонкое, ехидное:

– Что, сладенько на морозе с кавалером лизаться?!

Медленно-медленно Катерина повернулась. Поднимающаяся из сугроба Сенчина, забыв о сбившемся на спину платке, смотрела на нее с нескрываемым злорадством. Катерина тут же все поняла: и то, что проклятая Танька выследила их с Васькой, и что не замедлит сообщить об этом воспитательнице, и что теперь ее в лучшем случае не будут больше выпускать на прогулки, и что все теперь пропало… И тут что-то бешеное, быстрое застучало в голове, и стало холодно вискам, и почему-то совсем не страшно. Глубоко вздохнув, Катерина спросила:

– Что, уже и ябедничать бегала, змея?

– Сбегаю, не опоздаю, не беспокойся! – с торжеством выкрикнула Сенчина. Она хотела было сказать что-то еще, но тут же поняла, что уже снова лежит на снегу, что голова ее – в сугробе, что над ней нагнулась сумасшедшая цыганка Грешнева с черным от ярости лицом и что спасение ее теперь – только в крике. И Сенчина закричала.

Вскоре на главной аллее послышался топот бегущих ног и взволнованные восклицания. Услышав их, Катерина вскочила на ноги, нагнулась к стонущей Сенчиной, которая кулаком размазывала по щеке кровь из расквашенного носа, и тихо, очень спокойно сказала:

– Скажешь про кавалера – ночью к тебе приду, жилу перекушу и кровь выпью.

Сенчина тихо завыла, отползая от Катерины на четвереньках. У нее было сильно разбито лицо и вырван клок белокурых волос: больше Катерина ничего не успела. На аллее появились Елена Васильевна и несколько девушек. При виде растерзанной Сенчиной раздалось дружное «Ах!», и воспитательница сумела только всплеснуть руками и потрясенно спросить:

– Сенчина! Грешнева! Да что же это? Почему?!

Катерина пожала плечами. Кивнув на Сенчину, сказала:

– Елена Васильевна, спросите у нее.

Сенчина, шатаясь и держась за голову, поднялась. Мгновение они с Катериной смотрели друг на друга. Затем Сенчина прошептала:

– Я сказала, что лучше ее петли кладу…

– Что?! – ужаснулась воспитательница. – Катя! Грешнева! И из-за такого пустяка?! Да как же можно?! Немедленно за мной!

Катерина молча подняла со снега свой платок и пошла вслед за воспитательницей. Когда она проходила мимо поднявшейся было Сенчиной, та отпрянула и снова повалилась в сугроб, но Катерина даже не обернулась. В горле шипучим вином кипела радость, бешеная радость, какой она не испытывала, кажется, еще ни разу в жизни: ябеда не проболталась. А больше ничего не страшно.

– Раздевайся и немедленно иди со мной! Пусть госпожа Танеева решает, что с тобой делать! Здесь приют для девиц, а не тюрьма или каторга! – выходила из себя Елена Васильевна, и даже ее бесцветные глаза воодушевленно блестели. – Ступай со мной, говорят тебе! Мы идем к начальнице приюта! Да чему же ты улыбаешься, бессовестная?!

– Прошу прощения, госпожа Питирина, – сдержанно сказала Катерина, погасив счастливую улыбку. Воистину, ее ангел-хранитель проснулся и вспомнил о ней… Только бы начальница оказалась у себя в кабинете!

Катеринин ангел-хранитель, видимо, в самом деле пробудился: госпожа Танеева только что вернулась из Департамента и сидела за столом, разбирая бумаги, когда в кабинет ворвалась растрепанная воспитательница среднего отделения, подталкивая впереди себя Катерину. Та, понимая, что отчаянная радость и торжество в глазах могут испортить ей все, тем не менее чувствовала, что не в силах скрывать это, и поэтому как можно ниже опустила голову, надеясь, что это придаст ей виноватый вид.

– Госпожа Танеева, простите, но терпеть это более невозможно! – провозгласила Елена Васильевна, взяв Катерину за плечо и ставя ее перед столом начальницы. Та упорно смотрела себе под ноги, на пушистый зеленый ковер с дрожащим на нем кругом света от лампы. Куда же здесь можно прятать деньги, где их лучше держать? Над ухом, как прихлопнутая тряпкой муха, возмущенно жужжала воспитательница, излагая суть Катерининого преступления; затем басистым шмелем вступила госпожа Танеева. Начальница приюта долго вещала о достойном девицы поведении и благонравии, напомнила Катерине о том, при каких обстоятельствах и благодаря чьему заступничеству она была принята в это заведение, намекнула, что уголовным преступницам здесь вовсе не место и только поручительство Катерининых покровителей, вера в ее послушание и исправление, надежда на то, что в ее душе сохранилась любовь к Богу, позволили… и ей не хотелось бы сожалеть… возможно, она ошиблась, и такая испорченная девица вовсе не стоит… если девица Грешнева полагает, что вернуть ее в исправительный дом будет слишком трудно, то она жестоко ошибается…

Катерина строгого внушения начальницы не слышала. Она стояла опустив голову, монотонно повторяла: «Да, мадам», «Нет, мадам», «Сожалею», «Никогда более» – и исподтишка оглядывала кабинет, жалея лишь о том, что зеленая лампа на столе давала слишком мало света. Но даже при этом слабом освещении Катерина смогла отметить про себя массивный, крытый зеленым сукном стол со множеством ящиков, французский секретер и шкаф с книгами. Других мест, куда можно было спрятать большую сумму денег, она не нашла.

Когда пространная тирада госпожи Танеевой подошла к концу, Катерину ее кабинет больше не интересовал. Она глубоко вздохнула, надеясь, что этот вздох выражает глубочайшее раскаяние, и, досадуя на себя, что не может разрыдаться (слишком хорошее у нее было настроение), присела в низком реверансе.

– Простите меня, ради бога, Ирина Францевна, клянусь, я больше никогда…

– Надеюсь, что ты все поняла, – сухо сказала начальница. – Ступай и встань к печке до конца работы. Обедать ты сегодня не будешь. И помни, что при еще одном подобном нарушении порядка ты будешь незамедлительно отправлена в участок.

– Да, мадам. – Катерина еще раз присела и вслед за воспитательницей вышла из кабинета начальницы. Войдя в «рабочую», она сразу же пошла к печке, встала рядом с ее теплым боком и только сейчас заметила, что все оторвались от работы и смотрят на нее. Даже маленькие «стрижки» побросали свои спицы и штопальные иглы и смотрели на «цыганку», до крови избившую старшеотделенку Сенчину, во все глаза. Усмехнувшись про себя, Катерина поискала глазами страдалицу, но той не было: Сенчина в это время с ледяным компрессом на лице стонала в лазарете. Впрочем, Катерина тут же о ней забыла и, придав на всякий случай своему лицу выражение крайней подавленности, стала напряженно размышлять: не наябедничает ли все-таки, оправившись от страха, Сенчина. Но та, видимо, в самом деле была сильно напугана вспышкой Катерининого бешенства и вечером, вернувшись из лазарета в спальню, не сказала никому ни слова, как ни теребили ее заинтригованные воспитанницы. Теперь стоило Катерине, проходя мимо, мельком взглянуть на Сенчину, как та замирала и сжималась, как мышь при виде неожиданно спрыгнувшего с печи кота.

С Васькой Катерина увиделась перед самым Рождеством. Тот ждал ее, по обыкновению, верхом на заборе и, едва Катерина приблизилась, начал упрекать в том, что она не появлялась так долго.

– Я здесь уже неделю, как бобик, околеваю, спасу нет сидеть, все курево перевел! Думал уж, вовсе не явишься, хотел через вашего Силыча узнать…

– Так ты с дворником уже дружишь? – не отвечая на его упреки, живо спросила Катерина.

– Долго ли с ним, пьяницей, задружиться? – ухмыльнулся Васька. – Бутылку «брыкаловки» ему выставил – и уж друзья навек! А у тебя чего? Узнала про деньги али впустую все?

Катерина как можно короче рассказала обо всем. Напомнила, что завтра – канун Рождества, что в приют приедут высокие гости, и что, хочешь не хочешь, все нужно проделать следующей ночью. Васька выслушал, кивнул и изложил план операции, с которым Катерина полностью согласилась. На этот раз поцелуями они не занимались: времени для этого не было, да и Васька, видя в глазах подруги сухой, жесткий, нетерпеливый блеск, не решился настаивать на этом.

Гости прибыли следующим вечером, когда рождественская елка в большом зале была уже наряжена руками девочек и сияла огнями и гирляндами, отражающимися в тщательно натертом паркете. На длинных, покрытых белыми скатертями столах стояли блюда со сладостями и сдобами, которые с утра готовились и пеклись взрослыми воспитанницами, поодаль лежали приготовленные подарки, а в «рабочей», убранной и вычищенной до блеска, лежали на столах кипы белья, рубашек, вышитые наволочки и полотенца, изящно помеченные платки – лучшие работы старших девушек, которыми госпожа Танеева готовилась удивить покровителей приюта.

– Все, помру сейчас, ей-богу, – устало сказала Оля Маслова, положив на видное место расшитую ею по вороту и рукавам сорочку из тончайшего английского полотна. – С утра паркет терла, в обед елку рядила, в ужин пышки лепила, белье и посейчас раскладываю – да сколько ж можно, мать-Богородица… Эй, Катя! Цыганка! Ты взаправду спишь, что ли? Белье-то готовое пошто мнешь?!

– Не сплю, – глухо сказала Катерина, поднимая голову с вороха белоснежных платков и тяжело вставая из-за стола. Она тоже проработала целый день и сильно устала, что повергало ее в отчаяние: сегодняшней ночью у нее должна была быть свежая голова, а вместо этого…

– Маслова, что сделать, чтобы не заснуть?

– Саму бы кто надоумил… – проворчала Оля, зевая во весь рот. – Впору палец разрезать да солью посыпать, так ведь к печке выставят, скажут – нарочно, чтоб не работать… А у меня и так все руки вспухшие!

Катерина согласно кивнула. Она сама последние дни не вставала из-за рабочего стола, спешно заканчивая приданое для княжны. Шумно вздохнув, Катерина начала было выравнивать рассыпавшуюся стопку платков, но из коридора вдруг донесся многоногий топот и громкий визг несущихся к парадным дверям «стрижек»:

– Ой, приехали! Приехали, девицы, приехали-и!!!

– Господи, мамочки мои! – всплеснула руками Оля Маслова и, забыв о том, что еле держится на ногах, выскочила в коридор. Катерина взяла в руки брошенную Олей на стол рубашку, машинально начала ее складывать. Она понимала, что надо бы идти туда, куда мчится сейчас весь приют, встречать благодетелей с восторженными криками и целованием ручек и плеч, но чугунная усталость, налившая руки и ноги, не давала ей побежать вслед за Масловой.

«Сами придут, куда денутся», – хмуро решила она и пошла вдоль стола, выравнивая и поправляя стопки белья. За этим занятием ее и застали вошедшие в «рабочую» гости в сопровождении начальницы, взволнованных воспитательниц и облепивших княгиню «стрижек». Катерина посмотрела на этих маленьких девочек, поделивших между собой пальцы, рукава и края платья княгини, с презрительным сожалением, отошла от стола и присела в глубоком книксене.

– Добрый вечер, ваше сиятельство.

Княгиня милостиво улыбнулась в ответ. Это была еще молодая невысокая женщина с пышной прической из темно-пепельных волос, темными, прекрасной формы бровями и мягким взглядом серых глаз. Ее несколько портил маленький, тонкогубый рот, но все же княгиня Наталья Романовна Лезвицкая до сих пор считалась в Москве красавицей. Она была главной покровительницей Мартыновского приюта и часто бывала в этих стенах, лично привозя деньги, подарки и сладости, знала по именам всех девочек, особое протежирование оказывала выпускницам, оплачивая их приданое из собственных средств, и почти все покупательницы приютского вышитого белья были ее знакомыми или подругами. По перемазанным рожицам «стрижек» Катерина поняла, что они уже разобрали ящик со сластями, привезенными княгиней.

– Катя Грешнева? Ну, здравствуй, красавица черноокая! – Княгиня, любившая похвастаться своею душевностью в обращении с воспитанницами, подошла к ней и протянула руку, которую Катерина сухо чмокнула. – Что же не вышла меня встретить?

– Простите, ваше сиятельство, не успела с бельем…

– Сколько раз говорила – Наталья Романовна!

– Наталья Романовна, – покорно повторила Катерина, не замечая недовольного взгляда начальницы. Катерина знала, чем вызвано это недовольство, но, даже если бы она не устала так сегодня, все равно не сумела бы изобразить на лице восторг и преклонение, так радовавшие княгиню у других воспитанниц. Ни того, ни другого Катерина не чувствовала, подарки княгини, предназначенные для старших девочек, – недорогие шали, броши, гребни, – не вызывали у нее никакой радости, хотя в Грешневке она не имела и этого, и она чувствовала, что приют со всеми его обитателями является для блестящей княгини Лезвицкой всего лишь очередной забавой – где-то между балами у генерал-губернатора и поездкой на воды в Карлсбад. А забавлять кого-то Катерине не хотелось.

К счастью, княгиня не расположена была долго разговаривать со странной воспитанницей. Мельком улыбнувшись так и не поднявшейся из книксена Катерине, она пошла вдоль стола в сопровождении еще двух дам и толстенького, смешного графа Солоницына, громко восхищаясь разложенными работами. Катерина, радуясь, что про нее забыли, отвернулась к несложенному вороху наволочек и вздрогнула от неожиданности, услышав за спиной хрипловатый, мягкий мужской голос:

– А ведь тебе не хотелось целовать руку княгини, девочка?

Катерина повернулась и невольно улыбнулась. Перед ней стоял Петр Ахичевский, которого она последний раз видела осенью в Юхнове: он вместе с Анной забирал ее из полицейского участка. Это было несколько месяцев назад, но Катерина сразу вспомнила и широкие, почти как у деревенского мужика, плечи Ахичевского, и темные насмешливые глаза под длинными бровями, и узкий шрам на лбу: Софья рассказывала, что Ахичевский был ранен в боях на Балканах.

– Здравствуйте, Петр Григорьевич. Вам тоже руку поцеловать?

– Ну, зачем же, – улыбнулся он в ответ на ее жесткую усмешку. – Все должно быть наоборот, ведь ты же и сама – графиня.

Опешив, Катерина вспомнила, что это действительно так, фыркнула и рассмеялась. К счастью, и княгиня, и начальница, и воспитанницы уже находились довольно далеко от них и не могли увидеть, как тайный советник Ахичевский с пресерьезным видом целует руку приютской воспитанницы в сером платье из грубого холста.

– Пьер, зачем вы морочите ей голову? – неожиданно послышался рядом с Катериной резковатый высокий голос. Вопрос был задан по-французски, и Катерина с грехом пополам поняла его. Но княжна Лезвицкая, подошедшая к ним, не заподозрила, что приютская девочка обучалась иностранным языкам, и с легким раздражением продолжала, обращаясь к Ахичевскому:

– Неужели вы не знаете здешних нравов? Этим девчонкам все равно в кого влюбляться, они обожают даже собственных подруг, а уж в вас здесь влюблены все поголовно… А вы еще поощряете эти страсти! Это не очень-то умно с вашей стороны и совсем не благородно.

– Вы же знаете, Александрин, мое проклятое легкомыслие, – отшутился так же по-французски Ахичевский, но глаза его, глядящие через плечо молодой княжны на Катерину, по-прежнему смеялись. Та всеми силами старалась не улыбнуться ему в ответ, понимая, что это вызовет недовольство княжны, и на всякий случай отвернулась к столу. Последнее, что Катерина успела заметить, – то, как Лезвицкая увлекает Петра за собой в большую залу, где сверкает наряженная елка. «Даже Ане привет не дала передать, селедка ржавая… – с досадой подумала Катерина. – Женить его на себе, что ли, хочет? Только этого не хватало!»

Но вскоре она забыла и об Ахичевском, и о княжне. В зале как раз началась раздача подарков, и Катерину за руку увлекла к столу взбудораженная, раскрасневшаяся Маслова.

– Катя, да что же ты! Пойдем! Авось повезет! Прошлым годом Сенчиной кольцо с красным камнем досталось!

– Из золота самоварного? – насмешливо спросила Катерина, но Маслова, не слушая, тащила ее к столу. Их заметили в тот момент, когда княгиня держала в пальцах серебряную брошь в виде букета из аметистовых колокольчиков – вещь недорогую, но изящную. По наступившей тишине и жадным взглядам старших воспитанниц Катерина поняла, что это один из самых желанных подарков.

– А это – самой лучшей мастерице среди вас! – услышала она веселый голос Натальи Романовны и не сразу поняла, почему ее вдруг со всех сторон энергично затыкали кулаками под ребра. Зашипев на окружающих ее девочек, Катерина подняла глаза и с изумлением увидела, что княгиня, улыбаясь, смотрит на нее и протягивает брошь. Катерине оставалось только подойти, взять подарок и поцеловать во второй раз сухую, пахнущую вербеной руку с множеством колец и браслетов.

– Катька! Грешнева! Счастливица! Дай подержать, покажи! – затеребили ее. Она коротко огрызнулась, огляделась по сторонам, ища, куда бы положить ненужный ей подарок, но, не найдя такого места, приколола ее к платью. Аметистовые колокольчики с серебряными листьями смотрелись на грубом сером холсте совершенно неуместно, но Катерину долго еще тормошили, восхищались подарком и ахали. Ахичевский незаметно послал ей воздушный поцелуй, и она снова невольно усмехнулась в ответ. Затем, едва дождавшись, когда от нее отстанут, Катерина незаметно вышла из залы, прошла по пустому холодному коридору в спальню, повалилась на свою кровать (что было строго запрещено правилами приюта) и уснула сразу же, тяжело и крепко, словно провалившись в колодец.

…Катерина проснулась от скользнувшего по ее лицу лунного пятна. Тут же села на кровати, огляделась и с мгновенно прыгнувшим к горлу отчаянием поняла, что уже ночь. Вокруг спали в своих постелях воспитанницы, в замерзшем окне стояла луна, из-за прикрытой двери пробивался слабый свет в коридоре.

«Господи! Проспала! Васька ждет… Или все уже?! Который час?!» – замелькали в голове беспомощные мысли. Вскочив с кровати, Катерина на цыпочках пробралась к двери, осторожно открыла ее. Коридор был пуст; у дальнего стола, свесив набок голову в вязаной косынке, дремала со спицами в руках нянька «стрижек», толстая Ивановна. Катерина прошла мимо нее на лестницу – и замерла, не донеся руку до перил, услышав слабый звон напольных часов из кабинета начальницы.

«Раз… Два… Три…» – с холодеющими пальцами, затаив дыхание, считала Катерина, и каждый удар болезненно отдавался у нее в сердце. Но… звона больше не слышалось. Не слышалось, как ни напрягала слух, как ни вытягивала шею Катерина. «Три часа! Всего! Спасибо, господи…» Катерина наспех перекрестилась, сняла туфли и, неся их в руках, осторожно пошла по коридору. Глубокий сон, внезапно навалившийся на нее во время праздника, сделал свое дело: она чувствовала себя совершенно отдохнувшей, голова была ясной и холодной, глаза больше не туманились дремотой. И даже страха перед происходящим не было ни капли, хотя всю степень риска и то, чем грозит ей возможная неудача, Катерина понимала со всей отчетливостью. Только бы Васька не подвел, только бы дождался…

Он дождался. Катерина поняла это сразу же, как только спустилась по лестнице черного хода, осторожно толкнула дверь и та бесшумно подалась. «Когда только петли смазать успел…» – подумала она, и тут же из темноты проявились белки глаз и широкая ухмылка:

– Ага… Явилась… Чего так долго, я уж линять намылился, думал – не выгорело…

– Силыч где? – не отвечая, спросила Катерина.

– Дрыхнет, как зюзя… Мне и выставлять ему не пришлось, сам по случаю Рождества утрескался. Как там? Спят все?

– Спят. Не шуми. Иди за мной.

Васька неслышно проскользнул в дверь. Вдвоем они молча поднялись по темной лестнице, вошли в пустой, еле освещенный коридор, двинулись к кабинету Танеевой. Все двери были закрыты, из спален доносилось ровное сопение воспитанниц, похрапывание нянек, изредка – скрип кровати, когда кто-то поворачивался с боку на бок. Васька передвигался совершенно бесшумно, хотя ступал на всю ногу и даже вертел головой по сторонам: Катерина догадалась, что он запоминает дорогу на случай бегства. Идя впереди него, она с удивлением думала о том, что страха нет до сих пор. Только в горле дрожала какая-то холодная струнка – как четыре месяца назад, когда в кромешной сырой темноте она подпирала поленьями двери родного дома в Грешневке.

Дверь кабинета, разумеется, была заперта. Васька присел на корточки перед замочной скважиной, заглянул в нее, коротко усмехнулся и достал из кармана связку не то ключей, не то причудливо изогнутых крючочков и гвоздиков. Катерина вытянула шею, с восхищенным любопытством следя за каждым его движением. «Неужели, господи… – стучало в висках. – Неужели, Богородица пречистая… Неужели сегодня – прочь отсюда, из этих серых стен, от этих заваленных бельем и нитками столов, унылого парка, обнесенного забором, ябедничества и шепотков за спиной… Помоги, господи, не оставь в великой милости своей…»

Пока Катерина молилась, Васька разделался с дверью: ловко и быстро, полусердито проворчав:

– Замочек, тоже мне… Шпилькой отмыкнуть можно! Ну – заходь, показывай.

Катерина вошла в темный кабинет с широкой лунной полосой на полу. Из угла холодно поблескивали дверцы стеклянного шкафа, маятник больших часов мерно отсчитывал время. На столе в лунном свете отчетливо чернели письменный прибор и пресс-папье из тяжелой бронзы. Васька прикрыл за собой дверь, огляделся. Катерина быстро подошла к столу:

– Здесь смотри.

Васька сел на ковер и беззвучно занялся столом. Катерина тем временем рылась на полках шкафа. Около получаса ушло на обыск всех возможных ящиков и тайничков, но денег не было.

– Пустышка, – разочарованно сказал Васька, отходя от развороченного им секретера и в сердцах поддавая ногой брошенную на пол пачку бумаг. – Надо когти рвать, а то и погореть можно.

Катерина подавленно молчала. В горле стоял ком.

– Хоть херувимчиков захватить… – проворчал Васька, с усилием поднимая со стола бронзовый прибор и с проклятием отряхивая руку от вылившихся на нее чернил. – Заразы, да чтоб вас…

– Постой! – Катерина вдруг кинулась по разлетающейся бумаге к часам. – Здесь… Васенька, милый, еще здесь посмотри! Ради бога, это быстро! Ох, да я сама… – И она кинулась на колени перед массивным основанием часов, сделанным из ясеня, внизу которого отчетливо виднелись очертания вделанной дверцы.

– Пустое… – Васька нагнулся. – Видал я такие штуки, там к механизьме дотянуться можно, всякие винтики-шестерни, ерунда…

– Васенька!!! – взмолилась Катерина таким страстным шепотом, что Васька крякнул и потянулся за лежащими на краю стола отмычками.

– Ну, за-ради только твоих глаз шикарных… Ути, как тута крепко… А мы здесь… Вот так… Пошла-а, родимая… Есть. Все. Ой…

Катерина бросилась к нему. Молча, не моргая, смотрела, как Васька вынимает из открывшегося ящика простую, без украшений шкатулку. Она была заперта, но нехитрый замочек Васька попросту сковырнул и с облегченным вздохом извлек увесистую пачку ассигнаций.

– Вот они, красавицы! Ну, Катька, – с почином тебя!

– Идем, – не принимая шутки, отрывисто сказала Катерина. Васька выпрямился, сунул за пазуху деньги, убрал в карман отмычки, потянулся было за залитыми чернилами бронзовыми ангелочками, но Катерина ударила его по руке:

– Зачем они тебе?! Три рубля стоят… Брось тяжесть такую, торопиться надо!

Васька скорчил рожу, но послушался. Молча, без звука они покинули темный, разгромленный кабинет. Вслед им равнодушно щелкали обворованные часы.

Коридор был по-прежнему пуст. Они быстро, почти бегом прошли по нему, Васька уже исчез за прикрытой дверью на черную лестницу, Катерина шагнула было за ним, когда внезапно за ее спиной послышался шепот:

– Катя! Грешнева! Постой…

Она медленно, почти спокойно обернулась. За ее спиной стояла похожая на призрак в своей длинной белой рубашке Оля Маслова.

– Чего тебе? – незаметно переведя дух, спросила Катерина. Из-за двери не было слышно ни дыхания, ни шороха. Ушел ли Васька? Или стоит в темноте, прижавшись к стене, и ждет ее? Только бы не вылез помогать… В голове запрыгали лихорадочные мысли: успеет ли она остановить Маслову до того, как та поднимет крик? Кинуться прямо сейчас, зажать ей рот, стиснуть горло… Катерина ни минуты не сомневалась в том, что сможет задушить свою соседку по рабочему столу, но что если из-за этого будет много шума?..

– Глаза у тебя сейчас какие страшные, – словно прочитав ее мысли, шепотом сказала Маслова. Вглядевшись в ее лицо, неровно освещенное газовым рожком, Катерина заметила, что Оля совсем не испугана.

– Не бойся, я не закричу, – словно угадав ее мысли, пообещала та. – Я за вами от самых спален шла, тыщу раз уже тревогу бы поднять смогла…

– Зачем шла? – хрипло сказала Катерина. По чуть слышному дыханию из-за двери она поняла, что Васька здесь.

– Интересно было, – искренне сказала Оля. – Я ведь знала, что ты к кавалеру в парке бегаешь, еще допрежь Сенчиной проследила. Не думай, не чтоб донести бежать… Просто страх как посмотреть хотелось… У меня ведь тоже в городе предмет есть, вот выпущусь из приюта, место найду – и обвенчаемся, приказчик он в москательной лавке… А ты ловко придумала госпожу начальницу обокрасть.

– Если скажешь кому…

– Не скажу. Другое дело, что и без меня догадаются. Утром-то шум подымется, а ни денег, ни тебя… Вы уж поскорее хоронитесь, бог вам в помощь. Ты его сильно любишь?

– Люблю, – машинально сказала Катерина, почувствовав, что Маслова ждет именно такого ответа. И не ошиблась: по лицу Оли расплылась широкая улыбка.

– Ну и слава богу… Слава богу… За любовь вас бог простит. А я, не бойся, молчать буду.

Оля подошла ее обнять, Катерина сделала над собой усилие, чтоб не отстраниться, сухо сказала:

– Спасибо. – И, подождав, пока Оля освободит ее, отколола с платья подарок княгини Лезвицкой: аметистовые колокольчики на серебряной ветке.

– Возьми. Тебе понравились, я видела.

– Ой, да зачем же… – пролепетала Маслова, непроизвольно сжимая ладонь с брошкой. – Ой, не надо, Катя, ведь я же ее носить не смогу, все знают, что твоя… что тебе…

– Скажи – передарила тебе. Никто ничего не подумает. Прощай, спасибо тебе. – И Катерина, не оглядываясь, шагнула в темный дверной проем. Оля восхищенно вздохнула, провожая ее широко открытыми глазами, затем прижала к груди кулак с зажатой в нем брошью и на цыпочках побежала назад, в спальню.

Дальнейшее Катерина помнила смутно. Словно во сне, перед ней промелькнули темная, пахнущая мышами лестница, грязная, вся заваленная инструментами и сломанной утварью каморка дворника, в которой стоял мощный перегарный дух, холодные черные сени, голубые, в человеческий рост сугробы у забора, сам забор, через который она лезла, цепляясь за обледенелые перекладины, подталкиваемая снизу Васькой, заснеженные улицы, по которым они бежали, схватившись за руки, задыхаясь от стылого, сухого воздуха, избегая света редких фонарей… Катерина даже не замечала того, что бежит по морозу в одном холщовом приютском платье, без накидки, без шали и что руки с ногами уже закостенели от холода.

– Фу-у-у… Стой, дух хоть переведем, – остановился Васька в кривом, освещенном только луной переулке. Он прислонился к заиндевевшему, покосившемуся забору, закрыл глаза, несколько раз шумно выдохнул. Катерина молча, в упор смотрела на него. Когда Васька отдышался и открыл глаза, она коротко сказала:

– Деньги давай.

– Какие тебе деньги? – нахмурился он.

– Мою половину. Как условились.

– Постой… – Васька наморщил лоб. – Ты что ж это? Разве не вместе мы?..

– Вместе, и что с того? Я тебя не знаю, ты меня не знаешь. Мало ли, о чем думаешь. – И Катерина твердо повторила: – Давай деньги.

– Знаешь чего – не дам! – обозлился Васька. – Выдумала еще! Да у меня они во сто раз целее будут! Ты – девка, твое дело безголовое, с этакими деньжищами и обратиться не сумеешь, а я…

Договорить он не успел: Катерина молча, как животное, бросилась на него, сбила с ног и с коротким рычанием вцепилась в горло. От неожиданности Васька не успел ни оттолкнуть ее, ни заслониться. Одним движением Катерина вырвала у него из-за пазухи смявшуюся пачку ассигнаций, наугад разделила ее пополам, одну половину швырнула Ваське, вторую сунула за передник и, не оглядываясь, зашагала по пустому переулку прочь. Васька, сидя на снегу, тяжело дыша и держась обеими руками за горло, молча смотрел ей вслед. Катерина уже свернула за угол, когда он, держась за забор, поднялся, не глядя сунул за пазуху деньги, поскреб затылок под шапкой и припустил по голубеющей на снегу цепочке следов.

Он догнал Катерину уже на площади, под фонарем. Услышав его шаги, она обернулась. Сизыми от холода губами выговорила:

– Тронешь – загрызу.

– Да надо больно… бешеная. Куда пошла-то? Раздетая, синяя уж вся! Подумала, што ль, что обдурить тебя хочу?

– Так это же правда, – без гнева сказала Катерина. Зеленые глаза, в темноте казавшиеся черными, смотрели на Ваську спокойно, прямо. Словно не их хозяйка минуту назад с оскаленными зубами склонилась над ним, давя на горло неожиданно сильными руками.

– Ну, может, и правда… – без особого смущения пожал плечами Васька. – Да куда ты?! При тебе же твоя половина, так куда ты одна собралась? Мы с тобой же…

– А ты мне не нужен, – сказала Катерина, отворачиваясь и продолжая путь по заваленной снегом улице. Длинная тень побежала рядом с ней, мелькая на сугробах. Где-то совсем рядом просвистели полозья саней, выругался извозчик, сонно брехнула из-за забора собака. И снова тишина.

– То есть как это не нужен? – оторопело спросил Васька. Догнав Катерину, он снял свой рваный кожух, накинул его ей на плечи. Резким движением Катерина бросила кожух на снег, пошла дальше.

– Да стой ты! Вот дура! Разобиделась! Ну вот тебе истинный крест, не буду больше! Кто ж знал, что ты лихая такая… – Васька взволнованно перекрестился на белеющую поодаль церквушку. – Идем уже, знаю я место одно тихое, согреешься… Да не скидавай одежу-то – ишь, гордая! Застудишь грудь, не до гордости станет! И деньги не занадобятся! Идем!

Катерина шла не останавливаясь. Но, когда Васька снова накинул на ее плечи свой кожух, она больше не сбросила его. Васька вздохнул, ухмыльнулся каким-то своим мыслям и пошел позади Катерины по ее узким маленьким следам, которые тут же засыпал легкий, чуть заметный снег.

Глава 7

Анна. Неизбежное

В марте Москва еще стояла заваленная снегом. Серебристые сугробы высились вдоль главных улиц, гладь Москвы-реки была мертвенно-белой, перерезанной лишь следами от полозьев саней, снег синел в палисадниках, облеплял ветви деревьев. И только удлинившиеся, ясные дни, чуть ощущаемое солнечное тепло в полдень, ставший немного громче и беспокойнее птичий гомон на деревьях напоминали о том, что близится весна.

Утром на Антонину-заступницу, 15 марта, Анна Грешнева проснулась от звонких ударов капель о подоконник. Было уже довольно поздно, по полу скакали солнечные зайчики; хризантемы, принесенные вчера Петром, к радости Анны, не завяли и не почернели от холода и весело пушились в синей хрустальной вазе. Рядом с вазой, на столе, лежали бриллиантовые серьги и браслет – тоже вчерашний подарок; небрежно брошенное на стул платье блестело в солнечном свете алыми атласными изломами. На подоконнике лежали два распечатанных письма, и, сев на постели, Анна первым делом потянулась к ним.

Оба письма были получены вчера, их принесли за несколько минут до отъезда Анны в театр. Первое было от Софьи – на десяти листах, местами сбрызнутое слезами. Сестра сообщала, что находится в Ярославле, принята в труппу тамошнего театра, и заверяла, что теперь никакого беспокойства быть не должно: она на должности, играет крошечные роли, Марфа берет заказы в белошвейной мастерской, и они прекрасно сами себя содержат. В конце прилагался адрес и многократные мольбы писать почаще. Едва дочитав и напрочь забыв о поездке в театр, Анна тут же кинулась к письменному прибору с намерением немедленно ответить сестре, но второе письмо, подхваченное сквозняком от взметнувшегося платья, взлетело со стола в воздух и опустилось на пол под ноги Анны. Распечатав, она страшно побледнела, сказала: «Господи милосердный…» – и неловко опустилась обратно в кресло. Это было не письмо: скорее, записка, наспех набросанная на серой, измятой почтовой бумаге: «Я жива и здорова, уехала из Москвы. Прости меня. Не ищи. Когда смогу, напишу сама. Катерина».

Ахичевский, заехавший за любовницей получасом позднее, застал ее тихо плачущей в кресле, без прически, без наряда и без всякого расположения куда-либо ехать. Сначала он обеспокоился было, но, узнав о причине горя, рассердился, заявил, что письма – повод для радости, а не для глупейшей истерики, и довольно резким тоном приказал Анне собираться. Она не стала спорить, хотя никакого настроения для театра у нее не было. Но Петр в последнее время часто был недоволен ее поведением, и Анна понимала, что у него для этого имеются все основания. То, что произошло в ее семье: гибель брата, пожар в доме, исчезновение сначала Софьи, а потом и Катерины (Анна до сих пор вздрагивала, вспоминая рождественский скандал в Мартыновском приюте, прогремевший на всю Москву), – никак не настраивало ее на безмятежный лад. Все реже ей хотелось выезжать куда-либо с Петром, театр нагонял скуку, от ресторанной музыки начиналась мигрень, шумные сборища друзей Петра в доме, которые он так любил, доводили Анну до приступов черной тоски. В полном отчаянии она понимала, что делает все не так, что своим постоянным унынием раздражает Петра, обожавшего шумное веселье, многолюдное общество, цыган, оперетту, рестораны и балы. Анна же и прежде недолюбливала такое провождение времени, а сейчас ей было еще тяжелее. Но, понимая, что испытывать терпение любовника до бесконечности рискованно, она скрепя сердце надевала нарядные платья, украшения, которые Петр дарил ей, накидывала меха и ехала. А наутро просыпалась со страшной головной болью и понимала, что почти ничего не помнит из вчерашнего вечера, – при том, что пила очень мало или вовсе ничего. Тяжелые мысли о сестрах, о Грешневке, о том, как теперь пойдет их жизнь, не оставляли ее, и веселая музыка, возбужденные, радостные лица, танцы, в которых ее кружили случайные кавалеры, сливались в одну сияющую, слепящую и изрядно надоевшую полосу. Анна уже видела последствия своего поведения: Петр все чаще был резок с ней; замечая ее слезы или даже следы от них, начинал говорить колкости или вовсе уходил из дома. Впрочем, через несколько дней возвращался, просил прощения, уверял, что не тиран и не восточный владыка и все может понять, и дарил такие невероятные бриллианты, что Анна всерьез забеспокоилась: не собирается ли он уйти к другой. Глядя на себя в зеркало, она понимала, что, несмотря на все слезы и волнения, она по-прежнему хороша собой. Анне Грешневой шел двадцать третий год, седые волоски, изредка появляющиеся в ее темно-каштановых волосах, подвергались безжалостному вырыванию, но в зеленоватых, холодных глазах никогда не появлялось улыбки, и Анна знала: именно это старит более всего. Знала – и ничего не могла поделать.

Скрипнула дверь, вбежала горничная.

– Даша, что ты так носишься? – удивленно спросила Анна, поворачиваясь в кресле. – Пожар, что ли, начался?

– Какое там, барыня! – всплеснула горничная руками. – Гости к вам!

– В такой час? – поразилась Анна. – Кто?

– Княжна Александра Лезвицкая.

– Кто-о?!

– Княжна Александра Лезвицкая! – растерянно повторила горничная. – Я уж их предупредила, что у вас и день неприемный, и не вставши еще после вчерашнего, а они говорят, что подождут сколько потребуется. Говорят, что очень важный разговор имеется.

– Господи… Но мы даже не представлены… – пробормотала Анна, машинально протягивая руку за платьем. – Что же это… Может, насчет Кати? Да ведь уже два месяца прошло…

– Не могу знать-с. – Горничная ловко выхватила платье из рук Анны. – Барыня, это ведь не годится, это вечернее, плечи голые, да еще вином, прости господи, пахнет…

– Да-да, ты права, – очнулась Анна. – Неси барежевое. И умываться, да живее, ради бога!

Горничная умчалась; Анна, торопливо взбивая руками волосы, кинулась к зеркалу.

Через полчаса она, умытая, тщательно причесанная, одетая в серое, очень скромное барежевое платье без кружев и украшений, входила в собственную гостиную, дрожа от волнения. С княжной Лезвицкой Анна знакома, разумеется, не была, как не была знакома со всем высшим светом, где ее, по понятным причинам, не могли принимать, несмотря на титул. О княжне Анна знала лишь то, что она была дочерью княгини Натальи Романовны, двоюродной тетки Петра, которая покровительствовала тому самому приюту, откуда на Рождество сбежала Катерина. Она знала, что после этого побега и связанной с ним кражи Петр, протежировавший Катерине, имел очень неприятный разговор с теткой, но Анне он рассказывал об этой беседе со смехом, как о досадной нелепице, и поведение Катерины его скорее позабавило – если не восхитило. Как бы то ни было, после этой истории прошло более двух месяцев, и Анна не могла понять, что может быть нужно от нее княжне?

Александра Лезвицкая оказалась именно такой, какой ее описывал Петр: «баварской килькой». Анна еще помнила, как смеялась, услышав это прозвание, но оно на удивление соответствовало действительности. Княжна была высокой, очень худой, с бесцветными, уложенными в гладкий узел волосами и такими же бесцветными, не то серыми, не то водянисто-голубыми глазами, довольно большими, но ничего не выражающими. Платье на ней было того же скромного серого цвета, как на Анне, но это был гладкий шелк, самая модная ткань сезона, а подобранные в тон браслеты с аметистами и желтоватые брюссельские кружева говорили о том, что вкус Лезвицкой довольно неплох. При появлении Анны она встала и ровным голосом спросила:

– Графиня Грешнева, надо полагать?

Анна, которую графиней не называли с институтских времен, автоматически кивнула и, призвав на помощь манеры, пригласила:

– Садитесь, княжна.

– Благодарю вас, я спешу, – сухо ответила Лезвицкая, стоя прямо перед Анной и прямо, почти бесцеремонно, разглядывая ее. Глядя в эти блеклые глаза, Анна подумала, что княжна выглядит старше ее, хотя, скорее всего, они ровесницы.

– Что же вам угодно?

– Я приехала говорить о Петре, – так же спокойно сказала Лезвицкая. Помолчав немного и пристально глядя в изумленное лицо Анны, она спросила: – Вам известно, что третьего дня состоялась наша помолвка?

С этой минуты волнение полностью оставило Анну. Голова стала холодной и ясной, недавнюю сонливость словно сняло рукой, и улыбка, с которой она посмотрела на княжну, далась ей без всяких усилий. Не напрасно же она каждый день вот уже седьмой год ждала подобного известия, не напрасно готовилась к нему. Вот только сердце оказалось застигнутым врасплох и несколько раз сильно, болезненно сжалось. Анна незаметно вдохнула в себя как можно больше воздуха и, дождавшись, когда сердце отпустит, сказала:

– Нет, мне об этом ничего не известно.

– Так я и знала, – с досадливой гримасой сказала Лезвицкая. – Легкомыслие этого человека просто пределов не имеет. Верите ли, он уверял меня, что давно расстался с вами, что между вами ничего нет…

– В таком случае, зачем же вы здесь? – холодно спросила Анна.

– Затем, что это неправда, – отрезала княжна. – И я, и вся Москва знает, что он живет с вами постоянно, что бывает с вами в театрах и ресторанах, что… он содержит вас, ваших сестер, ваше загородное имение…

– Имение осенью ушло за долги. – Анна в упор смотрела в прозрачные глаза Лезвицкой. – Брат мой умер, одна из сестер пропала без вести, другая… о Кате вы сами хорошо осведомлены.

– Да, осведомлена, – язвительно подтвердила Лезвицкая. – Москва до сих пор полнится разговорами, у маменьки чуть не случился удар после той отвратительной кражи на Рождество. Надо полагать, что ваша воровка-сестрица…

Анна взяла со скатерти тяжелую бронзовую жабу-чернильницу. Негромким, спокойным голосом предупредила:

– Еще одно слово, княжна, о моей сестре – и я разобью вам голову. Не пошли бог ни вам, ни вашей маменьке пережить хоть половину того, что пришлось на долю Кати. И я не позволю вам оскорблять ее.

Княжна вздрогнула, впервые с начала разговора слегка изменившись в лице. Несколько минут обе женщины молчали. Наконец Анна опустила чернильницу обратно на стол. Резко спросила:

– Так что же вам угодно от меня? Будьте коротки, княжна, и без церемоний.

– Что ж, если без церемоний… – Лезвицкая слегка откинула голову, в ее взгляде снова мелькнула презрительная насмешливость. Коротким движением она положила на стол рядом с бронзовой жабой свой ридикюль.

– Здесь десять тысяч, графиня. Они ваши. Но вы должны пообещать мне, что более никогда не увидитесь с Петром.

Анна долго, пристально смотрела на шелковую сумочку. Затем перевела взгляд на ожидающую ее ответа княжну. Сердце болело как никогда, трудно было дышать, и собственное спокойствие приводило Анну почти в восторг. Никогда прежде она не думала, что сможет так держаться. Но она не могла видеть зеленоватой бледности, залившей ее лицо, и вздрогнула от почти участливого вопроса Лезвицкой:

– Вам дурно, графиня? Присядьте…

– Нет… ничуть. Видимо, вчерашний выбор вина был не очень удачным. – Анна незаметно перевела дух. Глядя на княжну, негромко, без издевки спросила:

– Стало быть, вы настолько не уверены в себе?

– Я не могу быть в себе уверена, – бесстрастно сообщила та. – Я каждый день подхожу к зеркалу и вижу там себя. А сейчас я вижу вас. Я убеждена, что даже после женитьбы мой муж будет появляться в этом доме. Да, наш брак состоится по расчету, любить меня Петр не может, но, в конце концов… В конце концов, ничего странного или смешного в этом нет. Но если ваша связь сохранится, обо мне в Москве просто будут рассказывать анекдоты. – Чуть заметно вздохнув, она разгладила край кружева у шеи, некоторое время молчала, глядя через плечо Анны в синеющее окно. Молчала и Анна.

– Право, не понимаю, почему Петр за столько лет не сделал вам предложения, – медленно, словно размышляя, сказала Лезвицкая. – Ведь вы, несмотря ни на что, одного с ним круга, у вас есть имя, это совсем не то, что жениться на хористках или собственных горничных. Конечно, это несколько фраппировало бы общество, вас навряд ли приняли бы в свете, но…

– Этих «но» слишком много, княжна. – Анна вдруг почувствовала, что силы оставляют ее. Мучительно заболела голова, и она украдкой оперлась рукой о край стола. – Вы и я знаем Петра, он не тот человек, который смог бы из-за женщины… – Она пожала плечами. – Видите, ведь даже сейчас он предоставил принять окончательное решение нам с вами… Впрочем, оставим этот разговор, он бессмыслен. Я… принимаю ваше предложение. И сделаю все, что в моих силах, чтобы Петр больше не появлялся здесь. В противном случае деньги будут вам возвращены.

– Мне бы очень не хотелось этого противного случая, – ровно заметила Лезвицкая.

– Мне также. – Анна наконец сумела улыбнуться: прямо в лицо княжне, широко и почти нагло. – Я, как вы, вероятно, наслышаны, испытываю постоянную нужду в деньгах.

– Вы, однако, совсем испорчены. – Княжна повернулась, чтобы уйти. – А ведь на какой-то миг мне показалось…

– О да, вам показалось, – заверила Анна, светски провожая гостью до дверей гостиной. – Та жизнь, которую я вела, не склоняет к нравственности поступков. Впрочем, теперь вы можете спокойно обо мне забыть. Надеюсь, больше мы не увидимся. Оревуар, княжна.

Лезвицкая обернулась, взглянув на Анну в упор. Казалось, княжна хочет сказать что-то еще, но, помедлив, она опустила глаза, сухо сказала: «Прощайте» – и вышла. Черный шелковый ридикюль остался лежать на скатерти. Анна села за стол, открыла сумочку, вытащила и пересчитала деньги. Затем, не убирая их, приподняла край скатерти, достала несколько листов веленевой бумаги, придвинула к себе чернильницу. С минуту думала, глядя в окно и покусывая перо. Чернильные пятна испачкали ей щеку; не заметив этого, Анна прерывисто вздохнула, склонила голову и принялась быстро, небрежно писать. Она хорошо знала Петра. Знала его нелюбовь к долгим серьезным разговорам, к сценам и слезам, ко всему тому, что казалось ему безмерно скучным и отравляющим жизнь. И знала, что он будет благодарен своей любовнице за то, что она избавит его от последнего разговора. О чем им было говорить теперь?..

Запечатав письмо, Анна отдала его горничной, приказав немедленно доставить послание Петру в Английский клуб, и ушла в свою спальню. Там она села на постель и долго сидела не двигаясь, глядя в стену, на которой еще плясали солнечные зайчики, и горько улыбаясь. Слез не было. Они не пришли даже тогда, когда солнце ушло из комнаты, под занавеску вползли сумеречные тени, а Анна молча опустила гудящую голову на подушку. Она не спала; ее охватило странное, сковывающее забытье, медленно текли обрывки мыслей, думалось о каких-то пустяках, о том, что, к счастью, теперь ей никуда не придется ездить по вечерам, что, по крайней мере, Соня устроена, что этот дом, скорее всего, останется ей, Анне, что княжна Лезвицкая совсем не глупа, и Петру, возможно, даже повезло… Измучившись от этих сумбурных размышлений, Анна начала дремать и очнулась от осторожного стука в дверь. В комнате, к ее изумлению, было темным-темно.

– Даша! Это ты? Который час?

– Десятый, барыня… Спите? Гость к вам!

– Петр приехал?! – Анна торчком села на постели, схватилась за мгновенно занывшие виски. – Боже, да ты отдала ли письмо?

– Как есть исполнено-с, еще днем отдала, они и прочитавши… И сказавши, что заедут к вам на днях для… то есть явятся все едино, только не сегодня. Не Петр это Григорьич, а другой совсем господин. Черменский Владимир Дмитрич. Говорит, знакомы вы с ним.

Имя это в самом деле показалось Анне знакомым. Мучительно вспоминая, она зажгла свечу, кое-как привела в порядок волосы, похлопала пальцами по щекам и пошла в гостиную, думая о том, какой странный день сегодня: визит за визитом, и все неожиданные…

Едва увидев Черменского, Анна сразу вспомнила его. Они виделись более полугода назад, говорили всего полчаса, и тогда, после пожара, лохматый и перемазанный сажей, он выглядел кем угодно, только не офицером российской армии. Но не узнать этих светло-серых, спокойных глаз на темном от загара лице было невозможно. Анна невольно улыбнулась и сказала, протягивая руку:

– Добрый вечер, Владимир Дмитриевич.

– Здравствуйте, Анна Николаевна. – Владимир поцеловал ей руку, коротко, по-военному поклонился. Формы, впрочем, на Черменском не было, а был довольно добротный серый, в тон глазам, штатский костюм. Мягкую шляпу он держал в руке.

– Рада видеть вас у себя, – вежливо сказала Анна. Висок сильно кольнуло, она невольно поморщилась, и Черменский поспешно сказал:

– Анна Николаевна, я прекрасно понимаю, что время для визитов позднее, а мы с вами не настолько коротко знакомы, чтобы… Позвольте, я буду краток и как можно быстрее избавлю вас от своего общества. Поверьте, что… Просто обратиться мне более не к кому, а поиски мои зашли в тупик, и я не представляю…

Анна слушала эту довольно сбивчивую речь с растущим недоумением. Когда же Черменский смешался окончательно и, проворчав про себя: «Болван…», умолк, она растерянно спросила:

– Что же вам угодно? Я всей душой готова помочь, но объясните наконец внятно…

– Мне угодно узнать от вас нахождение вашей сестры, Софьи Николаевны, – явно обрадовавшись прямо поставленному вопросу, отрапортовал Черменский. И, тут же снова смешавшись под пристальным взглядом Анны, добавил: – Я понимаю, что вы вправе думать… Но, видите ли, мои намерения…

– Ваши – что? – подняла брови Анна. Это была игра: все его намерения она уже поняла и сейчас едва удерживалась от смеха, глядя на смущенное лицо Черменского. Пока он думал, что сказать, Анна громко позвала:

– Даша! Чаю нам и закусок в маленькую гостиную! И – никого не принимать!

– Слушаюсь! – любопытное лицо горничной просунулось в дверь. – А ежели Петр Григорьич изволят?..

– Тем более! Прошу вас, Владимир Дмитриевич.

Они прошли в небольшую комнату с зелеными штофными обоями, расположились за круглым столом, покрытым зеленой же бархатной скатертью; Анна сама зажгла свечи. Горничная принесла чай; Анна, подумав, попросила еще бутылку вина и заставила Черменского выпить бокал («На улице так холодно, не спорьте»). На самом деле она рассчитывала, что после этого ему легче будет говорить. Так и вышло: спустя несколько минут Черменский, поминутно отпивая от второго уже бокала и напрочь забыв об остывающем в чашке чае, говорил не останавливаясь. Говорил о том, как все эти месяцы искал Софью по городам, как побывал вслед за труппой Чаева в Калуге, Рязани, Тамбове и Серпухове, как в Орле нашел вернувшегося из Казани самого Чаева, занятого набором новой труппы, который заявил, что никогда не виделся с девицей Софьей Грешневой и тем более не мог принять ее в труппу, поскольку ни средств, ни свободного ангажемента у него тогда не было.

– И тогда я вспомнил о вас, – с натянутой усмешкой закончил он. – Ведь вы – единственная родственница Софьи Николаевны, и, вероятно, она написала вам о своем нахождении при первой же возможности. Это ведь правда?

– Да, она мне пишет, – медленно, глядя прямо в светло-серые глаза, сказала Анна. – Она действительно не нашла этого… Чаева, но смогла устроиться в другую труппу и сейчас играет на сцене.

Анна замолчала. Молчал и Черменский, выжидательно глядя на нее. Когда молчание стало уже неприличным, он со вздохом сказал:

– Анна Николаевна… Разумеется, я не могу ничего от вас требовать. Вы вправе опасаться за свою сестру, вправе не доверять первому встречному, коим я для вас являюсь, но… Но я, собственно, явился к вам просить руки вашей сестры, и…

– Как? – Анне показалось, что она ослышалась. Черменский повторил. Анна взялась пальцами за виски, недоверчиво улыбнулась: – Руки Софьи? Вот так, без приданого? При всей сомнительной нашей репутации? Мне ведь известна ваша семья, Владимир Дмитриевич, я была представлена когда-то вашему отцу, генералу Черменскому. Насколько я могу знать, вы богаты.

– Я единственный наследник отца.

– Я не буду расспрашивать об обстоятельствах, из-за которых вы не живете дома, но… Вы еще не лишены наследства?

– Надеюсь, нет, – серьезно ответил Владимир. – По крайней мере, причины для этого не существует.

– И тем не менее вы готовы жениться на Софье?

– Да.

– После того, как были знакомы с ней один день?

– Одну ночь, – машинально ответил Владимир. И тут же скулы его залились горячим румянцем. – Бог мой, Анна Николаевна… Ради бога, простите меня, я не имел в виду… Вот болван! Вы, конечно, можете мне не верить, вы меня не знаете, но клянусь честью…

– Я знаю Софью, – спокойно остановила его Анна. – Разумеется, между вами ничего не могло быть. Скажите, она… м-м… знает о ваших намерениях?

– К сожалению, нет, – пожал плечами Владимир. – У меня не было возможности…

– Так напишите ей, Владимир Дмитриевич, – улыбнувшись, сказала Анна. – И отправляйтесь сами вслед за письмом. Вам надобно спешить, вы должны понимать, что такое жизнь актрисы. Выгодный ангажемент из соседней губернии – и опять не найти следов.

– Вы согласны? – Владимир вскочил из-за стола.

– Согласие вам даст Софья. Со своей стороны скажу, что не буду мешать. Напишите ей прямо сейчас, я сообщу вам адрес. И сядьте, ради бога, вы сейчас перевернете стол.

Садиться Владимир не стал. Обойдя стол, он взял протянутую руку Анны, бережно поцеловал ее. Серьезно сказал:

– Теперь вы всегда и во всем можете рассчитывать на меня. Надеюсь всегда оставаться вашим другом. Даже в том случае, если Софья Николаевна мне откажет.

– Надеюсь, что не откажет, – также без улыбки ответила Анна. – Оставайтесь здесь, Владимир Дмитриевич, Даша сейчас принесет вам перо и бумагу. А меня извините, я покину вас ненадолго.

Когда спустя полчаса Анна вновь вошла в зеленую гостиную, Владимир спал, неудобно прислонившись к жесткому диванному валику. Несколько листов бумаги, скомканные, лежали на скатерти, один, сложенный вчетверо, был прижат чернильницей. Свечи оплыли почти до основания и угрожающе мигали, готовясь погаснуть. С минуту Анна колебалась; но затем все же прокралась на цыпочках к столу, приподняла чернильницу и развернула письмо.

Оно было коротким. Последние строки Анна дочитывала с улыбкой. Закончив, она аккуратно сложила бумажный лист, снова подсунула его под чернильницу, прикрыла молодого человека своей тяжелой шалью и задула свечи.

Рано утром, еще в сумерках, Владимир вышел из дома Анны. Хозяйка, несмотря на предрассветный час, сама вышла проводить его и стояла рядом с ним у крыльца.

– Простите меня еще раз, Анна Николаевна, – сокрушенно каялся Владимир. – Просто позор: заснуть на диване в чужом доме, как пьяный гусар у… Впрочем, неважно.

– В самом деле неважно, – зевнув, улыбнулась Анна. – Боюсь только, что диван этот слишком жесткий. Вряд ли вы хорошо выспались.

– Спал как сурок, – развеял ее сомнения Владимир. – Поверьте, после привокзальных гостиниц ваш рекамье – просто облако в раю.

– Когда вы отправляетесь?

– Прямо сейчас.

– Что ж, счастливого пути. Ваше письмо я отправлю нынче же сама.

– Благодарю вас, Анна Николаевна, – снова сказал Владимир. Анна улыбнулась, кивнула и шагнула назад, за дверь. А Владимир быстро зашагал по заметенной снегом тропинке к калитке.

Вдоль забора прыгал по сугробам замерзший Северьян.

– Знаете что, Владимир Дмитрич, свинство это! – сердито заявил он, когда Владимир приблизился. – Обещали до ночи в гостиницу явиться, а сами?.. Мне что думать прикажете? Что вас зарезали в переулке где-то? Неужто упредить не могли? Я полночи в гостинице как на гвоздях просидел, а вторые полночи, как цуцик, здесь, под забором, пропрыгал… Спасибо, горничная в этом дому жалистная, пустила в кухню…

– Ты не упер чего? – подозрительно спросил Владимир.

– Да как же можно-то у будущей родни? – оскалил зубы Северьян. – Ну дак что, Владимир Дмитрич? Просватал я вас?

– Почти что так… Да что ты ржешь, дурак? Есть хочешь?

– Нет еще…

– Ну, так поехали на вокзал! Может, еще успеем на утренний! Лови извозчика!


На Ярославском вокзале толпился народ: ждали прибытия поезда. Уже рассвело, серое небо обещало вновь рассыпаться снегом, под ногами у извозчичьих лошадей сновали воробьи, пронзительно голосили торговки бубликами и сбитнем, по зданию вокзала шли обмотанные платками бабы, мужики в серых малахаях и растрепанных шапках, дамы в строгих платьях и полушубках, господа в приличных пальто с куньими воротниками, торговцы-татары, цыгане, оборванцы всех мастей… Две усталые проститутки сонно переговаривались у выхода на площадь; одна безуспешно пыталась закурить на ветру папиросу. Владимир подал ей огня; жестом отверг вялое предложение «прогуляться до фатеры» и огляделся в поисках убежавшего к кассам Северьяна. Того не было видно. Владимир отошел к путям, достал пачку папирос, вытащил одну, закурил… и выронил папиросу на снег, услышав внезапно за спиной знакомый, чуть дребезжащий стариковский голос:

– Осподи! Владимир Дмитрич? Неужто вы?!

Владимир обернулся. Перед ним, широко открыв рот и слезящиеся, покрасневшие от ветра глаза, стоял старый Фролыч – управляющий отцовским имением.

– Это я, Фролыч, – растерянно сказал он. – Здравствуй. Да что ты, право, вздумал…

– Осподи… Владимир Дмитрич… – Старик, протяжно шмыгнув носом, поцеловал упирающегося Владимира в плечо и попытался было чмокнуть и руку, но ее Владимир успел отдернуть. – Осподи, вот ведь встреча-то… А мы-то уж… Мы-то уж чего только не думали… Думали, что сгинули вы навек, что и свидеться не доведется… Ведь пять лет цельных… Почитай, сиротами остались…

– Как – сиротами? Фролыч, ты что такое несешь? – озадаченно спросил Владимир. И испугался совсем, увидев, что старик по-настоящему плачет, сморкаясь и неловко вытирая лицо рукавом тулупа. – Старина, да что стряслось?

– То и стряслось, что… Ох, извиняйте, счас… Ить всамделе сироты мы теперь, Владимир Дмитрич… Вас-то не сыскать было…

– Что с отцом? – глухо спросил Владимир. Сердце, прыгнув, остановилось под горлом.

– Преставившись батюшка ваш. Сразу после Рождества скончались. Удар был.

– А… что же Янина Казимировна?

– Так ведь из-за них все и вышло. – Фролыч снова протяжно, основательно высморкался в снег, перевел дыхание, последний раз провел по глазам растрескавшейся ладонью. Глядя прямо в глаза Владимиру, сказал: – Уехали Янина Казимировна. С соседом, помещиком Мартыновым, за границу уехали, ночью он ее увез. И ведь как ихнее превосходительство не уследили, как не подумали!.. Ведь вся дворня болтала, что неспроста этот Мартынов всю зиму у нас в гостях просидел, на фортепьянах с барыней играл, книжки всякие ей возил… Вот и довозился, прости господи. Стало быть, уехали они, а мужу законному только писульку на комоде оставили. Ихнее превосходительство прочитали, к себе в кабинет ушли и закрылись. К завтраку не вышли, к обеду не вышли, к ужину уж я обеспокоился… Дурак старый, нет чтоб раньше всполохнуться… Звали-звали – без толку, потом уж дверь, благословясь, сломали… а ихнее превосходительство на полу лежат без движенья. Кинулись мы за лекарем, да уж что толку…

– Значит, Янины нет, а батюшка умер… – медленно проговорил Владимир.

– А я, а я о чем вам толкую! – старик всполошился, как снесшаяся курица. – Владимир Дмитрич, вы уж, побойтесь бога, не уезжайте! Ведь это чудо небесное, что я вас тута встретил, а то бы ищи снова ветра в поле! Куда же вы исчезли-то? Ведь пять лет, шутка ли? И ни слуху ни духу… Что с имением-то будет, с делами, с хозяйством? Воруют ведь, проклятые, я за всем уследить не могу, да и как без хозяев-то?.. Без хозяев, сами знаете… Даже завещание батюшки вашего так невскрытое в конторе, в городе, и лежит, без наследников как вскрывать-то? Ох, слава богу, что вы объявились! – Старик вдруг бухнулся на колени прямо в грязный, коричневый снег и истово закрестился на недалекую церковь. Через его голову Владимир видел маячившего в двух шагах Северьяна с вопросительной гримасой на лице. Владимир сделал ему знак приблизиться. Молча поднял с колен Фролыча, отряхнул старика от снега и сумрачно сказал Северьяну:

– Сдавай билеты. Мы едем в Раздольное.

Глава 8

Софья. Дебют

– Да, и я прямо так ему и сказала! Прямо так и провозгласила: «Если эта бесталанная дрянь будет играть Офелию – я застрелюсь прямо перед домом губернатора! А все знают, как их превосходительство благосклонно ко мне относился и какие букеты изволил присылать к бенефису! Скандал будет страшнейший, безобразный, вам не спасти труппу и не собрать сборов! И если бы вы слышали, что эта скотина мне ответила!.. Нет, не могу это повторить, не могу, не могу…

С авансцены, где вокруг примы Купавиной столпились актрисы на выходах и комические старухи, донеслись великолепно исполняемые рыдания. Софья невольно поморщилась; посмотрела на сидящую напротив Мерцалову, ведущую драматическую актрису труппы: молодую женщину лет двадцати шести, с темным цыганским лицом и большими черными глазами. Мерцалова чуть заметно кивнула в сторону Купавиной, горько и насмешливо усмехнулась и снова перевела отрешенный взгляд на пыльную декорацию к «Ричарду III». Мадемуазель Мерцалова была на шестом месяце беременности, и мешковатое коричневое платье из дешевой саржи оказывалось не в силах это скрыть.

– Господа, господа, все по местам! Где Гамлет? – раздался отчаянный голос антрепренера Гольденберга, и статистки, как вспугнутые птицы, кинулись врассыпную. – Гамлет! Гамлет! Василий Львович, ну вы же меня без ножа зарежете! Последняя репетиция, Лаэрт в запое, Офелия не знает роли, а Гамлет изволит являться с похмелья! Первый спектакль после Великого поста – и такой конфуз! Ей-богу, брошу, брошу все и уеду в Бессарабию пшеницей торговать!

– Вот-вот, самое место, – не очень тихо произнесла Мерцалова, не поднимаясь с места. Гольденберг, низенький и приземистый, в своем пыльном черном сюртуке уморительно похожий на пингвина из книги Брема, повернулся к ней всем телом, нахмурился было, но Мерцалова уже снова равнодушно смотрела в сторону, и антрепренер махнул рукой:

– Па-а-а местам! Офелия! Софья Николаевна, что же вы? Ваша сцена репетируется!

Софья встала с бутафорской тумбы, неловко задев занавес и подняв тучу пыли, заигравшую в широком солнечном луче, бьющем из окна. Это был первый солнечный день с начала весны, даже здесь, в зале, было слышно, как звонко капает вода с покрывающих скат крыши сосулек и с какой суматошной веселостью гомонят в ветвях влажных, голых деревьев птицы. Но настроение у Софьи было нерадостное, и репетировать совсем не хотелось – несмотря на то, что ей досталась роль, о какой актрисы мечтают годами.

Каким же чудесным, замечательным ей казалось все осенью, в первые дни пребывания в театре! Как прекрасно, казалось, все складывается! В труппе ее приняли хорошо. Даже гранд-кокетт Режан-Стремлинова, та самая дама с рыдающим голосом, встреченная Софьей в самый первый день в кабинете антрепренера, убедившись в том, что новенькая – не актриса, а принята всего лишь статисткой, благосклонно покивала ей и позволила обращаться за советами. Молодые же девицы на выходах, инженю и травести, приняли Софью и вовсе восторженно, с писком и объятиями, как институтки. Ей тут же надарили всяких пустяков, от почти новых чулок до затрепанного тома Шекспира, забросали вопросами, взахлеб рассказывали собственные истории, и после получасовой беседы с этой бедно одетой, веселой, шумной ватагой девиц Софья почувствовала страшную головную боль. В Грешневке они с Катериной месяцами довольствовались обществом друг друга и Марфы, беседы со старостой и постоянная ругань с мужиками из-за дров, сена и денег, разумеется, в счет не шли, и долгих задушевных разговоров Софье вести было не с кем.

Более всех ей понравилась Мария Мерцалова, драматическая актриса, пришедшая на репетицию под руку с героем-любовником и трагиком Снежаевым. Мерцалова просто поздоровалась с новой статисткой за руку, сказала несколько любезных фраз и, не впав, к облегчению Софьи, ни в какие душевные откровения, сразу же взошла на пустую сцену, откуда и позвала низким, красивым голосом:

– Ну же, друг мой, пора начинать! Вы помните, что мы вчера говорили про монолог?

Снежаев, сбросив пальто на ряд кресел, взбежал на сцену, его каштановые волосы взлетели пышной волной, статистки и инженю дружно ахнули и закатили глаза.

– Все эти дуры в него тут влюблены, – тут же сообщила Софье комическая старуха Ростоцкая, еще совсем не старая, полная дама лет сорока пяти с веселым лицом и густыми черными бровями, похожая на рыночную торговку где-нибудь в Малороссии. – Все до единой письмами забрасывают, и платочки надушенные шлют, и в кулисах во время «Гамлета» вздыхают! Курицы безмозглые, одно слово… Уж брюхатил их Васька, брюхатил – все не впрок… Ты-то смотри не попадись! А что морщишься? Привыкай, девушка, тут тебе не гимназия, а театр, нравы жестокие…

Софья, которую в самом деле покоробили слишком прямые слова Ростоцкой, промолчала, принужденно улыбнулась, не желая с первых же минут показаться невежливой, и поспешно уставилась на сцену, где Снежаев уже что-то провозглашал, то хватаясь руками за растрепанную каштановую голову, то вскидывая их вверх. Мерцалова слушала его, стоя рядом со стулом и держась обеими руками за его спинку. Высокая, стройная, в черном платье и сама вся темная, как бронзовая статуэтка, с гладким узлом густых волос на затылке, с упорным, неулыбающимся взглядом черных, немного близко посаженных глаз, она казалась Софье похожей на еврипидовскую Медею.

– Вот Машка – талант! – словно угадав мысли Софьи, объявила на весь театр Ростовцева и тут же ткнула Софью локтем, мигнув в сторону закусившей губы при этих словах Режан-Стремлиновой. – На нее в «Гамлете» все купечество любоваться ходит, букетами заваливают, от общества любителей театра серьги бриллиантовые поднесли, летом у князя под Калугой на содержании жила, наши все локти кусали от зависти…

– Ольга Карповна, а это… обязательно? – осторожно спросила Софья. – Обязательно – на содержание?..

Похожие на вишни глаза Ростоцкой сузились; казалось, она вот-вот громогласно рассмеется. Но комическая старуха лишь покачала головой:

– Ишь… Молодая ты еще.

Софья снова сочла за нужное промолчать и с удвоенным вниманием уставилась на Мерцалову, как раз начавшую в этот момент монолог Офелии. Тяжелый, красивый голос звучал ровно и спокойно, завораживая, как древняя песня. Ни единым жестом, ни движением ресниц Мерцалова не сопровождала чтение, руки ее по-прежнему покойно лежали на спинке стула.

– Уж как она просила ей Гертруду дать, когда Плисковская с гусаром сбежала… – задумчиво сказала Ростоцкая, тоже не сводя взгляда с прямой черной фигуры на сцене. – Ей по всей стати она подходит, даже Гольденберг соглашался. Да какое там! Режанка такую сцену закатила – потолок от визгу лопался! С ней спорить – здоровье не беречь…

Софья подумала про себя, что в роли преступной королевы Гертруды Мерцалова, вероятно, и в самом деле была бы великолепнее гранд-кокетт. И убедилась в этом, когда подошло время диалога Гамлета и Гертруды. Под молчаливым наблюдением Гольденберга, сидящего, как петух на насесте, на краю сцены, Снежаев-Гамлет начал, бегая по сцене и ломая руки, упрекать свою мать Гертруду в убийстве отца. Режан-Стремлинова не отставала от него, то усаживаясь на золоченый трон в крайнем негодовании, то порывисто вскакивая с него и устремляясь вслед за Гамлетом, что выглядело, при ее длинном тяжелом одеянии несколько потешно, то закатывая глаза и размахивая руками, как ветряная мельница. От этого бестолкового мельтешения на сцене у Софьи зарябило в глазах, и она невольно подумала, что Гамлет и Гертруда напоминают не средневековых, величественных дворян, а купеческое семейство, спорящее из-за наследства скончавшегося папеньки. В довершение ко всему на истошный вопль Гамлета: «Валяться на продавленной кровати и любоваться собственным пороком!!!» Режан-Стремлинова заголосила еще отчаяннее: «О, Гамлет, пощади!..» – и вдруг умолкла, нахмурив красивые брови. Даже Софье стало очевидно, что Гертруда забыла роль.

– Боже праведный, Анфиса Михайловна, сколько же можно… – сморщившись, начал было Гольденберг, но в этот момент с первого ряда кресел поднялась Мерцалова и отчеканила своим низким, великолепным голосом:

– Твои слова – как острия кинжалов, и режут слух… И сердце – пополам!

В короткой, произнесенной нарочито спокойно фразе звенели и боль, и ярость, и отчаяние упрекаемой сыном матери. Все разом обернулись к Мерцаловой, как ни в чем не бывало снова опустившейся в кресло, Снежаев весело, по-мальчишески улыбнулся ей, Ростоцкая подмигнула, даже Гольденберг одобрительно крякнул. Режан-Стремлинова швырнула на пол свой монументальный парик с короной, поднявшие тучу пыли, процедила:

– Нет, это не-вы-но-си-мо! Несносно! Я отказываюсь играть!!! – И, чеканя шаг, ушла за кулисы. В стайке статисток послышалось хихиканье. Мерцалова сидела, безмятежно улыбаясь. Снежаев вдруг расхохотался на весь театр, заливисто и звонко:

– Браво, браво, Маша! Прямо на лопатки!

– Ничего смешного не вижу! – мрачно заметил Гольденберг. – Благодаря вам, молодые люди, мы на Рождество останемся без Гертруды! Знаем мы эти припадки оскорбленного самолюбия, наблюдали не раз… Марья Аполлоновна, попрошу вас больше не вмешиваться в репетицию, у вас есть своя роль! И не из последних, смею напомнить! Ей-богу, еще одно подобное вмешательство – и я Офелию отдам Ольге Карповне!

Но тут уж грянул хохотом весь театр, и громче всех гремела, откинувшись на спинку кресла и вытирая слезы, сама Ростоцкая. Вскоре вернулась, демонстративно поднося платок к глазам, Режан-Стремлинова, репетиция возобновилась, и Мерцалова до ее конца сидела спокойно, поднимаясь на сцену лишь для монологов Офелии. Гранд-кокетт метала на нее испепеляющие взгляды, но Офелия была невозмутима, как греческая царица. Софья была покорена. И поэтому, когда после репетиции Мерцалова сама подошла к ней и приветливо пригласила пожить в снимаемом ею доме попадьи Свекловой («Нам с Васей слишком дорого на двоих целый дом, а так удобно, всего две улицы от театра!»), Софья была рада до умопомрачения.

Вечером они с Марфой обустраивались в задней комнате небольшого, в самом деле удобного и теплого домика. Узнав, что у новенькой нет ни кола, ни двора, ни денег, актрисы и статистки натащили в комнату целый ворох разнообразной рухляди, среди которой были и подушки, и старенькое лоскутное одеяло, и посуда, а старуха Ростоцкая прислала с театральным сторожем целый самовар и к нему – две банки варенья. Довольная Марфа разложила это все по полкам, постелила Софье на кровати, а себе – на печи, раскатала на некрашеном столе кусок холста и объявила:

– Стало быть, не пропадем, Софья Николаевна! Вы себе играйте, коль уж в актерки взяли, тоже какая-никакая должность, и пять рублев за месяц – деньги приличные, а мы тоже свое дело знаем. Я уж, пока вы спектаклю смотрели, и белошвейную мастерскую отыскала, и холста мне в долг дали, сейчас рубашек нарублю, а затем и с божьей помощью вышивать начну. Еще бы карасина найти поболе, темнеет-то теперь рано…

– Возьми деньги, купи завтра керосин… – сонно сказала Софья, растягиваясь на кровати. От тепла ее разморило, весь сегодняшний день – суматошный, яркий, полный впечатлениями – мелькал перед глазами, как пятна волшебного фонаря, веки опускались сами собой.

– Барышня! Софья Николавна, эй! А покушать? А раздеться?! Да что же это делается?! – всполошилась Марфа, вскакивая из-за стола, но Софья уже спала, растянувшись на кровати и блаженно улыбаясь во сне. Ночью ей приснилась комическая старуха Ростоцкая в парчовом платье королевы Гертруды и принц Гамлет со спокойными серыми глазами Владимира Черменского.

Вскоре пошли спектакли и репетиции. Софья вместе с другими юными статистками в белом хитоне выходила на сцену в «Юлии Цезаре», сидела в толпе придворных в «Макбете» и изображала девушку из толпы в «Грозе». Труппа Гольденберга ставила главным образом пьесы Островского и Шекспира – сильно, впрочем, урезанного и подогнанного под вкусы мелкого купечества, составляющего главную часть публики. Вначале Софью приводило в ужас такое обращение с великим драматургом, которого она читала и перечитывала в Грешневке бесконечно и считала вторым после Пушкина гением. Но после она поняла, что иначе и нельзя было: мещанам и молодым купцам с их полуграмотными дамами было бы просто не под силу высидеть шестиактного «Гамлета», слушая малопонятный текст, и театр быстро бы остался пустым. Большим успехом пользовались водевили и дивертисменты – своего рода концерты, на которых актерами театра читались стихи и большие куски классических произведений, исполнялись романсы и русские песни. В одном из таких концертов сразу после Рождества Гольденберг собирался выпустить и Софью с небольшим романсом «Ветвь сирени», но буквально накануне вечера дебютантка заболела и осипла. Ее номер пришлось снять. Софью это не очень опечалило; в глубине души она была уверена, что театральные подмостки – не для нее, и довольствовалась маленькими выходами с подносом или письмом и беготней по сцене вместе с другими статистками. Да и какая из нее актриса, если она даже в настоящем театре ни разу не была и все содержание пьес знает по рассказам Анны и по книгам? Вот Маша Мерцалова…

Мерцалова, по мнению Софьи, была актрисой настоящей, ничуть не меньше никогда не виденных ею московских прим Федотовой и Садовской, о которых много говорили в театре. Это ее мнение только усилилось после того, как Софья увидела Мерцалову в комической роли Липочки в «Свои люди – сочтемся». Изящная, прекрасная, как Медея, Мерцалова так искусно замазала свои великолепные брови белилами и охрой, так щедро налепила веснушек, так безжалостно прикрыла соломенным париком гладкий узел волос, что изменилась до неузнаваемости, превратившись в купеческую дочку, «танцам и по-французски год обучавшуюся» и мающуюся без благородного жениха. На сцене Мерцалова потешно семенила в безвкусном наряде, говорила с забавной замоскворецкой неграмотностью, вытирала нос кулаком и тут же обмахивалась кружевным платочком. Зрители покатывались со смеху и вызывали актрису без конца, галерка и партер орали в унисон: «Мерцалову! Мерцалову-у-у!!!», после спектакля ее завалили букетами, а от купеческого общества поднесли огромную брошь с гранатами. Гольденберговские премьерши зеленели от зависти; у Режан-Стремлиновой, по уверениям старухи Ростоцкой, со дня на день должна была разлиться желчь. Но Марью Мерцалову эти страсти внутри труппы, казалось, не трогали. И в театре, и дома она была ровна и спокойна; часто Софья слышала из своей комнаты, как актриса ходит вдоль стены, нараспев читая очередную роль, как спорит со Снежаевым, своим любовником, часто играющим с ней в паре, и как любой спор заканчивается громким смехом и звуками поцелуев. Тем удивительнее для Софьи было однажды ночью проснуться от явственных звуков рыданий за стеной. В изумлении она приподнялась на локте, долго вслушивалась в придушенные всхлипывания, чуть было не собралась постучать к соседям, но вовремя сообразила, что от этого может быть только хуже. Но наутро, на репетиции, Мерцалова опять была спокойна, весела и ровна, тонко язвила в адрес злопыхающей Режан-Стремлиновой, великолепно провела выученный накануне монолог Лидии из «Бешеных денег», и Софья почти уверилась в том, что ночные рыдания из-за стены ей приснились.

В один из дней масленичной недели, когда театр был полон, давали «Грозу». Софья, которая должна была играть прислугу в доме Кабанихи, гримировалась в одной уборной с Мерцаловой. Та была неожиданно не в духе, то и дело, чертыхаясь сквозь зубы, роняла банки с белилами и сурьмой, букет оранжерейных роз, присланный поклонником, купцом Дементьевым, отправила обратно, сделала довольно резкий выговор костюмерше за измятое платье, а на осторожный вопрос Софьи, здорова ли она, неожиданно расплакалась.

Испуганная Софья бросилась запирать дверь. Среди актрис было не принято искренне рыдать на людях, и она была уверена, что, успокоившись, Мерцалова сразу же пожалеет о своей несдержанности. Так и вышло: едва придя в себя, Мерцалова процедила: «Черт бы вас всех…», одним духом вытянула полграфина воды, забывшись, плеснула себе в лицо, застонала от бешенства, увидев в зеркале размазанную и потекшую маску грима, и, кинувшись к умывальнику, принялась яростно смывать белила.

– О, черт, черт, проклятье… Выход через пять минут…

– Марья Аполлоновна, что случилось? – осторожно спросила Софья. Мерцалова не ответила. Торопливо закончив умываться, она бросилась к зеркалу восстанавливать грим, за дверью уже стучали и звали: «Мадемуазель Грешнева, на выход! Марья Аполлоновна, вам через минуту!» Софья больше не могла ждать; накинув на голову платок и подхватив передник, она отперла дверь и выбежала в кулисы под стоны Гольденберга. А еще через несколько минут, отыграв свою крошечную роль и дождавшись смены декораций, она из кулис наблюдала за игрой Мерцаловой.

Та, как всегда, была бесподобна. Если бы Софья не видела своими глазами истерику в уборной, то никогда бы не поверила, что эта то заливисто смеющаяся, то грустно думающая о чем-то Катерина недавно плакала навзрыд, зажимая ладонью рот. Единственным, что выдавало Мерцалову, была болезненная, до синевы под скулами бледность и лихорадочный блеск глаз. Когда же начался диалог Катерины с Варварой, Софья почувствовала неладное. Бледность Мерцаловой стала мертвенной; произнося слова роли, она то и дело запиналась, кусала губы, принуждая себя к улыбке, Софья видела выступившую на ее лбу испарину. Рядом уже изумленно перешептывались другие актеры. Улыбаясь из последних сил, Мерцалова довела до конца последнюю фразу, напевая, ушла под аплодисменты зала за кулисы – и упала на руки Бориса – Снежаева.

– Боже мой! Воды! У нее обморок! – Снежаев, подхватив бесчувственную актрису на руки, понес ее в уборную. Следом побежала взволнованная толпа актеров и обслуги, возглавляемая громко причитающим Гольденбергом:

– Вот так всегда! Вот так, бог ты мой, всегда!!! Посреди спектакля! Не закончив действия! Хлоп – и в обморок! Да что же вы со мной делаете, господа?!

– Вы же видите, Аркадий Соломонович, она нездорова! – вышла из себя Софья. – Принесите лучше воды! Василий Львович, кладите сюда, на кушетку… Марья Аполлоновна! Марья Аполлоновна! Вы меня слышите? Надо распустить ей корсет… Позовите врача!

Нагнувшись над лежащей Мерцаловой, Софья быстро принялась расстегивать пуговицы ее ворота. Из-за ее плеча растерянно наблюдал за происходящим Снежаев. Примчался Гольденберг с кувшином воды. Софья, которая и сама не очень хорошо представляла, как обходиться с упавшими в обморок, намочила платок, положила Мерцаловой на лоб. Кто-то сунул ей флакончик солей.

– Марья Аполлоновна! Маша! Да что же с тобой?!! – воззвал Снежаев, и ресницы Мерцаловой вдруг дрогнули. Не открывая глаз, она сказала:

– Все – вон. Соня Грешнева, останься, сделай милость, помоги с корсетом… Вася, и ты иди. Аркадий Соломонович, я сейчас выйду, не объявляйте публике ничего.

– Через десять минут, Марья Аполлоновна…

– Хорошо… Уйдите все, ради Христа.

Через мгновение уборная опустела. Последним вышел обиженный и все порывающийся остаться Снежаев, и Софья с Мерцаловой остались одни.

– Ох… – Мерцалова тяжело поднялась с кушетки, поднесла было руки к растрепавшимся волосам, но тут же опустила их и принялась расстегивать еще ниже ворот платья. – Соня, помоги со шнурками… Корсет надо растянуть.

– Может, убрать его совсем? – предложила Софья, недоумевая, зачем Мерцаловой при ее античном телосложении понадобилась эта инквизиторская конструкция из пластин китового уса и крученых шелковых шнурков. Но Мерцалова резко взмахнула рукой; Софье показалось даже, что она испугана.

– Нет!!! Оставь… Просто распусти немного; кажется, я со шнуровкой перестаралась… с непривычки. Вот так… Да… так… Уф-ф… Хорошо как! Ну вот, можно застегивать!

– Марья Аполлоновна, на сцену, на сцену! Вы меня убиваете! – раздался из-за двери умоляющий голос антрепренера. Мерцалова схватила со стола графин, сделала несколько больших глотков из горлышка, поправила кое-как завязанные Софьей шнурки корсета и, набросив поверх них шаль, бросилась в распахнувшуюся перед ней дверь уборной. Через минуту до Софьи доносились звуки ее чудного, низкого голоса, читающего знаменитый монолог Катерины о любви и свободе.

Больше в кулисы Софья не пошла и до конца спектакля просидела в уборной, машинально допивая воду из полупустого графина. Она слышала поднявшуюся в зале овацию, от которой, казалось, вот-вот рухнет потолок, дружный рев сотни глоток: «Мерцалова! Браво, Мерцалова! Катерина! Просим! Просим! Просим!!!»; мимо открытой двери уборной пронеслась, вся в слезах, с искаженным от бешенства лицом, Режан-Стремлинова, игравшая Кабаниху. Чуть позже, когда шум в театре еще не стих и аплодисменты по-прежнему гремели, в уборную быстрым шагом вошла едва видная за огромной охапкой цветов Мерцалова. Бросив цветы, как сноп сена, на кушетку, она хрипло сказала:

– Какая удача, Соня, что ты еще тут… Помоги снять костюм. Я еле на ногах стою. Нужно быстро уйти через черную лестницу, там купцов набилось у главного входа, дожидаются, проклятые…

– Василия Львовича не подождете? – Софья, стиснув зубы, сражалась со шнуровкой, но даже через твердые пластины корсета почувствовала, как вздрогнула Мерцалова.

– Васю?.. Боже сохрани. Все? Теперь умыться – и бежать.

– А… как вы себя чувствуете? – растерянно спросила Софья. – Как же вы – одна? Позвольте, я провожу… Все равно мне тоже уходить.

Мгновение Мерцалова пристально разглядывала лицо Софьи. Затем как-то разом потемнела, устало кивнула и принялась одеваться. В молчании они покинули театр через черный ход, почти бегом пересекли темные, неосвещенные задворки, прошли по заснеженным улицам, в молчании взошли на порог дома, двумя словами простились в непроглядной тьме сеней, и Софья шагнула в сторону выбивающейся из-под плотно закрытой двери полоски света.

В комнате ярко горела керосиновая лампа, пахло грибами, мятой, помадой для волос «Резеда». Марфа, с дюжиной булавок во рту, вся окруженная раскроенными рубашками, ожесточенно вертела колесо швейной машинки. Софья до сих пор не понимала, на какие доходы Марфе удалось приобрести столь ценную вещь, но на все ее расспросы следовало лишь мрачное: «У вас свои дела, у нас – свои. Что надо и не надо – очень даже разумеем».

– Ну, что, барышня? – выплюнув изо рта булавки, поинтересовалась Марфа. – Как там спектакля ваша? Много вам хлопали?

– Мне-то что было хлопать? – через силу улыбнулась Софья. – Ох, как я устала… И как это люди главные роли по два часа играют? Ей-богу, легче дрова пилить. Помнишь, как мы с тобой в Грешневке березовые чурки топором кололи?..

– Я-то помню, а вы забывайте. И не рассказывайте никому, – сурово велела Марфа, вылезая из-за машинки и тяжело двигаясь к Софье. – Пальтишко бы сняли, вон уж лужа натекла.

Софья послушно сбросила пальто, повесила его на гвоздь за дверью и тяжело опустилась на сундук, вытянув ноги в неснятых, облепленных снегом валенках. Марфа опустилась перед ней на колени, ворча, сняла валенки, принялась растирать занемевшие ноги барышни.

– Уф… Нет уж, вы на главные роли не проситесь. Оченно нам нужны беспокойства эти да уставанья, вы вон и от «кушать подано» на ногах не стоите.

От ее ворчанья, монотонного и такого привычного, от запаха съестного, от мягкого тепла, идущего от печи, Софью потянуло в сон.

– Представляешь, какой ужас сегодня был… – сквозь наваливающуюся дремоту пробормотала она. – Марья Аполлоновна в обморок прямо чуть ли не на сцене упала! Кажется, слишком сильно затянула корсет… Едва-едва успели привести в чувство…

– М-да… – Марфа унесла валенки в сени, и голос ее оттуда звучал невнятно. – Это они напрасно даже очень сделали. В ихнем-то положении перетянуться да еще в омморок не упасть – мудрено будет.

– В каком положении? – удивилась Софья, но Марфа не ответила, а переспрашивать уже не было сил. Нечеловеческим усилием Софья подняла себя с сундука, дошла до стола, села и стала ждать, пока Марфа положит ей картошки с грибами. Ресницы слипались сами собой, огонь керосинки прыгал и двоился перед взглядом, и Марфа, видя засыпающую на глазах барышню, с удвоенной силой загремела крышкой.

Среди ночи Софья проснулась от грохота и воплей за стеной. Морозный свет месяца клином лежал на стене. В окне дрожала большая синяя звезда. Из-за отодвинутой занавески на полатях выглядывала растрепанная голова Марфы.

– Да вы бы спали, Софья Николавна, – сердитым шепотом сказала она. – Нехай сражаются, ихнее дело семейное, а вы спите…

– Это Марья Аполлоновна? И Снежаев?! – поразилась Софья, никогда не слышавшая от соседей таких бурных проявлений чувств. Марфа только зло засопела. Крики становились все громче: орал ведущий трагик труппы:

– Тварь! Подлая, мерзкая тварь! Столько скрываться! Столько таить! Так великолепно лгать! Боже мой, как ты могла, как ты только смела, бессовестная дрянь!!! – гремел голос Снежаева, напрочь, казалось, забывшего о чужих людях за тонкой деревянной стенкой.

– Я – могла! Я – смела!!! – перекрывал его роскошный голос Мерцаловой, даже сейчас звучавший, как в сцене из «Макбета». – Мне нечего было больше делать, слышишь, ты!.. А ты мог думать, будто бы я… В самом деле – влюблена – в тебя?! Ха! Ха-ха-ха! В такую бездарность! Клоуна на подмостках! Приказчика в любительском театре! Только сопливые гимназистки могут рыдать над твоим выморочным Гамлетом, ха! А я, я…

– Проклятая тварь!!! – Такого яростного рева Софья не слышала у актера даже в «Отелло» в последнем акте. – Ты заплатишь мне за это, и твой подлый язык я вырву!..

– Ох, а ведь, ей-богу, вырвет… – пробормотала Марфа, кулем плюхаясь на пол с полатей и хватая висящее на стене ружье.

– Марфа, глупая, брось, ты его застрелишь еще нечаянно! – испуганно закричала Софья, прыгая с постели и кидаясь следом. За стеной уже слышался истошный крик Мерцаловой, грохот падающей мебели и совсем уж несценическая ругань ведущего актера труппы. В темных сенях Софья столкнулась с рычащим, как собака, Снежаевым, который пронесся мимо нее, даже не заметив, и, бешено хлопнув дверью, выскочил на двор.

– Барышня, Софья Николавна, сюда пожалуйте! – звал голос Марфы. Пол в сенях обжигал ноги холодом, и Софья кинулась на зов.

В комнате соседей чадила упавшая набок из подсвечника свеча. В ее скачущем свете Софья увидела сидящую на полу и закрывавшую лицо ладонями Мерцалову, которой Марфа протягивала мокрую, сочащуюся каплями тряпку.

– Примите, сударыня, получшает.

– Спасибо, – сдавленно сказала та, отрывая одну руку от лица и протягивая ее за тряпкой. Потрясенная Софья успела увидеть бегущую из ее носа кровь, уже вымазавшую подбородок и щеку.

– Господи, да что же это!.. – ахнула она, падая на пол рядом с Мерцаловой. – Да как же он мог! Тебя!..

Невольно она сказала Мерцаловой «ты», но та, даже не заметив этого, криво усмехнулась и с помощью Марфы начала подниматься с пола. Ночная рубашка делала ее фигуру непривычно огромной и бесформенной.

– И что же вы это такое творите, Марья Аполлоновна… – привычно бурчала Марфа, укладывая Мерцалову в постель и снова смачивая тряпку в воде. – Такая актрыса большая, все купечество ездит, а сущее неприличное попустительство устроили… Да стукнули бы мне в стенку, я бы с ружжом пришла – враз порядок был бы! У нас не забалуешь, мы на покойном молодом барине руку ух как набили…

– Господи, Маша… Марья Аполлоновна… – вдруг сказала Софья, прислоняясь к стене и ошарашенно глядя на возвышающийся над постелью живот Мерцаловой. – Вы… Ты… О господи…

– Сильно заметно, да? – хрипло, с досадой спросила та, приподнимаясь на локте. – Вот ну надо же… Как не вовремя, Матерь Божья, как не вовремя… Прощай теперь, Офелия…

– Не гневите бога-то, – с сердцем сказала Марфа, бросая тряпку в миску с водой: брызги разлетелись по столу. – И так вон сколько продержались. Месяцов шесть есть?

– Пять.

– Ну вот, чего ж вам еще… Еще и затягивались по самое некуда, чудо, что только сейчас чувствий лишаться начали… Эх, и как же можно это так? Уж коли решили греха не сотворять, так уж и мучиться незачем.

– Греха… – поморщилась Мерцалова. – Да уж сотворила бы я этот грех, не впервой, чай… Проворонила! Просчиталась… Когда спохватилась, уже никто браться не хотел. Ах, боже мой, да что же мне теперь делать…

Софья плохо понимала, о каком грехе идет речь и за что именно никто не хочет браться. Но для Марфы, видимо, никакой загадки не было, и она лишь угрюмо кивала в ответ на слова Мерцаловой и то и дело вытирала бегущую по подбородку актрисы кровь из разбитой губы.

– А чего это Василий Львович так взъярившись? – осторожно спросила она. – Отродясь его таким-то бешеным не наблюдала. Не желали они, понятное дело, ну так понимать же надо, что всяко быть может при общей-то жизни…

– Ах, глупая ты… – Мерцалова отстранила тряпку, тяжело перевернулась на бок. – Да ты сама сосчитай! Пять месяцев! А мы с Васькой только в декабре сошлись, я еще и не знала ничего…

– Охти, господи, грех какой! – снова уронив тряпку, всплеснула руками Марфа. – Стало быть, не ихней выделки?

– Вот, сама видишь… И ведь, проклятый, не смолчит… Вся труппа завтра языки мыть будет.

Тут обе женщины дружно обернулись на Софью, по-прежнему стоящую у двери, и, словно спохватившись, умолкли.

– Софья Николавна, вы бы спать шли, – вкрадчиво сказала Марфа. – На что вы тут, вам на липитицию завтра вскакивать, не выспамшись пойдете. Идите, а я с Марьей Аполлоновной посижу. Да ружжо мое мне ближе поставьте, вдруг Василий Львович вернутся.

– Ступай, Соня, верно, – сдавленно сказала Мерцалова, отворачиваясь к стене. Растерянная, ничего не понявшая, даже не обидевшаяся на то, что ее так явно выставляют, Софья ушла к себе.

Заснуть она так и не сумела и до позднего мартовского рассвета лежала в постели, слушая рев метели за окном, утихнувшей лишь к утру, когда постепенно начала бледнеть темнота и за окном проявились очертания склонившихся под тяжестью снега кустов. Поняв из всего услышанного ночью лишь то, что ведущая актриса театра ждет ребенка, а ее сердечный друг, мерзавец и подлец, этого ребенка не хочет, Софья ломала себе голову над тем, как теперь поступит Мерцалова и что будет с театральным репертуаром, где Марья Аполлоновна была занята почти в каждом спектакле. Вот Режан-Стремлинова, наверное, обрадуется… а играть-то все равно некому. Софья перебирала в уме молодых актрис труппы, способных заменить Мерцалову в «Гамлете», «Грозе», «Разбойниках»… Но было очевидно, что ни одна из них не сможет добиться такого ошеломляющего успеха, какой имела сегодня Мерцалова – несмотря на то, что играла в предобморочном состоянии. Так и не найдя никакого выхода ни для театра, ни для Гольденберга, Софья поднялась с постели и с тяжелой головой начала одеваться. На десять часов была назначена репетиция «Гамлета», где она играла девушку из свиты королевы.

Едва войдя в пустой и гулкий зрительный зал, где у сцены толпились явившиеся на репетицию актеры, Софья услышала трагические завывания Гольденберга. Подойдя, она увидела и самого антрепренера, который полулежал в кресле первого ряда, вытянув короткие ножки, и, схватившись за голову, душераздирающе стонал:

– Убила, уби-ила… Видит бог, без ножа – в самое сердце зарезала… В середине сезона! При таком успехе, при таких продажах! Прямо накануне собственного бенефиса! Господи, что же вы все со мной делаете, что, что-о-о…

Рядом с Гольденбергом сидела старуха Ростоцкая, довольно равнодушно обмахивая его листками собственной роли. На краю сцены сидел, скрестив руки на груди и нахмурившись, Снежаев. Увидев вошедшую Софью, он не поздоровался и лишь коротко кивнул. Но зато молоденькие статистки и инженю налетели на Софью, как мошкара на загоревшуюся лампу.

– Что было, что было, что было?! Там, вчера, у вас? Сонечка, миленькая, расскажи, ужас как интересно! Василий Львович Марью Аполлоновну хотел задушить, это правда?

Софья только отмахнулась и, не обращая внимания на обиженные взгляды, отошла к окну и принялась смотреть на заваленный снегом подъезд к театру. И – невольно вздрогнула, увидев, как по расчищенной дорожке между кленами идет своей обычной быстрой походкой Марья Мерцалова собственной персоной.

«Боже мой, как же она решилась прийти?!» – поразилась Софья, отшатываясь от окна. А Мерцалова уже входила в зал, снимая полушубок и разматывая платок. Наступившей при ее появлении тишины (умолкли даже стрекочущие, как выводок сорок, статистки) она словно не заметила и прямо пошла к поднявшемуся ей навстречу Гольденбергу. Дружный вздох пронесся над пустыми креслами, когда актриса наконец освободилась от полушубка и платка. Коричневое саржевое платье было откровенно расставлено и расшито по бокам, корсета на Мерцаловой не было, и пятимесячный живот выпячивался из-под платья самым бесстыдным образом.

– Марья Аполлоновна, ну как же вы могли… – сокрушенно выговорил Гольденберг, шагнув ей навстречу. Мерцалова спокойно улыбнулась.

– Вот так… Гертруду я вам, возможно, еще сыграю, а уж Офелия, не обессудьте, другая нужна. Я, как видите, сезон закрыла.

Голос ее был ровным, улыбка – спокойной, словно она говорила не о ненужной, досадной беременности, а о легком насморке. Актрисы смотрели на Мерцалову кто – недоверчиво, кто – с презрением, кто – с восхищением. Снежаев весь обратился в созерцание складки на пыльном занавесе, лицо его было мрачнее тучи. Режан-Стремлинова при безмятежном упоминании о «ее» Гертруде лишилась дара речи от негодования, и Софья, несмотря на драматичность момента, чуть не прыснула: настолько примадонна напоминала сейчас вытащенного из воды карася, судорожно открывающего и закрывающего рот.

Гольденберг тяжело вздохнул и жестом показал Мерцаловой на первый ряд кресел:

– Садитесь, моя дорогая… И отдыхайте. А нам, господа, пора начинать. Кто занят в первой картине, прошу на сцену!

Через неделю страсти по Мерцаловой немного улеглись. Гольденберг, привыкший за двадцать лет антрепренерства ко всему на свете, перетасовал роли и спектакли, осчастливил нескольких молодых актрис ролями Мерцаловой в водевилях, на роли в драмах Островского назначил чуть не упавшую в обморок от счастья Купавину, успокоил Режан-Стремлинову, заверив, что ее Гертруды никто не тронет, и только на Офелию в «Гамлете» не было никого. Софье, по-прежнему пребывавшей на амплуа горничных и модисток, даже в голову не могло прийти претендовать на такую значительную роль, и она была очень удивлена, когда однажды в ее комнатку в доме попадьи прямо с улицы вошли засыпанные снегом Мерцалова и Гольденберг.

– Вот же вам Офелия, Аркадий Соломонович, – осипшим с мороза голосом проговорила Мерцалова, жестом Клеопатры указывая на испуганно вставшую из-за стола Софью. На пол посыпалась старая картошка, которую Софья и Марфа перебирали к ужину; несколько штук Марфа успела поймать в фартук, а одна подкатилась прямо к сапогам антрепренера. Тот рассеянно оттолкнул ее, подошел к Софье и уставился в ее непонимающее лицо так, будто видел свою статистку впервые.

– Видите, слепец непростительный, какая красота? – без улыбки спросила Мерцалова, садясь прямо в полушубке и платке на сундук у дверей. – Вы посмотрите, посмотрите получше. Ей можно и вовсе ничего не говорить, просто встать и стоять – букетами закидают! Куда Купавиной! Соня и моложе, и красивее, и голос великолепный – купечество в восторге будет!

Софья посмотрела на нее с изумлением.

– Маша, зачем?.. – начала было она, но Гольденберг вдруг жестом заставил ее встать, зачем-то оправил платье на ее плечах, приподнял за подбородок голову (Марфа угрожающе приподнялась из-за стола), два раза обежал вокруг Софьи, что-то деловито бормоча, и трагическим голосом объявил:

– Вы меня вгоните в гроб, госпожа Мерцалова! Но эта-то хоть, я надеюсь, не беременна от Гамлета?!

– Вот что, господин почтеннейший!.. – рассвирепела Марфа, с треском швыряя на стол огромный нож.

Но Софья, хоть и залившаяся краской, нетерпеливым жестом остановила ее:

– Марфа, сядь, успокойся… Не волнуйтесь, Аркадий Соломонович. Ничего такого нет.

– Да? Ну, слава богу… Роли, конечно же, не знаете.

– Знаю.

– Вот как?.. – удивился Гольденберг. – Ну, извольте прочитать с места встречу Гамлета и Офелии. Только без поз, умоляю вас, без поз! Просто одну роль!

Перед тем, как начать, Софья еще раз посмотрела на Мерцалову. Та, сгорбившись, сидела на сундуке, улыбалась ободряюще, но в черных полузакрытых глазах блестело что-то странное, из-за чего Софья долго не могла собраться с духом и начать давно знакомый монолог.

– Маша, зачем? – спросила она снова, когда Гольденберг с недовольной гримасой объявил, что на безрыбье и рак – рыба, напомнил о завтрашней репетиции («Не опаздывать, мадемуазель Грешнева, не опаздывать, через два дня – спектакль!») и, натянув на одну руку пальто, убежал. Мерцалова, улегшаяся прямо в полушубке на кровать сразу же после того, как за антрепренером закрылась дверь, тяжело повернулась на бок, посмотрела на Софью из-под полуприкрытых век сухими, недобрыми глазами. Без всякого выражения сказала:

– А назло Купавиной. Офе-е-елия, тоже еще. С косой ее жиденькой, рыжей… Ненавижу кошку драную. Ходит, как царица Савская, думает, что Снежаев в нее теперь влюбится до бесчувствия. Ха-а… Влюбится такой, как же. Разве что такое же счастье ей посреди сезона обеспечит. – Мерцалова похлопала себя по животу. Увидев, с каким ужасом смотрит на нее Софья, она жестко усмехнулась, приподнялась на локте и неожиданно выставила вперед смуглый, побелевший в суставах кукиш.

– Вот ей, шалаве, Офелия! Пусть лучше ты, а ей – не дам! Умру – не дам!

– Я откажусь, – решительно сказала Софья.

– Ну и дура будешь, – с сердцем ответила Мерцалова, падая на подушку и запрокидывая покрывшееся бусинками пота лицо. – Ты зачем в актрисы пошла? Чтобы «Кушать подано» до седых волос говорить? «Откажусь»… Поблагодари и садись роль учить, другого-то такого раза не будет. Поесть у вас нету ли чего? У меня второй день не топлено.

– Марфа, посмотри там… – велела Софья. Недовольно ворчавшая Марфа вылезла из-за стола и пошла с ухватом к печи. Софья же вытащила из-под скатерти на столе обтрепанные, исчерканные поправками листки с ролью Офелии и, стараясь не думать о неприятном, скребущем сердце чувстве, принялась за чтение. Но мысли в голове бродили совсем не располагающие к Шекспиру, а за окном, ломая ветки и поднимая возле забора крутящиеся столбы снега, носился ветер.


– …Нет, это никуда не годится, – серьезно и устало сказал Гольденберг, когда Софья в шестой раз завалила сцену объяснения с принцем. – Видимо, в самом деле придется отменить спектакль. Софья Николаевна, я вижу, что ошибался. Вы еще слишком молоды для Офелии. Вы ее не чувствуете.

– А Офелия была старухой? – огрызнулась Софья, прекрасно понимая, что антрепренер прав.

– Были ль вы когда-нибудь влюблены? – вопросил Гольденберг. Софья услышала хихиканье с первых кресел партера, где расположились молодые актрисы, краем глаза поймала сердитый, недоумевающий взгляд Гамлета – Снежаева. Пожала плечами, не ответила.

– Вот в этом все и дело, – уныло сказал Гольденберг. – Сами еще не почувствовали, а умом пока не доросли. Офелия любит Гамлета, ловит каждое его слово, дыхание, взгляд, а вы смотрите на Василия Львовича, как дева-мстительница. Будто не поцеловать его хотите, а убить. В чем дело, вы устали? Присядьте… Почему диалоги с Полонием и Лаэртом у вас выходят более чем сносно, а главная, самая главная сцена – ниже всякой критики? Что вам сделал Гамлет, позвольте узнать?

– Ничего, – равнодушно сказала Софья, подбирая платье и усаживаясь прямо на сцену. – Не могу я по-другому, Аркадий Соломонович. Пусть Купавина играет.

– Боюсь, что будет еще хуже, – искренне сказал антрепренер, случайно или намеренно не замечая сидящую в первом ряду Купавину. – Вы хотя бы красотой возьмете наше дремучее купечество. И песня… Не забудьте по крайней мере песню Офелии, это гвоздь вашей роли! Видит бог, вам надо быть не в театре, а в опере! Ну, встаньте, встаньте, давайте еще раз! И полюбите хоть немного вашего Гамлета, не так уж он плох.

Софья усмехнулась, поднялась, заметив краем глаза, как нервно дернулось лицо Снежаева. Красивое лицо с большими темными глазами, с черной линией густых бровей, с маленькой бородкой, с мягкой волной каштановых волос, в которой едва заметна была седина. Конечно, Гольденберг был прав; конечно, все зрительницы театра и половина труппы были влюблены в этого красивого мужчину, великолепного актера, доводившего до слаженных рыданий зал в «Гамлете» и «Отелло». Но… они не слышали этой безобразной, грязной мужской ругани посреди ночи, не слышали женских рыданий в ответ, не видели залитого слезами лица Маши, ее разбитых губ и носа, пятен крови на полу. Га-амлет… Софья непроизвольно поморщилась, прошлась по сцене, чтобы собраться, и, повернувшись наконец к Снежаеву, сладким голосом, от которого противно сделалось самой, вопросила:

– Принц, были ль вы здоровы это время?


…Репетиция сильно затянулась. Уже давно разошлись по домам любопытные статистки, актеры и актрисы, занятые в вечернем спектакле и собиравшиеся отдохнуть, ушла даже Режан-Стремлинова. Мерцаловой не было уже давно. Оставались только Софья, Гольденберг и Снежаев, мрачневший все больше и больше с каждой минутой. Наконец антрепренер объявил, что продолжать – выше его сил, что ему самому еще играть Фальстафа вечером, что завтра их освищут и будут правы, но он сделал все что мог и ни в чем не виноват, и предложил актерам идти отдыхать. Уставшая до крайности Софья смогла только кивнуть.

На дворе, несмотря на четыре часа пополудни, уже смеркалось: из-за города наползли сизые, тяжелые тучи, вот-вот должна была начаться метель, в потемневшем воздухе уже мелькали первые снежинки. Было холодно, и вышедшая из театра Софья низко надвинула на лоб платок, ускоряя шаг. И тут же остановилась: сзади ее мягко взяли за локоть.

– Сударь!.. – возмутилась она, оборачиваясь… и тут же умолкла: перед ней, ежась от холода и нервно сбрасывая снежинки с мехового воротника пальто, стоял Снежаев.

– Что вам угодно, Василий Львович? – Софья демонстративно высвободила локоть. – Извините меня, я сильно устала сегодня.

– Я вас провожу, – торопливо сказал Снежаев. Софья посмотрела на него совсем уж ледяным взглядом, но герой-любовник все же пошел следом за ней по заметенному снегом тротуару.

– Что вы хотите от меня, Василий Львович? – устало спросила Софья, не глядя на провожающего. – Хотите сказать, что я провалю вам ваш коронный спектакль? Я это знаю и без вас. Видит бог, я не выпрашивала для себя Офелии. Вы сами слышали, я отказывалась, и мне все равно, кто будет с вами играть. Видимо, я не настоящая актриса. И жалобы ваши должна выслушивать не я, а антрепренер. Переговорите с Аркадием Соломоновичем, я уверена, что он с вами согласится. Особенно после сегодняшней репетиции.

– Вы актриса более, чем вы думаете, – неожиданно мягко возразил Снежаев, сделав вторую попытку взять ее под руку. Руку Софья опять выдернула, подумав при этом, что выглядит как интересничающая гимназистка. Тогда Снежаев просто пошел с нею рядом.

– Вы актриса, Софья Николаевна, и в этом поверьте если не мне, то хотя бы Гольденбергу. Я играю у него шестой год и еще ни разу не видел, чтобы он пригласил в труппу бездарность. Я никогда не устану восхищаться вашим голосом, вы великолепно поете…

– Значит, мне нужно уходить в ресторанные хористки.

– Да нет же, у вас великолепное бельканто! – рассердился Снежаев. – И вы об этом знаете, но кокетничаете!

– Уж не с вами ли? – насмешливо спросила Софья.

– Могли бы и со мной, – со вздохом заметил Снежаев. – Хотя бы ради завтрашнего спектакля. Наш старый мудрый Соломоныч прав в одном: мастерства у вас нет совсем, и вам негде было его взять. Первая большая роль, и сразу – Офелия, это серьезное испытание. Но почему бы вам не быть ко мне более… благосклонной?

– Что?!

– Со-о-офья Николаевна… – поморщился Снежаев. – Я вовсе не претендую на роль вашего… м-м… предмета. Но хотя бы ради дела! Ради спектакля! И при том, что я не сделал вам ничего плохого, напротив, всегда был искренне расположен к вам!

Софья промолчала. Снежаев был прав, но ответить ему ей было нечего. Несколько пустых, синих от сумерек переулков они прошли молча. Снег пошел гуще, мелькая в воздухе мягкими хлопьями. Впереди уже замелькали очертания дома попадьи за утонувшим в сугробах забором, когда Снежаев снова заговорил:

– Признаться, я догадываюсь, в чем дело. К сожалению, вы были невольной свидетельницей нашего с Марией… расставания.

– Это было не расставание, а отвратительная сцена.

– Пусть так, – отрывисто сказал Снежаев. – И я еще не знаю, как эта дрянь объяснила вам все. Но, уверяю вас, никакой моей вины в случившемся нет. Мне не хотелось бы обнажать перед вами подробности…

– А мне они и не нужны, – сказала Софья, останавливаясь и впервые за весь разговор поворачиваясь лицом к Снежаеву. – Я в труппе человек новый, о вашей личной жизни мне ничего не известно, и знать о ней я не хочу, поверьте. Я знаю только, что вы с Марьей Аполлоновной были… были близки довольно долгое время.

– И что же из того? – нетерпеливо перебил Снежаев; в сгущающейся темноте Софья не видела выражения его лица, но сухой, жесткий, сразу изменившийся при упоминании имени Мерцаловой тон покоробил ее. – Да, я жил с этой тварью, которая…

– Вот именно, что жили, – не давая ему закончить, отрезала Софья. – Повторяю, я ничего не знаю, и мне это неинтересно. Если вы считаете, что можно обращаться так с женщиной, которую вы любили, с которой вы долго жили как с женой, – бог вам судья. Но вы… вы готовы здесь и сейчас рассказать мне всю подноготную! Всю изнанку, называя при этом Машу такими словами, какие мужик в кабаке постыдится выговорить!

– Но поймите же, она же сама…

– Не хочу понимать, повторяю вам: мне это безразлично! – вышла из себя Софья. – Меня это не касается! А вы… Вы великолепный актер, это трудно оспаривать. Но… простите меня, вы не мужчина. И тем более не Гамлет. Обычное ничтожество, не обессудьте. И изменить свое отношение к вам я не могу. Потому и просила назначить другую Офелию. Да, я совсем не актриса. Для меня лучше до конца жизни говорить «кушать подано», чем играть с вами в дуэте.

– Софья Николаевна, вы… – дрогнувшим от обиды голосом начал Снежаев.

– Прощайте, – не дослушав, сказала Софья, поворачиваясь и делая несколько быстрых шагов к калитке. Ей показалось, что Снежаев хочет догнать ее, и, ускорив шаг, Софья почти бегом вошла на пустой двор. Дверь открылась ей навстречу, и голос Марфы провозгласил:

– А вот и Афелья наша явимшись! Уж не чаяли дождаться! Слава господу, до снега успели. Вот говоришь вам, говоришь – все без толку!

Уже шагая в сени, Софья обернулась, чтобы взглянуть: ушел ли Снежаев. Но сквозь плотную пелену снега ей не было видно ничего.

– Что с вами, барышня? – удивилась Марфа, когда Софья, сняв пальто и валенки, прошла к столу и тяжело опустилась на табуретку. – Прямо лица нет, и дышите, ровно от самого тиятра галопом скакали! Не жар ли, господи спаси?

– Нет, оставь… – Софья с досадой отстранила Марфу, пытавшуюся пощупать ей лоб. – Устала, долго репетировали. Как Маша?

– Лежат-с, ревут-с, третий час ревут-с…

Софья встала и вышла в сени.

Дверь на вторую половину дома была плотно закрыта. Стоя в полной темноте, Софья осторожно постучала.

– Марья Аполлоновна… Маша! Ты спишь?

– Нет, входи.

В комнате, на столе горела затененная раскрытой книгой лампа, и по углам стоял плотный полумрак. Войдя, Софья с трудом разглядела на кровати лежащую Мерцалову. Та была в том же коричневом платье, в котором была утром на репетиции, и видно было, что, едва войдя в комнату, она тотчас легла: полушубок был небрежно брошен на табуретку, снятые валенки валялись возле кровати, и под ними темнела непросохшая лужа растаявшего снега. Волосы Мерцаловой выбились из прически и небрежными прядями свисали с подушки.

– Тебе плохо? – участливо спросила Софья, подходя ближе. – Может, нужно чего-нибудь? Я пошлю Марфу…

– Нет, ничего, – хрипло отозвалась Мерцалова, с болезненной гримасой пытаясь приподняться на подушке и тут же упав обратно. – Господи, как спина болит… Ну, что там на репетиции? Как Офелия у тебя?

– Плохо, – с досадой сказала Софья, садясь на край постели. – Прав Гольденберг, я испорчу весь спектакль. Ничего не получается. Я пыталась отказаться, но…

– И думать не смей, – сердито сказала Мерцалова. – Больше играть все равно некому. Режан-Стремлинова – старуха, Изветова, напротив, девочка, не потянет, Купавина вовсе бездарна… Ты тоже молодая совсем… но хоть голосом возьмешь да глазками с волосами.

Софья неопределенно пожала плечами, думая: нужно ли рассказать Мерцаловой о разговоре со Снежаевым. Поразмыслив, решила, что ни к чему: Маша только расстроится сильнее. Да и сама Мерцалова с той памятной ночи ни разу не упомянула имя бывшего любовника и не спросила о нем.

– Тебе письма пришли, из Москвы, – прервал ее размышления голос Мерцаловой. – Вот, возьми. Марфы не было, я сама утром получила.

Тяжело повернувшись, она вытащила из-под подушки два конверта. Они были изрядно помятыми и влажными. В ответ на удивленный взгляд Софьи Мерцалова пояснила:

– Почтальон так и отдал, мерзавец. Наверняка по дороге в снег вывалил. Вот здесь даже отошло немного. Ты посмотри, чернила не расползлись?

Из Москвы писала Анна, и это письмо, видимо, долго блуждало в дороге: оно было датировано январем. Пробежав глазами короткие, нервные, сползающие вниз строки, Софья закрыла глаза и тяжело оперлась локтем о стол. Катя, господи… Может, какая-то ошибка? Она еще раз торопливо просмотрела письмо. Нет, ошибки не было. Анна писала, что их младшая сестренка сбежала из приюта в ночь перед Рождеством, взломав кабинет начальницы и похитив пять тысяч рублей, ассигнованных покровителями заведения на хозяйственные нужды и выпуск старших воспитанниц. О себе в этот раз Анна не писала ничего, да Софья и не вспомнила об этом, раз за разом машинально перечитывая кривые строки и чувствуя, как колотится перепуганное сердце. Катя… Да как же… Да зачем же… пятнадцать едва исполнилось, девочка, почти ребенок, куда же она пошла?!

– Соня, что случилось? – словно из тумана, донесся до нее голос Мерцаловой. – Что там такое? Что с сестрой, здорова?

– С Аней все хорошо, – машинально ответила Софья. Но духу, чтобы тут же поведать о несчастье, у нее не хватило, да и мелькнула мысль о том, что Мерцаловой довольно собственных неприятностей.

– А что во втором письме? – поинтересовалась Мерцалова, не сводя блестящих глаз с лица Софьи. – Да ты его на пол уронила!

Софья поднялась, нашла скользнувший под стол конверт. Голова была занята мыслями о Кате и о том, что надо бы ехать в Москву, узнать у Анны подробности, может быть, помочь, но кто же отпустит ее в середине сезона?.. Через силу стараясь отвлечься от этих мыслей и недоумевая, кто еще мог писать ей из Москвы, Софья распечатала конверт… и строки, написанные знакомым почерком, ударили по глазам, и из головы разом вылетели и тревоги, и страх.

– Кто это? – спросила Мерцалова, по-прежнему пристально глядя на Софью. – На тебе лица нет! Да что же это за вести ты получаешь?

– Прости, – сказала Софья, вставая. – Я… я должна прочесть немедленно. Я зайду позже. Если что-то нужно – позови Марфу.

Неловко подхватив со стола оба письма, она вышла. Мерцалова, повернувшись на смятой подушке, проводила ее упорным взглядом. Затем закрыла глаза и, до белизны закусив губы, откинулась на подушку. По виску ее скользнула, блеснув в свете лампы, капля пота.

– Барышня, а самовар?!. – ахнула Марфа, когда Софья промчалась мимо нее в горницу. – Вы куда это? Зачем? Да что ж это, с самого ранья, не емши, и еще бежит куда-то…

– Марфа, после, после… – Софья кинулась на постель, закрыла глаза, чувствуя, как оглушительно бухает, отдаваясь в висках, сердце. Лист распечатанного письма холодил ей щеку, в глазах стояли твердые буквы первых строк: «Милая моя Софья Николаевна…» Могла ли она не узнать этих букв, этого почерка, день за днем читая на врученном ей на берегу Угры письме, которое она так и не решилась вскрыть: «Чаеву в собственные руки от Черменского Владимира». Черменский… Боже мой, Владимир… Почти полгода прошло, она уж почти и не вспоминала, и думать себе запретила… Что с того, что он не дал ей кинуться в реку, вытащил из холодной быстрины, не пустил в содержанки к «торговому человеку», покупавшему ее, как скотину? Софья долго уговаривала себя, что так бы на месте Владимира поступил любой порядочный человек, любой дворянин и офицер русской армии, что она и сама, увидев, как человек прыгает в реку, бросилась бы на помощь… Да, все это было так. Но тот прощальный взгляд на пустой, чуть тронутой розовым рассветом дороге, те серые прозрачные глаза, прямо и спокойно глядящие на нее, горячая и жесткая рука, обещание: «Видит бог, я вас найду»… Что это было с его стороны? Порядочность? Светский такт? Попытка флирта? Нет, нет, нет… Не то все это было, потому она и мучилась, и думала о тех словах ночь за ночью, и вспоминала загорелое лицо и светлые глаза едва знакомого человека, отбросившего ее от бездны, над которой она уже занесла ногу. И вот теперь, через полгода, когда все, казалось, отгорело и прошло… Софья рывком села на постели. Поспешно, словно боясь передумать, взяла измятое письмо и принялась читать, то и дело отводя с лица падающие на него волосы.

«Милая моя (зачеркнуто), дорогая (зачеркнуто), уважаемая (замазано так, что еле прочитывается), любезная Софья Николаевна! Если Вы читаете это письмо, стало быть, сведения, полученные мной, верны, Вы у Гольденберга, а Гольденберг в Ярославле. Простите за ужасный почерк и помарки, я очень спешу, поскольку рано утром мне надо быть в дороге. Я избавился от своего купца еще три месяца назад и все это время пытаюсь разыскать Вас. Мне известно, что Чаева в городе вы не нашли, я и сам долго не мог его обнаружить, а сведения, полученные от братьев-актеров, весьма противоречивы. Нас с Северьяном занесло даже в Москву, но и там не нашлось Вашего следа. К счастью, я нашел Вашу уважаемую сестрицу, сумел расположить ее в свою пользу и вымолил этот адрес. Надеюсь в скором времени быть в Ярославле и иметь удовольствие видеть Вас на сцене. Видимо, я более тщеславен, чем это позволительно: приятно думать, что я не ошибся в Вас и Вашем таланте. Уверен, Вы еще будете блистать в ролях Катерины и Офелии (в этом месте Софья улыбнулась сквозь невесть откуда взявшиеся слезы), а я буду скромно сидеть в бельэтаже с букетом, а позже – хвастаться тем, что знаком с Вами. Понимаю, что поведение мое слишком дерзко, что невежливо напоминать Вам о том, что Вы, скорее всего, мечтаете выбросить из памяти… Но все же не могу забыть Вас в том проклятом, богом забытом деревенском кабаке, который Вы осветили своим появлением и своей песней. И наш ночной разговор на берегу реки тоже останется у меня в памяти очень надолго. Поверьте, тогда я переживал одни из лучших часов в моей жизни. И даже сейчас, столько месяцев спустя, воспоминания эти свежи и приносят радость. (Здесь несколько строк замазаны немилосердно и совсем невозможны для чтения.) Прощайте, Софья Николаевна, и ждите меня в Ярославле. Через несколько недель, если поможет Бог и Северьян не влезет в очередную историю, я прибуду для встречи с Вами, которой жду всем сердцем. Надеюсь, послание мое не оскорбило Вас и не показалось слишком бесцеремонным и vulgaire. Как бы то ни было, оно искренне. Остаюсь Владимир Черменский, ваш преданный друг».

Закончив читать, Софья медленно положила письмо на постель и сжала голову холодными пальцами. Сердце, казалось, успокоилось немного и уже не бухало в висках, как чугунная баба, а трепетало мелко-мелко под горлом, словно зажатая в кулаке стрекоза. Лицо было мокрым от слез, и Софья, вытирая их, невольно засмеялась: о чем она, глупая, плачет? Ведь все же хорошо… чудесно… Владимир… Он приезжает, и она больше не будет одна! Схватив письмо, она вновь прочла его от начала до конца, потом – еще раз, уже медленнее, всматриваясь в каждое слово, словно ища в нем другой, тайный смысл, и особенно тщательно разглядывая вымаранные места.

А потом ее словно ножом пронзило, и она, вздрогнув, схватила в руки другое письмо. Катя, господи, Катя… Хороша сестрица Соня, в сердцах выругала она себя, – получила письмо от кавалера и про все на свете позабыла, а тут такое… Сердце снова застучало, но уже тяжело, беспокойно, и, во второй раз вчитываясь в строки письма Анны, Софья чувствовала, как тревога стремительно заполняет душу. Как же быть, маятником отдавалось в висках, как же быть, что же делать?

За окном давно наступила ночь, утихла и улеглась метель, в очистившемся черном небе взошел месяц, заигравший голубизной в прозрачных узорах на окне. Марфа улеглась спать, поворчав напоследок что-то насчет ужина, к которому барышня даже не притронулась. Верная девка явно была обижена тем, что Софья не показала ей писем и ни словом не обмолвилась о написанном в них, но Софья знала: стоит Марфе узнать о случившемся, и причитаний со слезами хватит до утра. В спящем доме наступила тишина. Месяц посветил в окно и ушел, вместо него появилась звезда, блестевшая в ледяном зимнем небе так пронзительно и ясно, словно была одна на всем свете, а Софья все сидела на кровати, поджав под себя ноги и закутавшись в шаль. Снова и снова пробегая взглядом то одно, то другое письмо, она время от времени опускала листок бумаги и смотрела в синее от света звезды заиндевевшее окно, и ее лоб то болезненно морщился, то разглаживался, а на губах появлялась слабая, словно затуманенная, улыбка. Уже утром, когда звезда давно закатилась, но было еще по-зимнему темно, скрип сверчка за стеной смолк, и Софья заснула – не раздеваясь, не расстелив постели и подсунув под щеку кулак с зажатым в нем письмом Владимира.

Во сне ей виделись давно покинутая Грешневка, комнаты родного дома, Анна, Катя – веселые, смеющиеся, беззаботные, какими Софья их и не знала никогда, – и Владимир, стоящий перед ними в раннем свете встающего солнца и весело читающий любимые Софьины стихи:

Если жизнь тебя обманет, —

Не печалься, не сердись,

В день уныния – смирись,

День веселья, верь, настанет…

Это был ясный, радостный сон, каких Софья не видела с самого детства, и поэтому, открыв глаза, она сразу же вспомнила о письме и со страхом подумала: было ли оно или это тоже отрывок сна? Но письмо было здесь, в ее руке, смятое, залитое ночными слезами, и Софья сразу же перечла, улыбаясь, первые, местами перечеркнутые, несмелые строки: «Любезная Софья Николаевна…»

Марфа в переднике возникла на пороге гневным ангелом.

– Встали, стало быть? Проснулися? Не емши ни пимши бумажки читают. А сколько часу, ведаете?

– Нет… – блаженно потянулась Софья, откидываясь на измятую подушку и глядя на Марфу счастливыми и сонными глазами. – А что, поздно?..

– Поздно?! – вскипятилась Марфа. – Да уж пятый час! Темнеть начало! Из театра за вами дважды спосылали, так я насмерть на пороге встала – не пушшу, говорю, почивает, измотавшись вчерась, да и…

– Ой! Боже мой! – Софью словно пружиной сбросило с кровати. Спрыгнув на пол, она бестолково заметалась по комнате, хватая то платье, то ботинки, то еще непросохший со вчерашнего дня пуховый платок. – Боже мой, Марфа! Премьера! Офелия! Господи, я опаздываю! И роль не прочитана… Марфа, черное платье давай! Живее, живее, как ты копаешься всегда!

– Вот-вот… Вам бы только скакать… – Марфа тяжело топала по горнице вслед за барышней, ловко подсовывая ей нужные вещи и на бегу затягивая шнуровку. – Что, кушать, стало быть, опять не станете? Вот помяньте мое слово, так в омморок и падете посреди этой вашей Афельи ногами вверх, кому хорошо будет? Да хоть ситный в карман суньте, мягенький, в тиятре сжуете! Да на улице есть не смейте, застудитеся! Да что ж это за наказанье небесное, сейчас и умчалась, как ветер вольный!

И действительно, Софья была уже за дверью: только белый платок промелькнул под окном, да скрипнул снег в палисаднике под быстрыми ногами. Марфа вздохнула, села, подняла с пола упавшие листки писем и долго, сердито разглядывала их, поворачивая и так и эдак. Затем сердито сплюнула, проворчала: «Вот ведь коровища безграмотная, дура…», сунула оба письма за пазуху и, накинув шушун, пошла к жившему через два дома дьячку. Все, что касалось ее барышни, Марфа, по ее собственному глубокому убеждению, должна была знать от начала и до конца.

До самого театра Софья бежала сломя голову. Прохожие удивленно уступали дорогу, видя несущуюся навстречу взбудораженную юную особу с зелеными безумными глазами, в сбившемся на затылок платке и распахнутом полушубке, из-под которого виднелось кое-как застегнутое платье. Театр был уже ярко освещен изнутри, возле подъезда стояло несколько экипажей, огромная афиша, гласившая: «Гамлет, принц Датский. В главной роли – Снежаев-Бельский, в роли Офелии – Софья Грешнева (дебют)», собрала около себя группу оживленно болтающих людей. Краем глаза Софья заметила нескольких известных в городе рецензентов, но ей некогда было даже испугаться: времени оставалось в обрез. К счастью, никто не узнал в ней сегодняшнюю дебютантку и не обернулся вслед.

– Творец небесный! Слава богу! Наконец-то! – сердито закричал Гольденберг, когда запыхавшаяся, растрепанная Софья возникла на пороге уборной. – Софья Николаевна, неужто вы так жаждете моей погибели?! Полчаса до подъема занавеса, что же вы делаете?! Дважды посылали гонцов, Снежаев чуть лично не побежал!

– Про… простите… – едва выговорила Софья, падая прямо в полушубке на табурет и запрокидывая голову, отчего небрежно связанный узел ее волос распустился окончательно и отдельными каштановыми прядями устремился к полу. – Я… Я проспала…

– В день своего дебюта?! – поразился Гольденберг, забыв даже о своем гневе. – Ну уж, девочка моя… Себе такого даже Сара Бернар, вероятно, не позволила в свое время! А, впрочем, бог с ней, с Бернар, у нее свой антрепренер, пусть он и беспокоится… Гримируйтесь! Одевайтесь! Причесывайтесь! И хотя бы для приличия распойтесь, я в обморок сейчас упаду!!!

– Слушаюсь, ваше благородие! – браво ответила чуть отдышавшаяся Софья, сбрасывая полушубок на руки вбежавшей девушки-костюмерши. Сейчас, уже оказавшись в театре и поняв, что ничего не погибло и премьера состоится, она разом успокоилась. Забытое дома письмо Черменского незримо было с ней, в глазах стояли выученные за ночь наизусть строки, голос, полузабытый голос звучал в ушах: «Любезная Софья Николаевна…» Что рядом с этим были грядущая премьера, набитый публикой зал, рецензенты, собственная бесталанность, в которую Софья веровала непоколебимо, неизбежный провал, свистки и даже увольнение из труппы? «Да бог с ними… – спокойно и даже радостно подумала она, освобождаясь от плохо зашнурованного Марфой платья и облачаясь в полупрозрачный, довольно пыльный по причине долгого висения в гардеробной наряд Офелии. – Не сама я себе эту роль выпросила. Уволят – пойду с Марфой в ателье, попрошусь в белошвейки, только и всего».

– В кассе, знаешь ли, полный аншлаг! – возбужденно говорила между тем протиснувшаяся в уборную в костюме девушки из королевской свиты инженю Изветова. – «Гамлета» первый раз даем без Мерцаловой! Всем страсть как интересно, как новая актриса вместо Марьи Аполлоновны сыграет! Ну, Соня, сегодня – или пан, или пропал! До Мерцаловой тебе, конечно, как до звезды утренней, но хоть совсем не оконфузься! Роль-то помнишь хоть чуточку? Суфлера слушать не забывай! Да что же ты дергаешь так, дай я завяжу!

Софья отлично чувствовала нотки зависти в голосе Изветовой и хорошо понимала, что все актрисы труппы уже не раз обсудили «глупейшее» решение антрепренера отдать роль новенькой актрисе «на выходах». Ничего отвечать на эти лицемерные советы Софье не хотелось, она позволила Изветовой завязать последние шнурки и разгладить оборки костюма, взбила пальцами волосы, водрузила на них блестящую самоварным золотом диадему; и на пороге уборной возник запыхавшийся Гольденберг:

– Софья Николаевна, уже начали! Скоро ваш выход, не пропустите!

Наспех мазнув пуховкой по лицу, Софья подхватила подол одеяния и взапуски с Изветовой помчалась к кулисам. Гром аплодисментов со стороны зрительного зала уже утих, на сцене потемнело: игралась сцена с появлением призрака, и в углу уже появился Снежаев-Гамлет с верным Горацио.

Впоследствии, вспоминая свой первый выход в большой роли на подмостки, Софья так и не могла сказать с уверенностью – вышла ли она сама, услышав голос «выпускающего», либо кто-то из актеров подтолкнул ее в спину. Она не помнила. И воспоминания – смутные, беспорядочные, как во время болезненного бреда – начинались лишь с того момента, когда Софья, стоя перед Лаэртом, растерянно и испуганно рассказывала грозному брату об ухаживаниях принца. Потом – сцена с Полонием, которого играл Гольденберг, потом – беседа с Гамлетом, которую Софья провела автоматически, не думая о смысле произносимых слов, и в самый напряженный момент, при поцелуе Гамлета, поймала себя на мысли о том, что думает о Владимире и губы сами собой складываются в улыбку. Но, видимо, именно эти мысли помогли ей, и лицо Снежаева под черным бархатным беретом было неподдельно восхищенным, и зал, к немалому изумлению и даже испугу Софьи, разразился аплодисментами в самом неподходящем месте.

Во втором действии Софья играла Офелию, сошедшую с ума. Покачиваясь и широко улыбаясь безумной улыбкой, она прошла через сцену к довольно грубо намалеванному на мешковатой декорации ручью. Гамлет и Горацио со страхом смотрели на нее. Она же, улыбнувшись совсем по-идиотски, помахала им рукой и села на картонное бревно возле «ручья», заинтересованно вглядываясь в «воду». Зал недоуменно затих: это было ново.

Сцена сумасшествия дольше других не давалась Софье, но однажды Марфа, четвертый вечер подряд наблюдающая за тем, как барышня, нервничая и кусая губы, ходит по комнате и с разнообразными жестами и гримасами повторяет один и тот же текст, не выдержала:

«Да что ж вы рожи-то строите, Софья Николавна? Когда наша Грипка из Грешневки с ума рехнулась, разве же она рожи такие корчила, господи прости?! Наоборот, ти-и-ихенькая стала… Все ходила, улыбалась всем и каждому, рукой иногда махала. Помните, станет вот так-то посреди дороги, в небо или там на реку глядит и улыбается, и машет, будто узнает кого…»

Софья тогда посмеялась Марфиному рассказу, потом неожиданно задумалась всерьез, вспомнила Грипку – тринадцатилетнюю девочку, сошедшую с ума после того, как вся ее семья сгорела заживо во время деревенского пожара, – и постаралась вести себя так же. И сейчас, краем уха слушая зал и не слыша ни свистков, ни гневных криков, ни даже разговоров, она поняла – кажется, удалось. А впереди еще было главное, самое главное, то, из-за чего Гольденберг и поставил ее на эту роль, – песня Офелии.

Традиционно актрисы, исполняющие Офелию на сцене провинциальных театров, брали вместо шекспировского текста какой-нибудь доступный их исполнению душещипательный романс. Софье и в голову не пришло нарушить сложившуюся традицию, и она выбрала пушкинский романс «Под вечер осенью ненастной», который очень любила Анна. И сейчас, в полной тишине, глядя на ручей и улыбаясь своим мыслям (кто бы в зале знал, о чем она сейчас думает!), она запела:

Под вечер, осенью ненастной,

В далеких дева шла лесах

И тайный плод любви несчастной

Держала в трепетных руках…

Распеться перед выходом на сцену она, разумеется, не успела, и первые ноты звучали хрипловато, но во втором куплете голос, разом ожив, рванулся на верхние, звенящие ноты, которыми так восхищалась госпожа Джеллини давным-давно, в Грешневке, и забился под самой крышей театра. «А если он сейчас здесь, если уже приехал?! Ах, если бы он видел, слышал…» – думала в этот миг Софья, напрочь забыв о том, что она – безумная Офелия, и ее улыбка была счастливой, а по лицу бежали прозрачные, отчетливо видимые из зала слезы. И вот отзвучали последние ноты, и Софья поднялась со своего бутафорского полена, намереваясь, по роли, удалиться… и чуть не упала, споткнувшись от неожиданности, когда крыша, как ей показалось, обрушилась на зрительный зал, и раздался страшный грохот.

Аплодисменты первого действия были просто мышиной возней по сравнению с этой мощной, буреподобной овацией, захватившей весь зал, от беснующейся галерки до дружно вставшего партера. Перепугавшись, совершенно забыв о роли, Софья метнулась было к кулисам, опомнившись, вернулась, бросилась к отчаянно махавшему ей из-за противоположной кулисы Гольденбергу, но в это время железная рука Гамлета поймала ее и уверенно, спокойно развернула к зрителям.

– Возьмите себя в руки, Софья Николаевна! – тихо и отчетливо произнес Снежаев, глядя в ее перепуганное, растерянное лицо. – Придите в себя и кланяйтесь! Слышите – вас вызывают!

– Браво! Браво! Грешнева! Грешнева!!! Еще! Грешнева, еще! Бра-вис-си-мо!!! – безумствовал зал. Еще недоверчиво Софья взглянула в сторону, через плечо Гамлета, увидела в кулисе широко раскрытые, полные слез и бешеной зависти глаза Гертруды – Режан-Стремлиновой и лишь после этого убедилась, что это действительно аплодируют ей. И вместе с Гамлетом пошла на поклон.

Успех был действительно оглушительным. Песню Офелии Софье пришлось исполнить четырежды, после конца спектакля ее вызывали пятнадцать раз, зал ревел и бесновался у подмостков, и Софья, с застывшей от усталости и напряжения улыбкой, бледная, с болью во всех суставах, бесконечно кланяясь и рассылая воздушные поцелуи, стояла у края сцены, глядя на эти распаленные, кричащие, слившиеся в одну полосу лица. Откуда-то появились цветы, несколько довольно больших букетов, таких неожиданных в конце зимы. Снежаев собрал эти букеты, протянул всю охапку едва держащейся на ногах Софье.

– Держитесь, детка моя, осталось совсем немного. Что ж, выходит, вы все-таки простили меня?

– Нет, – коротко ответила она, из последних сил поворачиваясь к залу.

– Значит… – Снежаев грустно улыбнулся, в последний раз за руку выводя ее на поклон. – Значит, моя дорогая, вы стали настоящей актрисой. Примите мои поздравления.

Вернувшись наконец в свою уборную, Софья рухнула на табуретку и, закрыв лицо руками, расплакалась от усталости и напряжения. Спектакль был сыгран, налицо был грандиозный успех, и, казалось, можно было вздохнуть спокойно, но не тут-то было. В крошечную уборную каким-то чудом набилась почти вся труппа, от взахлеб стрекотавших статисток до бешено жестикулирующего Гольденберга. Запертая дверь сотрясалась от ударов прорвавшихся за кулисы ценителей искусства, и ее подпирал спиной обеспокоенно посматривающий на Софью Снежаев. Антрепренер, еще не снявший костюм Полония, возбужденно размахивал руками, и при каждом его взмахе из широких рукавов парчового одеяния вытряхивались клубы пыли.

– Вы видите?! Видите?! А я знал, я с самого начала говорил, что эта девочка всех на лопатки положит! Браво, милая, браво, великолепно, бесподобно! Вот что, вот что, вот что… Завтра же мы повторяем «Гамлета», потом даем «Отелло», потом – «Пташки певчие»… Нет, лучше дивертисмент… Да, непременно дивертисмент, и вы будете петь, петь, петь! Да весь город у ваших ножек будет, Софья Николаевна! Мы с вами тако-о-е… Софья Николаевна?! Сонечка?!! Со… Со… Соня! Господи, что с ней?!

– Обморок, – коротко объяснил Снежаев, едва успевший подхватить соскользнувшую с табуретки Софью уже на полу. – Дайте воды и вызовите извозчика. И разгоните там, ради бога, этих поклонников Мельпомены, они сейчас вынесут дверь.

Глава 9

Софья. Разбитая мечта

С вечера, когда в театре с небывалым успехом прошел дебют молодой актрисы Грешневой, дни понеслись со страшной быстротой. Так, во всяком случае, казалось Софье, не имевшей теперь ни одной свободной минуты. Марфа даже перестала испускать свои сентенции по поводу того, что если барышня собирается целыми днями носиться «не кушавши и хвост задравши», то скоро у нее отнимутся ноги. Теперь Марфа только, неодобрительно собрав в оборочку губы, молча наблюдала за тем, как Софья, прибежав с репетиции и наскоро поев и отдохнув, собирается к вечернему спектаклю, убегает в театр, а возвращается глубокой ночью, а то и под утро, уставшая, бледная, голодная и клянущаяся: «Вот слово чести, Марфа, никуда больше не поеду! Никаких ужинов, никаких вечеров! Устала больше, чем на спектакле! Завтра сразу после „Макбета“ приду и спать лягу!» – «Ляжете вы, как же… – мрачно пророчествовала Марфа, стягивая с засыпающей на полуслове Софьи ботинки и расстегивая платье. – Опять с утра вскочите, впряжетесь и понесетесь! Тьфу, принесла нас нелегкая в этот город проклятушший! Вы этому своему вечному жиду Соломонычу скажите, что человек – не паровоз, не железной небось! Скотина – и та заезживается!»

Но вряд ли на Гольденберга могли бы воздействовать такие соображения. На другой же день после успеха «Гамлета» в городских газетах появились прекрасные рецензии на спектакль, и в особенности – на игру новой артистки. Осторожно упоминая неопытность и довольно заметное отсутствие мастерства в некоторых сценах молодой актрисы Грешневой, все критики, как один, захлебывались от восторга, описывая ее «несравненное бельканто». Один из рецензентов и вовсе ни слова не написал о сценической игре Софьи, полностью посвятив статью анализу ее пения, словно она была профессиональной солисткой оперы. Статья оканчивалась благожелательным советом молодой приме ехать в Москву, а лучше – в Италию, и всерьез учиться там вокалу. Гольденберг, прочитав этот опус, чуть не захлебнулся от негодования:

«В Москву? Учиться?! Сейчас?! Да что он, Ванька Резанов, с ума сошел?! Я ему, подлецу, все вечером в ресторане выскажу! Ишь, чего вздумал – в Москву! Такую актрису! Да вы, милая, у меня уже во всем репертуаре стоите, успех грандиознейший, кассу каждое утро приступом берут, а он – в Москву! Вы забыли, что у нас контракт до конца сезона?!»

Софья только устало улыбалась и кивала. Она действительно была теперь занята почти во всех пьесах репертуара, от водевилей до шекспировских драм, Гольденберг отдал ей все роли Мерцаловой, лично переписав их так, чтобы в каждой присутствовал хоть небольшой вокальный номер. Он вознамерился даже ставить оперетту, и от этого отчаянного шага его удержало лишь то обстоятельство, что достойного партнера в труппе для Софьи не нашлось: хорошо поющих актеров было крайне мало. Но город желал слышать прекрасный голос новой актрисы, и специально по просьбам зрителей раз в неделю давался большой дивертисмент, в котором Софья пела несколько номеров. Но городу и этого было мало, и чуть не каждый вечер после спектаклей Софью приглашали на вечера в дома местной знати. Сначала она пробовала отказываться, но антрепренер провел с ней серьезную беседу, объяснив, что от благосклонности отцов города напрямую зависит благополучие всей труппы. Подумав и переговорив об этом вечером с Мерцаловой, Софья согласилась.

Марья Мерцалова между тем все реже и реже выходила из дома. Ее фигура, еще месяц назад казавшаяся точеной, сейчас, без корсета и жесточайшей шнуровки, расплылась, как у купчихи, и казалась совершенно бесформенной. С постели Мерцалова почти не вставала, день проводила, обнимая подушку и часами глядя в окно на тихий, почти всегда безлюдный переулок, мало ела и никого из театра не желала видеть, хотя первое время актрисы и забегали ее проведать.

Суждениям Мерцаловой об игре актеров, кратким, резким, но всегда очень точным и проницательным, Софья доверяла больше, чем газетным статьям и рецензиям, и на ее критику не обижалась, по-прежнему искренне считая, что актрисой она, Софья Грешнева, быть не может и весь этот шум вокруг ее персоны – забавное, почти водевильное недоразумение. Единственное, что ее по-настоящему радовало в происходящем, – быстрый рост их с Марфой доходов. Теперь уже не нужно было ждать, когда хозяева сочтут возможным расплатиться с Марфой за очередную партию белья: в театре Софья стала получать очень значительные суммы. Основная их часть пошла на гардероб: в единственном бывшем у Софьи платье и разваливающихся ботинках было не очень авантажно появляться на вечерах в домах богатых купцов и дворянской знати. Вместе с Мерцаловой и полностью следуя ее рекомендациям, Софья заказала себе несколько обычных и вечерних платьев, меховой полушубок, три пары новых сапожек, белье, чулки и даже атласную шаль с черными розами – совершенно, на ее взгляд, ненужную штуку. Впервые у Софьи появились по-настоящему дорогие вещи, и они принадлежали ей одной: эти платья не нужно было делить с Катериной, их не носила прежде Анна, это был ее, только ее гардероб, и первое время Софья часами сидела, разглядывая атлас и шелк своих нарядов, словно не веря собственным глазам. Появились у нее и первые в ее жизни украшения: изумрудные серьги были подарены Купеческим благотворительным обществом, большую и несколько аляповатую гранатовую брошь преподнес председатель Театрального кружка, золотое колье было презентовано от Дворянского собрания. Мерцалова, узнав об этом, пожала плечами: «Готовься, скоро захаживать начнут».

Софья тогда не поняла, что имела в виду подруга. Но уже через два дня, когда вечером, в час, совершенно неподходящий для визитов, к ней без приглашения зашел молодой купец Рукавишников и с порога заявил, что он человек деловой и разговоры вести не обучен, а посему – пятьсот рублей в месяц и без счету на булавки, – Софье все стало ясно. Вежливо, спокойно и со всем возможным холодом она указала «деловому человеку» на дверь. Тот ушел разобиженный и, судя по всему, не понявший, почему ему так резко отказывают. Софья посмеялась над этим предложением и быстро о нем забыла. Но через неделю к ней зашел уже не Рукавишников, а председатель Дворянского собрания, граф Игорьев, солидный тучный человек, страдающий одышкой и по возрасту годящийся Софье в деды. Он приехал днем, в приличное время, наделав немало переполоху в нищем переулке, несколько минут разговаривал с растерянной и не знающей, как себя вести, Софьей о погоде и театральных премьерах, а потом, не без брезгливости оглядевшись вокруг, заявил, что подобная обстановка унижает госпожу Грешневу как женщину и как актрису. Указать на дверь графу так же, как купцу, Софья не осмелилась и довольно долго слушала его рассуждения, которые с каждой минутой становились все смелее и откровеннее, поскольку Игорьев принимал ее испуганное молчание за благосклонность. В конце концов граф прямо объявил, что у него семья и множество общественных обязанностей, но внимание юного, прелестного, талантливого существа могло бы значительно скрасить его полную забот и тягот жизнь, а посему он готов оплачивать новую квартиру, украшения, наряды, даже собственный выезд и, более всего, – прекрасные отзывы в газетах. К концу речи Игорьева Софья была близка к обмороку и ради того, чтобы граф побыстрей ушел, сбивчиво пообещала подумать. Тот, видимо, не ожидал такого неопределенного ответа и попрощался довольно сухо, заверив, впрочем, что решения «молодой богини нашей сцены» будет ждать с нетерпением. Закрыв за ним дверь (Марфы, к счастью, не было дома), Софья выпила полфлакона лавровишневых капель и помчалась к Мерцаловой.

Та выслушала не перебивая. Спокойно спросила:

– А ты чего же хотела? Дело обычное, житейское. С графом – это тебе повезло. Мой совет – соглашайся скорее, пока не передумал. Ты молодая, красивая, много с него возьмешь, пока надоешь.

– Маша! – взмолилась Софья, вскочив с табуретки. – Да что ты говоришь такое! Да… как же ты так спокойно об этом… Господи, что же мне делать?!

– Зачем же ты в актрисы шла? – не меняя тона, поинтересовалась Мерцалова. – Нам ведь святыми быть просто… м-м… нелепо. Столичные премьерши и те на содержании живут, а уж нам… Ты подумай, как жизнь у тебя сразу наладится! Из переулка этого проклятого съедешь, своих лошадей заведешь, будешь, как царица, ходить! Только на платья не траться, вещами бери – серьгами, кольцами… Платья потом в четверть цены ростовщикам уйдут, а с вещиц еще долго жива будешь.

Софью передернуло. Несмотря на свое долгое пребывание в театральной труппе, она до сих пор не могла привыкнуть к этим вольным разговорам и откровениям. Здесь никто не скрывал, что каждая известная актриса имеет не менее известного покровителя, а те, кто не имеет, мечтают об этом денно и нощно. Молоденькие актрисы с легкостью шли на содержание к купцам; отхватить дворянина, да еще со средствами, считалось неслыханной удачей; как легенды, ходили истории о том, что наиболее красивым и умным актрисам удавалось даже склонить своих обожателей к женитьбе. Но сама Софья таких удачливых особ в театре Гольденберга не видела и посему этим рассказам не особенно верила. Про себя она не судила подруг по сцене, вспоминая сестру Анну, пустившую по ветру свою репутацию, когда в семье стало нечего есть, и себя саму, которую только чудо спасло от сожительства с проезжим купцом Мартемьяновым. До сих пор, вспоминая это темное, нахмуренное лицо и черные, пьяные, без блеска глаза, в упор рассматривающие ее в кабаке Устиньи, Софья чувствовала холод на спине. Но она пошла бы… Видит бог, пошла бы, потому что… Потому что денег не было, и дров не было, и платить долги было нечем, и выкупать закладные на дом, и пахать весной тоже было не на что… Что тут говорить.

Так что не ей, Софье Грешневой, быть судьей этим женщинам, тоже месяцами живущим впроголодь, когда нет ангажемента или выгодных ролей, без мужа, без поддержки родни. Но привычные между актрисами, равнодушные или же, напротив, деловито-озабоченные разговоры о подарках поклонников, о том, чем лучше брать, «вещами» или «отрезами», как сделать так, чтобы благодетель стал пощедрее и подарил побольше или подороже, вызывали у нее неизменную гадливость. Софья всеми силами старалась скрывать это чувство, понимая, что в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Но сейчас притворяться было выше ее сил, и она, отвернувшись, отрывисто сказала:

– Противно мне, Маша. Не могу так.

– Всем поначалу противно, – неожиданно серьезно и понимающе сказала Мерцалова. – А потом и ничего. Еще противней будет, когда разобидится вот такой папашка, с антрепренером договорится, с газетчиками тоже, всем заплатит, тебя со всех ролей снимут, бенефиса, хоть убейся, не дадут, в рецензиях гадости про твою бездарность писать начнут, и контракт дирекция прервет. Куда вот ты тогда денешься со всей своей гордостью? Хорошо, если семья есть…

– Да… – глухо отозвалась Софья, отворачиваясь к окну. – Да… Семья…

Мерцалова пристально смотрела на нее. Затем негромко спросила:

– У тебя есть, может быть, кто? Для него бережешься?

Софья молча покачала головой, сдерживая подступившие к горлу слезы. Больнее жестких, но справедливых слов подруги, больнее сомнительных предложений, больнее вновь надвигающейся опасности остаться без гроша были неотвязные мысли о том, что Черменский так и не приехал. Месяц прошел – а он… И – ни одного письма.

Первые дни после известия от Черменского, совпавшего с премьерой «Гамлета», Софья ходила как в чаду, постоянно повторяя про себя строки письма Владимира и ожидая, ежеминутно ожидая, – вот откроется калитка из переулка… или распахнется дверь… или скрипнет дверь театральной уборной… И он войдет. И серые светлые глаза снова посмотрят внимательно и чуть насмешливо с темного лица, и жесткие ладони возьмут ее руку, и хрипловатый, такой спокойный голос скажет: «Здравствуйте, Софья Николаевна… Вы ждали меня?» При мыслях об этом Софья задыхалась от счастья и молила бога о том, чтобы время шло быстрее. Но оно и так летело, как на крыльях, дни мелькали один за другим, будто спицы в колесе, а Владимир… не появлялся. Неделя счастливого ожидания сменилась тревожными днями, с утра до ночи Софья отчаянно гадала: почему же он не едет? И не пишет? Что случилось? Здоров ли? Потом прошло и это: беспокойство перешло в тоскливое безразличие. Понемногу Софья начала думать о том, что Черменский никогда не приедет за ней. Только одно было ей непонятно: что побудило его написать это письмо с несколькими отчаянно перечеркнутыми строками? Только это письмо, время от времени вытаскиваемое из комода, из-под вороха сложенного белья и тщательно перечитываемое в поисках нового, может быть, не замеченного ранее смысла, и уверяло Софью в том, что та морозная ночь в ожидании счастья была не сном.

Однажды, на музыкальном вечере в одном из самых богатых домов города, у купца Ополенова, куда Софья с другими актрисами была приглашена петь и читать стихи, ей подали записку, довольно безграмотную и написанную корявым почерком человека, не привыкшего к каллиграфии: «Заради бога, несравненая, споите Што ты жадно глядиш на дорогу». В другое время сделанные в записке ошибки позабавили бы Софью: она уже получала немало таких посланий от молодых купчиков, зачастивших из-за нее в театр, и вечерами читала их Мерцаловой, заливаясь от смеха. Но упоминание песни, той самой, которую она от отчаяния запела для пьяного купца в кабаке Устиньи в ту страшную ночь, свою последнюю ночь в Грешневке, заставило ее вздрогнуть и осмотреться. Но кругом были улыбающиеся, веселые лица гостей дома, их наряженные в гроденаплевые и шифоновые платья барышни. Сам хозяин в европейском кашемировом костюме, с аккуратной прической и маленькой бородкой, больше похожий на доктора или учителя, чем на купца-лесопромышленника, поклонился ей, привстав с обтянутого бархатом диванчика, – и Софья успокоилась.

Нина Изветова села за рояль, зазвучали первые аккорды, Софья запела. В гостиной мгновенно наступила тишина, несколько молодых людей встали, оставив шампанское и херес, и подошли ближе к роялю, у хозяйки дома, немолодой, еще красивой брюнетки, заблестели глаза. Софья улыбнулась, взяла дыхание для второго куплета… и задохнулась, так и не запев. От дверей, из полутьмы, на нее смотрело смутно знакомое, темное, словно вырезанное из соснового полена лицо. Черная борода, черные, без блеска глаза…

– Боже! – невольно вскрикнула Софья, поднося руки к лицу. Рояль смолк. Короткая тишина в зале – и взрыв испуганных вопросов: «Что с вами, Софья Николаевна?» «Что случилось?» «Вы нездоровы?» Софью усадили, тут же появился стакан воды, Изветова участливо держала ее за руку и заглядывала в глаза.

– Нет… Нет, ничего… Право, ничего, извините, господа… – сдавленно говорила она между глотками из стакана, страшась посмотреть в сторону двери, – а вдруг не почудилось, вдруг Мартемьянов еще там, стоит и смотрит на нее? Но, когда через несколько минут, объяснив свое поведение внезапным кружением головы и снова, несмотря на отговоры дам, подойдя к роялю, Софья все-таки осмелилась посмотреть, – у двери никого не было. «Почудилось», – с облегчением подумала она и допела песню без запинки, сорвав гром аплодисментов. Для полного успокоения она хотела было расспросить хозяйку об этом странном госте, но до самого конца длинного вечера Мартемьянов больше ни разу не попался Софье на глаза, и она окончательно уверилась в том, что ей показалось.

В один из теплых и сырых апрельских вечеров неожиданно приехала Анна. Софья была дома, готовилась к вечернему спектаклю, и ее внимание привлекли радостные вопли Марфы, доносящиеся с улицы. Удивленно выглянув в окно, она увидела Марфу, самозабвенно обнимающуюся с какой-то высокой, одетой в черное дамой, пожала плечами, присмотрелась сквозь сиреневый вечерний полумрак… а через минуту уже сама летела сломя голову, босиком, через комнату, через сени, через покрытый проталинами двор – за калитку.

– Аня! Милая! Анечка!!!

– Соня! Слава богу, девочка моя…

Они обнялись прямо под калиткой и дружно заревели. Марфа начала еще раньше, прислонившись для устойчивости спиной к забору и оглушительно сморкаясь в полотенце, и ее басистые причитания заставили Софью вздрогнуть, оглядеться по сторонам и поспешно позвать сестру в дом.

Времени до спектакля оставалось в обрез, и, не успев ни поговорить, ни толком нацеловаться, сестры помчались в театр. Анна по контрамарке прошла в бельэтаж, Софья кинулась в уборную и едва успела закончить с гримом: ее вызвали на сцену. И только поздним вечером, оставшись одни в освещенной двумя свечами комнате, они снова смогли вернуться к слезам, вопросам, ответам и объятиям. Первым делом Софья спросила о Катерине, но Анна сказала только, что сестра уехала из Москвы, о чем сообщила в короткой записке, и больше от нее не было ни письма, ни какого-либо другого известия. Неизвестно было даже, жива ли она.

– Но хотя бы у тебя все наладилось, – невесело улыбнулась Анна, когда Софья перестала вздыхать и прикидывать, куда и с какой стати могла исчезнуть их младшая неуемная сестричка. – Я весь спектакль на тебя любовалась. Право, вот уж не ожидала! На самом деле – талант! И как только я не замечала никогда…

– Да как же не замечала? – так же грустно усмехнулась Софья. – Всегда говорила, что мне петь учиться надо, да денег нет. А кто лешего в болоте так изображал, что деревенские корзины со страху бросали? Ни у Марфы, ни у Катерины не получалось…

– Ты все шутишь, а я серьезно говорю, – обиделась Анна. – Вот сейчас деньги, слава богу, есть, ну так и перебирайся в Москву, поступай на курсы вокала, учись, становись настоящей актрисой! Вижу, что у тебя имеются способности, их нужно развить… Я под боком буду, помогу, если будет надобность. Что же ты молчишь? Соня?

– Аня, скажи, пожалуйста… – осторожно начала Софья. – К тебе примерно полтора месяца назад должен был заходить некий… Владимир Черменский. Это, видишь ли, мой старый…

– Так он еще не здесь?! – не дослушав, поразилась Анна. – Соня, он разве не приехал?! Да, да, конечно, он был у меня, все рассказал, мы долго говорили, и я сама дала ему твой адрес! Он мне показался достойным молодым человеком… И семья такая известная… Что же это, он обманул тебя?! Да ведь он при мне писал тебе это письмо, я… я же видела его лицо, его глаза! Господи, неужели я до сих пор ничего не понимаю в людях?..

– Письмо пришло более месяца назад, – тихо сказала Софья. – А его… нет.

– Странно… – задумалась Анна. – Что могло произойти? – и сама же себе ответила: – Да бог мой, все, что угодно! Он мог попросту захворать! Или какие-нибудь дела в имении, или… да мало ли! Мне кажется, ты зря впала в такую ипохондрию. Просто нужно еще немного подождать. Тем более что у тебя здесь так удачно все складывается. Расскажи-ка мне еще, что у тебя написано в контракте. Еще возьмут в кабалу пожизненную, знаю я этих театральных аферистов…

В эту ночь сестры так и не легли ни на минуту, разговаривая обо всем на свете, – о ролях Софьи в театре, о том, что ей в самом деле нужно всерьез учиться вокалу или, по крайней мере, купить рояль, о Марфиных заработках в мастерской, о недавно появившемся у нее ухажере – мастеровом из красильного заведения, о потерянной навсегда Грешневке, о Катерине и том, как и где ее искать… Опомнились обе уже тогда, когда за окном начало светать и с улицы мужской хриплый голос зычно возгласил:

– Мадам! Ждать вас али раздумали?

– Ой, это кто? – испугалась, вскакивая, Софья.

– Извозчик, – Анна встала из-за стола, потянулась, сонно и удивленно сощурилась на ходики. – Надо же, ночь как пролетела… А я его нарочно просила пораньше за мной сюда заехать, чтобы на утренний поезд успеть.

– Так ты уже уезжаешь?! – расстроилась Софья. – Полгода не виделись – и опять уезжаешь!

– Что делать, Соня, дела не ждут. – Анна уже накинула на плечи меховую накидку, взяла свой дорожный саквояж, обняла сестру – и, с трудом улыбнувшись, словно все еще сомневаясь, стоит ли говорить, призналась:

– У меня ведь Петька, мерзавец, женился.

Софья молча опустилась на стул. Подняла на сестру разом наполнившиеся слезами глаза. Пробормотала:

– Боже мой… Аня… Но… Но как же так? И ты так спокойна…

– А вот так, – пожала сестра плечами. – Да ты не плачь, что плакать? Давно, еще в марте. Да что же ты, вот глупая какая… Я ведь с ним шесть лет прожила и каждый день этого ждала. И так чудо, что столько времени продержался. Наверное, не самая последняя красавица я на Москве.

– Аня, о чем ты говоришь… И только сейчас сказала, всю ночь о пустяках проболтали… Как же ты теперь?! Господи, какая подлость, низость… – Софья вдруг вскочила и напористо, быстро заговорила, приблизив прямо к сестре загоревшееся лицо: – Вот что – оставайся у меня! Сама говоришь, мои дела наладились, деньги есть, скоро квартиру сменю, рояль и вправду купим, хорошо заживем! Куда, зачем ты поедешь? Чем ты теперь в Москве жить будешь? Нет, тебе, конечно, надобно оставаться…

– Сонечка, милая, – мягко, но решительно оборвала ее Анна. – Незачем мне оставаться. И, будь покойна, от Петьки я не нищей вышла. Он дом в Столешниковом за мной оставил, пятьдесят тысяч мне отписал, вся обстановка, все украшения мне остались. У меня уж и мысли есть кое-какие, я не пропаду. Может, и к лучшему, что так сложилось. Я сначала тоже плакала… Хоть и знала, что так все будет, а все-таки надеялась… Помнишь, как Марфа говорит: «Бабий ум короток…» Не реви. Где наша не пропадала. Лучше после закрытия сезона сама ко мне приезжай. Может статься, и Катерина к тому времени объявится.

Говоря это, Анна не плакала: даже капли горечи не было в ее сухих, спокойных глазах и насмешливой улыбке. Только лицо под черной, широкой, по последней моде, шляпой казалось бледнее обычного, да слегка подрагивали сжимающие черную бархотку пальцы. Софья была слишком изумлена и растерянна, чтобы дальше уговаривать сестру, и к тому же чувствовала, что это бесполезно: Анна всегда сама устраивала свою жизнь.

В молчании сестры вышли из дома в голубое холодное апрельское утро. Озябший извозчик встретил их сердитой бранью сквозь зубы, Анна заставила его замолчать двугривенной монетой, взобралась в пролетку и приказала:

– На станцию.

Софья махала сестре рукой до тех пор, пока скрипящая пролетка не скрылась за углом, и потом еще долго стояла, прислонившись плечом к покрытой седой изморозью калитке и глядя на то, как из-за куполов церкви поднимается туманное красное солнце. Затем вернулась в дом, не раздеваясь легла на кровать и, с радостью вспомнив о том, что утром у нее нет репетиции, заснула крепким, тяжелым сном.

Вечером давали весьма незамысловатый водевиль из жизни очень благородного семейства с не очень благородным папашей, от главной героини требовались главным образом чарующие улыбки и пение, но Софья все же выучила текст и работала без суфлера, помня совет Мерцаловой: «Даже „Кушать подано“ так скажи, чтобы назавтра весь город вспоминал!» После первого действия ее вызывали несколько раз, преподнесли роскошнейший букет белых хризантем без карточки и записки, и Софья как раз озадаченно разглядывала его в своей уборной, когда открылась дверь и вошла Мерцалова.

– Маша? – удивилась Софья, сразу забыв о цветах. – Ты почему здесь?

– Пришла спектакль посмотреть, – пожала плечами Мерцалова. Ее живот уже не утянуть было никаким корсетом, и она с грехом пополам маскировала его тяжелой шалью с кистями. Ее черные глаза возбужденно блестели, на скулах горел темный румянец, и Софья удивилась еще больше:

– Что это ты такая? Давно тебя веселой не видела…

– Да я ведь и в театре давно не была, – улыбнулась, сверкнув зубами, Мерцалова, и сразу стало заметно, насколько она все-таки хороша. – А сейчас посидела, тебя послушала, на Ваську, этого дурака, поглядела – и душа отошла. Не навеки же, думаю, в положении ходить, избавлюсь ведь когда-нибудь от этого обстоятельства. – Она небрежно шлепнула себя по животу, и Софье стало не по себе. Мерцалова, кажется, заметила это и, перестав улыбаться, придвинулась ближе.

– Ладно… Тебе выходить скоро, а я тут глупости болтаю. А ведь по делу, между прочим, пришла!

– По делу? – Софья, отвернувшись от зеркала, внимательно посмотрела на нее. – О чем ты, Маша? Спектакль еще не кончился!

– Так вот, когда кончится, – таинственно, несколько раз оглянувшись на прикрытую дверь, сказала Мерцалова. – Мы с тобой в гостиницу «Эдельвейс» поедем.

– Зачем?

– Тебя там ждут.

– Кто? – хрипло спросила Софья, а сердце уже бухнуло у горла молотком. – Почему… Почему же он сам не пришел?

– Вижу, знаешь, кто ждет! – широко улыбнулась Мерцалова. – Стало быть, причины имеются. Понимай сама.

– Да… Да… Он так долго не ехал, значит, была причина… – как в бреду, пробормотала Софья. – Господи, как неожиданно…

– Так едешь?

– Конечно, Маша, конечно! Спасибо тебе! – Софья, вскочив, порывисто кинулась ей на шею, неловко зацепила рукавом коробку с пудрой, та высыпалась ей на платье, и они обе с ахами и причитаниями принялись стряхивать белую пыль с алого сукна. Поправляя какую-то складку, Софья мельком взглянула на Мерцалову и удивилась странной горечи, на миг исказившей ее лицо. Но в следующий миг Мерцалова улыбнулась, протянула ей кружевную накидку, шепнула: «Беги, пора!» – и Софья помчалась на выход.

Второе действие она отработала в полубеспамятстве, благодаря бога, что не поленилась выучить текст, и автоматически произнося вызубренные слова, не слыша ни суфлера, ни реплик партнеров. Публика, впрочем, ничего не заметила, ее вызывали без конца, театр дрожал от криков: «Грешнева, браво!», и Софья, в который раз раскланиваясь на авансцене с приклеенной к губам улыбкой, с мучительной досадой думала: когда же это закончится? Но зрители все хлопали, она все выходила, все кланялась, и казалось, конца этому не будет.

Наконец публика угомонилась, и Софья бросилась в уборную умываться и переодеваться. С досадой осмотрев свое простое черное платье из гладкого шелка, она пожалела о том, что не надела сегодня лучшее, бледно-зеленое, муаровое, так шедшее к ее волосам и глазам, сшитое по настоянию Мерцаловой за бешеные деньги. Но ехать домой, чтобы переодеться, не было времени, и к тому же Софья чувствовала: несколько минут проволочки, и она лишится рассудка. Сердце колотилось, спина была покрыта испариной, даже дышать было трудно, и мысль в висках стучала только одна: вот сейчас… Совсем немного осталось… Две улицы до гостиницы – и они встретятся с Владимиром… Одевшись и набросив на плечи плотную накидку, Софья вылетела из уборной, пробежала по опустевшему коридору, по черной лестнице и оказалась на улице.

У ограды дожидался извозчик. Из пролетки высунулась рука в черной перчатке.

– Соня, что так долго? Сюда…

Вскочив в экипаж и усевшись рядом с Мерцаловой, Софья вдруг спохватилась:

– Маша, а ты-то куда едешь? Смотри, какая ты бледная! Плохо тебе? Весь спектакль отсидела, да еще со мной покатишь? Хочешь, я дойду сама, здесь близко, а ты на извозчике – домой…

– Третий лишний, понимаю… – усмехнулась Мерцалова. – Да не бойся, я тебя только до нумера провожу, а там уйду. Все-таки гостиница, время позднее, мало ли что, пристанет хлюст какой-нибудь. А обратно уж он тебя доставит.

Софья сконфуженно улыбнулась и больше не заговаривала ни о чем до самой гостиницы. Апрельский вечер синел нежными сумерками, пахло сырой землей и первой свежей зеленью, над потемневшими крышами домов вставала большая золотистая луна, немного ущербная и казавшаяся из-за этого печальной. Они ехали через главные улицы города, в окнах домов горел свет, сияли то и дело распахивающиеся двери ресторанов, впуская наружу гомон, смех и песни; на площади какие-то молодые люди, узнав проезжающих в экипаже актрис, хором грянули: «Ура прекраснейшим!!!» – и Мерцалова послала им воздушный поцелуй, а Софья, с каждой минутой волнующаяся все больше, не сумела даже улыбнуться.

Наконец впереди показалось длинное, нелепое, сияющее окнами здание гостиницы «Эдельвейс». Женщины вышли из пролетки, Мерцалова расплатилась с извозчиком.

– Пойдем, провожу. Ты сама нипочем не найдешь, заблудишься.

Вдвоем они прошли высокие застекленные двери, миновали поклонившегося швейцара (Мерцалова на ходу сунула ему гривенник), прошли через ярко освещенный вестибюль, тут же оказались на непроглядно черной лестнице, и Софья подумала, что подруга оказалась права: сама бы она тут блуждала до второго пришествия. Но Мерцалова спокойно и уверенно провела ее по темному переходу, повернула в один коридор, в другой, затем снова лестница, снова узкий проход – и, наконец, неяркий свет длинного коридора, ковер под ногами и ряды дверей.

– Седьмой нумер, – шепнула Мерцалова, пожимая Софье руку. – Иди, что ли. Да счастья своего гляди не упусти. Может, хоть тебя господь помилует.

Софья, ни живая ни мертвая от волнения, смогла только вымученно улыбнуться. Мерцалова сама подвела ее к двери, постучала и, повернувшись, быстро, почти бегом бросилась прочь.

Дверь оказалась не заперта. Софья вошла, огляделась, мельком отметив богатую обстановку номера: серебристые штофные обои, полированная мебель, тяжелые, с кистями, бархатные занавеси, ваза с фруктами на круглом столе. Ярко горели свечи, пахло какими-то пряными духами, не понравившимися Софье. Полуприкрытая дверь вела в спальню: там виднелись смутные очертания большой кровати под пологом. Сначала ей показалось, что номер пуст, и она, сделав несколько шагов к столу и озадаченно осмотревшись, позвала:

– Владимир… Владимир Дмитриевич!

Дверь в спальню отворилась. Тяжело, неспешно ступая, оттуда вышел Федор Мартемьянов. Пораженная Софья отступила к двери, зажмурилась, снова открыла глаза. Мартемьянов не пропал. Только теперь черные, упорные глаза были совсем близко. Слегка отодвинув в сторону застывшую, как в столбняке, Софью, он запер дверь, сунул ключ себе в карман и спокойно сказал:

– Вот и свиделись, матушка.

«Я сейчас умру», – подумала Софья. Странно, что она не чувствовала никакого страха: только бесконечное разочарование и озноб, охвативший все тело. Руки дрожали, и она спрятала их под шалью. Машинально посмотрела на окно, вспомнила, что находится на третьем этаже, собралась с силами и негромко спросила:

– Что это значит, сударь? Подите вон.

– Молодец, матушка, – с искренним одобрением сказал Мартемьянов. Он по-прежнему не сводил с нее глаз, которые – Софья могла бы поклясться в этом – смеялись. – Чисто лисица спойманная: уж в сети, а все скалится да кидается.

– Я закричу.

– Да на здоровье, – разрешил он. – Мне уж все коридорные обещали мертвым сном спать, и сам хозяин с ими вместе. А реки тут нет, бросаться некуда. И в окно выскочить не дам.

– Что вам угодно? Я… я ждала вовсе не вас, – отчаянно бухнула Софья, одновременно с ужасом думая: глупая, зачем она это говорит? Разве такой посовестится, испугается?

Мартемьянов и не испугался. Стоя рядом с Софьей и опираясь одной рукой о стену, он довольно добродушно сказал:

– Знаю я, кого ты ждала. Пустое это, матушка. Не стоит он полпятки твоей. Голота дворянская, все лето у меня в служках пробегал, в осенях бродяжить в Крым подался… Что тебе с него?

– Позвольте решать мне самой, – собрав всю храбрость, отрезала Софья. – Отоприте дверь, Федор Пантелеевич, мне пора идти.

– Ого, и прозванье мое помнишь! – обрадовался Мартемьянов. Подойдя к Софье, серьезно сказал:

– А я вот сразу же не поверил, что ты в реку кинулась. Видит бог – не поверил! Нешто такие бросаются? Такие до последнего бьются, до смерти сражаются. Встанут – упадут, дальше побегут, а в реку головой… нет! Моей ты породы, Софья Николаевна, сразу я почуял. За то и полюбил.

– Вы пьяны, – хрипло сказала Софья. – Уймитесь и позвольте мне уйти.

– И позволю, – неожиданно сказал Мартемьянов. – Что ты так глядишь? Думала – ссильничать смогу? Мне это без надобности, я так с бабами и в молодых годах не обходился, а сейчас и вовсе невместно будет. Коли захочешь – добром пойдешь, не захочешь – вольному воля.

Софья вдруг поняла, что он не врет. Ее нервный озноб, стиснувший горло и заставляющий дрожать руки, понемногу начал утихать. Переведя дух, она вопросительно посмотрела на Мартемьянова. Тот усмехнулся:

– Что, перестала дрожать? Вот и ладушки. Ты не боись, выпущу, слово свое даю. Сядь вот только, посиди со мной немного. Вина выпьешь?

Софья кивнула: только для того, чтобы ничего не говорить. Пройдя к столу, она опустилась на стул с причудливо выгнутой спинкой, провела ладонью по лбу, крепче стянула на груди шаль. Мартемьянов, по-медвежьи ловко переваливаясь, отошел к окну, вернулся с серебряным ведерком, полным льда, из которого торчала зеленая бутылка шампанского. Открыл он ее, к удивлению Софьи, по-гусарски умело, не пролив ни капли.

– Пей, матушка. Не нижегородской выделки небось.

Они выпили не чокнувшись, не сказав друг другу ни слова. Вино неискушенной Софье показалось довольно вкусным, но, опасаясь, что опьянеет, она не допила до конца. Мартемьянов, заметив это, усмехнулся:

– Ты пей, Софья Николаевна, от хорошего вина не скоро хмелеют. Вон фрукта всякая, сыр – бери, на здоровье. Голодна небось со спектакля своего? Хочешь, ужин закажу?

– Увольте.

– Ну, как знаешь. – Мартемьянов налил себе еще вина, встал, с бокалом в руке прошел к окну. Глядя на улицу, спросил:

– Стало быть, любовь у вас большая?

– Не вам об этом… – начала было Софья, но Мартемьянов, не оглянувшись, махнул рукой:

– Знаю, что скажешь. Много ли вашей сестре в твои-то годы надобно… От зверя-купчины неотесанного спас, бог весть куда по сцене скакать спровадил – герой! Вот только что ж этого героя не видать до сей поры? Ты хоть одно письмишко от ихнего благородия получила?

Софья хотела было гордо ответить, что да, разумеется, но единственное за полгода письмо Владимира вдруг показалось ей таким незначительным и почти смешным, что она сочла за нужное промолчать. Чуть погодя она сказала:

– Я полагаю, он не мог меня найти. Я столько ездила по городам, и никто не знал…

– А как же я-то нашел? – повернувшись, в упор спросил Мартемьянов, и в его темных глазах уже не было снисходительной усмешки. – Как же я-то отыскал, Сонюшка? Я ведь ничего не знал, не ведал, верил только, что не могла ты в реку кинуться. Нутром чуял, у меня нюх-то волчий, звериный, не проведешь! И сыскал! Я ведь уж месяц здесь, в Ярославле, на тебя в театр смотреть хожу! Не поверишь, даже понимать чего-то начал!

– Месяц?.. – растерянно прошептала Софья. – Так, значит, у Ополенова на вечере… Записка…

– Ну да, мною писана, – несколько смущенно признался Мартемьянов. – Видел, что спужал тебя здорово, сам перепугался, думал: в обморок сбрыкнешь прямо у рояли… Ничего, выстояла! Говорю же – моей породы!

– Отчего же вы… – Софья не закончила фразы, почувствовав, что это будет совсем уж глупый вопрос, но Мартемьянов снова догадался. Залпом допил вино, вернулся к столу и, наклонившись к Софье, негромко сказал:

– Отчего сразу не заявился, спрашиваешь? Напугать боялся. Боялся, что снова подхватишься – и ищи ветра в поле! Мне наверняка сыграть надо было, чтоб ты со мной в покое поговорить могла, да и я чтоб тверезый был, а не как тогда, в кабаке… Я ведь не пес бешеный, цепной, как ты себе придумала. Про меня врут-то много, я и не препятствую, пусть их боятся, мне оно на руку. Но тебе-то я что сделаю, Сонюшка? Я же ведь твой теперь. До смертного часа твой. Даже если побрезгаешь, уйдешь – все едино.

Софья молчала, глядя в темное окно. Молчал и Мартемьянов. Одна из свечей, внезапно накренившись и капнув прозрачным воском на скатерть, погасла. По стене метнулись тени. Мартемьянов аккуратно поправил свечу, стер пальцем пятна воска со скатерти, положил тяжелую, корявую ладонь на пальцы Софьи. Та машинально отдернула руку. Мартемьянов невесело усмехнулся:

– Ладно, матушка. Скоро уж отпущу тебя. Уйдешь, какой пришла, мое слово крепкое. Только вот еще что послушай. Дворянчик твой за тобой не явится, не мечтай попусту. У него месяц назад батюшка под Смоленском скончавшись, наследство агромадное осталось, он теперь у себя в имении безвылазно засядет: порядок наводить надобно, а потом и хозяйка потребуется. И не актрыса какая, а барышня из приличных, чтоб с ней по гостям разъезжать, у себя принимать, отцу-императору представляться… Я тебя обижать не хочу, только ты ведь и сама знаешь… Не пара ему ты теперь. А здесь тебе остаться – по рукам пойти. Да ты не вскакивай, не полошись. Говорил же, что обижать тебя не хочу. Сама ведь уже, поди, осмотрелась. Актрысам себя беречь – дело пустое. Я ведь знаю, сколько тебе уже предложений сделали. Обложат, как зайчика, со всех сторон, тебе и кинуться некуда будет. А этих любителев-то я знаю, позабавится такой да и выбросит, опять поедешь заработок искать, опять покровитель заведется… Так-то долго можно!

– А разве с вами будет по-другому? – как можно насмешливей спросила Софья, изо всех сил сжимая под скатертью снова задрожавшие руки.

– Знамо дело, – уверенно ответил Мартемьянов. – Мы с тобой первым делом отселева в Москву уедем. Тебе там самое место, я ведь цельный месяц слушал, что про тебя тут говорят да в газетах пишут. Сам я не больно понимающий, но люди-то говорят, что талан у тебя редкий! Поедем в Москву, каких хочешь учителей возьмешь, хоть петь, хоть плясать обучат, на любую сцену потом поступишь, хоть и в Императорский театр! Денег хватит, я на тебя ничего не пожалею, хоть сам нищий останусь, а ты у меня звездой светиться будешь! И ни один хлыщонок даже близко подступиться не посмеет: самолично голову скручу!

Софья молча встала, пошла к двери. Взявшись за ручку, обернулась, посмотрела на купца. Мартемьянов поднялся, подошел и отпер дверь. Софья уже перешагивала порог, когда он взял ее за плечи своими горячими, тяжелыми руками (она чуть не присела под их весом), приблизился вплотную и, глядя в ее испуганное лицо темными, упорными глазами, сказал:

– Я ждать буду. Что ни решишь – так и будет.

– Прощайте, – прошептала едва стоящая на ногах Софья и бегом бросилась по коридору прочь.

На улице уже было темным-темно. Луна спряталась под набежавшими тучами, с Волги дул ветер. На углу стояло несколько извозчиков, и Софья, забравшись в ближнюю к ней пролетку, хрипло приказала:

– Трогай!


В низеньком доме в переулке горели все окна. Марфа, как часовой, расхаживала вдоль забора с ружьем на плече. Увидев подъезжавшего извозчика, она остановилась.

– Софья Николаевна! Как же это называется-то? – провозгласил на весь переулок ее зычный и обиженный голос. – Спектакля-то бог весть когда закончилась, Марья Аполлоновна возвратившись, а вас – третий час ни слуху ни духу!

– После, Марфа… После, – отрывисто сказала Софья, отстраняя ее и проходя в дом. Марфа, оторопев, смотрела ей вслед. А Софья, быстро пройдя темные сени, толкнула дверь, из-под которой выбивалась тонкая полоска света, вошла и спросила:

– Маша, зачем?

Мерцалова, сидящая у окна, повернулась к ней. Черные глаза блеснули привычным сухим блеском; она была совершенно спокойна и, увидев Софью, только спросила:

– Что ж ты не осталась с ним?

– Маша, зачем? – повторила Софья, подходя вплотную. – Зачем ты так сделала… со мной? Почему? В чем я перед тобой виновата? Мы ведь подругами были…

– Дура, да я же для тебя старалась, – почти ласково сказала Мерцалова. – Ведь этот купец совсем от любви ума лишился, он для тебя все, что угодно, сделает. Если по-умному себя поведешь, то и женится.

– Маша! Как не совестно! – Софья смотрела на Мерцалову в упор и никак не могла понять: серьезна та или издевается. – Ты ведь знала… Ты ведь все про меня знала, знала, что не хочу я такого… Да я… Я другого, совсем другого человека люблю!!!

– Да он-то тебя любит ли, человек твой? – насмешливо сузив глаза, спросила Мерцалова. – Вот не хотела я тебе говорить, думала поберечь, а, видать, придется.

– Что – не хотела говорить? – внезапно севшим голосом спросила Софья. По спине пробежал холодок; невольно вспомнились слова Мартемьянова о том, что Владимир никогда не вернется.

– Да ты сядь, а то мало ли что. – Мерцалова снова отвернулась к окну. Задумчиво сказала, глядя на улицу: – Как ветер-то развылся… завтра опять снегу насыплется, а ведь трава уже вылезать начала… Я ведь, милая, этого твоего Черменского, который тебе письмо в марте прислал, давно знаю. Еще в Костроме у Чаева с ним играла. Хороший актер был, ничего не скажу, Рауль прекрасный, Горацио… а нутро у него гнилое.

– Да как ты смеешь!.. – вскинулась Софья, но Мерцалова оборвала ее резким жестом. Глядя в упор, низким, тяжелым голосом сказала:

– Кто-кто, а я-то смею. Думаешь, кто мне вот эту радость устроил? – она привычным движением погладила живот, и Софья задохнулась. Чуть слышно сказала:

– Воля твоя, ты врешь. Я тебе не верю.

– Не верит она… – недобро усмехнулась Мерцалова. – Думаешь, это от Васьки, дурака моего, подарок? Да ты посчитай хотя бы! Я с Васькой сошлась уже здесь, в Ярославле, когда уж на третьем месяце была. Разумеется, что ему не говорила, – зачем?.. Помнишь, что он тут устроил, когда узнал? Глупая ты какая, девочка совсем… Марфа твоя – та сразу же догадалась. – Мерцалова встала, подошла к едва освещенной красной лампадкой иконе Богородицы в углу. Медленно перекрестилась:

– Вот тебе крест. Черменского ребенок. Осенью мы с ним в Калуге встретились, он как раз от своего купца избавился, а я за ангажементом ехала. Мы ведь с ним и до того как муж и жена жили, только вот исчез бесследно в один день, и – ни слова, ни письма. Я тоже сначала, как ты, ждала, мучилась, гадала – не случилось ли с ним чего… Уж забывать начала, вдруг раз! – в гостинице случайно встретились. Я так обрадовалась… Дура. Он утром сбежал, даже разбудить меня побоялся. Я поплакала, конечно, но потом уж решила, что сама виновата: знала, с кем связывалась. И через месяц только поняла, что в тяжести, да где концов-то искать… То письмо тебе от него… Я его прочла, не смогла удержаться. Как его фамилию на конверте увидела, сразу про все воспитание забыла. Отклеила на пару самоварном… Помнишь, еще соврала, что почтальон такое грязное принес?

– Помню, – едва смогла выговорить Софья. Ей до сих пор казалось, что все происходящее – неправда, какой-то дурной, тяжелый сон, пришедший от усталости, но проснуться и облегченно вздохнуть никак не удавалось.

Мерцалова тем временем продолжала в упор смотреть на нее. Помолчав немного и не отводя взгляда, сказала:

– Две недели назад еще одно письмо пришло. Ни тебя, ни Марфы не было, я сама у почтальона взяла. Так же открыла, прочла, да вот… не смогла тебе отдать. Боялась, что ты повесишься еще сдуру.

– Еще одно?.. – непонимающе переспросила Софья. – Где же оно?

С минуту Мерцалова медлила. Затем взяла со стола свою сумочку, открыла, вынула сложенный вчетверо лист дешевой гостиничной бумаги.

– Вот. Читай, что уж теперь. Может, и вправду надо было сразу отдать. Конверт я где-то потеряла, но почерк его ты узнать должна. Читай.

Письмо Владимира плясало в пальцах Софьи, буквы, написанные знакомым почерком, никак не желали прочитываться. Наконец они сложились в слова, слова – в строки, и Софья смогла пробежать глазами короткое письмо:

«Прости меня. В случившемся виноват лишь я один. Не буду писать об обстоятельствах, вынуждающих меня не видеться с тобой, но поверь, они имеются. Лучше нам не встречаться более, наши отношения не могут иметь никакой будущности. Ты прекрасная женщина и актриса, я уверен, ты будешь счастлива с более достойным человеком. Прости. Прощай. Владимир Черменский».

Это была та самая записка, оставленная Владимиром полгода назад в привокзальной гостинице Калуги для Мерцаловой после их последней случайной ночи. Но Софья не могла этого знать и, дочитав, положила письмо на стол и закрыла лицо руками. С трудом, сдерживая рыдания, выговорила:

– Отчего же… Маша… Отчего же ты мне ничего не говорила? Ты же знала, что я…

– Знала. Да вот жалела тебя. Думала, – может, подождешь-подождешь, да и сама его забудешь. Молодая ты еще совсем. Да еще вон как у тебя в театре дела в гору пошли. Скоро думать забудешь, как этого Черменского зовут, помяни мое слово. А вспомнишь – посмеешься. И меня поблагодаришь, что избавила.

– Но зачем же ты меня с Мартемьяновым обманула? – простонала Софья. – Зачем в гостиницу привела? Маша? Я же чуть со страху не умерла… Он со мной все, что угодно, сделать мог…

– Затем, что обо мне, кроме меня самой, никто думать не станет, – откинувшись на подушку, жестко и холодно сказала Мерцалова. – Затем, что нашей сестре дети ни к чему, а у меня ведь есть уже один… Мальчик, в Орловской губернии, у чужих людей на воспитании. А второй скоро родится – куда его? Через месяц и я, и он с голода умрем где-нибудь в номерах полтинничных. А твой купец за то, что тебя приведу, мне тысячу рублей обещал. Тысячу! Ты хоть деньги-то такие в руках держала?

Софья не ответила. Некоторое время обе женщины молчали, одна – невидящими глазами глядя в черное окно, другая – спрятав лицо в ладонях. Тишину нарушали лишь мышиная возня да тяжелые, взволнованные шаги Марфы за стеной.

– Бог тебе судья, – наконец сказала Софья, вставая. Пошла к двери, с порога обернулась, словно желая сказать еще что-то, но не стала и молча вышла в сени. Мерцалова не обернулась. Она еще долго сидела неподвижно, прислушиваясь к поднявшемуся шуму за стеной (шумела Марфа, громогласно задавая вопрос за вопросом, ответы на которые слышны не были). Наконец Мерцалова встала. Тяжело дыша и то и дело хватаясь за живот, обулась, надела платок, плотную накидку и, стараясь ступать бесшумно, вышла из дома.

Через полчаса извозчик подвез Мерцалову к гостинице «Эдельвейс», в которой уже не горели огни. Швейцар без слов пропустил ее. Актриса пересекла вестибюль, сбросив платок на плечи и поправляя обеими руками растрепанную ветром прическу, прошла на лестницу, поднялась на третий этаж и без стука вошла в седьмой номер.

В комнате по-прежнему горели свечи, уже совсем оплывшие и вот-вот готовые погаснуть. Мартемьянов лежал на диване, задрав ноги на подлокотник; услышав шаги, мгновенно, как животное, вскочил, одернул сюртук. Разглядев в полумраке вошедшую, спросил:

– Ты, Марья Аполлоновна?

– Я, Федор Пантелеевич, – спокойно ответила та. Подойдя к столу, села без приглашения, сняла мокрые перчатки, подняла на купца лихорадочно блестящие глаза.

– Что ж, я, что обещала, сделала. За тобой дело.

– Что с Софьей? – помолчав, спросил он.

– Не бойся, топиться не побежала, – хмуро усмехнулась Мерцалова. – Лежит у себя, рыдает… пока. К утру успокоится, подумает и даст согласие. Она умная девочка, хоть пока и неопытна. Все правильно поймет. Вот еще, держи. Как обещала.

Расстегнув сумочку, она вытащила пять распечатанных писем. На каждом из них четким почерком Владимира Черменского было написано: «Ярославль, Театральный переулок, дом Свекловой, для Софьи Николаевны Грешневой».

– Это – все, что он ей писал. За два месяца.

– И ни одного ты не упустила? – почти восхищенно спросил купец, прижимая письма тяжелой ладонью. Мерцалова пожала плечами:

– Не много стоило труда. Софьи почти не бывало дома: спектакли, репетиции, вечера… Марфа ее тоже все по работам бегала, а я… почтальона ловила за забором. Он их все до одного мне и отдал. Вот только самое первое я пропустила… Но ты, Федор Пантелеевич, зря не беспокойся: я Софье такую записку от него показала, что она теперь и посмотреть не захочет на него.

– Откуда взяла? – хмурясь и недоверчиво глядя на Мерцалову, спросил купец. Та снова дернула плечом. Помолчав, сказала:

– Не твоя забота. Я все, как ты сказал, исполнила. Ну?

По-прежнему не сводя с актрисы взгляда, Мартемьянов вынул портмоне. Белый тысячный билет лег поверх писем Черменского на стол. Мерцалова не спеша взяла его, спрятала в сумочку. Встала, сухо сказала:

– Прощай, Федор Пантелеевич. Бог тебе в помощь.

– Прощай, – не глядя отозвался тот. В этот миг в дверь постучали. Приглушенный голос коридорного возвестил:

– Записка для господина Мартемьянова! Сей же минут доставить велено!

Быстрыми шагами купец подошел к двери: Мерцалова едва успела шагнуть в сторону. Мартемьянов тут же вернулся, на ходу разворачивая письмо, поднес к пламени свечи лист бумаги с неровными косыми строками, и пристально всматривающаяся в лицо купца Мерцалова увидела, как дернулся желвак на его скуле. Опустив письмо и в упор глядя на актрису, он медленно и почти испуганно сказал:

– Вот… согласна она, Сонюшка-то. Пишет, что хоть сейчас готова… Господи милосердный…

Мерцалова молча встала и, забыв на столе перчатки, быстро вышла в коридор.

У подъезда гостиницы она села в экипаж дожидающегося ее извозчика, пролетка мягко тронулась с места, копыта лошадей негромко застучали по мостовой. И только теперь Мерцалова заплакала: тихо, зло, без рыданий и всхлипов, до судороги впившись зубами в скомканный носовой платок.

Эпилог

Через месяц в Ярославль пришла настоящая весна. Пышной белой кипенью зацвели яблоневые сады, раскинувшиеся над Волгой, по воде великой реки засновали, заходили пароходы и барки, город утонул в молодой зелени, небо, с утра до позднего вечера синеющее ясным светом, к вечеру затягивалось легкой дымкой облаков, таяло на закате в розовом сиянии. В садах по вечерам заливались гармони, слышалось слаженное пение, вдоль высокого берега прохаживались бесчисленные парочки, воздух резали быстрые стрижи, повсюду кучками толклась беспечная, радующаяся теплу мошкара.

В один из майских вечеров в Театральный переулок вкатилась извозчичья пролетка. Экипаж остановился возле дома попадьи Свекловой, до самой крыши исчезнувшего в розово-голубой пене цветущей сирени, и молодой извозчик, обернувшись, пробасил:

– Вот, вась-сиясь, как приказывали. Он самый домик.

Из пролетки выпрыгнул Владимир Черменский. Он был в новой серой кашемировой паре, мягкой шляпе, через руку было перекинуто легкое летнее пальто. За ним выскочил Северьян в лихо заломленной на затылок фуражке, но Владимир, не обернувшись, сказал ему:

– Посиди тут пока.

Северьян обиженно дернул плечом, но спорить не стал и отошел к извозчику, разминая в пальцах папиросу. Владимир же быстро прошел через поросший травой двор, взбежал по крыльцу, несколько раз ударил кулаком в дверь.

– Эй! Есть кто-нибудь?

Ему долго не открывали. Затем из сеней послышались медленные, словно усталые шаги, дверь открылась, и Владимир увидел стоящую в полутьме сеней женщину, кутающуюся, несмотря на теплый весенний вечер, в тяжелую шаль. Ее черные волосы были непричесаны и кое-как собраны в узел на затылке, под глазами лежали сизые тени, из-под небрежно наброшенной старой кофты виднелся край ночной сорочки. Женщина молча подняла на Владимира немигающие, светящиеся тусклым блеском глаза.

– Здравствуйте, – нетерпеливо сказал Черменский. – Актриса Софья Николаевна Грешнева здесь проживает?

– Володя, ты меня не узнаешь? – не ответив ему, спросила женщина. Черменский молча, изумленно всмотрелся в ее изможденное лицо. Потом его губы дрогнули, и он недоверчиво спросил:

– Маша?.. Как?.. Ты?..

– Ну, слава богу, узнал все-таки, – слабо улыбнувшись, сказала она. – Я тебя в комнаты не приглашаю, там не прибрано. Давай на дворе постоим, я хоть подышу. Три дня не выходила, голова кружится…

– Что с тобой? – испуганно спросил Владимир, машинально шагая назад и давая Мерцаловой пройти. – Отчего ты… такая? Ты больна?

– Родила недавно, – без смущения, равнодушно сказала Мерцалова, глядя через плечо Владимира на садящееся за Волгу красное солнце. – Ох, хорошо на улице, свежо как… Двух месяцев до срока не доносила, умер он. Даже окрестить не успели. – Она вдруг странно улыбнулась, по-прежнему не глядя на Черменского. – Это меня бог наказал… Или, наоборот, помог. Опять я вольная птица. Вот только осталось в себя прийти немного.

– Как же ты… родила? – глупо спросил Владимир, безуспешно пытаясь поймать ее ускользающий взгляд. – Кто же отец? И где он?

– Не знаешь, как рожают? – Мерцалова, казалось, не услышала последних вопросов, хотя в углу ее губ Владимиру почудилась усмешка. – Как другие, так и я. Вот, сижу, письма из Тулы жду, там, кажется, ангажемент может быть.

– Но почему ты здесь?!

– Неисповедимы пути комедиантские… – с той же странной улыбкой сказала Мерцалова. – Я тут, в Ярославле, почти весь сезон отыграла. Если бы не ребенок, и с труппой бы уехала.

– А где Софья Николаевна? Вы знакомы, живете вместе?

Мерцалова вдруг порывисто повернулась к нему. В черных, сузившихся глазах мелькнула хорошо знакомая Владимиру яростная искра.

– Да уехала, уехала твоя Софья Николаевна! – с нескрываемым презрением сказала она. – Еще месяц назад с каким-то купцом в Москву укатила. Ты бы, голубь мой, еще бы годик-другой подождал с визитом…

– С… купцом? – Владимир неловко провел рукой по лбу. Для чего-то спросил: – С каким же?

– Я у него документов не смотрела, – отрезала Мерцалова. – Мне и дела никакого не было. Он подкатил, Соня твоя села к нему в коляску – и уехала.

– Но… как же так? Я же столько писал ей… Просил подождать… – Владимир сел прямо на немытые доски крыльца, добела стиснул рукой перекладину. – У меня умер отец, навалилось столько дел по имению, по наследству… Как только смог вырваться, сразу помчался…

– А ей-то что до того? – пожала плечами Мерцалова. – Разве ты не знаешь, какой она тут сразу примой стала? Почти все главные роли переиграла, с Режан-Стремлиновой прямо судороги делались… А девочке восемнадцати нет! Приехал купец московский, деньгами помахал, бриллиантами посыпал, как курочке, цып-цып – она и кинулась… Обычное дело. Уж кто-кто, а ты знать должен.

– Маша, замолчи, – тяжело сказал Владимир, глядя себе под ноги в черную сырую землю. – Так… Так не может быть. Ты могла не знать всего, ты могла не так понять… Не знаю, рассказывала ли она тебе что-нибудь, но… Это ошибка, недоразумение, чья-нибудь грязная интрига, но… Господи, Софья…

– Да что тут понимать?! – с сердцем, зло бросила Мерцалова. – Искали золота в навозе… Да ты не мучайся, друг сердечный. Другую найдешь. При твоих-то доходах теперешних… Батюшка-то много ли оставил? Или другие наследники имеются?

Владимир не ответил ей. Некоторое время он сидел неподвижно, сгорбившись и о чем-то сосредоточенно думая. Затем быстро вскочил, вытащил из портмоне несколько сотенных билетов, не глядя, положил на доски крыльца и, бросив Мерцаловой: «Прощай…», пошел к калитке.

Мерцалова молча проводила его глазами, в которых стояли тяжелые, недвижные слезы. Она дождалась, пока Черменский запрыгнет в пролетку, пока извозчик басом крикнет: «Тр-рогай, мертвая!», пока скрипнут рессоры и зачмокает под копытами еще влажная дорожная земля, – и вдруг птицей метнулась через двор к калитке, вылетела на улицу, истошно, по-бабьи заголосила вслед:

– Володя!!! Господи-и-и!!!

Но пролетка уже скрылась за углом: только качались сплошь фиолетовые от пахучих соцветий ветви сирени, перевешивающиеся через заборы. Мерцалова дико оглянулась по сторонам, словно ожидая от кого-то помощи, – но переулок был пуст, только посреди дороги лениво чесался рыжий лохматый пес. Покосившись на Мерцалову, он не спеша поднялся, лениво брехнул и потрусил вдоль забора. Женщина закрыла лицо руками и, шатаясь как пьяная, медленно побрела к распахнутой калитке.


– …Куда ехать теперь думаете, Владимир Дмитрич? – решился спросить Северьян, когда извозчик остановился на привокзальной площади. Черменский, за всю дорогу не промолвивший ни слова, медленно обернулся к нему:

– Едем в Москву. Ступай, бери билеты.

Сказано это было спокойно и твердо, но, глядя в серые, ставшие холодными, как наледь на мостовой, глаза своего друга, Северьян больше не задал ни одного вопроса и молча побежал в сторону кассы.


Купить книгу "Грешные сестры" Дробина Анастасия

home | my bookshelf | | Грешные сестры |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 4.7 из 5



Оцените эту книгу