Book: Остров Локк



Остров Локк

Том ШЕРВУД

ОСТРОВ ЛОКК

Купить книгу "Остров Локк" Шервуд Том

Меж мачтами висит гамак.

Уносят порох канониры.

Заморский курится табак.

На парусах латают дыры.

Готовят мёртвых капелланы

Отправится в иной приют.

Живые ромом моют раны

И, морщась, песенку поют.

ПРОЛОГ 

Ночью мне приснилась крыса. Нахальное серое существо с глазками-бусинками. Она смотрела на меня из дырки в полу, и её усики-ниточки хищно подрагивали. Точный знак, что днём будут неприятности, точный.

ПРОЛОГ, ПОСТСКРИПТУМ

Я полежал немного, ожидая ухода липкого, оторопного ощущения. Поёживаясь, вытолкнул себя из-под тёплого одеяла в прохладу комнаты, сунул руки в рукава халата, ноги – в войлочные туфли и прошлёпал в кабинет.

Сквозь незашторенные окна виднелось хмурое бесцветное небо, роняющее вялые дождевые капли. Зябко, сумрачно. Холодный камин безмолвно кричит что-то круглой каменной пастью. В ней – пара обугленных поленьев и горка остывшего пепла. Если повезёт, то там, в глубине этой горки можно отыскать живые ещё угольки и раздуть огонь. Тогда не придётся вынимать обе руки из нагретых карманов и клацать кресалом по кремню. Я разворошил золу. Есть! Тускло мигнули две красные точки. Положив на них ком сухого мха и охапку коротко нарубленных веток, я уселся за свой письменный стол и, наблюдая за растущим столбиком дыма, принялся ждать обещанных неприятностей.

На столе белел раскрытый дневник. Я взял перо, соскоблил с него ломкую плёнку засохших чернил, ткнул в чернильницу и вывел: «Бристоль». Потом сегодняшнее число: «Пятое сентября 1777 года».

Счастливым был год для меня. Три семёрки… А вот день будет с нехорошим сюрпризом, уж точно.

Внизу, под расположенным в мансарде кабинетом, понемногу просыпался мой дом. Мэри Бигль, вдова Уольтера Бигля, воцарилась на кухне, и моего лица достигли ниточки аромата свежего кофе. В коридорах послышалось короткое, невнятное слово, и звук этого голоса заставил замереть моё сердце. Из ванной донеслись жестяной стук таза, плеск воды и попискивание: встали дети – Алис, Уильям и Мартин. Прозвенел колокольчик – пришёл угольщик. Снова послышался голос Эвелин. Негромкий утренний рокоток в столовой. Раскрылась дверь (я услышал, как на улице по булыжнику прогрохотали колёса чьей-то повозки) – захлопнулась дверь: дети умчались по своим важным делам. Тишина. Сладкий плен одиночества.

Так заведено: пока я в кабинете, меня не потревожат, никто и ничем. Разве вот это единственное – негромкий одиночный стук в дверь. Я встал из-за стола. Подошёл к камину, положил в расплясавшийся огонь сосновых полешек. Вдоль стены, заставленной шкафами с книгами, прошёл к двери, открыл её. За ней, у лестничных перил притаился столик на колёсиках. Чашечка кофе исходит горячим паром. На овальном блюде – полоски сыра, жёлтый кубик масла, несколько маслин, отваренные креветки, ветчина, листья салата в крупных каплях воды, окорок, долька лимона. Тарелка с поджаренными белыми хлебцами. Кружка с пивом. Судок с красным соусом. Салфетка из выбеленного хлопка. Нож. Вилка.

Что ж, если ожидать от жизни обещанных сном неприятностей, так с комфортом. Я вкатил столик в кабинет, запер дверь, опустил ключ в карман, подложил в камин толстую чурку, сел завтракать.

И вот, кажется, началось! Быстрый топоток на лестнице, осторожная возня у двери. В замочную скважину вставляется ключ, хрустят и щёлкают пружинки в замке, открывается дверь. Это мой младшенький, шестилетний Мартин. Кроме меня, только у него имеется ключ, но и ему разрешено входить сюда лишь в исключительных случаях. Если читающий эти строки не очень болтлив, то я признаюсь: Мартин прибегает сюда плакать.

Он входит, человечек с большой круглой головой и тонкими ножками, притворяет дверь, отворачивается к книгам. Следуя негласному уговору, я молча выхожу из кабинета. Проходя мимо, успеваю заметить ссадину на локте, краснеющую сквозь порванный рукав, вспухшую губу и добротный, полновесный синяк.

Внизу меня встречают любовь и тепло. Эвелин, моя милая жена, подходит сказать мне «доброе утро» и наполняет мир теплом своих рук, ароматом волос и светом улыбки. Миссис Бигль, низенькая круглая старушка, спешит за моими уверениями, что завтрак был прекрасен. Восьмилетний Уильям, наш с Эвелин первенец, степенно подаёт мне руку (а кожа-то на костяшках пальцев содрана!). Алис, любимица, маленькая лиса, чистюля, умница, вцепившись ручками в мой пояс, принимается подпрыгивать, стуча деревянными башмачками, задрав ко мне свою очаровательную мордашку.

Все рады друг другу, все счастливы – казалось бы, всё хорошо! Но я-то понимаю, что идиллия призрачна. Дети находятся дома, хотя обычно в это время их ничем не заманишь с улицы. У Эвелин тень заботы в глазах. Да и крыса просто так не приснится.

– Давайте-ка, – произнёс я, – перестанем делать вид, что ничего не произошло. Давайте устроим семейный совет, прямо сейчас.

– В кабинете? – Мгновенно откликнулась Алис, отводя вспыхнувшие глазки, на личике (лиса, лиса!) – томное безразличие.

– Что ж, если дело стоит того…

Не дав мне договорить, дети наперегонки припустили вверх по лестнице.

Объяснение было недолгим, а причина несчастий – проста и понятна. Пока Мартин, маленький боец, замазывал жгучим бальзамом (я сам, мамочка!) ссадину на локте, Алис, как самый осведомлённый в уличных делах человек, выложила всё.

– Это соседские мальчишки! Они кричали, что у нас папа – пират, нападал в море на корабли и грабил. Больше всех кричали Билли и Джейкоб, а Уильям и Мартин им бац! Бац! Она умолкла, быстро взглянула на братьев и потухшим голосом продолжила:

– А им тоже – бац, бац…

– Почему же пират-то? – вслух удивился я.

– А они кричали, что их папы говорили, что мастер Лей ушёл в море бедным, совсем бедным. А пришёл с моря самым богатым. Так только пираты могут быстро награбить денег. На какие, кричат, деньги, Томас Лей купил имение Шервуд?

(Это моё «Лей» вы на любой язык переведёте как «простак».)

– И оружие, – сдержанно вздохнул Мартин.

– Какое оружие? – удивился я.

– Вот это! – пальчик Алис устремился к стене. – Ружья, пистолеты и сабли.

– Отец Джейкоба говорил, что так много оружия бывает только у гнусных пиратов, – пояснил Уильям.

– Но я же рассказывал вам, откуда это оружие! И про Белый остров рассказывал, и про пушки из-под воды, и про жемчуг и золото!

– И мы Билли и Джейкобу рассказывали, – снова вздохнул Мартин. – Но они нам не верят.

Вот здесь-то мне и пришла в голову эта мысль. Я принял невероятное для себя решение и, даже не размышляя, сообщил о нём своему семейству.

– Они поверят, – твёрдо пообещал я. – И не только они, а все, кто нас знал или когда-нибудь будет знать. А если кто-то вдруг скажет, что вы – дети пирата, над ним все станут смеяться.

– Как ты это сделаешь? – немедленно поинтересовалась Алис.

– Самым лучшим способом на свете, – улыбнулся я ей. – Я напишу книгу.

ГЛАВА 1. ГЛИНЯНЫЙ МАСТЕР

Слово дано. Но легко сказать – написать книгу! Не имея представления о предмете, не зная литературных основ… Авантюра! Ведь литераторство лишь на первый взгляд дело лёгкое. Я припоминаю: там существуют таинственные и суровые законы и правила. Сюжеты, метафоры, персонажи. А ещё вот это, похожее на хищный и жадный рот нелепое словцо «жанр». В каком жанре я собираюсь писать? А какие мне вообще известны? Да никакие.

Никакие. Но вот я, когда-то бедный матрос, а ныне – состоятельный англичанин, имеющий весомый дворянский титул, семейными обстоятельствами принужден стать литератором.

Мне довелось попасть в приключения, во время которых я нашёл бесценный клад, обрёл друзей и встретил врагов, и теперь я взялся описывать эти приключения, прекрасно осознавая, что я в очень лишь маленькой степени – писатель, и в гораздо большей – авантюрист и дилетант.

НЕБОЛЬШАЯ РЕМАРКА

для моих детей Уильяма, Мартина, Алис, а также для их друзей и приятелей.

Уважаемые юные господа! Сегодня, войдя в кабинет, я оказался весьма озадаченным. За моим столом, разложив перед собой первые листы моей рукописи, восседали Уильям и Мартин. Лица их были серьёзны, а взгляды, которыми они меня встретили, достаточно строгими, даже, можно сказать, неодобрительными. Казалось, они вовсе не были смущены тем, что без меня они вошли в кабинет ! Я понял: что-то будет.

– Папа Том, – без предисловий и самым серьёзным тоном заявил маленький Мартин. – Нам это здесь не понятно!

– Что именно? – поинтересовался я, подходя к столу и стараясь придать себе вид беззаботный и лёгкий.

– Видишь ли, любезный отец, – неторопливо переложил с места на место исписанные листы Уильям. – Что такое кремень и кресало – известно каждому. Ими высекают огонь. Но вот ты написал слова: авантюрист и дилетант. Я, как ты понимаешь, могу взять с полки словарь и прочитать в нём, что они означают. Но у Билли и Джейкоба словарей дома нет. Это точно. Как же они тогда поймут?

– Джентльмены! – я вскинул обе ладони вверх. – Проблема ясна. Спешу вам сообщить, что авантюрой называют трудное рискованное предприятие. Настолько трудное и рискованное, что оно считается заранее обречённым на провал. Соответственно, человека, пускающегося в такое предприятие, называют «авантюрист». А «дилетантом» называют человека, который берётся за некое предприятие, не имея достаточной подготовки. Новичка, любителя. Но дело не в этом. Я, благодаря вашему своевременному замечанию, вижу, что не подумал о незнакомых для читателей словах. Поэтому, любезные дети, прошу вас помочь мне. Я приглашаю вас приходить сюда каждое утро и прочитывать то, что я написал за ночь. Если вдруг вам встретится непонятное слово, возьмите перо, чернила, – может быть даже цветные чернила, зелёные или красные, – и это слово отчеркните. Обещаю, что такие слова я стану помечать значком, похожим на маленькую снежинку, и внизу страницы давать им подробное объяснение. Проблема решена? Хорошо. Вы очень мне помогли. Большое спасибо.

Билли и Джейкоб! Спешу выразить свою благодарность и вам.

У ДЯДИ ДЖО

Я, Томас Локк Лей, родился двадцатого декабря тысяча семьсот сорок четвёртого года.

Рос я в семье своего дядьки, фермера Джонатана Лея, дважды женатого и имевшего от двух браков шестерых детей. Родителей своих, Локков, я не знал и не помнил, со стороны же окружавших меня людей сведения о них были весьма скудны. Всё сводилось к тому, что корабль, на котором они плыли, не пришёл в порт.

Первая жена Джонатана, миссис Молли Лей, называла меня «сироткой» и не сказать, чтобы баловала, но с какой-то скрытой теплотой выделяла среди троих своих детей. Она умерла, когда мне было пять лет.

Вторая жена моего дядьки, Бэсси, была молода и миловидна. Джонатан взял её из очень бедной семьи, хорошо знавшей, что такое нужда и голод, так что Бэсси весьма рачительно вела хозяйство. На мой взгляд, она была просто скупа и прижимиста, но в глазах Джонатана, однако, это являлось достоинством, поскольку сам он был в известной степени любитель повеселиться в дружной компании. Детей Бэсси делила на «Моллиных» (включая меня) и «своих».

Соседи наши, как и все мелкие собственники земли – йомены [1], имели две возможности: или увеличить свои владения и выжить, или разориться, продать землю и сделаться наёмными работниками. Джонатан, на моё счастье, относился к первым. Он был обжора и весельчак, с этим не спорю, а с возрастом и вовсе заделался важничающим барином, но ко всему тому он имел рациональный ум, смекалку, и – очень любил крестьянский труд, очень. У него всегда лежали денежки про запас и, как только кто-то из йоменов смирялся с неизбежностью утратить землю, он был тут как тут.

Всё началось зимой тысяча семьсот пятьдесят девятого года, когда мне исполнилось пятнадцать лет. Наш дальний сосед, Джек Бэзли, готовил к продаже большой участок земли. Джонатан, в случае приобретения этой земли, имел время на подготовку её к весенним работам, а уже осенью получил бы с неё изрядный доход. Но тут вмешалось второе заинтересованное лицо. Некто Осмунд Фельтэм тоже пожелал купить этот участок для постройки большой суконной мануфактуры [2]. Сложность ситуации была в том, что Бэзли хотел продать землю именно моему дядьке, поскольку, становясь коттером [3], он нуждался в постоянной работе, и эту работу, в благодарность за проданный участок, рассчитывал иметь у Джонатана. Но суконщик Фельтэм, подняв цену, вполне мог участок перекупить.

Дядька в один день собрал и отправил меня к одному из своих родственников в Бристоль, с просьбой о денежной ссуде, поскольку наличных средств для этой неожиданной конкуренции не хватало.

У родственника было собственное ремесленное производство: он лепил черепицу и фигурные кирпичи для кладки каминов. Здесь, в Бристоле, я сделал неоценимый подарок самому себе. На правах близкого человека я совал нос всюду, помогал где и кому только мог, и за те три дня, на протяжении которых собирались деньги для Джонатана, я узнал всё о набивке глины и обжиге её в печи. Кроме того, мне стали известны затраты на производство этого товара и его перевозку. (Секреты ремесла всегда и везде тщательно оберегаются, но передо мной не таились: я был свой.)

Когда я вернулся в нашу усадьбу, у Джонатана были гости. За столом перед ним сидел наш конкурент, сам Осмунд Фельтэм.

– Мистер Лей, – говорил гость, – вы же разумный человек. Сейчас, когда в Англии существует запрет на ввоз индийских тканей, я на своём сукне имею большие деньги. Сукно – прибыльное дело, и оно заставляет расширяться. Мне нужна эта земля. Конечно, вы можете участвовать в торге, и тогда мне придётся заплатить гораздо большую сумму, чем я предполагал. Но этот участок я куплю во что бы то ни стало. Вы же приобретёте злого соседа.

– Что же, вы предлагаете вот так просто отказаться от покупки, которую я ждал столько лет? – Задумчиво поинтересовался Джонатан, запуская свои толстые пальцы в рыжеватую бороду.

– Нет, – помедлив, ответил гость. – У меня другое предложение. Знаете южный край этого участка?

– Там, где овраг?

– Там, где овраг. Забирайте себе эти два акра. Бесплатно. У меня они всё равно будут пустовать. А мне позвольте купить участок по сегодняшней, низкой цене. Подумайте до завтра, и кончим дело по возможности мирно.

Гость попрощался, взял шляпу, накинул редингот, поклонился и вышел.

Долгое время Джонатан был молчалив и задумчив. Но всё же я решил обратиться к нему:

– Дядя Джо, я знаю это место.

– Я тоже знаю, сынок. Овраг. Глина, ручьишко внизу. Бросовая землица, пустая. А всё же придётся взять – участок он всё равно перекупит. Упрямый джентльмен этот Осмунд, упрямый.

– Дядя Джо, этот овраг может приносить деньги.

Он пристально посмотрел на меня, пригладил всклокоченную бороду, сел.

– Ты, Томас, всегда удивлял меня тем, как ты думаешь. Мои-то сынишки так не умеют, не дал Господь. Да и сам я – убей меня гром – не знаю, что с этим овражком можно сделать!

– Вода и глина, дядя Джо. Там можно поставить печь и делать кирпич или же черепицу.

– Погоди-ка, сынок, – перебил он меня, – а где взять мастера? Подсобных рабочих? Куда возить на продажу, по какой цене?

Я оживился, подсел к столу, отодвинул какую-то посуду.

– Мастера искать не нужно, я знаю все секреты. Подсобные работы настолько просты, что с ними справятся ваши три сына. Так что здесь не будет ни пенса расходов, разве только на уголь…

– Куда возить продавать? – коротко и деловито спросил Джонатан, тоже двигая по столу посуду.

– И возить не нужно. Всё продадим здесь, на месте.

– Кому?!

Я от волнения сделал паузу, оттянул пальцем завязанный на шее платок и выложил:

– Осмунду Фельтэму.

Какую-то минуту дядька сидел с выпученными глазами и приоткрытым ртом, на мой взгляд, нарочно чуточку преувеличивая изумление. Затем он свёл пальцы в пухлый кулак и бабахнул этим кулаком по столу, выкрикнув:

– Убей меня гром!

Он вскочил и забегал вокруг стола, загибая пальцы и приговаривая:

– За мастера не платить, за рабочих не платить, за перевозку не платить… У нас будет самая дешёвая черепица в графстве! Упрямый джентльмен подсчитает расходы на кровлю для своей мануфактуры, сравнит с нашей ценой и купит черепицу у нас!

– Но, дядя Джо, мы не станем продавать ему черепицу.

Джонатан замолчал, вернулся за стол и, недоверчиво покачивая головой, спросил:

– Что ещё, сынок?

– Мы продадим ему всю кровлю, целиком. Понимаете, дядя Джо, чтобы сделать форму для черепицы, нужно знать секрет, как одна сцепляется с другой. А если мы знаем этот секрет, то сами можем выложить кровлю.

– И взять денежки ещё и за это!

– И взять денежки и за это.

Посерьёзневший Джонатан поднялся, принёс перо, чернила, бумагу и мы занялись расчётами.

На следующий день Джонатан Лей получил в собственность участок земли с овражком, а также заключил подряд на все кровельные работы на мануфактуре Осмунда Фельтэма.

– Теперь не подведи, – сказал он мне за ужином, показывая подписанные бумаги.

Затем сообщил всем домашним:



– Так вот, у сыновей Лея появилось собственное дело. Какая бы ни была прибыль, Томас получит половину. Другую половину, – он посмотрел на троих своих сыновей, – разделите вы. И поверьте мне, это будут немалые деньги!

С мальчишеским азартом мы взялись за работу. Я мастерил формы для черепицы, а двоюродные братья разбирали отданную нам конюшню, очищали и складывали кирпичи. Помимо этого мы заготавливали древесный уголь, известь, бегали к оврагу и колышками размечали место.

Весной мы поставили печь.

Точнее, здесь у нас был целый городок. Навес над печью, сарай для замеса и формовки глины, площадка для черепицы. Джонатан ни разу не появился у нас, хотя бы посмотреть, как идут дела. Всё, что мы делали – мы делали сами.

Непередаваемую радость принёс нам день, когда мы вынули из печи первую партию черепицы. Настоящие, рыже-красные, шершавые, звонкие пластины. Одну из них мы принесли домой, и Джонатан долго вертел её в руках, приговаривая:

– Ах, сынки, ах, деточки…

(А что там, ну, черепица. Всего-то забот – увидеть и перенять чьё-то ремесло.)

Летом, когда стены мануфактуры Осмунда поднялись на нужную высоту, моя мальчишеская команда принялась за кровлю. Нас сопровождали насмешливые выкрики скалящих зубы матросов, но мы отмалчивались.

Разумеется, нужен был кто-то умеющий ставить стропила, и мы нашли его – плотника, одинокого старика, который сидел без пенса в кармане и чрезвычайно нуждался в работе.

За три недели мы выложили кровлю над мануфактурой и прилегающим жилым бараком. Ещё две недели ушло на домик для управляющего и подсобные постройки. На следующий день после окончания работ произошли два события, одно из которых было совершенно неожиданным. Во-первых, нам выплатили целую кучу денег. Во-вторых, от совсем неизвестных людей мы получили два новых заказа на кровельные работы.

МАСТЕР ТОМ

Итак, мы получили новые заказы на нашу черепицу, и впервые в обращении ко мне прозвучало слово «мастер». Этим словом жизнь сказала мне: «ты существуешь».

Мы трудились до поздней осени, пока дожди не стали мешать кровельным работам. Ну а после первых заморозков, сковавших глину, мы остановили печь.

Наконец, настал день, когда мы подвели итог. Вечером, после ужина, Джонатан отослал из столовой женщин и устроил семейный совет. На столе тусклой горкой лежали заработанные нами монеты. От них отняли деньги, причитающиеся старому плотнику, и всё равно осталась значительная сумма. Её разделили, как и было оговорено: половину мне, вторую половину – трём моим помощникам.

Наш плотник, получив расчёт, дрожащим голосом признался, что не ожидал такой щедрости. Он немедленно бросил своё нищее хозяйство и уехал в Бристоль. (Через какое-то время он прислал мне письмо, в котором сообщил, что на паях открывает мастерскую по изготовлению мебели, и просил по этому случаю небольшой кредит. Я тотчас дал ему денег, а когда он их возвращал, то прислал в придачу изящный ларец из красного дерева с отделениями для монет и деловых бумаг.)

Но это случилось зимой, а пока меня ожидало крайне неприятное событие. Бэсси, узнав о том, сколько денег я получил, впала в неистовство. Она перестала разговаривать со мной, в обращении же с домашними выбирала между злостью и яростью. Дом затаился. Высшего напряжения ситуация достигла в один из вечеров, когда Бэсси потребовала, чтобы я вносил деньги за питание. Тут мы увидели второе лицо добряка Джонатана. Его рык разнёсся по всему дому! Он побагровел, вцепился пальцами в край стола и принялся бросать в лицо опешившей жене гневные выкрики, из которых я запомнил лишь то, что дело придумал Том, и организовал его Том, и сыновья Лея имеют теперь кучу гиней [4], да в придачу – бесценный опыт самостоятельных поступков во взрослой жизни, и что, наконец, сам шериф, начальник графства, произнёс однажды: «мастер Томас Локк Лей». (Враньё, конечно.)

Жизнь в доме после этого стала спокойней, но напряжение не исчезло. Не спасло даже то, что остатками черепицы мы покрыли несколько скатов на наших собственных дворовых постройках. Как нарочно, в течение зимы к нам несколько раз поступали заказы на черепицу, и неизбежные разговоры о будущих доходах приводили Бэсси в состояние тихого бешенства.

В декабре мне исполнилось шестнадцать лет.

Артель моя отработала ещё одно лето, и наступила уже ожидаемая мною развязка. Как вода подмывает каменную стену, так Бэсси сточила мужа. Осенью, после завершения всех работ, снова пришла пора подводить итоги. Мы выложили на стол вырученные деньги, и Джонатан от имени всех сделал мне предложение – забрать всю эту сумму себе… и выйти из дела.

– Пойми, Том, – говорил он, – самому и стыдно, и тяжело, но выхода нет. Бэсси считает, что ребята вполне уже сами могут делать черепицу, и здесь она, наверно, права. А у тебя набирается солидный капитал, да плюс твоя голова – ты придумаешь и откроешь новое дело!

Помощники мои молчали, пряча глаза, ждали, что я отвечу. Джонатан вздохнул и закончил:

– А иначе Бэсси не даст нам житья, убей меня гром…

Это было нехорошо. Это было неправильно. Даже если жена не даёт тебе жизни – это не оправдание. Возникли сложности – так прикрой лавочку вовсе, но не предлагай принудительного отступного с тем, чтобы забрать чужую идею себе! Сам я так никогда бы не поступил. Однако вслух я как можно спокойнее сказал:

– Очень хорошее предложение. Я принимаю его.

После этого встал и всем четверым крепко пожал руку. Все облегчённо вздохнули, заулыбались, виновато переглядываясь. Джонатан достал кожаный мешочек и, ссыпав в него монеты со стола, протянул его мне. Звонкая тяжесть наполнила мою ладонь. Одновременно с этим в груди поднялось щемящее чувство грусти. Я принял решение покинуть дом родственников, чтобы не быть причиной раздора.

ГЛАВА 2. СТОЛЯРНОЕ РЕМЕСЛО

Я уехал на другой же день. Быстро, чтобы не дразнить Бэсси суммой увозимых денег. Однако перед этим, поздно вечером, поговорил с Джонатаном. Я предупредил его, что будущее черепичного дела не так уж безоблачно. В нашей округе мы обслужили почти всех, кто мог платить за черепицу, возить же на дальние расстояния не имело смысла – наш товар не выдержал бы конкуренции с тем, например, что производили мастера вроде бристольского родственника. У них были свои, «прикормленные» заказчики и клиенты. Поэтому нужно искать новую идею – куда приложить деньги и опыт. Но Джонатан, как мне показалось, расценил моё предостережение как проявление обиды, и не поддержал разговора.

ХИТРЫЕ СКУПЩИКИ

Осенью тысяча семьсот шестьдесят первого года я приехал в Бристоль.

Это был прыжок в тёмную пустоту. Признаюсь – было страшно. Один в чужом городе. Без крыши над головой, без угла, очага, чьёго-то плеча рядом. Большой портовый город, с его карманными воришками, осевшими на берегу бывшими пиратами, грозными полисменами неприветливо шумел вокруг меня. Но нет! Помнится, был здесь человек, которому, кажется, я сделал однажды доброе дело!

С большим трудом я разыскал мастерскую старого плотника. Седой, маленький, как ребёнок, он важно восседал на скамье, ножки которой утопали в куче стружек, источающих волшебный смолистый запах. Моё появление обрадовало его чрезвычайно! Он бросил работу, притащил пиво, окорок, зелень и сыр, и мы сели за стол. В мастерскую то и дело заглядывали люди, и каждому он представлял меня как мастера Томаса Лея, владельца черепичного цеха.

Я поселился у него и несколько дней бездельничал, привыкая к городу.

Дом, в котором обосновался старик, был добротным каменным строением в три этажа. Два верхних занимал владелец дома с семьёй, на первом разместились табачная лавка и кондитерский цех. Половину подвала арендовал поставщик оборудования для горных работ, который собирал насосы из готовых частей. Вторую половину выкупили в собственность мой плотник и его компаньон.

Самого компаньона я увидел лишь на третий день пребывания в городе. Неопрятный, пухлый детина, он с порога принялся причитать, что в подвале сыро, дерево не высыхает и мебель получается скверная, и что дохода опять не предвидится. Он потоптался по мастерской, шурша стружками, вытирая нос грязным шейным платком, и ушёл, прихватив со стола кусок сыра.

– На самом деле всё не так плохо, – отозвался старик на мой безмолвный вопрос. – Я делаю мебель, а он продаёт, и, конечно, по хорошей цене, только мне об этом не говорит. Я уже старый, мне не по силам бегать по городу и устраивать дела с покупателями. Он пользуется этим!

Немного помолчав, он вдруг предложил:

– Иди ко мне в компаньоны, Том.

– Что же, – с непониманием посмотрел я на него, – а как же этот?

И кивнул в сторону двери.

– Он уступит тебе свой пай. Твоих черепичных денег вполне хватит, чтобы его выкупить.

– Но он может не согласиться, – растерянно возразил я.

– А я заболею, – старик хитровато улыбнулся, – и перестану работать. Он сам предложит тебе выкупить его пай, да ещё будет считать, что провёл тебя!

– А это будет честно? – осторожно спросил я старика.

– А честно позволять компаньону обманывать себя, да ещё делать вид, что всё хорошо?

Через месяц, в семнадцать лет, я стал совладельцем столярной мастерской.

Как-то вечером старик поделился со мной новостью.

– Наш домовладелец в панике, – таинственно сообщил он. – Английский престол занял Георг Третий, царствовать ему сто лет. Он укрепляет партию тори против партии вигов. В стране неспокойно.

Он выразительно посмотрел на меня.

– А домовладелец при чём? – не понял я.

– Неспокойно в стране, – повторил со значением старик. – У полиции и глаз зорче, и рука твёрже. А тут к соседу нашему, что собирает насосы, по ночам зачастили люди. У хозяина сон пропал, он подкрался и подслушал. Люди эти – крестьяне из тайного общества, называют себя «дубовые ребята». Сговариваются против лендлордов [5] и арендаторов. Теперь наш домовладелец боится, что их раскроют, а его обвинят в укрывательстве.

– Пусть выгонит их! – не утерпел я.

– Так он и их боится, – развёл руками старик. – Вчера пришёл, напился пива, жаловался мне.

До утра мы обсуждали эту новость и нашли, что ситуация весьма выгодна для нас. Утром мы пригласили хозяина дома к себе и предложили простой выход из положения. Он продаёт нам вторую половину подвала, и мы на законных правах вытесняем оттуда опасного соседа. Ещё одна польза для него в том, что мы устроим там сушильню для дерева, и в доме постоянно будет тепло.

Для хозяина избавление от «дубовых ребят» было вопросом жизни и смерти, и он немедленно продал нам вторую половину подвала, причём за сумму, почти вдвое меньшую, чем та, которую мы ожидали.

Дела пошли в гору. Мастерская стала просторной. Мы взяли двух рабочих, поставили два новых верстака и отгородили спальный угол. В бывшем насосном помещении я сложил голландскую печь, и теперь в нём день и ночь стояла жара. Там сохло под прессом дерево, отстаивался мебельный лак, хранился уголь и подсобные материалы. Хозяин табачной лавки, что располагалась на первом этаже, над нами, приносил к нам в сушилку влажный табак и сигары и за это платил шесть пенсов [6] в неделю.

Однажды он похвалился новыми курительными трубками, доставленными ему из Голландии. Мы с плотником выбрали несколько обрезков орехового дерева и сделали копии, да так, что мало кто мог отличить их от оригинала. С этого дня, под огромным секретом, все трубки для его торговли делали мы. Ему они обходились вчетверо дешевле, чем голландские, мы же получили новый, неожиданно крупный доход, особенно когда, пользуясь низкой стоимостью, наш заказчик стал продавать их большими партиями.

КОМНАТА С ПОДОКОННИКОМ

Весной именно от владельца табачной лавки мы получили известие, что его соседи-кондитеры, недовольные тем, что аромат их сдобы и пряностей перебивается запахом табака, арендовали другое помещение и собираются выезжать. И мы решились на хитрость.

Я отыскал нашего бывшего соседа, сборщика насосов, и, не показываясь ему на глаза, передал известие, что наш домовладелец снова сдаёт помещение, и за умеренную цену. На следующий день он нанёс деловой визит хозяину, а тот, едва только выпроводил страшного гостя, примчался к нам. (Мы же не подали вида, что поджидаем его.)

Он отведал предложенного пива и с показным равнодушием поинтересовался, не нужно ли нам дополнительное помещение. Мы чинно отказались, и он в волнении забегал по мастерской. Он принялся причитать, что мы благонадёжные люди, не занимаемся политикой, к тому же благодаря нашей сушильне во всём доме сухо и тепло, и что ему не хотелось бы иметь других соседей. Целый час мы изображали безразличие и согласились, поставив условие: он продаёт нам весь первый этаж.

Поёживаясь при мысли о величине отданной суммы, плотник и я вступили во владение нижней частью здания. После этой сделки у нас почти не осталось наличных денег, но через месяц, подсчитав доход от продажи мебели, аренду от табачника (который платил теперь уже нам) и его же плату за трубки, мы удивлённо посмотрели друг на друга: «Хорошо!».

В бывшей кондитерской мы убрали перегородки, заменили оконные рамы, входные двери, и настелили новый пол. В этом просторном, гулком помещении мы выставили лучшие образцы нашей мебели. Здесь же поставили мягкий, пространный, обтянутый кожей диван для посетителей, а рядом – деловую конторку. (Столик. Бюро. Бумаги, чернила, перья.) С этого дня мы стали делать мебель на заказ, дорогую, из ценных пород дерева. В нашей мастерской работали уже четыре человека, из них один мастер-краснодеревщик. И если обычный рабочий на мануфактуре зарабатывал около пяти фунтов в год, то своим мы платили втрое больше, и дело шло.

Старик сделал мне неожиданный подарок. Дальнюю часть нашего салона он перегородил кирпичной стеной, получив узкую, вытянутую комнатку с одним окном. В ней поместились два шкафчика, столик, диван. Навесил толстую дубовую дверь с врезанным чёрным замком, пахнущим машинным маслом. Я был уверен, что в эту комнату мы перенесём конторку, но плотник, отдавая мне ключ, сказал:

– Томас! Всю свою жизнь я спал на верстаке, вдыхая запах стружки и клея, и не хочу этого менять. А ты только начинаешь жить, и у тебя должен быть собственный дом. Вот его дверь, а вот от неё ключ.

Было лето тысяча семьсот шестьдесят второго года.

Мне шёл восемнадцатый год, и на меня каким-то странным образом свалилось благополучие. Хорошая пища, дорогая одежда, возможность покупать книги. Я целыми днями валялся на кровати, которую сам смастерил и поставил возле окна. Широкий подоконник служил мне столом, а всю противоположную стену, от пола до потолка, заняли книжные полки со стеклянными дверцами. (Книги были преимущественно о путешествиях и далёких странах.) На подоконнике расположились подсвечник с тремя свечами, блюдо с фруктами и деревянная стоечка с трубкой, которую я лишь подносил во время чтения ко рту, воображая себя бывалым матросом, но не курил, так как первая же попытка привела меня к головокружению и тошноте.

Почти месяц тянулось моё безделье и, странное дело, отчаянно утомило меня. Я отыскал свою ветхую одежду, в которой уехал от Джонатана, облачился в неё и, спрятав в конторку ключ, ушёл из дома.

ОДНОГЛАЗЫЙ

У меня была цель. Если есть в Англии люди, ходившие под парусом к неведомым землям, то их можно встретить, и об этих походах старательно выспросить! А где же их встретить, как не в порту? Только в порту. А ведь он рядом. Один из самых больших в Англии, Бристольский. В порт! Именно туда я и направился.

Но молодость легковесна и ветрена. От нашего дома до гавани, неполную милю, я шёл почти неделю. Бродил по улицам, разглядывал дома, лица прохожих, витрины и экипажи. Деньги в кармане решали проблему еды и ночлега. Мне доставляло странное удовольствие ощущать их тайную силу. Все принимали меня за схваченного нуждой мальчишку, а на самом деле я мог позволить себе любую прихоть. Но вот – цель стала настолько близка, что казалось, я мог протянуть руку и дотронуться: одна из улочек привела меня к Бристольской гавани.

Всё оказалось достаточно просто. Если ты, любезный читатель, пожелаешь послушать рассказы бывалых людей – будь уверен: они тебя ждут. Пристань в порту тайно поделена на участки, на которых «работают» те, кто изображают таких вот бывалых людей. Презабавное зрелище! Они стараются перещеголять друг друга одеждой – то расшитой золотом, то превращённой в лохмотья. Они причудливо расписаны страшными шрамами. У них очень часто можно увидеть деревянную ходулю вместо ноги, «оторванной испанским ядром», или железный крюк вместо руки, «отсечённой карибским пиратом». У каждого – своя любимая тема: кто-то живописует схватки с пиратами, кто-то ужасы с акулами, кто-то выплетает истории о поисках невероятных сокровищ и кладов. Одним только похожи рассказчики друг на друга: у каждого на плече обязательно сидит громадный цветной попугай – как доказательство того, что рассказчик был-таки на неведомом юге, потрясающем и ужасном.



Их много в порту, но возле каждого собираются-таки изрядные кучки «домашних» мальчиков и неопытных, юных матросов, которые слушают невероятные эти истории с утра до вечера, раскрыв в изумлении рты. Время от времени владельцы сонных больших попугаев натужно кашляют, хрипло произнося: «пыль на гландах…», и тогда слушатели торопливо подают ему медяки – на бутылку вина или кружку рома.

Первые несколько дней был таким вот разиней и я.

Был, пока не обошёл всех рассказчиков и не обнаружил – с изумлением и досадой – что истории у них одинаковы, как близнецы. Что делать? Рассовать разочарование по карманам и ехать домой? Нет «бывалых» здесь, нет…

И всё-таки я их нашёл. Портовые грузчики (они же – состарившиеся матросы) – вот кто действительно кое-что повидал! Подслушанные случайно обрывки их разговоров убедили меня в том, что вот их-то истории – подлинны. Но как войти в это закрытое братство? Чужакам нет входа в такие компании! Но я, как ни странно, сумел. За ничтожную, вздорную плату я нанялся в грузчики и с прочими наравне таскал целыми днями тяжёлые бочки и ящики. Но зато потом, вечерами, слушал, холодея от восторга, рассказы о дальних странах, которые вставали передо мной нагромождением красот и опасностей, о благородных людях и жестоких пиратах (чьи образы были едва ли колоритнее тех личностей, что восседали на перевёрнутых пустых бочонках рядом со мной), о нищете и несметных сокровищах, о коварстве и благородстве, о жизни и смерти.

Особенно близко сошёлся я с кряжистым одноглазым грузчиком, которого все так и называли – «Одноглазый». В первые дни я испытывал к нему страх и скрытую неприязнь (и сейчас мне стыдно в этом признаться). Правую сторону лица его, от макушки до подбородка, пересекал рваный багровый рубец – след от клинка, очевидно, тяжёлого и тупого. Свою пустую глазницу он прятал под косой чёрной повязкой, а ниже, неровно сросшаяся, комковатая кожа была подтянута кверху, и правый верхний клык его был постоянно оскален. А представьте себе плечи и руки его – могучие, узловатые, и сплошь покрытые нескромными татуировками, самые непристойные места которых были стёрты, точнее – выжжены раскалённым железом, и, следовательно, так же обезображенные уродливыми шрамами. Ещё Одноглазый был молчалив и угрюм. Как его было не сторониться?

Изменил моё отношение к нему случайно подслушанный разговор двух его товарищей, из которого я узнал нечто изумительное. Оказывается, Одноглазый был лихим и удачливым охотником за неграми, и на торговле рабами сделал себе состояние. Вдруг однажды ночью (это рассказывал очевидец), он как бы сошёл с ума. Спрыгнув с гамака, он битый час стоял столбом, а затем бросился будить спящих товарищей-пиратов, каждому задавая один и тот же вопрос: «Это был не сон? Это был не сон?..» Затем стал рыдать, биться головой о шпангоут [7], был связан и облит водой.

В первом же порту он, бросив вещи, сошёл на берег и, по слухам, отвёз все имеющиеся у него деньги в ближайший монастырь, где отдал их настоятелю, не называя себя и ничего не объясняя. Потом вернулся в порт и нанялся на погрузочные работы, несмотря на то, что свежие раны на нём, покрытые кровавой коркой, трескались и сочились: по пути ему встретилась кузня, куда он завернул и раскалёнными кузнечными клещами (не жутко ли вообразить!) стёр с себя некоторые наколки.

Итак, он сделался молчалив, сумрачен, отказался от вина и не ел мяса, заявив однажды назойливой пьяной компании, что не желает быть поедателем трупов, пусть даже это трупы животных. Но – брался за любую, пусть и самую тяжёлую работу, а чтобы восстановить силы, покупал солёные морские водоросли, сушёные грибы, мёд (съедал его вместе с воском) и, что особенно любил – привезённые из азиатской страны Московии мелкие лесные орехи.

В груди моей возникло призрачное раскалённое железо: жёг и мучил меня вопрос, что же такое увидел он в своём сне?

Против прежнего отношения к нему, против воли, я стал к нему тянуться. Но заговорил он со мной сам.

– Малыш, – сказал он как-то (а его рваный рот с клыком превратили это слово в «малысс»), не наклоняйся, малысс, над грузом (а мы носили бочонки с солёной сардиной, весом в девяносто фунтов каждый, не монетных фунтов, заметьте, а торговых, которые более чем на четверть тяжелее), не наклоняйся, спину сорвёсс.

– А как же тогда? – с готовностью откликнулся я и, надо признаться, не без страдальческой мины разогнул спину.

– Бочонок скати со сспалеры (со шпалеры [8]), и ставь его на дно. Поставил? Присядь перед ним. Низко присядь, до земли. Руками обхвати. К зывоту призми. Вставай. Неси. Удобно?

Что ж, не только удобно. Легко! Главная цель на погрузочных работах: сделать так, чтобы было легче.

Вечером я приготовил ему кастрюльку чая (вечером он много пил) и заварил не только индийский чёрный чай, но добавил зелёного, с Цейлона, и ещё сушёных цветков магнолии. Он принял мою кастрюлю с удивлением. Лицо его дрогнуло, взгляд метнулся внутрь, он стал на секунду ребёнком. Откинув голову назад и влево (чтобы не мешала правая, рваная сторона рта), Одноглазый медленно, одним долгим движением выцедил чай, сжал большим и указательным пальцами закрытый левый глаз и немного так посидел. Потом открыл глаз, счастливый, влажный, и сказал:

– Умеесс придумывать, малысс. Как сделал такой запах?

– Магнолия…

– Ах, да…

Он пригласил меня сесть рядом, мы помолчали. Молчание не было тягостным. Оно было естественным и спокойным. Он сказал:

– Ты работаесс не за деньги. Ты довольный и сытый.

Я, чуть помедлив, признался: кивнул.

– Ты сколько хочесс детей?

– Двоих, – ответствовал я, почему-то совсем не удивившись вопросу.

– Будет трое.

– А кто да кто?

– Двое – мальчисски.

Мы опять помолчали. И тут я решился.

– А что это был за сон? – спросил я, с трудом сглотнув слюну.

Он неожиданно улыбнулся.

– А ты хочесс узнать, когда ты умрёсс? – вкрадчиво спросил он. (Ласково, мягко, но пугающе вкрадчиво!)

– Нет, нет!..

– Правильно, малысс. Не нузно знать то, сто знать не нузно…

Этим тот разговор и закончился. Мы беседовали ещё несколько раз, то пыхтя под общим грузом во время работы, то вечером, отдыхая. Одноглазый рассказал мне о том, как устроен у человека скелет и как его лучше держать при больших нагрузках. Как тренировать мышцы для медленной работы, как – для быстрой. О том, чтобы я бережно относился к самому себе, потому что силы у человека имеют обыкновение уходить вместе с тем, как уходит его молодость. И ещё кое-что малопонятное:

– Ты, малысс, приглядывайся к мастерам, подмечай их уловки. Твоя зызнь будет непростой, и это пригодится…

Подросток, как я мог знать тогда цену таким встречам? Как можно было узнать, что спустя изрядное количество лет именно Одноглазого встретит на своём страшном пути мой заклятый враг, посланный турецким пашой убить меня, и эта встреча приведёт ко мне пусть не друга ещё, но уже не врага! Остаться бы ещё на недельку, расспросить бы о будущем…

Через день, почувствовав, что изрядно устал от тяжёлой работы, я купил целый анкер [9] любимого местным народцем вонючего ямайского рома и, оставив его в подарок грузчикам, покинул гавань.

ГЛАВА 3. У КУЗНЕЦА

За два пенни я купил место на повозке фермера, который привёз в гавань какой-то груз. На ферме, понимаете ли вы меня, я никогда ещё не был. Почему бы и не побывать? Но на выезде из города фермер завернул к придорожной кузнице сменить зазвеневшую подкову у лошади. Я спрыгнул с повозки и заглянул внутрь.

УЛОВКИ МАСТЕРА

Багровый огонь в чёрном брюхе кузни, кислый запах сгоревшего угля, громадный мускулистый кузнец в кожаном фартуке, звон молота – всё показалось мне сказочным. А ещё знаете, что я увидел? Раскалённые кузнечные клещи. Как будто молния полыхнула у меня в груди, как будто в неё перепрыгнул огонь из багрового горна!

Я не раздумывая попросил кузнеца взять меня в подсобные рабочие.

– Мне помощник не нужен, – тяжёлым голосом ответил он.

– Бесплатно, – быстро добавил я.

Он внимательно посмотрел на меня, взял в свои лапы мои кисти (я тихо порадовался, что они окрепли на портовых работах), согнул в локте мою руку, железными пальцами сдавил мышцы.

– Ладно, – бросил он, подумав. – Двадцать пенсов в неделю и мой ужин.

– Так вы берёте меня? – неуверенно спросил я.

Вместо ответа он усадил меня на колоду, достал ножницы и, не успел я опомниться, отхватил мои выбеленные солнцем, отросшие почти до плеч волосы.

Я ревел уже через два дня! Я плакал, стонал, скрипел зубами, я не хотел жить. Стофунтовые бочки – детские игрушки по сравнению с нетяжёлым кузнечным молотом! Дамир, мой хозяин (то ли скиф, то ли галл), спрятав глаза под лохматыми бровями, знай себе помахивал указателем – тенькой, особенно крохотным в его массивной лапе. «Тень!» – звякал молоточек о набухшую красную тушку, шипящую на наковальне. «Бум!» – ударял я вполсилы. «Тень-тень!» – издевался карлик, и – «Бом!» – должен был со всей силы грохнуть мой молот. «Тень-тень-тень!» – захлёбывался злодей. «Бамм!» – должен был я обрушить за пределом возможного. И вот, когда свежий, белый из горна брус вымётывался на наковальню, здесь были ужас и смерть. Кузнец, пока не остыло железо, гнал немилосердно, и тройное дребезжание, означавшее выдёргивание сил из моего тела без всякой пощады, это «тень-тень-тень» было для меня бесконечным. Кровавый пузырь качался у меня перед глазами. Я был слеп от пота и боли и лупил не глядя, на ощупь, на звук. Но вот… Вот! О, счастье! О, Боже! О, милость! – «Тень-тень…» Это означало: всё. Бруску придана нужная форма, и теперь кузнец будет мять его редко, вдумчиво, тщательно вглядываясь, поднося к самой окалине [10] изжёванную огнём, опалённую вкруг, свою густую дикую бороду. А там, глядишь – и новое чудо: металл отправляется в горн, на догрев, а я тащу свои мясо и кости к низкой скамье, скрытой в тени бочки с рыжей от окалины водой.

Вечером я плёлся в свою комнатку, отодвигал в сторону обильный ужин (я съем его потом, ночью), валился на тюфяк, и лежал, и не шевелился, и плакал.

Признаюсь, я плакал бы и днём, за наковальней, благо – слёзы и пот неразличимы. Но днём в кузне неизменно сновала девочка – дочь кузнеца, его единственный ребёнок. Ей было пятнадцать лет, она на меня смотрела , и здесь уже никакие силы не заставили бы меня выдавить хоть одну слезу. Я мучился молча.

Но вот, незаметно в мою жизнь вошло равновесие между работой и собственным телом. Я не страдал больше! Я обвыкся, окреп, стал проворен и весел. Больше того, я смог отстранить своё сознание от боли в мышцах и понемногу начал вникать в то, что происходит на наковальне. Также я начал замечать людей, приезжающих с заказами. Вот низенький, с брюхом, купец. Заказал воронёные ручки для дверей своего нового дома. Я-то знал уже, что выворонить металл – значит сделать его совершенно чёрным. Но как? Ручки мы отковали, с этим я справился бы и сам…

И вот Дамир принялся колдовать. Принёс деревянную бадейку, вымыл её кипятком и заполнил жидким дёгтем. Откованные предметы он раскалил в горне до одинакового цвета (я запомнил этот оттенок, между красным и малиновым), и каждый, подхватив щипцами, опустил в дёготь на несколько секунд (я их сосчитал).

Вечером, прядя за заказом, купец восхищённо качал головой, цокал языком и вздыхал над дюжиной ручек, чёрных до синевы. Дал щедрые деньги. Я же про себя сказал: «Ага!»

А зимой приехал вельможа из Лондона, богатый и прихотливый. Сообщил, от кого узнал о мастере, и спросил, может ли тот сковать булатный клинок. Он, видите ли, собрал большую коллекцию оружия близкого боя, и желал, наряду с древними, новых изделий.

– Фунт стерлингов в день, – твёрдо сказал кузнец, – работы на две недели.

«Безумие, – подумал я, – четырнадцать фунтов за клинок! Сейчас тот разозлится. Хорошо, если только просто плюнет…»

Нет! Быстро-быстро закивав головой, вельможа достал и протянул задаток – семь фунтов. Безумие!

– Сарацинский [11] булат? – уточнил Дамир.

– Сарацинский клинок струистого булата! – заученно выпалил коллекционер.

Поговорили про тип оружия, внешний вид, контуры и размер.

– Испытывать будем обычным образом, – строго сказал кузнец. – Платок из китайского шёлка подбросим, и я его в воздухе клинком рассеку.

Вельможа часто задышал, покрылся румянцем. Кивнул.

Он уехал, а у нас начался праздник! Из-за кузни выкатили колоду – спил дуба, такую громадную, что я на неё мог бы лечь и выспаться. Дамир заказал, и нам привезли два бочонка лучшего пива. Кузнец взял бурав, в одно мгновение высверлил в бочонке дыру и, пересиливая ударившую оттуда пенную струю, быстро ввернул кран. На колоду поставили две огромные глиняные кружки, в две пинты [12] каждая, и с полдюжины глазурованных глиняных блюд, на которые выложили сыр, варёные вкрутую куриные яйца, квашеную капусту, мочёные яблоки, лук, чеснок, пышущий горячим паром картофель и тучный, собственного копчения свиной окорок. Мы уселись у колоды на перевёрнутые бочонки, и кузнец отворил кран. Зашипел пивной ручеёк, вспухла и зашлёпала, упадая меж расставленных ступней, белоснежная пена.

– Выпьем, помощник! – провозгласил, поднимая тяжёлую кружку, Дамир.

– Выпьем, мастер, – чинно ответствовал я.

Прохладная, щекотная пена коснулась кончика носа. Я втянул её губами и добыл хороший глоток бархатного, колючего, терпкого пива. На картофелину бросить соли, отпахнуть солёный, но ещё хрусткий капустный лист, свернуть его трубкой, оголить чесночный зубец – и всё это, друг за дружкой – вслед за пивом. Вздохнули, подержали лёгкую паузу – и разом, обе холодные кружки – медленно, не отрываясь – до дна. Глухо стукнули они, опустевшие, по дубовому телу колоды, и въелся широкий, острый как бритва, нож в мягкую окорокову выпуклость, и отвалил его бок, явив розоватое, с прожилками, зеркало среза. Розовато-коричневый, плоский, пространный, словно подмётка великаньего сапога, окороковый пласт ухвачен обеими руками, поднесён ко рту, а в голове уже восхитительный, мощный, в любви ко всему белому свету, немой, распирающий, медленный гул.

– Выпьем, помощник!!

– Выпьем, мастер!!

Праздник. Годовой доход за две недели. Близкая к постижению вечная тайна булата. Сон. Наваждение.

– Выпьем, кузнец!..

БУЛАТ

Десять дней качался праздник, пресыщенный и беспечный. Наконец, во мне зашевелилась тревога. Когда же начнём выполнять заказ?

Кузнец, обнажив в лукавой усмешке крупные зубы, на одиннадцатый день, вечером, сиплым голосом произнёс:

– А мы булат-то ковать не будем!

– Как же? – опешил я.

– Очень просто, – пояснял он мне назавтра, уже в процессе работы. – Чтобы получить булат, железо нужно везти из Дамаска, там у них руда сильная. Здесь, в Англии, руда слабая. Но немного поправить её можно. Будем крицу [13] ковать, да порошочки добавлять.

– Какие? – как можно равнодушнее спросил я.

– Разные. Медь, магниум. Толчёное конское копыто. Не в этом дело-то. Главное – проковать многократно, чтобы железо вышло слоистое. Непременное условие – полоски-прослойки на клинке, и чтоб волнами. Ему, видишь, струистый булат хочется. Ну, будет.

– Но ведь если не настоящий булат, им платок не рассечёшь!

– Рассечёшь, – загадочно улыбаясь, сообщил он, почёсывая палёную бороду. И, встретив мой молящий взгляд, снизошёл: – Клинок мы ему перекалим. Хорошо прокованный перекал платок легка рассечёт, даже шёлковый. Другое дело, что воевать им нельзя: хрупок, обломиться сразу.

– А вельможа этот не будет воевать?

– Что ты! У них, видишь ли, недавно объявилась мода: добыть за большие деньги булатный клинок и, созвав друзей в гости, рассекать им платки. Наверное, уже гору китайского шёлка извели. И для этой-то тряпичной войны наш меч будет как раз в пору.

Пришёл четырнадцатый день. Вельможа, с дрожащими пальцами, с белым лицом, напряжённо смотрел на нас. Дамир вынес завёрнутый в холст изогнутый, с наложенной недорогой временной рукоятью меч, положил его на вытянутые руки заказчику, разбросал в стороны концы ткани. Засиял, запереливался клинок. Не поверилось мне, что такой предмет мы выковали и отполировали всего за два дня.

– Платок? – спросил кузнец.

– Забыл, – помертвел вельможа.

Понимающе, важно кивнув, мастер запустил руку за пазуху, достал в горсти три платка – синий, жёлтый и алый. Медленно осмотрел шёлк, отложил в сторону алый и синий. Дал мне в руку старую, но остро отточенную саблю, вытянул руку с зажатым в пальцах платком.

– Руби! – выдохнул он, отпуская невесомую ткань.

Ох, и рванулись мои мышцы! Свистнула сабля. Хлопнул, встретившись с ней, платок, отлетел в сторону. Подняли платок, посмотрели. Ни одного, даже крохотного пореза. Кузнец взял с холста откованный нами меч, вложил в мою руку. Я торопливо вытер о штаны вспотевшую вдруг ладонь, развернул плечо.

– Руби!

Меч мелькнул, но платок всё так же падал.

«Промахнулся!» – догадался я и тут же увидел неестественно расширившиеся глаза лондонского вельможи. Я взглянул по направлению его взгляда и увидел, что на землю большими листами осеннего клёна мягко ложатся два платка. Два!

Заказчик наш, застонав, бросился к мечу, схватил.

– Сами попробуйте, сэр! – предложил кузнец.

Но тот лишь сунул ему в руку деньги, скорей-скорей отвернулся от нас и пошёл…

Я с тоской смотрел ему вслед, ему, уносящему что-то значительное, к чему я тоже приложил и старание, и мастерство. Увижу ли я тебя когда-нибудь, мой первый, мой струистый клинок?.. Едва ли.

ВЕСНА 

Всю зиму и весну я работал в кузнице. Каждую неделю получал три шестипенсовика и ещё два пенни. И если поначалу мне казалось, что я не выдержу – настолько тяжёлой была работа, то со временем втянулся, обвыкся и даже стал скучать. Появилось свободное время, и я (да и как могло быть иначе?) нашёл ему применение. Так вот, я стал учителем. Кузнец сначала не верил, потом с недоумением отступил перед фактом. Я умел читать! И писать, разумеется, тоже.

Моя ученица каждый вечер отмывала гладкую дубовую доску, набирала жжёного угля из горна и терпелива ждала, когда мы закончим работу. Дамир, приходивший звать нас к ужину, раскатисто хохотал, глядя на наши пальцы, щёки и носы.

– Следы учёности, – говорил он, подсмеиваясь, хотя – я видел это – с неподдельным удовольствием и одобрением относился к нашим урокам. Нанимать домашнего учителя ему было не по средствам, а я обучал его дочь бесплатно.

Ученица моя в свои пятнадцать лет имела приятное личико, достаточную смекалку и весьма бойкий характер. Вдобавок ко всему пришла весна! Ученица как-то незаметно приобрела замаскированную под задиристость шалинку во взгляде, и, по вечерам, когда мы склонялись над книгой (а её успехи уже давали такую возможность), так вот по вечерам, когда наши головы соприкасались, мы, используя естественное право оставаться наедине, предавались быстрым, неумелым, пылким поцелуям. Откровенная же готовность моей пассии [14] на любое безумство сводила меня с ума. Я убедил себя в серьёзности своих намерений и поведал ей о том. Она, не долго думая, переадресовала их отцу, и у меня состоялся с ним ненужный, неправильный разговор.

– Том, – тяжело сказал он, – ты неплохой работник. И железо чувствуешь, и смышлёный. Но я не люблю врунов!

И, остановив моё возражение, ещё больше нахмурился:

– Что ты наплёл моей дочери? Что у тебя есть собственная мастерская! Что ты обеспеченный человек! Так?

– Так, – проговорил я, избегая смотреть ему в лицо.

– Может, ты ещё и джентльмен?

От него исходило что-то присущее сильному зверю. Я молчал. Я боялся его.

– Вот что, джентльмен. Забирай-ка свои вещички и иди откуда пришёл!

Он неторопливо ушёл в кузницу, а я, поспешно побросав в мешок своё скудное имущество, не попрощавшись, выскочил на дорогу. Я шёл и, почти плача, ругал себя. Ведь виноват! Да, виноват! Прав кузнец, что прогнал меня, как напакостившего щенка. Ведь за его спиной, тайком, я целовался с его дочерью. А это, бесспорно, предосудительно. Никогда больше в моей жизни женская прелесть не смутит и не сманит меня. Вон что из этого выходит! Нехорошо, как же нехорошо… Ссутулившись, я быстро шагал по пустынной, на моё счастье, дороге, и ветерок обдувал моё пылающее лицо и сушил глаза. Я воображал, что вот я вернусь, и с дорогими подарками, и они увидят и поймут, что я не бродяга и шалопай, что всё серьёзно!.. Но тут же приходила странная уверенность в том, что этого не будет. Не вернусь. Не осмелюсь.

Я подошёл к центру Бристоля, и его шум, суета, лики домов и грохот колёс экипажей заняли моё внимание. Однако горе всё ещё сидело в груди в тот миг, когда я подходил к нашему дому.

ХОЛОДНЫЙ ОГОНЬ 

Старый плотник просто засиял, когда увидел меня.

– Томас! – радостно воскликнул он. – Как же ты вырос! Что за плечищи! Что за руки! Садись, рассказывай скорее, где был, что видел?

Мы пили пиво, жевали окорок, первую, свежую зелень, и наперебой рассказывали новости. Вечером мы перебрались на первый этаж, в мою комнату (салон был заставлен новой, незнакомой мне мебелью), и проговорили до утра. Старик отдал мне мешочек с деньгами – мою долю от общей прибыли и, притащив расчётную книгу, буквально заставил меня проверить бухгалтерию, а заодно вникнуть, как идут дела.

Снова потянулись дни сытого безделья, чтения книг у блюда с фруктами, разговоров со старым товарищем. Однако на этот раз моё сибаритство [15] было недолгим.

Однажды утром к нам явился новый заказчик, оружейный мастер. Он попросил изготовить ложа и рукояти для двух пистолетов, обязательно из чёрного дерева, чтобы инкрустировать их серебром. Это были поразительные пистолеты! У них не было массивного курка с винтом, в котором зажимают кремень, что высекает искру, зажигающую порох на полке. Да и самой этой полки не было и в помине! А был небольшой изящный курок, с тугой, впрочем, пружиной, который, опускаясь к стволу, накрывал собой круглый выступ над затравочным отверстием. Как, – ума не приложу, – поджигается порох в самом стволе?

Четыре дня я мастерил рукояти, но даже не замечал, что делают мои руки. Словно назойливый шмель гудела в голове мысль – как же он поджигается?..

Работы не замечал, но когда закончил – не смог сдержать восхищения. До чего же хорошо получилось! (Вы видели когда-нибудь белое серебро на чёрном дереве?) Изумился и мой старик, когда взял в руки готовые изделия. Покачал головой, пристально посмотрел на меня, но ничего не сказал. Зато сказал оружейник. Он произнёс одно только слово, высшую похвалу, какую может услышать мастер любого ремесла в любом городе:

– Безупречно.

Он недоверчиво хмыкнул, узнав, что это я сделал рукояти, осмотрел, поднося к самому носу, ощупал. Лизнул даже! Потом сел и уставился на меня.

– Ну хорошо, – сказал он. – Дерево отшлифовал – это можно. Накладки врезал – с этим справился бы и часовщик или хороший гравёр. Курок отцентровал – ладно. Но как ты выставил равновесие?

Старик подошёл, сунул нос к пистолетам, вскинул непонимающие глазки. Притих.

– Пятьдесят два года я состою при оружейном ремесле, – возгласил заказчик, – и знаю, что дерево всегда было легче железа, и, когда рукоять пистолета в руке, а руку вытянуть, – ствол перевешивает.

Он оттопырил губу, посмотрел на меня. Потом вскочил, схватил пистолет, вытянул руку. Постоял. Потянул пальцем за скобу (звонко хлобыстнул курок), опустил руку.

– Безупречно!

Сел, уставился на меня. Заговорил снова:

– Для баланса я вворачивал в торец рукояти массивное железное кольцо, все пятьдесят два года. Это делает пистолет более громоздким, но зато, когда он ложится на указательный палец, не перевешивает ствол! Как ты сделал баланс – не понимаю.

– Предлагаю меняться, – напряжённо сказал я и спрятал задрожавшие руки в карманы.

– Что? – вскинул голову оружейник. – Чем?

– Секретами.

– Секретами?

– Я расскажу вам, как добился равновесия.

– Так-так. Что же юный мастер хочет узнать взамен?

– Как поджигается порох.

– Какой? Где?

– В стволе, при выстреле.

Оружейник вскочил, взял пистолет, протянул его мне, воскликнув:

– Согласен!

Я взял пистолет, перевернул его стволом вниз, показал на торец рукояти.

– Вот здесь высверлено отверстие, и в него залит расплавленный свинец. Потом отверстие заклеено пробкой – так, чтобы прожилки дерева совпадали, – и зашлифовано. Таким образом, в рукояти скрыт свинцовый бочонок, который не даёт стволу перевешивать.

– А как рассчитан вес бочонка?

– Никак. Чутьём угадан.

Я протянул пистолет ему. Его очередь!

– Вот сюда, – он потыкал пальцем в круглый выступ над запальным отверстием, – надевается медный колпачок. Называется капсюль. В нём содержится холодный огонь. Когда курок ударяет по капсюлю, огонь становится горячим и поджигает порох. Бум! – Он бумкнул и притопнул ногой. – И всё.

– Всё? – я был растерян.

– Всё.

– Но… это лишь половина секрета!

– А что же ещё-то?

– Что такое холодный огонь?

На следующий день я трудился в оружейной мастерской.

Очень скоро я научился соединять металлические части так, чтобы они плотно прилегали друг к другу, но не теряли подвижности. Смешивать уголь с селитрой, чтобы получить порох. Определять раковины и трещины в металле. Плавить свинец и отливать пули. Свивать и закаливать пружины. И, наконец, я сам изготовил капсюль.

За день до этого события, вечером, передо мной предстал оружейник – нарядный, торжественный и чуточку пьяный.

– Детей у меня нет, – сказал он, – стало быть, и секреты передать некому. Но и допустить, чтобы ремесло угасло – нельзя. Поэтому я решил все свои секреты доверить тебе.

Он подвёл меня к столику, на котором были разложены пистолетные механизмы, пружины, коробочки с порохом, пули.

– Главный секрет – продолжил он, – это тайна холодного огня. Вот он, порошок, который даёт взрыв в тысячу раз сильнее, чем порох. Его случайно создал один из моих предков лет за двести до нас с тобой. Алхимик и франкмасон [16], он искал философский камень, а нашёл вот этот порошок. Двести лет способ его получения держался в тайне, передаваясь из поколения в поколение, и вот только я решился выпустить его на свет.

Он покачнулся, крепко ухватился за моё плечо.

– Я выпустил на свет ещё одного слугу смерти, и, может быть, то, что небо лишило меня детей – начало моего наказания. Но устоять я не смог – уж слишком удачное применение нашёл я для этого слуги. Он настолько силён, что взрывается не от огня, а всего лишь от небольшого удара. Это его свойство позволило мне придумать и изготовить пистолет без кремня. Вместо кремня – вот, тонкий медный диск, похожий на маленькую монетку. Вставляем его в пресс, нажимаем… получается колпачок. В него насыпается щепотка порошка и закрывается кружком из фольги. По краям фольга смазана клеем. Надеваем колпачок на запал пистолета, взводим курок… Бум!!

Так прошёл год.

ГЕНРИ

Весной у меня появился друг.

Имея достаточно свободного времени, я часто посещал книжную лавку на соседней улице. Вот там-то я увидел однажды худого, с измождённым лицом человека лет двадцати пяти, чуть выше меня ростом, с чёрными, в отличие от моих рыжеватых, волосами. Он вошёл и, виновато улыбнувшись хозяину, с обезоруживающей простотой признался:

– Я ничего не буду покупать. Посмотрю только, можно?

Тот лишь махнул рукой.

– Часто сюда заходит, – пояснил он мне. – Поесть не на что, а на книги смотрит.

Я исподволь стал наблюдать за странным гостем. Его худые, с шишковатыми суставами, пальцы удивительно нежно прикасались к томам, очень медленно раскрывали их, поглаживали страницы. Наконец, он добрался до отложенных мною книг, взял верхнюю («Генри Филдинг» [17] – прочёл я тиснение на коже) и, сообразив, что это уже чужая книга, с той же виноватой улыбкой положил на место.

– Меня тоже звали Генри, – сообщил он мне.

– А сейчас как зовут? – вежливо поинтересовался я.

– Никак.

И, встретив мой недоумевающий взгляд, добавил:

– Меня почти уже нет. Пропадаю.

Чем-то жутким повеяло на меня от таких слов. Холодок прошёл по спине.

– Вы больны? – участливо пробормотал я.

– Я остался один, – равнодушно и тихо ответствовал он. – Ничего не умею делать. Жить не на что.

– За то, что я иногда позволяю ему здесь читать, – быстро вмешался хозяин, – он мне чинит ветхие книги. Он сносно делает переплёты!

– Единственно, что у меня получается, – это придумывать истории, – произнёс Генри. – По вечерам там, где люди с лошадьми, я рассказываю их, и меня кормят за это.

Я сунул книги хозяину, за прилавок, подхватил Генри под локоть и вывел из лавки.

– Но хорошая история придумывается раз в год, – отрешённо глядя в сторону, продолжал он, – а людям неинтересно слушать сегодня то же, что и вчера.

Мы доплелись до нашей мастерской, и я втащил почти невесомого знакомца в свою комнату. (Он немедленно направился к полке с книгами.) Я схватил что-то с подоконника, кажется, грушу, сунул ему в руку и помчался вниз, в подвал. В двух словах я открыл плотнику этот странный случай, и через четверть часа на расчищенном углу верстака исходила паром тарелка куриного супа с лапшой, лежали хлеб, лук и лист салата с небольшим холмиком соли. Вернувшись в комнату, я застал гостя в том же положении, в каком и оставил – замершим перед книгами, с ненадкушенной грушей в руке. С сожалением покинув свой пост, покорно и грустно, Генри последовал за мной.

Медленно, нетвёрдой рукой вычерпав суп, он закрыл глаза, и мы, легко подняв его из-за стола, уложили на кучу сухих стружек в углу.

Он спал до позднего вечера, а проснувшись и увидев нас, без предисловий принялся рассказывать историю.

Это было неописуемо. Шли часы, а мы, как зачарованные, сидели и слушали. Он придумал невероятное место где-то на окраине мира и населил его необычными существами. Они жили по странным законам, делали чудесные предметы и были необъяснимо милы. Затейливая фантазия плыла и сверкала, словно хрустальный поток, и оставляла ощущение теплоты и уюта, – как витраж [18] из флорентийского стекла, как расцвеченная амальгама [19].

Перевалило за полночь, когда повествование сплелось в завершающую фразу:

– Так заканчивается история острова Локк, – устало произнёс Генри.

(«Локк», – то есть замок, щеколда, – это же моя фамилия! Я был очарован этой историей.)

Он остался жить у нас, и даже получил собственную обязанность: выносить из мастерской стружки и обрезки дерева и сжигать их в сушильной печи. Большую часть времени он проводил именно здесь, в африканской жаре, следя за температурой в сушилке и читая взятые у меня книги. Спал он на одном из диванов в салоне, но никогда, приходя утром, я не заставал его там. Чуть только брезжил рассвет, он в одних коротких штанах устраивался у печи и склонялся над очередной книгой, старательно оберегая страницы от падающих с лица капель пота.

ГЛАВА 4. ГИБЕЛЬ «ДУКАТА»

Я продолжал выполнять заказы оружейника, но уже не в его мастерской, а у себя дома. Генри получил в подарок от нас небольшой переплётный станок и успешно освоил первое в своей жизни ремесло. Он даже стал получать кое-какие деньги от владельца книжной лавки, которые, впрочем, у него же и тратил.

Наша жизнь, казалось бы, стала спокойной и предсказуемой, но в самый разгар лета случилось непредвиденное. 

КАК СБЫВАЮТСЯ МЕЧТЫ

Однажды утром плотника посетил какой-то человек, и после его ухода старик принялся ходить по мастерской в сильном волнении.

– Том, – сказал он. – Недавно у нас был заказ от некоего Давида Дёдли, торговца. Мы сделали большую партию сосновых матросских сундучков, помнишь?

Я помнил.

– Так вот, – продолжил старик, – два его корабля отправляются в Индию. Так вышло, что он очень нуждается в корабельном плотнике. Что скажешь?

– Он предлагал тебе отправиться с ним в Индию? – не поверил я.

– Не просто предлагал. Упрашивал! Видишь ли, у него два маленьких сына, близнецы. Они очень хотят, чтобы это был именно тот “старичок, который делал сундучки”. Мальчишки растут без матери, и отец им ни в чём старается не отказывать. Даже в этом плавании – один корабль идёт с товаром, на втором путешествуют дети.

Он выжидающе посмотрел на меня. Я вздохнул:

– Поезжай, старик. Надо так надо.

– Что говорить, Томас. Я-то знаю, как ты мечтаешь о далёких странах. Но богатых людей трудно о чём-то просить. Ты ведь сам справишься с мебельным делом?

– Разумеется, справлюсь, дело нехитрое.

Он принялся собирать инструменты, а я засел за изучение счетов и заказов. Но случай иногда всё меняет.

За день до отплытия кораблей плотник заболел, и настолько серьёзно, что не мог встать с постели. Вот так кокетливо и просто судьба состроила гримаску: плыть в Индию выпадало мне. Да, это невероятно, чтобы корабельным плотником взяли мальчишку моих девятнадцати лет – но я получил, сам того не зная, блестящую рекомендацию. Мой учитель-оружейник делал партию новых своих пистолетов хозяину корабля. Так совпало. Мы – сундучки, он – пистолеты. И своим словом он поручился за меня и показал мои работы. Мне привезли приглашение!

Старик потребовал, чтобы я надёжно спрятал свои деньги и бумаги на дом, и для этой же цели отдал мне свой мешочек с монетами.

– Поправлюсь, – чуть слышным голосом сказал он, – мастерская прокормит. А что случится – моим денежкам мигом найдётся хозяин…

В своей комнате я отодвинул кровать и выдолбил в кирпичной стене глубокую нору. Замуровал в неё бумаги и деньги. Затем придвинул кровать к свежему пятну штукатурки и пошёл прощаться.

– Том, – попросил меня старик. – На корабле мой сундук. Пожалуйста, береги его. Там вещи, которые я собирал всю жизнь.

Я обещал ему это. Затем поселил Генри в своей комнате и наказал ему заботиться о старике, пока я не вернусь.

На следующий день я был у Бристольского залива.

Море встретило меня знакомым небом в штрихах мачт и парой приветствий узнавших меня грузчиков.

Я взошёл на корабль, представился капитану. В его каюте находился и сам Давид Дёдли, и два его сына, близнецы двенадцати примерно лет, удивительно похожие друг на друга. Их имена были Эдд и Корвин, но никогда нельзя было определить, кто из них кто, и поэтому и сам отец, и все окружающие обращались к ним обоим просто “Малыш”. Эти мальчишки были главным объектом нашего путешествия, поскольку отец обещал им такой подарок на день рождения – путешествие в далёкие тёплые страны, где живут неведомые племена и невиданные звери.

Корабли назывались “Африка” и “Дукат”.

Мы ещё не отплыли, а у меня уже появилось первое задание – собрать на палубе “Дуката” большой ящик, в котором (горячее желание близнецов) можно было привезти в Бристоль пару крокодилов. Подозреваю, что со стороны владельца кораблей это задание было также своего рода проверкой для меня – “а каков наш новый чип в деле?” (Чип, то есть “стружка” – это шутливое название весьма важной должности – корабельного плотника).

Место моё определили в нижней каюте, среди матросов, в уголке с деревянной кроватью (это вам не матросский гамак; плотник – персона заметная), на которой уже стоял сундук старика. Здесь я сложил своё скромное имущество и принялся за ящик. Слабо представляя себе, каких размеров могут достигать крокодилы, я на всякий случай сделал его побольше. К вечеру он был готов. У него имелись четыре короткие ручки для переноски, плоская откидная крышка на петлях и, что привело близнецов в восторг, – небольшие круглые дырки для воздуха в одной из его стенок. Они немедленно забрались внутрь и, требуя от меня то перегородку, то подставку для подзорной трубы, устроили там “крепость”. Их отец, видя своих детей счастливыми, отблагодарил меня: распорядился кормить меня вместе с мальчишками, в отдельном помещении.

И я пропал. С нами обедала воспитывающая близнецов племянница Давида Дёдли, двадцатилетняя Э' велин Ба' ртон. Она мгновенно поразила меня своей красотой, – тёплой, бархатной. Необыкновенной. В её характере странным образом соседствовали доброта, кротость – и сила воли. (Первое время я так робел, что ни крошки не мог съесть в её присутствии.)

Ещё в нашу компанию входил очень похожий на моего плотника маленький старичок с хитрыми синими глазками, которого все звали просто по имени – Нох. Он оказался бывалым охотником, умел делать всякие мудрёные ловушки на зверей и по вечерам занимал близнецов рассказами о своих бесчисленных приключениях.

Девятого августа тысяча семьсот шестьдесят четвёртого года мы покинули Бристольскую гавань.

ЛЕВ С КИНЖАЛОМ

Мы очень сдружились в нашей маленькой компании. Во-первых, к этому располагало однообразие морского пейзажа. Во-вторых, случилось так, что все мы сразу понравились друг другу. Четыре раза в день мы усаживались за стол и после молитвы, чинно, в тишине и спокойствии, поглощали приготовленные блюда.

Но пристойность эта была возможна лишь потому, что в столовой власть нашей королевы – мисс Эвелин – была непререкаема. А вне этих стен всё остальное время мы придумывали, одну за другой, азартные и веселые затеи. Мы играли в прятки, в пиратов, в двенадцать палочек, в папуасов – с переодеваниями, розыгрышами и другими причудами. Мальчишки, Нох и я катались визжащим, хохочущим клубком по всему кораблю, часто вызывая недовольство строгой воспитательницы, очаровательной Эвелин. Она укоряла нас за нарушения каких-то правил приличия, уверяя, что ей бывает стыдно за наше буйство, однако всегда была рядом. Иногда мы выкидывали такое, что Эвелин сама не выдерживала, отворачивалась и украдкой, зажимая рот, хохотала, тихо постанывая и вытирая слёзы.

Давид Дёдли был в совершенном восторге от того, что его сыновьям так хорошо. Однажды днём он устроил для них особенное развлечение. Он попросил меня сколотить небольшой плот с мачтой, на вершине которой привязали белый лоскут. Пользуясь хорошей погодой, этот плот опустили на воду и отошли от него примерно на полмили. Затем канониры “Африки” и “Дуката” принялись по очереди бить по нему из пушек. Стрельба, клубы дыма и уносящиеся вдаль чёрные точечки ядер изумили и воодушевили мальчишек, а когда выстрел именно с “Дуката” разнёс плотик в щепки, ликованию их не было предела. На палубе был установлен длинный стол, за который – невероятно! – уселись, не разбирая чинов, все – от капитана до простого матроса. Канонира, попавшего в плот, мальчишки посадили во главе стола, наградили его каким-то немыслимого покроя плащом из своих, “пиратских” запасов, к которому прикололи медаль, наскоро сработанную из старинной золотой монеты. Капитан приказал выкатить для команды бочонок рома. Кок появился на палубе и щедрой рукой выставил команде несколько корзин окороков и сыра. Ему помогала его дочь, худенькая девушка лет семнадцати. Очаровательное создание, рыжеволосая, с зелёными глазками. На её миленьком личике всё время таился и грозил вот-вот выпрыгнуть светлячок улыбки. Алис. Рыженькая, смешливая Алис, добрая и весёлая. Я-то был очень рад такому соседству, а вот морская братия ворчала и сетовала, иногда даже зло, что напрасно на корабль взяты женщины. “Юбка на корабле – жди беды, братцы. Примета верная”.

Но в этот день до самого вечера на палубе шумело веселье.

И в самый разгар этого неожиданного праздника ко мне подсел высокий, мускулистый человек лет тридцати, с чёрной, аккуратно состриженной в острый клин бородкой и шёлковым, красным, дорогим платком на шее. Лицо мужественное, с тёмным загаром, взгляд прямой, твёрдый. На внешней стороне левой кисти – пороховая татуировка в виде оскаленного льва с кинжалом. Он предложил мне выпить и тут же поведал, что зовут его Стив и что он приглашён на корабль в качестве охотника на крокодилов. Что-то мне не понравилось в нём, я чувствовал веяние какой-то опасности и дикой силы, как в своё время от бристольского кузнеца. Одно его присутствие тяготило меня, и я вовсе упал духом, когда нежданный знакомец обратился ко мне с просьбой. Ни много ни мало, он попросил меня представить его мисс Эвелин Бартон! Я мгновенно решил, что не только не буду способствовать его желанию, но всеми силами постараюсь оградить милую, кроткую Эвелин от его странного внимания. Твёрдо и решительно я отказал ему в просьбе, и он, каким-то многозначительным жестом перевернув свою кружку вверх донцем (лев у него на руке шевельнул зажатым в лапе клинком), молча вылез из-за стола.

Я решил ничего не говорить Эвелин о нелепых поползновениях охотника и, наверное, исполнил бы своё решение, если бы не гнусный случай, происшедший на следующий день.

Мальчишкам подарили новое развлечение: охоту на носорога. В команде “Африки” был один чрезвычайно забавный матрос. Моложе меня, лет восемнадцати, почти мальчишка. Но выше остальных был на целую голову, и мало сказать толст – громаден. Силой обладал необыкновенной. На спор в одиночку проворачивал шпиль с якорной цепью и поднимал корабельный якорь. Но в остальном был неуклюж и досадлив; если команду свистали наверх обтягивать паруса, он припускал по палубе, как пушечное ядро, и остальные матросы уворачивались от него кто как мог. Немудрено, что, несмотря на свою силу, он был молчалив, застенчив и робок. Бэнсон. Толстяк. Шотландец. Вот этого-то Бэнсона, о котором шутили, что если ему преподнести шотландскую юбку, то нужно снять все паруса с корабля, сшить и выкрасить в клетку, втайне от Эдда и Корвина переправили на шлюпке к нам на “Дукат” и предложили изобразить этого самого носорога. Добродушный, застенчивый толстяк, получающий забавную игру вместо тяжёлой матросской работы, охотно согласился. Сняв мерку, быстро сшили и натянули на него чехол из куска паруса, а к голове привязали подушку, также обтянутую парусиной, с набитым ветошью громадным рогом. Грозно выпучились на мир нарисованные белые глаза, в зубастой улыбке изогнулся рот. Носорог опустился на четвереньки, сделал враскачку несколько шагов и так уморительно взбрыкнул, что все, смотревшие на него, оглушительно захохотали. Для большего эффекта мы с Нохом закрепили у него на руках и ногах плоские деревянные чурбачки, и тяжёлая носорожья побежка стала сопровождаться дробным грохотом.

Мальчишек поставили у борта и вручили им маленькие, лёгкие луки. Вдоль другого борта припустила трусцой тяжёлая, шумная туша. С визгом, наперегонки, юные охотники пустили по стреле. Стрелы были тупые, без наконечников, но на каждой был намотан кусочек ветоши, который перед выстрелом следовало опустить в баночку с краской: Эдду с жёлтой, Корвину с красной. Теперь на носороге явственно было видно, кто и куда попадал.

Носорог хрюкал. Юные стрелки визжали на весь корабль. Вместе с ними свистели, подпрыгивали и хохотали многочисленные зрители. И здесь, в самый разгар веселья, появился Давид Дёдли, а за ним, с большим луком в руках, шёл Стив.

– Мистер Стив хочет показать, – громко сказал отец мальчишек, – как стреляют охотники на крокодилов!

Все притихли. Стив наложил длинную, тупую стрелу, расставил ноги, отвёл плечо. Усталый, но старательно топочущий носорог припустил по палубе. Дёрнулась тетива. Тяжёлая стрела коротко и зло хлестнула в туго обтянутый парусиной бок. Звонко щёлкнул удар, пятнистую тушу отбросило к борту. Ударившись о стойку, носорог рухнул на палубу и замер. Мальчишки взвыли от восторга. Зрители шумели, хлопали Стива по плечам. Носорог медленно приподнялся и, упираясь покосившимся рогом в палубу, уковылял. Почувствовав неладное, я быстро направился вслед за ним. Бэнсон, с носорожьей головой в руках, сидел, привалившись к рубке. На побелевшем лице его дрожала старательная улыбка. Вместе с двумя матросами мы стащили с него испятнанную жёлтым и красным шкуру, подняли рубаху. На толстом, молочно-белом боку его вспухал багровый кровоподтёк. Подняв глаза, я вдруг увидел лицо Эвелин, искажённое болью и гневом. Вот здесь-то ноги сами поднесли меня к ней.

– Простите меня, мисс Эвелин, – тихо произнёс я и пояснил: – Вчера этот стрелок просил меня представить его вам. Я не стал с ним говорить, но и вам ничего не сказал. Не решился. Простите…

Вместо ответа она грустно улыбнулась мне и, извиняющимся жестом прикоснувшись кончиками пальцев к моей руке, занялась Бэнсоном. Через минуту ему дали выпить рому и приложили к ране большой кусок фланели [20], намоченной в морской солёной воде.

Вдруг рядом с нами появился Стив. На кожаной, без рукавов, куртке у него поблёскивала “медаль” – новенькая золотая монета. Окинув взглядом нашу замолчавшую с его появлением компанию, гневное лицо Эвелин, Бэнсона, сидящего с закрытыми глазами и бутылкой рома в руке, он весело произнёс:

– Что ж, то, что случилось – досадно, я этого не хотел. Но ведь матрос должен быть терпеливым, верно?

Все молчали, и он, чуть помедлив, торжественно снял с груди монету и прицепил её к рубахе Бэнсона. Затем сделал шаг и произнёс:

– Позвольте представиться, мисс Бартон…

Эвелин резко повернулась и ушла. За ней – все остальные. Отошёл было и я, но, сообразив, что Бэнсон остался со Стивом наедине, повернул назад. Не дойдя до них нескольких шагов, я увидел, как Стив наклонился над Бэнсоном, снял с его рубахи монету,

ШТОРМ

Снова потянулись дни, наполненные безмятежным весельем. Уставшие после дневных забав, каждый вечер мы собирались в каюте у близнецов и при свете свечи рассказывали истории: Эвелин – старинные английские сказки, Нох – охотничьи приключения, я же – вычитанные из книг или услышанные от Генри. Странно, но Эвелин часто просила меня рассказать о моей собственной жизни, и тогда все слушали о весельчаке Джонатане, о черепичном цехе, о кузнице, оружейнике, о “дубовых ребятах”. Я и сам не предполагал, что в моей недолгой жизни было так много занятного.

К нашей компании прибавился ещё и Бэнсон. Он ничего не рассказывал, только слушал, но как! Не пропуская ни слова, он то замирал, то хлопал себя ладонями по толстым коленям, то хохотал, то чуть не плакал, и этим веселил нас едва ли не больше, чем иная курьёзная история. Лишь один раз он был центром внимания – когда обнаружилось, что он знает “огами”, забытое, тайное письмо древних ирландцев. Мы упросили его показать.

– Вот, – объяснял он, до слёз смущаясь, – линия поперёк листа. На ней штрихи. Один штрих сверху, прямой – буква “h”. Два штриха – “d”. Штрих снизу прямой – “b”, а длинный штрих сверху вниз – “а”, если же его сделать наклонным – то это “m”… Целых три вечера мы писали друг другу записки на “огами”. Восторгу близнецов не было предела.

Наверное, было бы неплохо, если бы к компании прибавилась ещё и рыженькая смешливая Алис, но она была при отце, “в простом народе”, они нас не касались.

Всё шло хорошо. Вот только приметами пренебрегать нельзя. Примета – существо упрямое. Паруса“Дуката” и “Африки” мчали нас уже в Индийском океане. Корабли прошли почти три четверти пути, проложенного больше двухсот лет назад Васко да Гамой [21] И настал день, когда всё рухнуло – игры, забавы, истории. Беда была проста и ужасна: на нас налетел тайфун.

С полудня задул ветер, небо потемнело, грудь океана вздыбилась страшными волнами. К вечеру ураган бушевал уже со всей злою силой.

Корабль швыряло из стороны в сторону. Я лежал в матросской каюте, вцепившись в края своей деревянной кровати, и подскакивал на ней, отбивая бока. Вдруг в дверь заглянул Давид Дёдли и крикнул:

– Томас! Поднимись к Малышам!

Чувствуя неладное, я бросился к лестнице, ведущей на верхний ярус, и где ползком, где придерживаясь за стены, добрался-таки до знакомой каюты. Эвелин проворно одевала мальчишек, а появившийся за моей спиной Нох, перекрикивая рёв и грохот, сообщил, что у корабля сильная течь и детей нужно отнести к шлюпкам, в которые уже грузят бочонки с водой и корзины с провиантом. Словно в подтверждение беды, с “Дуката” выпалили пушки, очевидно, для того, чтобы на “Африке” постарались принять шлюпки. Люди уже забирались в них кто как мог. Мы усадили детей на скамью, укрыли их брезентом, и вдруг корабль дрогнул от страшного удара.

– Чёрт возьми! – отчаянно и зло заорал кто-то из матросов. – Открытый океан, откуда здесь рифы?..

Дёдли, прижимая к груди какую-то шкатулку, собрался было уже спрыгнуть к нам, но от этого толчка шлюпку отбросило от борта, и океан немедленно принялся швырять её вверх-вниз и из стороны в сторону. Снова прогрохотали пушки, но уже так глухо, что я поразился, насколько далеко нас отнесло от корабля за какие-то мгновения.

Матросы собрали всех в середине шлюпки, вокруг основания небольшой мачты, набросили на нас брезент и взялись за работу. Шестеро вцепились в вёсла, стараясь разворачивать шлюпку носом к волне, остальные, что было сил, стали черпать и выплёскивать воду. Мне почудилось ненадолго, что время остановилось – в таком я был оцепенении. Скоро, однако, я вернулся к реальности и сменил одного из вычерпывающих воду.

По моим представлениям, нас болтало не меньше пяти часов, когда с носа шлюпки вдруг послышался крик:

– Земля!

Я привстал. Совсем недалеко от нас, то закрываемый волнами, то вновь появляясь, тёмной громадой высился остров.

ГЛАВА 5. ИЗГНАННИК

Откуда-то появились силы, все тревожно и радостно зашевелились, шире взмахнули вёсла. Но прибавилось и опасливой осторожности, и трепета, и гаданий – “что же, что нас там ждёт? Чем встретит нас, незваных гостей, скалистый страж моря?”

НА ОСТРОВЕ

Волны докатили нас до песчаной косы, матросы выпрыгнули и удержали шлюпку, когда вода, откатываясь, потащила её назад, в океан. Ещё несколько раз волна доставала нас на берегу, и каждый раз люди использовали её исчезающую силу, чтобы втащить шлюпку как можно дальше на берег. Наконец, мы ступили на твёрдую землю.

Прячась от ветра, все уселись на песок вдоль одного из бортов шлюпки, а мы с Нохом, отыскав среди сваленных в кучу вещей топор, отправились к темнеющему у края косы плотному лесу. С нами пошли двое матросов, и мы принесли четыре охапки веток и сучьев. У кого-то нашлись кремень и кресало, и через минуту мы все уже грелись у костра.

Здесь я рассмотрел, наконец, своих спутников. Девять матросов, один из которых (о, несчастье!) – Стив со своим красным платком на шее. Пара старичков, Мэри и Уольтер Бигли (дворецкий и экономка Давида). Дочь корабельного кока, Алис, а вот самого кока нет. (Алис тихо плакала.) Усталые, мокрые Эдд и Корвин. Затем Бэнсон, Эвелин, Нох и я. Всего восемнадцать человек.

Ветер понемногу стих, небо посветлело. Мы едва успели подсушить мокрую одежду, как вдруг кто-то закричал:

– Смотрите, “Дукат”!

Все вскочили, повернули к морю вспыхнувшие радостью лица, но увидели страшную картину. Примерно в полумиле от берега, на подводных камнях лежал наш корабль. Он был разломлен пополам. Корма возвышалась на рифе, а нос, наклонившись, почти целиком уходил под воду, так что на поверхности торчали лишь острые обломки бортов. На корабле не было видно ни души.

– Быстро разгружаем шлюпку! – властно произнёс Стив.

Всё, что было внутри – корзины, бочонки, сундуки, разный хлам – всё немедленно вытащили на песок. Стив открыл одну из корзин и раздал всем по два сухаря. Затем он громко сказал:

– Герберт!

От кучки матросов отделился коренастый детина с грубым, красноватым лицом и быстро подошёл к нему.

– Возьми ещё троих, и в шлюпку, – приказал Стив. – Пойдём на корабль.

Они уплыли, а мы, грустно переглянувшись, принялись грызть свои сухари.

Туман рассеивался, и вдали, за кораблём, примерно в миле от него, проступили очертания ещё одного острова, небольшой белой скалы, громоздящейся над поверхностью океана.

Мы принялись заготавливать дрова и понемногу разговорились. Оказалось, что уплывшие на шлюпке пятеро людей давно знакомы и составляют команду охотников, которых кто-то рекомендовал Давиду Дёдли, как таковых.

Охотники вернулись с грустным известием: на корабле не было никого, ни мёртвого, ни живого. Выгрузив привезённые вещи – сундуки, стулья, посуду, одеяла и кое-какие найденные на корабле продукты, они растянулись у костра. Закурив трубку, Стив, не глядя ни на кого, громко сказал:

– Еды мало. Пока не найдём чего-нибудь на острове, есть будем экономно.

Затем он укрылся одеялом, закрыл глаза и уснул. Его товарищи, вяло переговариваясь, сетовали на то, что не взяли с собой топор: некоторые каюты оказались запертыми, в том числе и каюта капитана, а в них тоже могли быть продукты.

Они проспали почти полдня. Океан успокоился. Выглянуло солнце и высушило нашу одежду. Мы занялись очень важным, не терпящим отлагательства делом: принялись сооружать лагерь. Кто мог поручиться за то, что на острове этом, в его мрачных, неведомых недрах обитают только добрые силы? Поэтому нужно было иметь хоть какое-то подобие защиты в виде простейшего барьера, который отделил бы нас от недалёкого леса, а также укрытие от дождя или ветра. Считалось, что в работах по сооружению лагеря участвуют все, но возводили его в основном трое – я, Бэнсон и Нох. Остальные разделились на две группы – тех, кто что-то делал, когда им на это указывали, и тех, кто просто присутствовал. Последних я назвал про себя “лентяями”. Они только глазели, но, поскольку топтались рядом, имели вид помогающих. Может быть, причиной тому было то, что работами распоряжался я, мальчишка, а они, взрослые, бывалые моряки, не хотели входить в подчинение? Но я был чип, корабельный плотник, и одно только это давало мне право распоряжаться. Мне за это платили жалованье!

Мы выгребли в песке порядочные ямы, вкопали столбы, подняли с одной стороны барьер и навесили крышу – для склада продуктов. Расставили вдоль “стен” бочонки и ящики, растянули вверху все, какие нашлись, куски парусины.

В лес далеко не заходили, бродили по краешку. Здесь предостаточно было древесных стволов, толстых ветвей для крыши, сухих водорослей для постелей. Лагерь вышел прочный, надёжный. Это отчётливо ощущалось, стоило лишь войти в его безветренный, сумрачный, ограниченный стенами и крышей квадрат.

Работа тяжёлая, к тому же выполнять её приходилось в ускоренном темпе, но вот новость – как бы она ни оказалась напрасной! В некоем отдалении от лагеря обнаружился сбегающий в океан крохотный ручеёк с пресной водой. Было бы уместнее разбить лагерь рядом с ним. Переносить его теперь, что ли?

Завтра решим.

Мы наготовили дров на ночь, установили в очередь караульные вахты и устроились спать.

Пришло утро и принесло с собой то, что ещё раз внезапно изменило мою судьбу.

Стив отправил нескольких человек в лес за дровами. Они вернулись, сбросили на песок хворост. Вдруг Герберт окликнул одного из них:

– Эй, Даниэль! Даниэль, поди-ка сюда!

Тот неуверенно подошёл. А в голосе крепкого, краснорожего моряка было что-то такое, что привлекло внимание всех. Этакая замаскированная угроза.

– Что это? – Герберт уткнул заскорузлый, с въевшейся в кожу смолой, со следами старых порезов морскими шнурами палец в грудь подошедшего.

Я взглянул в их сторону. Вышел из лагеря и быстро приблизился Стив.

– Это ведь хлебные крошки, верно? – продолжал, не убирая пальца, Герберт. – А сухари свои ты слопал ещё вчера, я видел. Откуда же крошки?

Даниэль попятился, вздрогнул, наткнувшись спиною на Стива.

– Вчера съел не все! – достаточно ровно и даже удивлённо-добродушно ответил он, но рука его подвела: коротко дёрнувшись, пугливо и быстро смахнула крошки с отворотов матросской куртки.

– А ну, подними ручонки-то вверх, – продолжил, держа палец на манер пистолета, Герберт.

Даниэль, багровея, вытянул в стороны руки, а стоящий сзади Стив умело и быстро принялся обшаривать его карманы. Ничего. Пусто. Обняв его под мышками, Стив дотянулся, расстегнул пуговицы его куртки, провёл ладонями по карманам штанов и животу. Потом вдруг резко дёрнул конец кожаного пояса Даниэля. Пряжка щёлкнула, расстегнувшись, и Стив тотчас ремень отпустил, и из-под рубахи к ногам вывалились сухари и несколько кусков копчёного мяса. Повисла тишина. Молча стояли вокруг нелепо растопырившего руки Даниэля суровые люди. Стив ушёл в лагерь, чем-то там погремел и вынес на свет корзину с отрезанным наполовину от боковых прутьев дном.

– Ножом поработано, – спокойно сообщил он.

– Да ты бы хоть копчёное-то мясо не брал, – криво улыбаясь, проговорил Герберт. – Его же запах за милю учуять можно!

Даниэль опустил руки, хотел что-то сказать, но Герберт не дал. Да, сноровка у него была. Я не уловил движение его кулака, услышал уже сам удар и увидел, как Даниэль рухнул на изрытый ногами песок.

– Эй, полегче! – неожиданно для себя самого выкрикнул я. – Здесь женщины!

– А ты кто такой? – повернулся ко мне начавший распаляться матрос.

– Корабельный плотник, если вам ещё не известно, – резко выговорил я, подняв на уровень лица и опустив ладони с мозолями. – А вот вы – что же, и судья, и палач?

– Да он вор! – возвысил голос, нагнетая в него ярости, Герберт. – Ты что, плотник, станешь заступаться за вора?

– Томас прав! – вдруг кто-то перекрикнул его.

Я взглянул. Это Эвелин. Подходит поближе, с лицом сердитым и твёрдым.

– Прав! Если украл – надо наказать. Но наказать, подумав, как. А не избивать для собственного удовольствия!

– А мы и накажем, – сказал негромко, но с металлом в голосе, оставивший разрезанную корзину Стив. – Обойдёмся вот только без женских советов!

– Мисс Эвелин, – подчёркнуто уважительно, поспешив смягчить тон Стива, проговорил я. – Прошу вас, уведите в лагерь старушку, Алис и мальчиков. Здесь им быть – не совсем хорошо. Здесь, как видите, дело скверное.

– Это разумно! – громко поддержал меня Нох. – Пожалуйста, окажите любезность, мисс Бартон!

Эвелин кивнула, взяла за руки стоявших поодаль мальчишек и быстро пошла к лагерю, кивнув на ходу уже Алис, которая, в свою очередь, потащила туда же старичков – Биглей.

– А накажем мы просто, – неторопливо и властно проговорил Стив.

Он подошёл, взглянул на сидящего, размазывающего по лицу кровь Даниэля.

– Вору перестанем выдавать еду. Навсегда. Полностью. Пусть кормит себя, как умеет.

– Правильно! – поспешно и радостно одобрил Герберт.

– Но ведь, – я в изумлении смотрел на них, – это же смерть! Он же умрёт, он не сможет!

– Тут, плотник, нет ни судьи, ни тюрьмы. Тут положенье суровое! – сказал, как будто даже насмешливо, Стив. – Да, здесь украсть еду – всё равно что убить. И он начал первым.

– “Всё равно что убить” и “убить”, – это разные вещи! – твёрдо выговорил я. – И вы, мистер Стив, единолично решаете такого вот рода вопросы? Как будто вся наша еда – ваша собственность?

– Зачем же единолично, – сказал он, прищурив глаза. – Решим сообща.

– Все решим? – уточнил я, понимая, как настроены ушедшие в лагерь.

– Нет! – непреклонно, и даже вроде как зло, заявил Стив. – Только мужчины.

Быстрым взглядом блескучих, коричневых глаз он окинул молчащих матросов.

– Давайте, ребята. Кто за то, чтобы оставить вора без еды, подходите сюда.

Герберт тотчас приблизился, кто-то из матросов тоже пошёл, кто-то топтался на месте. Пятеро охотников сошлись почти сразу. Ко мне подошли Бэнсон и Нох. Оставшиеся трое (если не считать не участвующего в принятии решения Даниэля) матросов разделились так: двое – к ним, один – к нам. Конечно, они колебались, но не колебаться здесь было трудно: пятеро охотников, давних друзей, были силой.

– Четверо против семи, плотник! – подпустив в голос скорби, сообщил Стив очевидный расклад. – Даже если быть до конца щепетильными, и пригласить мистера Бигля, то его голос ничего не решает. Нас всё равно больше. Значит, вор еды не получит.

– Значит, он через неделю умрёт.

– Ну и поплачь над ним, если хочешь! Ты уже ничего не изменишь. Решили свободно, без подкупа и угроз. Так, как я и сказал с самого начала. Вопрос решён.

Стив повернулся, чтобы уйти.

– Нет! – холодея от принятого решения, остановил его я. – Не решён.

– А что такое? – с угрозой, с готовностью качнулся ко мне Герберт.

– Моя доля еды – она ведь законна?

– Не спорит никто, – сказал, после крохотной паузы, Стив. – Не пойму, чип, к чему ты ведёшь?

– Я свою долю уступаю ему, – как можно спокойнее выговорил я и кивнул на сидящего Даниэля.

– Ты что, с ума сошёл? – уставился на меня вытаращенными глазами Герберт. Потом стремительно развернулся к своим: – А?

– А ты думал, – я уже почти кричал, дрожа от негодования, – мне кусок в горло полезет, когда он будет рядом умирать? Моя доля – ему. Вот теперь вопрос решён.

– Его право! – быстро выкрикнул Стив, и эта его поспешность обнажала его опасение в том, что я могу передумать.

– Да! Сдохнет один или сдохнет другой – какая нам разница! – воскликнул весело Герберт.

– Есть разница, – решительно направляясь к кромке воды, выговорил я. – Он не сможет выжить один. Я – смогу.

– Томас, что ты задумал? – тревожно спросил спешащий за мной Нох.

– Возьму запасное весло, – ответил я,– доберусь до корабля, смастерю плот. Там должны быть мои инструменты. Потом уплыву на Белый остров, построю хижину. В воде есть рыба, в лесу – растения. У меня есть руки. Сколько у нас запасных вёсел? Два?

– Без весла! – заорал Герберт. – Это наши вёсла! А если ты такой важный чип, сделай себе новое!

Я только махнул рукой. Стиснул зубы, бросился в воду и поплыл к кораблю.

ВОЛШЕБНЫЙ СУНДУК

Я сразу же заставил себя успокоиться и плыл ровно, экономя силы. Когда ноги мои нащупали скрытый под водой пол коридора, я подумал, что вполне мог бы проплыть ещё столько же.

И вот, я был на корабле. День только начался, и у меня было достаточно времени, чтобы поискать продукты и самые необходимые для жизни вещи.

Мне запомнилось, что матросы не смогли открыть двери нескольких кают. Я же мог бы сделать это без труда, стоило лишь найти мои инструменты.

Место, где я их хранил, находилось в нижнем, полузатопленном ярусе. Я вошёл, вернее, вплыл в него: вода доходила мне до груди. Во время шторма все вещи сдвинулись и перемешались, и мне пришлось изрядно понырять в чёрную, солёную воду, прежде чем я нашёл сундук старого плотника. Я протащил его под водой до коридора, затем по коридору до самой лестницы. Но когда, переставляя со ступеньки на ступеньку, я приподнял его над водой, он стал таким тяжёлым, что его едва можно было передвигать. Не догадавшись взломать замок и вынести содержимое на палубу по частям, я совершенно измучил себя, пока поднял его наверх.

Состояние моё было скверным. Кисти рук и колени противно подрагивали от напряжения, перед глазами всё покачивалось. Очень хотелось пить.

Немного отдышавшись, я вставил деревянный брусок в дужку замка и вывернул его вместе с петлями.

У старого плотника была душа антиквара [22]. Как хорошо я понимал внутренний мир таких людей! Я и сам, признаюсь, подвержен этой страсти, этому необъяснимому наслаждению, которое проявляется стеснением в груди и трепетом в пальцах при виде какой-либо древней, не из нашего века вещицы, невесть каким чудом дотащившейся до наших дней. Может быть, хранимые ими картины потерянных лет придают им значительность, и их молчаливость становится приобретающим исключительное значение фактом, или же что другое – есть, право же, есть какая-то сладкая, мистическая тайна в том, как притягивают иных людей такие предметы.

Старинные вещи противопоставляют себя своим современным братьям – и выигрывают борьбу за наше предпочтение с лёгкостью необыкновенной. Неважно, какого рода эти предметы – или это курительная трубка, или перстень, – да что угодно, – изъеденный ржей и плесенью подсвечник, витиеватый иссушённый стул, пожелтевшие игральные кости… Такие вещи разыскиваются с достойным примера усердием, чистятся, отлаживаются, очень часто отбираются у близкой смерти и затем пополняют собой коллекции.

Конечно же, у каждого антиквара своя мелодия. Кто-то избирает предметом своей страсти часы, кто-то монеты, или фигурки из слоновой кости, или столовое серебро…

Мой плотник собирал и хранил старинные инструменты.

Сначала я вынул и поставил на палубу плоский ящичек с множеством отделений, в котором лежали россыпи мелких металлических предметов – иглы, шильца, свёрла, буравчики, железные и медные гвозди. Затем из сундука появился точно такой же ящичек, но с отделениями побольше, в котором покоились отвёртки с пожелтевшими костяными ручками, несколько ножниц, щипчики, клещи, железные линейки. Кроме того, здесь были синеватые жестяные коробочки (я их не открывал), зубильце, крохотные напильнички с ручками в виде гранёных шариков, тиски, резцы по дереву и молоточки. Лежала ещё тут странная проволока – свёрнутая в тугой моточек металлическая блескучая нитка с острыми насечками по всей длине. На концах её были закреплены два костяных шарика с ноготь величиной. Я не сразу догадался, что этой “змейкой” можно легко перепилить, например, дубовый тюремный засов.

Я продолжал опустошать сундук, и на свет появились долота с полированными дубовыми рукоятками и стамески с металлическими бочонками вместо ручек. За ними шли четыре буковых рубанка разной величины, два коловорота, бурав и уровень в виде бруска лакового красного дерева со стеклянной трубочкой в центре, наполненной прозрачной жидкостью, в которой покачивался воздушный пузырёк. Ещё я достал ножницы с длинными ручками и широкими лезвиями – для резания жести; круглый точильный камень; похожую на большую книгу деревянную шкатулку, в которой оказались двенадцать напильников разного сечения с ореховыми рукоятками. К этому всему прибавились небольшой тигель [23] и паяльник в виде головы птицы на длинной железной ручке.

Каким-то чудом один лишь вид этих бесценных предметов избавил меня от слабости и головокружения. Я подумал, что никому на всём свете эти вещи не были так необходимы, как мне, и нигде не были бы так уместны, как здесь, в моих руках. Теперь я мог смело отправляться на Белый остров, чем бы он меня ни встретил. Я мог сделать любые приспособления для охоты, для собственной защиты, для возведения жилья и обустройства быта. Если же судьбой мне определено жить там долгие годы, то мне будет чем занять свои руки, чтобы не сойти с ума.

Наконец, уже на самом дне сундука, под скрученными в мотки кожаными шнурами, открылись два ящика с выдвижными крышками. Они были заполнены всевозможными железками – от разной величины винтиков и часовых колёс до кусочков олова и канифоли. В одном из них, поверх всей этой мелочи, лежало большое круглое кольцо с надетыми на него ключами.

Это были запасные ключи от всех корабельных кают.

Схватив эту находку, я бросился вниз, запинаясь о разложенные на палубе инструменты.

СОКРОВИЩА КАЮТЫ

После солнечного света глаза в тёмном коридоре почти не видели, и дверь каюты капитана я отыскал на ощупь. Без труда подобрав ключ, я отомкнул замок. Дверь тихо скрипнула, раскрываясь.

В каюте было светло, так как шторки на обоих окнах были раздвинуты. Пол усеян вещами, попадавшими вниз во время шторма. Здесь были бумаги, обувь, шляпы, постельное бельё, подсвечник, столовые приборы.

Я сделал шаг и вдруг, среди этого беспорядка, увидел предмет, к которому наклонился с застучавшим бешено сердцем. Это была большая медная фляга в чехле, как мне показалось, из рисовой соломы. Я свинтил крышку и вытащил пробку. Во фляге плескалась вода. Она была тёплой и имела металлический привкус, но никогда ещё я не пил с таким наслаждением – ведь с самого утра мне не довелось сделать ни одного глотка. Несколько раз я отрывался, переводил дух и прикладывался снова. Затем налил немного в ладонь и смыл пот с пылающего лица.

Ладонью забив пробку на место, я положил флягу на кровать и огляделся. Над кроватью на стене висели два пистолета. Освободив их стволы и рукояти от проволочных петель, я подошёл поближе к свету. Маленькие курки, капсюльные запалы. Очевидно, большой был заказ у моего оружейника.

Пистолеты были в отличном состоянии, но, к моему крайнему огорчению, не заряжены. Я положил их на стол. Вздрогнул, когда железо гулко стукнуло о дерево.

Стол находился под окнами и занимал всё пространство от стены до стены. Размеры его говорили о том, что его собирали здесь, внутри каюты. Массивный, затейливый дубовый столище, инкрустированный красным деревом. В левой тумбе находились два выдвижных ящика – один вверху, под столешницей, второй внизу, у самого пола. Между ними же была большая двустворчатая дверца. В правой тумбе под столешницей располагались в ряд три одинаковых маленьких ящичка. Под ними шпалерой выстроились ещё четыре, точно таких, как в левой тумбе. И у пола, внизу, был во многих местах поцарапанный, с попорченной инкрустацией, большой ящик, скорее похожий на сундучок. Ещё один ящик находился между тумбами, под столешницей.

Все они были снабжены массивными железными накладками с узкими замочными скважинами, и только три из них – верхние в правой тумбе – были не заперты.

По очереди выдвигая их, я выложил в аккуратный ряд содержимое. К лежащим на столе пистолетам добавились серебряные часы с толстой цепью, две бритвы, мыльница, коробка с мелом для чистки зубов, ножницы, футляр с иглами, зеркальце и складной нож с лезвием, хорошо закалённым и наточенным.

Ключей от остальных отделений стола не было. Я окинул взглядом каюту и уверенно подошёл к платяному шкафу. В нём висело несколько камзолов, и из кармана одного из них я достал связку ключей.

Отпирая один за другим ящики, я принялся перебирать их содержимое и всё ценное выкладывать в общий ряд.

В правой тумбе обнаружился набор морских карт. Здесь же, среди линеек и циркулей, лежало сокровище: большое увеличительное стекло в костяной оправе, с костяной же ручкой. (Выкладывая его на стол, я поздравил себя с тем, что проблема добывания огня для меня решена.)

В следующем ящике я обнаружил изрядное количество бумаги, перья и три флакона с чернилами. Здесь ещё был приличных размеров блокнот в кожаном переплёте, с чистыми страницами. Переплёт имел маленькие петли и защёлку, скрепляющую края обложек.

Затем, подобрав и использовав следующий ключ, я выложил коробочку с лекарствами, бутылочку с машинным маслом, маслёнку, пять свечей, деревянный футляр для моего увеличительного стекла, оклеенный внутри зелёным бархатом, компас, пару курительных трубок (одну даже с золотым кольцом на мундштуке), несколько пачек табаку и длинную, плотную бумажную трубку, заполненную смесью графита и глины. (Постепенно обкусывая краешки бумаги, трубкой можно было писать, не пользуясь чернилами. Выдумка для чистюль, не желающих пачкать пальцы грифелем.)

Здесь же лежал свёрнутый в мягкий и толстый валик Юнион Джек, сине-красный британский флаг.

Наконец, я отомкнул нижний, самый большой ящик. Вытянув его из тумбы, я замер. Сердце забилось сильными и частыми ударами. В нём были четыре большие жестянки с порохом, две – с пистолетными пулями, несколько коробок с капсюлями и толстенький двуствольный пистолет. Выложив всё это на стол, я отмерил порох и зарядил снятый со стены пистолет. Затем вставил капсюль, вытянул руку и спустил курок. Пистолет дёрнулся и неожиданно сильно ударил в руку. От грохота заложило уши. В бортовой стене, рядом с окошком, появилось пробитое пулей отверстие, в которое тут же проник солнечный луч. Он высветил медленные волны синеватого вкусного дыма, заполнившего каюту.

Дрожащими от радостного возбуждения руками, просыпая порох на стол, я зарядил все три пистолета – только что выстреливший, с гранёным и длинным, и тёплым стволом, его близнеца со стены, и толстяка с двумя стволами. Затем отошёл к кровати, взял флягу и выпил воды.

Открыв окна, чтобы выветрить запах пороха, я принялся обследовать левую тумбу стола. Нижний ящик оказался пустым, хотя и его пришлось отмыкать. В верхнем же лежали письма, засушенные цветы и немного денег. Это не представляло для меня ценности, и я задвинул ящик назад.

И вот я раскрыл дверцы. Оттуда ударил мгновенно оглушивший меня густой, пьяный, мучительно знакомый запах. Я протянул руку и вытащил из тёмного проёма несколько колец копчёной колбасы. Судорожным движением отломив кусок (вкусно щёлкнула лопнувшая оболочка), я развернул бугорчатую, изогнутую палку обнажившейся сердцевиной к себе и мгновенно нахватал полный рот. Боль ударила в челюсти. В прижмуренных глазах соткалась горячая, влажная плёнка. По каюте поплыл сытный чесночный запах.

Перетерпев первые гастрономические судороги, я продолжил обследование.

Два ряда бутылок, стоящих в специальных гнёздах вдоль стенок. Короб с халвой, короб с изюмом и ещё один – с кусками сахара. (На коробах наклёпаны тонкие железные полоски, кое-где помеченные мышиными зубами.) Четыре бочонка с мёдом. Жестяная коробка с кусками засохшего хлеба. Пара глиняных кувшинов с малиновым вареньем.

Не переставая жевать, я выдвинул из-под столешницы последний, самый широкий ящик. Здесь опять же были письма, денежные счета, немного монет, и на самом дне, под бумагами, открылись два предмета, которые я достал с трепетом, медленно и осторожно. Это были Библия и серебряное распятие величиной в ладонь. Аккуратно поместив их на столе пред собой, я отложил колбасу, закрыл глаза и произнёс по памяти несколько молитв. Потом я плакал и не пытался бороться с этим.

Успокоившись, я хотел было почитать что-нибудь из Библии, но ощущение опасности подстёгивало меня.

ГЛАВА 6. ПОРОХ И СТАЛЬ

Немного придя в себя, я продолжил поиски. И, конечно же, не напрасно! Немыслимые сокровища таились здесь, в тихом и сумрачном брюхе разбитого корабля, в ожидании, как казалось, именно моего взгляда и прикосновения именно моих рук.

НОВЫЕ НАХОДКИ

Окинув взглядом лежащее на столе богатство, я подошёл к платяному шкафу. Вся одежда была явно велика для меня, однако я отобрал кое-что из платья и забрал всю обувь – несколько пар башмаков и пару высоких сапог. Всё это я сложил на расстеленное на полу одеяло и связал в узел.

В шкафу, у задней стенки, за висящей одеждой я обнаружил ещё несколько предметов. Здесь стояли, стволами кверху, охотничье ружьё и мушкет, а на крючке над ними висела сумка с крупными мушкетными пулями. Внизу, между ружейных прикладов, стоял объёмистый бочонок с порохом.

Здесь же находились две шпаги, а рядом с ними – огромный причудливый нож.

Он был похож на короткую саблю с широким лезвием очень странной формы. Верхняя, обуховая грань его имела как бы ступеньку: от рукояти на шесть дюймов – прямо, затем резкий порожек на дюйм вверх и снова прямо, до самого кончика. Нижняя же, острая, грань изгибалась в виде волны. Под рукоятью резко вниз, затем кверху, как бы образуя зуб акулы, затем плавно опять вниз, сильно расширяя лезвие, и в конце – круто вверх, к кончику. Рукоять прямая, длинная, на две ладони. Между рукоятью и лезвием – круглый диск гарды [24]. В руке нож сидел удобно и прочно. Он с успехом мог служить и саблей, и топором. Я махнул им, имитируя рубящий удар. Не очень тяжёлый, нож свистнул, рассекая воздух и, выворачивая кисть, едва не вырвался из ладони.

Я осмотрел его внимательней, с какой-то даже опаской. Сочетание веса и пропорций – чарующе соразмерно. Лезвие – странного тёмно-зелёного цвета. Отполировано до зеркального блеска. Длина двадцать дюймов, ширина в самой широкой части – четыре дюйма, у рукояти – два. По обеим сторонам выбит знак в виде бегущей крысы. Хвост у крысы изогнут, в точности повторяя нижнюю линию лезвия. А вот это уже совсем странно: лезвие заточено лишь с одной стороны. Поразительная редкость. Бритвенная заточка! Её ставят на инструментах, да и то не на всех. Заточенное с одной только стороны, лезвие имеет угол в два раза острее, чем при обычном двустороннем способе. Такие инструменты предназначены для особо трудной и сложной работы. Для какой же работы справлен этот вот нож, если не для работы по крови? Хищный предмет. От него веяло даже какой-то магией.

Я положил нож и шпаги в узел с одеждой и вынес на палубу.

Шпаги тоже оказались нешутейным оружием. Это были не те сверкающие и лёгкие рапиры, которые носят дворяне и придворные щёголи, нет. Настоящие, тяжёлые, с широким и длинным клинком боевые шпаги, с добавочной третьей гранью на боку, вдоль всего лезвия. Как это у любимого мной Шекспира: “И кровь течёт из треугольной ранки…” Не всякому фехтовальщику боевая шпага по руке, не всякому.

На палубе, рядом с инструментами, я сложил вещи, собранные в каюте. Затем спустился вниз и принялся наводить порядок, чтобы не было видно, что здесь кто-то хозяйничал.

Ящики стола я решил не запирать – Стив обязательно вскрыл бы их, а мне не хотелось, чтобы прекрасный стол был изломан. Я навёл некоторый порядок в нём, выложил на видное место деньги, задвинул ящики и какое-то время вертел в руках кольцо с ключами, соображая, что же с ними делать.

Вдруг возникло ощущение какого-то несоответствия, и я принялся ловить ускользающую догадку. Наконец, я сообразил, какая именно странность стала причиной этому ощущению. В столе было одиннадцать ящиков и дверца. Замков, следовательно, двенадцать. Ключей же (я быстро пересчитал), – пятнадцать. Я снова внимательно осмотрел стол и обнаружил в нижнем левом ящике, который вначале показался пустым, ещё одно, потайное отделение. К дальней стенке была привинчена узкая металлическая шкатулка, шириной три и высотой четыре дюйма. Один из ключей подошёл к ней и, откинув крышку, я увидел в трёх её отделениях разного достоинства монеты, две золотые цепи и золотое же кольцо с двумя крупными камнями – зелёным и красным.

Деньги я оставил, а золото забрал.

Принадлежность ещё одного ключа определилась быстро: он запирал дверцу платяного шкафа. А над последним пришлось поломать голову. Наконец, я догадался заглянуть под кровать. Там, притянутый ремнями к стене, стоял небольшой сундук с висячим замком. Я вытащил его и открыл.

Вдоль задней стенки сундука помещался свёрнутый вдвое и поставленный на ребро пояс, в котором в маленьких кармашках лежали сорок две золотые монеты. Вдоль передней стенки вытянулся толстый цилиндр подзорной трубы. Пространство между трубой и поясом занимала жёлтая сумка из толстой кожи с широким ремнём. В ней очень плотно были уложены четыре пакета с сухарями, мешочек с солью, бутылка рома и серебряный стаканчик. К крышке сундука, изнутри, было пристёгнуто ремешками свёрнутое одеяло из беличьего меха, обшитое с одной стороны непромокаемой парусиной.

Сама судьба приглашала меня отметить величайший, наверное, праздник в моей жизни. Я открыл бутылку и дважды отведал изумительного, бархатного, терпкого рома.

Запечатав бутылку, я всё сложил назад в сундук и вынес его в коридор. Осмотрел каюту, – не осталось ли каких следов, заткнул тряпицей дыру от пули и, замкнув дверь, потащил сундук наверх, в общую кучу. Здесь я уселся поудобнее и принялся вытирать насухо и чистить металлические части инструментов. Время от времени я устраивал отдых. Спускался в тёмное чрево “Дуката”, изучал расположение кают, высматривал ценные для меня вещи. Кое-что уносил наверх, всё в ту же кучу. Ел что-то наскоро, запивал вином или ромом. (Воду берёг.)

День уходил. Солнце опускалось над горизонтом, и море в том месте стало багровым. Воздух сделался прохладным. Появился ветерок. Я оторвался от своих занятий. Встал, огляделся.

Передо мной на палубе лежало моё добро. Оно раскинулось бесформенной грудой, из которой вещи показывали мне свои краешки, таинственно намекая о богатстве, которое скрыто от взгляда, но всё же никуда не исчезло, а покоится там, внутри.

Сундук старого плотника являл мне кованую висячую ручку на своём боку, массивную и вместе с тем изящную; приземистые короба со сладостями бугрились металлическим кружевом оковки; рукав капитанского камзола свешивался из узла с одеждой и посверкивал золотым позументом; из этого же узла торчала ребристая рукоять зелёного ножа – Крысы. Сурово поблёскивал длинный мушкет, лежащий на узле. Стволы пистолетов, венчающие плавные изгибы рукоятей, были молчаливы и многозначительны. Россыпь инструментов притягивала взгляд блескучей рябью заточенных граней. Ряд кувшинов с вареньем и мёдом замыкал бочонок с порохом, который был настолько живописен с небрежно брошенными на него картой и шпагами, что от этого корсарского символа веяло даже некоторой бутафорией [25].

Отдельной компанией стояли: жёлтая сумка с подзорной трубой, сухарями и поясом с золотыми монетами (бесполезными в моём положении вещами, которые, тем не менее, не переставали быть золотом). Медная фляга, в которой оставалось не меньше галлона воды. Двенадцать бутылок с вином. Бутылка с ромом. Опустевший сундук из-под кровати. На нём – тёмной башенкой – кольца колбасы.

Наконец, моему взору явился британский флаг, вид которого в сочетании с выпитым ромом придал моему обозреванию сокровищ торжественность и сентиментальность.

Это чувство, однако, было мимолётным. Существо моё не выдержало напряжений сегодняшнего дня, и через несколько мгновений со мной произошло что-то вроде нервного срыва.

Внутри поднялась вдруг волна буйного ликования. Я принялся прыгать вокруг моей кучи сокровищ, вскрикивая и размахивая руками. Помнится, я подбрасывал вверх и ловил пистолеты, хватал мушкет и целился в сторону берега, называя Стива нехорошими словами. Я вытащил из ножен шпаги и, выставляя вперёд то левую, то правую ногу, наносил этими шпагами удары в воздух перед собой. При одном из таких выпадов я влез в середину винных бутылок, и они зазвякали, раскатываясь по сторонам.

Выбившись из сил, я присел возле сундуков, чтобы перевести дух, и не заметил, как уснул.

ДЕЛО НЕ ЖДЁТ

Настало первое утро моей новой жизни. Начавшее припекать солнце и жёсткие доски, отдавившие плечо, разбудили меня.

Я сидел среди своего царства, с наслаждением почёсывал щёки, заросшие колкой щетиной, и вспоминал, было ли в моей жизни более счастливое утро, чем это. Нет, никогда не было ощущения такого тихого и бестрепетного счастья! Если бы я сказал, что силы мои удвоились – я бы не солгал. Лёгким толчком ладони о палубу я поднял себя на ноги и шагнул в свою новую жизнь.

Напевая детскую песенку про скачущих лошадок, я протёр стёкла подзорной трубы и осмотрел берег. Синяя гладь воды, жёлтая полоса песка и серое пятно лагеря на ней. Палитра моего сладкого утра.

Никакого движения в лагере я не заметил. Все спали среди сундуков и бочек. Над костром, однако, поднимался дымок: за огнём следили.

Отложив трубу, я умылся морской солёной водой и напился из фляги. Итак, я жив. И что дальше?

Прежде всего, необходимо спрятать мои сокровища. В том, что их у меня попытаются отнять, я не сомневался: слишком ценными в нашем положении были эти находки. И, хотя у меня имелись заряженные пистолеты, ружьё и мушкет, я предпочёл бы не обнажать ни одного ствола, как можно дольше поддерживая видимость мирных отношений.

Решение пришло быстро. Ящик для крокодилов во время всего путешествия пустовал, и сейчас, когда я, подняв крышку, заглянул внутрь, то обнаружил лишь несколько мотков верёвок. Выбросив их на палубу, я принялся прятать своё имущество. В одном углу поставил большой матросский сундук и сложил в него всё съестное. В другом – сундук старого плотника и инструменты. Оставшееся место заняли узел с одеждой (рукоять ножа торчала из него, словно палец чудовища), капитанский сундучок, шпаги, бочонок с порохом и все предметы, найденные в столе. Поверх всего я положил ружьё, мушкет и пистолеты. Свой столярный ящик оставил на палубе. Подумав, положил в него два пистолета (чтобы всегда были под рукой), укрыв их на самом дне; пакет с сухарями, кусок колбасы, бутылку с водой. Можно было приниматься за работу.

Верхний обломок мачты с уцелевшей реей наискосок лежал на корме. Нижним обломанным концом он упирался в риф, а верхним, в виде огромного креста, нависал над водой по другую сторону кормы. Мачта лежала почти горизонтально, так, что по ней можно было ходить. Я взял топор и вскарабкался на неё.

Передвигаясь на корточках, за какие-то полчаса я обрубил все остатки канатов и обрывки парусов. После этого взял большую пилу и принялся отпиливать от реи примерно равные куски. Перед тем, как обрушить очередной кусок в воду, я вбивал гвоздь и привязывал к нему верёвку, второй конец которой закреплял на палубе.

За пару часов я распилил рею на восемь частей – по четыре с каждой стороны. Ещё два куска отпилил от верхушки мачты. Таким образом, к полудню в воде покачивались десять брёвен, к которым с корабля тянулись верёвки, не давая им уплыть.

Вдруг послышались голоса и плеск вёсел. К кораблю подплывала шлюпка. Тревога и страх охватили меня.

БЕСКРОВНАЯ СХВАТКА

Строите лодку, мистер Том? – крикнул, привстав со скамьи, Малыш.

В ответ я лишь вяло махнул рукой, изображая приветствие. Взял точильный брусок, отошёл к краю палубы и принялся править топор.

Шлюпка пристала. Внизу, под палубой, деловито засновали люди, заскрипела передвигаемая мебель. От шлюпки и из-под палубы доносились голоса, и они держали меня в напряжении.

Вдруг я услыхал своё имя!

– Возьми у Тома пилу, – говорил кому-то Стив.

Послышались тяжёлые шаги, и на палубе появился Герберт. Лицо его раскраснелось, на толстом носу блестели капли пота.

– Том, где пила? – почти выкрикнул он и, не дожидаясь ответа, направился к моим инструментам.

Герберт был уже возле столярного ящика, как вдруг меня пронзила мысль: “Он увидит пистолеты!”

Уронив точильный брусок, не помня себя, я бросился к нему. Герберт обернулся на шум, и ужас исказил его лицо. Очевидно, увидев меня, бегущего с топором в руке, он подумал о чём-то страшном. Отпрянув назад, он запнулся о верёвки и, падая на спину, дико закричал. В ту же минуту палуба наполнилась людьми.

Четверо стояли поодаль, с опаской глядя на топор, пятый, полулёжа на спине, отползал к ним, отталкиваясь пятками и локтями.

– Ну, вот и мои враги, – внутренне холодея, сказал я сам себе.

– Только пилу хотел! – кричал срывающимся голосом Герберт. – Только пилу хотел!..

Толстое, красное лицо его было искажено, губы дрожали. Стоящие на палубе молчали, их взгляды пронзали меня. Кто-то наклонился и помог Герберту встать на ноги.

– Вот значит как, мистер Том, – недобрым голосом сказал Стив.

– Всё правильно, – вдруг отозвался один из матросов. – Это его пила.

Стив быстро взглянул на него, но смолчал и снова обратился ко мне:

– Нам нужна пила, мистер Том.

И я начал смертельную игру. Опершись ладонью о край крокодильего ящика, я вспрыгнул на него и сел, свесив ноги. Оттуда, сверху, я сказал:

– Вчера мне нужно было весло, мистер Стив. Дали вы мне его?

Я взял свой столярный ящик и поставил к себе на колени.

– Дали мне его?! – повторил я, и голос мой зазвенел. – Нет, мистер Стив. Мне предложили сделать его самому.

Я принялся вынимать из ящика инструменты и складывать их рядом с собой.

– Вам нужна пила? – продолжил я после маленькой паузы. – Так сделайте её сами.

Из ящика убрались второй топор, молоток, связка гвоздей. Стив зло сузил глаза, но кто-то уже весело хмыкнул, а матрос повторил:

– Это его пила.

Стив окинул спутников взглядом, от которого все притихли, и произнёс:

– Вопрос собственности. Вот, значит, как.

Я выложил бутылку с водой, сухари, колбасу.

– Ну и как же нам решить этот вопрос? – всё с той же угрозой в голосе продолжил Стив.

По нему было видно, что он не отступит, что считает дело уже решённым и просто ждёт удобного момента, чтобы завершить его.

В ящике не осталось ничего, кроме пистолетов. Ребристая рукоять легла в ладонь, неслышно хрустнул взводимый курок. Я почувствовал досаду на себя за недавний страх, а вместе с ней – решимость и злость. С перехваченной у Стива угрозой в голосе, не вынимая руки из ящика, я жёстко ответил:

– Не нам с вами его решать, мистер Стив! – и, не давая ему опомниться, продолжил: – Собственность всегда и везде неприкосновенна. Она или покупается, или обменивается. Вы хотите меняться, мистер Стив? Пожалуйста. Пилу на шлюпку.

Я смотрел ему в лицо. Чёрные волосы, чёрная, подстриженная бородка, ярко-красный платок на шее. Сложенные на груди тёмно-коричневые от загара руки, вздувшиеся бугорки мышц. Карие, блескучие глаза горели едва сдерживаемой яростью.

В воздухе повисла грозная тишина. Впервые я не отвёл глаз перед его взглядом. Одной рукой я придерживал столярный ящик, другой сжимал рукоять пистолета. Ладонь была мокрой.

Стив не выдержал первым. Оглянувшись на своих людей, он прорычал:

– Ну, что сбежались? Давайте за работу! Я сам здесь разберусь…

– Не спешите, мистер Стив! – немедленно откликнулся я. – Хочу высказать требования о…

– Требования?! – гневно оборвал он.

– Именно, – стараясь казаться спокойным, ответил я и отчеканил: – Требую немедленно оговорить условия владения вещами и продуктами, находящимися на корабле. Чтобы исключить такие вот случаи,– я кивнул в сторону Герберта. – И решать должны все присутствующие, а не только самозваные командиры.

– Что ты хочешь этим!.. – закричал было Герберт, но Стив поднял руку и зловещим тоном проговорил:

– Ладно, послушаем.

Я сделал небольшую паузу, поёрзал, разминая затёкшую спину, и продолжил:

– Что касается еды и прочего, переправленного уже на берег, меня это не заботит. Но вот остальное…

Я перевёл дух. Все смотрели, слушали. Видно было, что напряжение спадает. Кто-то даже присел на корточки, доставая табак и трубку.

– …Что касается остального, предлагаю договориться вот как. Всё то, что на корабле, – не принадлежит никому. Но вот то, что уже погружено в лодку, – ваше. А то, что у меня на плоту, – моё. Ну и то, что в руках, – тоже не отбирать. Поднял с палубы – считай своим. Если мы все решим придерживаться такого правила, не будет ссор и вражды.

– А ведь это правильно, – произнёс матрос.

Стив вскинул голову, но Герберт не дал ему ответить. Он ткнул Стива в плечо и что-то быстро зашептал ему на ухо.

– И конечно, – добавил я, – никто не должен брать чьи-то личные вещи, даже если они лежат на палубе. Шляпа, например, трубка. Или вот пила. Все знают, что ещё в Бристоле это была моя пила.

– Далась тебе эта пила! – выкрикнул Герберт.

– А вам не далась, – спокойно отозвался я.

Почти все дружно рассмеялись. Стив молча повернулся, хлопнул Герберта по плечу и стал спускаться с верхней палубы. Немного потоптавшись, ушли и остальные. Я с трудом разнял затёкшие пальцы, осторожно опустил курок. Чувство тревоги не исчезло, скорее, наоборот, усилилось. Молчаливый уход Стива не предвещал ничего хорошего. Какую ещё пакость присоветовал ему Герберт?

Откуда-то выскользнул вдруг Малыш. Он опасливо оглянулся, распахнул курточку и достал из-за пояса небольшой свёрток.

– Мистер Том, – прошептал он, – мисс Эвелин передала вам…

И он протянул зелёную, квадратной формы бутылку с водой и кусок вяленого мяса.

– Был ещё хлеб, – виновато добавил он, – но я его от волнения съел.

– Малыш, помоги мне, – сказал я и, опершись о его худенькое плечо, сполз со своего ящика.

– Вы настоящий молодец, мистер Том! – горячо воскликнул он. – Вы сильный и храбрый человек! Я всё расскажу, когда вернусь на берег.

– Ты поможешь мне ещё раз?

– Конечно, мистер Том! А что нужно?

– Дело простое. У меня есть большая медная фляга, в которой уже не осталось воды. Я отдам её тебе, как будто ты её нашёл, и она – твоя. Набери в неё воды и в следующий раз, когда шлюпка отправится на корабль, привези её сюда или передай с кем-нибудь.

– Конечно, мистер Том! Мисс Эвелин очень переживала, хватит ли вам воды в той бутылке, что я привёз. А я в следующий раз привезу целую флягу!

– Вот и хорошо. Теперь отправляйся побегать по кораблю, а я тем временем приделаю к фляге ремешок, чтобы её можно было носить на плече.

Он оставил меня, и я принялся за работу, и улыбался, и нашёптывал сам себе: “Очень переживала, очень переживала…”

ДОМ НА ВОДЕ

После того, как мои гости на сильно загруженной шлюпке направились к берегу, я спрыгнул за борт, в тёплую воду. Чувствовал я себя великолепно. Всё во мне пело, руки играючи делали тяжёлую работу.

Притянув одно к другому и закрепив брёвна, я получил крепкий, устойчивый плот. Восемь шагов в длину, четыре в ширину. Оставляя мокрые следы на нагретом солнцем дереве, я вскарабкался на палубу, взял самое большое зубчатое полотно и впилился в корабельный борт. За какой-то час я нарезал целую кучу толстых досок, длиной ровно в четыре шага, и приколотил их поверх брёвен. Это был не просто настил на плоту. Это был пол! Паркет! Я даже станцевал на нём.

Примерно в полдень поел и отпил воды из бутылки. Потом полежал на спине, глядя в небо, и кое-что придумал. Снова взявшись за инструменты, я за несколько часов преобразил плот. На одном конце составил в ряд, вплотную друг к другу и закрепил четыре матросских сундука. А на другом – длинный, от борта до борта, узкий короб с откидной крышкой-сиденьем. В нём поместились ружьё, мушкет, порох и все инструменты. Остальное имущество, включая еду, улеглось в сундуках.

И ещё одно устройство появилось на плоту: три невысокие мачты, две на концах и одна в середине. Вершины их я соединил длинным деревянным бруском, через который перекинул кусок паруса, и растянул его верёвками. Получилась длинная, на весь плот, крыша, под которой немедленно воцарились тень и прохлада. Мой маленький дом в океане.

ГЛАВА 7. БЕЛЫЙ ОСТРОВ

Я был одинок. Мне грозила опасность. Было мало еды, и почти заканчивалась вода. Казалось бы – плохо дело? Но моё тайное имущество – оружие, инструменты, мои приспособленные к любому труду руки, ощущение молодости и здоровья, а также мои первые победы делали меня уверенным в своих силах, и даже, как это ни удивительно, – азартным.

БЕГСТВО

Перед тем, как отплыть к Белому острову, я решил пробежаться по кораблю и прихватить ещё что-нибудь – места на плоту хватало. Войдя в сумрачное, прохладное корабельное брюхо, я замер. Досада укусила моё сердце. Понятно, чем была загружена шлюпка! Хваткие визитёры погрузили скамьи, стулья, настенные полки, матрасы, одеяла – всё, что невозможно изготовить в условиях дикого острова. Кроме этого (я присел и широко развёл руки в стороны), – всю одежду из капитанской каюты.

Что ж, это правильная тактика – не устраивать длительных поисков, а забирать всё, что попадётся под руку! Я отнёс на плот несколько сундуков, два или три стула, пару пустых бочек и все ящики из письменного стола. Спустившись в затопленные каюты и поныряв в чёрную воду, я выволок груду одеял, подушек и всю, какая попалась, одежду.

С каждым прибавлением груза на моём плоту я радовался, как ребёнок. Но тут произошло то, что заставило меня бросить эту мокрую кучу посредине плота и принять решение, о котором минуту назад не мог и подумать!

Разрешив себе небольшую передышку, и скорее забавляясь, чем по необходимости, я достал подзорную трубу и осмотрел берег. Там жили своей хлопотливой жизнью. Груз, доставленный недавно, перетаскивался в лагерь. А вот Стив и Герберт укладывали в опустевшую шлюпку две длинные палки, верёвку, топор! Они оттолкнули шлюпку от берега, запрыгнули в неё и взялись за вёсла. Только они двое. Больше никого.

Догадка, осенившая меня, была простой и страшной. Такой же простой и страшной, как и решение Стива и Герберта. Чего проще – не обращая внимания на мой бунт, отвезти груз, людей, вернуться вдвоём и разделаться со мной без свидетелей. Я не просто конкурент в делёжке вещей, от которых зависит возможность выжить. Я ещё и смутьян, нанёсший авторитету Стива ощутимый удар и тем самым показавший остальным опасный пример. Молодец, Герберт. Умная голова. Искать меня никто не станет. Уплыл Томас на остров и пропал. Судьба!

Раздумывать было некогда. Я знал, что применить оружие смогу лишь в самом крайнем случае. А пока…

Я схватил топор и отрубил верёвку, удерживающую плот возле корабля. Затем бросил топор в короб, выхватил оттуда весло и, стараясь не сбить дыхание, принялся грести. Куда? Конечно же, в сторону Белого острова. Там, может быть, я найду удобное для высадки место и, захватив оружие и самые ценные вещи, скроюсь на берегу.

Об остальном я думал уже на ходу. От лагеря до корабля ближе, чем от корабля до моего острова, да и ход у шлюпки, разумеется, быстрее, чем у моего плота. Так что, когда Стив и Герберт доберутся до “Дуката”, я буду ещё только на полпути к острову. Но с другой стороны, если они не останутся на корабле, а отправятся за мной в погоню, это будет означать, что их цель – это я. В этом случае придётся достать из короба оружие.

Усталость тянула меня за руки и ноги, спину разламывало болью, но я работал веслом, не щадя себя.

Остров приближался убийственно медленно! Наконец, когда, по моему предположению, было пройдено две трети пути, я опустил весло и оглянулся. Шлюпка миновала корабль! Значит, я нужен им во что бы то ни стало. Ещё несколько минут я вяло пошевелил веслом, затем отложил его и с усилием разогнул скрюченные пальцы. Хорошо. Если вы так хотите, то мы покажем наши клыки.

Я оглянулся, прикидывая, на какое расстояние бьёт мушкет, а на какое – ружьё. Оглянулся – и не поверил себе. Шлюпка, разворачиваясь, уходила назад.

ЛАГУНА

Голова закружилась, во рту появился привкус горечи. Знать бы в Бристоле, когда мечталось о путешествиях, что придётся переживать подобное! Я плюхнулся на сундук, уронил руки, закрыл глаза. Как бы то ни было, а отдых я заслужил.

Успокоив дыхание, я выправил развёрнутый волнами плот, медленно двинул его вокруг этого неприступного Белого острова. Мне думалось, что если плыть вокруг него, то каким бы большим он ни был, рано или поздно обнаружится берег, достаточно пологий для того, чтобы к нему пристать. Но то, что мне встретилось, превзошло все мои ожидания.

Открылось место, где огромная, почти отвесная стена из белого слоистого камня оказалась как бы разрезанной коридором. Не раздумывая, я направил туда плот и некоторое время плыл между высоченных сумрачных стен. Временами эти стены настолько сужались, что я до обеих мог дотянуться веслом. После двух или трёх незначительных поворотов они стали заметно ниже, коридор посветлел и, наконец, плот выскользнул на открытое пространство. И сердце моё замерло.

Внутри острова было запрятано синее, гладкое, овальной формы озеро. Напротив меня и справа, вдоль подножия скал, тянулась серповидная лента ослепительной зелени. Лес! Хотя и маленький, но лес, настоящий! И там, между водой и зарослями, светлел широкий песчаный пляж. К нему-то я и направился.

Когда плот мягко ткнулся в песок, из зарослей вылетела большая птица с ярким красно-белым оперением. Шумно хлопая крыльями, она описала круг надо мной и скрылась в ветвях.

– Прибытие состоялось, – сказал я вполголоса и поклонился в сторону леса.

Я привязал к верёвке тяжёлый железный лом и вынес его на берег – вместо якоря. Затем лёг на горячий песок, опустил в ладони лицо, вытянулся и затих.

Тело настойчиво требовало отдыха, и я с удовольствием поспал бы, но всё же решил остаток дня провести по-другому. Вынес на берег всё с плота, затем снял с палубы опустевшие сундуки. Соорудив из сундуков и бочки что-то вроде стены, я протянул от неё к ближайшим деревьям две верёвки и развесил на них мокрые одеяла и одежду. Моя добыча не поместилась на них, и оставшиеся одеяла я разложил прямо на песке. На плоту я оставил всё оружие, порох и еду. Кроме того, возле средней мачты установил большую бочку и опустил в неё три маленьких бочонка, парусиновое ведро и ковш с длинной ручкой. Теперь можно было и отдохнуть, но перед этим я заставил себя позаботиться ещё об одном.

Вытащив из кучи инструментов два заступа, соединил их так, что железные “клювы” сложились в виде креста, и плотно обмотал деревянные рукояти тонким шнуром. Получился довольно удобный якорь.

Отплыв на десяток ярдов от берега (на всякий случай), я сбросил якорь вниз и только после этого заснул.

НОЧНОЙ ПОХОД

Проснулся, когда небо уже стало чёрным. Поел сухарей с мёдом и допил воду, оставшуюся в бутылке.

Вода-то и была предметом моих дальнейших забот.

Покопавшись в вещах, нашёл новенькую белую простыню и безжалостно разорвал её. Отделив две длинные узкие полоски, аккуратно обмотал ими кисти рук. Ладони мои вспухли и саднили, и я прекрасно понимал, что если сотру их до крови, то останется только одно: пропадать.

Затянув завязки на запястьях, поднял якорь и взялся за весло.

С трудом нашёл начало пролива, соединившего озеро с океаном. Но гораздо больших хлопот стоило пройти по этому узкому коридору. В нём оказалось совершенно темно. Каждый раз, когда скалы безжалостно таранили плот, я с трудом удерживал равновесие и бранил себя за то, что не предусмотрел никакого огня на палубе. Даже маленький факел намного облегчил бы моё путешествие.

Последний поворот, ещё несколько взмахов веслом – и мягкие волны океана принялись покачивать мой корабль. Я развернул его влево и, восстанавливая в памяти дневной маршрут, поплыл вокруг острова. Полная темнота. Ни останков “Дуката”, ни противоположного острова не было видно, горела лишь яркая точка костра в нашем лагере. Волны слегка покачивали плот, и точка то исчезала, то появлялась, но я твёрдо держал направление. Наконец, костёр затух, но это уже не имело значения: я был возле берега. Всё к лучшему, пусть спят! Осуществить задуманное я могу лишь в совершенном секрете, в темноте и безмолвии.

Пристав к берегу примерно в ста ярдах правее лагеря, я взял якорь, вынес его на берег, на длину верёвки, и неслышно вдавил заступ острым клювом в песок. Затем, двигаясь тишайшим образом, выгрузил бочонки, ведро, ковш. Без труда отыскав ручей, перенёс к нему всё это хозяйство и со всей осторожностью принялся наполнять бочонки. Потом взял один из них и понёс к плоту. Эту воду истратил на то, чтобы вымыть изнутри большую бочку.

У меня не было сомнений, что тишина ничем не потревожена, но когда я вернулся к роднику, то замер и похолодел: здесь кто-то стоял. Рука моя метнулась к поясу и вцепилась в рукоять пистолета. Тень у родника пошевелилась, и из темноты ко мне шагнул кто-то из близнецов.

– Это вы, мистер Том? – прошептал он и тронул меня за рукав.

– Привет, Малыш, – тихонько отозвался я, убирая руку с пистолета и вытирая пот.

– Мистер Том, нас никого больше не будут брать на корабль, – быстро зашептал он, – но все теперь знают, что у вас есть еда и вода и что мистер Стив ничего не смог вам сделать. Он весь день был злой, очень злой, и мистер Герберт был злой, забрал себе вашу флягу, а вы набираете воду?

– Кто-нибудь видел, что ты ушёл из лагеря? И вообще, как ты узнал, что я здесь?

– Никто не видел. А я ждал вас, догадывался, что вы ночью приплывёте. А мистер Стив считает, что вы приплывёте завтра днём. Он сказал, что утром мы будем переносить лагерь сюда, к роднику, а вам воды не дадут, потому, что это не ваша собственность.

– Малыш, у меня на плоту большая бочка. Если её наполнить, то воды мне хватит на много дней. За это время я обязательно найду воду на своём острове.

– Вы уже там были? Что там? Он большой?

– Он чудесный, Малыш. Внутри него – озеро, синее и прозрачное, а вокруг – маленький, но густой и зелёный лес. Только вода в озере солёная, как в океане. Пить нельзя. Я обязательно выстрою там хороший дом, и если придумаю, как добывать еду, то позову всех, кто захочет там жить. А пока мне нужно выжить самому. С помощью вот этой воды.

Малыш заявил, что будет помогать мне, и отказать ему я не смог. Вдвоём мы принялись носить воду – он ведёрком, а я в бочонке. На плоту мы осторожно опускали их внутрь бочки и медленно (чтоб не шуметь), выливали. Вдруг он сказал:

– Может, будет быстрее, если я стану набирать воду в пустой бочонок, пока вы относите полный?

Мы так и сделали, и действительно, работа ускорилась.

После того, как в очередной раз я пришёл к роднику, моего помощника там не оказалось. Подумав, что мальчишке действительно нужно отдохнуть, я сам наполнил бочонок и отнёс на плот. Но когда вернулся, то увидел, что здесь тихо колдуют уже две маленькие тени. Близнецы молча поделили ведро и ковш, и бочонки стали наполняться быстрее, чем я их относил. Время от времени два посапывающих привидения тащились мне навстречу. Они шуршали босыми ножонками по песку, цепко держа наполовину налитый бочонок. В такие минуты я сам черпал воду, отдыхая от тяжёлого груза.

Небо уже чуточку посветлело, когда бочка наполнилась до краёв. Полны были и стоящие рядом три бочонка.

Трогательные фигурки молча замерли на берегу, у самой кромки воды. Я покопался, подняв сиденье, в своём коробе и сошёл к ним. Я был так взволнован, что не мог говорить. Молча протянул им два предмета: серебряные часы на цепочке и складной нож. Мокрые маленькие ладошки приняли их, а я поспешил к якорю.

Снова весло моё принялось вспенивать воду то справа, то слева. Немного отплыв, я обернулся и махнул рукой. Две фигурки дружно повернулись и беззвучно удалились в сумрак берега.

Под тяжестью бочки плот немного осел в воде. Грести стало труднее, но душа моя ликовала. С волнением перебирая в памяти все события прошедшей ночи, я не заметил, как добрался до чернеющих в рассветном сумраке скал моего острова.

ГРОМ НАД ВОДОЙ

Сундуки, доски, стулья, бочки, ящики – всё лежало тёмной грудой, так, как я оставил. На песке не было ничьих следов, кроме моих собственных. Провисшие верёвки по-прежнему держали на себе просохшие уже одеяла. Я побросал их в кучу, свалился сверху сам и уснул.

Спал я примерно до полудня, а когда проснулся, то уже знал, что нужно делать.

Я решил связать из обломков корабля ещё один плот, гораздо больше моего кораблика с крышей. В середине его должен быть проём – достаточно широкий для того, чтобы в него прошла большая бочка. Я установлю его над носовой частью корабля, той, что скрыта под водой. Ныряя в трюм, я попробую обвязывать бочки верёвкой и поднимать их наверх, сквозь этот проём. Ведь все запасы корабельной провизии хранились в больших бочках, плотно закупоренных и залитых смолой. Там есть соль, сахар, мука, вяленое и солёное мясо, лук, горох, картофель и маисовый [26] порошок. Там масло, сыры, сушёные фрукты, рис, копчёная рыба. Корабль лежит у самой поверхности воды, так что глубоко нырять не придётся.

Я решил немедленно начать постройку большого плота. Но прежде нужно было позаботиться о воде.

Обмыв изнутри самую большую из пустых бочек, я установил её в тени зарослей и перетаскал туда всю воду с плота. Скатив последнюю опустевшую бочку, я от души рассмеялся: за нею лежала моя фляга. Кто-то из близнецов ночью отомстил Герберту!

Оставив на плоту один бочонок с водой, я отправился в путь.

К кораблю подплыл, имея при себе полный набор инструментов и горячее желание поскорее приступить к задуманному. Привязав плот к борту, вскарабкался наверх и поднял туда лом, топор и пилу. Лагерь, осмотренный мною с верхней палубы, был тих и спокоен. Шлюпка, завалившись набок, лежала на песке. Я переменил повязки на руках и принялся за работу.

Дело шло полным ходом. Полотно хорошо наточенной пилы легко вгрызалось в сухое дерево, из-под пилы к моим босым ступням жёлтым ручейком мягко текли опилки.

Я так увлёкся работой, что не сразу поверил, что слышу человеческий крик. Распрямившись и подняв голову, я увидел людей, цепляющихся за бревно и плывущих в мою сторону. Метнулся на плот, схватил подзорную трубу. Верхом на бревне сидели близнецы, а Эвелин и Нох, придерживаясь за него, что было сил гребли к кораблю. Я перевёл трубу на берег и похолодел: Стив, Герберт и ещё кто-то быстро сталкивали с берега шлюпку.

Отрубив верёвку, я схватил весло и бешено вспенил воду. Плот и бревно плыли навстречу друг другу, но как же медленно они сближались! На шлюпке же вёсла взлетали, как крылья птицы. Я увидел, что она вот-вот настигнет плывущих. И решился. Резко развернув плот, уклонился в сторону, чтобы бревна с людьми не было между мной и шлюпкой. Снова раздался крик – кого-то из мальчишек. Они были не так уже далеко от меня, но шлюпка почти настигла их! Я бросил весло и откинул крышку короба. Схватил мушкет, взвёл курок, приложился щекой к прикладу и выстрелил в сторону шлюпки.

Грохот пронёсся над водой.

У меня было две задачи – не попасть ни в кого из людей и остановить Стива. Всё передо мной заволокло дымом, но его почти сразу отнесло ветерком, и я увидел, что попал.

Да, мушкетный заряд – это вам не пистолетная пуля! Из дыры в ближнем ко мне борту внутрь шлюпки вывернулись длинные острые щепки, а от второго борта откололся целый кусок и далеко отлетел, всплеснув воду. Стив, Герберт и два матроса замерли, как поражённые громом, лица их побелели. Я бросил дымящийся мушкет на палубу, выхватил ружьё и прокричал:

– Никого не преследовать! Никого не трогать! Шлюпке повернуть к берегу! Немедленно!

Никто в шлюпке даже не пошевелился, и тогда я громко щёлкнул курком.

– Разворачивай! Разворачивай! – донёсся до меня задавленный и, как мне показалось, дрожащий голос Герберта. Матросы принялись торопливо грести назад. Стив окаменело сидел на скамье, вцепившись в борт. Молчал.

Шлюпка развернулась. Я положил ружьё и поднял весло. Через минуту четыре мокрых человека вскарабкались ко мне на плот.

СИЛА КОРОЛЕВСТВА

Четверо людей, с которых ручьями текла вода, что-то восклицали, обхватывали руками мою шею, пританцовывали. Эвелин, как мне показалось, плакала. Я чувствовал её руки. Мокрые, спутанные волосы её касались моего лица. Я сам был готов заплакать!

Из этого трепетного состояния меня вывел голосок Эдда. Из всех его торопливых восклицаний я выхватил вдруг одну фразу:

– …И мистер Герберт забрал тогда у нас часы, а у него их забрал мистер Стив!..

Тут я вдруг понял, что сейчас нужно принять решение, от которого будет зависеть то, что, наверное, и определяется словом “политика”, а именно – все наши отношения на этом крохотном участочке мира, где мы превращены в клубок ядовитых пауков, собранных в закупоренном кувшине.

Подсадив одного из мальчишек к вершине мачты, я подал ему прочную палку, пару кусков тонкого шнура и сине-красный матерчатый тюк. Спустя несколько минут над нами развернулся, тихо хлопнув, двукрестный британский флаг. Произошло что-то невидимое, необъяснимое, но очень важное. Я чувствовал и понимал, что воздух напитан предвестием рокового события. Что неотвратимо встаёт предо мной миг некоего действия, которое потребует от меня предельного волевого усилия, поступка, который ещё неизвестно к чему приведёт. Стараясь не обращать внимания на противный шум и вой, зазвеневший в ушах, я поднял весло и двинул плот – вслед за шлюпкой .

Изредка поскрипывали брёвна. Шелестел флаг. Почти физически я ощущал, как некая мощь и сила невидимо плывут вместе со мной, тяжело и безмолвно ворочаясь вокруг плота. (Присутствие этого грозного “нечто” породило во мне мысль, что я намного больше труслив, чем это мог бы себе позволить человек, рискнувший ответствовать за чужие судьбы.)

– Мистер Нох, – спросил я на ходу, – вы сможете зарядить мушкет?

– Был бы порох, мистер Том, – откликнулся он,– а зарядить – дело простое.

– Порох и пули найдёте в коробе, в ящике с пистолетами. Оружие новое, у него нет кремня и пороховой полки, а есть гнездо для капсюля.

– Знаем, знаем такое оружие. И зарядим, и вот этим любопытным джентльменам покажем,– ответствовал Нох, звякая железом у короба.

Подошла и неслышно встала у меня за плечом моя Тайная Королева.

– Что произошло на берегу, мисс Эвелин? – спросил я вполголоса. – Что заставило вас отправиться в океан на бревне, да ещё с мальчиками?

– Не было другого выхода, мистер Том. Мы даже не решали – плыть или не плыть, мы просто спасались. Стив и Герберт избили Бэнсона и ещё одного матроса за какой-то пустяк. Еды выдают мало, очень мало, сами едят отдельно от всех. Стали грубо ругаться. После того, как Малыши рассказали о встрече с вами, в лагере пошли было оживлённые разговоры, но Стив сказал, что любому, кто ещё об этом заговорит, он выбьет зубы. А вопрос собственности будет решать только он. Отобрал у мальчишек часы, хотя они и кричали, что это ваш подарок.

– Что же остальные?

– Молчат, боятся. Только Нох возмущался, но это мало к чему привело. Тогда он предложил мне взять ребят и сбежать к вам, уверяя, что океан нас прокормит.

– А как вам удалось уплыть незаметно?

– Не так уж и незаметно, как вы сами убедились. С утра переносили лагерь к роднику. Я, ребята и Нох держались рядом. Когда Стив и Герберт в очередной раз ушли туда, мы столкнули в воду бревно и поплыли. Конечно, если бы мы не увидели, что вы на корабле, то не стали бы так рисковать.

Мы уже подплывали к берегу, когда Нох и малыши подошли к нам.

– Ничего не бойтесь, – стараясь выглядеть спокойным, сказал я им. – Мистер Нох, принесите два пистолета, а сами возьмите ружьё. Я ненадолго сойду на берег…

В лагере, уже почти полностью опустошённом, все побросали работу и столпились на берегу. Радость, надежда, ненависть, страх читались на лицах. Сделав несколько шагов по песку, я остановился, поднял зачем-то руку и заговорил:

– Слушайте все! – громко сказал я и опустил руку на пояс. – Как человек, первым ступивший на Белый остров, объявляю его собственностью и территорией Британии! С действующими на нём законами королевства!

Тут многие посмотрели поверх моей головы на наш флаг, а я продолжил:

– Беру на себя смелость представлять его вооружённые силы и флот и обещаю помощь и защиту каждому, кто о них попросит!

(Действительно, смелость: напротив меня, пусть даже и вооружённого, стояли девять крепких мужчин.)

– Границей между вашим островом и британским считаю место гибели корабля, а сам корабль – общей собственностью. Все спорные вопросы будут решаться по законам королевства, а пиратские правила признаваться не будут ни при каких обстоятельствах!

Дальнейшее сказать было очень трудно, но иначе поступить было нельзя.

– Мистер Стив! – громко сказал я и заставил себя встретиться с ним взглядом.– Вы присвоили чужое имущество. Требую немедленно вернуть его или вынужден буду поступить с вами, как с грабителем и пиратом!

И, чтобы предупредить любые попытки противостояния, я поднял пистолет и направил в его красный шейный платок. (Но, по-видимому, эта предосторожность была излишней, так как он ещё не совсем оправился от мушкетного выстрела.) В толпе кто-то охнул, Герберт подался от Стива в сторонку, а он заметно дрожащей рукой вытащил из-за пояса белый диск часов на цепочке и, медленно махнув снизу вверх, бросил их к моим ногам. Часы мягко шлёпнулись в песок. Я опустил пистолет, а из-за моей спины ужом выскользнул Малыш, цепко схватил их и метнулся назад, сдувая на ходу песчинки. Я снова поднял руку и продолжил:

– Чтобы исключить ссоры, предлагаю пользоваться кораблём по очереди. Завтра на весь день – “Дукат” ваш, мы не приблизимся к нему. А послезавтра – занимаем его на весь день, и так дальше.

Я перевёл дух и закончил:

– Сейчас у меня мало еды и нет, как у вас, ручья с пресной водой. Но я знаю, как добыть пищу, и рано или поздно найду воду. Тот, кого не пугают такие условия, может сейчас же прийти к нам на плот!

ГЛАВА 8. ДАРЫ ОКЕАНА

Мы отплыли от острова, имея на плоту восемь человек. Я, Нох, Бэнсон, старики Бигли, Алис, Эвелин и один из Малышей. (Зачем сбежал второй – я тогда не догадывался.)

ПЕРЕСЕЛЕНИЕ

После моего приглашения миссис Бигль немедленно схватила супруга за руку и потащила к нам. Колокол мотающихся юбок своим нижним краем подбивал и разбрасывал песок, глазки сверкали. Кулачком свободной руки она помахивала над головой и вполголоса причитала, что лучше умереть с голоду вместе с Томом, чем оставаться “с этими ужасными, ужасными джентльменами”.

Прошлёпав несколько шагов по мелководью между плотом и кромкой песка, она втащила к нам мистера Бигля и, словно озабоченная наседка, метнулась обратно, спрашивая всех, где её корзинка. Наконец, была обнаружена “корзинка” – плетёный короб размером с неё саму, который она невесть каким образом втащила в шлюпку, когда все покидали тонущий корабль. Под аккомпанемент её оханий и причитаний он был внесён на плот, где ему отыскалось место у средней мачты. Хозяйка взгромоздилась на его край и, скрестив в щиколотках толстенькие, в полосатых чулках, ножки, принялась обирать с мистера Бигля несуществующие пылинки.

И ещё два человека пришли в заметное волнение. Отойдя в сторону, что-то горячо обсуждали тоненькая Алис, дочь корабельного кока, и возвышающийся над нею серой горой смущённый толстяк Бэнсон, на лице которого застыла нерешительная улыбка.

– Он заступился за Алис, – тихо сказала у меня за плечом Эвелин, – когда Герберт сказал ей что-то такое, от чего она заплакала. Заступился, а Герберт ударил его, так, что он чуть не упал…

Юная пара тем временем пришла к какому-то решению, и увалень Бэнсон с ярко покрасневшими щеками потопал к лагерю. Там он вытащил из кучи вещей закопчённый котелок с проволочной дужкой и необъятных размеров матросскую куртку с широким капюшоном.

– Это моё! – сказал он, ни на кого не глядя, и, увязая в песке, зашагал назад.

Подойдя со своей ношей к Алис, он молча встал рядом, глядя себе под ноги. Девушка тихо обронила короткое слово, и они, провожаемые напряжёнными взглядами, направились к нам.

– Примете нас? – дрогнувшим голосом спросила девушка.

Эвелин спрыгнула с плота, быстро подошла и обняла её. Через мгновение, выхватив у Бэнсона куртку и котелок, она уже спешила назад. Бэнсон же, не давая башмачкам Алис ступить в воду, подхватил её на руку и внёс на плот.

– Смотрите, какая забота! – донёсся с берега глумливый возглас Герберта.

Наверное, мысли мои предельно откровенно метнулись на моём лице, когда я вскинул на него глаза. Он мгновенно осёкся, сник и принуждённо закашлял.

Пора было отплывать.

Упёршись веслом, я сдвинул плот с песка. Почти все стоящие на берегу подошли ближе и стали теснее. Тогда, уже отгребая от берега, я сказал:

– Не знаю, как вы поступите, – выберете себе главного или будете подчиняться мистеру Стиву, но если кто-то решится жить на британской территории, пусть доберётся до корабля, когда мы будем там. Или взденьте на шесте кусок белой ткани – мы приплывём за вами.

Кто-то из оставшихся на берегу, прощаясь, замахал шляпой, кто-то пошёл к лагерю, и в этот момент один из близнецов вдруг спрыгнул в воду, выбежал на берег и крикнул:

– Я остаюсь!

– Постой, куда ты! – закричали мы разом, но он со всех ног бросился к лесу и скоро скрылся в зарослях.

Бэнсон молча, но решительно отнял у меня весло, и путь до корабля я проделал в качестве пассажира.

Должен признаться, что состояние гнева или враждебности всегда приводило меня к ощущению сильного голода, не знаю уж, почему. Чтобы прийти в себя, я отошёл к краю плота, сел, свесив ноги в воду, и положил ноющие, замотанные стёртыми тряпицами руки на колени, ладонями вверх. Всё-таки они у меня сильно пострадали во время недавних соревнований со шлюпкой.

За моей спиной раздавались голоса моих спутников, и эти голоса были скорее бодрыми, чем унылыми!

На корабле, однако, разговоры смолкли. Все смотрели на меня, чего-то ожидая. А что я мог сказать людям, поверившим мне? Что мог я дать им взамен тех сундуков с провизией, которые остались во враждебном теперь лагере? Пустынный остров с единственной бочкой пресной воды, пораненные руки да призрачную надежду? Невелико счастье!

Молчание нарушила Эвелин.

– Мы готовы трудиться, мистер Том. Скажите, что нужно делать?

Я очнулся от своих мыслей.

– Надо напилить как можно больше досок и брёвен. Прицепим их к плоту и потянем за собой – на острове им просто нет цены. Но сначала давайте съедим всё, что у нас есть с собой.

В коробе миссис Бигль обнаружилось солёное мясо, яблоки и твёрдые, с желтоватым высохшим творогом, ватрушки. Мои сухари и конфеты оказались лишь добавкой. Кроме того, старушка извлекла из своей “корзинки” крохотную кастрюльку с одной ручкой, в которой, как мне удалось выпытать, миссис Бигль “иногда варила яичко”. Ни кур, ни яиц, которые имелись на “Дукате”, у нас не осталось, и кастрюльку, переименовав в кружку, торжественно водрузили на крышку бочонка с водой.

Мы подкрепились и принялись за дело. Трудно было представить, что люди могут работать с таким азартом. Как будто и не было недавних переживаний! Топот, смех, весёлые голоса наполнили палубы и каюты. Стучал топор, звенькала в не очень умелых чьих-то руках пила, брёвна одно за другим с треском надламывали недопиленные волокна и шумно обрушивались в воду. Мне подумалось, что если этих людей не остановить, то к утру они разнесут корабль на щепки!

С какой-то волнующей заботой и участием мне не позволили работать. Единственное, что я вытребовал – это возможность выстрогать второе весло.

Доски и брёвна сбрасывались в воду до тех пор, пока не закончились гвозди и верёвки, которыми их скрепляли. Только тогда мои помощники оторвались от работы и шумной ватагой переместились на плот.

Два весла упёрлись в борт корабля; плот дрогнул, отошёл и развернулся к Белому острову. За кормой покачивался и скрипел длинный хвост из скрепленного кое-как корабельного дерева. Большим горбом на нём высилась куча шкафчиков, сундуков, стульев, бочек, набросанных наспех одеял и одежды.

Всплёскивали воду вёсла. На передней мачте висел флаг. Мы шли домой.

ПОДАРОК СОЛНЦА

Извилистый коридор-пролив, соединяющий океан и озеро внутри острова, заставил нас потрудиться. Огромный прицеп, тянувшийся за плотом, не вкладывался в повороты и цеплялся за скалы. Нох и Бэнсон перебрались на него и, балансируя на шевелящихся брёвнах, отталкивали их от камней.

Как описать то, что сотворилось с моими спутниками, когда они увидели озеро и полукружье зарослей у подножия скал? Они прыгали, раскачивая плот и задевая головами парусиновую крышу, обнимались, вскрикивали. Лишь миссис Бигль, подняв кверху носик и прижав к груди кулачки, вопросительно заглядывала всем в глаза.

Мы подплыли к песчаному пляжу, на котором было сложено моё имущество, и вот тут-то и произошло событие, которое в любой другой ситуации было бы досадным, если не сказать хуже. Как только плот ткнулся в песок, наш прицеп стал разваливаться на куски. Отделились друг от друга и закачались, расплываясь в стороны, брёвна, с них съехала, тихо булькнув, мебель, расправились на воде одежда, ткани, тряпьё. Но не досаду это вызвало у всех, а совершенно обратное. Заходясь от хохота, с визгом, с плеском люди ринулись в воду. Погружаясь по пояс, а то и по шею, мы выталкивали к берегу пахнущее свежими опилками, смолистое дерево, выползали с ним на песок и, изнемогая от смеха, на четвереньках возвращались в воду.

Над деревьями волновались птицы.

Миссис Бигль прониклась, наконец, общим состоянием и часто-часто хихикала, обирая слёзки передником.

Когда было спасено всё, что можно было достать, мы свалились и лежали, тихо постанывая, не обращая внимания на песок, который прилипал и пачкал мокрую одежду.

Нох и Малыш медленно разъезжали на плоту по озеру, собирая всё, что растолкали поднятые нами волны.

Понемногу мы приходили в себя. Надев сухую одежду, мои спутники жадно разглядывали место, где предстояло жить. Алис принялась было хлопотать у верёвок с развешенными на них одеялами, но из компании моих новых друзей был подан ей знак, она поспешно подошла и после этого все повернулись ко мне.

– Мистер Том, скажите, что нужно делать, – серьёзным тоном произнесла Эвелин.

Так вот и получилось, что они стояли и смотрели на меня, а я должен был начальствовать над ними. Утешая себя тем, что того требуют обстоятельства, я поборол смущение и неловкость и принялся распоряжаться.

– Мисс Алис, – сказал я. – Сухие вещи нужно разложить по сундукам. Мужскую одежду, женскую, затем одеяла и всё остальное. Мистер Бэнсон, вас попрошу подобрать подходящие для этого сундуки – из самых больших.

По-детски радостно взглянув друг на друга и улыбнувшись, они быстро покинули нас, а я продолжил:

– Мисс Эвелин, миссис Бигль, попробуйте из того, что у нас есть, приготовить ужин. И хорошо бы все продукты собрать и посмотреть, на сколько их хватит.

– Но на чём же, мистер Том, – воскликнула старушка, – готовить на чём, у нас нет огня, совсем нет!

– Огонь будет, – заверил я её и добавил: – А вы, мистер Бигль, соберите, какие найдёте, палки, обломки досок, сухие веточки. Но не заходите слишком далеко в заросли!

Выполнив эту не совсем приятную обязанность, я повернулся к озеру. Нох и Малыш лежали на плоту и смотрели в воду. Я крикнул и помахал рукой. Они приплыли, возбуждённые, с заговорщицкими лицами.

– Мистер Том, – задорно поблёскивая маленькими синими глазками, проговорил Нох, – просим дать нам полную свободу действий. Уж мы знаем, как постараться на пользу общего дела!

Я охотно кивнул, и парочка, выразительно переглядываясь, устремилась к бесформенной куче вещей. Старик на какое-то время зарылся в неё, и стук, треск и шорох то и дело дополняли его ликующий голос. Он громко восклицал:

– Сокровище! Сокровище!..

Затем они шмыгнули на плот и отплыли.

Бигль принёс травы и сухого дерева. Немного волнуясь, я достал увеличительное стекло, поймал солнечный луч и поместил его яркую точку на жгут сухих былинок. Не прошло и пяти секунд, как они потемнели, скорчились, испуская дымок, и вдруг вспыхнули. Огонёк быстро съел их и, перекинувшись на веточки, вырос.

Событие оказалось столь значительным, что все побросали работу, собрались вокруг пляшущего и потрескивающего огня и обращали то к нему, то друг к другу умилённые, наполненные счастьем лица.

Но и это радостное потрясение было не последним в тот день.

С озера вернулся плот. Нох и Малыш вынесли на берег чем-то наполненный бочонок и встали возле него с преувеличенно равнодушными лицами. Первой заинтересовалась непоседа Алис; она подбежала к ним, вскрикнула и замерла. Я поспешил вместе со всеми и, заглянув, увидел, что в бочонок налита вода, а в ней снуют пять или шесть рыбок, с ладонь величиной, и шевелится толстая рыба длиной в добрых два фута.

– Как это вы сумели?! – воскликнула Алис, запуская обе руки в бочонок.

В ответ Малыш и Нох просто пустились в пляс, размахивая куском мокрой рыболовной сети. Ухватила её краешек и Алис, и вся троица принялась прыгать, выбрасывая из-под босых ног фонтанчики песка. Миссис Бигль, однако, не разделила этого веселья. Заглянув в бочонок, она взмахнула зажатой в кулачке ложкой:

– Это нужно почистить! И быстро! У нас вода закипает.

ГЛАВА 9. В ПЕЩЕРЕ

Ужинали поздно вечером. Рыбы едва хватило, чтобы слегка утолить голод, хотя миссис Бигль и выдала всем по четыре больших сухаря. Зато горячий, жирный, подсоленный бульон, в который к тому же была покрошена луковица, пили вдоволь.

Когда совсем стемнело, на песке расстелили одеяла и сели в кружок. Наша милая кухарка вымыла котелок Бэнсона, снова вскипятила воду и раздала всем по две кружки: одну с кипятком, другую – с ложечкой мёда.

Свет костра освещал наши лица, мы с любовью смотрели друг на друга и неторопливо беседовали. Вспоминали, что пришлось пережить за последние дни, размышляли, как будем существовать дальше.

Остаток ночи посвятили обустройству. Костёр развели такой, что он освещал весь берег. Вкопали в песок четыре бревна и из кусков паруса, натянутых между ними с трёх сторон, сделали некое подобие стен. Внутри я сколотил два длинных настила: справа – для мужчин, слева – для женщин; между ними устроили занавес из одеял, – уж одеял-то и матрасов у нас было без счёта. Снаружи стены обставили сундуками и бочками, оружие внесли внутрь, инструменты и порох спрятали под “кровати” и только к утру улеглись спать.

УТРО

Проснулся я рано, а, открыв глаза, очень удивился. Все постели аккуратно заправлены, в “доме” – никого. Я поднялся и вышел.

Плот стоит посреди озера. На берегу составлены в ровные ряды сундуки, мебель. Невысоким штабелем сложены брёвна, отдельно – доски. К ближайшему дереву протянута проволока, на ней нанизаны рыбки – десятка два или три. Тихо.

У костра склонилась над чем-то Эвелин. Она обернулась на звук моих шагов, и чистая улыбка на миг осветила её лицо.

– Доброе утро, – негромко произнесла она.

– Доброе утро, – ответил я и спросил: – Почему никто не спит, и вообще, где люди?

– Бэнсон, Алис и Бигли – в лесу, собирают дрова. Малыш с Нохом наловили столько рыбы, что миссис Бигль перестала давать им соль. Они засолили почти целый бочонок рыбёшек. Мелкую повесили вялить, а крупную будут коптить. Вон они на плоту, везут камни, чтобы соорудить коптилку.

– Когда же всё успели? – искренне удивился я. – И брёвна вот сложили…

– Мистер Том, – она снова улыбнулась. – Вы спали утро, день и ещё ночь, а сейчас – уже следующее утро…

Она была так мила под этим невысоким ещё солнцем и так сердечно улыбалась мне, как никто, наверное, в моей жизни. О, как хотелось в тот миг, чтобы эта чарующая минута не уходила! И она, словно повинуясь моему желанию, длилась и длилась, и Эвелин смотрела и улыбалась мне непозволительно долго, так долго, что сама смутилась, покраснела даже, но взгляда не отвела, лишь улыбка её утратила свой беззаботно-счастливый облик и стала чуточку виноватой. Наверное, мы оба были близки к тому, чтобы ощущение тихой и чистой радости сменилось чувством неловкости, но нас спасли. Из зарослей донеслись голоса и показались Алис, Бэнсон и мистер Бигль с большими охапками сучьев и веток. Шествие замыкала миссис Бигль. Она несла маленькую веточку и, размахивая ею, поучала, какие дрова горят лучше.

Приплыли и наши рыболовы, и стало шумно и весело.

Меня усадили за настоящий стол, сделанный из двух широких досок, и на тарелке передо мной появился кусок рыбьей тушки, вернее, целая рыбина, но без головы и хвоста. Брюшной и хребтовой частями выступая за края тарелки, она высилась белой башней. Пластины мягкого мяса посверкивали зеленовато-жёлтыми фосфорическими краями, легко отслаивались друг от друга и были неправдоподобно вкусны. Отметив, что каждому из нас достался кусок, с которым не так-то просто управиться, я набросился на свой с безобразной жадностью. (Со стыдом вспоминаю, что я не съел эту рыбу. Я её сожрал.)

Пока я таким образом завтракал, мои сотрапезники, добродушно посмеиваясь над моим аппетитом, рассказывали, что было, пока я спал. Как удалось наловить столько рыбы, кто сделал стол, у кого и под каким замком хранится теперь соль.

Когда закончили есть, разговоры смолкли, и я опять почувствовал неловкость от того, что все смотрят на меня и ждут каких-то решений.

– Нужно отправиться к кораблю, – на минуту задумавшись, сказал я, – и поднять из носовой части, из трюмов бочки с провиантом.

– Из-под воды? – с сомнением произнесла Эвелин.

– Придётся понырять, – ответил я как можно беззаботнее.

– Очень правильно, – вставил Нох. – Бочки залиты смолой, так что продукты в них вряд ли подмокли.

– И очередь пользоваться кораблём сегодня наша! – воскликнула Алис и, смутившись, спряталась за широкую спину Бэнсона.

И мы отправились к кораблю.

БОЧКИ

Нас было шестеро. Бигли остались на острове – следить за огнём и заниматься ужином.

На плоту были сложены инструменты, почти всё оружие (мы оставили Биглям мушкет), еда на день, два бочонка с водой. И, кроме того, у нас имелся опыт – как распиливать корабль.

Мы подплыли, подняли на палубу инструменты, один бочонок с водой и принялись за работу. Вдвоём с Бэнсоном, орудуя пилой и ломом, мы разбирали палубу, Малыш сбрасывал всё вниз, а Нох и две его помощницы, стуча молотками, соединяли на воде куски палубы в одно целое.

К обеду у нас были готовы два плота – по пять шагов в ширину и примерно десять в длину. С одного на другой мы перебросили доски, так, что между ними остался проём шага в четыре. На этом пространном сооружении мы подплыли к носовой части корабля и привязали его к торчащим из-под воды обломкам.

Длинными, извилистыми змеями были разложены на плотах верёвки. Концы их были заплетены в петли со свободно скользящими узлами. Внимательно выслушав торопливые объяснения Алис, какие продукты находятся в каких бочках, я взял в руки верёвки, набрал в грудь воздуха и нырнул.

Нос корабля лежал на рифе разломом кверху, так что я опускался прямо в трюм. Бочки были там, я даже пошевелил их, но воздуху не хватило и, бросив верёвки, я всплыл наверх.

Отдышавшись, я сказал Бэнсону:

– Глубина здесь – ярда три-четыре. Если мы нырнём вдвоём, то накинем две петли одновременно, и можно будет поднимать.

Бэнсон с готовностью скинул куртку, башмаки и приготовился прыгнуть с плота, но вдруг Нох остановил нас. Он протянул мне шнурок с привязанными к его краям крючками и сказал:

– Когда накинете петли на края бочки, сцепите их между собой. Шнурок будет стягивать их и не даст соскользнуть.

Мне почему-то не пришло в голову поблагодарить сметливого старика. Я просто взял у него шнурок, и мы прыгнули с плота.

Как только нам попалась первая бочка, мы завели петли на её торцы, подтянули их друг к другу шнурком и, скользя ладонями по верёвкам, стали всплывать. Вынырнув, мы передали верёвки стоящим на плотах и вскарабкались на скользкие брёвна. В полном молчании принялись тянуть – я с Эвелин на одном плоту, Бэнсон и Алис – на другом. Верёвки выбирались быстро, почти без усилий, их мокрые кольца падали у наших ног. Пронеслось несколько мгновений, и я вздрогнул от неожиданности, когда тёмная туша бочки качнулась под водой между нашими плотами. Но мы не смогли поднять её – над водой она становилась непреодолимо тяжёлой! Пришлось спешно привязывать к верёвкам брус, и мы с Бэнсоном, присев, взяли этот брус на плечи, а выпрямившись, смогли на несколько мгновений поднять бочку над водой – мгновений, достаточных для того, чтобы Нох и женщины быстро подвели под неё пару досок. По этим доскам мокрую, толстую громадину вкатили на плот и поставили. Тут же в дело пошли молотки и топор. Сбив пару обручей, мы раскололи крышку и вынули её по частям.

Посреди океана соседствовали два острова, большой и маленький. Между ними лежали останки разбитого корабля. Там был плот, на плоту – трое мужчин, две женщины и ребёнок. Они стояли вокруг бочки с вяленым мясом. Кое-кто незаметно смахнул с лица счастливую слёзку…

Конечно же, мы немедленно отведали этого мяса. Малыш достал и, щёлкнув, раскрыл складной нож. Эвелин, быстро сполоснув в океане руки, нарезала тонких ломтиков жёсткого солёного мяса, которое показалось нам ароматным и мягким. Мы съели весь этот кусок и все сухари, которыми нас снабдила миссис Бигль. Затем Бэнсон молча бросился в воду, подплыл к нашему плоту с флагом, подогнал его к нам, принёс и поставил у наших ног бочонок с водой. Алис, подпрыгнув, чмокнула его в щёку, он покраснел и потупился. Милый толстяк, молчаливый и робкий, надёжный друг и прекрасный помощник…

Напившись воды и немного передохнув, мы взялись за дело по-настоящему.

Поднимая очередную бочку из глубины, я и Бэнсон помогали втащить её на плот и немедленно ныряли снова. Когда же втаскивали следующую, нам сообщали, что находилось в предыдущей:

– Рис! Бобы! Мука! Картофель!..

Сделав получасовой отдых и кое о чём расспросив Алис, мы снова отправились в трюм, но уже стали выбирать те бочки, что были поменьше. Соответственно, изменились и сообщения:

– Соль! Сахар! Масло! Опять соль!..

До захода солнца было ещё далеко, но мы остановили работу. Наши плоты под тяжестью бочек почти полностью скрылись под водой. Мы прицепили их друг к другу и тронулись к острову.

ПЕЩЕРА

Вёсел было всего два, и мы гребли по очереди. Во время одной такой передышки я открыл короб, достал из жёлтой сумки подзорную трубу и принялся рассматривать нашу скалу. Просто так, без всякой нужды. Вдруг среди её белых изломов мелькнуло большое чёрное пятно. Я протёр стёкла и вгляделся пристальней. Так и есть! На высоте примерно пятнадцати или двадцати ярдов – чёрный провал.

– Пещера! – сообщил я спутникам, и каждый посмотрел в мою трубу.

Решение пришло само собой, и, чуть изменив курс, мы через час с небольшим подплыли к скале.

Не могу сказать, что заставило нас совершать столь авантюрное действие, но я и Бэнсон, обвязавшись верёвками, принялись карабкаться наверх. Камни лежали, как слоёный пирог. Их разделяли длинные глубокие трещины, что позволяло нам подниматься без особого труда. Здесь следует отметить, что старый Нох снова проявил смекалку. Он отвёл плот в сторону, прокричав нам, чтобы мы прыгали прямо в воду, если сорвёмся. Но всё обошлось.

Мы вскарабкались на широкую полукруглую площадку перед пещерой. Подгоняемые страхом перед неизвестным, мы сбросили вниз верёвки и втащили к себе оружие. По пистолету за поясами, у меня в руках – зелёный тесак, у Бэнсона – лёгкий топор…

(Сейчас, в тиши и безопасности кабинета, легко смеяться над нашими страхами, но тогда в сумрачную, гулкую пещеру мы ступили, чутко вслушиваясь, тихо и медленно. Головы чуть поданы вперёд, плечи приподняты, спины согнуты, у колен, сбоку – отточенный металл…)

Однако тревожность и напряжение почти сразу исчезли. Здесь был полумрак. Свет! Свет белого дня струился к нам откуда-то спереди. Несколько раз ощутимо толкали нас в грудь порывы ветра.

Нет, это оказалась не совсем пещера. Скорее – сквозная дыра в теле скалы, чуть изогнутый туннель с высоким, местами в три моих роста, потолком, и на удивление ровным полом. Через сорок—пятьдесят шагов вышли на другую сторону скалы и замерли: мы увидели наше озеро. Прямо под нами темнела узкая полоска зарослей, шагов, наверное, в тридцать, а за ней – край песчаного пляжа. За деревьями не было видно лагеря, однако он угадывался по узкому столбику дыма в том месте, где оставались Бигли.

Мы спешно вернулись к океану. Осторожно высунувшись над обрывом, покричали вниз, сообщая об увиденном. Я попросил оставшихся на плотах доплыть до лагеря без нас. Внизу все дружно закивали и замахали руками, в знак того, что доберутся сами.

Мы вернулись к другому краю пещеры и замерли здесь. Отсюда, сверху, эта древняя, девственная лагуна сияла сказочной красотой. Она была не просто прекрасной. Она зачаровывала. Здесь, в свете белого дня, в неведомом уголке океана, покоилось Божье создание, весёлое, вечное. В центре белых-пребелых скал, вздымающихся, словно сложенные ладони или как ослепительной белизны корона с неровными зубцами, мерцала овальная капля живой синей влаги. Над синим овалом, – будто ниточка зелёных ресниц над аквамариновым оком, – округлая, длинная линия зарослей. Это лес. А в ближней к нам с Бэнсоном половинке – ещё и мазок желтовато-палевой краски: пляж, многолетний намытый песок.

Белый, синий, зелёный и жёлтый. Гамма цветов, обещающих счастье, любовь, жизнь, спасенье. Отчётливое присутствие волшебства угадывалось ещё и в том, что синий, в самом центре палитры, овал был не совсем однородным. Его середина была тёмно-тёмненько-синей, почти фиолетовой, и почти чёрной. Оттуда глядела бездонная глубина. Затем фиолетовый тон переходил в цвет сапфира, потом – в небесной прозрачности синий и, наконец, у самого берега, на мелководье – избела-голубой. И внезапное, небывалое, но доподлинное ощущение одушевлённости озера приносили к нам беглые лучики, полоски ветра, длинными острыми клинышками проносящиеся по водной, под солнцем мерцающей глади. Они создавали блескучую рябь, всверкивающую миллионами солнечных зайчиков, которые перемешивали на мгновение и фиолетовый, и синий, и голубой.

Я, наверное, долго смотрел. Наконец, с явным трудом заставил себя пошевелиться. Стоящий рядышком Бэнсон вздохнул, засопел и произнёс голосом, волнующимся, ломким:

– Живое…

– Да, живое, – горячо откликнулся я. – Бесценный подарок!

– Мистер Том, я вот что должен сказать…

И замолчал.

– Что такое, мистер Бэнсон?

– Поймёте ли вы меня…

– Конечно пойму, Бэн! Давайте смелее!

– Когда вы уходили от всех, после спора со Стивом… Уплыли когда на “Дукат”… Я должен был отправиться с вами. Должен был, но не мог. Это было мучительно. Там держало меня… Больше, чем вся моя жизнь.

– Алис? – я взглянул на него.

– Да, она. Я не мог тогда оставить её и уйти. И вы уплыли один.

– Вы поступили, без сомнения, правильно, Бэнсон. Говорю вам без всяких экивоков [27].

– Нет, нет! Всё было не так! Я всю жизнь мечтал, чтобы люди вокруг были правильными. Не жестокими, жадными или трусливыми, а надёжными, добрыми. А таких вокруг не было. Я привык переносить насмешки и оскорбления, и обман, после которого – только хохот в лицо… И вот появился человек, который не побоялся поспорить со страшной компанией, а вступился-то – за кого? За скверного человека, укравшего у своих. А меня хватило только на то, чтобы подойти и встать рядом. А когда человек этот уплыл, я оставил его одного. Но она была беспомощнее. Я верил, что должен быть рядом, оберегать. А ведь она на меня даже и не смотрела… Но теперь, мистер Том… Я вот что хочу сказать. Вы для меня – капитан . Я последую с вами куда угодно. Она в безопасности – и теперь я навечно в вашей команде. Даже если я буду в ней только один.

– Спасибо, Бэнсон. Спасибо. Я тебе тоже должен сказать. То, что вы с Нохом подошли тогда и встали рядом… И ещё этот матрос, как его?

– Робертсон.

– И Робертсон, так вот, это ощущение присутствия рядом людей, которые за тебя , чувство твёрдого локтя, оно-то и позволило уплыть с таким накалом сил, что стали возможными и добыча еды, и обретение оружия, и вот этого острова, а теперь и друзей. Ты извини, я волнуюсь и сбиваюсь поэтому. А команда у нас уже есть. Команда проверенная, крепкая, добрая. Я, ты, Нох, Малыши… Ты знаешь, что это они ночью, тайком, пришли и помогали мне запасаться водой? Да, это так. Хорошо бы взять ещё этого Робертсона, но тут уж как он сам решит.

– Малыши ещё маленькие.

– У них сердце большое. Нам-то с тобой самим всего лишь по двадцать лет. Что, мы – очень взрослые? И вообще, мне кажется, что надёжность команды определяется не возрастом или опытом. То есть опытом – да, но больше – наличием преданности и родства. И наших Алис и Эвелин, и стареньких Биглей, как членов команды, я бы не променял и на сотню бывалых матросов. Ощущения родства не будет. А чувство общего дела – оно ведь на время… Видишь ли, просто дружбы здесь мало. Нужна сердечная связь. Не просто товарищество. Слитность . Хотя, может быть, я идеализирую человеческие отношения?..

Ещё какое-то время стояли и смотрели сверху на воздух и озеро. В душе моей было тепло и спокойно. Какой всё-таки славный парень этот Бэнсон.

Мы принялись спускаться. Скала с этой стороны была не отвесная, как у океана, а более пологая. Без особенного труда мы спустились к зарослям. Но они не захотели нас пропустить! В середине, на протяжении восьми или десяти ярдов, лес стоял сплошной стеной. Надо было рубить просеку. И здесь-то Крыса показала себя! Там, где топор могучего Бэнсона, сочно чмокая, наносил три-четыре удара, зелёный тесак рассекал стебли и стволики за один взмах. Что значит бритвенная заточка! Вот только лезвие, рассекая дерево, подворачивалось и убегало влево – заточенная под правую руку кромка выталкивала его из разреза, превращая мах из прямого в полуокруглый, и это вращение ножа нужно было гасить усилием кисти.

Прорубились сквозь заросли, шагнули на жёлтый песок. Здесь произошёл непредвиденный казус. Из-за сундуков возле нашего дома поднялся ствол мушкета и над островом прогрохотал выстрел. Пуля ушла в небо, а мы разом закричали:

– Мистер Бигль, это мы, Том и Бэнсон!

– Мистер Том и мистер Бэнсон уплыли на плоту! – отозвался дрожащий голос.– А вы кто такие?..

Встревоженные, с сильным страхом на лицах, старички неуверенно привстали за своей стенкой из бочек и сундуков, поверх которой они взгромоздили ещё драгоценную, размером с кровать, “корзиночку” Мэри. (В ней, по моему представлению, большую половину занимали стопки безупречно белых перчаток мистера Бигля и такие же стопки полосатых, кольцами, жёлто-красных чулок миссис Бигль.) Два милых птенца, встревоженных, старых, выглядывали с детской опасливостью из-за своей трогательной баррикады, – долговязый и неуклюжий, выше Мэри на две головы, лысоватый, но с огромными седыми бакенбардами Уольтер, сжимающий руками (конечно же, в белых перчатках) дымящийся длинный мушкет, и маленькая супруга его, с круглым, вечно красным личиком (от вечного стояния у плиты, что ли?), с кругленьким носиком и подслеповатыми, светлыми, когда-то, по-моему, ярко-синими глазками. Они долго не могли поверить, что это действительно мы. Наконец, оставаясь поодаль, мы сумели растолковать про пещеру. После этого страх уступил место веселью. (Больше всех от этого казуса пострадали миссис Бигль, у которой приключился лёгкий обморок, и птицы, испуганной тучей сорвавшиеся с деревьев после выстрела.)

Но кухарка наша мгновенно вернула себе бодрое расположение духа, как только узнала, что на плотах едут полтора десятка бочек с провиантом.

Ну а нас ожидало придуманное только что ещё одно важное дело. За те два часа, пока оставшиеся на плотах добирались до лагеря, мы соорудили причал. В песчаное дно вбили два заострённых бревна, спилили их вершины на уровне воды, скрепили эти вершины перекладиной и с неё на берег настелили десяток толстых досок.

Когда плоты показались на озере, причал был вполне готов и мы легко скатили бочки на берег.

Миссис Бигль мгновенно завалила стол кастрюльками, сковородками и прочими кухонными принадлежностями. Алис и Эвелин принялись ей помогать, но я видел, что их просто шатает от усталости, и заявил, что все, пока готовится ужин, отправляются отдыхать. Бигли горячо поддержали меня, и мои измученные спутники свалились на свои топчаны. Эвелин взяла меня за руку, как маленького, и завела в дом. Она помогла мне снять куртку, башмаки и только после того, как я вытянулся на матрасе, ушла к себе, на женскую половину.

Я лежал закрыв глаза. Тело разламывалось и гудело, пальцы как будто всё ещё цеплялись за смоляные края бочек.

За стеной слышались звон мисок, стук ножа, шипение чего-то на огне. Заглянул мистер Бигль и предложил нам “водички”, и мы, конечно же, испили водички и снова вытянулись на постелях. Вот тут я, тяжело ворочая языком, спросил:

– Мистер Бэнсон, что вы можете сказать о пещере?

– Там сухо, – отозвался он, приподнявшись на локте.

– Сухо. Ветер всё высушил, дует, как в трубу. А ещё?

– Пол – ровный, потолок – нет.

– И, – добавил я, – там холодно?

– Да, весьма прохладно.

– Поэтому, если там поместить провиант, он будет храниться долго?

– Ну конечно! – воскликнул он. – И поднимать легко – скала достаточно пологая. Кое-где можно даже выложить ступеньки.

– Завтра, – продолжил я, – не наша очередь занимать корабль. Так что начнём сооружать настоящий дом. С каменными стенами…

– И отдельной комнатой для дам! – донёсся из-за занавеса голосок Алис.

– Главное – это склад под продукты, – устало произнёс Нох. – Если бочки оставить на солнце – всё быстро испортится…

Весь оставшийся вечер я думал о будущем доме с каменными стенами.

ГЛАВА 10. КРЕПОСТЬ

На ужин было подано жаркое с соусом и жареным луком, рисовый суп, пирог с рыбой, компот и горячие лепёшки вместо хлеба.

Именно в тот вечер, за тем столом, ко мне пришла уверенность, что мы не просто выживем, но и будем жить без особых лишений.

ИДЕИ И ПЛАНЫ

Мы легли рано, сразу после ужина, и прекрасно выспались, так что наутро были полны сил. Потому-то мы и сделали в этот день так много.

Белые камни, которые привезли Нох и Малыш, чтобы сложить колодец для копчения рыбы, очень заинтересовали меня. Они были ровные, плоские, как громадные шероховатые блины. Нет, колодец подождёт, тем более что запас продуктов у нас изрядный. Этим камням мы найдём более уместное применение!

Я расспросил про них и узнал, что в некоторых местах, вдоль стен нашего узкого пролива, они лежат свободной россыпью, так что их не приходится выламывать из скалы. Я попросил привезти таких камней как можно больше, и они взялись за дело. (Копаясь в вещах, привезённых с корабля, Нох и Малыш отыскали две совершенно одинаковые шляпы, и, поскольку были примерно одного роста, казалось, что на плоту снуют два гнома.)

Мы же с Бэнсоном взялись расширять нашу вчерашнюю просеку.

Подножия деревьев покрывал влажный ковёр из прелых листьев и мхов. Утопая в нём где-то по щиколотки, а где – по колена, мы обнажали стволы и почти у самой земли ссекали лианы и спиливали деревья. (Зачем столько хлопот, казалось бы, пили на уровне этого ковра! Но нет, нам были нужны низкие пни и, по возможности, одинаковой высоты. Ведь мы же кое о чём думали, прежде чем приниматься за дело.)

Почти весь день заняла у нас эта тяжёлая работа. Мы закончили просеку, искупались в озере, чтобы смыть пот и пыль, прихватили что-то из съестных запасов и, жуя на ходу, полезли на скалу.

В пещере посвистывал ветер. Почему-то он поднимался лишь к вечеру, но почему? Наверное, за день солнце нагревало озеро и воздух над ним, и вечером относительно тёплые потоки устремлялись сквозь тоннель к прохладе океана. Хорошо. Учтём, как свойство характера нашей пещеры.

Лихорадочный, беспощадный труд последних дней стал превращать тело Бэнсона из рыхлого и бесформенного в сильное и цепкое. Он радовался этой метаморфозе [28], как ребёнок, не упуская случая проверить на деле, так ли это. И вот, я потопал в пещеру, а он полез выше, осматривать вершины скал.

Гулкие звуки моих шагов подхватывал и уносил ветер, несколько раз повторяя их под сводом этого громадного вестибюля. Забавное эхо.

По мере того, как я привыкал к пространству, передо мной постепенно складывалась картина устройства будущего дома. Поднимались воображаемые стены, усиленные контрфорсами [29], занимали свои места перекрытия, дверные косяки, сочленения и шарниры. Смутными очертаниями вставали объёмы комнат и хозяйственных помещений. Изогнулись ходы вентиляции и отопления. Из плоскостей, узлов, деталей и траверс [30] соткался воображаемый дом, как будто век существовал на этом месте…

Быстрое приближение Бэнсона вытянуло меня из мира мечты. Он казался взволнованным, и, как я убедился, небеспричинно.

Ладони его были соединены ковшиком, а в них колыхалась какая-то вязкая синеватая жидкость, падающая на пол крупными каплями. Я потёр её между кончиками пальцев, понюхал.

– Глина?– я недоверчиво посмотрел на него.

– Совсем близко, и много! – воскликнул он.

Мы выбрались из пещеры, вскарабкались на гребень скалы, и я увидел огромную яму, на дне которой синела небольшая лужа. Засохшая глина покрывала стены кратера, а в самом низу, у воды, была влажной. Я скинул башмаки, проваливаясь по колена, добрался до воды и зачерпнул её горстью. Она оказалась пресной!

– Дождь, – сказал я Бэнсону. – Когда идёт дождь, он вымывает глину из скал, и она же не даёт воде просочиться сквозь камни… Пресная вода! Вот и она. Чудесный, чудесный остров.

Спускаясь вниз, мы сверху видели плот, на котором два гнома ковыряли озеро вёсельцами. В середине плота высился холмик из белых камней.

Услыхав про яму с водой и глиной, Нох и Малыш немедленно отправились туда. За ними последовали бы и все остальные, но наше сокровище, наша жизнь, бочки и бочонки с провиантом требовали срочной заботы о себе. Нестройным, трогательным стадом они сгрудились на берегу и постепенно нагревались на солнце. Их нужно было спасать.

Мы выбрали из штабеля длинные, широкие, толстые доски. (Даже умерев, “Дукат” продолжал нам помогать.) Эти доски мы укладывали на ровные верхушки пней и накрепко прибивали гвоздями. Мы выложили помост до подножия скалы и быстро перекатили сюда бочки. Затем я и Бэнсон поднялись в пещеру, сбросили вниз пару верёвок и принялись втаскивать наверх тяжёлые, толстые туши. (Бедные, бедные наши руки!..)

Вслед за бочками к нам поднялись все наши помощники. Даже миссис Бигль. (Она важно расхаживала по пещере и громко рассказывала самой себе, “где будет кухня”.)

Втроём (подошёл ещё Нох) мы вышли к другому краю пещеры, засмотрелись на тронутый сумерками океан. И ветер, толкающий нас в спину, подарил мне новую идею.

– Что, если вот здесь поставить печь? – спросил я, глядя себе под ноги.

– Печь? – они вопросительно посмотрели на меня.

– Большую каменную коробку, – я принялся мерить шагами площадку возле обрыва. – Вот здесь, со стороны пещеры, внизу коробки сделать такие дырки, проёмы, в которые попадал бы ветер. А с другой стороны, со стороны океана, но уже вверху, оставить проёмы, в которые вылетал бы дым. А перекрытия сделать…

– Кирпичи! – остренький палец Ноха устремился к моей груди, глазки его засверкали.

– Именно. Так вот, а…

– И вечером! – снова перебил меня старичок.– Закладывать сырые кирпичи днём, а печь зажигать вечером, когда поднимается ветер!

– А почему вечером-то? – робко поинтересовался Бэнсон.

– Ну, ветер, – стал торопливо втолковывать ему Нох,– поднимается, видишь, ветер и дует прямо в печь, а с другой стороны вылетает вместе с дымом. О-о, какую сильную тягу он сделает в печи!

– А мы к тому же, – вставил я, – будем добавлять к дровам уголь. Он сам по себе, когда сгорает, даёт невозможный жар. А при таком-то поддуве – за полдня, не больше, сырые кирпичи будут обжигаться до крепости камня.

– А перекрытия для печи, – Нох даже подпрыгнул на своих сухоньких ножках,– можно сделать из каменных плит, там, в проливе, есть такие – большие и плоские!

Взволнованные, оживлённо переговариваясь, мы зашагали сквозь тёмную уже пещеру. Горячий и, несомненно, обильный ужин дотянулся и схватил нас своими волшебными запахами, и мы запрыгали по каменным рёбрам – вниз, вниз…

ЖУК НА КОЛЁСАХ

Утром следующего дня мы разделились. Бигль, Нох и Малыш получили в своё распоряжение мой плот с флагом и принялись заготавливать камни. Бэнсон, я, Алис, Эвелин на одном из новых плотов отправились к “Дукату”.

Дело нам было уже знакомо. Распиливая поскрипывающий корабль, мы сколотили новый плот, соединили с тем, на котором были сами, и установили всё это над трюмом. Снова мы с Бэнсоном в подводном полумраке заправляли бочки в петли, а вынырнув, помогали втаскивать их на плот.

Но вот настал момент, когда все они были выбраны, и руки наши нащупали иные предметы – корабельные пушки, штук шесть, сгрудившиеся беспорядочным холмиком. Нам повезло: это были небольшие пушки – кулеврины. Их подняли вместе с лафетами, только затем, чтобы освободить проход дальше, в глубину трюма. Подняли и уже с плота, с другого его края, столкнули назад в воду. Они плавно опустились на риф рядом с кораблём. Впрочем, сбросили не всё. Четыре лафета я оставил, отправив вниз только стволы. Лафеты, крепкие дубовые платформочки, совершенно не пострадали от воды. Они имели по четыре чугунных колёсика – чтобы откатывать и заряжать пушку после выстрела. В голове моей уже зародилось смутное представление о том, на что они могут сгодиться на острове.

Полностью загрузив плоты, мы перестроили их в линию – друг за другом – и двинулись домой. В этот день мы привезли двенадцать бочек. Их подняли наверх, в пещеру, и принялись снимать крышки. Все молча сгрудились вокруг, пока мы с Бэнсоном сбивали обручи, и, затаив дыхание, смотрели, вытягивая шеи, смотрели и ждали…

Пшеница. Её везли как корм для кур, которые в изрядном количестве помещались в трюме в специальных клетках. Лук – желтоватые ядра, крупные, крепкие. Снова лук. Потом картофель, пересыпанный опилками. Рис. Мука. В опилках же – яблоки. Две бочки – смешанные морковь со свёклой. Солёное свиное сало. И две (я поморщился от досады) – с порохом. Его у нас и без того было достаточно, а с этими двумя бочками появлялись проблемы хранения в безопасности. Их временно откатили в одно укромное место, в углубление в стене пещеры. Остальные тщательно закрыли и поставили в ряд вдоль другой стены, пометив на каждой, что там внутри.

И вот, используя светлое время второй половины дня, мы создали невиданное инженерное сооружение. (Малыш назвал его Жуком.) Так вот. На дальней площадке пещеры составили четырёхугольник из пушечных лафетов. Эти лафеты, выбирая из штабеля хорошее дерево, соединили дубовыми брусьями, крепко-накрепко. Заколотили эту раму досками, плотно, без щёлочки, и получили длинную и широкую платформу на колёсиках. (Малыш влез на неё, и мы, весело смеясь, немного покатали его.) Затем сделали на платформе борта из очень толстых брусьев. Брусья вдоль, поперёк, ещё поперёк, стойки, железные, из прутьев, стяжки-скобы. Кое-как установили по бокам два громадных бревна – толстые концы заведены под брус на заднем краю платформы, серединой опираются на барьер на переднем краю, а вершины высовываются далеко вперёд-вверх, действительно, как рога исполинского жука. В этих верхних концах брёвен я просверлил отверстия и продел в них обыкновенный лом, толстый, круглого сечения, и нанизал на него пару кругляшей-блоков. Таким же ломом я соединил брёвна внизу, на самой платформе, но здесь уже этот лом был осью ворота с рукоятками, что-то вроде штурвала на корабле. Тук-тук! – Я закрепил на вороте концы двух тонких канатов, а сами канаты перекинул через блоки наверху. Скрип-скрип! – Крутнулся ворот, и канаты стали наматываться на него. Вот они смотались на вороте двумя толстыми бухтами, а концы впереди-вверху свесились с блоков. К этим концам мы прицепили небольшой деревянный щит – корзину, в каких обычно опускают рабочих в горную шахту. Да, было очень похоже. Канаты натянулись, корзина приподнялась над полом. Мы навалились на Жука, подкатили его к краю. Корзина закачалась над шевелящимся внизу океаном и – скрип-скрип – поехала вниз. Вниз, вниз, и бухты на вороте, разматываясь, уменьшались и уменьшались, пока, наконец, отдалённое “плюх!” не возвестило нам о том, что она достигла-таки воды. Мы налегли, завертели рукояти в обратную сторону, и канаты полезли, заструились из бездны, вытягиваясь струнами к поскрипывающим блокам, и от них – к крутящемуся вороту, и стали наползать, и охватывать его белыми, ребристыми кольцами-змеями. Воспарила, выплыла, поднялась из бездны корзина, замерла на миг и вместе с откатываемым Жуком, роняя с днища крупные капли, надвинулась на край площадки и тут на неё села.

– А эта штука для чего? – поинтересовалась, сверкнув глазками, прибежавшая Алис.

– А мы, деточка, больше не будем плестись вокруг острова, да по проливу, да по озеру,– подпрыгнул Нох, выставляя перед собой пальчик. – И таскать бочки по камням наверх не будем тоже. Вот, посмотри-ка,– он шагнул к краю площадки. – Вот сюда теперь станем подгонять плот – вон, прямо от корабля, близко, правда? – и с плота вкатывать в корзину бочки, и без труда поднимать наверх. А? Каково?

– Чудесно! Прекрасно! – восхищалась и сновала вокруг корзины Алис.

Так и повелось. Плот подходил к скале, и Жук легко поднимал тяжёлый груз наверх (для устойчивости мы навалили камней на его платформу).

Прошло ещё восемь дней.

КАМЕНЬ И ПОРОХ

Строго соблюдая свою очередь пользоваться кораблём, мы тем не менее почти не вспоминали о тех, кто оставался на большом острове. Они напомнили о себе сами, и уж конечно, далеко не радостным обстоятельством.

Был день, который мы прожили вполсилы. Разумеется, его следовало ожидать. Усталость в жизни человека довольно частая гостья, у нас же ей, очевидно, понравилось так, что она осталась жить. И эта слабость в руках, и жжение в глазах, разъеденных солёной водой океана, и притупление чувств и мыслей – всё это особенно придавило нас в тот день. Поэтому мы подняли совсем немного бочек. Так что все они уместились на одном плоту. Второй, незагруженный, мы привязали и оставили у корабля – силы в тот день настолько покинули нас, что меня стало подташнивать при одной только мысли о том, что придётся тащить и его. И мы оставили этот плот, и чуточку утешились мыслью, что, вернувшись сюда через день, не станем тратить силы на распиливание корабля, а сразу примемся за бочки.

А вот и нет. Мы приплыли через день и на месте плота обнаружили лишь водную гладь, медленно и вяло шевелившуюся и полизывавшую мёртвый корабельный борт. Ещё не веря собственной догадке, я быстро – “щёлк-щёлк”– растянул подзорную трубу и вскинул её в сторону берега. Так и есть. Плот там, на месте нашего первого лагеря. Вернее, то, что от него осталось: кучка досок да толстое бревно с моей верёвкой.

«Очень хорошо. Вы, мистер Стив, имеете лом, топор и – (хотя у вас нет пилы) – ещё и надёжную, большую шлюпку. К тому же на вашей стороне девять взрослых мужчин, на моей же – только двое. И вот, несмотря на это, вы позволяете себе обкрадывать нас? Очень хорошо. Только с чем же мы остаёмся после этой кражи? Вы имеете на своей совести низкий поступок, я же – теплоту и сочувствие хороших, дорогих мне людей. Переживём, Томас? Переживём, горевать не станем…»

Так я сам себя успокаивал, и теми же словами мы утешали друг друга.

И решили – бочки подождут. Отдохнём от этих изнуряющих и отбирающих все силы спусков под воду. Займёмся кораблём! Тем более что обида и злость придали нам новых сил. Мы разобрали всю верхнюю палубу на корме, полностью! Внизу обнажились ровные соты кают, включая, между прочим, и те, чьи двери были завалены обломками или заклинены от удара корабля о подводные камни. Оттуда подняли всю мебель, одежду, ковры, зеркала, портьеры, картины и, конечно же, – капитанский стол. Как можно было оставить его – подарившего мне жизнь и всем нам – благополучие! Тем более что пустые проёмы от вынутых мною ящиков казались мне раскрытыми, прямоугольными, кричащими от страха и одиночества ртами.

За несколько часов исступлённой, под силу разве что жукам-древоточцам, работы мы сняли и внутреннюю обшивку кают и салонов. Прекрасное, холёное, покрытое лаком дерево. И всё это мы увезли вечером, утянули на трёх необъятных плотах, и Жук старательно и долго поднимал новые сокровища наверх, последние – при свете факела и костра.

Казалось бы, всё, пережили, забыли – но нет! Не иссяк ещё у наших соседей запас их бессильных пакостей.

Это мы увидели в следующий наш приезд. Стены двух последних кают (мы не успели их разобрать) оказались изрублены топором. В наше отсутствие нежное, лакированное, ореховое дерево было самым диким образом иссечено. Каждая рейка получила по нескольку ударов топора. Сколько же времени и усердия надо было потратить!

Этот орех годился теперь разве что на дрова, но мы сняли и увезли и его. Я предполагал перевезти на остров всю ту часть корабля, что возвышалась над водой. Работать мы могли спокойно. Надёжным и грозным аргументом в пользу этого был наш маленький оружейный арсенал.

И мы работали!

В последующие дни из носовых трюмов мы подняли ещё десятка четыре бочек, бочонков и ящиков с провиантом. Потом мы поднимали и сбрасывали в сторону множество металлических клеток с пушечными ядрами – это чтобы добраться до кухни. Из кухни привезли плиту, два больших котла, восемь бочек с углём и три сундука, наполненных посудой. Алис, увидав эту гору посуды, только пожала плечами, недоумевая – зачем столько. Но миссис Бигль, напротив, волновал другой вопрос – не осталось ли там ещё какой-нибудь чашечки или ложки.

Да, с огромной пользой проходили дни, когда выпадала наша очередь плавать к кораблю. Но и в те, что мы оставались на острове, мы не сидели сложа руки.

Из камней, привезённых Нохом и Малышом, была построена лестница. Трудно поверить – от росших у подножия скалы деревьев до самой площадки перед пещерой. Поверхность скалы была очень удобна для решения такой задачи: состояла из множества мелких уступов. Кое-где приходилось сбивать ломами лишние и неровные камни, а где-то выкладывать ступени из привезённых. В качестве раствора использовали глину, которая, словно синеватый ил, покрывала стены кратера на вершине нашей скалы. Высыхая, она становилась твёрдой, как известняк, и намертво схватывала вдавленные в неё камни.

Но, как известно, не бывает дерева без сучка. В одном месте из скалы выступал и нависал над нашими головами громадный округлый валун. Стесать такой камень заступами или топорами было невозможно, и мы уже начали уводить лестницу в сторону, огибая его. Выручила простая догадка.

В одной из опутывающих камень трещин Бэнсон пробил ломом глубокую дыру. Не понимая, впрочем, для чего, я лишь показал ему место, и он пробил – старательно, молча, быстро. А я готовил сюрприз.

Из парусины сшили узкий и длинный мешочек, который я плотно набил порохом. Колбаску эту, твёрдый и тугой валик толщиной примерно в руку, втиснули в пробитое Бэнсоном отверстие. В колбаску я вставил длинную бумажную трубочку с начинкой из того же пороха, но смешанного с опилками (чтобы горел медленно). Затолкли, забили устье дыры каменной крошкой. Я проверил, все ли укрылись за подступающими к скале деревьями, и зажёг кончик трубки. Зажёг и бросился вниз, к тем же деревьям, с испариной на лбу, с остановившимся дыханием, с горлом, забитым пробкой из странной смеси ужаса и восторга.

И грохнул взрыв! Звон закачался в ушах, коротко охнула и прошипела стена из листьев и веток, принимая и гася в себе шквал свистящей каменной крошки. Рассеялся дым.

Как будто и не было мощного камня! Тусклым шаром, медленно вытягивающимся в столб, свились на его месте дым и пыль. Дорогу лестнице, дорогу!

С ровными, удобными для подъёма ноги ступенями, шириною почти в два ярда, взметнулась лестница, вверх, вверх, и приникла, и прилепилась к скале. Четыре дня исступлённой работы…

ЗЛОДЕЙСТВО

Сейчас, вспоминая те дни, я вижу, что мы трудились в совершенно изматывающем, убийственном темпе. Что заставляло меня гнать себя и друзей не жалеть? Было ли виной этому предчувствие, что спокойных дней отмерено совсем немного и впереди нас ожидают новые беды? Ничего этого я не знал. Просто спешил забрать как можно больше из того, что дарил случайный каприз судьбы.

Тревожный звонок, предупреждающий об эфемерности [31] безмятежного счастья, прозвучал во время последней, пятой, поездки к кораблю.

Там, несмотря на раннее утро, нас поджидал второй Малыш, тот, что оставался в лагере Стива. Как он проплыл расстояние от берега до корабля – для меня до сих пор остаётся загадкой.

– Корвин! – закричал, бросаясь к нему, “наш” Малыш, но тот лишь отмахнулся, прыгнул к нам на плот, сел, скрестив ноги, и, постукивая ладонью по палубе, торопливо заговорил.

Из его сбивчивого рассказа мы узнали, что недруги наши затеяли что-то злое и страшное. Что именно – неизвестно, он слышал лишь обрывки разговоров, но за то, что это что-то отчаянно-злое, он ручался.

Я сел напротив, точно так же скрестив ноги, и быстро спросил (ох, как мучительно ожидание ответа!), нашли ли они на корабле что-нибудь из оружия? Малыш, мой Малыш, странно повзрослевший человечек, важно кивнул, взглянул мне в глаза и уверенно перечислил:

– Сабля, шпага, ещё один топор, кинжал и кухонный нож.

Я непроизвольно, с какой-то нежностью тронул рукоять пистолета, заправленного за пояс. (Корвин понимающе улыбнулся.)

Далее выяснилось, что люди в старом лагере разделились на две группы. Пятеро охотников, со Стивом во главе, стали бездельниками, своего рода надзирателями, заставляющими работать остальных. Те же целыми днями строили форт в лесу, недалеко от родника (сруб, коробку из брёвен с узкими окнами-бойницами. Зачем? От кого обороняться?), собирали съедобные плоды с деревьев (Герберт в такие минуты говорил – “мои ручные обезьяны!”) и занимались утомительной и малоуспешной охотой на черепах, изредка приплывающих на отмели. Стив, видите ли, очень любил черепаховый суп…

Что ж, упомянули о еде. Над исхудавшим птенцом заволновались две хлопотливые птицы – Эвелин и Алис. И – да, было чем его изумить! “Вот миссис Бигль поджарила, а вот миссис Бигль испекла, а вот ещё миссис Бигль…”

Тем временем мы с Бэнсоном занялись делом. Сколотив второй плот, скрепили их в пару и отправились вниз, в тёмное чрево “Дуката”.

В этот день мы подняли пять больших бочек, две маленькие, восемь бочонков и восемь ящиков разного размера с неизвестным пока содержимым. Кроме того, в подводной темноте нам попались связанные одной проволокой четыре печные дверцы и два колосника. С этой добычей мы поплыли домой, тревожно оглядываясь.

Эдд и Корвин всё время что-то щебетали на своём, ими придуманном и только им понятном языке, обменивали нож на часы, делились медовой лепёшкой.

– Это вы сами?! – восклицал поражённый Корвин, вышагивая по гулкому деревянному настилу сквозь просеку, сквозь сказочный коридор, где заросли тянулись над головой округлым непроницаемым сводом и создавали сказочный же полумрак.

– Сами, сами, – торопливо пояснял Эдд, – а доски лежат на пеньках!

– А, – закричал беглец, – как же это?! – Пройдя до конца и увидев лестницу. – И это сами?

– Эти вот камни мы с Нохом возили на плоту! И лестницу сами, и Жука сами!

– Какого жука?

– А вот бежим наверх, бежим!

Больших трудов стоило уговорить их покинуть Жука, которого они немедленно превратили в “крепость”, и отправиться ужинать.

А уж миссис Бигль, понимая значительность события, постаралась, как никогда. После прихотливого, обильного ужина на столе появился огромный сладкий пирог. Я достал из заветной жёлтой сумки бутылку с тем самым, бархатным ромом, наполнил золочёные, венецианского стекла фужеры. (Перед Эддом и Корвином их тоже поставили, я плеснул и им – не судите меня строго).

Воздух был напоен счастьем. Озеро качало на себе отражение костра, тёплый ветерок и ясное небо влекли к нам чудесную ночь.

И эта сладкая, тёплая ночь пришла. И принесла беду.

Точнее сказать, не сама ночь, а поздний вечер. Мальчишки изъявили непреклонное желание сказать “до свидания” Жуку в пещере. Нох сделал пару факелов, и все, дружно и весело, двинулись вверх по лестнице. Прошли под гулким сводом…

И вот она, эта беда. Мы, онемевшие, ошеломлённые, стояли наверху, возле Жука, на площадке, где злодейство, во всей своей непоправимости, было предъявлено нам.

В океане, в чёрном пространстве, бессмысленным, громадным и диким костром горел наш корабль. “Дукат” горел!

Придя в себя, я шепнул на ухо мальчишкам, и они, выхватив из руки неподвижного Ноха факел, умчались из пещеры. Через минуту они вернулись с подзорной трубой. С резким щелчком я растянул её и приставил к глазу. Свет от горящего корабля был так ярок, что достигал и большого острова, и я без труда увидел серый силуэт шлюпки, уже вытаскиваемой на берег, и тёмные фигурки людей.

– Они? – почти беззвучно из-за моего плеча прошептала Эвелин.

– Шлюпка, – тихо отозвался я, уступая кому-то трубу.

Горечь и боль вошли в моё сердце. Ведь даже мёртвый, он продолжал спасать нас! Он через столько штормовых волн притащил сюда своё безнадёжно раненое тело… и кормил нас содержимым затопленных трюмов, и отдавал нам куски своих бортов и палуб, и дарил нам всем жизнь и надежду!

Горький ком подступил к моему горлу. Сдерживая слезы, я смотрел на огонь и шептал:

– Прощай, “Дукатик”, прощай…

КРЕПОСТЬ

Мы почти не спали в эту ночь. Нас странным образом притягивала эта беда, и мы, словно стремясь ещё и ещё напитаться этой горечью, то и дело поднимались наверх и смотрели на догорающий корабль, мучаясь единой, одновременно накрывшей нас болью, – нас, людей на скале, и “Дукат”, с огненным рёвом и хрипом умирающий в чернеющем море.

Завтракали в молчании.

Больше мы не плавали к кораблю. Сама мысль о том, чтобы увидеть чёрные, высовывающиеся из воды “Дукатовы” “кости”, – была невыносимой. А бочки и без того уже негде было ставить.

И мы засели на острове. “Скорее, скорее укрепиться в пещере, сделать её безопасной”, – это было единственное, о чём я мог думать. Наши соседи превратились в откровенных разбойников. Кто знает, вдруг они решат приплыть ночью, когда мы спим! Не выставлять же ночные караулы! (Может быть, это и следовало сделать.)

Работы было так много, что просто опускались руки. Я уговаривал себя не окидывать мысленным взором сразу всё то, что предстоит сделать, а размеренно и методично, по очереди, выполнять ближайшие задачи.

Дальнюю площадку пещеры мы отвели под мастерскую. Прежде всего, здесь поставили верстак, громадный помост на шести чурбаках. (Для устойчивости сделали внизу, между чурбаками, полку и навалили на неё камней.) Здесь я разложил ровными рядами все имеющиеся у нас инструменты (помните сундук старого плотника?), и Нох, радуясь, как ребёнок, твердил:

– Сокровище! Сокровище!..

Вот как я оцениваю наши силы: двое мужчин, две женщины (нашу кухарку я исключил), два ребёнка, один старичок и один джентльмен. С этим мы взялись за дело.

Прежде всего, изготовили деревянное корыто с высокими бортами – замешивать глину. Затем длинные лотки с перегородками – формы для будущих кирпичей. Для песка сколотили простой деревянный короб без дна, а для воды приготовили одну из пустых бочек, самую большую. Она была высокой, почти в рост человека, и мы просто распилили её пополам, получив две широкие бадьи, очень удобные для работы с водой, так как теперь каждая была не выше моего пояса.

К обеду пещера напоминала муравейник. У входа, вдоль левой стены, протянулся ряд сундуков с одеялами, одеждой и кусками паруса. Здесь были мебель, шпалеры наиболее ценных досок, двери и окна от кают. Напротив них, в нише правой стены, встали две бочки с порохом. И дальше, дальше тянулись ряды – канаты, верёвки, заступы, ломы и лопаты, брёвна и брусья, куски бимсов [32] и шпангоутов, бочки, бочонки и ящики с провиантом. Жук, верстак, кучи белого камня. Среди всего этого сновали люди.

Громадный, сумрачный цейхгауз [33] был наполнен движением и суетой.

Алис, Эвелин, Эдд и Корвин принялись носить песок и глину, Бэнсон носил пресную воду из озерца. Бигли хлопотали у бочек, отбирая продукты для обеда. Впрочем, мистер Бигль, в неизменных белых перчатках, вскоре принялся носить камни, по одному, неторопливо, с достоинством.

Вязкая, синеватая глина поднялась осклизлой кучей, в корыто полетел песок, с шипением метнулась вода, стремительно окрашиваясь в синий цвет, и заработали лопаты. Пара минут – и раствор готов.

Но первую кладку мы сделали не у печи, а у бочек с порохом, до верха заложив проём в стене. Попросту, мы их замуровали. А уже пообедав и отдохнув, взялись за печь.

Каменная коробка, периметром три на три ярда [34], была готова к вечеру. Снова в пещере засвистал ветер, но мы не оставляли работы до самой темноты. На плот были внесены и переправлены к обрыву две большие плоские каменные плиты и с помощью Жука подняты наверх. Их взгромоздили на макушку печи и там, где получился их стык, я забил все щели мелкими камнями и замазал глиной. Кирпичей же за день было наготовлено столько, что они заполнили всё свободное пространство внутри пещеры. Пора было загружать печь.

Малыши и Нох влезли внутрь. Сквозь нижние проёмы им стали подавать подсохшие уже брикеты, и они укладывали их внутри правильными рядами. Чтобы кирпичи не прилипали друг к другу, между ними сыпали тонкий слой песка. Между рядами уложили обломки сухого дерева, привезённого с корабля, на них – распиленные стволы деревьев с просеки и уже сверху небольшими кучками насыпали уголь.

В пять часов дня печь была загружена. Мы перевели дух, кое-как отмыли руки и лица и столпились у печи, азартно и радостно переглядываясь. Нох обмотал паклей, смазанной смолой, две палки, их зажгли и, конечно же, вручили эти горящие факелы мальчишкам. Они присели перед проёмами и забросили факелы внутрь. Через минуту в печи затрещало, и из отверстий под крышей в сторону океана устремились первые клубы дыма. Ветер напирал, и вскоре в печи гудело, а стремительные дымовые вихри перемежались рыжими языками огня. Эдд и Корвин плясали у печи.

Вдруг Нох озабоченно нахмурился, задумался на секунду и предложил срочно закрыть нижние проёмы, чтобы уменьшить тягу.

– Слишком быстро всё выгорит, – взволнованно пояснил он.

Проёмы прикрыли. Печь тихо гудела, вокруг неё вились прозрачные змейки горячего воздуха. Мы, ещё не зная результата нашего первого опыта, весь оставшийся вечер готовили глиняные брикеты для завтрашней закладки. Ночью же по очереди дежурили у печи, подбрасывая в огонь новые партии угля.

К утру уголь бросать перестали, и печь затихла. Обмотав руки тряпками, обливаясь потом, мы вынули из неё раскалённые кирпичи и сложили у входа в пещеру, возле сундуков. Настоящие вышли кирпичи, красные, шероховатые, прочные.

Сундуки потеснили к бочкам, и я принялся колдовать на освободившемся пространстве.

Устье пещеры имело вид воронки, расширялось в сторону озера. Потому я отступил немного внутрь, где свод был уже достаточно низким, и стал перегораживать пещеру кирпичной стеной. С одного бока, в той стороне, где была лестница, я оставил в стене проём. В него я заложил дверную коробку вместе с дверью, – была среди нашей добычи одна такая, из толстенных досок витого английского дуба, стянутых железными проклёпанными полосами.

Мне непрерывно подносили кирпичи и глину, и стена росла, мало сказать, быстро, – стремительно. За моей спиной, на другом краю пещеры, угадывалась суета возле печи. Мимо меня туда проносили дрова, песок и сначала перешагивали через невысокую ещё стену, затем (бочком-бочком) – через дверь.

За два дня я поднял стену до самого потолка, до свода, и в пещере воцарился полумрак. Именно лёгкий полумрак, а не темнота, поскольку в верхней части стены я поместил ряд каютных окошек, восемь штук. Чтобы увеличить толщину стены, я выложил ещё ряд, теперь уже каменный, а потом и ещё – снова кирпичный. “Не слишком ли?” – спросите вы и, может быть, будете правы. Но вот мои помощники так не спрашивали. Наверное, потому, что они тоже видели лицо Стива, когда оно искажено дикой злобой.

Так прошло пять дней. Как я хвалю себя сейчас, что мы не тратили времени понапрасну!

ГЛАВА 11. ПРЕДАТЕЛЬСТВО

И вместе со всем этим наш остров был местом тишины и спокойствия. Где дикие звери, где вражеские отряды, стенобитные машины? Медленные, тишайшие рассветы и сладкое, безмятежное, вечное дыхание озера. Зачем же я тратил столько сил, и своих, и чужих, на возведение этого мощного сооружения? О, были, были тому причины. Сила и ярость во взгляде у Стива, грохот выстрела, остановившего погоню, ночной огонь, пожирающий наш корабль… Всё это стояло у меня перед глазами и не давало спокойно дышать.

Но, может быть, опасность была слишком преувеличена? Не было времени рассуждать об этом. Я просто знал, что так надо. Как бы хотелось ошибаться относительно грозящих нам бед!

Но я не ошибся.

НОВЫЙ ДОМ

Промелькнули ещё десять дней. Мне они запомнились только одним: работой. Изнуряющей, однообразной, долгой. Я клал кирпичи и камни, не отвлекаясь больше ни на что. Мне подносили воду, глиняный раствор, эти самые кирпичи и камни, освобождали от бочек и ящиков места, куда я, протягивая кладку, перемещался. Сюда, в пещеру, мне приносили еду, и я съедал её тут же, присев на бочонок. Я отвык от солнца, от озера, от тёплого песка. Уходя в наш парусиновый дом на ночлег, я мечтал лишь об одном: чтобы скорее пришло утро.

А сделано было много. Край площадки перед входом в пещеру, как и со стороны океана, обрывался вниз отвесной стеной. (Только в уголке, слева, был пологий склон, по нему мы подвели сюда лестницу.) По этому краю я выложил невысокий, едва по пояс, барьер. От него до стены было семь шагов. Образовалась очень уютная терраса, семь примерно ярдов в ширину, а в длину – от стены пещеры, где были лестница и дубовая дверь, до противоположной – десять. Вот тут, у дальней стены, в углу, встала кухонная печь с плитой, дверцами, водогрейным котлом, а оставшуюся часть стены мы заставили непохожими друг на друга шкафами (из разных кают), которые миссис Бигль немедленно загрузила посудой. У барьера, как бы над пропастью, мы поставили стол, неширокий, но длинный, и усаживались теперь за него – я в дальнем торце, ближнем к шкафам, Нох – напротив, у лестницы, остальные – вдоль свободного края. Много ли надо места для восьми человек! (Миссис Бигль во время обеда к столу не присаживалась.)

Вот ещё на что я позволил себе потратить время и силы. Труба от кухонной печи. Риск был, конечно. Я поставил её на другом краю пещеры, очень высокую, квадратного сечения. Между ней и печью, вдоль всей стены пещеры, я протянул короб – дымоход. Ветра больше нет, солнце сюда не попадает, рано или поздно в пещере появилась бы сырость, которая так вредна для человека! Теперь же её не будет: каждый день, как только миссис Бигль затапливала печь, вдоль пола пещеры, по коробчатому дымоходу, катилось сухое тепло. Должен заметить, что это было неглупо.

Потом я поднял ещё одну стену, посредине пещеры, как бы рассекая её вдоль. Эту я сделал с дверными проёмами и вставил туда семь дверей. И, наконец, соединил её перегородками с той, у которой был дымоход. Вышло семь комнат (скорее, полукают, пять на пять ярдов), сухих и тёплых. В них было темно, но мы же приходили туда только спать, к тому же у нас имелся изрядный запас свечей и лампового масла.

Потолок настелили из двух рядов досок. Как стало удобно, когда наверх, на этот потолок, мы сложили путавшееся под ногами имущество!

И как уютно стало в комнатах, когда заняли свои места кровати с матрасами и белым постельным бельём, столы, скамьи, шкафчики для одежды, циновки и коврики, а также и личные вещи, которые занимали свои места по мере того, как в комнатках стали обосновываться хозяева.

Первую каюту, с общего одобрения, заняли Бигли. Это было понятно: поближе к кухне. Их соседями стали Алис и Эвелин, а за ними обосновались Нох и Бэнсон. Близнецы, не раздумывая, заняли седьмое, самое последнее, возле Жука. В шестом, рядом с мальчишками, разместился наш арсенал. Кроме оружия и пороха здесь был сундук старого плотника, инструменты, компас, ящики со свечами, бумаги, карты. В эту дверь я вставил надёжный замок.

Себе же отвел соседнюю комнату: время от времени я нуждался в одиночестве.

Таким образом, среднее помещение, “каюта номер четыре”, оставалось незанятым. Не верь после этого в приметы! К добру или нет, но только пустым оно простояло недолго.

ПРЕДАТЕЛЬСТВО

А ничего и не предвещало беды.

Мы праздновали новоселье. Утром, во время завтрака, я попросил миссис Бигль подать вина. Она принесла три или четыре бутылки, вино разлили в довольно уже праздные для нас золочёные фужеры, и я встал и сказал спич [35].

– Леди и джентльмены! – начал я, и смешался, и спешно поправился: – Друзья мои дорогие, братцы! Алис, Эвелин, миссис Бигль… Вот у нас есть дом. Настоящий, надёжный. С отдельными комнатами, обогревом, крепкими стенами, с продовольственным складом. Вот даже вина в изобилии. Мы своими руками построили этот дом, и кто, кроме нас, поймёт и почувствует радость и вкус сегодняшнего праздника… Давайте-ка добавим к нему ещё чуточку веселья, а? Выпьем, друзья, выпьем!

Мы пили, ели и смеялись. По очереди поднимали посверкивающие кубки и говорили.

– Однажды (это Эвелин) у острова покажется корабль. Он заберёт нас домой, в Англию. Как же грустно и тяжело будет расставаться вот с этим домом, которому все мы, не считаясь, дарили силу и тепло своих рук… Но это потом, потом. А пока – с днём рождения, Дом!

– Он ещё вот что сделал, – лучилась улыбкой Алис,– он подарил нам нас. Понимаете, не случайных людей, которые просто знакомы друг с другом, а дружную и большую семью!

Лишь Эдд и Корвин молчали, занятые важным делом – старались выглядеть взрослыми.

Насытились, и чуть устали, и кое-кто приподнялся уже из-за стола, но я громко сказал:

– Предлагаю, чтобы праздник был настоящий! Сегодня – никакой работы. Будем есть, пить, купаться, валяться на песке. А вечером – костёр!

Как клочки тумана от дуновения бриза слетели с Малышей важность и чопорность. С радостным визгом метнулись они из-за стола и отчаянными скачками понеслись вниз по лестнице – устраиваться на плоту. Весёлой вереницей спустились и мы, и Алис и Эвелин, взявшись за руки, тоже припустили вслед за близнецами, так же, как и они, повизгивая и разбрасывая босыми ногами песок.

Нох и Бэнсон, отплыв от берега ярдов на двадцать, вбили в песчаное дно заострённый кол, и второй такой же на берегу, и натянули между ними кусок паруса. Неторопливый мистер Бигль, подняв руку в белой перчатке, провозгласил:

– Здесь купаются джентльмены (рука соблаговолила качнуться в сторону причала, ну это понятно, мы с него собирались прыгать), а здесь (рука в другую сторону, за парус) – леди.

И мы подарили себе этот день. Весёлый, беззаботный. Наполненный солнцем, радостными криками, фонтанчиками песка, плеском резвящихся в тёплой воде озера человечков. Мы взяли у миссис Бигль брусок мыла и тщательно вымылись, а потом Бэнсон, на скорую руку соорудив цирюльню, побрил нас и подстриг. И, надо сказать, довольно умело.

“Дукат” подарил нам два музыкальных инструмента: большую, с неповреждённым мехом волынку [36] и африканские барабанчики – тамтамы, насаженные на бамбуковый шест. Бэнсон, быть может, впервые в жизни переборовший застенчивость и смущение, сыграл несколько шотландских песенок. В тамтамы же стучали все, кто того желал – даже мистер Бигль: мы, хохоча и приплясывая, буквально подтащили его к ним, и задравший к небу покрасневшее, страдальческое, с львиными бакенбардами лицо, почтенный Бигль отколотил вдруг нам такой бравурный ритм, что мы подвывали и валились на песок от восторга.

Вечером открыли бочонок с ромом, развели на берегу громадный костёр и почти до самого утра плясали и пели, а потом ещё Эвелин рассказывала нам старинные английские сказки.

День следующий также был днём отдыха: мы проснулись лишь к обеду. Неотложных дел не было. Бэнсон спал, Бигли хлопотали у плиты. Эвелин, присев у краешка причала, мыла посуду. Я немного потоптался у костра, затем поднялся в дом. Усевшись за привезённый из каюты капитана стол, я выложил на него карты, бумаги и перья. Вот она, красная цепочка отметок на карте – маршрут нашего пути. Начинается в Бристоле, огибает Африку и упирается в Мадрас. Вот порты, где мы запасались водой и чинили такелаж: Дакар, Банджул, Кейптаун. Крутой поворот цепочки – входим в Индийский океан. Миновали коридор между Маврикием и Мадагаскаром, миновали острова Каргадос-Карахос. До Чагоса не дошли. Вот он, конец отметок: чистый океан, никаких островов не обозначено. Где же мы сейчас, куда увлёк нас океан? Очевидно, это маленькие неведомые островки, лежащие в стороне от караванных путей. Тогда дело плохо. А с другой стороны – вдруг, ну вот вдруг мы не так далеко от проходящих кораблей? Но в этом случае надо попытаться дать им знак. Каким образом? Да самым простым: нужен хороший столб дыма. Да, это мысль…

Её прервали через секунду. Произошло событие, которое я обязан был предвидеть, но которое застало меня врасплох. Прибежали взволнованные мальчишки и сообщили, что на Большом острове поднят сигнал – шест с белой тряпкой. Вместе мы поспешили на площадку, где стоял Жук. Я навёл подзорную трубу на берег – и вот он, белый лоскут, чуть в стороне от нашего старого лагеря. Рядом с ним – один человек. Я и Бэнсон, вооружившись и прихватив немного провианта, спешно отправились в путь.

Увидев наш плот, человек бросил шест, вбежал в воду по грудь и так и простоял, пока мы не приблизились. Худой, заросший чёрной щетиной, с горящими глазами, он чуть не плакал, когда влез к нам на плот.

– Сэр, – только и мог выговорить он, – сэр…

Мы дали ему поесть и выпить воды. Это был Робертсон, один из матросов с “Дуката”. Из его сбивчивого рассказа мы узнали, что для него и ещё троих товарищей по несчастью жизнь на Большом острове стала невыносимой. Пятеро охотников во главе со Стивом каждый день заставляли их работать – от восхода и до заката солнца, всё светлое время суток. В полдень делался небольшой перерыв на обед, который с большим трудом можно было назвать обедом, так ничтожны оказывались выдаваемые порции еды. Положение спасали лишь фруктовые деревья, в изобилии росшие на острове. Джоб, Джейк, Даниэль и Робертсон, имея всего лишь два топора, валили деревья, разделывали стволы на куски равной длины и стаскивали на ими же расчищенную площадку у самого края леса, недалеко от родника. Здесь они выстроили небольшой форт, сруб размером восемь на восемь ярдов, без дверей, с четырьмя узкими окнами. Во время работы за ними постоянно наблюдали двое охотников, сменяющие друг друга. Они были вооружены шпагой и абордажной саблей, привезёнными с корабля. На ночь их заставляли протискиваться в узкие окна внутрь форта и там оставляли на ночлег – чтобы не сбежали. Хотя у них, изнурённых до крайности, вовсе не было сил для побега.

Иногда одного из них, опять же под присмотром, отправляли на поиск и ловлю молодых черепах, появляющихся на мелководье. Робертсон сейчас именно этим и занимался. На вопрос, где же его надсмотрщик, он ответил, что это Глэг, единственный из тех пятерых выказывающий сочувствие матросам. Именно он помог Робертсону выставить сигнал, а сам вместо него отправился вдоль по берегу за черепахами.

План, предложенный Глэгом Робертсону и другим матросам, заключался в следующем. Если мы согласимся взять к себе на остров пятерых человек, то вечером Глэг возвращается к Стиву один, без Робертсона, и сообщает, что они поймали огромную черепаху. Затем он забирает с собой остальных матросов, чтобы они помогли её принести, и с ними возвращается к нашему плоту. Если же кто-то из охотников из любопытства отправится вместе с ними, то его на пути свяжут и будут держать, пока все не поднимутся на плот.

План был понятен и прост, и мы с Бэнсоном, переглянувшись, сразу же согласились. Мы подождали несколько часов и вечером приняли к себе пятерых человек – четырёх исхудавших, обросших матросов и маленького, опрятного, с быстрым остреньким взглядом Глэга. Он, едва ступив на плот, отцепил от пояса абордажную саблю и, встав на одно колено, протянул её мне. Меня неприятно смутил этот излишне театральный жест, но по выражению лиц остальных я понял, что это было оговорено заранее.

Пока мы плыли назад, на удаляющемся берегу не показался ни один человек.

Конечно же, с нашей скалы за нами пристально наблюдали, и, когда плот ткнулся в край причала, возле него уже стояли все: Нох, опустивший мушкет прикладом в песок и сжавший ствол маленькими сухонькими ручками (кончик ствола мушкета был выше его лысой макушки), вбежавшие на доски причала Малыши, взявшиеся за руки, и стоящие поодаль Эвелин с Алис, топчущийся рядом с ними долговязый, нескладный мистер Бигль. Недоставало лишь Мэри Бигль, но она, без сомнения, хлопотала на кухне.

Гостей тут же, на берегу, усадили на скамью, и опытный в обращении с бритвами Бэнсон взялся за их волосы и бороды. Отдавали последний свой жар угли под котлом с горячей водой, были приготовлены мыло, пресная вода, холсты и полные комплекты чистого белья.

Новые жители нашей Маленькой Англии, преобразившись, поднялись по лестнице на террасу, где их поджидал сюрприз. Забавно и грустно было видеть, что они просто онемели, когда увидели приготовленный для них стол. Суп со свиными рёбрышками, исходящие паром холмики риса в озерцах соуса с поджаркой, окорок, рыбный пирог, компот, свежий хлеб, ром в стаканчиках.

Спать им отвели в той самой пустующей комнате.

Утро следующего дня было весёлым и шумным. Новым жителям показывали бочки с провиантом, запасы вяленой рыбы, штабеля кирпичей. Всё приводило их в изумление и восторг. Робертсон, например, решительно отказывался верить, что всё увиденное им – дело наших рук.

После завтрака я попросил всех остаться за столом и сообщил о своей идее – каждый день, в полдень, в тихую и безветренную погоду зажигать на вершине скалы большой костёр, в который подсыпать угля, чтобы к небу поднимался чёрный столб дыма. Даже если наш остров лежит в стороне от караванных путей, рано или поздно этот сигнал заметит какое-нибудь случайное судно.

Нужно было видеть, какой радостью засветились лица моих друзей!

Воодушевление было так велико, что не только женщины, но и мистер Бигль отправился поднимать на вершину скалы дрова и уголь. Я же перед тем, как отправиться вместе со всеми, спрятал оружие под замок в арсенал – всё, кроме своей зелёной Крысы.

Раз за разом мы поднимали наверх маленькие вязанки, пока дров не набралось достаточно, чтобы разложить большой костёр. Я достал своё увеличительное стекло, поймал им солнечный лучик – и через минуту огонь заскользил по дереву. Быстро набросав сверху куски угля, мы стали поодаль, радостно наблюдая, как вверх поднимается действительно густой и высокий столб дыма.

Вдруг за нашими спинами раздался крик кого-то из мальчишек:

– Смотрите, плот!

Я взглянул вниз, на озеро, и увидел, что наш плот с двумя людьми на нём направляется к выходу в океан.

– Кто это? – послышался чей-то тревожный голос, и тут же стало ясно, кто:

– Глэг! И Даниэль!

Страшное предчувствие сдавило мне грудь. Обдирая о камни колени и локти, я кинулся вниз, к пещере. Кто-то так же стремительно спускался за мной следом.

– Миссис Бигль! – закричал я издали. – Здесь были Даниэль и Глэг?

– Эти новые матросы? – она повернулась ко мне от плиты. – Вот совсем недавно были. Ушли к озеру.

Что было духу я побежал к арсеналу. Дверь цела, замок на месте. Скорее, скорее проверить! Трясущимися руками я отпер дверь. Оружия не было! Ни ружья, ни мушкета, ни пистолетов. Исчезли и бочонок с порохом, и шпаги. Стена со стороны комнаты близнецов была проломлена. На развороченных кирпичах лежал, поблёскивая натёртым кончиком, тяжёлый лом.

В голове у меня гудело. Медленно переступая ватными ногами, я вернулся к миссис Бигль и, тяжело ворочая языком, спросил:

– Они несли что-нибудь?

– Большой тюк одеял, – растерянно смотрела на меня старушка. – Сказали, что вы, мистер Том, распорядились просушить…

Эвелин подхватила меня под руку и помогла сесть на скамью у стола. Все молча столпились вокруг. Помню, что в этот миг я испытывал отчаянный стыд за свою слабость, но пересилить её не мог.

Тихо удалившиеся куда-то Джоб, Джейк и Робертсон вернулись и подошли ко мне. Левые руки у всех троих, повыше запястий, были почему-то перевязаны. Я удивлённо поднял на них глаза. Робертсон протягивал мне какую-то сразу напугавшую меня вещь. Усилием воли я заставил себя собраться, всмотрелся и понял, что этот предмет – кусок белой ткани, мокро расцвеченный тремя пятнами крови.

– Мистер Том, – дрогнувшим голосом произнёс кто-то из них. – Клянёмся кровью. У нас нет больше способа заверить вас в том, что мы не знали о затее Глэга и Даниэля.

Повисла тишина. Мгновение, другое я сидел, уставившись на этот бело-красный лоскут, затем вскочил, выхватил его у Робертсона и бросился к дальней площадке пещеры. Там я вскинул его вверх и закричал вслед удаляющемуся плоту:

– Стив! Глэг! Даниэль! Вы пролили эту кровь! Это вы!

ВОЙНА

Плот остановился у обгорелых останков корабля, навстречу к нему от острова шла шлюпка. Вот уже вместе они двинулись в нашу сторону. Сначала я не обратил внимания на маленькую деталь, делающую эту и без того страшную картину просто зловещей. Её увидел Нох.

– Так я и думал, – сказал он вдруг, протягивая мне подзорную трубу. – Флаг, мистер Том!

Я ещё раз посмотрел на недобрую флотилию и всё понял. Над шлюпкой, на верхушке короткой мачты вяло шевелился чёрный флаг. В середине на нём были нашиты вырезанные из белой материи человеческий череп и две скрещенные кости.

– Чёрный Роджер [37], – упавшим голосом произнёс Джейк.

– Ради Бога, джентльмены, что это значит?! – воскликнула Алис.

– Это значит, что к нам идут пираты, – ответил ей Джейк.

– Зачем?

– Известное дело, – промолвил Нох. – Убивать и грабить.

А над нами, с вершины скалы, уже не символом надежды, а вестником беды поднимался к небу чёрный столб дыма.

Однако нужно было что-то делать.

В толкотне и спешке внесли в крепость все вещи, посуду, котёл, стулья. Дверь закрыли и подпёрли кольями. Затем женщины, дети и Бигли отправились в дальнюю комнату, к Жуку, а мы, шестеро мужчин, при свете факела сгрудились возле запертого входа.

– Они будут воевать? – угрюмо, вполголоса, спросил Бэнсон.

– Они уже воюют, – в тон ему отозвался Джейк.

– Но, может быть, на убийство они не решатся?– неуверенно предположил я.

– Мы жили с ними, – тяжело взглянул на меня Робертсон. – И очень хорошо их узнали. Еду отберут. Женщин заставят быть их жёнами. Всех заставят на себя работать. Кто будет противиться – убьют.

Снова тишина. Все посматривали то на меня, то себе под ноги.

– Я буду драться, – тихо сказал я.

– Мы решение приняли, – так же тихо обронил Джейк, подняв перед собой перевязанную руку. – Мы в команде.

Стоящий с ним рядом Робертсон молча кивнул.

– Я в команде, – твёрдо сказал Бэнсон. И, подняв широкое, со странным выражением довольства, лицо, добавил: – Я тоже буду драться.

– Вот и славненько, – удивительно спокойным голосом проговорил Нох. – Давайте, джентльмены, готовиться.

Он быстро достал из кучи деревяшек два шеста, длиной ярда по два, и принялся делать им навершия, к одному привязывая мой зелёный тесак с Крысой, к другому – ту самую абордажную саблю, отданную мне Глэгом, и которую, виновато пряча глаза, принесли откуда-то близнецы. Другого оружия не было. С этим мы затаились у двери.

Ждать пришлось недолго. Со стороны озера, приглушённый стеной и дверью, донёсся звук выстрела. Спустя несколько минут на лестнице зазвучал топот, послышались голоса. В дверь дважды сильно ударили.

– Эй! – весело прокричал Стив. – Кто это забрался в наш домик?

– И кто это кушает нашу еду? – это уже Герберт.

Сразу же после этого раздался целый град весёлых выкриков – разбойники нашли бочонок с ромом, забытый нами под столом.

– Эй, мистер Том! – снова подал голос Стив. – Или впустите нас в домик, или мои ребята сломают дверь, но тогда уже они будут очень сердиты!

Мы замерли за дверью, крепче сжав древка своих самодельных протазанов [38].

– Даю вам десять минут!

По ту сторону двери звякали кружки. По эту – напряжённое молчание и полумрак. Кто-то хрустнул пальцами.

Вдруг в голове моей пронеслась отчаянная мысль.

– Джейк! – шепнул я. – Возьмите!

Я сунул ему древко с зелёным клинком на конце и добавил:

– Держите дверь, во что бы то ни стало. Нох, Робертсон, быстро со мной!

Не вслушиваясь, а твёрдо зная, что двое бросились следом, я метнулся к инструментам. Выхватив из кучи два лома, я протянул один Робертсону, а Ноху крикнул:

– Пустой бочонок, только сухой внутри, быстро!

Старик мгновенно исчез, а мы подбежали к каменной кладке, где были замурованы две бочки с порохом. Когда-то я досадовал, что они попались нам среди провианта: выбросить жалко, а хранить – опасно. Сейчас же в них было, как я надеялся, наше спасение.

– Бей! – коротко сказал я и обрушил лом на каменную стенку.

Спустя несколько минут кладка была разрушена настолько, что можно было добраться до бочек. Мы сбили верхние обручи с одной из них и сняли крышку. Нох уже стоял с пустым бочонком, прижимая его к животу.

– Сыпь! – задыхаясь, просипел я.

Шесть рук принялись стремительно метать в бочонок чёрный, шипучий порошок. В мгновение ока он наполнился, и мы потащили его к двери. Установив его перед самой дверью, я приказал:

– Теперь – все назад, к дальней площадке. Бэнсон, успокойте женщин и детей, на всякий случай приготовьтесь спустить их в корзине в океан. Если кто-то из пиратов прорвётся, плывите на их остров. Там есть вода и фрукты. Не думаю, чтобы у них оставались силы догонять вас. Джоб, Джейк, Робертсон, возьмите протазаны и спрячьтесь в какой-нибудь комнате. Задержите всех, если кто уцелеет, пока не отплывут женщины и дети. Потом прыгайте сами. Бэнсон подберёт вас внизу. Нох, скорее новый факел!..

Снова резкий стук в дверь, я даже вздрогнул.

– Эй, мастер! Время вышло!

Стив говорил властным, хозяйским голосом. За дверью похохатывали.

– Или мастер не знает? Но ведь у мастера есть серебряные часы, пусть он на них посмотрит.

– В последний раз! – глумливо взвизгнул Герберт, вызвав новый взрыв хохота.

Я шагнул вперёд, резко клацнул железным засовом, толкнул дверь. Голоса смолкли. В глаза хлынул почти ослепивший меня солнечный свет. В проёме выросла высокая фигура Стива в зелёном, расшитом золотом камзоле (не один я поживился на корабле), за поясом – два моих пистолета, шпага на роскошной перевязи.

– Всем стоять! – громко сказал я.

В дверь просунулись чьи-то головы, блеснул ствол мушкета. Герберт нарочито испуганно заойкал, его поддержали издевательским смехом. Из тяжело дышащих ртов пахнуло ромовой вонью.

– Вы подняли Чёрного Роджера, – перебил я их веселье. – Отныне вы вне закона. Сейчас вы вернётесь на берег…

– Что-о?! – заревел Герберт, протискиваясь в дверь сбоку от Стива.

– Или вы думаете, что это не порох?! – зло заорал я в ответ.

Схватив полную пригоршню чёрного порошка, я подкинул его в воздух перед собой. Он взметнулся плотным облачком, и в это облачко я сунул горящий факел. Мгновенно оно превратилось в огненный шар. Пламя хлопнуло, горячая волна ударила в грудь и лицо. Едко запахло пороховым дымом. Стив вскинул руку к лицу, попятился.

– Сейчас вы вернётесь на берег. После этого придёт один человек – один и без оружия. На переговоры. Всё. Теперь даю вам десять секунд. Если вы не уберётесь, от места, где мы стоим, ничего не останется.

– Дьявол!! – со жгучей ненавистью глядя на меня, Стив скрипел зубами.

– Или вы думаете, что у меня есть другой выход?! – я наклонил факел над бочонком.

– Бежим! – испуганно прохрипел Герберт и уже из-за спины Стива завизжал: – Он бешеный! Бешеный!

Стива схватили сзади, потащили к лестнице. Через мгновение их каблуки загрохотали по каменным ступеням.

ГЛАВА 12. ПУШКИ И ПЛОТ

Грохот поспешных шагов скатывался всё дальше по лестнице – вниз, вниз… Сердце моё трепетало где-то у горла. Во рту было кисло от привкуса дыма. В ушах звенело. Я почувствовал, что кто-то мягко отдирает мои пальцы от древка факела, и оглянулся.

ОЛЛИРОЙС

Нох забрал у меня факел, отдал подбежавшему Робертсону. Джоб и Джейк с протазанами встали у меня по бокам. Джоб восхищённо-недоверчиво покачивал головой, Робертсон принялся сметать с моего лица пороховые крошки.

В это время снизу донеслись крики. Мы вышли на террасу, сгрудились у барьера. На лестнице, на самых нижних ступеньках, лежал Даниэль. Стив что было силы бил его ногами.

– Ты сказал, что у них нет оружия и нет пороха!

И при каждом ударе он выкрикивал:

– Нет пороха?! Нет пороха?!

Поодаль, на песке, на коленях стоял Глэг. Алыми пальцами он сжимал разбитое лицо.

– Предатели умирают первыми! – громко сказал Робертсон.

Наверное, излишне громко. Стив метнулся к Герберту, вырвал у него мушкет и, почти не целясь, выстрелил. Пуля ударила в стену, провизжав совсем рядом с нашими головами. Брызнула кирпичная крошка. Отличный стрелок. Охотник.

Острый осколок кирпича впился в шею Джоба, потекла кровь. Мы поспешили скрыться и запереть дверь.

Придя к дальней площадке, мы нашли всех уже более или менее успокоенными. Нох и Бэнсон налаживали новый стол. Мэри Бигль достала продукты, несколько бутылок вина. (Бочонок с ромом остался у пиратов, а открывать новый мы не стали.) Обед был тревожным и быстрым. Однако, насытившись и освободившись от недавнего напряжения, все сошлись на том, что положение не так уж плохо. Посовещавшись, мы выработали план действий и принялись за дело.

Прежде всего, к лестнице выставили наблюдателя. Первым пост занял Робертсон, через час его должен был сменить Джоб, затем Джейк. А Нох, Бэнсон и я, как уже опытные кораблестроители, взялись сколачивать новый плот – на всякий случай, чтобы не сидеть в пещере, как в мышеловке.

Эдд и Корвин проявили вдруг твёрдость, граничащую с бунтом. Они требовали разрешить им дежурить вместе с наблюдателями. Потрясая своими часами, они заявили, что будут следить за своевременной сменой стражи, к тому же в случае каких-либо действий со стороны пиратов, кто быстрее них мог примчаться и сообщить? Умоляюще глядя на меня, они выдвинули, наконец, последний аргумент – что даже их отец, пропавший Давид Дёдли, при всём желании не смог бы устроить им такое приключение. И я разрешил. Я подумал – ладно, хорошо уже то, что дети считают происходящее всего лишь приключением, и позволил. А что было делать?

Страже оставили один из протазанов и несколько крупных камней – сбрасывать в случае опасности вниз по лестнице.

Выбирая из наших запасов брёвна потолще, я занялся плотом. Он должен быть широким и устойчивым, способным принять и вывезти двенадцать человек.

Минул день, и ничего больше не произошло. Пираты пили и горланили на берегу, невидимые за деревьями. Очевидно, они ничего не предпримут, пока не выпьют весь бочонок. За это время необходимо придумать выход из создавшегося положения.

Вечером, завершив основные дела, именно над этим я и раздумывал, сидя в невесёлом уединении в разрушенном арсенале. Все, за исключением стражи, находились на площадке возле Жука – там шли последние мелкие работы на плоту. Вдруг полусвет в дверном проёме заслонил чей-то силуэт.

Эвелин. Она вошла, присела передо мной, взяла мои руки в свои ладони. Переживание сделало коричневатый бархат её глаз тёмным и глубоким. Так ничего и не сказав (да и что было говорить-то!), она привстала и очень тихо и просто поцеловала меня. И медленно повернулась и вышла, невесомо переступив через кирпичные осколки.

На ночь мы сняли стражу и заперлись внутри дома. Бэнсон, Джейк, Робертсон и я, взяв оружие, устроились в комнате Биглей, самой ближней к двери. Все остальные разместились в комнатах близнецов и моей.

Вдруг, уже глубокой ночью, послышался осторожный стук в дверь. Нас как будто подбросило! Стук повторился, и я, прячась за угол, чтобы не попасть под выстрел, спросил:

– Кто здесь?

– Я Оллиройс, а вы кто?

– Мы не знаем такого. Кто вы?

– Месяц назад наш корабль разбило штормом, я был на нём канониром. Спасся я один, и жил на островке, не очень далеко отсюда. Вчера утром увидел чёрный дым и рискнул – взял обломок доски и приплыл. Тут шлюпка с Чёрным Роджером. Похоже, они вас заперли?

– Как назывался ваш корабль, мистер Оллиройс?

– “Дукат”.

– “Дукат”! – не сдержавшись, воскликнул я, но, вспомнив злое коварство Стива, спросил:

– Чем вы докажете, что вы канонир с “Дуката”?

– Да чем же я могу доказать? – взволнованный и приглушённый пронёсся возглас за дверью. – Я действительно с “Дуката”, канонир, мне даже дали награду за меткую стрельбу.

– Золотую монету? – вспомнил я.

– О да, да! Так вы тоже с “Дуката”? – в ночном голосе послышались ликующие нотки. – Ради Бога, открывайте же скорей, я столько дней не видел живого человека! На обломке, который меня вынес на остров, была только деревянная клетка с курами, такая насмешка!..

– Над дверью окно, мистер Оллиройс, – перебил я его, – бросьте в него свою монету!

Раздался шорох, затем под ногами у нас звякнуло.

– Близнецов сюда, быстро! – скомандовал я, и кто-то тут же их позвал.

– Ваша? – спросил я, протягивая на ладони старинную золотую монету.

– Это отца, отца! – заторопились они.– Он дал нам её, чтобы мы стрелка наградили, который из пушки!

Затолкав мальчишек подальше в комнату (назад они ни за что бы не ушли), мы приготовили на всякий случай оружие, и я отпер дверь. К нам, щурясь на свет факела, осторожно скользнул худой, обросший человек. Дверь захлопнулась, лязгнул засов. Я бросился и крепко обнял его.

На площадке у Жука воцарилось радостное оживление. Ярче запылал костёр, захлопотала над корзинами с едой миссис Бигль.

– Корвин! Эдд! И вы здесь? – ночной гость дрожал от волнения.

Его кормили, поили, рассказывали, перебивая друг друга, о том, что с нами произошло. Я же лихорадочно вертел в голове одну сумасшедшую мысль. Сходил, проверил оставшихся у двери Джейка и Робертсона. Возвращаясь, захватил горсть пороха из бочонка.

– Канонир! – громко сказал я, подходя к столу.

Он вздрогнул и оглянулся. Все замолчали.

– Годится этот порох для пушек? – я протянул к нему руку.

– Отличный порох, сэр! – доложил Оллиройс, вскочив и вытянувшись.

– Мистер Том, да это же… Это же… – Бэнсон, вытаращив глаза, диковато смотрел на меня.

– Сумеем, толстяк? – я сам холодел от в общем-то не принятого ещё решения.

– Если сумеем, это же спасение для всех! – он быстро глянул на Алис.

– А что вы затеваете? – тревожно спросила Эвелин. – Это опасно?

– Нет, не опасно, – ответил я. – Трудно – да. А ночью, в темноте – почти невозможно.

– Мы достанем пушки, – твёрдо сказал Бэнсон. – Сколько человек возьмем, мистер Том?

– Возьмем Джейка и Робертсона. Джоб, Эдд, Корвин! Смените их у дверей.

Жука подкатили к обрыву. Заскрипел ворот, плот начал медленно опускаться в чёрную бездну. Мы взяли с собой верёвки, которыми поднимали бочки, немного воды, хлеб, окорок. Пошли вслепую, без огня.

КУЛЕВРИНЫ

Перед отплытием я сделал два распоряжения. Первое – что вместо меня старшим остаётся Нох, со всей полнотой прав. Второе – что бы ни произошло, Оллиройс должен хорошо поесть, а главное – выспаться.

– Днём вы должны быть бодрым, канонир, – сказал я ему. – Мы очень надеемся на вас.

Он протянул ко мне полусогнутые, подрагивающие, худые пальцы и умоляюще прошептал:

– Одну пушку, капитан, привезите мне всего одну пушку!

Плот наш медленно опускался, а Оллиройс всё смотрел вниз, перегнувшись над краем обрыва, прижимал к груди стиснутые в кулак пальцы, и чёрные, спутанные косицы его волос свешивались вниз, и глаза горели.

Океан был спокоен. Мы долго искали в темноте наш корабль, обугленные останки которого чёрными, а потому почти невидимыми бугорками то появлялись, то исчезали под вялыми, почти неощущаемыми волнами. Чудом нашли то, что осталось от “Дуката”, и чудом, кое-как, закрепили плот. Я и Бэнсон скинули одежду, взяли верёвки и с разных сторон плота прыгнули в страшный, бездонный мрак. Почти час мы выныривали, судорожно дышали и с надеждой смотрели друг на друга:

– Ничего?

– Ничего…

Наконец, Бэнсон, сопя и отфыркиваясь, со стоном влез на плот.

– Кажется, есть, – прохрипел он, не выпуская из рук верёвки.

Мы потянули и сразу почувствовали тяжесть. Есть!

Мокрая, скользкая, с морскими ракушками на стволе, пушечка обосновалась на своём низком лафете в середине плота. Да, нам неслыханно повезло, что, помимо бортовых, громадных и неподъёмных пушек, “Дукат” вёз и эти вот маленькие, для стрельбы небольшими ядрами, кулеврины – их должны были продать в Индонезии. Мы нашли и подняли ещё одну – уже перед самым рассветом, и с ней – несколько ящиков-клеток с ядрами.

– Домой! – сказал я непослушными, окоченевшими губами.

Схватив весло, я принялся грести – чтобы хоть как-то согреться. Бэнсон же без сил растянулся на брёвнах.

Подплыв к скале, мы подёргали за верёвку, и к нам спустили корзину.

Сначала мы отправили наверх пушки и тихо млели внизу, на плоту, слушая доносящиеся сверху далёкие, неясные, смутные восклицания и восторги.

Как только поднялись сами, нас заботливо накормили. Узнав, что ночь прошла спокойно, мы повалились спать.

Проснулся я уже днём и, увидев сидящего возле себя Корвина, спросил:

– Который час?

– Двенадцать! – щёлкнул он серебряной крышкой часов.

Я вскочил, поспешил узнать новости и умыться. Кулеврины стояли на площадке и, задрав рыльца, блестели на солнце начищенными стволами.

– Мистер Том, у нас всё готово! – сообщил Нох.

– Что готово? – не сразу сообразил я.

– Пушки заряжены, готовы к выстрелу, – доложил Оллиройс и пояснил: – Обязательно нужно проверить, хотя бы одну.

– Там, на озере, не услышат?

– Не должны, – уверенно произнёс канонир. – Мы на другой стороне скалы, да и пещера погасит звук.

– Хорошо, – сказал я,– стреляем.

Оллиройс перекрестился, взял два фитиля, поднёс их к запальным отверстиям.

Бу-бумм! – пушки дёрнулись и окутались дымом. Ядра с шипением ушли в океан, всплеснули воду вдали. Канонир схватил подзорную трубу, посмотрел.

– Легли рядом, – сообщил он. – Отличный бой, капитан!

Решено было одну пушку установить на плоту, вторую оставить здесь, наверху. Немедленно взялись переоборудовать плот, и к трём часам пополудни он был готов. На нём поставили толстые борта – толстые настолько, чтобы их не смогла пробить мушкетная пуля. На носу и корме – высокие, почти в рост человека, а с боков, где были вёсельные уключины – пониже. На плот спустили пушку, закрепили. Туда же переправили ящик пороха, клетку с ядрами. Канаты вдоль бортов, скамьи, под ними – запас пищи и воды.

Прошёл ещё час, и от поста примчался Эдд.

– Идёт Стив! – сообщил он. – Один, с белым флагом!

Мы бросились к двери. Да, один. В своём дорогом камзоле, в малиновой бархатной треуголке с перьями. На шее – неизменный красный платок. Оружия при нём не было.

УЛЬТИМАТУМ

Неторопливо шагая со ступеньки на ступеньку, он дошёл до террасы, остановился, картинно выставив ногу. Оскалившись в надменной улыбке, вскинул над головой треуголку.

– Добрый день, джентльмены!

Здесь взгляд его упал на лезвия протазанов в руках Бэнсона и Джейка, вставших слева и справа от меня. На его лице, сменяя довольство, мелькнула тень озабоченности и досады. Однако мгновенно взял себя в руки и прежним, бодрым и непринуждённым голосом спросил:

– Можно сесть?

Я сделал приглашающий жест рукой. Стив прошёл в глубину террасы, сел на лавку, спиной к столу. Откинулся назад, положил локти на край стола.

– Вы ведь приглашали на переговоры, мистер Том!

Мы молча и быстро произвели перемещения: Джейк прошёл в дальний угол кухни, к посудному шкафу, и устроился там с подзорной трубой в руке. Бэнсон остался у двери. Я взял стул и, отставив его к стене, сел напротив Стива, шагах в трёх от него. Потянулось молчание. Он не выдержал первым.

– Однако, мистер Том, я один и с пустыми руками, как договаривались. А вы меня окружаете людьми с оружием!

– Довольно кривляться, мистер Стив. Вы стоите того, чтобы вас окружать людьми с оружием.– Я привстал и бросил на стол бесформенный, сплющенный кусочек свинца.

– Что это? – он взял его, повертел в пальцах.

– Ваша пуля.

– Когда-то вы тоже стреляли в меня. И здорово повредили мне шлюпку.

– Тот выстрел, мистер Стив, был защитой. А ваш вчерашний – нападением. Вы захватили территорию Британского королевства, её имущество, её флаг, и вы пролили кровь. Какой бы корабль ни спас нас с этого острова, его капитан обязан будет повесить вас. А вы пытаетесь оправдать себя повреждением, нанесённым вашей шлюпке!

Снова повисло молчание.

– А вы быстро растёте, мистер Том. – Стив снял треуголку, небрежно бросил её через плечо назад, на стол. – Честно сказать, я вас недооценил.

– Кажется, вы хотели вести переговоры.

– Ну что ж, поговорим о деле.

Гость вынул из-за обшлага листок бумаги, развернул его, разгладил на колене.

– Это, мистер Том, план вашего дома. Вот это – склад продуктов, вот семь комнат, коридор. Когда вы запираете дверь, вы можете спрятаться только здесь и здесь. Теперь смотрите, что могу сделать я. Ваше единственное оружие – этот проклятый бочонок с порохом. Но когда дверь заперта, он ведь остаётся внутри, не так ли? Так вот, мы приносим большую вязанку дров, зажигаем её под дверью и, отойдя на безопасное расстояние, ждём, когда взорвётся порох – но тогда и вы вместе с ним – или когда сгорит дверь. После этого, зная, где вы находитесь, мы перестреляем вас. Издали, не приближаясь к бочонку. Всё это понятно и просто, не так ли?

– Это понятно. Но ведь это пока только угроза. Вы что-то намерены потребовать от нас?

– Не потребовать, – он оглянулся на Джейка, подался ко мне, понизил голос. – Предложить. Давайте заключим с вами союз, мистер Том. Только вы и я, союз двух капитанов. Я оставлю вам жизнь, власть и полную свободу. Конечно, я отдам вам часть оружия. Затем. На острове две молодые женщины. Они тоже должны принадлежать капитанам. Если окажется, что вам и мне нравится одна и та же, – бросим жребий, кому она достанется, или разыграем её в кости. Вы играете в кости? Нужно смириться, мистер Том. Нас здесь никто никогда не найдёт, мы в стороне от караванных путей. Остаток жизни придётся провести на островах. Есть вода, пища, есть кому работать – я согласен с такой судьбой. Мне только нужен помощник, чтобы держать остальных в повиновении. А вы на редкость толковый помощник. За считанные дни отгрохать такую крепость…

Стив повёл глазами вокруг, цокнул языком, прищурился.

– Умеете заставить людей работать, а?

Он вновь откинулся к столу, опёрся локтями, улыбнулся.

– Соглашайтесь, мистер Том. Иначе мне придётся вас убить. Сегодня же.

– Хорошо, что сегодня, мистер Стив, а не вчера.

– Понимаю! Вчера вы хотели умереть сами!

– Не совсем так. Вчера я не был готов умереть. Сегодня – другое дело. Сегодня я хорошо приготовился.

– Это ваш ответ?

– Мне нужно посоветоваться с моими людьми,– произнёс я, вставая.

– Конечно, конечно, это очень важная часть переговоров! – громко сказал он мне вслед.

– Джейк, Бэнсон! – я оглянулся в дверях. – Если в вас выстрелят снизу или сюда кто-нибудь бросится, возьмите свои протазаны и воткните их мистеру Стиву в живот!

Повернувшись, я поспешил к дальней площадке. Здесь быстро обрисовал ситуацию и предположил, что очень скоро следует ждать штурма. Исходя из того, что людей с той и другой стороны поровну и у нас есть какое-то оружие, на штурм пойдут все пираты, все шестеро, а у шлюпки никого не останется. Поэтому, если наш плот быстро обогнёт остров и войдёт через пролив в озеро, то может незаметно подойти и увести от берега шлюпку и мой старый плот. Пираты окажутся между двух огней, и к тому же без воды и пищи – все их запасы, разумеется, в шлюпке.

Это был хороший план. Оставалось только продержаться то время, которое понадобится плоту, чтобы доплыть до озера. Оллиройс, Джоб, Нох и Робертсон спустились на плот и в четыре весла двинулись в обход острова, к проливу.

Тут я почувствовал, что меня настойчиво дёргают за рукав. Эдд и Корвин озадаченно спрашивали, как это пираты подожгут нашу дверь? Но я, спеша вернуться к парламентёру [39] лишь отмахнулся от них. (А совершенно напрасно!..)

Стив, с побелевшим от злости лицом, сидел там, где я его оставил. С двух сторон в грудь ему были направлены клинки, и лица тех, кто держал эти клинки, мне бы не понравились.

– Мистер Стив! – Я даже не присел. – Предъявляю вам ультиматум [40]. Вы немедленно приказываете своим людям отдать оружие. Мы перевезём вас на ваш остров и отпустим. Шлюпку, во избежание подобных визитов, конфискуем. В случае отказа, мы увезём туда тех, кто останется в живых. Кроме вас, мистер Стив. Для вас мы специально построим тюрьму, где будем держать до появления первого корабля. Там вас повесят. Вы ведь знаете указ нового короля о том, чтобы пойманных пиратов не возить в Англию, а судить прямо на корабле.

Он выслушал, встал и пошёл к лестнице. Оглянулся. Тяжко роняя слова, проговорил:

– Мастер. Лёгкой смерти не жди.

ШТУРМ

Был шестой час дня. Главарь возвращался к своим пиратам. Вокруг острова медленно двигался невидимый за скалами плот. Стояла тишина.

Каждый из нас уже знал, что нужно делать. Джейк лёг на живот и подполз к началу лестницы. Осторожно посмотрев вниз, он обернулся к нам и помотал головой:

– Никого!

Бэнсон и я подняли пушку вместе с лафетом, выволокли за дверь и поставили у края террасы. Здесь же разложили отмеренные Оллиройсом пороховые заряды, ядра, шомпол. Оставалось ждать.

Прошли томительные десять минут, и Джейк, не оборачиваясь, поднял руку:

– Появились!

Осторожно выглянув из-за укрытия, я увидел, как пираты выходят из зарослей. Все, кроме Даниэля. Неужели он так избит, что не может ходить? Как бы то ни было, одним меньше. Так, это Стив с мушкетом, это – Герберт с ружьём. Остальные трое – с охапками палок и сучьев. Свалив этот хворост на нижней ступеньке, они, не торопясь, стали сооружать одну большую вязанку. Я от души радовался их неуклюжим движениям: чем дольше они копаются, тем быстрее на озере появится наш плот.

Но вот – вязанка готова. Двое приподняли её, потащили наверх. Я отпрянул от укрытия, быстро повернулся к друзьям:

– Пора!

Мы налегли на лафет и выкатили пушку к самому краю, так, чтобы она была хорошо видна тем, кто внизу. Взяв горящий фитиль, я встал во весь рост и крикнул:

– Капитан!

Пираты подняли головы, увидели пушку и замерли.

– Капитан! Не надо скрывать! От своих людей! Что того, кто поднимется к нам! Придётся собирать внизу! По кусочкам!

И поднёс фитиль к запальному отверстию. Пушка грохнула, окуталась дымом. Ядро со свистом пронеслось над лесом. Между скал запрыгало эхо. Когда рассеялся дым, я увидел, что вязанка брошена посередине лестницы, а пираты сломя голову бегут и укрываются за деревьями.

Прошло секунд десять-пятнадцать, и ко мне снова подкатили пушку, уже заряженную. В это время в зарослях блеснул металл и, едва я успел метнуться за кирпичный барьер, внизу хлопнули выстрелы. Рядом с нами хлестнуло несколько пуль. Сообразив, что теперь они заряжают ружья, я выглянул снова. Стив пинками выгонял пиратов из леса. Было слышно, как он яростно выкрикивал:

– Пушка не может стрелять вниз! Быстро на лестницу! Пусть стреляют над головами, пока будут заряжать – мы добежим! Выпалим разом, и за шпаги! Вперёд, вперёд!

Разбойники, однако, не спешили выполнять его команды. Стараясь укрыться за крупными камнями, они медлили, опасливо посматривая наверх.

– Ещё минута, и они бросятся, – сказал я друзьям, отходя с опасного места.

Сказал – и оторопел: на обеденном столе сидели близнецы и, вытянув шеи, всматривались вниз.

– Вы что?! – яростным шёпотом “закричал” я. – Быстро назад!

Один из них метнулся в дверь, но только один. Второй остался на столе. Я сунул фитиль Бэнсону, подошёл к столу, схватил Малыша в охапку и потащил к двери. Вдруг оттуда выскочил второй и скользнул мимо меня. В руках у него были какие-то палочки.

– Мистер Том, – завизжал он у меня за спиной, – сейчас мы сами уйдём!

Второй ужом вывернулся у меня из рук. Я не знал, что делать! Они тем временем взяли по стреле с намотанной на концах смолистой ветошью, подожгли от фитиля, вскинули маленькие луки. Щёлкнула спущенная тетива, и тут же вторая. Две горящие звёздочки рванулись вверх и опустились точно на брошенной пиратами вязанке. И через секунду – ещё две. После этого, под моим оторопелым взглядом, они чинно удалились в дом.

Стив не видел этого происшествия. Он стоял спиной к нам и орал на своих людей. Вязанка тем временем подёрнулась дымком. Когда же он обернулся, по ней уже бегали небольшие огни.

– Дьявол! – закричал он. – Хокс, Готлиб! Потушить!

Никто даже не пошевелился. Тогда он отошёл на пару шагов, вытащил из-за пояса два пистолета, взвёл курки. Направив стволы на пиратов, он жёстко повторил:

– Хокс, Готлиб. Потушить!

Двое медленно встали, пригнувшись, двинулись по лестнице.

– Смелее! – прокричал Стив. – Пушка не может стрелять вниз!

Сзади меня дёрнули за рукав.

– Мистер Том, – прошептал Джейк. – А камни ведь могут падать вниз?

Не раздумывая долго, мы схватили по крупному камню и запустили по лестнице вниз. Один сразу соскочил со ступеней и запрыгал по скале к деревьям. Два других врезались в горящую вязанку, выбив столб искр и высокий язык пламени. Хокс и Готлиб испуганно замерли. Тут же, один за другим, по нам дали четыре выстрела. Гулким раскатом им ответила наша пушка. Двое пиратов большими скачками припустили вниз по лестнице. Навстречу им бросился Стив с криком:

– Наверх! Быстро наверх, у них пушка разряжена!

– Капитан! – прокричал в ответ Герберт. – Нам тоже нужно набить стволы!

– Проклятье! – воскликнул Стив, взглянув на свои дымящиеся пистолеты.

Пираты лихорадочно сыпали порох, вкатывали пули. Когда же они снова изготовились к броску, посередине лестницы пылал громадный костёр. За треском горящего дерева трудно было разобрать, что кричали внизу, я расслышал лишь приказ стрелять в любого, кто высунется. Тем не менее я выглянул снова. Двое пиратов с длинными палками, отворачивая лица от пекла, подбирались к горящей вязанке. Но они лишь тыкали в неё шестами, подталкивая наверх, зацепить же и сбросить вниз не могли – у них не было крючьев.

И тут со стороны озера грянул гром!

С противным визгом прилетело ядро и ударило в белые камни скалы. По головам пиратов брызнуло каменной крошкой. На мгновение они оцепенели. Затем Стив с отчаянием в голосе закричал:

– К шлюпке! К шлюпке!

Все пятеро бросились к просеке и скрылись среди деревьев.

Отсюда, с террасы, и без подзорной трубы было видно, что посреди озера стоит окутанная дымом флотилия: новый большой плот с высокими бортами, слева от него – мой старый плотик с сине-красным британским флагом, а справа – пиратская шлюпка. Чёрный флаг с её мачты был сорван.

На видимый сверху край берега выбежали пять человечков, выпалили из пистолетов. Тут же в ответ им ударила пушка, ядро прямо перед ними взбило фонтан воды и песка. Человечки метнулись в лес.

ГЛАВА 13. ПЕТЛЯ ДАНИЭЛЯ

Напряжение отступило. Я почувствовал, что самое страшное – позади, но тут же одёрнул себя: радоваться не время. У врагов оставалось оружие, и они были очень злы. Представив себе, в какой ярости сейчас их капитан, я непроизвольно поёжился.

Теперь необходимо было придумать, как лишить пиратов оружия и отправить их назад на свой остров.

ПОБЕДА

Пираты спрятались в нашем лесу, а на озере произошло какое-то движение. Я навёл трубу и увидел, что трое в шлюпке отделились от флотилии и направились к проходу в скале. Через полчаса они пристали к скале под Жуком. Заскрипел ворот, и наверх поднялись Джоб, Робертсон и опухший, со слезящимися глазами, Даниэль. Он тяжело опустился на пол рядом с орудийным лафетом, как-то странно прижимая локоть к груди.

Кроме караульных, здесь, на террасе, собралось всё наше население.

– Мистер Том, братцы! – пролепетал Даниэль, обводя нас молящим взглядом. – Простите меня, братцы!

– Похоже, у него сломано ребро, – сказал Робертсон. – Ну а что внутри всё отбито – это точно. Его оставили в шлюпке. Как только мы подошли к берегу, он сам показал нам, где Стив спрятал бочонок с порохом, еду и воду.

– Пусть он пират и предатель, – осторожно сказала Эвелин,– пока он болен, мы обязаны ему помочь?

– Отведите его в дом, – решил я. – Алис, Эвелин, он в вашем распоряжении.

Собрав всех мужчин у нашего боевого поста, я устроил совет. Пираты остались без пищи и воды, пороха у них – на десяток-другой выстрелов. Если не сегодня, то завтра утром они решат сдаться. Наверное, все, кроме Стива. Этот непременно предпримет какую-нибудь каверзу [41]. Поэтому решено было Джобу и Робертсону вернуться на плот и остаться там на ночь, прихватив с собой запас факелов, на тот случай, если ночью к ним попробуют подплыть.

Они двинулись на озеро, а мы принялись ждать.

Пираты оказались не такими уж стойкими. Через два часа на просеке показался Герберт с белой тряпкой в руке. Встав на нижнюю ступеньку, он закричал:

– Эй, наверху! Капитан Том, на два слова!

– Что вам нужно? – крикнул я сверху.

– Капитан, довольно нам ссориться! Мы хотим вернуться к себе на остров! Отдайте шлюпку, и вы избавитесь от нас!

– Где мистер Стив, почему вы говорите вместо него?

– Он неважно себя чувствует, мистер Том! Ваше ядро оглушило его!

– Он получил ультиматум! Почему наши требования не выполняются?

– Но, мистер Том, всё оружие находится у нас! Вряд ли вы можете что-то требовать!

– Чего вы сумели добиться с этим оружием? Вы заперты здесь, без воды и пищи. Через пару дней вы застрелите себя сами, чтобы не мучиться!

– Если не отдадите шлюпку, мы ночью подплывём к плоту и перережем всех ваших пушкарей! Потом вернёмся на наш остров и хорошенько подготовимся к новому визиту. Тогда пощады не ждите!

– Ваш остров, как военный трофей, объявляю территорией Британии! А плоты, мистер Герберт, на ночь уйдут отсюда. И знаете куда? На тот остров, где мы заберём все припасы из вашего форта. Если вы рискнёте отправиться туда вплавь, вам всё равно придётся бросить оружие. И тогда там, начав умирать от голода, вы не сможете даже застрелиться.

Повисла длинная пауза. Герберт стоял неподвижно, сгорбившись, опустив голову. Я перегнулся через кирпичный барьер и закончил:

– Условия прежние! Сегодня, до заката, выдать своего главаря и отдать оружие. Передайте всем! Этот разговор – последний!..

Что случилось в следующий миг – не сразу дошло до моего сознания. Сначала я почувствовал удар, как если бы чей-то кулак двинул меня между нижней челюстью и левым плечом. Затем увидел дымок внизу, между деревьями, и услышал знакомый, лопающийся звук мушкетного выстрела. Я отпрянул к стене. Пуля прошла возле шеи, сорвав кожу с плеча. Вниз по груди горячей змейкой метнулась кровь. Джейк и Бэнсон бросились ко мне, лица их были искажены гневом и страхом. Увидев, что счастливая звезда моя не оставила меня, Бэнсон зажал рану платком, а Джейк, подбежав к краю площадки, заорал вниз:

– Никакого ультиматума! Все сдохнете!

– Нет, нет! Мистер Том! – раздался в ответ вопль Герберта. – Это Стив! Клянусь, я ничего не знал!

Джейк, сжав кулаки, замер возле пушки, а Бэнсон повёл меня в дом.

ПЕТЛЯ ДАНИЭЛЯ

Через полчаса закончились все волнения. С промытой и перевязанной раной я стоял на террасе, у пушки. На лестнице, чуть ниже сгоревшей вязанки, было сложено оружие. Мушкет, ружьё, пистолеты, шпаги. Ещё ниже, у самых деревьев, понуро переминались с ноги на ногу пятеро пиратов. Впереди всех стоял связанный Стив. Без треуголки, волосы всклокочены, камзол нечист и изодран.

Бэнсон, хмурый и грозный, сгрёб в охапку и притащил оружие наверх. Следом потопала понурая компания.

Всех заперли в комнате с Даниэлем. Стива, не развязывая, усадили на пустой бочонок возле Жука. Джейк нацепил на палку белый лоскут, вышел на террасу и принялся размахивать им из стороны в сторону. Это был сигнал. Плоты медленно двинулись к берегу.

Оружие было возвращено всё, кроме толстого двуствольного пистолета. Стив зашвырнул его в озеро, когда пираты решили отдать оружие. (После этого его и связали.) Мне показали место, куда он выбросил пистолет, и я хорошо всё запомнил, надеясь отыскать его на дне.

Когда я вернулся в дом, там царил переполох.

– Стив прыгнул с обрыва! – сообщил мне Джейк. – Прямо вниз, в воду!

Возле бочонка лежала связывавшая его верёвка, а ярдах в ста от нас в океане плыл сам беглец. Он направлялся к большому острову.

– Если побежим к шлюпке, может, успеем догнать? – предложил кто-то.

– Не стоит усилий, – не оборачиваясь, отозвался я. – Может, даже и к лучшему. Тюрьму не надо строить.

И мы занялись судьбою пиратов.

Пленных усадили в шлюпку, на вёсла. Бэнсон и я с заряженными пистолетами сели на корме у руля. На носу расположились Джейк, Джоб, Робертсон и перевязанный Даниэль. (Он умолял нас не отправлять его вместе с пиратами, клялся, что никогда больше не заслужит ни одного упрёка. Матросы, однако, настояли, чтобы сейчас взять его с собой.)

Я спросил, как его заставили совершить предательство. Убитым голосом, не поднимая глаз, он ответил, что сам пошёл на это.

– Хотел есть досыта и не работать больше, – признался он.

Эта честность решила его судьбу.

– Останешься с нами, – согласился я. – По крайней мере, до тех пор, пока не поправишься.

Нох и Оллиройс оставались в крепости.

Мы причалили к тому самому месту, напротив родника, где я останавливался тайком, ночью, когда запасался водой. Пираты попрыгали в воду, втащили на берег нос шлюпки, вынесли вёсла. Мы пересекли песчаный пляж и вошли в заросли. Десяток шагов – и вот он, ненужный, бессмысленный форт. Узкое окно, под ним – пара камней, служащих ступенями, – чтобы влезать внутрь. Внутри темно, сыро. Отчётливо пахнет плесенью.

Герберт, Хокс, Готлиб и маленький, с синим, разбитым лицом Глэг уселись под стеной, такие же мрачные, как и их бессмысленный форт. Я сказал им:

– Снимите брёвна с крыши, два или три. Под этим проёмом выложите очаг, кирпичи вам привезём. Поделимся и досками – сделаете себе нормальный пол, иначе у вас здесь будут и мокрицы, и пауки, и земляные блохи.

Мы вынесли на берег две пилы, лом, три лопаты, ящик с солью, бочонок с зерном.

– Рубите деревья, – сказал я пиратам, – жгите их, расчищайте поле. Посеете зерно – будете с хлебом, ведь сухари у вас уже кончились?

– Иначе зачем бы мы к вам заявились,– хмуро отозвался Герберт.

Я покопался в шлюпке, вынес ещё связку гвоздей, точильный брусок, мыло. И за всем этим не заметил, как матросы вместе с Даниэлем скрылись в лесу. В тревоге поспешив по их следам, я услышал голоса, а вскоре заметил и их самих, на крохотной тенистой полянке. Там росло могучее дерево, громадный сук его протянулся через всю поляну. На нём висела, зловеще покачиваясь, завязанная в петлю верёвка. Под ней, на перевёрнутом вверх дном бочонке стоял белый, как полотно, Даниэль.

Первым моим побуждением было броситься к ним, но слова Робертсона остановили меня.

– Простили тебя, гад. Повезло. Но знай, что мы ничего не забыли. Эта петля останется здесь висеть, и мы – Робертсон, Джоб, Джейк – клянёмся, что при новом твоём гнусном поступке привезём тебя сюда и повесим.

Я понял, что смерть не грозит Даниэлю. Во всяком случае, не сегодня. Попятившись, я отошёл от них и незаметно вернулся к форту.

Ещё одно обстоятельство задержало нас ненадолго. Кремень, огниво и трут хранились у Стива, костёр же возле форта, в котором поддерживали огонь со времени нашего прибытия на остров, давно погас. Набрав сучьев, я положил под них сухой травы и освободил один пистолет от пули, оставив в стволе только клок войлока, которым уплотнял порох. Выстрелил в эту кучу, и дымящийся пыж хлестнул в сухие былинки, намотав их на себя. Я осторожно подул на дымок сбоку, войлочно-травяной ком скорчился, потемнел и – вспыхнул. Огонёк быстро перетёк на сухие ветки.

– Прощайте, джентльмены Фортуны, – сказал я, и мы отплыли.

Закончилась наша маленькая, но жестокая, злая война.

ЗОЛОТО

Когда мы вернулись на свой Белый остров, Нох, увидев Даниэля, сказал:

– Это правильно. Тринадцать – нехорошее число.

Я непонимающе посмотрел на него.

– Нас было девять, – пояснил он и принялся загибать пальцы. – Вы, я, Бэнсон, Малыши, Эвелин, Алис и Бигли. Девять. Затем Оллиройс – десять. Трое матросов – Джейк, Джоб, Робертсон. Тринадцать.

Старик многозначительно подмигнул мне и добавил:

– А с Даниэлем нас четырнадцать. Очень хорошо.

После этого он, чрезвычайно довольный, повернулся и заспешил по своим хлопотливым делам.

Командование гарнизоном в этот день как-то само собой перешло к женщинам. Да и кому же всегда в этом мире, как не им, приходится избавляться от последствий войны?

Сначала они вымели лестницу и отмыли чёрное пятно сажи на месте сгоревшей вязанки. Миссис Бигль, звеня медью и оловом, возвращала назад в кухню свою драгоценную посуду. Эвелин на дальней площадке устроила лечебницу. Она вынесла сюда небольшой круглый столик и разложила на нём имеющиеся у нас медикаменты. Все наши раны и ссадины прошли через её заботливые руки. Матросам перевязали руки, Джоб с неудовольствием принял широкую повязку на шею. Мне же замотали плечо, шею и половину груди, а левую руку стянули так, что я не мог ею шевелить. Возле Жука уныло слонялись близнецы. Они с завистью поглядывали на наши “боевые раны”, каковых сами не получили, – к моему счастью и к собственной досаде. Однако их участие в сражении было не просто полезным, а, я бы даже сказал, жизненно важным. Не отметить их заслугу я просто не мог.

На следующий день я отозвал Ноха в сторонку и поделился своими соображениями. И мы придумали такой план, что я сам обрадовался, как ребёнок.

Но только нужно было иметь немного золота. А золото у меня имелось – подарок из капитанской каюты. Я рассудил, что могу позволить себе взять его маленькую часть, – или в виде долга, или как комиссионные за спасённое остальное. Монеты из пояса я брать не стал, а вот золотую цепь мы разрубили на звенья.

Забравшись на вершину скалы, мы развели костёр, куда набросали каменного угля из бочки. Температуры этого пламени, как мы надеялись, было достаточно, чтобы золото расплавилось. Мы закрепили над костром тяжёлый тигель с длинной ручкой, и я стал наскоро сработанными мехами раздувать клокочущее между углей пламя. Нох, выбрав ровный камень, процарапал в нём несколько канавок, узких углублений в мизинец длиной. В эти канавки он вылил расплавленное золото. Когда оно застыло, мы получили горсть тяжёленьких прутиков и колдовали над этими прутиками целых два дня. Я мог действовать только одной рукой, поэтому почти всю работу делал Нох. Он обтачивал прутики, шлифовал, доводил до блеска, острил концы и, наконец, загнул в кольца.

И вот настала торжественная минута. В воскресенье утром все, кроме Даниэля (он лежал в своей комнате, его там и кормили), сидели в нашей столовой.

После завтрака я попросил всех остаться за столом. Встав со своего стула, я произнёс:

– Леди и джентльмены! Обращаюсь к вам в связи со знаменательным событием в нашей жизни. Нам довелось пережить два очень тяжёлых дня. Это были ужасные дни. Беда, которую они могли повлечь за собой, – непредставима. Но мы выстояли!

Я перевёл дух и закончил:

– И в эти дни, помимо опасности, открылось нечто прекрасное. Все лучшие качества, какие только можно обнаружить в человеке, я увидел в людях, сидящих сегодня за этим столом. Поэтому мы с мистером Нохом, в меру своего воображения и способностей, решили наградить этих людей.

Нох и Эвелин (мы договорились заранее) встали и подошли ко мне. Нох держал в руках плоскую серебряную шкатулку, Эвелин – блюдце с коричневой настойкой из морских водорослей и пучок острых сосновых палочек.

– Мистер Оллиройс! – торжественно произнёс я. – Подойдите сюда!

Канонир, недоумевая, встал и приблизился. Эвелин быстро протёрла мочку его левого уха коричневой жидкостью и проколола его палочкой. Нох вставил в ранку и протолкнул краешек золотого кольца. Затем он сжал его щипцами.

Оллиройс выпрямился. За столом кто-то изумлённо охнул, все заговорили, завскрикивали, принялись постукивать по столу. Красный, улыбающийся Оллиройс протискивался к своему месту, его теребили, хлопали по плечам.

– Мистер Робертсон! – перекрикнул я общий шум.

Моряк растерянно поднялся, подошёл к Эвелин, затем к Ноху. В его левом ухе уже сидела железная серьга, так что золото украсило правое. За ним свои кольца получили Джоб, Джейк и Бэнсон. (Толстяк чуть не плакал от смущения и гордости.) Мистер Бигль, пожилой джентльмен, стойко перенёс боль и принял награду с серьёзным лицом, с достоинством.

Наконец, дело дошло до главного.

– Мистер Эдд! – возгласил я.

Мальчишка недоверчиво посмотрел на брата, затем на меня, медленно полез из-за стола. Он подошёл, растерянный и счастливый. Когда ему проткнули мочку уха, у него на глазах выступили слёзы, но их вполне можно было принять и за слёзы счастья. Он унёс кольцо, гордо подняв голову.

– Мистер Корвин!

Малыш поспешил к нам и, закусив губу, принял своё кольцо. Они уселись на своих местах, с прямыми спинами, молчаливые, взрослые.

Нох и я утяжелили свои уши последними. И ещё три пары колечек потоньше мы вручили миссис Бигль, Алис и Эвелин. Мы предполагали, что дамы сами решат, носить ли их в ушах или просто оставить как память.

Этот день был самым счастливым из всех проведённых нами на острове.

УГОЛЬНАЯ ПЛАНТАЦИЯ

Медленно потянулось время. В доме был наведён порядок, комната близнецов получила новую стену, у бочек с порохом поднялась свежая кладка.

Провианта было вдоволь, имелась пресная вода, фрукты. Мы не испытывали нужды ни в чём. И вот неизбежно стали привыкать к безделью и сытости. Ах, если бы я знал тогда, к какой это вело опасности, какие беды и потрясения готовило нашему маленькому миру! Но я был беспечен, наивен и юн. Я воображал, что мои матросы, давшие клятву на крови, будут вечно мне преданы, и неизменно совестливы, и непритязательны, и послушны. Сколько раз я видел потом в своей жизни, как вчерашние друзья становились врагами – из ничего, на пустом месте, даже в том случае, если им и нечего было делить и желать. А в нашей компании было чего желать! Да, нас сплотила общая беда, мы сроднились и сблизились, но если бы эта компания поквасилась бы ещё немного в довольстве и благополучии, то скоро, очень скоро в ней проросли бы ядовитые корешки, и в головы пришли бы желания – кушать окорок, а не солонину, и не с медных, а с серебряных блюд, и пить не стаканчик рома, а сколько захочется, и обладать волей и властью разрешать или отказывать в этих желаниях, а ещё – иметь право владеть женщиной, когда их на острове всего две, а мужчин шесть, молодых и здоровых. Да ведь Стив преподал уже мне этот урок, некоторым образом предупредил, но я был склонен идеализировать людей, и заблуждение, что всегда будет так, как мне видится, не покинуло меня, и грёзы не оставили моих мыслей.

Но меня спасли.

Как-то раз Нох отвёл меня в сторонку и, смущаясь и нервничая, стал рассуждать.

– Нужно нашим людям найти какую-нибудь работу, – сказал он. – Если не найти, то придумать. Матросы слоняются без дела, выпрашивают у миссис Бигль ром, курят трубки до одури. Скоро начнут тосковать, потом ссорится. И поверьте, мистер Том, беда уж будет тут как тут.

Он посопел, подёргал плечом и продолжил:

– Мне один семинарист, студент, говорил на латыни учёные слова, которые потом переводил. Так вот, он среди прочего возглашал: “Праздность – мать всех пороков”. Как будто бы про нас, а?

Поразмыслив, я не мог не согласиться с ним. А согласие это подразумевало действие. В тот же день я собрал всех мужчин и произнёс перед ними речь.

Джентльмены! – сказал я. – Самое горячее моё желание, и думается, что и ваше, – покинуть этот остров и вернуться домой, в Англию. Единственный способ сделать это – зажигать каждый день дымный костёр на вершине скалы. Остров мистера Оллиройса отсюда даже не виден, но дым он заметил, потому и приплыл. Так если где-то вдали будет плыть корабль, то, увидев дым, он не пройдёт мимо. Но чтобы поддерживать дым над островом, нужен уголь, а он у нас заканчивается. (На самом же деле это было не так.) Поэтому. Необходимо. Отправиться на Большой остров и заняться там пережиганием деревьев на уголь. Мистеру Ноху знакомо это ремесло, ему лишь нужны помощники. Затем. Скоро у нас выйдет вся мука, и мы останемся без хлеба. Поэтому. Нужна вторая команда людей, предпочитающих работать с землёй. На месте, где деревья будут вырублены и сожжены, нужно вскопать поле и посеять то зерно, которое мы ещё не съели. И ещё. Мы не можем каждый день есть солёное мясо из бочки. Стоит поберечь желудки. Нужна здоровая пища. Так что без свежей рыбы нам не обойтись. Давайте решать, джентльмены.

Всё сладилось легко и быстро. Сдружившиеся во время обороны дома Джейк и Бэнсон вызвались помогать Ноху жечь уголь. После выздоровления к ним должен был присоединиться Даниэль. Земледельцами захотели стать Оллиройс, Джоб и Робертсон. Меня, как эсквайра [42] (а не потому, что был ранен), единодушно и твёрдо решено было не допускать к тяжёлым работам. С большим трудом я вытребовал право хотя бы заниматься ловом рыбы – вместе с Эддом и Корвином.

Команда наша взялась за дело с неожиданным азартом. Утром следующего дня, погрузившись на большой плот, распевая песни, все мы, включая мальчишек, отправились на Большой остров. Совсем недавно я, повинуясь безотчётному порыву, объявил этот остров территорией Британии. Думается, я имел к тому основания: если война была натуральная, то почему бы не иметь места натуральному же трофею [43]?

Мы пристали к уже знакомому нам месту на берегу, перенесли к роднику инструменты и вещи. Синей струйкой потянулся вверх лёгкий дымок – миссис Бигль занялась приготовлением обеда. Мужская же команда, отойдя в сторону ярдов на сорок, углубилась в лес. Мы наметили будущее поле, и сразу три пилы вгрызлись в стволы деревьев. Застучали топоры, обрубая ветви. В полумраке зарослей всё отчётливее стал обозначиваться проём светлого, пустого пространства.

Побывали с визитом и гости. В полдень четверо бывших пиратов с угрюмыми лицами поприветствовали нас издали, понаблюдали за спорой работой. Через час удалились в сторону форта. Стива с ними не было.

Четыре дня мы валили и распиливали деревья, на пятый Нох отвёл своих помощников в сторону и принялся колдовать. На дне глубокой ямы он выложил шалашик из сухих веток и обложил его толстыми смолистыми сучьями. Потом внутри шалашика зажёг огонь. Столпившись на краю ямы, мы засмотрелись на тихую и странную картину – как откуда-то из тёмных недр под ногами потёк светло-синий, но быстро темнеющий дымок. А Нох, почти невидимый на дне ямы, вдруг сердито и громко завопил:

– Что стоите?!

Его помощники, очевидно, знали, что он имеет в виду. Они спешно стали хватать лежащие рядом в штабеле длинные, расколотые вдоль куски древесных стволов и опускать их вниз, в руки бегающего по тёмному дну Ноха. Он их хватал и как-то ловко и быстро укладывал вокруг разгорающегося огня. Плотный слой белеющих светлой сердцевиной плах поднимался всё выше, и Нох прыгал по его верхушке, с громким стуком укладывая сырое тяжёлое дерево. Вот эта рукотворная решётка поднялась вровень с краем ямы, затем и выше, и дым уже широким и едким столбом выхлёстывал сквозь её щели, а Нох бегал кругом наверху, по земле, и всё поднимал, и всё увеличивал древесную гору.

– Пора! – снова завопил он, отпрянул, кашляя и вытирая слёзы, от дымного облака, а его помощники стали вдруг забрасывать эту гору кусками дёрна, с травой и корнями, и землёй, землёй…

– Быстрее! – отчаянно взвыл Нох, откашлявшись, и бросился обратно, на помощь к своим.

Быстро, по кругу, они закрывали кучу, а упрямый, стремительный дым то и дело находил дыры и щели и рвался с каким-то даже свистом наружу, и Нох с помощниками, мелькая чёрными, в саже, лицами, хватали куски и комья земли и запечатывали эти щели, наваливая всё больше и больше.

– Теперь следите! – пружинным чёртиком прыгал Нох вокруг притаившегося вулкана. – Как только просочится дым – тут же заваливайте, глушите его! Сгорит дерево без доступа воздуха – будет у нас добрый уголь. Сгорит на воздухе – будет только зола. Следите!

Странное впечатление производил массивный земляной конус, стоило лишь представить, что там, внутри, под толстым слоем дёрна клокотало и билось, как в преисподней, несносное пекло.

В воскресенье, в день отдыха, на нашем острове стояла первая бочка со свежим древесным углём. С этого дня, в строгой очерёдности, Малыши и мистер Бигль следили за костром на вершине скалы.

Так и пошло – за один день костёр съедал половину бочки угля, так что его не успевали подвозить. Но когда поднимался заметный ветер, рассеивающий дым, огня на скале не зажигали, экономили уголь. Тогда бочки скапливались на берегу у причала.

ГЛАВА 14. ЧЁРНЫЙ ЖЕМЧУГ

Рана на моём плече понемногу затягивалась, я уже мог шевелить рукой. Целебный морской воздух, долгий сон и хорошее питание сделали своё дело. Однако никакое лекарство не подействовало бы на меня столь благотворно, как сердечная теплота и забота Эвелин. В самый первый день, когда рана была ещё горячей, Эвелин стянула её рваные края и полчаса стояла надо мной неподвижно, зажав их пальцами. Только после того, как они прилипли друг к другу и ссохлись, она, посыпав на рану какой-то растёртой травы, наложила тугую повязку. Единственным неудобством от этого было то, что несколько дней мне пришлось прожить с наклоненной к левому плечу головой. Со стороны, наверное, казалось, что я играю на скрипке.

ОСТРОВ ЛОКК

Вскоре я уже мог шевелить рукой, и раз в два дня, когда Эдд и Корвин были свободны от своей вахты у костра, мы отправлялись на рыбную ловлю. Это было своего рода праздником, как для Малышей, так и для возвращавшихся вечером усталых работников: в этот день их ожидал ужин с чудесной свежей ухой – вместо жёсткого солёного мяса.

Мы нашли очень ловкий способ добывать рыбу. Вода в озере была тёплой, хорошо прогреваемой солнцем, и рыбьи стаи бурлили в ней, как горох в кипящей кастрюльке. Но нам была нужна крупная рыба, а не та мелочь, что сама лезла в сеть. Поэтому мы переделали мой старый плот: убрали с него короб, а сундуки перенесли к средней мачте. Здесь же стояла наполненная водой небольшая бочка.

На корме ровными волнами складывали сеть, к нижнему краю которой были привязаны грузики. Плот медленно двигался по озеру. Я лежал лицом вниз на носу плота и смотрел в синюю прозрачную воду. Заметив подплывающую достаточно большую рыбину, я кричал:

– Давай!

Малыши, стоя на корме, разом сбрасывали сеть в воду, и глупая рыба въезжала носом во внезапно возникшую перед ней ячеистую стену. Малыши дружно тянули за шнуры, привязанные к грузикам, сеть, заворачиваясь, как кошель, подтягивалась к плоту. Добыча плюхалась в бочку, сеть снова расправлялась и укладывалась на корме, и плот продолжал медленно скользить вперёд.

Ну а в те дни, когда мальчишки дымили на скале, я разъезжал на плоту один.

Когда рана моя стянулась в гладкий розовый шрам, а к руке вернулась способность двигаться, я решил попытаться достать со дна свой двуствольный пистолет. Подогнав плот к тому месту, которое мне указали разбойники, я сбросил вниз якорь.

Глубина здесь была совсем небольшая, ярда три-четыре. Нырять же я умел. К тому же использовал одну уловку. На палубе лежал тяжёлый камень, обвязанный верёвкой. Я брал в руку его верёвочную оплётку, приподнимал над палубой и вместе с ним прыгал, и уже не было нужды ввинчиваться в воду с помощью лягушачьих гребков руками и ногами. Камень утягивал меня вниз с мощной, стремительной силой, и я опускался на дно всего лишь за пару секунд. Затем, вернувшись на плот, я втягивал за верёвку камень обратно, приготавливая его для следующего прыжка. Но была одна сложность: когда я уходил на достаточно большую глубину, в уши вдруг начинало давить, да так, что от боли в глазах прыгали красные пятна. Если кому-то придётся испытать подобное – вот секрет, которому меня обучили ещё портовые грузчики в Бристоле. Нужно немедленно зажать двумя пальцами нос, – очень сильно, – и так же сильно попытаться выдохнуть воздух. Именно через зажатые ноздри. Воздух давит изнутри на перепонки ушей, происходит что-то вроде щелчка – и всё. Боль снимается, как только водяная пробка, давящая в уши, подпирается изнутри собственной, воздушной.

Пистолет я нашёл почти сразу. Он призывно поблёскивал металлическими частями, отчётливо выделяясь на светлом песчаном поле. Подцепив со дна свой драгоценный предмет, я прихватил одну из лежащих рядом с ним раковин, даже не отдавая себе отчёта – зачем. То ли попробовать, не сгодится ли мясо улитки в пищу, то ли просто, чтобы не всплывать с пустой рукой. Пистолет я отложил, рассчитывая всерьёз заняться его чисткой уже на берегу, а раковину, пользуясь ножом, оставленным мальчишками в сундуке, раскрыл.

Раскрыл – и ослеп.

В глаза мне метнулся свет такой красоты, что я не поверил себе. В улитке, в мягких, студенистых тканях лежала жемчужина, величиной с ноготь моего большого пальца. Влага и нежность, блеск и перламутр. Волшебная слезинка скользнувшей когда-то над Землёй звезды. Мечта. Сон из детства.

Осторожно вынув розовато-белый шарик, я не стал класть его в сундук или карман (показалось, что нежной жемчужине там будет больно), а положил её себе на язык. И так, с этим перламутровым колобком под нёбом, я вновь спустился на дно и вернул раковину на её место.

Дома я завернул находку в уголок платка, спрятал под подушкой и уединился. Я забыл про еду и про сон и не замечал – день сейчас или ночь. Я стал одержим страстью, которая, думается, хорошо знакома многим ремесленникам и мастерам и которая есть не что иное, как ощущение восторга, любви и боли, сходная, быть может, с ощущениями женщины, рожающей ребёнка, с той лишь разницей, что это не плод плоти и крови, а безмолвный предмет с заметным очень немногим из смотрящих на него огонёчком, искоркой, мерцающей из его непрозрачных маленьких недр, соткавшейся из тепла рук, любви и старания.

В куче деревянного хлама я отыскал кусок старого, хорошо сохранившегося английского бука. Это был муаровый бук. Судя по кольцам, возрастом лет в четыреста. Выпилив из него кубик, я колдовал над ним два дня. На третий – работа была окончена. На ладони у меня покоилась маленькая шкатулка. Отшлифованные безупречно, чуть выпуклые бока, плоская крышечка, четыре, едва намеченные в уголках, ножки. И – сказочная, причудливая паутинка нежной муаровой текстуры. Внутри этого домика, на подкладке из зелёного бархата, и поселилась моя гладкая, медленная, бело-розовая капля. (Бархат я вынул из футляра для увеличительного стекла. Туда я вклеил другую ткань.)

В этот день я ушёл к Жуку, сел на его могучую спину-платформу и стал ждать некоего события. Я был уверен, что оно произойдёт. Оно и произошло.

Лёгкими, почти неслышимыми, шагами на пустынную и тихую площадку вышла Эвелин. Я подвинулся, освобождая краешек, хотя свободного места было предостаточно. Она села рядом. Мы долго молчали, глядя на бескрайнюю гладь океана. И вот, я протянул ей шкатулочку. И тихо сказал:

– Вы – моё сердце.

Она осторожно подняла крышечку и с быстрым вздохом, даже, кажется, стоном, воскликнула:

– О!

И замерла. Потом неуверенным, томительно-долгим движением прислонила голову к моему плечу.

Не знаю, сколько прошло времени. Она отняла голову от моего плеча, а взгляд – от нашей жемчужины и тихо спросила:

– Это с корабля? С “Дуката”?

– Только кусок дерева. Шкатулку из него сделал. Жемчужину нашёл случайно, в раковине, в лагуне нашего острова.

– Здесь? У нас? Вот в этом вот озере?!

И, помолчав, вскинула на меня сияющие глаза:

– Вот уж действительно “Остров “Локк”!..

После, вечером, я поднялся на вершину скалы, встал возле догоревшего костра и, глядя сверху на белые камни, зелёный лес и синее озеро, почти шёпотом, тихим, дрожащим от счастья голосом спросил:

– Ну что, белый камушек. Получил имя?..

АЛИС И БЭНСОН

А Бэнсон за время, прошедшее со дня гибели корабля, невероятно, поразительно изменился. Пропал человек, являющий собой необъятную, пухлую тушу. Исчезло создание с робким виновато-счастливым лицом. Свежий воздух, жёсткая постель и многодневные труды сожгли в нём изрядное количество жира. Сейчас он уж не сгодился бы на роль носорога. Во всяком случае, не того носорога, расписанного красным и жёлтым тестообразного кома, ковыляющего по палубе “Дуката” с бутафорским рогом, нет. Теперь, если бы ему в ту же роль – то только как мощному зверю, проворному, несокрушимому, хозяину саванны. Изменилось даже выражение его лица, добродушно-виноватое, детское, робкое. Нет, доброта в его лице осталась, но это была не прежняя беспомощная покорность. Теперь это было некое тёплое и спокойное простодушие чувствующего личную силу человека, то простодушие, которое уместнее назвать бесхитростностью и которое есть краеугольный камень тех столпов характера, что именуются – воля, совесть и честность.

Все мы радовались этому новому в Бэнсоне, хвалили и одобряли его. Мне было особенно приятно то, что рядом сильный, надёжный и преданный друг.

Вот только маленькой Алис эта метаморфоза принесла много хлопот. Ей пришлось разрезать и шить заново всю одежду Бэнсона, от рубашки до грубой матросской куртки.

Именно в это время Бэнсон и Алис стали неразлучны. Переложив свою часть домашних забот на Эвелин и миссис Бигль, Алис каждое утро всходила вместе со всеми на плот и работала рядом с Бэнсоном на выжигании древесного угля. Обратно эта парочка возвращалась усталая, но с неизменными счастливыми улыбками. Даже в присутствии всех нас они научились уединяться, близко склонившись друг к другу и обсуждая какие-то им одним известные дела.

В один из обязательных для всех дней отдыха Бэнсон присел рядом со мной и долго не решался заговорить. Хорошо зная его застенчивость, я, чтобы подбодрить, несколько раз шутливо толкнул его в бок. И вот он решился.

– Мистер Том, – произнёс он, вытирая пот со лба. – У нас ведь нет священника?

– Нет, – озадаченно ответил я и вдруг, сообразив, в чём дело, развеселился и добавил: – Даже какого-нибудь пребендария из сельской церкви!

– Это ужасно, – горестным голосом вымолвил он.– Как же быть нам с Алис? Мы же не можем без священника стать мужем и женой?

Я встал и положил руку ему на плечо.

– Подумаем, – сказал я, стараясь быть серьёзным. – Наверное, эту проблему можно решить.

Я поговорил с Нохом, и в тот же день мы предприняли необходимые действия.

После обеда я попросил всех остаться за столом, и мои товарищи, привыкшие к тому, что сейчас последуют какие-либо новости или совместное решение какого-то вопроса, поудобнее устроились на своих местах и приготовились слушать.

– Мы находимся на британской территории,– сказал я, – ранее никем не открытой и не отмеченной в морских картах. Поскольку эта земля стала обитаемой, то как-то нужно начинать вводить на ней принятые в королевстве законы. Но прежде всего следует определить юридический статус этой территории. Предлагаю – графство. По-моему, ничем иным, как графством её назвать нельзя.

– Графство, – с готовностью подхватил Нох. – Именно. А?

Он обвёл всех вопрошающим взглядом. (Полное и охотное согласие.)

– Так получилось, что нашему маленькому островку уже дано имя: “Локк”, – продолжил я. – Предлагаю этим именем назвать и графство. И объединить в графстве Локк кроме нашего острова тот, на который нас вынесла шлюпка, назвав его “Корвин”, сами понимаете, почему, и тот, с которого приплыл мистер Оллиройс, назвав его “Эдд”, если мистер Оллиройс не возражает.

О, какая буря восторга поднялась в этот миг! Все хлопали ладонями по столу, смеялись, кричали. Оллиройсу торопливо объясняли, что Корвин однажды остался на острове у пиратов, чтобы предупредить всех в случае беды, а канонир отмахивался, говоря, что уже знает-знает, и, перекрикивая всех, восклицал, что Эдд, непременно Эдд!..

Я поднял руку, дождался тишины.

– Кроме того, из документов графства у нас есть лишь календарь, да судовой журнал “Дуката”, а ведь мы имеем уже собственную историю, включающую в себя даже небольшую местную войну. Выигранную нами, кстати, под славным британским флагом!

Здесь я снова поднял руку, останавливая разрастающийся радостный шум.

– Поэтому. С сегодняшнего дня мы будем вести протоколы и другую документацию графства. Помимо того, что мы сохраним принятый в Англии порядок и законоустройство, нам будет что предъявить капитану корабля, который нас заберёт отсюда.

Нох, умеющий писать положительным, ровным почерком, получил стопу чистой бумаги, перо и чернила. Он важно потёр руки, придвинул к себе лист и под общими взглядами, в тишине, вывел: “Графство Локк. Протокол первый собрания совета графства”. Затем он поднял и показал всем этот лист с ещё влажными чернильными строками.

– Секретарь у вас теперь есть, – произнёс он при этом. – Остался ещё очень важный вопрос: шериф, или начальник графства.

– Мистер Том, эсквайр, кто же ещё! – воскликнул Оллиройс.

После единодушного одобрения Нох принёс найденные мною в каюте капитана Библию и серебряное распятие, и я выступил с импровизированной клятвой, напыщенной, вычурной и пространной, о чём вспоминать стыжусь.

Вот так я официально вступил в должность.

Это событие имело одно очень важное последствие: мы сделали резную полку и прикрепили её в нашей столовой на стене. На полке поместились Библия и крест, и после ни одна трапеза у нас не начиналась без совместной молитвы. (Разумеется, молчаливой: я не хотел, чтобы лишний раз напоминала о себе разница в верованиях. Пусть молится каждый по-своему, что с того! Ведь известно, что все мы – дети единого Бога.)

Итак, все возможные в нашем положении процедуры были предприняты, пора было выполнять обещание, данное мною Бэнсону. Осторожно и внушительно мы объяснили Алис возможную форму бракосочетания, как официального события, занесённого в протокол графства и скреплённого чтением нужных мест из Библии. И убедили её, и получили согласие.

Через неделю, в воскресенье, я, как шериф графства Локк, объявил Алис и Бэнсона женой и мужем. (Стоит ли говорить, что к этому событию для них были отлиты золотые колечки.) Событие было аккуратно занесено в бумаги графства. Нох вручил им копию для предъявления в церковь по прибытии в Англию.

Все остальные получили два дополнительных выходных, и праздник на нашем острове продолжался три дня.

Ром смешали с вином. У миссис Бигль нашлись имбирь и корица, сахару же было в избытке. Из фруктов, в изобилии растущих на острове “Корвин”, сделали сок. И пили настоящий английский пунш, именно настоящий, из пяти ингредиентов: ром, вода, вино, сок, пряности. Горячий, терпкий. Изысканный напиток для прекрасного праздника.

Бигли по-прежнему жили в первой комнате, соседствуя с Эвелин. Две следующих занимали Джоб, Джейк, Даниэль, Робертсон, Нох и Оллиройс. Малышей перевели в мою каюту. В шестой остался арсенал, а в последней поселились Алис и Бэнсон. Я же, неожиданно для самого себя, обосновался в новом жилище, и для этого, как сами увидите, были причины.

ТАЙНА ТЁМНОГО ГРОТА

Все мои мысли и стремления объяла внезапная страсть: жемчуг.

Целые дни напролёт я проводил на своём плоту, дефилируя по мелководным окраинам озера. Чаще всего – у дальнего берега, противоположного нашему песчаному пляжу: именно здесь встречались самые большие скопления раковин.

Совершенно не разбираясь в качестве и ценности жемчужин, я выбрал, разумеется, дилетантскую шкалу оценки, руководствуясь исключительно интуицией. Наиболее, по моему мнению, красивые и крупные, помещал в специальный плоский ящик, где для каждого перламутрового ядрышка невысокими перегородками было отделено своё место. Остальные, не очень приглянувшиеся мне, я складывал в мешочек из мягкой фланели.

Занятие своё я не открывал никому. Это была наша тайна, моя и Эвелин.

На ночь я приставал к берегу и укладывался прямо на плоту на матрас, накрытый тем самым беличьим одеялом из капитанской каюты. Утром, едва позавтракав, я плюхался в остывшую за ночь воду. Каждая новая раковина, поднимаемая мною на плот, вызывала во мне тревожный и сладкий трепет: “Что там?”

Наконец, я донырялся до того, что глаза мои, разъеденные солёной водой, покраснели и постоянно слезились, и в ушах время от времени возникала какая-то пробка, которая приводила даже к некоторой глухоте. С большим трудом я заставил себя сделать перерыв и не опускаться под воду до тех пор, пока хотя бы не излечатся глаза. Но это свободное время я должен был потратить с пользой.

На дальнем краю леса я выстроил домик. Длинная полоса зарослей, стискиваемая с одной стороны озером, с другой – скалами, здесь совершенно истончалась, и последними росли пять деревьев, одно большое и четыре маленьких. Между ними образовался уютный пятачок, песчаный круг диаметром в пять с половиной шагов. Здесь, натаскав брёвен, я поставил сруб из трёх стен. Задняя была несколько утоплена в скалу, боковые встали вплотную к стволам деревьев. Перед пустым проёмом (со стороны озера), который я оставил вместо четвёртой стены, был сложен очаг, из простых грубых камней. Он радовал меня тихим потрескиванием горящих поленьев и тем, что тепло его огня забиралось внутрь сруба, дым же оставался снаружи. Однако первый же прилив принёс мне грусть и досаду. Вода не дошла до сруба, но вползла в очаг и подняла угольки и золу. И край озера пред моим новым домом оказался как бы забрызган бестолково и неопрятно толкущимися на воде чёрными крошками. Очаг пришлось убрать.

Но не отступать же от задуманного! И я сделал камин. Да, в помещеньице четыре на четыре шага. Вдоль всей задней стены, у тесаных брёвен – просторная тахта, перед ней, слева у входа – низкий круглый стол, а справа – миниатюрный, но настоящий, по всем правилам, английский камин. Именно английский, с четырьмя отверстиями-карманами по бокам, которые греют и сушат воздух, с округлым порталом, и не с печной задвижкой, а скрытым каминным шибером, медная ручка которого выступала наружу в укромном уголке. Да, маленькие помещения всегда очень уютны, но даже в самой крохотной комнатке, в уголке можно пристроить ещё более крохотный камин, и уж уюта-то он не убавит, будьте уверены!

Из толстых досок настелен добротный пол. На тахте – пара матрасов, тонкий, но очень широкий тюфяк в белом постельном белье, белые же несколько подушек, верное беличье одеяло. Между тахтой и столом, на полу – бочонок с водой, сундук и та самая сумка из жёлтой кожи со всеми известными сокровищами.

Плоская крыша. Жердь для просушивания рыболовной сети. Короткий причал для плота. В стороне, меж деревьев, старательно сбитая, укромная кабинка, понятная, неизбежная, с дверцей и отверстием в полу.

Мой новый, маленький, нетревожимый мир.

Крышу я настелил плотную, непроницаемую для дождя, в три слоя. Сверху на неё положил несколько рядов широких пальмовых листьев, не от необходимости, а скорее под влиянием детских романтических образов. И на эти листья время от времени я подбрасывал зёрен или хлебных корочек, и там с какого-то времени стали торчать большие внимательные попугаи, то зелёный, то жёлтый, то красный.

Проснувшись после первой ночи, проведённой в новом жилище, я почувствовал какую-то необыкновенную лёгкость и чистое, сладкое, как звон колокольчика, ощущение бодрости и здоровья. Сквозь приоткрытые веки, путаясь в ресницах, в зрачки заскакивали огненные искорки – блики яркого солнца, роящиеся подобно тучке мошкары на трепещущей поверхности озера. Странная, забытая нега из детства. Поддавшись порыву, я сам для себя захотел почудить и дурашливо, по-детски, гугукнул. И только после этого припомнил, что разбудил меня какой-то странный звук. Вот звук повторился, процарапался где-то внизу, над самым полом. Я замер, медленно и сонно соображая, что бы это значило, и долго так лежал, а когда понял, то оглушительно, со слезой, с подвыванием расхохотался. И между волнами смеховых судорог, икая и задыхаясь, раз за разом пытался повторить этот звук, сымитировать, ведь не ответить ему было невозможно, потому что это кричал попугай в мою каминную трубу.

Отсмеявшись, я встал, зашвырнул на крышу пару кусочков хлеба и, войдя по пояс в воду, медленно и блаженно умылся.

“Всё!” – мысленно сказал я сам себе. – “Сегодня отдыхаем последний день”.

Действительно, домик закончен, глаза утратили красноту и перестали слезиться. Можно было снова нырять за раковинами. Ну а в это свободное время мне захотелось пройти по моему краю острова, отдалённому и скалистому, и совершенно мне не знакомому.

Сразу возле моей хижины песок заканчивался, и в озеро острыми камнями входили скалы – всё более и более отвесные и высокие. Из воды перед скалой торчали несколько довольно высоких осколков. И вот за одним из этих каменных клыков я вдруг обнаружил расщелину, узенький грот, уходящий внутрь скалы. Я осторожно спустился в воду, подобрался к расщелине и медленно поплыл в темноту. Часто останавливаясь, я принимал вертикальное положение и, давая глазам привыкнуть к полумраку, зависал в воде, слегка пошевеливая ногами. Во время одной такой остановки внизу почувствовалось песчаное дно.

Вернувшись, я поспешил к хижине. Здесь я на скорую руку сколотил плотик, на котором разместились небольшой очажок и связка смолистых веток.

Снова поплыл я в грот, толкая перед собой плотик с горящим на нём костерком. Поворот, ещё один. И вдруг – пустое пространство, пещера, свод и дальние стены которой почти терялись за пределами света моего костра. Не торопясь, я оплыл подземное озеро по кругу. В трёх местах в глубь скалы уходили ещё трещины. Одна – короткая, каменный свод которой почти сразу уходил под воду. Две других – узкие, с острыми изломами, неопределённо длинные.

Треск костерка в давящей тишине. Тени на близких стенах. Моё дыхание.

Тихо переступая, я дошёл до середины грота, повернул назад. Вдруг нога моя наступила на что-то странно знакомое, и через мгновение я догадался, на что. Набрав в грудь воздуха, я опустился под воду и, нащупав предмет под моей ступнёй, поднял его наверх.

Крупная, тяжёлая раковина. На пути к выходу я нащупал, достал и положил на плот ещё три.

В хижине, протерев слезящиеся от дыма глаза, я присел к лежащим на столе раковинам. Одна пустая. В двух – небольшие, с горошину, жемчужинки. В последней – громадная, безупречно круглая, тяжёлая, влажная.

Чёрные . Все три – совершенно чёрные, до синевы, до воронёного блеска.

Немыслимая, невозможная красота.

Так не бывает!

ГЛАВА 15. ДРЕВНЯЯ ИГРА

Вот так и было. Эвелин тоже заразилась этой страстью, и каждый день с нетерпением ждала вечера, когда я раскладывал перед ней свой дневной улов. Иногда мы, уставив столик зажжёнными свечами, сидели до глубокой ночи, то болтая и смеясь, то молча, рассматривая и перебирая гладкие перламутровые ядрышки. Их было уже довольно много, мне пришлось сделать второй ящик (а через какое-то время – и третий), но сколь много бы их ни было, лицо каждой мы знали и помнили. Некоторые получили даже имена. Таких было три – розовая, чёрная и белая с зеленоватой полоской. “О”, “Светлячок” и “Негрита”.

Ну и, когда мы таким образом засиживались, я брал подушку и отправлялся спать на плот, в гамак, растянутый между мачтами, а Эвелин устраивалась в хижине, на беличьем, с сладковатым запахом, одеяле.

ПОТЕРЯВШИЙСЯ АНГЕЛ

Дороже всех земных благ для меня была возможность общения с Эвелин. Странностью, недосмотром какого-то далёкого волшебника было само её присутствие рядом со мной. Её интерес к событиям моей жизни, мечтам, рассуждениям и всем моим занятиям воспринимался мной как любопытство девочки-ангела, которая тайком вышла в нашу земную жизнь погулять и запамятовала, где находится её дверочка в небо. И я так осторожно, так нежно, так тщательно клал цветные кирпичики в растущий храмик наших отношений, что само это строеньице иногда начинало облекаться в оболочку самостоятельного существования, и даже становилось как будто одушевлённым, живым. Соединялся из частичек слов и поступков и зримо вставал передо мной тёплый, загадочный талисман [44].

Именно так мне виделось это. А иначе чем, как не его дарами объяснить те восхитительные, поистине волшебные ощущения, которые прилетали вдруг в некоторые минутки нашего нахождения рядом друг с другом, пусть даже очень редкие. Я их помню наперечёт – наше “доброе утро”, там, на песчаном пляже, когда я проспал два дня подряд, и её сострадание мне в ограбленном арсенале, когда только лишь один невесомый её поцелуй пронёс меня сквозь цепочку решений и действий, спасших нас от беды, и приклон её головы к моему плечу, когда была шкатулочка с “О”, и ещё один миг неземного очарования, хлынувшего за тот край, где человеческое ощущение уже невозможно. Это было видение комнаты-вселенной.

Странное событие, и произошло оно странно. Была ночь. В хижине горели свечи – три в подсвечнике на столе и одна – у противоположной стены и повыше – на полке камина. В самом камине медленно тлели два коротких толстых полена. На тахту был поднят сундук, и крышка его откинута. В ней лежали фрукты, кажется, манго и авокадо; желтели согнутые пальцы банановой грозди; чуть наклонилась мохнатая снаружи бурая чаша – половинка рассечённого кокоса с собранной в неё белой мякотью, и одно сморщенное, из бочки, английское яблочко. У круглого низкого стола – два стула с ажурными спинками, витыми, высокими. На столе, рядом с подсвечником – золочёное блюдо со сваренной миссис Бигль сладкой пастилой, пузатая тёмно-зелёная бутылка с ромом и один серебряный стаканчик из жёлтой сумки. Весь остальной круг стола занимал городок-замок, который мы с Эвелин возводили из золотых монет, ярких морских камешков, мимолётных и покорных предметов (кусочки прессованного душистого табака, буковая шкатулочка, игольница, футляр от увеличительного стекла, плоское обрезанное яблоко, квадратный и длинный брусок оружейного свинца, второй серебряный стаканчик, кусочек пастилы, бутылочная пробка). По гребню ломаной линии стены были выложены жемчужины. И на всём этом лежал неяркий свет. Как-то так получилось, что мы не сидели на этих витых ореховых стульях. Я и Эвелин вышли в ночь вроде бы на прогулку, и ступили на плот, и отдалились от берега. И здесь мы обернулись и замерли. В чёрном объёме пространства висел жёлтый квадрат комнаты. Жёлтый свет свечей и оранжевый – камина наполняли этот квадрат мягким мерцанием. Отсветы его лежали на фруктах и фруктовом ноже, блестящем, белеющим, с длинной, скрученной в винт тонкой ручкой и коротким, но широким лезвием, на тёмной зелени бутылочного стекла, на бревенчатых стенах. Янтарными кругами от свечей была покрыта кирпичная кладка камина, спинки стульев, сундук, одеяло, и сливался с этими кругами тусклый блеск золота. А ножки стола и стульев, и основание камина терялись в чёрном, внизу. Если забыть совсем, что передней стены нет, то чудилось, что это не что иное, как способность видеть сквозь стену. И в то же время наслаивалась, вкрадывалась иллюзия, что жёлтая комната с камином и фруктами – это лишь уголок затемнённой громадной залы, в которой покачивается плот, а стены и потолок её – темнота и низкое небо. Непередаваемое ощущение реального бытия в нереальном пространстве, к тому же переживаемое вдвоём – не была ли это ожившая, собственной персоной, одна из несбыточных грёз – сказок, в которые в мире взрослых не принято верить?

Мы медленно подплыли обратно, вошли в эту объёмную, красками янтарных тонов писаную картину, и Эвелин восторженным и счастливым голосом сказала:

– Вот, мы живые люди, а стоим в волшебстве, которого не бывает!..

Мне казалось, что я хожу, не касаясь стопами земли – так мне было хорошо рядом с ней.

Теперь я знаю – единственный путь испытать чистейшее, неподдельное, человеческое счастье – это научиться видеть в другом человеке ангела.

БЕДНЫЙ ПОПУГАЙ НОХ

Однако моя счастливая, уединённая жизнь имела и вторую сторону: я почти не появлялся в большом доме, а значит, не знал о событиях и настроении остававшихся там людей. Как хорошо, что там находилась пара мудрых и внимательных глаз!

Нох как-то раз заглянул ко мне в гости. Принёс свежий хлеб, сыр, солёное мясо. Я достал из бочонка только что пойманную толстую рыбину, порезал её на куски, нанизал на вертела. Мы нажгли углей в камине, обсыпали рыбу мукой и солью, сбрызнули соком лимона, положили поджаривать. Пока куски шипели на углях, Нох налил в стаканы вина, один протянул мне. Мы примостились у камина, поправляли вертела, позванивали стаканами.

– Ты, Томас, напрасно исчезаешь надолго,– проговорил старик.– Без капитана люди живут каждый сам по себе. С работой ещё справляются, но уже нехотя, больше по привычке. Как говорил мой семинарист, этот гаудеамус игитур [45], – “однообразная работа утомляет так же, как и безделье”.

– Что же, предложить людям поменяться на плантациях?

– Да и в этом проку мало. Если что-то и изменится, то ненадолго.

– Но ведь и моё присутствие немного что исправит. Да и не хочется возвращаться в пещеру. Мне здесь хорошо, в уединении, в тишине.

– Нужно какое-то событие, которое встряхнуло бы всех, нарушило однообразие жизни. Ведь скука, Томас, – она уже здесь. И многих она уже мучает.

– А если событие не случается, его нужно найти?

– Или придумать. А у кого это получится лучше, чем у капитана? Ведь вы у нас не просто так капитан, сэр?

И назавтра я наведался в большой дом.

– Мистер Оллиройс, – сказал я за обедом.– Мне помнится, вы говорили, что на вашем обломке была клетка с курами. Как по-вашему, что с ними сейчас?

– Мне не чем было кормить их, и я всех выпустил в лес. Выжили, конечно, но, скорее всего, одичали.

– А петух там был?

– Был, и не один, а как же.

– Так почему же мы до сих пор об этом не вспомнили, джентльмены? У нас есть все условия для разведения кур. Или кто-то откажется от настоящего куриного супа с лапшой?

– Или свежей яичницы? – поддержал меня Нох.

– Но этот остров ведь так далеко, – встревожилась Алис, растерянно взглянув на Бэнсона. – Его даже не видно!

– Дело трудное, согласен, – ответил я. – Но если мистер Оллиройс приплыл сюда на обломке доски, то не стыдно ли нам, джентльмены, бояться проделать тот же путь в надёжной, с парусом, шлюпке?

– Да кто тут боится! – завопил вскочивший Джоб. – Сидим тут, как в клетке, да мы хоть сейчас в путь!

Подпрыгнули и завизжали мальчишки, оживился и встал Оллиройс, взволнованно откинул длинные волосы Робертсон.

– Конечно, поплывём! – положил на стол тяжёлые кулаки Бэнсон.

– Вот как раз вас, мистер Бэнсон, – я постарался сделать значительную паузу, – хочу попросить остаться на Локке. (О, какой благодарный, полыхнувший счастьем взгляд я получил от Алис!)

– Меня? – опешил мой добрый Носорог. – Все едут, а мне оставаться?!

– А вот подумайте, мистер Бэнсон. Эдд и Корвин не останутся ни при каких обстоятельствах (Малыши мгновенно переглянулись, набрали в грудь воздуха, но я остановил их крик движением руки.) А из матросов кто не обрадуется возможности отправиться на невидимый остров, к неведомой земле? Все поплывут. Но ведь кто-то должен остаться на острове с женщинами? Рядом пятеро негодяев, вспомним об этом!

– Но почему я? – покраснел от обиды и огорчения Бэнсон. – Давайте бросим жребий, а, джентльмены!

– Подождите, мистер Бэнсон, поймите меня. Рядом – пятеро, и все мы видели, каковы они. Значит, здесь на время нашего отсутствия нужно оставить троих. Не меньше! Троих, которые будут мучиться и завидовать тем, кто уплыл. Зачем, зачем заставлять мучиться этих людей, если можно их заменить одним человеком? А вы, мистер Бэнсон, один стоите троих. А, джентльмены?

Моя дипломатия принесла свои плоды. Все были чрезвычайно довольны, и каждый счёл своим долгом с сочувствием и уважением похлопать Бэнсона по плечу.

Наутро было намечено отплытие.

День прошёл в подготовке, а вечером в моей хижине о трёх стенах сидели Эвелин, Алис, Бэнсон и Нох. Мы ели фрукты, Нох деловито поджаривал на углях рыбу. Притихший и грустный, толстяк старательно точил мой зелёный клинок.

– Носорог, – вполголоса сказал я, присаживаясь рядом. – Я благодарен судьбе за то, что она послала мне такого надёжного друга, как ты. И я никогда не стану лукавить или чего-то недоговаривать за твоей спиной. Я оставляю тебя здесь, потому, что всех остальных, понимаешь, всех, я должен увезти в это плавание. Им нужно сменить окружающий мир, нужны встряска, новые переживания. В сравнении с нами они обделены, например, женским вниманием. Им труднее, чем нам с тобой, выносить заточение на этом острове. То, что они заняты работой, – не спасает дела. Работа им приелась. Скоро придёт время, когда они начнут тосковать, потом злиться, потом будет бунт. Ты можешь это себе представить? Ну то-то. Вот я и стараюсь изловчиться так, чтобы не допустить этого. И ещё, я понимаю твои чувства, но давай вместе с тобой попробуем понять чувства Алис! Думаешь, ей без тебя не будет одиноко и страшно?

Склонившись над Крысой, мы не заметили, что все окружающие приблизились и молча присоединились к нашему разговору. Я поднял глаза. Алис смотрела на нас сияющими зелёными звёздочками. Она сразу переметнула взгляд на Эвелин, и та, понимающе улыбнувшись, сказала:

– Всё будет хорошо.

– И это не просто слова, – подхватил я. – Вот что, братцы, я думаю. Когда мы вернёмся, то курс, расстояние, удобное для причаливания место уже будут известны. Всё это я тебе, Бэн, расскажу. Потом. Мы погрузим в шлюпку еды, небольшой анкер с водой, – канонир уверяет, что вода на острове есть, – затем ружьё, пистолет, топор, – и вы отправитесь туда вдвоём с Алис. В маленькое свадебное путешествие. А? Это будет хорошо?

– Это правда? Это можно? – Алис обводила всех восторженными глазами, и вот на них даже выступили слёзки. – Мы поедем вдвоём? – она скользнула к тахте, села, пригладила Бэнсону волосы.

Он покраснел, вскочил, стал топтаться, пряча от нас глаза, наполненные счастьем. Потом переполнявшие его чувства рванулись наружу, и он, сгусток благодарности и доброты, вскинул руку и хлопнул меня по плечу. Моя голова дёрнулась, дрогнул позвоночник, подломилось колено. А Бэнсон выскочил наружу, сгрёб возившегося с чем-то у воды Ноха и швырнул его в небо. Потом поймал, вскинул руки и посадил на крышу. Мы громко, от души смеялись. Бэнсон ввалился в хижину, пал у тахты на колени, обхватил руками тоненькую талию Алис, уткнулся лицом в её живот. Она, смеясь, гладила и целовала его голову. Вдруг из камина послышалось хриплое подвывание:

– Я бедный попугай Нох, меня схватил злой великан и посадил на полку…

Бэнсон выпустил худенький стан, вскочил на ноги и треснулся макушкой о крышу. Дрогнула хижина, попугай наверху отчаянно заохал. Наш смех перешёл в шквальный, до визга и икания, хохот.

– Скорее… – выдавила между приступами смеха Алис, с изнеможением взирая на растерянного Бэнсона, – спасай… попугая!..

Мы долго ещё не могли успокоиться. Алис и Эвелин катались на тахте, я подпрыгивал на стуле, Нох тихо стонал, сев на корточки и уткнувшись лбом в стенку камина. Носорог, сидя на втором, пищащем и поскрипывающем стуле, хохотал, как будто бросал камни в бочку.

Шквал веселья мало-помалу улегся. Мы взялись за подгоревшую рыбу, всё ещё изредка смеясь и всхлипывая. Потом, когда все уже успокоились, Эвелин, посмотрев на меня, робко спросила:

– Может, ты тоже останешься? Пусть всех везёт Оллиройс.

– Вот уж этого нельзя,– мягко возразил ей Нох. – Команда всё время должна видеть своего капитана, иначе она забудет, кому должна подчиняться.

Утром мы отплыли.

ПЛАВАНИЕ НА ОСТРОВ ЭДД

Немного поработав вёслами, мы поймали ветерок, слабый, но достаточный для того, чтобы поднять парус. А когда впереди показался остров, все снова схватились за вёсла.

Оллиройс отвёл шлюпку немного в сторону и показал нам залив, совсем неглубоко вдающийся в берег, но имеющий пологие склоны, к которым легко можно было пристать. Несколько последних, сильных гребков, и нос шлюпки, поддёрнувшись кверху, вонзился в песок.

Мы ступили на берег, жадно разглядывая незнакомый нам остров. Эдд оказался не таким большим, как остров Корвин, но явно обширнее Локка. Выпрыгнувший первым на берег Оллиройс был так возбуждён, что не мог вымолвить ни слова. Задыхаясь от нахлынувших на него чувств, с трудом сглатывая слюну, он манил нас рукой и, помогая себе порывистыми жестами, рассказывал о памятных ему местах. Вот подобие лестницы, сплетённой из лиан и свисающей с высокого дерева, в развилке которого канонир устроил дом – гнездо для ночлега. Вот остов длинной деревянной клетки, в каких на “Дукате” везли кур. А вот чёрное пятно костра.

– Как вы добыли огонь, мистер Оллиройс? – спросил я у него.

Канонир бросился к лестнице, вскарабкался в гнездо и быстро спустился, держа в руке дощечку от клетки и тонкую палочку с обугленным кончиком.

– Руками? – недоверчиво спросил я его.

Он кивнул. Пальцы у него дрожали. Да, английского моряка заставить пропасть сложно.

Матросы, разбежавшиеся по ближайшим зарослям, утолили первое любопытство и стали собираться к шлюпке. Дождавшись, когда вернутся все, я стал распоряжаться устройством временного лагеря. Озерцо с пресной водой, как сообщил Оллиройс, находилось в полумиле от берега. На мой вопрос, почему он не жил возле хорошей воды, канонир ответил, что там слишком влажный воздух и очень тесные заросли, так что он раз в день отправлялся туда за водой с парой пустых кокосовых орехов, а дом предпочёл сделать на берегу.

Так поступили и мы. Обнаружив невдалеке тенистую полянку, мы расширили её и перенесли туда груз и снаряжение из шлюпки. Крышей стал растянутый над поляной громадный кусок паруса, а кроватями – привязанные к деревьям гамаки, но не девять, а только шесть, так как Робертсон решил спать в шлюпке, а Эдд и Корвин – в гнезде Оллиройса на дереве.

Из шлюпки выгрузили и захваченные мною доски, из которых быстро сколотили стол и скамьи, и пару распилили мальчишки, втащив к себе наверх, и ещё несколько штук осталось.

Эти заботы заметно утомили нас, но тут случай поднял настроение моим спутникам. Раскладывая у костра сундуки и корзины с провизией, они натолкнулись на объёмный бочонок, и кто-то с недоумением спросил – зачем было брать с собой столько воды, ведь Оллиройс сказал, что вода на острове есть.

– Там не вода, – ответил я небрежно.

– А что же?

– Джин.

– Джи-и-н? – оторопели матросы.

– Настоящий, можжевеловый джин. Но до тех пор, пока не найдём и не поймаем кур, я буду выдавать понемногу. А вот потом – прикладывайтесь от всей души, только не лопните. Разумеется, последнее не относится к Эдду и Корвину.

Судя по восторгу и ликованию, охватившим всех после этого сообщения, я мог быть уверенным в том, что на Локке обязательно будет своё птичье хозяйство.

Утром мы разделились. Решено было идти по берегу двумя группами и встретиться на обратной стороне острова. Со мной пошли Оллиройс, Эдд, Корвин и Даниэль. У меня был пистолет, Оллиройс вооружился мушкетом. Старшим второй группы я назначил Ноха и передал им второй пистолет и ружьё. Кроме этого, мы несли с собой еду, воду, пару топоров и куски рыболовной сети, чтобы ловить одичавших куриц.

Встретились мы на обратной стороне острова почти под вечер. За всё время, пройденное в пути, мы видели лишь мелких птиц и попугаев. А вот приближающийся к нам Робертсон нёс наспех сооружённую клетку, в которой беспокойно возились пять или шесть больших белых куриц.

– А петух? – воскликнул я, когда мы сошлись и уселись на песке.

– Вся эта компания гуляла вместе, – устало произнёс Нох. – Был там и петух – красный с жёлтым, как огонь. Но до того стал силён на вольном воздухе, что летает, как настоящая птица. Невозможно приблизиться, летает и кричит, кричит и летает. Вот этих только и удалось изловить, и тоже непросто.

– Хорошо, – подумав, сказал я. – Ночуем здесь, а завтра будем устраивать охоту с загонщиками. И вот тут, джентльмены, я рассчитываю, что Эдд и Корвин покажут себя!

– Да если бы мы первые его встретили, он бы давно уже сидел в клетке! – заволновались близнецы.

Посмеявшись, мы улеглись у костра.

Доставил же нам хлопот следующий день! Как одержимые, носились мы за огненным петухом, путаясь в зарослях и размахивая придурковатой сетью. Поймали лишь ещё трёх кур, но петух был недоступен. Выручил кое-что смекнувший Нох.

– Сумерки, джентльмены! – сказал он.

– Какие? Где? – не поняли мы.

– С наступлением сумерек вся куриная братия плохо видит, почти слепнет. И где-то на веточке засыпает. Наше дело – осторожно, не вспугнув, выследить, где этот летун устроится на ночлег!

Так и сделали. Почти час, стараясь не шелестеть и не трещать ветвями, мы крались за перелетающим петухом, пока не стемнело. После этого Корвин с Эддом осторожно вскарабкались на дерево и взяли сонного красавца голыми руками.

Ещё раз переночевав у костра, мы в полдень вернулись к шлюпке.

Соорудив для нашей добычи просторный загон из досок, мы накрыли его сетью и, присев у стола, переглянулись: “начнём, джентльмены?”

Вяленая рыба, копчёное мясо, окорок, сыр, хлеб, вода в кувшине, фрукты – живописными горками раскинулись на столе яства. Сгрудились в кучу звякнувшие медные кружки. С сочным щелчком лопнула крышка бочонка. Кружки наполнились.

– Хорошего здоровья, джентльмены! – произнёс я, и кружки были подняты.

Кажется, что дня четыре они и не опускались. Помню, что лишь Нох заботился о том, чтобы у наших птиц были чистая вода и зерно.

Наконец, народ устал. Кто-то отправился набрать свежих фруктов, кто-то просто побродить по острову. Нох с мальчишками вывел шлюпку на мелководье и стал ловить рыбу большим куском сети. Вдруг мы увидели, что они ведут себя как-то странно. Эдд и Корвин в два весла вели шлюпку вдоль берега, а свесившийся с борта Нох лупил чем-то по воде.

– Акула! – прокричал кто-то из мальчишек. – Гоним её в залив!

Мы бросились к воде. Вот она, длинная серебристая тень, футов шести длиной. Как и рассчитывал Нох, она скользнула в залив, и шлюпка встала у его устья.

Сбежались все. Быстро перегородили выход из залива кольями и сетью. Через несколько часов изнурительной, азартной и опасной охоты акулу выгнали на мель и Робертсон громыхнул из мушкета. Рыбину подняли над землёй. Она оказалась не такой большой, как виделась в воде, всего лишь чуточку выше Ноха.

– А не желаете ли свеженького жаркого, джентльмены? – поинтересовался старик. – Тогда помогите-ка мне её разделать.

Акулу ели два дня, и в варёном, и в жареном виде. Длинный хвост посолили и подвесили коптить – угостить тех, кто остался на Локке. А вспомнив о них, стали собираться домой.

Возвращаясь, мы совсем не пользовались компасом: отчётливая и явная, на горизонте перед нами поднималась вверх чёрная ниточка дыма.

КЛЕТЧАТЫЕ ЧЕЛОВЕЧКИ

Мы продолжали работать на поле и угольной плантации, только заняты были четыре дня в неделю – больше просто не было нужды. Остальные три дня придумывали себе занятия, кто как мог. Ну а кто не мог – купались, ели и спали. И, безусловно, маялись от тоски.

Кто первый заметил – сейчас не вспомню, но замечено было: стали вдруг исчезать мальчишки и Нох. Быстро, не разбирая вкуса, поглощали еду, улепётывали на скалу и там пропадали до самого вечера.

– Что это вы там ищете? – пристал было к ним хмурый и подозрительный Джоб.

– Оставь их, – сказал я ему. – У ребят есть тайна – и это очень хорошо. Меньше скучают по отцу и по дому.

Но не умеющий ничем себя занять, а потому вечно хандрящий Джоб не успокоился. Как-то он, пробравшись тайком на скалу, попробовал подсмотреть за таинственной троицей, но тут же спустился в дом ругающийся, раздражённый, с ног до головы залепленный склизлыми пятнами мокрой глины.

– Если вспомнить их стрелы с огоньками, – смеясь, сказал ему Робертсон, – то можно было догадаться, что мальчишки умеют быть меткими!

А любопытство наше возросло, и стало уже общей темой для разговоров. Мы бы долго ещё строили догадки, но нам помог разразившийся вдруг дождь. Позавтракав, старик и близнецы потоптались по террасе, хмуро поглядывая на небо, вполголоса посовещались:

– А в комнате будет темно?

– У, там неудобно.

– Площадка, где Жук – тоже под дождём.

– Может, тогда здесь, на кухне?

– А будут мешать?

– Попросим Мэри, она всех прогонит.

– Миссис Бигль, – учтиво обратился Нох к хозяйке кухни. – Можно нам посидеть здесь, на террасе, за столом?

– Да уж сидите, куда вам в дождь-то, – разрешила она.– Вот только дайте я вам стол вытру.

“Ага!” – подумал я и скрылся в сторонку. А близнецы между тем быстро достали квадратную доску, раскрашенную чёрными и белыми клетками, и высыпали на стол две пригоршни вылепленных из глины человечков, обожжённых и раскрашенных так же в чёрный и белый цвета. Замелькали их цепкие пальцы, выхватывающие человечков из общей кучи и расставляющие их на доске – чёрных на одном краю, белых – на другом. Затем они склонились над доской, затихли и стали по очереди передвигать глиняные фигурки.

Я тишайшим образом приблизился и сел рядом с Нохом. Малыши молча распоряжались человечками, потирали лбы, сопели.

– Так не может король прятаться за башню! – завопил вдруг Эдд, хватая Корвина за руку.

– Может, может! – уверял тот, вскидывая призывно блестящие глаза на Ноха. Тот огорчённо хлопнул себя по коленям:

– Вот горе ученики! Сколько вам говорить! Корвин, ты станешь бежать к башне через поле, по которому стреляют?

– А здесь-то кто стреляет? – метнулся к доске озадаченный взгляд.

– Мой солдат на слоне! – победно воскликнул Эдд, указывая на стоящую вдалеке фигурку.

– Ах ты, правда, – нахмурился Корвин.

– Это что же такое, – не выдержав, спросил я у Ноха.

– Совсем простая игра, – ответил тот, не отрывая глаз от доски. – Её придумали в Индии, очень давно.

– Тысячу лет назад! – сообщил Корвин и тут же добавил: – Проиграл, сдаюсь.

– Тут, как я понимаю, два войска?

– Два войска, два короля, – заговорил Нох, а мальчишки стали быстро показывать мне и ставить на доску фигурки.

– Рядом с королём – его сын. Король старый, ходит медленно, но он мудрый. А сын быстрый и сильный, но молодой, и слушает советы отца. По бокам от них – два солдата на слонах, потом ещё два – на конях, и на краях – две башни. Всего – восемь. И перед ними – ряд из восьми пеших солдат.

– Ходят по очереди? – продемонстрировал я наблюдательность.

– Точно так, и белые всегда ходят первыми.

Журчали негромкие голоса, постукивали о дерево фигурки. Я с неподдельным интересом вникал в тайны и хитрости игры. Когда мы устали и подняли головы, то увидели, что все наши друзья стоят вокруг и так же внимательно и молча слушают.

Игра захватила нас всех мгновенно и властно. У миссис Бигль потихоньку умыкнули пару кухонных ножей, и вскоре каждый обзавёлся собственным набором выструганных из дерева фигурок. Доски делать не стали, нашли простой выход: на нашем длинном обеденном столе нарисовали четыре больших клетчатых квадрата, и после каждой трапезы, с нетерпением дождавшись, когда будет убрана посуда, мы высыпали на стол человечков и склоняли над ними головы.

Вскоре распределились силы. Нох был непобедим. На втором месте были я и, как ни странно, Алис. Затем шли Эдд, Оллиройс, Корвин, Бэнсон и Даниэль. Остальные выигрывали крайне редко. Но выигрывали! И эти моменты были для них настоящими праздниками.

ГЛАВА 16. ЖРЕБИЙ 

Время шло. У нас царили мир и покой. Все работы находились в полном порядке, мы не беспокоились о своём выживании, так как сумели обеспечить себя всем необходимым, и не только себя. Бывшие пираты также вели сносный образ жизни – единственно, они не были так дружны и трудолюбивы, как мы. Они теперь работали на выжигании угля, а мы за это снабжали их едой и одеждой.

И, конечно же, каждый день мы зажигали костёр на вершине скалы.

НЕХОРОШЕЕ ПРОИСШЕСТВИЕ

Этот день ничем не отличался от предшествующих. (Разве что был нерабочим.) Тихий рассвет, умывание, мирный завтрак, после которого кто-то ушёл по своим делам, а большинство сидело за столом над фигурками.

Так прошёл час или два.

Вдруг примчался Эдд и завопил:

– Мистер Том, там Джоб… Он… Скорее!

Мы бросились бежать по сумрачному коридору, и я на бегу торопливо спрашивал:

– Где Джоб?

– Возле Жука!

– Что он? Упал со скалы?

– Нет.

– Поранился?

– Да нет же…

А вот и Джоб. В первое мгновение я не понял, что происходит. Он стоял возле Жука, и толстой палкой что было силы колотил по натянутому канату, отчего тот издавал басовитый гул, вроде гигантского шмеля. Но вот Джоб, шатаясь, повернулся в сторону нашего топота, и я с недоумением понял, что он безобразно, чудовищно пьян.

– У нас же всё хмельное под замком,– растерянно сказал я остановившемуся рядом Бэнсону.

– Капи-та-ан! – заревел вдруг Джоб и бросился ко мне, поднимая над головой палку. Я успел лишь моргнуть. Лёгкой тенью мелькнул передо мной Носорог. Вскинулась в воздух Бэнсонова кисть, разъятая в виде клешни, и закаменела, и разбежавшийся Джоб своим горлом вдруг влетел в этот капкан. Голова и плечи его дёрнулись назад, а ноги по инерции подлетели вперёд-вверх, и тут же вторая клешня ухватилась за одну из этих ног. Всё произошло в секунду. Бэнсон повёл рукой и взмахнул Джобом над головой, как будто это был плащ или куртка. В пике этого вращения он отпустил его лодыжку, и Джоб, растопырившись, словно большая нелепая лягушка, с выпученными глазами и раззявленным ртом, завис за кромкой обрыва над пропастью; замер на секунду и канул вниз.

Среди нас кто-то охнул. Бэнсон подошёл к краю обрыва, заглянул вниз, снял башмаки и удивительно спокойным голосом произнёс:

– Опускайте корзину, мистер Том.

И прыгнул.

Мы лихорадочно облепили Жука, подкатили его к обрыву и заскрипели канатами. Через несколько минут корзина подняла к нам Джоба и Бэнсона. С них ручьями текла вода. Джоб был мало сказать напуган. Он был совершенно трезв. Страдальчески кривя лицо, он прятал глаза, прикусывал костяшки пальцев и бормотал извинения. Но вскоре они перешли в оправдания, а уже через пять минут он был так же пьян, как и до купания. Мы его заперли.

На кухне стоял тревожный ропот. Все обсуждали случившееся. Это была тайна, но теперь я её открою: миссис Бигль, когда было нужно, доставала хмельные напитки из нашего арсенала, для этого я доверил ей второй ключ. Мы проверили – ключ был привязан шнурком к поясу и опущен в карман её передника.

– Мэри,– тихо спросил я её, – а здесь, на кухне, вы держите какой-нибудь запас вина?

Она торопливо достала ключик поменьше, отперла дверцу одного из шкафов и достала оттуда маленький бочонок – анкер.

– Вот здесь ром, – так же тихо ответила старушка.

Я понюхал, налил в чашку, отпил. Протянул Бэнсону, тот, попробовав, – Ноху. Нет. Он и на вид был не очень-то ром. Жалкие остатки, сильно разбавленные водой. Я подошёл к шкафу, поднатужился и отодвинул его от стены. Сбоку в его стенке, как раз там, где был анкер, зияла дыра.

– Вот так вот, да? – задумчиво произнёс Робертсон.

Все молчали. Из запертой комнаты доносился шум.

– Что он там кричит? – спросил я у подошедшего Эдда.

Он потупился, помотал головой и отвернулся. Все затихли, вслушались.

– Мальчишка, капитан сопливый! – орал Джоб. – Я сто морей видел! Я как захочу, так и будет!..

– Что станем делать? – осторожно спросил Нох.

– Давайте решать, – сказал я, усаживаясь за стол,– что делать.

– С нами ему жить нельзя, – твёрдо заявил Робертсон, после того, как все присели к столу. – От нас его надо прогнать.

– За три пинты рома? – с сомнением покачал головой Бэнсон.

– Не за ром, – дрожащим голосом проговорил, приподнимаясь за столом, Джейк. – Он клятву нарушил. – И Джейк протянул вперёд руку с белой полоской шрама.

Шагнул к столу Робертсон и тоже обнажил запястье.

– Но как прогнать-то? – возразила Эвелин. – Здесь, если человек один, он умрёт.

– Не умрёт! – сердито пробормотал Нох. – Пусть живёт с этими, на том острове. Кормим-то мы их сносно! А от него – кто знает, чего ещё ждать? Ходи вот теперь, да оглядывайся.

– А всё равно жалко, – вставила словечко миссис Бигль.

– Хорошо, – задумчиво сказал я. – Настроения понятны. Будем искать общее решение. Мистер Нох, доставайте перо, бумагу – нужен протокол, дело выходит серьёзное. Вы же, – повернулся я к Эдду и Корвину, – принесите-ка мелких камешков, белых и чёрных, по горстке.

Когда всё было приготовлено, я объяснил:

– Решать будем по совести, чтоб не давить друг на друга ни словом, ни взглядом. Все выйдем отсюда, и заходить будем по одному. Вот пустая бутылка. Кто считает – отправить Джоба на соседний остров – бросает в неё чёрный камешек. Кто решит, что его можно оставить с нами – бросает белый.

– Только не я, нет! – задрожал вдруг Даниэль. – Я не буду, мне нельзя, не хочу!

– Что вы, мистер Даниэль! – горячо откликнулся я.– Вы равный с нами. Имеете несомненное право выбирать – участвовать в этом или не участвовать. Все поймут.

– Позвольте, в таком случае, и мне не бросать, джентльмены, – учтиво обратился к нам мистер Бигль.

– Как пожелаете, – ответствовал я, – как пожелаете.

Камни бросили – вместе с Эддом и Корвином – одиннадцать человек. Пришла безмолвная минута, все собрались возле одиноко стоящей на столе бутылки. Я положил на стол тяжёлый клинок и с силой опустил дно бутылки на его лезвие. Треснуло стекло, выкатились на свет камешки. Что ж, понятно и просто. Семь чёрных, четыре белых.

Отсыпайся, Джоб. До утра – ты с нами.

“АФРИКА”

Но судьба иногда меняет решения судей.

До обеда мы собирали вещи, которые должен был забрать с собой Джоб. (Он был нем и покорен, попросил лишь, чтобы те, кто жил на большом острове, не знали о случившемся, чтобы он был как бы сторож на наших полях. Я обещал. Тем более, что среди нас ходили уже предположения, что спустя какое-то время Джоба можно будет вернуть.)

Не все с лёгкой душой могли вынести эту сцену, так что мистер Бигль, жёгший уголь на вершине скалы, был там в тот день не одинок.

Алис и Эвелин, молчаливые и грустные, собирали вещи, Нох увязывал их в тюки. Мэри Бигль хлопотала у жаркой плиты.

Бэнсон отправился зачем-то на дальнюю площадку. Вдруг, сломя голову, он ворвался к нам на террасу. Глаза его были безумны. Не в силах справиться с собой и промолвить хоть слово, он на мгновение замер, затем бросился к печке, выхватил оттуда пылающую головню и с ней умчался обратно. Через секунду на дальней площадке ударил пушечный выстрел и сразу вслед за ним – второй. Не на шутку встревоженные, мы бросились туда и ещё на бегу услыхали вдруг отдалённый пушечный гул.

Мы выметнулись к Жуку и замерли. В двух милях от острова белел парусами корабль.

– Какой на нём флаг? – требовательно схватил меня за рукав Нох.

Принесли подзорную трубу, я навёл её на корабль. Торговый британский флаг. Но поразил меня не он, а название корабля. Я опустил трубу, повернулся к друзьям и выдохнул:

– Это “Африка”…

И уже на бегу (в сторону озера, к шлюпке), я краем глаза увидел, как Бэнсон подхватывает на руки опускающуюся без чувств Алис.

Птицей вылетела шлюпка навстречу кораблю. Вёсла гнулись в наших руках! Мы не жалели себя – Робертсон, Оллиройс, я и Джейк. Кроме нас, в шлюпке сидели Эдд и Корвин.

У борта корабля покачивалась спущенная на воду шлюпка, в которой, с торчащими вверх длинными вёслами, сидело четыре пары матросов. Увидев, что мы приближаемся, они не стали отплывать, а дождавшись нашего приближения, помогли нам развернуться бортом к лестнице. Мы поднялись на палубу.

Тучный старик, с печатью страдания на лице, Давид Дёдли, поддерживаемый с двух сторон матросами, сделал к нам шаг.

– Отец! – разом воскликнули близнецы.

Он не понял сначала, кто перед ним. Метнул взгляд с одного на другого, дошёл до меня, узнал. Я подтолкнул мальчишек в спины (легко сказать – мальчишек! Разве могли они, высокие, крепкие, с бронзовыми лицами и золотыми колечками в ушах напомнить двух бледных и хрупких бристольских птенцов!), с волнением провозгласил:

– Мистер Эдд, мистер Корвин!

Лицо Давида дрогнуло, он оттолкнул матросов, сделал шаг.

Почти полчаса они молча стояли на палубе, прижавшись и вцепившись друг в друга руками. Наконец, кое-как растормошив их, мы затолкали онемевшую троицу в кают-компанию.

Час, второй пронеслись в сумбурных рассказах – о двух годах поисков и о таком же времени пребывания на острове. Вдруг я представил, каким нетерпением томятся люди, оставшиеся на Локке, и вмешался.

– Джентльмены! – произнёс я, положив руки близнецам на плечи. – Чего стоят слова? Вы покажите отцу свой дом, друзей, накормите его своей пищей. Миссис Бигль, думается, уже приготовила пойманную вами рыбу!

– На Локк! На Локк! – закричали мальчишки.

Они вскочили, с азартом и нетерпением потащили отца на палубу. Едва шлюпка отвалила от корабля, дети принялись показывать на пещеру и объяснять, что за рогатое сооружение виднеется над обрывом.

Последующие четыре дня мы провели на острове.

Теперь у нас было трое детей. Стареющий, тучный, изнемогающий от счастья отец вместе с сыновьями носился по песчаному пляжу, прыгал с причала в воду, карабкался по закопчённым камням к костру на скале, ловил сетью, с плота, рыбу. Выпросив у меня пистолеты, они стреляли в цель. Они отпускали петуха летать и с азартом и визгом ловили его. А один раз, побывав со мной в арсенале, незаметно скрылись наверху, у озера, и пили джин.

Вечером третьего дня Нох, учитывая возраст мистера Дёдли и хорошо понимая возможные неприятности, отворил ему кровь. И, как признался сам пациент, очень вовремя.

Спокойный и тихий, Давид сидел в этот вечер у меня в хижине.

– Мистер Том! – с какой-то торжественностью в голосе сказал он мне. – Я дал обет пожертвовать некоей суммой, если отыщу своих детей. И я рад, что вместе с детьми я нашёл человека, который делает эту мою плату уместной. Вот, примите!

Он выложил на стол два объёмистых кожаных мешочка.

– Человеку, хранившему и оберегавшему моих детей и рисковавшему за них своей жизнью. По пять тысяч фунтов. За каждого сына.

На мой твёрдый отказ он ответил не менее решительно, заявив, что для него этих денег уже два года не существует. Что было делать? Я открылся ему. Я признался, что нашёл на острове жемчуг, и показал ему этот жемчуг, подытожив, что Томаса Лея можно без сомнения считать состоятельным человеком.

– Не имеет значения, – твёрдо сказал Давид. – Если вы не возьмёте эти деньги, я выброшу их в океан.

Но этим, как я вскоре узнал, щедрость владельца кораблей не ограничилась. Каждому матросу, жившему со мной на острове, он выплатил жалованье за два полных года.

Настало время прощаться с островом. Я с какой-то необъяснимой болью и грустью обходил его притихшие уголки. Опустевший, заброшенный дом. Камешек в океане, теряющий признаки жизни.

Вот здесь-то Давид и высказал мне (что значит умная голова, джентльмены!) эту чудесную мысль.

– Мистер Том, – обратился он ко мне. – Не находите ли вы, что оставлять Локк необитаемым – неразумно?

– Вы имеете в виду – поселить здесь тех пятерых разбойников?

– Нет и нет. Их-то как раз надо бы отвезти в Мадрас. Пусть там работают в порту или нанимаются в матросы – словом, сами устраивают свою судьбу. Мы не возьмём их жизни на свою совесть, нет.

Он помолчал, взглянул задумчиво на озеро и продолжил:

– Здесь исключительно хорошо всё оборудовано для жизни. Не оставить ли нам двух – трёх человек в качестве квартирьеров? Поскольку мы сейчас рядом с Индией, то отправимся в Мадрас и закупим товары для продажи в Англии. Но возьмём не только товары. Завернём в Индонезию и наймём десяток островитян – ловцов жемчуга и на обратном пути завезём их сюда. Они примутся за работу, а во время следующих рейсов мои корабли будут приходить на Локк и забирать добытый жемчуг. Вы ведь доставали раковины с мелководья, а те, что на глубине, – они белому человеку недоступны.

Размышляя, он всё больше воодушевлялся:

– Мы наймём равное количество ныряльщиков, для вас и для меня, желательно две большие семьи. Плату за работу они станут получать отдельно, так что одна семья будет стараться достать больше жемчужин, чем вторая, и наоборот. Когда лагуна истощится, мы вернём ловцов на их острова.

Что говорить, это была прекрасная мысль, и мы взялись осуществлять её. Мы даже решили, как быть с такой редкостью, как чёрный жемчуг. Очень просто: наши ловцы станут пользоваться гротом по очереди, как мы в своё время – “Дукатом”.

Обратившись с этим необычным предложением к своим друзьям, я неожиданно встретил радостное согласие двоих: старого Ноха, который очень, как он сам мне признался, хотел побыть временным шерифом графства Локк, и Даниэля, хотя и прощённого, но всё же опасающегося наказания за своё былое пиратство.

Ноха я оставил шерифствовать и вручил ему соответствующую бумагу. Даниэлю строго было наказано помнить о петле. (Он побледнел и клятвенно прижал руки к груди.)

Тщательно выверив и отметив на карте месторасположение наших островов, мы направились к берегам Индии.

ЧЁРНЫЙ ЖЕМЧУГ

Меня и моих товарищей разместили на корабле с исключительным комфортом. Бэнсон с Алис, чета Биглей, Эвелин и я получили по отдельной каюте. Робертсон, Оллиройс, Джейк и Джоб были зачислены в команду и приступили к своей привычной работе.

В моей каюте, под кроватью стояли три сундука. Один – с инструментами, второй с золотом и жемчугом. В третьем находились жёлтая сумка, пистолеты, подзорная труба и прочие дорогие мне мелочи, привезённые с “Дуката”. На стене над кроватью покачивался нож с контуром крысы на лезвии. И ещё одну мою вещь вёз корабль: на верхней палубе, укрытый брезентом и затянутый верёвками, стоял драгоценный капитанский стол.

Время, проведённое в пути к индийскому побережью, пролетело незаметно. Мы с Давидом очень сдружились и проводили вечера в неторопливых беседах. Я узнал, что отец пропавших детей снарядил для торговли два новых корабля, а сам на “Африке” два года упорно бороздил океан в тех местах, где нас застиг ураган.

– Если бы не ваш костёр, мистер Том, – говорил он мне, – мы прошли бы мимо. Когда марсовый матрос прокричал, что видит дым в океане, я подумал, что у него просто пляшут чёртики в глазах, от усталости. Ведь в этом месте ни на одной карте не отмечены острова…

Однажды я спросил его, спасся ли мистер Энди Стоун, капитан погибшего “Дуката”.

– Да, мы были с ним вместе, – ответил Давид. – Моя “Африка” разыскала почти все обломки и шлюпки, на которых были люди. Вот только ваша компания… Кто бы мог подумать, что вы наткнётесь на остров и останетесь на нём?

– Ну а чем теперь занимается Стоун? – спросил я.

– Всех, кого удалось спасти, мы высадили на берег в Мадрасе. Я мало заботился о его судьбе – у меня было своё горе. Знаю лишь, что никто не хотел нанимать его на капитанскую должность. Живой капитан погибшего судна – сомнительная рекомендация и плохая примета. Да ещё с такой фамилией… [46]

– Но ведь он прекрасный капитан! А что касается примет, то разве не его каюта помогла выжить всем нам? Он был незримым нашим хранителем, и, по-моему, это счастливый знак!

– Кто из судовладельцев примет это в расчёт, мистер Том! Хотя капитан он отменный, спору нет. У него есть редкостное умение находить границы морских тайфунов и бурь. В таких случаях он приказывал поднять все паруса, и по этой узкой границе, где ещё спокойные воды, но уже яростный ветер, перебрасывал корабль за несколько дней на недельное, а то и месячное расстояние. Так было и в день крушения “Дуката”, но кто мог знать, что мы налетим на рифы, не отмеченные ни на одной карте! Да. Я предложил ему отправиться в Англию на одном из моих судов, в качестве пассажира, разумеется. Он отказался, с каким-то даже отчаянием. Говорили, что он добывает себе средства на жизнь, работая простым грузчиком в порту.

Я промолчал, но для себя решил, что это положение вещей следует нарушить.

Пришёл день, когда с горизонта навстречу нам выполз неровный контур берега. Сердце моё замерло. Мечта моих снов! Страна обезьян и кокосов, слонов, крокодилов! До меня долетали уже мелодии чужих наречий и ароматы диковинных трав. Скорей бы увидеть тебя, земля манящая!

“Африка” встала на рейд, и мы сошли на берег. О, это крикливый и суетный порт, бронзовые, полуголые носильщики, разодетые в пёстрые ткани торговцы. Как хотелось смотреть на всё это бесконечно долго, пристально, жадно! Но нет, не дали мне даже оглянуться. Давид ни минуты не стоял на месте – всё время с кем-то встречался, что-то выяснял, подсчитывал, отказывался, соглашался. Он решительно потребовал, чтобы я неотлучно был рядом с ним и во всё вникал (как будто это было возможно!)

Когда под пальмами соткался ароматный, бархатный, фиолетовый вечер, он потащил меня по улицам и улочкам, из калитки в калитку, со двора во двор. Наконец, мы оказались в странном помещении, где вместо стен (я правду говорю!) висели на бамбуковых шестах громадные ковры, а крыши не было вовсе. В чашах по углам горел огонь.

Здесь сидел толстый коричневый человек с чёрными, свитыми в кольца усами и чёрными же внимательными глазками. Мы уселись на какие-то подушки напротив него, и неторопливо (впервые за весь день!), зажурчал разговор. Нам принесли чай, белые сладкие кубики, от которых пальцы у меня сразу стали липкими.

И вот Давид достал и показал человеку мой жемчуг. Коричневое лицо как будто скрутила судорога! Человек даже всхлипнул, рассматривая и покачивая в дрожащих ладонях горсть чёрных жемчужин. Снова зажурчали незнакомые мне слова, и Давид сообщил, что у этого человека не найдётся сейчас таких денег, чтобы купить то, что он видит перед собой. И, так как это вот “то ” встречается жемчужных дел мастеру раз в жизни, он очень просит согласиться на его предложение.

– А в чём предложение? – осторожно поинтересовался я.

– У него есть новый корабль, – сообщил Давид. – Для него ещё только стали набирать команду, и в трюмы пока не грузили товары. Корабль он строил для себя. Строил на совесть, соблюдал все морские традиции. На его закладку было пущено несколько краденых брёвен, а под шпор каждой мачты положена золотая монета. Стоит на нём и голландское новшество: руль двигается не румпелем, а колесом с ручками, – штурвалом. Если ты согласен, то забирай этот корабль в обмен на свой жемчуг.

Я затряс головой, заставляя себя собраться с мыслями. Даже слегка возмутился – что за шутки надо мной шутят! Но коричневый человек, внимательно наблюдавший за мной, вдруг выбросил вперёд руку с растопыренными пальцами и что-то очень быстро проговорил.

– Он понимает, что этого мало, – перевёл Давид, – и берётся погрузить в трюм сто тюков табаку и сто тюков чайного листа.

В ушах у меня зазвенело, фиолетовое небо качнулось перед глазами. Я, всё ещё опасаясь подвоха, медленно кивнул налившейся вдруг тяжестью головой. Напротив меня на черноусом лице свилась гримаса невыносимой, какой-то даже животной радости.

Утром я стоял на палубе своего корабля.

Это была не шхуна, и не барк. Настоящий трёхмачтовый корабль с двумя деками [47] и полным парусным оснащением. На берегу разворачивался день, а я всё стоял, схваченный непреодолимым оцепенением. Мальчишки сновали у мачт. Эвелин, Алис и Бэнсон носили какие-то вещи – я их едва замечал. Давид отобрал мои десять тысяч фунтов и отправился закупать для меня товары – всё было как будто не со мной.

Но тут мысль, в поисках которой, мне кажется, я и путешествовал в некоем призрачном мире, прилетела и больно уколола меня, и я ожил.

Я кое-что взял из сундука, сунул за пояс пистолет и позвал Бэнсона. Вместе мы сошли на берег.

Весь день мы провели в поисках и лишь к вечеру обрели то, что искали. В очередной портовой таверне. Здесь, за одним из столиков, издеваясь над каким-то бедолагой, сгрудилась кучка хохочущих грузчиков. Кто-то в этой кучке глумливо кричал:

– Расскажи нам ещё, как ты был капитаном! Давай, болтун, давай!

И вторили ему:

– Соври получше, тебе нальют побольше!

– Да, я был капитаном, был! – тоскливо и глухо отвечал сидящий за столом человек, опустив лицо. Между его сжатыми кулаками стояла пустая рюмка. – Всё забрал океан. И корабль, и должность, и деньги. Теперь у меня нет и пары рупий…

– Вот здесь он действительно врёт! – громко произнёс я над головами шумной компании.

Ко мне повернулись удивлённые лица. Я размахнулся и швырнул кожаный пояс с сорока двумя золотыми монетами. Дрогнули доски стола. Разлетелись миски, жалобно пискнула скользнувшая по полу рюмка. Как чёртик из табакерки выскочила и повисла тишина.

– Мистер Стоун! – нарушил я уже начинающее становиться недобрым молчание. – Пора!

Сгорбленный человек упёрся кулаками в стол, поднялся. Взял сложенный пополам пояс, отвернул верхний клапан, заглянул внутрь. Только после этого поднял ко мне лицо.

– Кто вы? – неслышно шевельнулись его губы.

– Наденьте! – твёрдо сказал я.

Он приладил к поясу тяжёлую кожаную ленту (бренькнуло о застёжку круглое железное кольцо), затянул ремешок. Я взял из рук Бэнсона шпагу в ножнах, просунул её в это кольцо. Она скользнула на место, трепетные пальцы быстро ощупали гарду и рукоять.

– Пора, капитан. Нас ждёт “Дукат”.

Стоун неуверенно отставил стул, сделал шаг, другой, остановился. Приподняв клапан пояса, он сунул в кармашек два пальца, обернулся и бросил на стол золотую гинею.

Всю обратную дорогу мы шли, вернее, почти бежали, и не решались нарушить какое-то почти ритуальное, торжественное и грозное молчание.

– Или вы мне поможете понять, или я сейчас умру! – выкрикнул вдруг Стоун и остановился.

Я подошёл к нему.

– Вчера в Мадрас пришла “Африка”, капитан. Давид Дёдли нашёл детей, меня и ещё многих. Сегодня я нашёл вас.

– Вы? Меня? Но кто вы?

– Бывший ваш корабельный плотник.

– Постойте, это что же… Мальчишка Томас Локк Лей?

– К вашим услугам. А это – мистер Бэнсон. Тоже мало на себя похож.

– Но “Дукат”?..

– Погиб. Содержимое его трюмов помогло нам выжить. Как и оружие из вашей каюты. У меня есть новый корабль, то есть совершенно новый. Разумеется, я назвал его “Дукатом”. Сейчас мы идём к нему. Я хочу, чтобы вы набрали команду и приготовили всё для плавания. Пора в Англию!

– Но я – отвергнутый капитан, а “Дукат” – несчастливое название!

– Может быть, для кого-то, мистер Стоун. Только не для меня.

К кораблю было боязно подходить. Так он был прекрасен.

ГЛАВА 17. КРЫСОЛОВ

Давид рекомендовал мне продать весь жемчуг, на какой найдётся покупатель. Мой покровитель уверил меня, что дома, в Англии, он, может быть, и стоил бы дороже, но каждый пенс, затраченный в Мадрасе на покупку товара, в Бристоле принесёт пять-шесть пенсов прибыли. И я забивал трюмыДукататюками.

КОМАНДА ДЛЯ “ДУКАТА”

До чего же прекрасный был вечер! В гавани Мадраса, на новеньком, пахнущем дёгтем и суриком корабле, в самой большой каюте квартердека [48]! Квадратные, довольно большие окна были распахнуты настежь, и в их приглашающие проёмы то и дело заходили к нам свежий, солёный воздух моря, и морская же прохлада, и звуки с палуб стоящих рядом чужих кораблей – голоса, топот, скрип такелажа [49], и далёкие, с берега, голоса матросов, грузчиков и торговцев. Стоял длинный стол, составленный из трёх обычных. Он был поставлен так ещё до нас, прежним хозяином, и мы не стали ничего менять, только самый уютный край, тот, что в углу, под окнами, застелили скатертью и выпустили на её белое поле тёмное серебро и натёртый уксусом (кто постарался? Алис? Эвелин?) – блестящий, сверкающий гранями хрусталь. Между стеклом и металлом – столовые приборы, бутылки – и с десяток подсвечников с зажжёнными свечами. Ведь праздник! Огоньки с потрескивающих фитилей перебирались на ломкие грани хрусталя и матовые поверхности блюд и приборов, и ветерок, прогуливающийся между нами на полюбившемся ему пути, – из окна в окно, – раскачивал язычки пламени, и гонял, бросал из стороны в сторону те вот отражённые, “перебравшиеся” огоньки. Они метались по сверкающим граням, словно плотные косячки взблёскивающих под солнцем рыбёшек, кипящих в тёплой прозрачности мелководья.

Все наши были здесь: Давид, Эдд и Корвин, Робертсон, Бэнсон, Джейк (Джоба, как и остальных пиратов, мы высадили в порту, не отказав им всем, однако, в некоторой сумме денег на первое время), Стоун, Оллиройс, наши дамы и мистер Бигль. Тянулся торжественно тёплый, пронизанный лучиками трепетной радости, ужин. Мы праздновали воскрешение “Дуката”.

Дамы приготовили пунш. Кто не знает – настойчиво рекомендую: в бокалы наливается смесь воды, фруктового сока, вина, сахара, пряностей. Бокалы наливаются до половины. Затем вносят ёмкость (желательно супницу и желательно – твёрдого бёгтеровского фарфора), в которой горит синим пламенем ром. Обязательно, если ром качественный, высокой крепости, то он, будучи подожжённым, горит. Супницу водружают на стол, и глубокой разливательной ложкой зачерпывают и разносят горящий ром по бокалам. Салют, джентльмены!

Мы праздновали моё невероятное приобретение.

За бортом вдруг послышался стук и окрик: чья-то шлюпка протянула по борту “Дуката” свой гулкий маленький борт. Бэнсон и Джейк встали и быстро вышли на палубу. Джейк почти тотчас вернулся.

– Шлюпка, – сообщил он, – и в ней – всего один человек. Хочет говорить с капитаном.

Я засмеялся:

– Вот теперь полный комплект праздника. Какое же это торжество без незваного гостя!

Энди Стоун понимающе кивнул мне, перевёл взгляд на Джейка:

– Шлюпку принайтовать, гостя – сюда.

– И, кто бы он ни был, – добавил я, обращаясь к женщинам,– поставьте-ка лишний прибор. Без угощения не отпустим.

Вернулись Бэнсон и Джейк, и вместе с ними вошёл невысокого роста, но очень широкий, с могучей грудью и бочоночьими руками, человек. Короткая и широкая чёрная борода, драная, чёрного сукна, треуголка, которую он, едва лишь вошёл, снял и сунул, расплющив, подмышку.

– Приношу извинения, уважаемые господа, за доставленное беспокойство, – произнёс он торопливо, голосом гулким и сильным.– Я простой человек, матрос, я никого не знаю из вас, и мне здесь не место. Я, наверное, зря приплыл, я исчезну сейчас. Скажите мне только, – мне не даёт покоя одно известие, – правда ли то, что среди вас имеется человек, который нашёл в разбитом корабле пояс с золотыми монетами и прибыл в Мадрас, чтобы отыскать и вернуть золото владельцу?

– Да, это так, – ответил я, не совсем понимая, к чему гость ведёт.

– А кто этот человек?

– Томас Локк Лей, – представился я, приподнимаясь и кланяясь,– к вашим услугам.

– Меня зовут Каталука, – продолжил торопливо гудеть странный гость. – О владельце пояса я знаю мало, только то, что он бывший капитан, что после крушения корабля он пошёл в грузчики и что он бедствовал. И вы действительно привезли и отдали ему золото?

– Конечно. Это же его золото. Как же иначе?

– Но, может быть, вы друзья?

– Вполне возможно. Хотя до сегодняшнего дня мы были едва знакомы.

– Я знал, – горячо воскликнул пришедший, – знал, что такие люди должны быть на свете! Из разговоров в порту я услыхал про вас, мистер Том, и поэтому я здесь, и обращаюсь к вам с просьбой. Возьмите меня в команду. Очень прошу. Даю слово, что вам не придётся об этом жалеть!

– А скажите, матрос, – я не без хитринки посмотрел на него, – вы обыкновенно выполняете все распоряжения вашего капитана или те только, которые посчитаете справедливыми? Или хотя бы обычными?

– Ваши – выполню все, – твёрдо ответствовал он.

– Прекрасно. Тогда проходите и присаживайтесь с нами. Вот стоит чистый прибор. Беру вас в команду, и беру с удовольствием. Я – капитан-судовладелец, а вот это – капитан-навигатор, начальник команды, сэр Энди Стоун. Остальных узнаете постепенно. Что ж вы стоите! Прошу.

Он удивлённо повёл к плечу бородой (на затылке у него обнаружилась торчащая параллельно полу короткая просмоленная косица), вытер пот, подошёл к столу и, поклонившись всем на три стороны, сел. Стул под ним жалобно скрипнул.

После ужина Каталука вместе с остальными матросами отправился обследовать корабль.

Утром я сказал Стоуну:

– Энди, мы вчера так хорошо говорили о команде. А ведь её у нас нет! Людей не наберётся и десятка. А нужно ещё раз пять по стольку.

– Думал об этом, мистер Том. Всю ночь думал. За два года работы в доках я видел многих людей. Знаю, кто из них чего стоит. Думаю, что смогу набрать команду – и не сброда и пьяниц, а моряков толковых и опытных.

Найти хорошего матроса, и чтобы к тому же он не был занят на каком-нибудь корабле – удача редкостная. Торговые капитаны ещё как-то обходятся, они, обыкновенно, выделяют двойное жалованье, и команды вследствие этого имеют сносные, а вот на военные суда у нас в Англии гонят даже законченных бандитов, забирая их из тюремных подвалов. А тут – набрать целую команду – кто это сможет?

Смог Энди Стоун.

Я прихватил два пистолета, ещё один сунул Оллиройсу, и мы отправились в док. Энди шёл в дорогом камзоле, с белоснежным жабо под горлом, в сверкающих жёлтых ботфортах. Бэнсон и Робертсон несли сундук и бочонок. Они шли впереди, занятная троица – в богатой одежде капитан, в треуголке с пером и со шпагой, затем Носорог, высокий, массивный, – и узколицый, с длинными прямыми светлыми волосами, Робертсон. Мы – Оллиройс, Джейк, я и Дёдли, шагали поодаль, за ними вслед. По пути Стоун подзывал к себе шустрых, чумазых индийских мальчишек и, отправляя в их ладошки по монетке, посылал рассказать каждому встреченному ими моряку, что капитан Стоун в таверне набирает команду на новый корабль.

Войдя в таверну, он стремительно прошествовал в дальний угол, сдвинул вплотную два стола и крикнул хозяину, чтобы тот подал свечей или лампы. Головы всех сидящих повернулись к нему, а он, быстро окинув их взглядом, выкликнул:

– Лис, Даголенд, Адамс! Я иду в Англию. Приглашаю вас в команду. Ты тоже, Рэндальф, давай-ка с нами.

Гул пронёсся над головами. Не только эти четверо, вся таверна метнулась в его угол. Мы незаметно заняли столик неподалёку, наблюдая за происходящим.

Он уверенно уселся за столом, отложил в сторону треуголку, достал чернила, перо, бумагу. Вписав людей в реестр, он повернул лист от себя и сказал:

– Кто может писать – пишите имя. Кто не умеет – ставьте крест.

И потом, как только люди поставили метки, он кивнул Бэнсону, тот открыл сундук и началось немыслимое. Робертсон высыпал на стол кучу денег и вручил всем четверым жалованье за месяц вперёд.

– Пропьют, – простонал сидящий рядом со мной Оллиройс. – Пропьют, а на корабль не явятся.

– Нет, это ход хороший, – одобрительно проговорил вполголоса Дёдли.– Вот, они уже ощутили доверие капитана, а значит, и его силу. А если кто-то пропьёт деньги и не придёт на корабль – это нам только на руку: ещё до выхода в море мы избавляемся от ненадёжных людей, что в конечном итоге стоит гораздо дороже пропавших денег. Это капитан хороший. Есть у вас чутьё на людей, мистер Том, есть.

Как-то я не сразу заметил, что двери в таверне стали очень часто хлопать. Входили всё новые и новые люди. Имя Энди Стоуна после вчерашнего вечера за несколько часов превратилось в легенду, а тут ещё заявился он сам, и смотрите – набирает команду! Таверна гудела, словно пчелиный рой. А взгляд капитана цепко выхватывал из растущей толпы нужные ему лица.

– Бариль, – выкрикивал он, – подойди ближе. Сэм Гарпун и ты, Лун Цяо, не стойте в дверях, пробирайтесь-ка сюда!

Команда росла на глазах. Однако росла и толпа зевак, и в ней стали даже появляться недовольные. Но невозмутимый Стоун, казалось, не слышал криков – “чем я плох, капитан! Почему не берёшь меня ?” Он знал своё дело и действовал уверенно и спокойно. Сквозь толпу уже невозможно стало протиснуться, и Стоун коротко кивнул Бэнсону. Тот поднялся, подхватил подмышку бочонок и шагнул вперёд. Выставив плечо, он одним движением рассёк охнувший клубок тел, протопал в противоположный угол и там, поставив бочонок на стол, весёлым и гулким голосом произнёс:

– Кто желает выпить за здоровье капитана Стоуна, джентльмены, прошу ко мне. Со своей посудой!

Качнулась и загремела шагами толпа, и едва четверть её осталась на прежнем месте. В руках Бэнсона замелькал объёмный, с длинной ручкой, черпак, Капитан же спокойно и расторопно продолжил:

– Кальвин, друг, подходи скорей. Не смотри на камзол, под ним – старый добрый Стоун. Готлиб Глаз, тебя зову с собой тоже. Ставь крест, получай деньги!

Рассказав нашим новым матросам, где стоит “Дукат” и дав им день на сборы, мы вышли из таверны. Стояла звёздная ночь. Тихо и радостно разговаривая, мы вышли из дока и, пробираясь по тёмным и пустым закоулкам, направились к гавани. В сундучке у нас покоились бумаги с несколькими десятками подписей и позвякивали оставшиеся монеты.

КРЫСОЛОВ

Всё произошло внезапно. Мы были уже у самой гавани, перед нами открывался мол [50]. Слева – высокая каменная стена, справа, за кромкой мола – качающиеся спины волн, сверкающие в свете луны. Мы замедлили шаг, так как увидели, что приближаемся к молчаливо стоящей кучке людей. Шестеро. Сзади раздался стук – кто-то спрыгнул со стены. Я быстро оглянулся. Ещё четверо. В это время те, что были впереди, быстро и ловко перестроились. Трое вышли вперёд и чуть раздались в стороны, на расстояние вытянутых рук. У колен приподнялись и сверкнули клинки. О, это бойцы.

– Шпаги на землю. Сундучок сюда! – раздался очень приятный, мелодичный и чистый голос.

– Я всё понял, джентльмены! – выкрикнул я и не узнал своего голоса. Тонкий, визгливый, взволнованный. И немедленно в груди вскинулась волна отчаяния и злости.– Дайте минуту подумать!

– Шпаги на землю!

– Минуту, я говорю! Посчитаю свои клинки и ваши, может, и вправду не стоит лезть на рожон.

– Хорошо. Через минуту – шпаги на землю, сундучок сюда. Сделаете так – всех отпустим.

Я почувствовал, как волна облегчения, даже изнеможения прошла у меня по рукам и ногам. И тут же – новая волна – смертельного, ледяного озноба, когда сзади явственно донеслись два голоса:

– Камзол – мой.

– А ботфорты – мои.

Это был своего рода пароль: перед нами – наёмники. Мародёры, убийцы. И жгучая, слепая ярость хлестнула мне в сердце. Я прошипел:

– Бэн, Оллиройс!

Ко мне приникли две головы.

– Бэн, вот тебе пистолет. Ещё один у канонира, и один остаётся у меня. Стреляем одновременно, в тех четверых, что сзади. Я в первого слева, Бэн во второго, канонир в третьего. Не перепутайте! Стоун, вы не отвыкли от шпаги? Как только мы выстрелим, бросайтесь на четвёртого и что хотите делайте, но хотя бы задержите его. Сумеете?

– Думаю, да, мистер Том. Я весьма вязкий в фехтовании. Если не заколю сразу, то уж мотать смогу долго.

– Бэн, Оллиройс. Ребята, бейте, лишь бы попасть. Цельтесь в живот или грудь. Если хотя бы один из нас промахнётся, на Стоуна навалятся двое. Теперь слушайте все. После выстрела мы все, кроме Стоуна, бросаемся на тех шестерых, что впереди. Не ждём, нападаем первыми. В безнадёжной ситуации может спасти только наглость. Бэн и Оллиройс! Как только выстрелите, не смотрите, куда попали, мгновенно разворачивайтесь и вперёд. Сколько у нас клинков? Так, у меня Крыса, Джейк – сабля, Робертсон – шпага. Бэн, бери сундучок за ручку и маши им, как молотом. Пробейся с Робертсоном к трём задним, и отсеките их. Трое передних – они наши: я с Джейком по краям, прикрываем Оллиройса. Канонир, вы без шпаги, делать нечего. После выстрела схватите мой и Бэнсона пистолеты, швыряйте в голову, бейте, как дубинкой. Дёдли, садитесь к стене и сидите, и без геройства, вы детям нужны…

– Минута! Шпаги на землю!

– Понимаем, сэр! Мы тут как раз знакомых встретили!

Торопливо перекрестились, взвели курки неразличимых в темноте пистолетов, развернулись назад. Шаг. Руки вскинуты. Два одновременно слились, третий тут же за ними – грохнули выстрелы. Маячившего передо мной человека перешибло пополам, на остальных посмотреть не успел. Судорожно сунул Оллиройсу пустой пистолет, выхватил Крысу, развернулся для броска. Спина Бэнсона уже впереди, далеко, в шести шагах. Так, слева – Оллиройс, но только с двумя пистолетами, где третий!? Давид схватил, но зачем он ему? За Оллиройсом Джейк с абордажной саблей. Шагов восемь нужно пробежать так, чтобы не сбить дыхание. Бэнсон впереди прошёл сквозь них, как чугунное ядро среди винных бутылок, Робертсон ужом ввернулся в проделанную им брешь. Я добежал, взмахнул Крысой, и – да, бойцы! – в грудь уставился и коротко клюнул клинок – понимаем, ложный выпад, остановить и оценить противника – и тотчас же у стены жутко и страшно прокричал Джейк – упал – брякнула его сабля, а Оллиройс швырнул пистолет в голову того, что был перед ним, тот увернулся – второй пистолет – отскочил, ударив в плечо – передо мной качнулся, удобнее осаживаясь, мой противник, осторожный, ждёт выпада, а нет тебе, это не шпага, мой зелёный тесак особенно хорош как топор – я рубанул справа сверху, наискось, и навстречу сверкнула в безупречном выпаде защиты шпага – и хрустнула гнилым сучком, но до тела мой удар не дошёл —передо мной на редкость хороший боец.

Тот, что убил Джейка, и уворачивавшийся от тяжёлых пистолетов разом бросились на безоружного Оллиройса. “Беги!”– хотел заорать я, но те двое, услыхав свист Крысы и щелчок сломанной шпаги, и то, как мой противник охнул, мгновенно повернулись ко мне, выставив клинки. Потерявший шпагу гибко и быстро склонился, подхватил саблю Джейка и удивительно спокойным и приятным голосом произнёс:

– Сам!

Немедленно один из двоих метнул свою шпагу приятноголосому, который в ту же секунду перебросил ему саблю. Двое отвернулись от меня и бросились снова на Оллиройса, который, подхватив один из разряженных пистолетов, мчался в сторону звякающих шпагами Стоуна и его противника. Теперь там были трое тренированных убийц против Стоуна и Оллиройса, из которых один с пустым пистолетом, а второй два года не брал шпаги в руки. Справа Бэнсон и Робертсон так и держались против троих, но ненадолго это, ненадолго. Ну вот, значит, и всё. Ах, всё?!

Клуб отчаянной и безрассудной радости охватил меня и обжёг.

– А-ах, пропадём! – дико и весело прокричал я и вдруг кое-что вспомнил. И это кое-что было для моего противника неприятным.

(И вдруг! В сторону тех двоих, что бежали за Оллиройсом, грохнул выстрел – со стороны невидимого, сидящего в тени стены Давида. Один из бежавших словно споткнулся, выронил клинок и упал возле стрелявшего, второй было остановился, взглянул – никто не двигается – и бросился дальше.)

А вспомнил я то, как был молотобойцем у бристольского кузнеца, и то, как я выдерживал нечеловеческий темп тяжёлых махов, и то, что мышцы мои эту работу не забыли. Не давать ни мгновения, ни секунды сладкоголосому, рубить не останавливаясь, иначе придётся мне лечь рядом с Джейком!

У противника длинная, тяжёлая шпага. Ему выгодно держать меня на дальней дистанции, потому что на близкой – колоть невозможно. А вот мне-то, с коротким, рубящим лезвием, как раз надо бы быть поближе… А сердце и то животное естество, что прячется в человеке, заставляют сделать наоборот, отскочить подальше от его шпаги, а, значит, от смерти… Но разум толкал к ней навстречу, подсказывая, что только в этом спасение. И едва лишь я принял решение, как какая-то дикая, незнакомая сила буквально швырнула меня вперёд. Я сделал стремительный шаг, в то же время крутнувшись, как в танце, и не увидел, – скорей угадал острую тень тёмной шпаги, уколовшей воздух сбоку, почти вплотную; – ещё шаг – крутнувшись мгновенно в обратную сторону, и снова укол мимо… Вот он, ночной убийца, неестественно близко. Я учуял на миг благоухающий аромат, тонкий, слабый, как будто и женский. Он что же, аристократ?! Я читал, что аристократы своих сыновей с раннего детства готовят к дуэлям. Если он из таких, – то противник не равный… И всё же я заставил его поднять шпагу в верхнюю позитуру, невыгодную для него, – и выдавил из себя вихрь. Удары, я знаю, были чудовищной силы, и рубил я ими с безумной частотой, но только противник мой короткими, заученными полушажками пятился, быстро, по-собачьи, дышал и отбивался, дьявол, отбивался!

Мы припятились к тем пятерым, с Бэном и Робертсоном, и здесь выстроились в линию, гибельную для нас: трое против четверых, и каких четверых!

И снова выручил Давид. Задыхаясь, подскочил он к нам и, крикнув: “Бэн, держи!” – сунул в его правую, свободную руку клинок только что застреленного бандита.

Вот всё прояснилось. Темп ударов спал, движения стали экономные и осмотрительные. Дёдли, отбежав, прокричал:

– Том! Стоун и Оллиройс вдвоём против одного, но справиться не могут!

Жутью повеяло от спокойнейшего, между ударами, говорка наших противников:

– С кем они не могут справиться?

– С Глюзием.

– Так, значит, Глюзий сейчас придёт. Осторожно с этим, здоровым, чуть башку мне не снёс своим сундучком. И у вот этого клинок какой-то злой, неудобный.

– Да, необычное лезвие. И как будто зелёное?

– Ладно, скоро рассмотрим…

Звон сзади всё ближе и ближе, Оллиройс и Стоун отступали, приближаясь к нам. Их теснит всего лишь один человек! Кто он такой, этот Глюзий? А мы уже стоим, прижатые к холодной стене мокрыми спинами, и фехтовальщики перед нами отпускают свободного четвёртого, по очереди отдыхая.

– Не спеши, бей внимательно. Что за люди-то, пятерых из нас положили, самому не верится.

– Да их пистолеты, проклятье! Нужно было про людей-то узнать получше.

– Куда лучше, Вьюн узнавал.

– Да, в первый раз Вьюн просёкся. Сказал, трое их – капитан, моряк и здоровый. Откуда эти взялись? Да, просёкся. За то и лежит теперь с кишками наружу…

Не сразу я расслышал, а скорее, не расслышал, а угадал стремительный топот по гребню стены над нашими головами. Да и не топот вовсе, а шлепоток босых ступней. Нам не было видно, а их четвёртый, отдыхающий, задрав голову, спросил небрежно:

– Это ещё кто, здрасьте!

Последнее приветствие в его жизни. Метнулся со стены невысокий худой человек в коричневом балахоне, с бритой головой и морщинистой шеей. Вскинул левую руку над головой, а правой повёл как-то странно. Блеснул золотистыми искорками недлинный и немного искривлённый клинок, и в мгновение ока пали на землю рука в перчатке, обломок шпаги, разрубленная шляпа. Человек, влекомый круговым махом собственного удара, резко развернулся, встав спиной к медленно оседающему, с нелепо торчащей из плеча оголённой сахарно-белой костью, фехтовальщику, вскинул руки над головой, цепко держа длинную, на две ладони, ребристую рукоять. Противник Бэнсона быстро отскочил, повернулся к нему, метнулся в ударе. Коричневый человек резко опустил руки, – одно движение, только одно. Вяло склонилась на сторону шпага, её владелец опустился на колени, запрокинулся навзничь, показав нам разрубленную до пояса грудь.

Бэнсон, вскинув сундучок, что было силы метнул его в того, кто бился, тревожно оглядываясь, с Робертсоном. Увернуться от такого крупного предмета не было никакой возможности, в удар же Носорог вложил все силы. Разбойника просто снесло с ног, и, распластавшись у края мола, он застыл недвижим.

Мой неуязвимый противник, оставшийся вдруг один, откачнулся от меня, быстро взглянул влево (уже очень близкий звон металла, но там всё же двое наших), вправо – там смерть в коричневом балахоне, вверх, оценивая высоту стены, – но тут я, задыхаясь, пьяно шагнул вперёд – вот уж нет, здесь мы с Крысой тебя не пропустим…

Он расценил это как выпад, пружинисто выставил в мою сторону шпагу, и пронзительно крикнул:

– Глюзий! Уйти сможем?

– С какой стати – уйти? – раздался довольный и уверенный бас. – Мои двое сейчас лягут!

– У нас гость! И двое осталось нас , Глюзий!

Ответом было молчание, лишь звон стал сильнее и чаще. Человек несколько раз быстро и глубоко вздохнул, качнул шпагой, бросил тоскливый взгляд на вершину стены, шагнул ко мне.

– Оставь, Регент! – негромко окликнул его спрыгнувший сверху.

Разбойник вздрогнул, посмотрел на него.

– Оставь, – часто и тяжело дыша, повторил тот, в коричневом балахоне,– больше ты никого не убьёшь. – И, прижав руку к груди, виновато добавил: – Ух. Почти час бежал. Теперь успел, Регент.

Тот, пристально вглядываясь, отступил от меня и стал медленно обходить пришельца вполукруг. На ходу перенёс шпагу в левую руку, вытер о грудь правую ладонь, вернул в неё рукоять.

– Теперь успел, – снова сказал маленький и шагнул вперёд.

Молниеносно метнулась шпага. Удар должен был быть смертельным. Но каким-то чудесным и лёгким скоком коричневая фигурка прянула, швырнув золотистый меч навстречу трёхгранному клинку и сбив его на сторону, а освободившиеся руки схватили кисть со шпагой, и дёрнули её вниз, а сам человек прыгнул вверх, прямо под локоть, разворачиваясь в воздухе спиной к противнику. Противный мясной хруст чмокнул в руке, она тряпкой мотнулась вместе со шпагой, и тотчас же раздался короткий скрежет – нежноголосый от чудовищной боли скрипнул зубами.

Я не верил своим глазам, я словно оцепенел. К действительности меня вернул громкий болезненный вскрик Оллиройса и тут же – Стоуна.

– Глюзий, беги! – раздался захлёбывающийся, отчаянный крик нашего, со сломанной рукой.

Лысый человек сбил кричащего с ног и бросился к этому Глюзию. Тот, однако, громко топая, уже бежал прочь. Поравнявшись с опустившимся на колено Оллиройсом, лысый выхватил у него шпагу и, размахнувшись, запустил её остриём вперёд. Шпага, если вы понимаете, не метательное оружие: как ни бросай – вонзить трудно – тяжёлая рукоятка разворачивает её в воздухе. Но человек, как только метнул, сразу же повернулся и поспешил назад. Он был уверен, что попадёт! И да, когда он отвернулся, там, за его спиной, в темноте, раздался короткий и мертвенный вскрик. Глухо стукнуло упавшее тело.

Регент успел отползти к стене и там сидел, скрипя зубами и тяжело дыша. Человек подобрал свой меч, подошёл к нему.

– Ци Регент, вот и ты.

– Откуда ты знаешь меня?

– Я плакал, Ци, когда не успел в Гамбурге. Ты помнишь, там вы заползли в дом к ювелиру и всю ночь резали его большую семью – я смотрел следы, – резали не торопясь, развлекались. Потом, на корабле купца из Дании, я видел, что вы сделали с ним и с его дочерью. Она была ещё жива, и вас спасли всего лишь три или четыре минуты. Но двое ваших остались в доме ювелира, и одного я застал над девушкой. Потеряв троих, и каких троих, ты что-то почуял и, пряча следы, переметнулся сюда, в Индию. И теперь ты прячешь кинжал в уцелевшей руке, не прячь. Я видел уже твою мысль, когда ты о нём подумал. Ты лучше помолись, если не забыл, как это делать.

– Да кто же ты?!

(Я подошёл ближе.) Человек – он показался мне глубоким уже стариком, – наклонил свою бритую голову и тихо и внятно произнёс:

– Я – Мастер Альба.

Ужас пал на лицо бандита, даже при свете луны стало видно, как оно побелело. Из левой руки его выкатился и звякнул кинжал. Он закрыл глаза.

Человек встал на одно колено, наклонился, опёрся ладонью, проговорил:

– Прости, земля чистая, что обливаю тебя ядом.

Потом выпрямился, плоско развернул жёлтое лезвие к правому плечу, вспорол воздух вкруг по направлению к левому. Стукнула отсечённая голова, чёрными змейками метнулась на землю кровь. Слетела вместе с головой с шеи цепочка с надетым на неё небольшим ключом. Спаситель наш поднял её, стряхивая капли крови.

Мы медленно стянулись в кружок. Осмотрелись. На мне – ни царапины. У Бэнсона распухла и посинела рука, та, в которой был сундучок. У Робертсона – два пореза на кисти, один на лице, один – у колена. Оллиройс и Стоун ранены одинаково – под правую руку, в бок, но раны неглубокие – страшный левша спешил. Джейк мёртв. Маленькая треугольная дырка в груди, такая же сзади, в спине.

Застонал и привстал разбойник, обрушенный Бэнсоном. Я вскинул Крысу к плечу, оглянулся. Нет, не поднимется. Тихо стонали двое, пробитые пулями. Робертсон поковылял было к ним.

– Оставьте, – мягко произнёс человек в балахоне. – Серые Братья позаботятся о них.

Тут я заметил, что он с какой-то приветливой и тёплой улыбкой смотрит на меня и приближается. Но заговорил он не со мной.

– Здравствуй, Крыса! – сказал он, приложив руку к груди.

– Ого! – только и смог вымолвить я.

– Это ещё не “ого”, – ответил он. – Вот “ого”. – Человек протянул свой слегка надломленный под небольшим углом, ближе к конечной трети, полумеч-полуятаган, матово-золотистого, между коричневым и жёлтым, цвета.

– «Кобра».

– Что такое кобра? – переспросил я.

– Есть такая змея на Востоке. Когда-то, очень давно, наши клинки выковал мало кому известный мастер, из куска упавшего с неба железа. По моим подсчётам, Кобра и Крыса не встречали друг друга без малого триста лет.

– Триста лет?!

– Ну, кое-кого и ещё больше.

– Кого это кое-кого?

– Есть ещё Скорпион и Фаланга [51]. Синий и красный. Бродят, как видишь, по свету, хозяев меняют. Не знаю, почему «Сью» выбрала тебя.

– Сью?

– Так зовут твою Крысу. Кобра и Сью не любят друг друга. Их встреча – это знак. Шутка ли, мирные люди положили половину компании Цинногвера Регента! Не поверю!

– Почему Регента?

– Пел когда-то в церковном хоре. Но я не об этом.

Он мягко взял у меня клинок, опустил его остриём вниз, точно так же повернул свой и легко состукнул их друг о друга. Нежнейший, малиновый звон поплыл над молом. Бархатный, тоненький, мелодичный. Хрустальная амальгама. На золотистом клинке, в месте изгиба, у обуха, точно так же изогнутое, трепетало вытянутое тельце змеи. И та же странная, однобокая грань лезвия.

– Бритвенная заточка! – прошептал я.

– Приятно встретить понимающего человека,– тихо откликнулся держащий клинки.

А звон плыл и плыл, покрывая собой чёрные волны, и сломанные лезвия шпаг, и тела, и пятна крови. Как будто чистил собою то, что натворили здесь люди.

В это время на стене снова послышалась чья-то побежка, и вниз спрыгнули запыхавшиеся люди, взрослый и мальчик, в серых плащах с капюшонами. Взрослый подошёл, глянул на отсечённую голову.

– Просили же! – повернулся он к моему собеседнику.

– Времени нет – сопровождать вас, – виновато ответил тот. – А отпустить его с вами – убил бы всех. Это Ци.

– Ци?! Ты нашёл Ци?

– Не совсем я. Английские моряки помогли.

Спрыгнули ещё люди, взялись за тела, потащили. Замелькали серые капюшоны. В минуту всё опустело, лишь тело Джейка держали Дёдли и Робертсон.

Человек отступил на шаг, вернул мне клинок.

– До свидания, Сью! – сказал он.

– До свидания, Кобра! – откликнулся я. И тут, вспомнив подслушанное, созоровал, добавил: – До свидания, Мастер Альба!

Он улыбнулся, кивнул и сказал такое, отчего – клянусь – мурашки пошли по моей спине:

– До свидания, Томас Локк Лей!

И растворился в темноте, исчез, оставив с нами лишь одного в сером, который хотел осмотреть наши раны.

СЕРЫЙ ЛЕКАРЬ

Мы не сразу тронулись с мола. Слабость чугунным ядром легла в животе. Я сделал шаг, другой, опустился на колени, и меня стошнило. Поодаль так же перегнулся и замычал Бэнсон. Неслышно приблизился Серый Капюшон, взболтнул в руках склянку. Пискнула плотно притёртая пробка, склянка оказалась под моим носом, и оттуда ударил вдруг такой едкий, пронзительный запах, что волны мути пропали мгновенно и невозвратно. А Капюшон шмыгнул к Бэнсону и, когда тот вдруг отчаянно крякнул, я обессиленно улыбнулся.

Медленно, по очереди принимая тяжёлое тело Джейка, мы доковыляли до ожидающей нас шлюпки. Она была с “Африки”, и матросы, сидевшие в ней, были из её команды. Бережно уложив горькую ношу на носу, мы, пропустив мимо ушей пару тревожных вопросов, развернулись кормой к молу.

Решили плыть к “Африке” – чтобы незаметно от женщин привести себя в порядок и не пугать их смертью и кровью. Однако в разговор вмешался вдруг наш серый сопровождающий.

– Простите за неучтивость, добрые люди, – сказал он, привстав с сиденья, – но я должен спросить: речь идёт о женщинах, которые вам дороги? – И, получив наш утвердительный ответ, продолжил: – В таком случае непременно нужно плыть на тот корабль, на котором они находятся.

– Это ещё почему? – не вполне дружелюбно поинтересовался Бэнсон.

– По двум причинам, – мягко пояснил наш странный попутчик.– Во-первых, климат здесь скверный, раны могут воспалиться из-за пустяка. А уже одно только присутствие женщины сводит эту опасность на нет – это правило, это не мною замечено. Во-вторых, нехорошо отказывать женщинам в их извечном предназначении – целительстве и заботе. Вы не убережёте их от волнений. Вы их обидите.

О, в его мягких, почти заискивающих словах была сила! Я взглянул на Давида, на Бэнсона, мы кивнули друг другу.

– Кто там на румпеле [52]? – привстав, крикнул я. – Правь на “Дукат”!

– На румпеле Бариль! Правлю на “Дукат”!

– Ты здесь, Бариль? – слабым голосом спросил раненый Стоун. – Почему?

– Решили не ждать до завтра! – откликнулись с кормы. – И не только я, со мной ещё четверо ваших новых матросов!

– Быть тебе боцманом, Бариль, – пробормотал прозорливый Давид.

Шлюпка пристала к “Дукату”, и мы поднялись на палубу. Конечно же, суета, перестук и волнение мгновенно проникли в каюты, послышались тревожные голоса Алис и Эвелин. Мы поспешили войти, чтобы их успокоить. Но какой тут покой! Вместе с нами в кают-компанию ввалились и неостывшая ещё мужская ярость, и грохот сваливаемых на столик в углу клинков, и рабочая пороховая вонь пистолетов, и хриплое, в стон, дыхание, и комки ткани, пропитанные кровью. Бросилась к Бэнсону и уставилась на его руку громадными от ужаса глазами Алис, тоненько заголосила при виде вносимого тела миссис Бигль. Я пристально посмотрел на Эвелин, она понимающе кивнула и громко скомандовала:

– Миссис Бигль, пожалуйста, горячую воду, всю, какая есть. И ещё поставьте греть. Алис, чистые холсты, тонкие, из бельевых, и все лекарства. Мыло не забудь!

Сама же она подхватила из какого-то ящика десятка два свечей и принялась быстро их зажигать. Я отвёл от неё глаза и вдруг увидел, что кресла и оттоманки сдвинуты к стене, и на середину вынесены три пуфа, на которых сидят Стоун, Робертсон и Оллиройс, и все уже обнажены по пояс, и у Робертсона взрезана до верха штанина, а среди всего этого проворно и тихо снуёт незнакомец, так и не откинувший своего серого капюшона.

Он одобрительно кивнул, рассмотрев и понюхав протянутую ему Эвелин коричневую настойку из водорослей, достал из недр балахона какие-то корешки, травки, бубенчик, верёвочку с узелками, несколько склянок.

– Простите меня за неучтивость, добрые люди, – проникновенно сказал он после этого. – Чтобы раны затянулись уже завтра, сейчас вам, всем вместе, а не только тем, кто пострадал, нужно кое-что предпринять, и не только медицинское. А именно: вымыться и переменить одежду. Кто владелец корабля? – спросил он.

– Он владелец, – указав на меня, произнёс Давид.

– Есть у вас на корабле мыльное помещение? – серый царапнул меня взглядом из-под капюшона.

Я растерянно взглянул на Эвелин:

– Есть у меня на корабле мыльное помещение?

Оллиройс нервно хохотнул.

– Есть, и прекрасное, – быстро ответила Эвелин, – сейчас отнесу туда свечей и узнаю, что с горячей водой.

Через час мы вновь собрались в кают-компании, усталые, тихие, в свежем белье. И увидели, что не терял наш гость времени даром, нет! Ровным рядком вытянулись у стены, за оружейным бортиком, в специальных прорезях, шпаги, исчезли кровавые лоскуты, прибраны пистолеты. В дальнем углу уютным полукругом собраны диваны, стулья и оттоманки, перед ними – стол, на нём – дюжина бутылок, мясо, рыба, креветки. Белые, фарфоровые, китайские блюдца, вилки на салфетках, стаканы, бокальцы.

Усадив в ряд моих пострадавших товарищей, лекарь звенел склянками, и под невысоким потолком плыли терпкие, тягучие запахи, и друзья мои один за другим ойкали и шипели. Раны старательно сшиты, бойцы перекрещены белыми многослойными полосами, склянки исчезли. Но лекарь был непрост. Он зажёг от свечи пучок сухих травок, тут же его затушил и всклубившимся от травок дымом обнёс раненых. Потом сказал:

– Сейчас уже всем можно сесть за стол, вот только вы, добрые люди (кивок в сторону перевязанных), ни есть, ни пить не будете. Вы сразу уснёте, – и это хорошо. Вам главное – находиться в окружении дружелюбных и довольных людей, а таковыми быть, судя по столу, им труда не составит. Спать вы будете часов двадцать, не меньше, поэтому в последний раз соберитесь с силами и посетите клозет. Потом приляжете – здесь же, в каюте.

Когда страдальцы наши, трое (за исключением Бэнсона), удобно устроились среди подушек, лекарь дал им выпить розоватой мутной жидкости и ещё раз обмахнул дымом. Затем вынул выпуклые, с тонкой цезурой [53], песочные часы, поставил их на стол и присел рядом, придвинув край капюшона поближе к невесомой призрачной струйке.

Мы примолкли, уставившись на растущий внутри нижней колбы часов холмик, и лекарь вполголоса стал вдруг приговаривать – напевать:

– Верую во единого Бога, Отца-Вседержителя…

Я качнул головой вперёд, как будто кто снял с плеч застарелую тяжесть; шея, налитая усталостью, раскованно обмякла.

– И во единого господа Иисуса Христа, Сына Божия…

Благодать и тепло разливались по телу, и свет свечей стал близким и тёплым, и любовью ко всем наполнилось сердце, а напевный голос всё выводил:

– Распятого за нас при Понтийском Пилате [54], и страдавшего, и погребенного… И восшедшего на небеса… И Его Царствию не будет конца…

Лёгкая слёзка скопилась у меня в краешке глаза.

– Надеюсь воскреснуть из мёртвых, и жить в будущем веке. Аминь.

– Аминь! – нестройно откликнулись мы. Но откликнулись не все. Наши бедные товарищи крепко спали.

Мы перекрестились и подвинулись к столу.

– Присоединяйтесь, святой отец, – уважительно пригласил лекаря Дёдли. – И откидывайте уже свой капюшон, здесь все вам друзья!

– Спасибо, добрые люди, однако я с вами попрощаюсь на время: моих забот ждёт ещё один на этом корабле. (Мы помрачнели.) И капюшона снять не могу: обет.

Он поклонился, отступив, спрятал часы и неспешно вышел. В коридоре послышался удаляющийся, редкий и печальный, звон бубенчика.

Вот пришло время, когда можно было замолчать и опомниться. Давид Дёдли, Бэнсон с пухлой и белой, как подушка, перевязанной рукой, и я сдвинулись в кружок у стола, а рядом незаметно встали и притихли две встревоженные птахи. У Алис готовы были выкатиться слезинки.

Взяв бутылку, я поднёс к носу, понюхал,– вино, – отставил, нашёл крепкий и жгучий можжевеловый джин, налил в стаканы. Рука у меня отчаянно дрожала, но я того не стыдился. Мы выпили по полному стакану, помотали головами, посопели. Есть не хотелось.

– Говорите же, что случилось! – не выдержав напряжения, воскликнула Алис.

Эвелин быстро положила ладонь на её руку, что-то требовательно шепнула. Алис прикусила губку, опустила лицо, всхлипнула.

– Хотел бы я знать, что случилось, – мрачно откликнулся Бэнсон, баюкая разбитую сундучком руку.

– Вот что, милые дамы, – устало сказал Давид. – Эти холодные закуски в горло не лезут. Приготовьте что-нибудь горячее и острое и садитесь-ка с нами. Что была большая драка – сами видите, а подробности вам знать ни к чему.

Понимающе кивнув, Эвелин потянула Алис за рукав, и они направились на камбуз, к миссис Бигль.

Я приподнял бутылку, вопросительно взглянул на друзей. Они протянули свои стаканы.

– Если бы не вы, мистер Дёдли, – передёрнувшись, сказал я, – лежать бы нам всем сейчас рядом с Джейком. Откуда у вас взялись порох и пуля?

– Случай, мистер Том, – развёл руками старик, – невероятный, отчаянный случай. Я договаривался о поставке пороха и свинца для двух гарнизонов Ост-Индийской компании. Но мне выгоднее было продать этот товар не общим весом, а количеством зарядов. Мы высчитывали, сколько весит один заряд, и этот комплект выстрела, один-единственный, так и остался в моём кармашке.

– А что там произошло потом?

– Я зарядил пистолет и стал вглядываться. Увидел бегущего Оллиройса и подумал, что он спешит на помощь Стоуну. Но вслед за ним появились эти двое, и я решил, что он убегает, спасается. И выстрелил в ближайшего из тех двоих, почти в упор, и он повалился на меня. Это меня спасло, потому, что иначе второй не побежал бы дальше, а сначала ткнул бы меня шпагой. Страшный, как потом оказалось, человек.

– Да, а остальные были так безобидны, – криво усмехнулся Бэнсон.

Мы впервые за весь вечер улыбнулись.

– Ах, если бы я знал, что самый опасный – тот, другой, Глюзий, что он за две секунды убил Джейка, я бы целил в него! Но Оллиройс молодец. Теперь понятно, что это было не бегство, а манёвр. И наилучший в его положении! Он прихватил с собой пистолет, незаряженный, бесполезный, но противник Стоуна-то этого не знал! Вот так, канонир подскочил и, что-то крикнув, наставил на него пистолет, а тут как раз я из своего грохнул, и тот испугался, вильнул шпагой, и Стоун мгновенно его заколол. Он ещё только падал, а Оллиройс выхватил из его руки шпагу и вдвоём они обернулись к подбежавшему Глюзию. Слава Господу, что вдвоём! Только поэтому продержались, да и то недолго. Ну вот, а я, увидев такое дело, отпихнул лежащего на мне, взял его шпагу и побежал к Бэнсону.

– Куда как вовремя, – кивнул Бэнсон. – Я до того уже не чувствовал руку, что боялся, как бы сундучок не вылетел из неё. И вдруг – как с неба – шпага! Мои приятели сразу умерили пыл, затоптались, и я хоть свободно вздохнул пару раз.

– Да, небо, – задумчиво проговорил Давид. – С неба, скорее, свалился этот лысый старик. А, джентльмены? Вы видели, что он натворил? Бульдог, поймавший крыс во время их ночной охоты!

– Охоты на кого? – вдруг сонно спросил, приподняв голову, Оллиройс.

– На носорожиков, – с комичной серьёзностью ответил Давид, положив руку Бэнсону на плечо.

– А носорожики, похоже, были с зубами! – громко и пьяно выкрикнул я, и мы, выплёскивая остатки напряжения, оглушительно расхохотались.

С трёх сторон поддерживая, втащили наши дамы громадную горячую сковородку, в которой, как в вулкане, что-то красновато-багровое шипело и щёлкало. Запахло чесноком и укропом. Уворачиваясь от горячих брызг, Алис, орудуя большим черпаком, наполнила судочки этим багровым соусом, а наши тарелки – чем-то незнакомым, и ароматным, и действительно острым. Спаржа, фасоль, сладкий перец, маленькие шарики голландской капусты, морковь, чеснок, травы… Как это они успели заготовить столько провизии? Но удивляться не было времени. Прав Давид: острое и горячее – вот то, что нужно. Ничто другое не помогло бы расправиться моему желудку, судорожно стиснутому, спёкшемуся, затвердевшему. Да, именно так. Знаю теперь, как ведут себя внутренности, когда на них дышит смерть.

ГЛАВА 18. КЛАУС

Омут той ночи выпустил нас только к полудню. Мы стянулись в кают-компанию измученные, тихие, хмурые. Наши раненые друзья всё ещё спали. На столике лежало письмо.

“Добрые люди, покидаю вас, не попрощавшись, простите за неучтивость! Мы купили участок землицы в недалёком аббатстве и увозим туда вашего товарища, чтобы он был похоронен по-христиански. Адрес аббатства прилагаю. Всем вам – любви и добра. Прощайте”.

БОЦМАН БАРИЛЬ

Интересное дело, – пробормотал я, дочитав написанное. – Так это вот взял и сам, без меня, распорядился.

– А по-моему, – сказал Давид, – он молодец. Хорошо, толково распорядился.

– Ах, мистер Том, мистер Том, – шёпотом произнесла склонившаяся ко мне, как будто занятая подаванием кофе, Эвелин, – укусила-таки вас эта ядовитая мушка.

– Какая мушка? – растерянно и радостно шептал я в ответ, вдыхая аромат её волос. – Никто меня не кусал.

– Ну да, ну да. А кто это здесь распищался: “Без меня распорядились, без меня, Сэра Томаса, без меня, Великого!”

И упорхнула, отправилась к кофе и Алис. Ай, как было стыдно! Кровь прилила к лицу. И тут очень, очень вовремя послышался осторожный стук в дверь.

– Входите! – обрадованно крикнул я, – кто там?

Дверь распахнулась, вошёл Бариль, аккуратно прикрыл дверь, выпрямился по-военному. (Мы с Дёдли переглянулись: “ого!”.)

– Бариль, матрос “Дуката”, с известиями для капитана или мистера Тома.

– А почему “или”? – заинтересовался я.

– Имею сообщение, что капитан Стоун может спать от лекарств.

– Давай свои известия.

– За ночь дважды отправлял шлюпку к берегу – по просьбе вашего гостя, для дела, вам известного. Утром посетил “Африку”…

– Что?! – воскликнул Давид, испуганно вскинув брови, но тут же взял себя в руки: – Прошу прощения, джентльмены. Ты не сказал детям, Бариль?

– Ничего о случившемся. Наоборот, для того и посетил их, чтобы предупредить их возможное желание прибыть сюда. Сказал, что вы, мистер Дёдли, скоро пожалуете сами. Будьте уверены, на “Африке” полное спокойствие, никто ничего не знает. На палубу поднимался я один. Когда уходил, дети играли с человечками на клетках.

Давид откинулся к спинке дивана, вытер пот, а Бариль продолжил:

– Матросов вместе со мной десять, сейчас отдыхают. Кормлены дважды. На завтрак и ланч израсходовано: мяса – три фунта…

– Момент, Бариль, – остановил я его. – Это доложишь капитану. Что матросы сыты – замечательно. Что работал всю ночь и нас не тревожил – молодец. Да, молодец. А скажи-ка ты вот что. Откуда у тебя повадки военного моряка?

– Был матросом на английском военном судне. Пять лет назад. Потом был казнён.

– Что-что?!

– Именно так. Был сечён до крови, привязан к пустой бочке и брошен в море в акульем месте. Прошу прощения у дам.

– Что же ты натворил?

– Схватил за руку и оттолкнул офицера.

– Почему?

– Он избивал юнгу и впал в исступление. Ещё немного – и убил бы.

– Как же ты спасся? Акул не было?

– Сам-то я не помню. Но, как мне сказали, акулы были. Подобрала меня пиратская посудина. Сняли с бочки, а вокруг неё уже рисовали круги два или три плавника. Но – видно, не судьба.

– И сколько ты уже в Мадрасе?

– Два года, – он вскинул глаза кверху и быстренько подсчитал. – Столько же, сколько и Стоун. – И тут же поспешно поправился: – Капитан Стоун.

– Что же, по морскому делу скучал?

– А то нет! – его лицо озарилось ясной, почти детской улыбкой. – Очень скучал. По вечерам мы с капитаном только о море и толковали!

– “Бариль” – это что, бочка?

– Ну да. Это слегка искажённое баррель, то есть бочка.

– Да, брат, – покачал я головой, – подивил ты нас рассказом. Как-нибудь надо сесть, да выпить, да поболтать с тобой и капитаном о морских делах. Что, просьбы у тебя есть?

– Просьб не имею. Есть ещё поручение.

– Да? Какое?

– Ваш серый гость просил передать для леди Эвелин, в которой, как он объяснил, есть несомненный дар целительства, одну его книгу, за которой я и плавал к причалу ещё раз. Он сказал, что за эту книгу некий Пантелеус отдал бы своего плешивого кота. Я не понял, но переспрашивать не стал.

– Что за книга, где она?

– Книгу охраняет Каталука, он здесь, за дверью. Прикажете внести?

– Приказываю, – рассмеялся я.

Бариль внёс книгу, и мы примолкли. Громадный, с тиснением, с золотым обрезом атлас. Тяжело отпахнулась обложка.

– Травник! – ахнула Эвелин.

Да, травник. Лондонское издание, из последних. Полная картография Старого и Нового Света, подробная флора континентов. Эскизы гербариев, портреты трав, их подробное описание, на латинском и английском. Болезни, рецепты.

Да, вот так подарок. Пока все сгрудились вокруг книги, я отвёл Бариля в сторонку и тихо спросил:

– Он не называл тебе своего имени?

– Нет, он даже лица не открывал.

– Хорошо. Если где-то когда-то увидишь его или похожего на него человека, немедленно сообщи.

– Исполню тотчас.

– Теперь. На время отсутствия Стоуна назначаю тебя начальником палубной команды. Вечером прими с берега всех матросов, подсчитай, сколько чего приготовить на ужин, сообщи миссис Бигль. Ну а до вечера – облазь весь корабль, то есть абсолютно весь, от марса до киля. Проверь, всё ли готово к дальнему плаванию и нет ли где подвоха. Корабль новенький, из чужих рук. Понял ли?

– О да, понял!

– Такелаж посчитай. Нужно взять с собой полтора, нет, два комплекта.

– Исполню всё. Позвольте идти, капитан?

– Иди, боцман, – я улыбнулся ему.

Он по-военному повернулся и вышел.

ИУГА-Э-ДУГУ

Серый лекарь недооценил свои амулеты: Стоун, Робертсон и Оллиройс проснулись ещё через ночь, на второе утро. Вылезли из своего уголка на свет, умылись, поели. А пока они ели, мы, собравшись в кают-компании, сгрудились напротив стола и во все глаза смотрели на лицо и руку Робертсона. Его рассеки из вспухших, мокнущих ран превратились в гладкие, сухие рубцы. Наконец, они и сами, перехватив наши взгляды, посмотрели и озадаченно смолкли. Спешно покинув стол, Оллиройс и Стоун смотали с себя свои повязки и обнажили раны. Вернее, то, что от них осталось.

– Если бы не видел сам, – озадаченно произнёс Давид, – ни за что бы не поверил.

– Ах, если бы хоть чуточку поговорить с этим лекарем, – покачала головой Эвелин.

– Нет, не поговорить, – воскликнул Стоун. – В команду его нужно было зазвать, в команду!

– Теперь поздно, – ответил я им всем сразу. – Но на будущее необходимые распоряжения уже сделаны, не сомневайтесь. А сейчас – что же, всё, что нам остаётся – это поклониться лекарю, да и за дело взяться. Пора, пора уже плыть отсюда!..

Однако ещё десять дней шла подготовка к отплытию. Стоун муштровал команду и обживал корабль. Оллиройс внизу, под палубой свирепствовал, натаскивая канониров. Алис и миссис Бигль поделили кухонные заботы, а точнее, их и не надо было делить, так как на “Дукате” находились две отдельные большие кухни. Так вот, миссис Бигль готовила еду для нашей старой компании (а компания-то уменьшилась заметно, поскольку Эдд и Корвин поселились с отцом на “Африке”, а Робертсон и Оллиройс наотрез отказались жить и питаться отдельно от остальных матросов), а Алис упросила меня отдать ей под начало кухню для всей остальной корабельной команды. Конечно же, я не мог отказать ей в должности, которую занимал на старом “Дукате” её так и не найденный отец. Она забрала эту кухню и вместе с ней, разумеется, моего Носорога – в помощники.

Я обставлял каюты – себе и Эвелин, читал книги, слонялся по кораблю – словом, убивал время. Совсем недавно я эти десять дней счёл бы невероятным подарком и осмотрел бы, и оббегал весь Мадрас, но теперь что-то во мне надломилось, и уже никакая сила не заставила бы меня ступить на тот роковой, окровавленный мол.

Я с тоской дожидался наступления вечера, и тогда только понемногу оживал, усаживаясь в громадной и гулкой кают-компании за столик в углу, потому, что вместе со мной усаживались Бигли, Бэнсон с Алис, Стоун и Эвелин, хотя Стоун присоединялся к нам ненадолго, только покушать, – у него была новая команда, новый корабль, а значит, и очень много забот, очень.

Но день пришёл! “Африка”, а за ней вслед – и “Дукат”, медленно и тяжело развернувшись, вышли из гавани Мадраса.

Я стоял на баке собственного корабля! Он, громадный, широкий, шевелился под моими ногами, как исполинское существо, живое и доброе. Он шёл, подминая под себя океан. Я видел это!

Ночью я долго не мог уснуть. Давид, сняв шлюпку, перебрался ко мне на “Дукат”, и мы сидели, запалив свечи, почти до утра.

– Мы сделаем изрядный крюк, Томас,– рассказывал он мне, похрустывая и взмахивая полотнищами морских карт, разложенных на столе. – Шепнул мне один офицер-англичанин интересное словечко. По этому словечку мы идём в сторону Суматры [55].

– Так далеко?

– А потом ещё дальше, к острову Ява. И мимо него. И найдём мы за Явой крохотный островок Иуга-э-Дугу, где, на наше счастье, произошли какие-то странные события.

– Странные?

– Если не сказать больше. Там живёт племя ныряльщиков за жемчугом, человек тридцать. Работали на Ост-Индийскую компанию, хоть и не богато, но работали. С ними на островке жили три европейца – отец с дочерью,– он был служащий Компании, – и какой-то учёный – отшельник. Вдруг дочь таинственно умерла, отец утратил речь, а отшельник сошёл с ума. Компания от них отказалась. Какие-то там местные суеверия. Отказалась! Так что пока эти ныряльщики ничьи. Если нам повезёт и мы придём к ним первыми, то возьмём их на борт и высадим на Локке. Чёрный грот, мистер Том! Может быть, там лежит жемчугу на десяток, на сотню таких кораблей, как “Дукат”!

После рассказа о таких занятных вещах я только и думал, что об этом островке и о том, не переманит ли кто-нибудь его обитателей раньше нас к себе на работу.

Не переманит. Мы успели, хотя могли бы и не спешить. Да, могли бы. И о странностях судите сами.

Островок, у которого мы бросили якорь, оказался до нелепого маленьким. Гребень, лагуна. Кучка деревьев. Кто бы мог подумать, что на отмелях вокруг него обитают жемчужные раковины! Невзрачный и тихий остров. Ничего примечательного. Но вот к нему отправилась шлюпка и привезла человека, который не был заурядным, вот уж нет!

Мы не встречали его на палубе. Бариль ввёл его прямо в кают-компанию. Худой, невысокий. Чёрные свалявшиеся волосы собраны сзади и стянуты в косицу. Бородка, усы. Глаза мутные и медленные, чёрные, большие. Старая изношенная куртка без рукавов и новенькие военные английские бриджи. Он выхватил из кармана платочек, отступил на шажок, махнув платочком, поклонился.

– Представьте меня, Бариль, – негромким и медленным, и бесцветным, но с какой-то внутренней силой голосом сказал прибывший.

– Мистер Клаус, – отрапортовал боцман.

– Мистер Клаус из Вольного города Бремена, дух острова Иуга-э-Дугу, – дополнил его гость.

– Дух? Дух острова? – с добродушным, как мне показалось, удивлением, переспросил я его.

– Томас, – укоризненно шепнула мне сзади Эвелин (я сам едва её услышал, клянусь!).

– Да, Томас, – с моей добродушной интонацией подхватил её шёпот стоящий в отдалении Клаус. – Разве не говорили тебе, что он сумасшедший?

Секундная повисла пауза, но до чего же неловкая!

– Конечно говорили! – заявил вдруг я. – Только сдаётся мне, мистер Клаус, что вы такой же сумасшедший, как я – владелец этого корабля. То есть всеми это признано, но на деле – не очень.

– О! – обрадовался он, и даже как-то оживился.– У вас есть способности, мистер Томас, вести диалог! И, не смотря на молодость и отсутствие спеси, вы, кажется, действительно владеете кораблём. Так же, как и я действительно владею способностью быть духом.

– Да, только моё владение реально.

– Ай, ай, ай! Томас! – протянул он медленно и дразняще. – А я только похвалил отсутствие спеси! Ну а что вы скажете, если моё владение тоже реально?

– Простите за неучтивость , мистер Клаус (вот вам польза от общения с деликатными людьми!), но позвольте поинтересоваться, в чём оно?

– Пожалуйста. Например, я могу видеть в полной темноте, даже читать.

– Но, мистер Том, – запротестовала вдруг Эвелин, – не будем же мы подвергать сомнению… Или требовать доказательств…

– Отчего же нет, досточтимая леди, – ответствовал гость,– хотя и спасибо за вашу искреннюю защиту и участие. Ну хорошо же, я вас удивлю. Здесь можно закрыть окна, плотно закрыть, до полной темноты? Вы будете вести себя, кто как пожелает, а я тут же стану рассказывать, кто и что делает.

– За-бав-но! – весомо произнёс Дёдли.

– А что? – посмотрел я на спутников. – Вдруг и правда он видит!

– Ох, нет, джентльмены! – вздохнула Эвелин.– Пожалуй, мы удалимся. Идём, Алис!

– Нет-нет-нет, – торопливо зашептала малышка, – я останусь, я с Бэнсоном.

Эвелин вышла, а мы занавесили окна, да так, что наступила кромешная тьма.

– Мистер Бэнсон, – произнёс в темноте бесцветный и неторопливый голос, – вы, наверное, очень сильный человек. Судя по шрамам, год назад ваша рука кому-то нанесла увечья.

– Не год. Месяц назад.

– Это не так. Я же вижу.

– Но вы это могли заметить ещё и при свете, – проворчал Давид.

– Это – мог, соглашаюсь. А вот то, что вы потянули себя за нос – это не мог, потому, что это вы сделали только что.

– Что? А? Ну да, ну да, – растерянно проговорил Давид.– Точно, потянул.

– Милая барышня с неземными глазами прижалась к мистеру Бэнсону и гладит его израненную руку. А вот спряталась за его спину!

(Короткое испуганное ойканье Алис.)

– Ах вы думаете, я не вижу! Мистер Том сделал мне пальцами козу, как ребёнку.

– Томас, ты делаешь козу? – спросил меня из темноты Дёдли.

– Делаю, Давид. Вот только что делал.

Вдруг Клаус негромко, но заливисто, со вкусом рассмеялся.

– Пожилой джентльмен, Давид, да? Давид почесал себя не там, где обычно человек почёсывает, когда озадачен!

Послышались шаги, треск и в кают-компанию хлынул свет. У окна стоял, жмурясь, Дёдли и держал в руках сорванную портьеру.

– На старости лет, – ворчал он, – такие страхи…

– Так-так, – взволнованно пробормотал я. – Не догадался вовремя упросить серого лекаря отправиться со мной на корабле, так сейчас не оплошаю. Мистер Клаус! Что хотите просите – едемте с нами!

– Приятно, что не стали выпытывать, как я это делаю, – сказал не сдвинувшийся со своего места Клаус, – потому, что я сам не знаю – как. За приглашение вам признателен, но всё же не поеду.

– Отчего же?

– Мне неинтересно.

– Что именно?

– Всё. Мне здесь у вас всё неинтересно.

– Ах ты, ах ты, – в волнении забегал я взад и вперёд. – Чем же вас удивить-то? А вот! – Я схватил Бэнсона за руку и потащил к Клаусу. – Вот, вы сказали, что шрамам – год, так?

– Шрамам – год, – уверенно подтвердил он.

– Шрамам – тридцать дней! – отчеканил я. – И что с этим связано – не интересно?

– Интересно, и, наверное, очень. Но, видите ли, не настолько, чтобы менять привычное течение жизни.

– Ну хорошо, хорошо. А не угодно ли, мистер Клаус, отобедать с нами?

– И от этого откажусь, хотя и с благодарностью. Ваша кухня для меня неприемлема.

– Неприемлема, как же! – проворчал Давид. – Что сумасшедший – мы выспросили, а что вегетарис [56] – нет? Солёные водоросли везу вам из Бенгалии, сушёные грибы – вообще с другого края света, из северной Московии.

Я увидел, что лицо Клауса наполнилось радостью и ликованием, но не кулинарные изыски были тому причиной, нет! А вошла в кают-компанию ничего не подозревающая Эвелин, и в руках у неё был Травник. На этот-то вызолоченный фолиант и смотрел Клаус с какой-то трогательной, мучительной нежностью.

– Вы мне позволите взглянуть? – почти шёпотом спросил он.

Эвелин с готовностью протянула ему книгу, и он, приняв её цепкими руками, подкрался к окну. Здесь он сел на край дивана, раскрыл страницу, другую и, подняв лицо, отыскал меня взглядом.

– А не поеду я с вами, мистер Том, – тихо и просто сказал он, – потому, что вы, как только узнаете обо мне побольше, сами этого не захотите. Слушайте же.

Он положил книгу на колени, накрыл её ладонями, отвернулся к окну и заговорил.

СТРАШНАЯ ТАЙНА НГОРО-НГОРО

(рассказ Клауса из Бремена)

Мои родители и предки – французы, а те, что жили раньше – они, наверное, галлы. Но сам я не очень-то француз. Я родился в Альмании, в городе Бремене. Это потому, что отец уехал, а потом перевёз всю семью из Франции в соседнюю Альманию [57], где в Бременском магистрате [58] ему досталось место секретаря: никто не мог лучше него нанести пером на бумагу строку готической прописи.

Когда мне было пять лет, я начал помогать ему. Не вполне серьёзно, а так, на подхвате – заваривал чернила, чинил перья, просеивал песок, чтобы сделать сушь для свежеисписанных листов. А в семь лет я уже бойко читал и писал. Вы слыхали что-либо о Бременской магистратской библиотеке? Целые этажи, заваленные книгами. Океан томов. Сокровища. Вечером я брал у отца длинный, с ажурной виньеткой ключ, запирался внутри и устраивался в одном чуланчике, куда в течение дня заносил украдкою книги. Для чего в чуланчике? Так ведь я жёг магистратские свечи, полдюжины за ночь! Что, если бы кто-то увидел свет в окнах библиотеки ночью? Э, нет, я слишком дорожил своей тайной.

Большинство книг было клирикальных, церковных, но не они занимали меня, нет! Философия и история – вот что было предметом моей страсти. Но здесь я столкнулся с непреодолимым препятствием. Многие из книг, судя по гравюрам и рисункам, я относил к историческим или философским, но прочитать их не мог: не французским и не немецким языком писаны. И я принялся отыскивать в этом океане книг словари. Латинский словарь и греческий я нашёл и за год перевёл и переписал для себя четыре, особенно манившие меня, книги. Но как быть с фламандским, или испанским, или персидским языками? Этих словарей во всей библиотеке не обнаружилось ни одного. Я задумался и нашёл выход. Трудный и страшный, но иного, как мне казалось, не было.

В то время я был обладателем одного исключительно дорогого для меня предмета. Сейчас расскажу, какого. Вы же, мистер Том, и вы, джентльмены, примите во внимание, насколько дорог мог быть этот предмет для подростка. Так вот, отосланный однажды вычистить от хлама одно помещение на чердаке магистратуры, я выносил и сжигал во внутреннем дворике хилую мебель, полусгнившие холсты, ломаные щиты с девизами и гербами, точёную молью одежду. Изредка вороша то тлеющие, то вспыхивающие чадным пламенем пласты, я от скуки перебирал тряпьё. Вдруг пола одного старинного камзола показалась мне странно тяжёлой. Я быстро нащупал зашитый в ней твёрдый предмет и разорвал полуистлевшую подкладку. На ладонь мне легли серебряные, с камнями, вытянутые, как гусиное яйцо, часы. С двумя крышечками, с кнопочкой, с ножкой-колечком.

Несколько лет они были моим тайным сокровищем. Ночью, устраиваясь перед книгой, я вместе со свечами приготовлял и их. Откидывал переднюю крышечку, наслаждался плывущим и затухающим звоном невидимого колокольчика и некоторое время вращал кнопочку, любуясь, как за стёклышком, по синеватому эмалевому циферблату текли чёрные, с вензелем, стрелки. Однажды, играя таким образом, я вдруг увидел, что часы идут сами собой: я их завёл! Отыскав трактат о часах, я узнал их устройство и научился определять время по стрелкам.

Друзей у меня не было, но эти часы были больше, чем друг. И всё же я ими пожертвовал. Это был мучительный выбор – что предпочесть? Часы или книги? Сокровище или знание? Я выбрал второе.

Хмурым осенним вечером, плача вместе с противным, редким дождиком, я поплёлся к давно примеченному мной часовщику. Он был из тех голландцев, для которых “да”– это да и “нет”– это нет, словом, человек, от которого можно было не опасаться удара в спину.

В обмен на часы я попросил его сделать копию магистратской печати, оттиск которой принёс на листе бумаги. Страшное дело. Я не был уверен, что он возьмётся, даже за такую вот плату, и торопливо объяснил, для чего мне понадобилась печать. Он выслушал, вздохнул, покачал головой и – согласился. Взял, однако, с меня слово, что я не стану использовать печать для воровства или подлога.

Я получил свой заказ – оловянный цилиндр, на одном торце которого выступали рельефные буквы и герб.

И я принялся за дело. Поставив печать магистратуры и соответствующую подпись, отправил в библиотеки нескольких городов письма с предложением обменять фламандский, испанский и персидский словари на кое-что из имеющегося у нас.

Считалось, что всю приходящую почту разбирал секретарь, то есть мой отец. Но никто не знал, что уже давно вместо него это делал я! Так что в тайном чуланчике незаметно осели ответные письма. Моё предложение приняли все. Все! Что мне было делать? Умыкнуть книги в своей библиотеке и послать их для обмена? Как бы не так. Я сделал копии. Разумеется, не печатных книг, а рукописных. Купил у скорняка кожи, сшил листы, склеил переплёты. И где бы я нашёл лучшего каллиграфа, чем мой отец? Я состряпал и подсунул ему бумагу с непосредственным распоряжением магистрата о переписке необходимых мне книг. Да тут же и чистые заготовки томов – как ему было усомниться?

Словари нам привезли. Только встали они не в общее хранилище, а на полку в чулане. Теперь можно было заняться переводами и забыть про всё остальное. Не тут то было! Имелись, имелись в других городах люди, знакомые с содержимым наших хранилищ. Неожиданно пришло письмо с просьбой относительно трёх сочинений Платона – “Апология Сократа”, “Тимей” и “Государство”. Поскольку словарей у заказчиков не было, то эти книги они просили продать за деньги. Чтобы отделаться от них, я решил изготовить и продать им копии. Книги хотя и высокого качества прописи, но всё же не печатные, это ничего, это было можно. Но вот переплёты их были дорогие, с золотым тиснением. Есть ли возможность сделать такие же?

Есть. Я вновь обратился к часовщику-голландцу, и он отлил из меди копии заголовков, а потом, насыпав на ровный квадрат кожи золотой пыльцы, прижал на несколько секунд раскалённую медь. Готов переплёт! Ясным золотом горели ровные строчки названий.

За эти три тома Платона я получил деньги. Много денег! Часть я сразу же переадресовал отцу – в качестве официальной платы за переписку книг. Дома, за обедом, он ими долго хвалился перед нами и громогласно благодарил заказчика, не подозревая, что заказчик сидит, не доставая ногами до пола, на стуле рядом и торопливо ест суп.

И пропала моя спокойная жизнь. Заказы всё шли, и я, боясь быть разоблачённым, поспешно выполнял их. Я находил писцов – и в нашем городе, и в Берлинском университете, и в монастырях, платил им за пропись, платил четырём переплётчикам и отсылал готовые книги, сверяясь по картотеке, которую вынужден был завести, чтобы не спутаться. Вспоминаю, и мне сразу становится страшно: в картотеке было учтено более пятисот адресов и наименований книг. В мои четырнадцать лет мой денежный оборот превысил бюджет магистратуры! Да и немудрено, некоторые книги цену имеют великую. И, хотя я неизменно указывал, что продаю лишь копии, платили за них не скупясь.

Стало трудно жить. Каждое утро я говорил себе, что вот сегодня-то всё и откроется! Кто-нибудь в моё отсутствие войдёт в чулан и обнаружит там бессовестное количество денег. Именно! Кроме книг на полках увидит ряды кожаных мешочков с гульденами [59]. Что, что было делать? Только одно: бежать!

Я оставил отцу покаянное письмо, печать, картотеку и схему заказов, оставил денег на ближайшие два года – на случай, если скандал выйдет велик и его выгонят с места.

Письменно попрощавшись с семьёй, я добрался до порта на Везере, пересёк на каком-то кораблишке Па-де-Кале и заявился в Лондон. Почему в Лондон? Вот здесь позвольте мне сделать маленькое отступление и рассказать об иной стороне моей деятельной жизни.

Лет примерно в десять я не стал есть говядины. Просто вдруг однажды подумал: корова даёт людям молоко. Из него делают сметану, сливки, масло, сыр, творог, его добавляют в тесто, на нём варят суп и кашу. И всё это даёт корова! А люди в благодарность за это убивают корову и съедают ещё и её саму! Моих домашних это лишь позабавило. Пусть Клаус не ест, остальным достанется больше, только и всего.

Вдруг, изучая рукопись колониальных отчётов англичан в Индии, я узнал, что существует на свете многомиллионный народ, который не только не убивает коров, но даже относится к ним, как к священным животным! Наряду с безумной радостью я испытал также и страдание: ну почему, почему я родился и живу не в Индии?!

Дальше – больше. Нашлось описание некоторых индийских монастырей, где монахи ходят с метёлочками и метут, прежде чем ступить, перед собой землю: чтобы не раздавить какую-нибудь букашку, пусть даже самую мелкую. И это совпало с движениями моей души и выкристаллизовался постепенно девиз моей жизни: “Живое должно жить”.

Таким образом, когда я убегал из вольного города Бремена, мне было куда бежать. “Где здесь корабль, который отходит в Индию?..”

При мне был объёмный сундук с не без слёз отобранными в дорогу книгами, и по тяжести он превратился в каменную гору, пока я таскал его в поисках снисхождения корабельных хозяев. Долго я терпел бы эти мытарства, если бы один офицер не поинтересовался, что у меня в сундуке. “Словари? Какие словари? Ах, вот как!..”

Конечно, я сам не подозревал, каким сокровищем являюсь для Ост-Индийской компании. Образованный мальчик-европеец переводит с пяти языков! И уже не вожделённое место боя-слуги занял я на корабле, нет. Чиновника! Мне даже назначили жалованье, завидное для окружающих, но вздорное по сравнению с теми деньгами, что частью были зашиты в одежду, частью – спрятаны в тайнике сундука.

Счастлив я был лишь во время путешествия. Сама Индия повергла меня в отчаяние. Тот народ, который я так мечтал увидеть, народ с Великой Совестью – он стенал в мучениях и нищете. Судорожно я раздал встречающимся на моём пути голодающим индусам все свои деньги и бежал, бежал – на острова, в Индонезию, к дикарям, подальше от английского цивилизованного скотства. Уж простите, господа англичане. Так вот. Промелькнули большие острова – Суматра, Калимантан, Сулавеси, а я всё тёк волною ветра, прыгал по совсем уже крохотным островкам и нигде, нигде не находил устройства мира, которое соответствовало бы моему “живое должно жить”.

И вот здесь, джентльмены, я поведаю вам о страшном событии в моей жизни и о том, как я надломил её этический стержень. Слушайте, джентльмены, мистер Том, леди, слушайте и ужасайтесь.

Осел я на малюсеньком островочке с лагуной. Иуга-э-Дугу назывался островок, и так же называлось племя туземцев, жившее на нём. Идеальное для меня место. Одинокая, с краю, скала, на которую можно было встать и смотреть на море. Небольшой пальмовый лесок, деревьев примерно тридцать. И – пожилой, образованный и скромный англичанин, служащий Компании. Туземцы, видите ли, добывали жемчуг в лагуне, мистер Кларк же (как он мне представился) раз в полгода сдавал его на корабль, специально подходивший для этого к острову.

Кларк мне был до безумия рад, и я остался на острове. Вот только сразу ощутил мощный импульс недружелюбия со стороны туземцев. Но Кларк торопливо им что-то сказал, и они, заметно успокоившись, отгородились от меня безразличием.

Конечно, я поинтересовался, в чём дело, и вот что узнал. Когда Компания привезла сюда на постоянное поселение Кларка, то на строительство хижины для него стали рубить пару пальм, из тех, что росли на острове. Местные жители пришли в неописуемое волнение, так как очень дорожили своими деревьями, у которых, как потом выяснилось, у каждого было своё имя. Кларк же, немного понимавший их наречие, заявил, что с Компанией ссориться нельзя. Что если они выскажут хотя бы малое недовольство, то Компания пришлёт сюда ещё и солдат, чтобы охранять Кларка, и им тоже будут строить хижины. Несчастные туземцы смирились. Но вот на острове появился я, и они решили, что и для меня станут рубить деревья. Вот уж нет. Я попросил у капитана и привёз на Иугу куски попорченного такелажа – обломки мачт, доски, несколько полос кровельного железа. Кроме того, мне выдали запасную дверь от каюты, целиком, с коробкой и петлями; две циновки; джутовый ковёр и медные, блестящие таз и кувшин. Последние два предмета немедленно возвели меня среди местного населения в ранг чрезвычайно высокого человека.

И стал я жить. Влез в свои книги, изучал местный язык, вырастил даже четыре тоненьких пальмовых побега. Питался похлёбками из риса и круп – их у нас было несколько мешков; некоторыми, иногда даже очень вкусными, морскими водорослями и ещё фруктами, которые привозили мне наши туземцы, плавая на единственной своей пироге на соседние острова.

Я уже знал язык и разговорился однажды с немощным стариком, которого немного подкармливал. Племя ему не давало еды – он не мог нырять за жемчугом и ловить рыбу, а значит, должен был умереть.

Я спросил его, боится ли он смерти. Старик, смеясь и мотая головой, ответил, что он, как раз, смерти ждёт, потому, что потом легко: не ходишь, не кушаешь…

– Ну а вообще ты чего-нибудь боишься? – спросил я его.

– Немного боюсь, – ответил он, – воздушного червяка Зу-Зу, который залезает к человеку в зуб, и тогда тот очень сильно болит.

– А ещё чего?

– Когда приходит и нападает большая акула, а ты далеко от берега.

– Ну а чего ты боишься больше всего, совсем сильно?

Старик вдруг замер, свёл плечи и посеревшими губами пролепетал:

– Больше всего боюсь Нгоро-Нгоро…

– Кто это Нгоро-Нгоро? – попытал я, но старик с усилием поднял своё коричневое, суховатое, отмеченное акульими зубами тело и поспешно уковылял.

Моё природное любопытство заставило бы меня тогда довести расспросы до конца, но вдруг стало не до того.

Прибыв в очередной раз за жемчугом, корабль привёз мистеру Кларку гостью. Это была его дочь, Гвендолин Кларк. Белокурая, с синими глазами, чуточку полноватая, очень воспитанная леди. Тихая и скромная, как истая англичанка, она тем не менее имела некую личную особенность. Её знание мира не исчерпывалось серыми Лондонскими кварталами. Ей был ведом мир огромный, в два континента. И это знание законов реальной жизни, и старательно усвоенные навыки и уловки людей, живущих по этим законам, вычистили из её мировоззрения даже признаки наивности и утопии. Её суждения очаровывали меня как безупречной логикой, так и беспощадной реалистичностью, и если бы в её манере держаться присутствовала хотя бы тень кокетства или жеманства, то эти рождаемые ею откровенные, лишённые любых реверансов мысли можно было бы определить как циничные [60]. Гвендолин была сказочным собеседником.

Мистера Кларка весьма беспокоило то, что дочери исполнилось уже двадцать пять лет, а она всё ещё не была замужем. Её жених, офицер английской армии, шесть лет находился в Бомбее и семь лет успешно имитировал готовность к браку. Первую половину этого срока он копил деньги для будущей совместной жизни, вторую – готовил выгодные условия отставки. Ну и понятно, что мистер Кларк торчал на этом Иуга-э-Дугу для того, чтобы скопить ей хоть какое-то приданое.

Две недели, четырнадцать восхитительных дней кружился чарующий вальс двух партнёров – энциклопедического мужского ума и реалистичного женского кругозора. На обратном пути корабль, возвращающийся с жемчуговой данью, увёз её назад в Индию. Однако она дала слово, что через полгода приедет снова – “во что бы то ни стало”.

О, сколько смысла я обнаружил в идиоме [61] “жить воспоминаниями”! И я стал готовиться к её новому приезду. Вот какой я задумал для неё подарок. Возле скалы из песка торчало ребро большого, отдельно лежащего камня. Я откопал по всем сторонам от него песок и, оценив размеры (три шага в длину, два в ширину), нанял туземцев. Они выволокли камень из песчаного ложа и докатили его до моей хижины. Распорядившись установить эту известковую плиту возле самой стены, я взялся за дело. Одна сторона камня была клиновидной, и её вонзили в песок. Противоположная, плоская сторона оказалась сверху, на уровне примерно моего пояса. Я начертил на ней ровный квадрат и стал методично высекать сердцевину. (Пока корабль стоял на рейде, я выменял у матросов и переправил на остров и долото, и молот.) Известняк, если вы понимаете, тесать очень легко. Известняк, ракушечник – он как мел, только твёрже. Прошло два месяца, и я закончил работу. В камне зияла ниша длиной в рост невысокого человека и в ярд глубиной. Зачем? Чуточку позже скажу, уже совсем скоро. Пока же вот о чём. Случилось у нас происшествие…

Однажды утром нас разбудили крики. Умер человек. Один из туземцев, не молодой уже, поживший. Обычно в таких случаях они не кричат, не плачут. Сноровисто и быстро вкладывают между ногами усопшего тяжёлые створки раковин, крепко обматывают ноги пальмовыми волокнами, заворачивают тело в своего рода саван [62] из пальмовых листьев, отвозят на пироге в открытый океан и тихо опускают вниз. Не так всё на это раз, не так! Это были даже не крики, а с видимым мучением подавляемые вопли, наполненные звериным ужасом. Мы с Кларком тревожно спросили, в чём дело. И услыхали в ответ:

– Нгоро-Нгоро!..

Скоро выяснилось, что, по представлению островитян, этого человека убил страшный дух, который ночью усыпляет людей до полного обездвиживания и выпивает “всю-всю-всю их кровь”. Этот дух блуждает по островам, и уж если поселится в племени, то высосет всё племя, до последнего человека. Убить же его нельзя. (Мой вопрос – “почему нельзя?”– был встречен новой волной дикого ужаса и остался без ответа.)

Что ж, посмотрим. Обычный мертвец. Ну да, вот только странная худоба и почти пергаментная прозрачность истончившейся кожи могут навести на мысль, что из человека выпита вся кровь. И ещё – покойник оказался направдоподобно лёгким (мы поднимали его, когда осматривали). Ну да болезни всякие бывают, и на редкость странные, особенно на этой окраине мира. Лишь бы не оказалась заразной!

Не оказалась. Четыре месяца прошло, и подобное ни разу не повторилось.

Снова пришёл корабль, и вновь на наш остров ступила Гвендолин, похорошевшая, милая, с сияющими глазами. И уж как она была восхищена и потрясена моим подарком! Дело в том, что однажды она стала свидетелем, как на мелководье, в порту, на ребёнка напала акула. С тех пор ни при каких обстоятельствах Гвендолин не заходила в открытое море даже по щиколотку. Но теперь осталось отгородить камень стенами из циновок, наносить в эту каменную самодельную чашу воды – и ванна готова. Если принять во внимание то, какая жара здесь стоит, и стоит целый день – то да, это подарок.

Единственное досадное событие подпортило давно ожидаемый праздник. Каким-то образом я подцепил лихорадку. Моя сестра милосердия дождалась возвращающегося корабля, привезла хинину [63], и я, приняв его, уже к вечеру почувствовал себя лучше. А ночью Гвендолин убили.

Да, джентльмены, именно так я сейчас это называю. Меня растормошил утром Кларк, тревожно твердивший, что дочь не выходит из хижины и не отзывается на стук. Разумеется, она спала в моей, более удобной хижине, с прочными дощатыми стенами, железной крышей и добротной, с внутренним запором, каютной дверью. Я приковылял, постучал. Тихо. Заперто изнутри. Стены целы, следов вокруг хижины нет. Мы взломали дверь. Гвендолин лежала на моей деревянной кровати с травяным матрацем, в белой ночной сорочке, с тихим и сонным выражением лица. Но само лицо стало невообразимо худым, а тело, когда мы его подняли, оказалось невесомо лёгким. И застывшим. Да, мертва.

Мёртвый сам, с пеленой в глазах, качаясь, я двинулся к хижинкам туземцев. Они уже знали, в чём дело, и, прячась в тёмных и пыльных уголках, отчаянно и тихо подвывали. Я нашёл меченого акулой старика, вцепился ему в плечо, сел.

– Говори, – приказал я его глазам, светящимся в полумраке.

– Нгоро-Нгоро, – тихо и просто сказал старик. – Он здесь.

– На острове?

– Да.

– Он – существо?

– Да, он видим.

– И его можно потрогать?

– Да, он твёрдый.

– Он большой? Как он выглядит?

– Он человек.

– Что?!.. Где он сейчас?

– Тут, рядом, в хижине.

Я не заметил, что начал думать вслух:

– Есть у Кларка ружьё, но испорчено. Тогда есть топор, нож, потом ещё маленький нож…

– Нгоро-Нгоро убить нельзя, – горестно оборвал меня старик.

– Он твёрдый и он человек?

– Он как человек, но он не человек. Он – Нгоро-Нгоро.

– Я убью его.

Тогда старик наклонился ко мне и свистящим шёпотом заклекотал:

– Нгоро-Нгоро убить нельзя, потому, что он сразу влезает в того, кто его убил. Поэтому живёт всегда. Дед моего деда был вождь, тогда к Иуга-э-Дугу приходил Нгоро-Нгоро. Вождь брал копьё иилиту, которым бросают в рыбу на маленькой воде, и бросал его в хижину, потому, что учил моего деда, как это нужно делать. Иилиту проткнуло хижину и засунулось внутрь, а там сидел Нгоро-Нгоро, и вождь убил Нгоро-Нгоро, и тогда сам стал Нгоро-Нгоро. И пришло время, он сам усыпил ночью человека и выпил его кровь. Тогда он принёс к пальме камней, и влез очень высоко, и прыгнул оттуда на камни. Он сломал кости и выронил глаз, и стал холодный. Но через два дня зашевелился и встал, потому, что всё равно Нгоро-Нгоро влез в того, кто его убил, и заставил быть . Так случалось всегда.

Который день я трясся и истекал потом, и сил у меня было мало. Но я повторил, что убью его, и знал, что это будет так.

– Отведи меня к этому Нгоро-Нгоро, – сказал я старику.

Он отрицательно мотнул головой.

– Я – белый человек, – сказал я ему как можно внушительнее.– В белого человека Нгоро-Нгоро влезть не сможет.

Старик насупливал брови, молчал. Тогда я выложил последний аргумент:

– У меня есть железный круг, который блестит, как солнце, и кричит, когда его ударишь. Ещё есть другой, в котором я держу воду. Я очень большой белый человек. Нгоро-Нгоро очень побоится влезть в меня. Он умрёт вместе с последним Нгоро-Нгоро.

Старик долго сопел, и молчал, и сверкал на меня глазами. Потом сделал мне знак подождать и с трудом выполз наружу.

Сколько времени я просидел с закрытыми глазами, в поту, прижимаясь спиной к ледяной стене хижины, – я не помню. За стеной шуршали, шептали, там что-то происходило.

Пришёл старик.

– Большой белый человек будет ждать до вечера,– зашептал он мне на ухо. – Тогда мы привезём с другого острова Старую Силу и дадим ему, и потом приведём Нгоро-Нгоро, и большой белый человек убьёт Нгоро-Нгоро.

“Вечер”, – понял я, когда меня снова тронули за мокрое плечо. Старик и ещё кто-то стояли возле меня в хижине. Было важное и тяжёлое молчание. Мне протянули длинный узкий предмет. Я принял его в ладонь, взглянул. Плоский, обоюдоострый деревянный меч. Очень твёрдый. Старые темноватые пятна. Разве можно убить деревянным мечом?..

– Ведут Нгоро-Нгоро, – прошелестел быстрый шёпот в хижине.

Я встал и выпрямился. Прижался правым плечом к стене. Вход оставался у меня за спиной, у меня не было сил развернуться. Вдруг там, на входе, произошло шевеление. Идут люди. Я стоял к ним спиной, и они вязко огибали меня, молча теснились слева, и вот вытолкнули передо мной взрослого, худого человека, обнажённого по пояс. Он с силой упал передо мной на колени, мотнулись его длинные, спутанные, чёрные волосы. “Только надо быстро, Клаус, только надо быстро”, – сквозь внезапную тошноту подумал я, и ударил вниз, в основание шеи, и с ужасом, и с омерзением ещё до удара увидел то , отчего пронеслось во мне: “да, он не человек!”

Сильно хрустнули позвонки, но существо не двинулось. Я снова взмахнул деревянным мечом и снова ударил, и в полутемноте увидел проступившую в шее красную полосу, и в третий раз ударил, точно в эту полосу, и голова отскочила.

Вдруг что-то стало происходить. Пала вязкая невидимая вата какого-то неизъяснимого оцепенения, и всё замедлилось, и потянуло в сон, в сон… Горячо вспухло за ушами, захотелось лечь и не двигаться. Краем глаза я увидел, как слева медленно ложатся на пол люди. С усилием, просто пробороздив взглядом воздух, я опустил глаза вниз и тут снова увидел то . Руки у существа заканчивались не человеческими кистями, а узкой костью, из которой росли длинные крючковатые пальцы с загнутыми острыми когтями. И видимая мне его рука медленно, но упрямо ко мне двигалась. Меч мой был опущен остриём вниз, и я налёг всем весом на меч, который вдавился деревянным остриём в самый центр кости с пальцами. И всё равно, под этим весом, царапая и скрипя кончиком прошедшего насквозь меча по утоптанному до каменной твёрдости полу, рука с когтями тянулась ко мне! И, едва не коснувшись ноги, замерла.

Крикнула невидимая птица. Исчез морок.

Я выпустил меч, вышел из хижины. Со всех сторон смотрели на меня глаза, с неверием и страхом, с тоской и отчаянием.

“Я жизнь отдам за эти несчастные глаза!” – пронёсся во мне порыв. Зашуршал позади и встал возле меня старик, и заговорил что-то, но я не мог слушать.

Я разобрал стену своей хижины и сделал гроб, и мы с Кларком положили в него Гвендолин, и закопали в песок – до прибытия корабля. И Кларк не мог больше говорить. Онемел навсегда.

Всё шло по-прежнему, но первый месяц каждый день все островитяне старались оказаться рядом со мной, чтобы тревожно, украдкой, взглянуть на мои пальцы. Я не совсем понимал, в чём тут дело, но интуитивно почувствовал, что должен сделать. Однажды я пришёл к ним, притихшим и замершим, поднял вверх на всеобщее обозрение руки и произнёс:

– Вот большой белый человек. Нгоро-Нгоро не влез в него. Нгоро-Нгоро умер.

Тут же несколько человек вскочили в пирогу и понеслись с этой вестью к соседнему острову.

Вот так, джентльмены. Представляю, о чём вы сейчас думаете. Признаться, я и сам склонен рассматривать происшедшее как плод аберрации [64] моего воображения, сокрушённого смертью Гвендолин и болезнью. Но только как быть с возникшей вдруг у меня способностью видеть в полной темноте, кошмарной моей особенностью, и, уж поверьте, не единственной? Как быть… Как быть…

СОГЛАСИЕ КЛАУСА

Поздней ночью я и Клаус сидели в моей маленькой, личной каюте, которую я сам, кстати, увидел впервые. Стол был загромождён растительной пищей. Салаты из водорослей, просто свежие травы, грибы, орехи, сок, фрукты. Я ел и пил только то, чем угощал гостя. Сбоку был приставлен ещё небольшой круглый столик, на котором лежали подзорная труба, Крыса, увеличительное стекло, сплющенная пуля, жемчужины. Теперь я кропотливо плёл паутинку рассказа, а Клаус внимательно слушал. Особенно внимательно после того, как я потряс его воспоминанием об Одноглазом – странном грузчике из Бристоля, который во время одного из своих снов как будто поменял сердце и душу и, помимо прочих своих превращений, перестал питаться мясом и рыбой.

Под утро моё повествование, наконец, сплелось в заключительную фразу:

– Вот, наверное, и вся история про неведомый остров Локк, таинственный и чудесный. Уговорите ваших туземцев переехать туда, пусть даже на короткое время. Остров приобретёт население, оно, в свою очередь – настоящий лес, привычную работу и возможность забыть ужас Иуга-э-Дугу. Если вы, мистер Клаус, поселитесь на Локке, то каждый из нас, и вы, и я, сохранит собеседника, а ваша жизнь к тому же приобретёт смысл и ценность.

– В чём же, по-вашему, этот смысл заключается?

– Вы имеете представление о картинах, гравюрах и живописи вообще?

– Разве вы забыли про Бременскую библиотеку?

– Прекрасно. Вы станете художником, и не просто каким-нибудь, а неподдельным. Настоящим мастером. Я привезу или перешлю к вам из Англии холсты, кисти, краски – словом, все атрибуты мира этих людей. Кроме того, куплю и перешлю вам, какие удастся, картины – из тех, что способны тревожить и впечатлять: для образца. Ну а помимо всего этого, на Локке у вас будет такое редкое и бесценное для любого мастера обстоятельство: одиночество. Я вам передам свою хижину – местечечко светлой силы, где виделся мне однажды потерявшийся ангел.

– Но для чего же, мистер Том, для чего надобно мне становиться художником, да ещё мастером?

– Для того, чтобы однажды написать и сохранить для людей портрет вашего ангела, мистер Клаус.

– Вы имеете в виду…

– Именно. Я говорю о Гвендолин.

ГЛАВА 19. ПИРАТЫ

Клаус оказался из тех людей, которые если уж принимают решение, то действуют уверенно и быстро. Ему не было нужды уговаривать туземцев. Он обронил лишь слово, и всё племя, прихватив свой бедный скарб, влезло в шлюпки и прибыло на “Дукат”.

Мы разместили их в каютах среднего яруса и в тот же день подняли паруса.

НАПАДЕНИЕ

Как в старое доброе время, два года назад, наши корабли шли в паре – “Африка” и “Дукат”. Прекрасная погода, спокойный океан, фигурки матросов на вантах [65]. Веселье, смех, гулкий топот по палубе. Но мучила меня одна мысль, гадкое и злое предчувствие. Если всё идёт как и тогда, то где-то впереди нас должно ждать испытание, какое-то тяжёлое и мрачное событие?

Оно и случилось. Не ураган на этот раз, нет. Между Мальдивами и Чагосом нас догнали два галеона. Может быть, мы пересекли их курс случайно, а может – они следили за нами от самого Мадраса, – неизвестно. Повисла над палубой тяжкая тишина, запрыгали взгляды по парусам – крепок ли ветер, может, успеем дойти до Чагоса. Всё-таки территория британская, отстоимся у форта, под защитой береговых пушек. Но что ветер! Он один и тот же – как в их парусах, так и в наших. “Дукат” бы ушёл от них, парусное вооружение у него мощное, и дно новенькое, гладкое. А вот у “Африки” дно заросло ракушками, и это заметно сдерживало ход. Галеоны нас настигали, упрямые и зловещие. Мы уже видели, что на их мачтах не подняты флаги.

– Что пираты – это понятно, – сказал стоящий рядом со мной на корме Давид. – Вот только вопрос – они дикие или с патентом?

– В чём разница? – спросил я.

– В настроении, сэр, – ответил мне не Давид, а подошедший Бариль, спокойный и как-то даже странно довольный. – Если это команда, скажем, французов с их официальным королевским патентом на грабёж чужих судов, то у них настроение на работу, если так можно выразиться, и милосердие. Там есть какие-никакие, но всё же офицеры, и им ещё возвращаться домой с ответом и отчётом о том, что ими совершено. Можно надеяться, что женщин не тронут и пленных пощадят. Но с ними справиться труднее: на галеоне, как правило, сотня орудий и военный отряд помимо команды. Дикие же пираты – они числом поменьше, их канониры похуже, но настроены они – на глумление и убийство. Эти, если дорвутся до абордажа – не оставят в живых никого, за исключением матросов, которые согласятся перейти к ним.

Знакомый противный гул возник у меня в голове, и вскинулась жалость к себе, а с ней и отчаяние, и злость.

– Откуда так хорошо всё знаешь, боцман? – спросил Давид.

– Пять лет назад, как вы помните, меня отправили на бочке к акулам, – пояснил он, – два последних года – я таскал мешки в порту в Мадрасе. А три года перед этим довелось отведать пиратского ремесла.

– Как сдержать абордаж – знаешь? – резко спросил я его.

– До тонкостей знаю, – вытянулся он.

– Оставь на такелаже самое маленькое количество людей, остальную команду готовь к бою. Бэнсона, Стоуна, Оллиройса ко мне, быстро.

Бариль слетел вниз, на палубу, а Давид спросил:

– Томас, ты что-то задумал?

– Задумал, – ответил я ожесточённо, – сказать им, чтобы не гонялись за “Дукатом”. Задумал сказать, что на “Дукате” живёт пиратская смерть.

– Шутишь, Томас, – покачал головой Давид.

– Вот уж нет, – ответил я, поворачиваясь к подбегающим ко мне друзьям.

Вдруг на мачте ближнего к нам галеона взлетел красный флаг, и дважды ударила пушка.

– Приказывают убрать паруса и лечь в дрейф,– сообщил, вскинув подзорную трубу, Стоун, и добавил: – Это дикие пираты. Дикие, без патента.

– Теперь очень быстро, братцы! – непослушным языком проговорил я, глядя им в лица. – Стоун. Выдать команде всё оружие, какое только есть на борту. Порох на палубу. Во время абордажа командует Бариль. Всё. Оллиройс. Видел, как спицы в колесе мелькают? Вот так же заряжайте. Не жалейте себя, палите, как бешеные. Не хватит людей – скажи Стоуну, пусть добавит. Всё. Бэнсон. (Я подошёл вплотную, зашептал.) На смерть со мной пойдёшь? (Он скрипнул зубами, оголив их в шальной ухмылке.) Маленькую шлюпку спустить, нос накрыть брезентом, под брезент – два бочонка с порохом, четыре бочонка смолы, можно один с маслом. Туда же лампу со стеклом, огонь в лампе зажечь. Робертсона найди, скажи. Если согласится – пойдёт с нами. Снимите башмаки и куртки. Всё. И я повернулся к Давиду.

– В доме, в Бристоле, там, где вы сундучки заказывали, на первом этаже – мебельный салон. В глубине его – комнатка. В стене за кроватью – тайник. Там деньги и бумаги на владение подвалом и первым этажом. Если мы не вернёмся – пусть Алис и Эвелин живут там. Генри, истопник, пусть тоже останется.

– Да ты что, Томас! – бодро воскликнул старик. – Рано себя хоронишь!

– Тут океан, Давид. Тут со стены никто не спрыгнет.

Я развернулся и поспешил в каюту. Схватил роскошную, с перьями, треуголку, в которой щеголял когда-то Стив (ах, если бы вы знали, где был в это время Стив!), накинул прямо на рубаху сверкающий, раззолочённый камзол и прихватил из сундука бумажную трубочку, в которой были порох с опилками – на Локке с помощью такой трубочки мы взрывали камень. Я точно знал, сколько она горит.

Такое было ощущение, что время остановилось.

Внизу, у борта, покачивалась шлюпка. Бэнсон и Робертсон сидели на вёслах. Я спустился к ним, уселся на носу и крикнул:

– Стоун! Убирай паруса!

Снова ударила пушка – уже ближе. Паруса на “Дукате” съёжились, подтянулись к реям. Корабль замедлил ход.

– С Богом. Пора.

Два весла слаженно качнулись, вспенили воду. Я откинул край брезента, вставил в бочонок с порохом трубочку, проверил огонёк в лампе. Перекрестился. Порядок.

– Теперь вот что, братцы! Как только подплывём, я подожгу фитиль. И тут же начну считать. На счёт “три” – разом прыгаем в воду и что есть силы плывём назад. Между “десять” и “двенадцать” будет взрыв. Повезёт – нас не достанет. Ну а не повезёт – тоже ничего. Компания хорошая!

Бэнсон и Робертсон сидели затылками ко мне, но они переглянулись, и я увидел, что они улыбаются.

– Бэн, если что случится, о ней позаботятся , я распорядился.

Он кивнул, шея у него покраснела.

Впереди раздались свист и крики. Я обернулся. Вот он, галеон. Наверху, на палубе, перегнувшись через фальшборт, скалили зубы какие-то дикие, нечеловеческие рожи. В голых и цепких руках – клинки. Несколько человек поймали ими солнце и сверкнули мне в глаза. Что ж, ловко. Правильно ведут себя лихие ребята. Вот разодетое чучело, едет откупаться, умолять о пощаде. Опасности нет, мушкеты как бы и не нужны, клинки уместней.

Потехи ждёте? Ну, будет.

Я взглянул ещё раз, оценил расстояние, наклонился над лампой. Снял стекло, быстро проговорил:

– Прыгаем с кормы, чтобы подтолкнуть шлюпку!

И зажёг фитиль.

– Раз!

Вёсла сделали последний гребок и, неожиданно для меня, Бэнсон и Робертсон приподняли их и выбросили из уключин, ну правильно, чтобы не тормозили ход шлюпки – ах, молодцы!

– Два!

– Три!

Мы прянули, я скинул перья и золото, и три тела одно за другим метнулись в воду с кормы. Бешено заработали руки и ноги.

– Четыре, пять .

До чего же вязкая и цепкая штука эта вода!

– Шесть, семь

Я сбился. Лишь бросал рывками тело вперёд, вперёд, так, что, казалось, разорвутся грудные мышцы. Бэнсон на два корпуса впереди, ох, силён же, Робертсон рядом и, кажется, отстаёт, ну мы уже далеко – или…

Тяжко ударил взрыв. Прямо за плечами, в затылок. Как пробкой с размаху заткнуло уши. Но – жив? Жив! Западали и зашипели вокруг горящие обломки. Мы нырнули, ещё и ещё, обломки перестали падать, а навстречу от “Дуката” летела к нам двенадцативёсельная шлюпка.

Только когда нас вытащили из воды, я оглянулся назад. Весь нос и борт галеона, от ватерлинии [66] до бушприта [67] были залеплены горящей смолой. За какие-то мгновения огонь вскинулся так, что стал свиваться в гудящие смерчи. Пламя вскипело на парусах.

Нас подняли на корабль, набросили на плечи сухие одеяла, налили рома. Сверху, с кормы, я видел, как второй пират, подойдя к галеону с той стороны, которая ещё не была охвачена пламенем, сдвинулся с ним бортом и забирал на свою палубу людей. Но вот у его капитана, как видно, дрогнули нервы. Качнувшись, спасатель стал медленно отваливать от горящего корабля, не дожидаясь, пока к нему переберутся остатки команды. Разъехались борта, канули вниз соединявшие их доски, с ними упал кто-то из людей. Мне показалось, что я услыхал несколько отчаянных воплей; на них не обратили внимания, галеон поспешно отходил в сторону. И вовремя. Огонь, видимо, прорвался в крюйт-камеру [68]. Гулкий грохот ударил нам в уши. Чёрно-красный вихрь растёр корабль в щепки и бросил их в небо.

Вдруг я заметил, что эта сцена медленно, но неуклонно отдаляется. Оглянувшись, я увидел, что все паруса “Дуката” подняты и мы быстро набираем ход. Молодец, Стоун.

– Да, это капитан хороший, – перехватив мой взгляд, сказал Давид.

Положение наше облегчилось, но ненамного. Хотя мы и оторвались на значительное расстояние, уцелевший пират на всех парусах двинулся за нами. Эх, бедная наша, старая, грузная “Африка”! Догонит он нас, ещё до вечера догонит.

Мы тесной кучкой вновь собрались на корме.

– Будет пушечный бой? – спросил Давид.

– Нет, не будет, – твёрдо ответил Бариль.

– Почему?

– Они потеряли корабль, значит, во что бы то ни стало им нужен новый. Они не станут разбивать “Дукат” ядрами. Они захватят его.

– Абордаж?

– Ну конечно. У них на борту теперь почти две полные команды, людей для абордажа с избытком.

– Но у нас два корабля, значит, пушек почти поровну!

– Да не допустят они пушечного боя. Они – работники войны, и дело это хорошо знают. Подойдут к нам со стороны кормы, вплотную, и, как только перехватят ветер, вывернутся сбоку. И вот тут-то – крючья, доски и абордаж. Мы не сможем бить из пушек в упор – это значит взорвать себя вместе с ними. Никто не палит из пушек, когда корабли сближены – уж лучше абордаж, тут остаётся хоть какая-то надежда.

Повисло молчание. Я оглядел друзей. Спокойный старый Давид, сверкающий глазами Оллиройс, Носорог, раздувающий ноздри, Стоун, хмурый и озабоченный, рядом с ним – довольный, с улыбкой во всю хитроватую рожу Бариль.

– Бариль, – спросил я, – а ты в самом деле был пиратом?

– Точно так, мистер Том, три года. Но по судьбе, а не по сердцу. На руках моих нет человеческой крови, видит Бог.

– А чему ты радуешься, позволь спросить?

– А я, мистер Том, над этими вот потешаюсь, – он кивнул в сторону далёкого кораблика.

– Это ещё почему?

– Ну как же, мистер Том. Вот они, сильные, свирепые, храбрые, а головой – дети. Не понимают, что “Дукат” – корабль заговорённый!

– Носорожики с зубами,– задумчиво произнёс Давид.

– Как заговорённый? – не понял я.– Кто это сказал?

– О, многие говорят. В Мадрасе ещё, когда Стоун действительно капитаном оказался. Его-то “Дукат”, мистер Том, два года назад потонул, а потом сам собой в порту объявился. Сказки пошли, что он якобы за чёрный жемчуг куплен. Нет, его океан отрыгнул.

– Как-как? Океан?

– Ну да, ну да. Отрыгнул, потому, что не по вкусу пришёлся. А это уже верный знак – больше пучина его не тронет.

– Значит, нам можно этих вот не бояться? – Я показал на догоняющий нас галеон.

– Это уж кому как, мистер Том. Я вот не боюсь. Да и многие из команды – тоже.

– Это хорошо, что многие. Лишь бы спать не ушли от спокойствия души-то.

– Э, нет. С этой-то стороны – не до сна. К драке готовятся. Основательно готовятся, толково.

– Вот и хорошо. Будем готовиться и мы, джентльмены. Оллиройс, стрелять из пушек, как видно, не придётся. Поэтому. Оставь по одному человеку на две пушки, остальных – на палубу. Посмотрим, сколько у нас бойцов. Давид, к “Африке” мы их не пропустим, да и не она им нужна. Дайте им сигнал, чтобы спустили шлюпку и отправили к нам все, какие только у них есть, пистолеты.

– Пистолеты? – переспросил Давид. – Да у меня их там восемьдесят штук, новенькие, в ящиках. Капсюльные, быстрого боя. Мой последний заказ в Бристоле!

– Это невероятно! Скорее, пусть везут все!

– Но, мистер Том, при абордажной драке пистолеты не очень-то, – осторожно сказал Бариль. – Никто при абордаже не лупит пулями, только клинки. Ведь все перемешиваются в кучу, своих подстрелить можно.

– Не подстрелим! Есть у меня одна мысль. Давайте, джентльмены, действуйте.

Отдав распоряжения, я взял Бэнсона и Робертсона и поспешил вниз, в трюмы.

– Ищите, – сказал я им, вручив по зажжённой лампе. – Помнится, где-то здесь я видел металлическую сеть, свёрнутую в рулоны. Она очень тяжёлая.

– Есть! – крикнул из угла Робертсон. – Десятка два или три рулонов!

– Тащите всё на палубу! Сейчас пришлю людей на помощь.

После этого я, взяв нескольких матросов, побежал в каюты. Эвелин, Алис, Клаус и мистер Бигль сидели вокруг стола с раскрытым на нём Травником.

– Нам нужно несколько столов и все стулья, – как можно беззаботнее сказал я, – гостей принимать будем. Эвелин, выдай вот этим матросам всё, что они смогут протащить в дверь. И, мистер Клаус, попрошу вас, позаботьтесь о том, чтобы никто не покидал каюту. Никто. Пока не выяснится, кто наши гости.

На палубе творилось что-то немыслимое. Столы, стулья, рулоны сетей, ещё рулоны плотного, дорогого, красного шёлка, которые я тоже поднял наверх. Ящики с пистолетами, порох, люди…

– О-о-ойс! – завопил я и вскинул вверх руку с зажатой в ней Крысой.

Все замерли, выпрямились, посмотрели в мою сторону.

– Те, кто хоть раз стрелял из пистолета – встать здесь! – Я качнул клинком к корме. – Бэнсон! Вот эту сеть развернуть, растянуть между мачтами и накрепко прибить гвоздями, так, чтобы вся палуба вдоль, от носа до кормы, была перекрыта стеною высотой в три человеческих роста. Робертсон! Навесить сверху шёлк, чтобы не видно было, что сеть железная! Бариль! Откуда они будут заходить на абордаж?

– Ветер сзади и слева, значит, слева и зайдут, чтобы нам ветер-то перекрыть!

– Вот эти столы и стулья расставить в ряд с правой стороны, за сетью! Разложить на них пистолеты! Оллиройс! Собери все, какие у нас есть, мушкеты, отбери к ним лучших стрелков и занимайте корму.

“Дукат” дрожал от стука и топота. Вытянулись в линию стрелки, я встал к ним лицом. Быстро показал, как после выстрела чистятся стволы пистолетов, как вставляется капсюль, забивается заряд, вкатывается пуля.

– Запомните все! – громко говорил я.– Стреляете одновременно, по команде. После выстрела сразу поворачиваетесь спиной к сетке и быстро заряжаете стволы. Сеть железная, её не перерубят, будут лишь тыкать сквозь неё клинками. Зарядите – и снова ждите команды. Выстрел – и опять заряжать. Сейчас заранее отмерим и засыплем в бумажные пакетики пороховые заряды.

– Можно сказать! – пронёсся вдруг выкрик от матросов.

– Если по делу, говори быстро!

– Хлебца бы выдать!

– Что-о? Очень голоден?

– Да нет же! Нужно жёваного хлебца налепить на столы, а к нему приткнуть эти вот капсюли. Они тогда раскатываться не будут, корабль-то качает!

– Имя! – потребовал я.

– Готлиб Глаз, сэр!

– Молодец, Готлиб! Слушайте все! За смекалку буду награждать особо! Хлеб сейчас принесут, а пока – заряжа-а-й!

Зазвенели шомполы, захрустели курковые пружины. Девяносто два пистолета, столько же людей, склонившихся над ними. О, я с той проклятопамятной ночи в Мадрасе знаю, что такое одновременный выстрел! Самое важное то, что в первые секунды противник ничего не понимает. Ничего. А время уходит. Я очень надеялся, что эта стена даст нам возможность подготовиться ко второму залпу. Ячейки в ней мелкие, по ним не вскарабкаешься наверх. Конечно, пираты станут тупо рубить эту сеть, покрытую шёлком, не видя, что это вовсе не рыболовная пеньковая сетка. И мы выгадаем время на третий заряд. А это двести семьдесят шесть пуль, выпущенных в упор. Есть шансы, есть.

Я осмотрелся. Как всё вовремя! Пиратский галеон уже за самой кормой, как и предсказывал Бариль. Я поманил боцмана с собой и взбежал на корму к Оллиройсу. Он сам, и с ним пять человек. Шесть мушкетов. Не густо.

– Бариль! Как отличить среди нападающих самых опасных?

– Самых опасных среди нападающих не будет, – ответил он. – Как правило, вперёд посылается молодняк, щенки с жаждой крови. А старые, битые и очень умные волки остаются на своём корабле и наблюдают за абордажем. Если в каком-то месте защитники сумеют упереться и наметится перелом, они спокойно и быстро бросаются туда, и тогда плохо дело. Ну а если абордаж идёт так, как он идёт обычно, и дерущиеся распадаются на отдельные кучки, то волки неспешно входят на чужую палубу и выбирают по человеку, по два, – убить лично, чтобы рука не застаивалась.

– Как их увидеть?

– Просто. Собираются небольшой компанией, десяток-полтора. Как правило, на корме – сверху лучше всё видно. В изрядных летах, со шрамами, неторопливые.

– Оллиройс…

– Всё понял, мистер Том.

– Стрелять одновременно, по команде.

– Именно так.

– Вот и хорошо. Не обращайте внимания на то, что творится на палубе. Ваша забота – эти вот старые волки. Корма у “Дуката” выше, чем у галеона, так что стрелять вам будет очень удобно.

– Не тревожьтесь, мистер Том. Поработаем с полным старанием.

Оставив их, я окликнул Бэнсона, Робертсона, бросил на бегу Барилю, чтобы подобрал ещё пару людей для сабельного боя, и примчался на нос “Дуката”, к кливеру.

– Здесь кончается сеть, – сказал я спутникам, так что нам нужно удержать тех, кто будет пробиваться в эту сторону.

– Ого! – воскликнул я, глянув на Бэнсона. В руках он держал громадный, на толстой рукояти, мясницкий топор.

– В камбузе взял, – смущённо пояснил он. – Лучше, чем сабля, и уж куда лучше сундучка!..

– То-ом! – донеслось с кормы.

Я взглянул, и кожу мою охватило ознобом. Галеон взял галс [69] и умело и быстро обходил нас слева. Слева, как мы и ждали! Добро пожаловать, братцы!

– Стоун! – крикнул я. – Командуйте на палубе!

Он выхватил шпагу, поднял её вверх, приник к проделанной в шёлке дырочке. Я перевёл взгляд на галеон. Ох! Вся палуба забита людьми и оружием.

– Две с половиной сотни, не меньше! – прикинул Бариль.

Корабли поравнялись. Взметнулся слитый в единое существо дикий вопль и вой, бухнули переброшенные с борта на борт доски, по ним побежали и запрыгали на нашу палубу – стремительно и часто.

– О-о-ойс! – пронзительно прокричал Стоун, откачнувшись от глазка в шёлке. Матросы вскинули пистолеты.

– Ахх! – резко опустил капитан шпагу.

Внезапный и страшный треск перекрыл весь остальной шум. Невидимой, железной, громадной косой перешибло в один миг добрую треть нападавших. Но с досок прыгали неудержимо, и снова палуба полна людей, и – о, счастье, как и предполагалось, они стали рубить и резать шёлковое полотно, не сообразив пока, что сеть под ним – железная. Восемь, девять секунд – и вот снова истошное “О-о-ойс!”, но некогда, добежали и до нас, мы взмахнули клинками, ударили. Двое тут же упали, да, неопытные щенки, остальные остановились, и вдруг Бэнсон прыгнул вперёд. Жутко хрястнул его топор, ещё, ещё, пираты откачнулись назад, и Бэнсон тут же вернулся на место, оставив лежать троих, и тут новое “ахх!” – и новый грохот. Наши противники, подпираемые сзади, снова бросились вперёд, вой, лязг. Хрипло выдыхал рядом при ударах Барриль. Дружно и слаженно метали перед собой клинки Робертсон и ещё кто-то за ним. Шипя коротко и зло, вертелась в воздухе Крыса. Ещё трое пиратов упали.

– О-о-ойс! – Да когда же они успевают заряжать? – Ахх!

Невыносимый, звериный визг раненых разрывал слух. Наши противники, составившие теперь, как и мы, только одну линию, растерянно заоглядывались, приостановились, лица их помертвели. И было отчего. И нам, и им открылась палуба, заваленная двумя сотнями тел, среди которых растерянно замерли десятка три пиратов.

– Оружие бросить! – зло и жёстко сказал я.

Они выставили опустившиеся было клинки, сбились теснее.

– О-о-ойс!

Пираты вздрогнули, попятились, но тут с досок к ним прыгнули ещё десятка два или три, они, оскалившись, развернулись, – ну да, нас в линии семеро, вас – пятьдесят или больше, смелости в вас хватит, конечно, а вот ума?

– Ахх!

Девяносто две пули. Четверо их осталось из пятидесяти. Четверо.

– Оружие!

Они судорожно отбросили сабли, потянулись к доскам. Чуточку повернул “Дукат”, доски соскользнули с бортов и исчезли внизу. На палубе галеона не больше пяти или шести молча стоящих пиратов. Из трюмов выскочили и присоединились к ним ещё человек восемь. Я не обратил на них внимания, а, махнув Крысой стоящим передо мной четверым уцелевшим, приказал:

– Взять своих, сбросить за борт!

Вдруг Крыса выскочила из руки и со страшной силой ударила меня плашмя в лоб над правой бровью и в правую часть груди. Меня сшибло с ног. Через секунду, приподнявшись, я понял, что слышал выстрел, и посмотрел на галеон. С дымящимся пистолетом в руке стоял Стив. Лицо его было безумно. Вдруг на его груди и плече вспухли какие-то тёмные клочочки, его швырнуло назад, он, взмахнув руками, упал, и с ним упало ещё двое. Только после этого с кормы “Дуката” долетел грохот мушкетов. Бэнсон схватил меня подмышки и держал, отгородив от галеона.

– Цел, цел, – проговорил я, протягиваясь за Крысой.

Робертсон подхватил, подал её мне – ничего, только пятно в самом центре и свинцовый штрих от пули. (Ну что тебе сказать, Сью. Спасибо.)

Конечно, я не видел, что Оллиройс сбежал с кормы и скрылся в трюме. Корабли разворачивались и расходились, как вдруг с “Дуката” ударил одинокий пушечный выстрел. Фыркнуло ядро, на галеоне вздрогнула и стала валиться грот-мачта. Она обрушилась, едва не задев нас верхушкой. На их палубе кто-то принялся размахивать белым полотном – это понятно, без средней мачты галеон уже не боевое судно, а мишень, беспомощная, неуклюжая. Тут бы и всем бедам конец – но нет, вновь с нашего борта грохнула пушка, и уже бизань-мачта, как ссечённое деревце, вздрогнула и с гулом и грохотом обрушила весь свой рангоут вниз, в воду.

– Без стрельбы, – слабым голосом сказал я.

– Без стрельбы! – понеслась дальше команда.

И я провалился в темноту.

Ненадолго, на несколько мгновений. Почувствовав, что меня куда-то несут, я потребовал, чтобы меня поставили на палубу.

– Оллиройса сюда! – промычал я, преодолевая противные волны мути и слабости.

Подбежал и вытянулся сияющий Оллиройс.

– Доволен? – зло уставился я на опешившего канонира. – Меткость решил показать, хвастун? И плевать, что цена её – наши жизни?

Он побагровел, уставился взглядом куда-то над моей головой, замер.

– Не понимаешь?

Он мотнул головой.

– Ладно, судьба к нам милостива, и они уже решили сдаться, но скажи мне, Оллиройс, какой осёл стреляет в противника, когда он выбросил белый флаг? Что ему тогда остаётся делать, как не умереть, продав себя подороже? А знаешь, сколько наших жизней унёс бы ответный залп тридцати их пушек? Знаешь? Король канониров!

Тягостное молчание. Моргание страдальческих глаз. Я отвернулся.

– Капитан! – позвал я.

– Здесь, – отозвался Стоун.

– Пиратов – за борт. Всех. Живых пусть сами подбирают. Палубу отмыть. Сеть скрутить – и в трюм. Шёлк снять, раздать команде. После этого – курс на Локк.

– Будет исполнено, мистер Том.

– Ну что, Бэн. Веди меня в каюту. По-моему, дело кончено.

Шёл по трапу и думал, – может, я зря наорал на Оллиройса? Был удобный момент, находясь вблизи, сшибить паруса галеону, чтобы исключить любую возможность погони, и он им воспользовался. Да ещё как! Два выстрела – две мачты. Но я-то ведь тоже был прав?

БОЛЬШОЙ КАПИТАНСКИЙ КОКТЕЙЛЬ

В каюту мы вошли, как ни в чём не бывало, весело и непринуждённо переговариваясь. С тревогой и страхом бросились к нам Алис и Эвелин.

– Что происходит? Вы живы? – заторопились они.

– Ничего особенного, всё разъяснилось, – небрежно ответил я.

– А стрельба, крики?

– Мы этот чужой корабль немного попугали, чтобы ушёл. Теперь он уже далеко.

– Томас, что у тебя с бровью?!

– Да это всё Бэнсон.

– Бэнсон, что такое?

Носорог поперхнулся, выпучил глаза, виновато пожал плечами.

– Дёрнул за мачтой верёвку, а я на этой верёвке стоял,– обиженно сказал я. – Вот лбом в мачту-то и въехал. Ты, Эвелин, дай мне чего холодного приложить, не то, чувствую, шишка будет.

Я прилёг, прижал мокрый платок ко лбу, понимая, что вовремя спрятал, что всю его правую сторону разнесло.

– Ну а есть мы сегодня будем?

Женщины поспешно отправились на кухню, я же подошёл к Клаусу.

– Как они здесь?

– Ничего не подозревают, я их заговорил. А наверху, мне чувствуется, дело было серьёзное.

– Почему мир такой жуткий, Клаус? Почему я должен шевелить мозгами, чтобы убивать одних людей и сохранять других? Кто придумал эти дикие законы?

Меня трясло. Голос срывался.

– Бэн! – позвал я. – Дай скорее глотнуть джина. Не хватало мне ещё истерики!

Подошёл Носорог, протянул мне бокал. Я взахлёб, как воду, выпил. Сменил компресс.

Вошёл Стоун, молча встал у двери.

– Что на палубе, капитан?

– Порядок.

– Всё убрали?

– Убрали всё. Носим в вёдрах уксус, с камбуза, горячий. Палубу отмываем.

– Нужно сделать так, чтобы женщины, выйдя наверх, ничего не заметили. Очень прошу, проследи лично.

Стоун кивнул, ушёл. Притопал, пыхтя, Дёдли, сел на край дивана.

– Вся команда гудит, Томас, что “Дукат” заговорённый. Не поверишь – у нас все целы. Все!!

– Галеон ещё видно?

– Уже почти нет, разве что в трубу.

– Тогда что же, острого и горячего?

– Ха-ха, не слишком ли часто?

– Не от нас зависит, Давид, не от нас. А скажи-ка ты мне, почтенный мой друг, каким чудом на “Африке” у тебя оказалась такая партия новеньких пистолетов?

– Ты не поверишь, Томас, причина тому – жадность. Нет, не моя. Вёз для продажи, по долговременному контракту, а когда привёз, то покупатель, считая, что деться мне некуда, уменьшил цену.

– Сильно уменьшил?

– Нет, незначительно, но оскорбителен сам факт. Оружие новейшее, надёжное поразительно. Даже под проливным дождём стрелять можно. И на него уменьшают цену! Я разорвал контракт, а пистолеты прибрал до лучших времён. Они и наступили.

– А вот эта металлическая сеть в моём трюме, её-то ты для чего купил?

– Краболовки.

– Что-что?

– О, тут и секрет, и расчёт особый. Мастер режет сеть на квадраты и делает из них ловушки для крабов. И, к примеру, если сеть ты берёшь на мануфактуре за сто фунтов, то краболовки, которые из неё выходят, продаёшь за четыреста. Помочь посчитать разницу?..

Мы ужинали, беспечно болтали, хлестали джин и почти не пьянели. С “Африки” вызвали часть матросов Давида – управлять такелажем “Дуката”, а свою команду я отправил в кубрик отпраздновать событие.

– Томас,– негромко сказал мне Стоун.– Надо бы тебе к команде сходить. Представь только, как они будут рады. Смерть-то в глазки каждому заглянула, одной красочкой всех пометила, – и тебя, и последнего из матросов, – как равных. Ты и зайди к ним, как равный. Они твоё уважение надолго запомнят.

Я согласно кивнул, и мы потопали вниз, на бывшую пушечную палубу. И были встречены грозным, торжественным рёвом. Тесно было в кубрике, в который втиснулась вся команда. Многие матросы, с кружками в руках, стояли у стен возле самых дверей. Но все они задвигались, ещё больше теснясь, освободили для меня, Бэнсона и Стоуна местечко у единственного стола. Пронеслось несколько торопливых приглушённых фраз, и несколько матросов выступили вперёд.

– Молодого абордажного церемониймейстера, – прогудел кто-то из самых старых матросов, с сединой в длинной, свитой в кучку косиц бороде, – капитана Томаса Лея приветствуем древней шенти [70].

С нескольких сторон раздалось негромкое торопливое прокашливание; теснясь и толкаясь, матросы произвели какие-то, очевидно, понятные им, перемещения. Кто-то распоряжался:

– Басы, басы в середину!

Затихли. Взяли секундочку неожиданной тишины. И вдруг слаженным, многоглоточным хором, словно тяжёлую бочку по гулкой палубе, прокатили медленную строку:

Есть твой дом на земле…

Начиная с очень низкой ноты и плавно возвышая голоса к последнему слогу. Отчётливо, протяжно и грозно. С интонацией утвердительной, словно открывали начало какой-то суровой истории или легенды. И в том же точно звуковом строе продолжили странный рассказ:

Есть в нём хлеб на столе…

А вот третью строку положили иначе, всё начало пропев высоко, на предпоследнем слове сильно уронив звук вниз, и к конечному слогу снова возвысив:

Но тебя всё зовёт рокот моря!

И, как бы вернувшись к началу, в знакомом уже строе раскатили вторую половину куплета:

Будто в синей дали,

Далеко от земли

Тебя манят и радость и горе.

Снова мгновение звенящей тишины, торопливый и хриплый, в полсотни глоток, вздох – и уронили припев, в одно слово, ниже низкого, на пределе возможного низкого:

О-о-о-о-ох…

Тугая, невидимая волна вдавилась в потолок и стены, едва слышно, но отчётливо, явно, скрипнули плотно пригнанные, на шпунтах, палубные доски. Шевельнулись волосы у меня на макушке. Снова секундочку взяли, – для вдоха, – и проревели опять:

О-о-о-о-ох…

В висящем возле дверей фонаре лопнуло и осыпалось вниз боковое стекло.

По коже у меня ещё не перестали бегать невидимые колкие паучки, а под низким потолком матросского кубрика катился второй куплет:

Крикнет птица в ночи,

Промелькнёт свет свечи, —

Ты не спишь, ты покоя не знаешь.

Волны мчат никуда,

Но живёшь лишь, когда

Вздёрнешь парус и ветер поймаешь.

И снова – плотная, пропетая невероятно низко, смесь горя и ярости:

О-о-о-о-ох…

Я не запоминал слов и даже не совсем вникал в смысл. Я дрожал, прикасаясь, как пальцами, всею поверхностью кожи, к осязаемому существу – тугому трепету звука.

Звёзды выставят путь,

Поплывёшь как-нибудь,

И не ступишь ты больше на сушу.

Будешь трезв или пьян,

Заберёт океан

Твоё тело, а Бог – твою душу…

Допели.

В фонаре не осталось ни одного целого стекла.

Стоявшие в середине обладали настоящими, дарованными голосами и, судя по всему, давно и хорошо спевшимися. (Откуда взялись они здесь, бывшие моряки, и совсем недавнишние ещё грузчики? О-о, каких людей навыхватывал из портовой мадрасской толпы приметливый Стоун!) С нелепой, намотанной на лоб чалмой я сам себе казался карликом перед этой гремящей под низким потолком мощью. Из головы как ветром вымело хмель. Я немо стоял, вцепившись закостеневшими руками в отвороты своей, такой же, как и у всех здесь, грубой матросской куртки.

– А сейчас, мистер Том, – сказали из толпы матросов, – позвольте соблюсти старинный морской обычай.

Ещё больше, хотя, казалось, больше уже и некуда, стеснились матросы, освободили стол, за который уселся один только человек. В руке у него был острый широкий тесак.

– Ох ты-ы!.. – изумлённо протянул стоящий за моей спиной Стоун. – Это же…

– Что такое? – не оборачиваясь, скованными устами, спросил я его.

– Слыхал я об этом, мистер Том, но сейчас увижу впервые.

– Да что же?

– Большой капитанский коктейль.

– Коктейль? Пить, что ли?

– Нет, не пить. Смотрите, мистер Том, смотрите. Вот уж не ожидал!

К столу тем временем протягивались руки и на него смачно, хлёстко, как карты во время игры, шлёпались мягкие связки.

– Для матроса табак, – продолжал быстрым шёпотом взволнованный Стоун, – главный предмет в жизни, ценнее денег. Если плавание затягивается и табак выходит весь, то курят даже чай, даже морскую траву из матрацев… И у каждого моряка свой излюбленный сорт. Смотрите, на столе сейчас – Кнастер, Вирджинский, Свицент… Что это там ещё? О, Петум-оптимум. Так, это Жандармский, Порто-Рико, Три Короля, Штадтлендер, Веринос, Ланд-табак… Крюлль! Батавия!

Хлестали и шлёпали по столу пачки. Желтоватый, коричневый, серый, чёрный. Обандероленный, сшитый, скрученный, ординарный и в кульках, в свёртках и свинцовых банках. Человек с ножом хватал всё подряд и, блескуче сверкая лезвием и дробно стуча, сёк и рубил листья в тоненькую лапшу. Нарубленные кучки сметались в стоящий тут же на лавке бочонок. Притащили из камбуза сушёный чернослив. С вялых, сморщенных плодов срезали тоненькие стружки кожицы и тоже бросали в бочонок.

– А сливы зачем? – спросил я у Стоуна.

– Не только сливы. Что-то там будет ещё, имбирь, сушёная магнолия… Не это замечательно. Замечательна редкость события. Большой капитанский коктейль замешивается только тогда, когда один человек спасает команду от верной смерти, и когда нет при этом ни одного погибшего, и когда человек этот – капитан. Причём если с общим мнением не согласен и не участвует хотя бы один матрос – коктейль не заводится.

– А если кто-то не курит или просто нет табака?

– Всё, что имеет, продаст или займёт денег, и купит у других.

Я незаметно повернулся к Бэнсону.

– Бэн, возьми Бариля и притащите сюда бочку самого лучшего рома или джина, из дорогих, превосходных. Большую, лишь бы в дверь пролезла.

Отстучал нож, умолк оживлённый ропот. Мне поднесли и отдали в руки толстый, с пронзительным клубом ароматов, наполненный бурой лапшою бочонок.

– Виват капитану Томасу! – прозвучал торжественный голос.

– Виват славной команде! – дрогнувшим голосом ответствовал я и, настукав пяткой внизу за собой дерево, обошёл, не поворачиваясь, и открыл стоявшую за спиной бочку.

– Бочка за бочку, – громко сказал. – И жаль, что моё подношение не такое большое, как ваше.

Затем, перехватив бочонок одной рукой, отсалютовал и вышел. А в спину мне прогремело троекратное “виват!”.

А через два дня мы были уже у Локка.

Нох, милый, старый Нох встретил нас важной физиономией шерифа и квартирьера, но уже через миг не выдержал, расхохотался и бросился обниматься. Даниэль приготовил рыбу, куриный суп, фрукты. Мы с Давидом и Клаусом осмотрели остров, устроили наших ловцов жемчуга, потом отправились на остров Корвин, взглянуть на поля и фруктовые деревья.

– Райское место, райское – восторгался Клаус. – Вы не забудете про холст и краски, мистер Том?

– Конечно же, не забуду.

А один из вечеров я выделил особо. Нарезав большими кусками толстую, только что пойманную рыбу, я сложил её в котелок, прихватил хлеба, соли, вина и специй и поднялся на вершину скалы. Не один. Позвал с собой Оллиройса. Не давал мне покоя тот гневный окрик, которым я наградил перестаравшегося канонира на залитой пиратской кровью палубе, при абордаже.

Пыхтя, обливаясь потом, мы вскарабкались наверх. Опустив на камни вязанку дров, канонир принялся торопливо готовить костёр. Он прятал глаза, пальцы его дрожали. (Конечно, свою незадачливость он помнил и понимал.) Я же добродушно и весело принялся болтать о какой-то ерунде, полил воды на руки, занялся рыбой. Огонь горел, шипели и потрескивали сучья, накапливалась горка раскалённых углей. Мы нанизывали на прутья куски посоленной, обваленной в муке и специях рыбы, скрипя по стеклу, вытягивали из бутылок тугие пробки (они громко и сочно хлопали, вылетая), но мучительное напряжение – я видел – не покидало бедного Оллиройса. Но он всё-таки выдержал. Выдержал, не заговорил о том, что знали и помнили мы оба, и о чём уместнее всего было помолчать.

Нависли над углями и зашипели копьеца с рыбой, забулькало, переливаясь в бокалы, вино. Разместился между нами незатейливый стол; прилетал ветер и шевелил прижатые хлебом зелёные пёрышки лука. Коричнево-розовые, снятые с прутьев, прожаренные куски шипели и щёлкали подле тёмной зелени винных бутылок. Чернело рядом выжженное пятно нашего старого угольного костра. В позолоте бокалов искрилось закатное солнце.

Приголубив вторую бутылку, мы стали смеяться, вспоминать былые опасности и тревоги, и напоследок, уже в сумерках, проникновенно и медленно спели на два голоса “Крикнет птица в ночи…”

И мы спустились в лагерь, осторожно карабкаясь по камням и поддерживая друг друга, так и не произнеся ни слова о том, что нас до сих пор тяготило, но, некоторым образом, сказав всё.

Наступил назначенный день. Затопали вокруг шпиля матросы, подняли, прогрохотав цепью, якорь. Остров поплыл мимо борта. Я стёр с глаза слезу. Вздохнул. Домой, Томас, домой!

БРИСТОЛЬ

Утром двадцать девятого августа тысяча семьсот шестьдесят шестого года “Африка” и “Дукат”, пользуясь попутным ветром, поднялись по реке и вошли в Бристольскую гавань. Было прохладно.

Дом! Милый дом! Что могло быть чудеснее в эту минуту! Что могло бы принести мне большую радость!

Отдав необходимые распоряжения, мы сошли на берег. Здесь пришлось разделиться на две группы. Давид с сыновьями спешил увидеть свой дом и родственников, мне же не терпелось в мой подвал, к старому плотнику. Да жив ли он?

Ах, Том, какой же ты ещё мальчишка. Подошла, встала рядом, опустила глаза Эвелин.

– Думайте обо мне, что хотите, мистер Том, – с отчаянной решимостью произнесла она. – Я поеду с вами.

– За что же мне столько счастья? – тихо и отчётливо произнёс я, задрожав.

Мы посмотрели друг другу в глаза, с нежностью, с болью. Улыбнулись. Давид подошёл, положил ладони нам на плечи.

– Как я понимаю, у нас будут сразу две свадьбы? – покивал, улыбаясь, добавил: – Завтра ждите нас к себе!

Мы расстались.

Наняв две повозки, вместе с Биглями, и бывшим шерифом Нохом, и Бэнсоном с Алис, и Эвелин, я двинулся к дому. Но только, как ни велико было нетерпение, двинулся окружным путём. Спустя полчаса соскочил с повозки, забежал в закопчённую, такую знакомую кузню.

– Здравствуй, Дамир…

– Ах ты-ы, То-ом! – вглядевшись, выдохнул он и вдруг, бросившись, схватил меня в объятья.

– Что же ты тогда сбежал, дурачок! – гудел он над моим ухом.– Дочка-то в тот же год замуж вышла!

Кости мои трещали.

– Постой, – отстранившись, сказал он. – Ты что же, в самом деле джентльмен?

– Просьба у меня к тебе, мастер, – борясь с предательской слезой, заторопился я.– Хочу приехать к тебе на днях с друзьями и попить пива, как тогда, помнишь?

Я схватил его квадратную лапу, несильно размахнувшись, впечатал в неё стопку из трёх золотых гиней, загнул и свёл над ними его пальцы.

– Жизнью тебе обязан за твои уроки!

Я повернулся, побежал за повозками.

– Ты откуда едешь, Том?! – крикнул он мне вслед.

– Из Индии!..

Дом мой стоял ухоженный, аккуратный, как будто и не было этих двух лет. Повозки остановились у дверей, я вошёл и пригласил за собой спутников. Мы поднялись в салон, заставленный новой, незнакомой мне мебелью.

– Предлагаю сесть, – весело сказал я, – кому и где понравится! Сейчас пойду объявлю, что пропавший Том не пропал вовсе!

Однако объявлять не пришлось. Распахнулась дверь, и в салон ступил владелец верхних двух этажей.

– Кто вы такие?! – загремел он. – Почему здесь?..

Вот уж кого время коснулось! Постарел, согнулся. Под глазами легли тени.

– Хозяин вернулся! – стараясь не обращать внимания на грубость, добродушно ответил я. – Вот почему.

– Я здесь хозяин! – возопил человек.

– Вы не узнали меня? – улыбнулся я ему. – Я Томас Локк, владелец подвала и первого этажа. И, кстати, не единственный владелец. Позовите старого плотника!

– Он умер два года назад! Да, он арендовал у меня подвал и этаж, но владельцем никогда не был! А кто такой Томас Локк? Мальчишка, который у него работал? Так что с того?

Ошеломлённый известием о смерти близкого мне человека, я на мгновение ушёл в себя и не сразу сообразил, что рассвирепевший, брызгающий слюной человек приказывает нам убраться из дома. Мои друзья сидели на краях диванов, напряжённые, с серьёзными лицами. В дверях маячили возчики, занёсшие было наши сундуки. Пришёл наш со стариком работник – столяр, наверняка, узнал меня. Но мне уже было не до него.

Я подошёл к нашим вещам и вытащил, царапнув по крышке сундука, свой зелёный клинок. Точным и злым движением вложив кончик лезвия между подбородком и гортанью мгновенно смолкшего человека, я подал руку вперёд. Человек, выпучив глаза и багровея, попятился, прижался к стене.

– Кто-нибудь! – громко сказал я. – Позовите констебля [71]!

Человек так и простоял у стены, не дыша, не моргая, пока не пришёл констебль.

– Подержите! – протянул я ему клинок.

Недоумевая, он взял его, а я подошёл к конторке, провёл рукой в лишь мне известном месте, достал спрятанный два года назад запасной ключ. Я отпер дверь в мою комнату с подоконником, вошёл. Через минуту, выломав из стены штукатурку, я вытащил мешочек с деньгами и бумаги на дом.

Эти бумаги подействовали на человека, как яд скорпиона. Он даже скорчился! Конечно, после смерти старика он рылся в его вещах, нашёл купчую и сжёг. Ему невозможно было представить, что я сохранил второй экземпляр! Ну да, был ещё какой-то Том, но он уплыл на край света и очень своевременно пропал. Какая удача!

Какая досада. Вот он, собственной персоной. Живой, здоровый.

Констебль посмотрел бумаги, зажал в кулаке вложенную в него монету и ушёл, поздравив меня с возвращением. Поникший человечек тоже потянулся было за дверь, но я его остановил.

– Поскольку именно вы пользовались помещением в отсутствие хозяина, извольте завтра же вручить мне арендные деньги за два года.

Он шмыгнул наверх. Напряжение спало, лица друзей прояснились. Омрачала меня лишь смерть старика, да отсутствие Генри, но это я оставил на завтра. Столяр, который, судя по всему, взял наше со стариком дело в свои руки, предусмотрительно не показывался.

Кое-как мы растолкали вещи по углам, и миссис Бигль потребовала показать ей, “где здесь готовят еду”. Я отвёл стариков в подвал, к плите, где они принялись хлопотать, звеня посудой.

В этот вечер мой выставочный салон превратился в праздничную залу. Такого веселья дом, наверное, ещё не видел!

Лишь за полночь мы улеглись спать. Для Алис, Эвелин и миссис Бигль я отвёл свою комнатку, остальные расположились здесь же, на лучших образцах выставочной мебели.

В окна вползла ночь и незаметно нас убаюкала.

Я был дома, и в доме была и спала здесь, за стеночкой, моя Тайная Королева.

ГЛАВА 20. ПРИЗРАКИ ПСОВ

Как просто быть счастливым человеком! Для этого ничего особенного не нужно делать, судьба сама всё даёт. Деньги, здоровье, молодость, дом, любовь, друзей, приключения. Я упивался счастьем. Я ел его полными ложками. Кровавые ужасы, пережитые мной, оставались в прошлом, и из сегодняшнего дня виделись неопасными развлечениями, чем-то вроде аперитива для взрослой мужской жизни. Словом, я был совершеннейшим образом счастлив и даже помыслить не мог, что возможно что-то иное.

А оно было возможно. Более того, уже свершалось. В отдалённых от меня уголках земли происходили события, приготовившие крушение моей счастливой и наивной безмятежности. Свершались они независимо друг от друга и уж, конечно, без моего участия. После, спустя годы, мне пришлось кропотливо и тщательно восстанавливать их, изводя расспросами очевидцев и домысливая то, чему свидетелей не было.

Таким образом, сейчас мне придётся оборвать описание своего безмятежного благополучия, чтобы предъявить любезным читателям три страшные, роковые для моей судьбы, происшествия.

Здесь остаётся просить лишь верить старательности моих расспросов, уместности догадок и правдивости очевидцев.

УПРЯМЫЙ МЕРТВЕЦ

Лето 1766 года. Пролив между Африкой и Мадагаскаром, ближе к северу


Маленький тусклый островок, серый округлый каменный конус, похожий на череп сармата [72]. На его темечке – зелёное пятно зарослей. Если забраться на это темечко, то отсюда, с невеликой вершины можно угадать темнеющую вдали тяжёлую тушу Мадагаскара. Таких островков возле него – бесчисленное множество, словно икринок вокруг замершей на нересте рыбы. Есть где спрятаться, есть.

Оливер Бык и Матиуш Тонна медленно взбирались наверх, к клочку зарослей, по кривой неприметной тропинке. Они несли груз, и шаги их были неспешны, размеренны и экономны. Люди бывалые. На диких разбойничьих рожах – плохо прикрытые зарослями бород следы высохших гнойниковых струпьев, ожогов, сабельных шрамов. Ума в обоих было немного, но Бык был силён, упрям, недоверчив, а Тонна – толст и могуч. Неласковый жизненный опыт выработал в том и другом проворство и хитрость, и вместе они составляли очень прочное, жилистое, живучее существо.

Бык был чёрен, заплетал волосы в косицу, крепко просмоленную и перевитую конопляной верёвочкой, по морскому – каболкой. Он был главным. Вечно сопящий и вечно жующий Тонна – всегда на вторых ролях, на подхвате. Истовый любитель покушать и выпить, он полностью оправдывал своё прозвище, ведь тонной зовётся громадная бочка с вином. Количеством, кстати, таких бочек, взятых на борт, измеряется водоизмещение корабля.

Они дотащились до своего крохотного леска, скинули с плеч тяжёлые корзины и поставили их возле просторной приземистой каменной хижины. Бык потёр шершавой клешнёй онемевшее плечо, оскалил в блаженной улыбке крупные жёлтые зубы, сел на землю рядом с корзинами. Тонна, сопя и отфыркиваясь от капель пота, движимый каким-то странным любопытством, не присел отдохнуть, а протопал в тёмное нутро хижины. Спустя мгновение там, в сумеречной глубине, послышался звук тяжёлого тычка и немедленно вслед за ним – протяжный, мучительный стон.

– Жив, – удивлённо и радостно возгласил толстяк, вываливаясь наружу.

– Я же сказал, что выживет – гугнивым, по причине перебитого в давности носа, голосом протянул Бык. – Кто мне должен много денег, тот так просто не умрёт!

Тут он лукавил. Он сам сомневался в только что сказанном, и два или три раза ночью, нащупав рядом с собой холодное, переставшее дышать тело, переворачивался на свежий бок с ленивой мыслью о том, что утром нужно выкопать могилу, а ещё лучше – выгрести на шлюпке в море и, привязав к ногам камень и вспоров живот, опустить мертвеца в воду. Однако, проснувшись, он был вынужден отменить своё решение, так как ночной труп был тёпл и с натугой и присвистом дышал. Оливер сплёвывал в песок; словно мягкую толстую проволоку выпрямлял смятую за ночь косицу и испачканным в смоле пальцем тыкал упрямца в живот. Некогда сильное, мускулистое, бронзовое тело вздрагивало, желтоватая парусина кожи сильнее натягивалась на костях, начинала сочиться кровь из багровых опухолей, окружающих чёрные луночки дыр, пробитых в живом гноящемся мясе. Дыры были – одна в левом плече, вторая в правой половине груди и третья, уже зажившая и неопасная – в правой ноге выше колена.

Тонна плюхнулся на землю рядом с товарищем, отвязал и отбросил в сторону плетёную крышку корзины. В ней была еда – вдоволь всего и помногу: вынужденные сидеть на острове, они не грабили рыбаков и, следовательно, не довольствовались случайным и однообразным, а покупали , выбирая еду разборчиво и неторопливо.

Тонна достал из корзины копчёный бочок мелководной акулы, перекрутил на середине, разорвал, протянул половину Оливеру. По очереди запуская в корзину два пальца, они ими, как клещиками, вынимали на свет по сухарику, дробили в кулаке на крошки и засыпали эти крошки в жующие, набитые акульим мясом, пасти.

– Вкусно, – промычал Матиуш.

– Да дорого, – недовольно прогугнил Оливер.– Ох и обуза нам этот малый.

– А я говорил! – оторвался от мяса Тонна. – Которую неделю уже сидим. А если помрёт – так выйдет, что даром сидели! Ребята за это время пару-то призов на крюк уже взяли. Сидят сейчас где-то в укромном местечке, денежки делят. А мы?

– Наши денежки здесь, – с неколебимой уверенностью бросил Бык уже хорошо знакомую обоим фразу, вытягивая коричневый палец в сторону выплывающего из хижины стона и зубовного скрежета.

– Да он голый, как донный скат! – пробубнил вернувшийся к трапезе Тонна. – Он беднее маленького песчаного крабика!

– Этот стреляный кашалот, – упрямо стукнул Бык кулаком в землю,– не всегда будет куском гниющего мяса. Он встанет на ноги и пойдёт туда, где лежит много денег. Он возьмет деньги и разочтётся со мной. Он сможет. Я видел, на что он годится.

Они немного помолчали, занятые разломленным надвое кругом сыра и бутылками с ромом.

– Это хорошо, что он мне остался должен, – мечтательно прогугнил насытившийся Бык. – Этот крабик не нищий. Он сидит на крышке сундука с золотыми монетами.

Умирающий уже третью неделю человек в это время впервые открыл глаза. Открыл, повёл мутным взором по потолку, сложенному из толстых тесаных брёвен, надёжной каменной кладке, светлому дверному проёму. Медленно согнул руку и подтащил её к пробитой груди. На широкой костлявой кисти, пониже запястья, выжженный порохом лев слабо шевельнул зажатым в лапе кинжалом.

МАЛЕНЬКИЙ ЕВНУХ

Лето 1766 года, Османская империя (Великая По'рта), Багдадская провинция, дворец наместника султана в Багдаде. Женское крыло дворца


В гареме стоял плотный, густой, сладковатый дух. К приторности бальзамов и притираний примешивался запах потеющей кожи, палёных щипцами волос, лампового масла, сальных свечей, тканевой пыли. Этот слоистый, затейливый запах вызвал бы горловой спазм, а то и вовсе наплыв дурноты у всякого, кто попал бы сюда прямо с улицы, со свежего воздуха, чудесным образом миновав путаный лабиринт ходов, лесенок, дверей и коридоров, отделяющих гарем от человеческого мира. Но жёны великого Хумима-паши, терзаемые тоской и соперничеством ленивые, прелестные, злые красавицы к такому воздуху просто привыкли. А вот Ашотик, рыжий толстячок, без него не смог бы жить. Он был главный евнух, “кизляр агас” (начальник над девушками), и воспринимал этот запах как аромат собственной непререкаемой власти. Власти, которая давно уже вышла за границы гарема и невидимыми, вязкими нитями оплела и визирей, и янычар, и двор, и просителей, и даже ничтожных поставщиков воды и продуктов.

Так вот, обитатели этого мира к его тяжёлому воздуху давно привыкли, а других людей здесь никогда не было. Не было, потому, что не могло быть. Потому что любого сущего под этим небом, невесть каким образом попавшего сюда чужого человека немедленно вынесли бы и тихо и споро похоронили. Каждому, кто отдался бы сумасшедшей идее проникнуть в этот раскормленный, тихий, невидимый мир, следовало бы знать, что Ашотик – своего дела мастер. Хотя сам он – ни-ни – не шевельнул бы и пальцем. Он лишь замер бы, вдавившись маленькой жирной спиной в один из настенных балдахинов, вскинул вверх пухлые розовые ладошки да особенным образом пронзительно крикнул. Остальное сделал бы Али. (Али – и всё. Большего о нём лучше не знать.)

Ашотик – другое дело. О нём знать очень даже можно. Вот он, вот. Бежит, изнемогая от злости, страдальчески сопя и покряхтывая, щёлкая плоскими задниками малиновых, с загнутыми носами, вызолоченных туфель – туда, туда – в недра гарема, где нежно и страшно плещется драка. Туда, где озорная змейка Бигюль, девочка-наложница лет четырнадцати, ловко и точно бросает подушки в негодующую и бессильную Зарину' , которая с трудом приподнимает своё белое, пышное, раздавленное негой и роскошью тело и визгливым, яростным голосом оплетает обидчицу гнуснейшими оскорблениями и проклятиями. Бигюль давно бы уже отняла от массивных, крашенных хною волос пару-другую прядей, да вдавила бы остренькое коленце в пухлый живот и отхлестала по щекам – но ах! Об этом нельзя даже и думать. Любая царапина, или краснота, или просто припухлость на чьём-либо милом, персиковой нежности личике сочлись бы Ашотиком как ущерб, нанесённый имуществу Хумима-паши. А за этим уже явственно маячила высокая тень Али.

Но для самого кизляра это правило было простой условностью. Пухлым шаром, разбрызгивая вокруг себя рыжие молнии, скакнул, отдёрнув в сторону паланкин, разъярённый, с багровым лицом Ашотик. Со всей, какая только в нём нашлась, силы он хлобыстнул липкой ладошкой по раззявленному, крашеному, изрыгающему очередное проклятие ротику. Дико и злобно взвизгнула было Зарина, но, увидав, кто это , подавилась, выпучив в ужасе глаза и зашлась в немом крике и плаче.

Бигюль повезло больше. У неё оказалась секунда-другая, и развернувшемуся к ней Ашотику предстал лишь обтянутый синим шёлком кругленький зад драчуньи, улепётывающей на четвереньках сквозь россыпь подушек и подголовных бархатных валиков. Одышливо пыхтя, Ашотик швырнул в неё пару подушек – не попал – сдёрнул с ноги расшитую тяжёлым золотым шнуром туфлю, размахнулся и припечатал-таки в убегающую синюю выпуклость. Пронзительно, изображая, что ей причинена неслыханная боль, но всё же шаловливо и весело взвизгнула Бигюль и тут же, повинуясь негласному правилу, смолкла. (А могла бы и не визжать, да и не убегать вовсе. Ничего не сделал бы ей кизляр. Он был влюблён в неё всем существом своим. Он купил нежную, чистую девочку на невольничьем рынке Багдада за огромные деньги – как бы для паши, но на самом деле – для себя, для тихих, вечерних, родственных бесед и родственной нежности. Никогда не водил её кизляр в спальню паши, и никогда не поведёт. Её как будто и нет в гареме.)

Метнулся туда-сюда не остывший ещё Ашотик, впечатал пощёчину, вторую, третью – не глядя – кому, зная лишь, что достаются они самым любопытным, и упал, задыхаясь, на жёлтый, с голубым и зелёным, ковёр.

Минуту спустя, осторожно, но быстро, под спину, плечи, локотки и коленки ему были подсунуты и подвинуты подушки; метнулся в воздухе, проплыл и замер возле его правой руки низенький круглый трёхногий столик, древний, китайский, безумной цены, с чёрным лаковым драконом на крышке. На него, быстро закрывая свитый в кольца змеиный хвост, растопыренные когтистые лапы, оскаленную, с выпученными красными глазищами морду, заплюхались вазочки и шкатулки со сладостями, и ставничек с дымящейся ароматной палочкой, и серебряный, золочённый по краю стаканчик, и высокий, тоже серебряный, запотевший кувшин с холодной мятной водой, минуту назад поднятый из ледника. Таинственным образом возникла в воздухе и тишайше опустилась на капризно растопыренные пальчики босой Ашотиковой ножки брошенная им туфля. Немая, невидимая суета соткалась вокруг маленького рыжего деспота и властелина, и невидимыми же волнами тёк, струился в глубины гарема ужасающий слух: он сердит! – и повергал всех внимающих ему в панический страх и смятение, и подвигал на лихорадочный поиск укрытия.

Но напрасно жёны, юные и старые, и напрасно наложницы, чудесные, нежные девы свивали толстые трубы из древних дорогих ковров и, вползая, хоронились в их тёмной и пыльной глубине. И так же напрасно расползались по углам и натягивали на головы парчу и бархат те, кому их телеса не позволяли втиснуться в укромные норки и уголки. Не пошёл Ашотик в глубины гарема. Пососав холодной, бодрящей воды из кувшина и отдышавшись, он поспешил назад, туда, откуда извлёк его шум опрометчивой ссоры, туда, в ему одному лишь известное местечко, где за резной, но прочной и имеющей внутреннюю защёлку дверцей, в ненужной и праздной на первый взгляд полуротонде [73] скрывается завешенный тремя толстыми коврами уголок, внезапный провал в стене, ниша, в которую выходит слуховое отверстие, соединённое хитрым, изогнутым ходом с вентиляционной решёткой в тайном кабинете Хумима-паши.

Подбежал Ашотик и охнул – дверца не заперта, ковры сдвинуты – какая неосторожность! Ай! Ай! Толстяк двинул кулачком себя в нос.

О, этот древний, тысячелетний дворец Аббасидов, страшное сердце Багдада! Сколько тайн хранит он в себе! Сколько их передавалось от предшественников к преемникам и сколько терялось для очередного завоевателя вместе со смертью убиваемого им оплошавшего владыки, а потом вдруг обнаруживалось вновь – иногда даже и случайными, не умеющими ими распорядиться людьми. И ах, сколько же их безнадёжно утеряно, скрыто от всех уже много веков! Тайные тюрьмы, замурованные в стенах сокровища, подземные ходы, смертельные, с ямами и ядовитыми когда-то шипами ловушки.

Восьмилетним мальчиком был привезён сюда Ашотик. Погубили рыжего человечка, единственного сына бедной еврейской семьи, его миловидное личико и редкостный, нежный окрас тонкого детского голосочка. Разодрали его цыплячье тельце, прошлись выщербленным лезвием кривого турецкого ятагана, лишили мужского естества и продали за пятнадцать персидских динаров. Не ошиблись мучители в выборе. Редкий вышел из мальчика евнух. Сохранился его почти девичий голосок, и окреп с возрастом, и выплавился в феноменального тембра, магическое, живущее отдельно от Ашотика существо. Не одну слезу заставляло выкатываться из надменных поначалу глаз его пение.

Но не пение стяжало ему власть. Расторопным и хватким оказался старательный мальчик. В любом деле взрослые евнухи выглядели рядом с ним медлительными и туповатыми. Поначалу взял его предшественник Хумима-паши только за пение, не предполагая даже знакомить с жизнью гарема. Да и портить строй тщательно подобранных (по образцу и подобию стамбульского гарема султана), могучих и рослых чёрных евнухов-африканцев не хотелось. Но подвернулся однажды случай, и рискнул Ашотик им воспользоваться, и не прогадал. В одну ночь из придворного певца вырос придворный властитель, окутанный запахом сливы, палёного мяса и коньяка. Угодливый, приветливый и жестокий. О случае помнят все во дворце, и помнить будут всегда.

Очень памятный случай. Наполовину смешной, наполовину кровавый. Обидел певчего евнуха визирь Гусейн. Пробегал себе Ашотик мимо, по своим незаметным делам, а Гусейн, с друзьями сидевший в тени, выставил ногу, так, что отчаянно звонкий шлепок подарил евнух каменному полу. Шмякнулся, растопырившись, словно лягушка. А визирь, – мало ему, – выхватил у раба на длинной бамбуковой ручке цветистое опахало, быстро перевернул перьями к себе – и вытянул древком поперёк выпяченного Ашотикова зада, и добыл новый шлепок, не менее звонкий. Расхохоталась компания. Взвыли дворцовые вельможики от восторга. Встал Ашотик, подождал, пока смех утихнет, да сгоряча и ляпнул:

– Посмеёшься ты у меня! Посмеёшься, когда я из тебя суп сварю!

И убежал скорей, не дожидаясь нового удара, потирая ладошкой ушибленное место. Долго Гусейн и его спутники смеялись над падением, и ловким ударом, и над беспомощной, глупой угрозой. Суп сварю! Ай, хороша шутка!

Не шутка. Да, начинался случай – как смешной. Помаялись евнухи животами: незрелые сливы доставили в гарем. Вообще-то за качеством продуктов следили строго, и не столько Гусейн, сколько поставщики, которые платили Гусейну тайные деньги – за возможность торговать с дворцом. И вот для них-то вопросом жизни и смерти было следить за тем, чтобы качество привозимого было безупречным. Но вот что-то обидело вдруг желудки непритязательных, в общем-то, евнухов-африканцев. Может, и не сливы вовсе, а что другое – но Ашотик твёрдо сказал себе: сливы! Ведь привёз их тот, кто приплачивает Гусейну. Многое может сделать этот фактик, подать только нужно его умело.

Умело – и вовремя. Позвали Ашотика вечером петь перед гостями нового наместника султана, незнакомого, малоизвестного Хумима-паши. Спел толстячок. Как надо спел, превзошёл самого себя. Одного пьяненького гостя довёл до рыданий.

– Ну, маленький соловей, – сказал взволнованный Хумим-паша, – проси, чего хочешь. Заслужил.

– Превозношу великодушие моего господина, – упал на колени и склонился до пола Ашотик, – только не надобно мне ничего. – И с потешной серьёзностью добавил: – Вели мне, господин, скорее бежать в гарем, мне там за порядком следить нужно.

– Как же это ты, дружок, за порядком следишь? – потешаясь, улыбался паша. – А что тогда делают чёрные евнухи?

– У чёрных евнухов животики поболели, – положив ладошку на щёку, сообщил тревожно Ашотик.– Чёрные евнухи плохих слив наелись. Теперь они спрятались в известном месте, сидят и пукают.

Вали рассмеялся.

– А что же наш кизляр, Ибибио?

– Ибибио, господин мой, это самый большой из евнухов?

– Да, самый большой.

– Так вот, он громче всех пукает.

Расхохотался вали, вповалку легли на коврах визжащие от восторга гости. Откинулся на подушках капы-ага, главный привратник, глазки от хохота зажмурил в щёлочки. Задрожавшей рукой облил свой атласный доломан нишанджи-бей, хранитель печати. Частые волны метались по объёмному животу бостанджи-бея, начальника дворцовой стражи. Смеялся, не разжимая стиснутых зубов, осторожный янычар-ага Аббас. Визгливо смеялись, хлопая себя по коленям ладонями, яя-баши, янычарские офицеры. И икал, и брызгал слюной безмятежно веселящийся Гусейн, распорядитель дворцового хозяйства.

“Пора, пора, Ашотик. Смелее, певец!”

– Прикажи, господин мой, – воскликнул с отчаяньем в голосе евнух, – прикажи ему не смеяться!

И вытянул толстенький пальчик в сторону Гусейна.

– Это почему же? – всё ещё не убирал довольной улыбки с побагровевшего лица Хумим-паша.

– Потому что, эфенди [74], смеётся он над тобой.

Мёртвая тишина пала вдруг на пирующих, как будто выпрыгнула из углов. Отчётливо потянуло мимо ноздрей дымком от горелой человеческой кожи, завозился в ушах хруст костей. Вдавились в жирные бока локти, к телу поближе, как бы ускользая от безжалостных лап палача.

– Как смел ты сказать то, что сказал? – могильным голосом произнёс Хумим.

– Потому смел, великий вали, что обида за тебя – сильнее страха.

– Надеюсь, ты понимаешь, что говоришь? – медленно выговорил Хумим-паша (евнух кивнул). – Расскажи тогда нам, почему Гусейн-ага смеётся над нами.

– В гареме, у жён твоих, о мой эфенди, мусор и пыль. Воду сегодня не меняли. Лёд, привезённый с гор, в ледник не опустили, и он растаял. Жёны грустные, им не услуживают. Всё это потому, что евнухи не здоровы. А не здоровы они оттого, что привезли в гарем незрелые сливы. А вот это уже из-за того, что уважаемый Гусейн-ага получил от поставщика фруктов бакшиш, чтобы поставщик мог привозить к нам плохие продукты, а деньги получать, как за хорошие. Ради своего бакшиша Гусейн-ага растревожил твой гарем, о великий вали, потравил твоих евнухов, о великий вали, – и смотрите! – смеётся. Скажи мне, эфенди, что я не прав, прося тебя запретить ему смеяться.

Медленно повернул Хумим-паша голову в сторону гостей, чуть кивнул белою чалмою с длинным красным пушистым пером. Молча, проворно и хищно снялся со своего места янычар-ага Аббас, с взметнувшимися по бокам складками чёрного плаща, словно ворон, отлетел к дверям. Каркнул что-то тихонько.

– Спой что-нибудь жалобное, – с показным спокойствием сказал вали дрожащему евнуху.

Ашотик с усилием – и тоже на показ – сглотнул, вздохнул глубоко. Помолчал, вздохнул ещё раз. Взял в пухлые, цепкие ручки небольшой медный барабан – начищенный, красный – и, несильно в него ударяя, запел невесёлую, длинную песню.

Катились над оцепеневшими пирующими тоскливые, перепеваемые повторы, а по ночному Багдаду катилась, сея ужас и грохот копыт, янычарская конная лава. Не дожидались воины, когда им откроют двери на стук. Выламывали двери – мгновенно и молча. Хватали раздетых, и сонных, и изумлённых людей, и мчались назад, в тёмный, страшный дворец Аббасидов.

Ашотик всё ещё пел, когда у решётки дверей послышался осторожненький шорох. Аббас-ага слетал к ней ещё раз, принял словечко, повернулся к вали, поклонился. Тот снова кивнул чалмою с пером. Раздвинулись двери, протащили сквозь них двух полураздетых людей. Бросили на пол перед Хумимом. Все замерли. Аббас-ага подошёл, тронул одного из распростёртых на полу людей, поднял на колени.

– Кто ты? – внимательно глядя, поинтересовался вали.

– Суджу [75], о эфенди, – пролепетал человек.

– Прочь его. Этот кто?

– Я… Я поставляю вам фрукты… – едва ворочая языком, пролепетал второй, ещё, кажется, не совсем проснувшийся человек.

– Ты дал моему Гусейну бакшиш, тайные деньги. Чтобы тебе торговать не мешали. Дал, как известно, десять курушей. Ты обидел его такой маленькой суммой.

– О господин мой! – отчаянно взвыл фруктовый барышник. – Это неправда! Пятьдесят курушей я отдал ему, и месяц назад – ещё сорок!

(Как смерть побледнел Гусейн.)

– И вчера ты привёз сюда сливы.

– Да, господин. Хорошие, спелые сливы!

– Это известно.

Откинулся на подушки вали, довольно прищурил глаза. Махнул в сторону человека пальцем. Того утащили, неслышно сомкнулись ажурные двери.

– Спешу сообщить тебе, Гусейн, что я очень, очень тебя уважаю, – лениво проговорил вали, и над головами гостей пронёсся, снимая чудовищное напряжение, мучительный вздох: теперь – хорошо. Теперь – понятно, на кого падёт ужасающий гнев великого вали, наместника стамбульского султана в Багдаде.

И трусливые, жадненькие, злорадные взгляды прокрались в пространстве и остановились на рыжем маленьком дерзком певце. Что-то будет. Что-то – что-то – что-то будет. Позовёт янычар, поднимут пухлую тушку на копья? Привяжут к поясу камень и сбросят в воды бесстрастного Тигра? Или медленно нанижут на остро оструганный кол, и наглый певец изойдёт истошной последнею песней?

Непредсказуем Хумим-паша. Отпускающе поведя рукой, он сказал рыжему толстячку с лицом и голосом без пола и возраста:

– Иди в гарем…

И доложил последнее, изумившее всех, словечко:

– … Кизляр агас!

Вот так, а утром, после ночных возлияний и кушаний, паша повёл своих гостей наружу, во двор. Довольных, усталых, отяжелевших от сытости и ночи без сна. А во дворе что-то было. Куча громадная дров, вдоль стен – ряд молчаливых, с копьями, янычар. На куче – тело задушенного поставщика фруктов, с лицом почерневшим и страшным. Кровь ушла от багровых лиц онемевших гостей, и довольство вмиг обратилось в яд, и яд заскользил толчками по жилам. А янычары проворно притащили громадный железный котёл с ручками-ушками, на прочной треноге установили его над дровами и телом. Чёрное, в копоти, округлое днище вдавилось в голый живот не возражающего торговца. А затем – по двое – внесли огромные, пузатые, глиняные кувшины. Ковыряли на горловинах смолу, вытаскивали пробки. Выливали содержимое в чрево котла. Вспух и потёк по двору, словно пушечный дым, необыкновенный, приподнимающий человека над землёй, тягучий, сказочный аромат. Коньяк.

– Коньяк! – радостно сообщил Хумим-паша. – Лучший в мире. Коньяк из Армении. Хвала Аллаху, и до Армении дотянулась рука всемилостивейшего султана.

Полон котёл, почти вровень с краями.

– Полезай, – нетревожным, приветливым голосом обратился паша к Гусейну. – Лезь в котёл. Да-да, прямо в коньяк. Я же сказал, что очень тебя уважаю…

Трясущийся, стучащий зубами Гусейн не мог сдвинуться с места. Посеревшие от страха недавние его сотрапезники принялись давить, подталкивать его локтями. Взлетали из самых глубин корчившихся сердец вопли: “Не медли! Не медли!”

(Да, а то как бы нас-то вот не задел своим краешком гнев вали, обращённого пока только лишь на тебя.)

Помогли, подсадили. Шумно ухнул Гусейн в коричневую жгучую жидкость. Плеснула она через край. Колоколом вспухли, растянулись по поверхности не намокшие пока ещё полы его зелёного доломана. Заслезились от спиртовых испарений обезумевшие Гусейновы глаза. А янычары выстелили в воздухе тонкую цепь, завязали простым узлом конец её на ручке-проушине котла, затем обернули вокруг его шеи, и второй конец закрепили на ручке противоположной. Теперь из котла не выпрыгнешь, да и просто вверх не очень-то поднимешься. Прошёлся вали подле котла, заложив руки за спину, продолжал говорить с Гусейном, как ни в чём не бывало:

– Ты не сердись, что коньяк не из бочонков. Да, вот из бочонка – это просто что-то необыкновенное. Но армянские мастера бочонки не отдают. И не дуба им жаль, а просто в старых, пропитанных уже коньяком бочонках новый коньяк выдерживать лучше. Поэтому мы переливаем всё в кувшины – и домой. Но из кувшина – тоже необыкновенно. Разницу только лишь разве знаток почувствует, ценитель. Ты ведь чувствуешь, какой аромат? А вкус? Вот-вот. Я ведь тебя уважаю. Был бы кто-то другой, я б сварил его в пиве. Но ты-то всё же визирь. Тебе – почёт. И денег не жаль…

На месте янычары не стояли. Вонзились снизу в дрова несколько факелов, потекли струйки дыма, запрыгал огонь. А невдалеке в стене распахнулись ворота, и молчаливые воины стали гнать и подталкивать копьями в спины длинную вереницу людей. Все, каких только удалось собрать за ночь, поставщики всего во дворец. Всего, – и воды, и еды, и товаров. Столпились вдоль стен испуганным стадом, смотрели на сидящего в котле властелина, которому вчера ещё несли деньги, перед которым вчера ещё гнули спины…

Гусейн наконец стал кричать, отчаянно разевая рот, но крика не получалось: раскалённые пары коньяка обеззвучили горло. Он так и умер, истошно и немо крича. А согнанные ночью так и стояли рядом с котлом до полудня. В полдень снова во двор вышел Хумим, и под его пристальным взглядом поставщики уходили домой. По очереди, по одному. Потому что каждый из них перед уходом должен был подойти к котлу и выпить чашечку ещё тёплого коньяку, отведать этого страшного супа. Паша улыбался. Молчал. Паша думал: “Теперь тысячу лет пусть пройдёт – можно не проверять качество привозимых продуктов. Да, я умён”.

Вот так стал главою гарема мальчишка-певец. И острый, въедливый ум, и бескрайнее любопытство, и скрытливость позволили Ашотику за семнадцать лет жизни во дворце найти четыре никому не известные его тайны. Вот одна из них, самая любимая, но и самая опасная. Если вести к Хумиму-паше наложницу или жену из гарема, то приходится делать несколько сотен шагов. А вот стены гарема и кабинета разделяет недлинный, всего-то в пару локтей, нужным образом изогнутый слуховой канал. Приник ушком – и ты как будто в самом кабинете, где овальный и гладкий потолок услужливо собирает под самой своей маковкой, у вентиляционной решётки, звуки не только слов, но даже и шорохов.

Подобрал живот, вдавился Ашотик поближе к отверстию – очень, очень интересный идёт в кабинете разговор. Два голоса. Хумим-паша и его мало кому известный, тайный, но очень важный визирь – сборщик базарных слухов и сплетен.

Не зря, ох, не зря так разволновался Ашотик. Редкостное событие происходит в кабинете. О, это послушать стоит! Приказал Хумим-паша своему визирю ещё раз, с самого начала повторить все сегодняшние базарные слухи. Что это значит? А значит это – Ашотик лакомо улыбнулся – что какой-то слух очень заинтересовал Хумима-пашу. Но, чтобы скрыть от визиря, какой именно, он и распорядился повторить их все, с самого начала, медленнее, подробней. Радостно пыхнул евнух, плотнее притёрся к нише, облизнул вздрогнувшие губы. Вольная игра ума, тонкая и прихотливая – догадаться, выкрасть тайну, какой именно слух задел хозяина-вали за живое. Редкое удовольствие, редкое.

А голосок по ту сторону подобострастно гнусавил:

– Прибыл, о великий вали, купец из западных стран. Привёз в сундуке два флакона. В одном – лекарство от всех болезней, к тому же бодрящее ум, острящее взор и замедляющее старость. Во втором – редкий яд, который десять дней сидит незаметно в человеке, выпившем малую каплю его, а потом за полчаса приводит смерть, и за эти полчаса у человека выпадают все волосы и кожа становится серой. Купец высокого роста, носит парик и маленькую зелёную шляпку. Корабль его называется “Норд Аспер”.

Затем. Прибыл алжирский купец из Магриба [76]. Вечером, ложась спать, он вынимает изо рта зубы и кладёт их в чашу с водой. Говорят, что ночью они отправляются в спящие дома правоверных, чтобы утолить свой призрачный голод. Правоверные ждут тихих, внезапных, ночных смертей. Алжирец много лет жил в Голландии, где изучал механику и движение часовых колёс. Там неизвестный мастер сделал ему эти страшные зубы, а магрибский колдун, имя которого неизвестно, вдохнул в них чёрные клубы жизни. Если ночные покойники появятся, купца решено убить незаметно, а волшебные зубы сжечь, растолочь, и пепел развеять над морем.

Затем. Живут в английской фактории на окраине Багдада три моряка. Рассказывают странное. Появились на корабле их страны двое мальчиков-близнецов, и стал корабль заговорённым. Во время морской бури спаслись только те, кто был рядом с ними. Человек, который оказал им покровительство, нашёл необычайного окраса чёрный жемчуг и сказочно разбогател. Два пиратских фрегата напали на их новый корабль, и было пиратов полтысячи человек, а осталось едва пятнадцать, трое из которых – эти вот прибывшие в факторию. Корабль называется “Дукат”, из Бристоля, что в Англии.

Затем. В тайной общине багдадских воров, которую наши доблестные янычары всё ещё не смогли выследить, появился молодой вор, неслыханно удачливый и дерзкий. Настолько удачливый, что назначено ему испытание – украсть из дворца вашей милости золотой мундштук от кальяна, тот, что имеет кольцо из священных синих камней сапфиров. Если в ближайшие три ночи этот неуловимый злодей добудет мундштук, то его выберут главным Багдадским вором…

Разочарованно вздохнул Ашотик, оторвал ухо от ямочки. Не удалось поиграть в загадки. Яснее ясного, какая новость притянула внимание Хумима-паши. Неслыханной цены камень сапфир, и не зря Восток поклоняется ему – волен он распоряжаться горем и счастьем человека. На мундштуке же кальяна, который каждый вечер в одиночестве курит вали Хумим, таких камней целых шесть – вокруг окологубного утолщения. Шесть, как на самой сильной стороне игральной кости. И хотя понятно, что ни один, даже самый разудачливый вор не сумеет проникнуть во дворец, а уж тем более в спальню паши, мимо непреодолимого – кровной стражи . Но так же и известно, что недавно этот новоявленный молодой вор ночью снял золотое ожерелье с шеи жены главного кади [77] Багдада, а дверь в спальню кади открывается внутрь, и на ночь он придвигает к ней свою тяжеленную кровать, а в единственном окошечке в спальне вмурована в кладку решётка из железных прутьев, между которыми едва можно просунуть руку. Утром он и жена ещё нежились в постели, а на базаре уже торговали ожерелье, и бешено вздымали цену те, кто желал лично преподнести кади его потерю – в обмен на нужное решение в судебной тяжбе. Торговались, веря на слово проклятому вору – так он был знаменит. Было, было такое – весь Багдад хохотал над одним незадачливым дэли [78], который за чудовищную цену вырвал-таки у соперников вожделенный предмет и днём, когда ничего не подозревающий кади пришёл разбирать судебные дела, преподнёс ему шейное ожерелье его супруги. Тут же был бит этим самым ожерельем, закован и брошен в зиндан [79]. Потом всё выяснилось; дэли даже выиграл дело, принёсшее ему большое наследство, но кто о нём уже помнил? Вор! Вор-то каков!

Да. Именно это и заставило Хумима-пашу выслушивать дважды все новости, дабы не признаться перед визирем, что угроза кучки воров вызвала в нём опасение.

Ещё раз вздохнул евнух и совсем было настроился идти по своим привычным делам, но что-то заставило его задержаться за толстой стеной из трёх древних ковров. Может быть, наступившее вдруг в кабинете молчание или что иное – просто отчего-то вдруг дрогнуло сердце, толкнулось в груди сладко-тревожно, и, повинуясь и доверяя его чутью и наитию, задержался Ашотик в душной, жёсткой и тесной нише.

Очень уж быстро отпустил Хумим-паша своего визиря. Забыл даже задать свой обычный вопрос – не появился ли кто на базаре со следами болезней на коже. Забыл, хотя следил за этим строго. Зачем отпустил так быстро, почти выгнал? Для чего такая спешка? Ах, вот оно что. Вбежал, запыхавшись, другой визирь. Аббас-ага. О, это человек страшный. Начальник особенного отряда отборных янычар – тренированных, умных, и – очень высокооплачиваемых, очень. Сильнее и ужаснее их, наверное, один лишь Али.

– Срочно узнай всё, что только можно,– быстро заговорил Хумим-паша, не дав даже слететь с губ визиря почтительному приветствию,– о корабле “Дукат” из Англии. Вышел недавно из Мадраса. Пятьсот человек на двух кораблях пытались его захватить. Уцелело их, как говорят, пятнадцать. Трое из них сейчас ползают, как собаки, по тавернам в английской фактории здесь, в Багдаде. То же может быть и в Басре. Любые новости сообщай сразу, даже ночью. Всё.

– Всё! – передразнил за стеной Ашотик. – Всё!

Очень умная мысль – визиря для особых поручений посылать нюхать следы давно ушедшего корабля. И не бесценный, с сапфирами, мундштук обеспокоил вали, и даже не флакон с ядом (а вот уж Ашотик-то его не упустит, нет), – а какая-то дурацкая сказка про пятьсот беспомощных пиратов и заговорённый корабль. Ну да, близнецы приносят удачу – это известно всем. Но эти-то, что на “Дукате” – они уже где-нибудь возле Алжира, если только их не перехватили испанцы, или французы, или дикие пираты, или шторм, или корабельный бунт, или пожар… Но, как бы то ни было, ладно. Вали сошёл с ума? Очень хорошо. Или он умнее всех прочих? Тоже неплохо. Присядет-ка Ашотик, покушает после такого волнения, да подумает – в чём здесь загадка, что такое задумал Хумим-паша, наместник султана, воин и мудрец, великий вали Багдада, ишак надутый.

ОБОРОТНИ

Начало лета 1766 года. Британия. Люгр и его окрестности


Четверо всадников въезжали в пригород. Хотя пригород в их случае – слишком громкое слово. Маленький проём в стене сосен, ныряющая в него дорога да будка караульного солдата у крайнего дерева. А за деревьями, сразу – уже было слышно – начинался город. Голоса перекрикивающих друг друга торговок на рыночной площади, скрип тележного колеса. Совсем где-то рядом ударил колокол.

– Люгр, – сказал ехавший впереди всадник.

Вот он был великолепен. Отпущенные и как бы потёкшие вниз плечи, чуть поданная назад спина, вытянутые на длину ноги стремена – на французский манер. Осанка бывалого, опытного воина. Лицо же – безусловно, аристократа. Массивный и идеально прямой нос, плоские скулы, правильный, неширокий, выступающий вперёд подбородок. Спокойные, умные глаза. Гордый, несколькими штрихами рубленый рот. Рыцарь!

– Люгр, – сказал он, и с губ его слетело облачко дорожной пыли.

– Большой город? – отозвался сзади мальчишеский голос.

Их было двое, ехавших сзади, – по виду подростки, но подростки явно уже вчерашние: высокие, крепкие.

– Если ехать нашим шагом, – рыцарь легко развернул в седле тяжёлое тело, – минут через десять-двенадцать выедем с другой стороны. Сейчас будет рынок, сразу за площадью – церковь, дома, караульная башня, потом снова дома, да, дом аптекаря, знатный аптекарь в Люгре, в самом конце – трактир. Так. Потом мельница с колесом, дом мельника… Всё. Выезд.

Уж конечно, его длинный и учтивый ответ не предназначался задавшему вопрос юнцу. Отвечающий обращался к ехавшему в середине монаху в грубом плаще. Скрытая под бесформенными складками невеликая фигура. Выпрямленные руки упираются в луку седла, низко свесившаяся на грудь голова. Лицо совершенно скрыто спадающим клином капюшона. Можно было подумать, что монах спит, но руки его, опираясь основанием ладоней в седло, держали нитку потемневших от времени чёток, и пальцы время от времени перебрасывали справа налево не чётку даже, а коротенький тихий щелчок. Он не сделал ни одного явственного движения, но смотрящий на него всадник вдруг кивнул, привстал на стременах и бросил задним:

– Обедаем в трактире!

Немедленно один из подростков ткнул другого в бок и прошипел радостно:

– Проспорила!

Искра досады в васильково-синих девичьих глазах, невидимое почти движеньице вскидываемой вверх руки, удар шпорами – лошадь всадницы прянула вперёд. Но после движеньица остался в воздухе след – две желтоватые пчёлки. Они высоко взметнулись, зависли на миг – и попадали вниз. Оставшийся в одиночестве хихикнул, вытянул руку и очень ловко поймал пчёлок в ладонь. Не на пенсы и шиллинги шёл спор. Две золотые гинеи лежали в ладони мальчишки. Столько может скопить портовый грузчик года за полтора тяжкой работы.

Девушка же пронеслась мимо монаха, обогнала громадного вороного коня рыцаря и на ходу выхватила из руки приготовленные было им дорожные бумаги. Швырнув их себе в лицо, всадница подхватила освободившимися руками поводья и, вильнув, осадила лошадь у серой караульной будки. И тут же повернула к спутникам задорное личико, украшенное оскалом ровных, крепких, очень белых зубов, в которых трепетали краешки крепко закушенных бумаг.

– А у-ихо-о! – крикнула она подъезжающим спутникам, что, если бы не было бумаг в зубах, прозвучало бы как “а тут никого!”.

Дёрнула поводья, скрутила бумаги в трубку и, взмахнув, крепко шмякнула их в протянутую руку рыцаря. Тёплая, добрая искорка снисходительности промелькнула в его глазах. Бумаги исчезли на груди. Вороной жеребец ни на миг не сбоил шага. А белозубая егоза, попридержав лошадь, подобралась к монаху и, мгновенно истребив в себе легкомысленность и игривость, с чистым, спокойным лицом произнесла:

– Прошу прощения, патер. Поскакать, заказать для вас что-нибудь или пообедаем тем, что будет?

Спрашиваемый чуть повернул в её сторону капюшон, рука с иссохшей старческой кожей на секунду оторвалась от чёток и легла на узкую девичью кисть, крепко сжимающую поводья. По-видимому, это означало “нет”, так как девушка, кивнув, чуть отстала и присоединилась к юному спутнику. Он, всё ещё улыбаясь довольной плутовской улыбкой, дразня, показал ей монеты. Девушка выпрямила спину, надменно поджала губы и стала смотреть на него, как будто жалея, даже снисходительно, и даже брезгливо. Так они поравнялись с пустующей будкой, и тут она, вынув ещё две гинеи, привстала в седле и небрежно швырнула их в чернеющий дверной проём. В молчании поехали дальше, причём в натянутой уже улыбке её спутника явно убавилось задора.

В самом деле, весь город размеренным, походным шагом проехали меньше, чем за десять минут. Вот уже и трактир, и тут все, даже монах, не сговариваясь, повернули головы влево. Здесь стоял, привалившись к забору, человек. Он прижимал ладони к лицу, половина которого представляла собой кашу из бурых кровавых бугров и клочьев кожи. Он медленно отнял от лица руку, вытягивая вместе с ней клейкий канатик слюны и крови, истончающийся конец которого цеплялся за лежащие на ладони осколки зубов.

– Ххак… – сказал человек и сполз на землю.

Путники без единого слова проехали мимо, к двери трактира. В неё как раз зашла пара молодых людей, судя по одежде – не крестьяне, а торговцы, заехавшие на рынок. Это понятно – откуда у крестьян деньги на трактир. Так вот, зашли, но тут же выскочили обратно и метнулись за угол.

Четверо всё так же молча спешились и привязали лошадей. Первый всадник и в трактир зашёл первым. Переступив порог, он невесомо взмахнул рукой и поймал летевший в его голову предмет. Тяжёлая оловянная кружка. Вслед за этим в глубине трактира раздался шумный смех, вопли и возглас:

– О, этот ловкий!

Трое тоже ступили на порог – спокойно и молча. Пустой трактир, лишь слева, сдвинув столы, расположилась компания моряков. Про их брата вообще говорят – “если ни на что не годишься на суше, можешь ещё стать моряком”, а эти вот ещё хуже. Они были из тех, кого насильно забирают на королевскую морскую службу из тюремных казематов и камер смертников.

Путники, не торопясь, прошли вперёд, сели за столик у дальней стены. Сняли шляпы, распустили шнуры плащей.

– А кто же это с ними в дорогу-то увязался! – радостно взвизгнул ближний к двери матрос.– Какая собачка увязалась, бе-еленькая!

Подняв мягкое, спокойное лицо, девушка качнула головой, отбрасывая за спину тяжёлую пелерину соломенно-светлых волос.

– Фью-фью-фью, синие глаз-ки! – занималось у моряков веселье.

– Хозяин! – негромко позвал рыцарь.

Из-за прилавка выскользнул трактирщик, ни жив, ни мёртв, с подёргивающимся лицом. Приблизился, стараясь не вставать к морякам спиной, пошевелил дрожащими губами.

– Горячее есть?

Трактирщик затравленно кивнул.

– Что есть горячего – неси всего понемногу. Потом сыр, окорок, зелени побольше. Вина не нужно.

Трактирщик шмыгнул в дверцу позади прилавка, а кто-то из резвунов вскрикнул:

– Он вина не пьёт! Он ещё ма-аленький!

И перебивали его:

– Иди к нам, собачка! Монах тебе не годится, остальные маленькие. Иди, тебе будет хорошо!

– Восемь раз хорошо!..

Вошедшие не отвечали. Они оставались непритворно спокойными, и это было странным. Над этим стоило бы призадуматься. Над буянами и взметнулось что-то такое, что на секунду заставило смешаться и примолкнуть, но опьянение – не столько вином, сколько силой, распирающей грудь и плечи каждого – это опьянение было редкостно сладким, и желалось ими сейчас больше всего иного на свете. Поэтому секундочка была короткой. И радостный вой, и рёв раздались за их столами, как только девушка откинула плащ. Бирюзовый, в тон глазам, пыльник, тончайшей, очень дорогой шерсти плотно обтягивал её выпуклые груди.

– А вот я посмотрю, что она туда напихала! – заорал восторженно кто-то, привстал из-за стола, но его дёрнули обратно.

– Почему это ты? Жребий бросим, кому смотреть первому!

– Эй, хорошо!

– Эй, правильно!

– У кого кости? Начинает тот, чья шестёрка!

Почти всё со столов смели на пол, на оголённых столешницах запрыгали видавшие виды игральные кости.

А четверо спокойно ели.

Матросы азартно, взахлёб, глотали вино, метали кости, по очереди, с проклятиями и стонами выбывали из жребия.

– Эй, ловкий! – кричали выбывшие. – Сейчас мы твою собачку потрогаем за жи-во-тик!

– А он нас не побьет?

– О-о, это он может. Он вина-то не пил!

– Ловкий! Может, ты нас побьешь?

– Всех!!

Жребий выпал. Встал, шало улыбаясь, крепкий, довольно молодой матрос, двинулся к девушке. Краснощёкое, деревенское лицо его искривилось в диковатой ухмылке. Матросы затихли, напряглись, ждали ссоры.

– Ну, что? – поднялись к подошедшему синие глаза. – Потрогать пришёл? Что ж ты, трогай.

Матрос растерянно топтался. И он ждал ссоры, а ссоры не было.

– Ну что же ты, – ободряюще повторила девушка, отложила недоглоданную куриную ножку, вытерла пальцы и вдруг ухватила подошедшего за руку.

– Вот, смотри.

Она крепко притиснула его руку к своей груди. Потом переместила.

– Вот, и эта точно такая же. Ничего не напихала, всё своё.

Детина восторженно повернулся к друзьям, растянул в совсем уже безумной ухмылке рот. За столами восхищённо взревели, затопали.

– Только знаешь что? – девушка потянула его к себе за рукав. Он наклонился. – Вы ведь второго не выбрали? Нет? А вдруг им опять будешь ты?

Она развернула его от себя, откинулась на стуле и, подняв в длинном кожаном сапоге ногу, с силой двинула матроса в зад. Он, вдолбив в пол два спотыкающихся шага, обернулся.

– Иди, милый. Бросай кости.

– А вот уж нет! Его больше не считаем! – раздалось у моряков.

– Как это не считаем? – рванулся к приятелям детина.

– Тихо, тихо, – замахал один из них руками. – Чтобы не спорить, играем теперь на… – И он, склонившись, что-то тихо сказал. Видимо, что-то уж вовсе прелестное, так как вся компания просто взорвалась восторгом.

Медленно пошёл по кругу стаканчик с костями. Вот кто-то выбыл, с дурашливым отчаянием выругался. Потом подхватил с пола и швырнул через весь трактир объеденный рыбий бок. Он, просвистав, шмякнул рыцаря в щёку и в нос. Тот, не переставая жевать, подобрал этот жирный, с кусками выкушенной мякоти хребет, аккуратно положил на кучку куриных костей перед собой. И он, и его спутники продолжали трапезу, спокойно и неторопливо.

– Патер, – тихо произнесла девушка, доставая тонкий белый платочек. – Я, кажется, допустила грубость. Простите, патер…

– Я этого не видел, дочь моя, – неожиданно густым и сильным голосом отозвался старый монах.

Девушка радостно вспыхнула, протянула платок соседу и тот, кивнув, медленно стёр жирное пятно со щеки и носа. Вздохнул. Всё. Поели.

– Наверное, нужно расплатиться, патер, – почтительно проговорил рыцарь.

Монах помолчал, пометал чётки.

– Да, сын мой, – сказал он наконец. – Расплатитесь.

Трое за столом переглянулись, быстро вымыли руки, поливая друг другу прямо над полом из кувшина с ягодной водой, тщательно, досуха вытерли пальцы. Девушка, просунув руку под ворот, отстегнула застёжку, откинула пыльник. Что-то поправила на животе. Рыцарь встал, прошёл к скорчившемуся в своём уголке трактирщику, спросил:

– Хороший гвоздь найдётся, хозяин?

И, не дожидаясь ответа, снял висящую на длинном гвозде тяжёлую сковороду, скрипнув, двумя пальцами вытянул гвоздь из стены. А девушка уже подходила к матросам. Подошла, расставила ноги. Они замолчали, замерли. Юная, совсем девочка. Вот откуда её высокий рост – очень, очень длинные ноги. И полные. Не оторвать глаз. До колен – мягкие сапоги тонкой, искусно выделанной кожи, верх подхвачен под коленами узкими ремешками. А выше – расставленные, белее белого, округлые бёдра. Невиданные, странные белые чулки. Текут от верхнего края сапог до низа живота, и охватывают всё, и со всех сторон, и ещё выше – до пояса. (Откуда морякам знать, что такое лошер-клоты [80] А вот это что… Там… Выше, на животе, подпирая верхним краем объёмную грудь, плоская кожаная кобура. Не военная, нет. Скроенная на заказ, тщательно к её телу подогнанная. В ней, наискосок, стволами вниз – два пистолета. И курки взведены, и порох на полках подсыпан свежий. Никто слова сказать не успел, а пистолеты уже в её цепких руках и смотрят в глаза страшными чёрными дырами. Огромными. Чёрными. Жуткими. А девочка улыбается – задумчиво, нежно.

Проскрипели, прогибаясь, половицы. Подошёл рыцарь. Остановился, прострелил взглядом лица.

– Собачка, говоришь? – и, протянув руку, вдруг сунул сидящему с краю палец в рот, глубоко, за щёку, и потрясённые матросы увидели, что палец этот, словно железный крюк, проткнул щёку и вышел, загнувшись, наружу. Потянул этот крюк рыцарь, и поднял, и вытащил матроса из-за стола, а у того лицо безумное, белое. В глазах – боль, и то, что ещё больше отнимает силы – дикая, беспредельная растерянность. А палец повёл-повёл вкруг, развернул матроса боком, и тут же – страшный удар навстречу, коленом, под самый свод груди. Вздёрнулся матрос в воздухе, оторвались его ступни от пола, отлетел к двери. Подошёл рыцарь, не торопясь примерился – и точный, страшный удар, теперь уже кулаком – туда же. Выпали из глаз, не коснувшись лица, прямо на пол, две слезинки, вывалился наружу язык. Дышать! Дышать! Воздуху! А рыцарь взял его податливую руку, потянул и вдруг, вскинув колено, обрушил на него эту руку вниз локтем. Звонко лопнула кость. До предела разверзся неспособный дышать рот. А тот потянул вторую руку…

– А вот что, ребятки, – отчаянно и зло зашипел пришедший в себя матрос за столом, очевидно, бывалый, со шрамами. – Даже если она выстрелит – в прыгающего попасть трудно. Самое страшное – двоих положит, но останется пятеро, и им зарезать ловкого – секунда. А потом её, бесовку, рвать будем – страшно и медленно. А так ведь он нас по одному и переломает, а?

За столом пошевелились, липкое оцепенение сошло с лиц.

– Да она, может, и не выстрелит. Эй, бесовка, ты понимаешь, что тогда тебе – тут же смерть?

– Я – за, – послышался чей-то отчаянный голос.

– Да, согласен, – отозвался ещё один.

– А-а-а… – тихо застонал вдруг крайний и, вскакивая с лавки, отчаянно выкрикнул:– Бей..!

Но “их” договорить не успел. Крохотную паузу между грохотом взяли пистолеты; сначала прицельно и точно – один, – метнулся девичий взгляд на нужную линию – и только после этого – прицельно и точно – второй.

– Всё! – яростно заорал тот, со шрамами. – Всё, бей!

Но края лавок завалили простреленные тела, их надо оттолкнуть для того, чтобы выскочить, а девочка в это время – ноги расставлены, носки сапог в стороны – бросила на пол дымящиеся, разряженные пистолеты, и округлым женским движением повела руками вокруг бёдер, откидывая полы плаща и пыльника, и бёдра обнажились с боков, в этих странных, белых, плотных, обтягивающих её до самого пояса чулках, и на бёдрах, по обеим сторонам, открылась ещё пара пистолетных чехлов – из белой крашеной кожи, вот и белые ремешки вдавились сквозь чулки в тело. В коже – ещё пара пистолетов. И курки взведены, и порох на полках подсыпан свежий. Миг – и страшные чёрные дыры смотрят в глаза. Щелчок. Грохот. Щелчок. Грохот. Левый, прицельно и точно, правый… Теперь четыре простреленных тела и всего трое живых за столом, а девочка вместе с дымящимися пистолетами падает на пол – и, видимо, точно знает – зачем, потому, что всеми забытый, сидящий рядом с монахом юнец приветливо взмахнул рукой и, словно брошенный назад рыбий бок, прошелестел, кувыркаясь, тяжёлый нож и чмокнул в грудь того, со шрамами, оттопырив витую, с круглой массивной гардой, рукоятку.

Оставшиеся двое живых в ужасе отшатнулись к стене, подальше от залитого кровью стола. А к столу рыцарь подтащил уже начавшее дышать тело, но с перебитыми руками и ногами. Здесь он подсадил тело к краю стола, подняв его голову над столешницей, всунул ему в рот гвоздь, нанизал на него язык и, вытянув язык наружу, прибил гвоздь к столу. Тяжёлой оловянной кружкой.

Человек был в сознании. Девочка, качнув над полом тяжёлой грудью, села, скрестила белые, в коричневых сапогах, ноги, придвинула лицо к выпученным, обезумевшим от боли и ужаса глазам, к прибитому языку.

– Скажи: “со-бач-ка”, – ласково попросила она. – Скажи: “со-бач-ка”.

Рыцарь и мальчик тем временем подобрали с пола пистолеты, неторопливо зазвякали шомполами, прочищая и набивая новыми зарядами стволы.

– Маленький! – обернувшись, звонко проговорила девочка. – Сделай один пустой, один заряженный. Эти двое,– она вытянула палец в сторону уцелевших, прижавшихся к стене матросов, – очень, видишь ли, жребий любят.

Юнец пристально посмотрел на неё, понимающе кивнул. Вместе они подошли к оцепеневшим матросам.

– Сейчас возьмете себе по пистолету. Один заряжен, один нет. Потом приставите их друг другу к груди и по сигналу нажмёте курки. Один умрёт, второго отпустим. Выбирайте!

Девочка протянула два пистолета. Высокий, молодой парень поднял было руку, но его соперник вдруг перехватил её.

– Почему ты? Почему ты первый? – быстро зашипел он.

– Ах, да, – понимающе протянула девочка и встряхнула плотной волной волос. – У вас же первый – чья шестёрка. Вот ваши кости, только немножко в крови, ничего?

Схватив по кубику, матросы торопливо бросили. Два и четыре. Ещё бросок. Пять и один. Бросок. Пять и – шесть!

Один побледнел, вытер пот. Счастливчик дрожащей рукой хватает пистолет, а девочка успокаивающе говорит горестно закрывшему глаза второму:

– Не плачь раньше времени. Вдруг он выбрал пустой?

Тут соперник судорожно сунул назад выбранный им пистолет и схватил другой.

– Готовы? Так, друг другу в грудь, плотнее. Теперь ос-торожно взведём курки, пороха на полки… Теперь ти-хо. Нажимаем на счёт “три”. Раз. Два…

– Бей! – отчаянно взвизгнула девочка.

Судорожно дёрнулись пальцы. Слитно прогремели два выстрела. Матросы тихо легли у стены. Один умер сразу. Второй с трудом поднял голову, прохрипел:

– Вы же ска… зали… один пустой…

– Да? – удивился маленький. – Значит, я перепутал.

– Ты ведь не станешь сердиться на него за такой пустяк, верно? – примирительным тоном проговорила девочка, отдирая мертвеющие пальцы от рукояти пистолета.

– Охх… – донеслось вдруг из угла.

– А, хозяин, – повернулся в ту сторону рыцарь. – Вставай-ка и иди сюда. Вот тебе деньги за обед – и послушай меня.

Трактирщик, колотясь, как в ознобе, ступая одеревеневшими ногами, подошёл.

– Бери, бери деньги-то. Прячь. Вот что я хочу, чтобы ты понял. Никто не должен знать то, что здесь случилось. Никто.

– Я не… Я… Клянусь вам! Ни слова!

– Нет-нет. Немного не так. Нам важно, чтобы с полной уверенностью, понимаешь?

– О, Боже! Но вы ведь не убьете меня, ведь нет?!

– Ну вот, хозяин. Ну что ты. Я тебя и пальцем не трону. Веришь? Ну, давай обнимемся.

Трактирщик качнулся было к нему, но рыцарь вдруг отпрянул, показывая пальцем:

– Э-э, что это у тебя на груди? Ты меня испачкаешь!

– Нет ничего, – растерянно осмотрел себя трактирщик. – Не испачкаю.

– Нет ничего? – вызывающе проговорил рыцарь, продолжая указывать пальцем.

Вдруг из груди трактирщика выскочила короткая красная палочка, замерла, а он, как безумный, принялся ладонями сбивать, сбивать её, и рассёк ладони до костей, но всё хлопал по груди, медленно оседая. Опустился, скорчился, затих. Стоящая за его спиной девочка вытащила клинок, повела по нему, сгоняя кровь, белым платком.

– Нужно точно в сердце, – недовольно сказал рыцарь.

– Точно и ударила, – недоумённо ответила она. – Рука-то привычна, сама идёт.

– Сама, сама. Удар у тебя поставлен, это видно. Но ведь ставили-то его тебе во фронт, когда лицо в лицо. Не понимаешь? Ты за спиной стояла, а в этом случае сердце в другой половине груди. Поняла? Теперь помни.

Синеглазка смутилась чуть не до слёз, покраснела. Примерилась, сместила клинок, ещё раз пронзила вздрогнувшее тело.

– Вот теперь в сердце. Видишь, от лезвия пошёл пар?

Разговор ей был явно неприятен. Отвернувшись, она кивнула и быстро отошла к приятелю. А тот даром времени не терял. Сложив на залитой лавке заряженные уже пистолеты, он ловко и быстро выворачивал у убитых карманы. Девочка молча присоединилась к нему. Четыре проворно мелькающие руки выбрасывали на стол деньги, табакерки, ножи, нательные цепочки с крестиками и нехитрыми матросскими амулетами, трубки, табак, кольца. Затем всё это убогое, нищенское добро смели в чей-то шейный платок, связали узлом и швырнули в дорожную сумку. (Конечно же, не ради наживы, нет. Привычная и обязательная – после любого убийства – работа по созданию видимости ограбления.)

– Ну что же, дети мои, – медленно произнёс монах.– Никто не видел. Напились и сами себя перебили. Хозяин спрятаться не успел. Трактир можно не поджигать. Едем.

Распахнулась дверь, солнечный свет полыхнул по закопченному трактирному чреву. Вкатился клуб свежего воздуха, разбавляя тяжкую смесь запахов разлитого вина, горелого пороха, крови.

Но крови-то, как оказалось, было ещё мало. Рыцарь на этот раз был последним, он задержался. Пока его спутники у крыльца отвязывали лошадей, он подошёл к прибитому, ещё живому матросу, достал два коротких ножа, вдавил их лезвия с боков в шею и резко дёрнул руки к себе. Из-под ушей, в стороны, как из простреленной навылет бочки ударили две тёмные струи, тугие, круглые. Ослабли, подобрались и хлестнули опять, и снова опали. Когда сердце вытолкало всю кровь в разрезы, оно остановилось.

Сделавший это тем временем почистил ножи и погрузил их в скрытые под одеждой ножны. Потом он, ухватившись пальцами, выдернул гвоздь (тёплый ещё человек с костяным стуком сполз на пол), подошёл, аккуратно переступая через лужи, к стене, вдавил гвоздь в его гнездо, повесил сковороду и вышел.

Вышел, а в спину ему, сквозь щель в прилавке упал взгляд живых, но до полусмерти, до обморока испуганных глаз – маленьких, детских.

Рассыпалась, отдалилась, затихла неторопкая поступь копыт. В трактир пришла тишина. Из-под прилавка выполз маленький белоголовый мальчик, подошёл к телу трактирщика, сел рядом. Сел прямо в кровь, повернул личико в сторону открытой двери и стал смотреть на ясный и тёплый солнечный свет. Сидел и молчал. Не плакал.

ЭПИЛОГ

А я жил себе в своё удовольствие. Сытый, довольный и беззаботный. Но три роковые события, о которых я только что рассказал, три призрачных, бешеных пса уже прочно взяли мой след и пустились в намёт, с каждым прыжком сокращая дистанцию. Пласталась вдали роковая и страшная гонка, и никто не мог меня предупредить, никто, никто…


конец первой книги

Примечания

1

Йомен – небогатый крестьянин.

2

Мануфактура – фабрика.

3

Коттер – безземельный крестьянин.

4

Гинея – золотая монета.

5

Лендлорд – крупный землевладелец.

6

Пенс – мелкая монета, 1 фунт равен 240 пенсам.

7

Шпангоут – толстый деревянный брус внутри корабля, между днищем и палубой.

8

Шпалеры – ряды бочек, выложенные один над другим.

9

Анкер – специальный «плоский» бочонок с ручкой для переноски.

10

Окалина – красный налёт на кузнечном железе.

11

Сарацины – воинственный народ на Востоке.

12

Пинта – примерно одна обычная бутылка.

13

Крица – первично полученное в кузне или плавильне грубое железою.

14

Пассия – буквально: «страсть», но так ещё принято называть избранницу.

15

Сибарит – избалованный роскошью бездельник.

16

Франкмасон – в буквальном переводе с французского – «вольный каменщик»; когда-то название цеховых объединений и рыцарских орденов. Сейчас, в 18 веке, так называется тайная организация в Англии, целью которой является объединение всего человечества в братство.

17

Генри Филдинг – английский автор, написавший «Историю Тома Джонса, найдёныша».

18

Витраж – окно, составленное из разноцветных кусочков стекла.

19

Амальгама – сплав ртути с металлом.

20

Фланель – мягкая ткань с двусторонним начёсом.

21

Васко да Гама – португальский капитан, в 1499 году открывший путь вокруг Африки в Индию.

22

Антиквар – человек, собирающий старинные вещи, знаток древностей.

23

Тигель – железный стакан с очень толстыми стенками, расширенный книзу, наподобие турецкой кофеварки, в котором плавят любой мягкий металл.

24

Гарда – кистевой упор на рукояти в основании клинка.

25

Бутафория – искусственные предметы, лишь внешне похожие на настоящие. Бродячие циркачи, например, часто используют бутафорские гири, которые только кажутся тяжёлыми, а на самом деле – внутри пустые.

26

Маисовый – кукурузный.

27

Экивок – в отличие от прямого и честного слова – скрытый намёк, двусмысленность.

28

Метаморфоза – превращение.

29

Контрфорс – укрепляющий стену каменный столбик или колонна.

30

Траверса – поперечная балка, положенная на вершины стен.

31

Эфемерный – лёгкий, призрачный.

32

Бимс – балка между шпангоутами, на которой лежат доски палубы.

33

Цейхгауз – склад воинского имущества и снаряжения.

34

Ярд – мера длины, в три фута, или один большой шаг взрослого человека.

35

Спич – короткая застольная речь.

36

Волынка – шотландский музыкальный инструмент в виде кожаного мешка, в который вставлено несколько звуковых трубок.

37

Чёрный Роджер – пиратский флаг: белое на чёрном фоне изображение человеческого черепа и скрещенных костей. Оскал черепа походил на улыбку, отсюда второе название флага – Весёлый Роджер.

38

Протазан – немецкое слово. Означает копьё с длинным плоским наконечником. Ими обычно вооружены телохранители королей.

39

Парламентёр – посыльный от враждебной стороны для ведения переговоров. Для своего обозначения парламентёр всегда держит в руке белый платок или флаг и является лицом неприкосновенным.

40

Ультиматум – жёсткое требование к враждебной стороне; выставляется обычно тем, кто сильней.

41

Каверза – замаскированная ловушка, коварство.

42

Эсквайр, или «щитоносец», в общем-то тоже, что и «джентльмен».

43

Трофей – военная добыча.

44

Талисман – какой-либо предмет, таинственным образом приносящий удачу и счастье.

45

Gaudeamus igitur (лат.) – «будем веселиться», – начальные слова старинного студенческого гимна.

46

Стоун – камень (англ.).

47

Дека – палуба. По верхней деке в двухпалубном корабле ходят люди, а на нижней размещаются пушки и спальные места.

48

Квартердек – каюты и жилые помещения, расположенные в два или три этажа на корме корабля.

49

Такелаж – мачты и снасти.

50

Мол – уходящий от берега в море искусственный каменный причал.

51

Фаланга – ядовитый паук.

52

Румпель – рукоять руля на корме.

53

Цезура – отверстие в середине песочных часов, через которое протекает песок.

54

Понтий Пилат – римский наместник в завоёванной Иудее, давший согласие на казнь Иисуса Христа.

55

Суматра – остров в Индонезии.

56

Вегетарис – человек, принимающий пищу только растительного происхождения.

57

Альмания – страна, где живут люди, называющие себя немцами.

58

Магистрат – городская управа.

59

Гульден – старинная золотая монета.

60

Циничность – грубая, бессовестная откровенность.

61

Идиома – иносказание; фраза, которую нельзя понимать буквально, например, «дать голову на отсечение» или «переливать из пустого в порожнее».

62

Саван – погребальное полотно.

63

Хинин – лекарство, получаемое из коры хининового дерева, применяется для лечения лихорадки.

64

Аберрация – учёное латинское слово, означает «искажение».

65

Ванты – верёвочные лестницы, по которым взбираются с палубы на мачты.

66

Ватерлиния – линия, проходящая по кораблю вдоль кромки воды.

67

Бушприт – короткая тонкая горизонтальная мачта на носу корабля, к которой крепится треугольный косой парус – «кливер».

68

Крюйт-камера – пороховой погреб.

69

Галс – отрезок пути судна, от поворота до поворота, когда оно идёт зигзагами.

70

Шенти – матросская песня.

71

Констебль – уличный полицейский, из низших чинов.

72

Сарматы – кочевники, жившие в очень далёкой древности. Примечательны тем, что всем маленьким детям туго перевязывали головы, отчего те вырастали вытянутыми вверх.

73

Ротонда – строение с круглой стеной или стоящими по кругу колоннами; в данном случае – округлая ниша.

74

Эфенди – почтительное обращение у турок.

75

Суджу – водонос.

76

Магриб – государство на севере Африки.

77

Кади – судья.

78

Дэли – добровольный наёмник в турецкой армии.

79

Зиндан – тюремная камера в виде ямы в земле.

80

Лошер-клот – очень тонкая крашеная кожа.


Купить книгу "Остров Локк" Шервуд Том

home | my bookshelf | | Остров Локк |     цвет текста