Book: Мастер Альба



Мастер Альба

Том ШЕРВУД

МАСТЕР АЛЬБА

Купить книгу "Мастер Альба" Шервуд Том

Где-то в тумане таится зверь.

У зверолова недлинен сон.

Утро настанет и скрипнет дверь.

Снасти железной тревожен звон.


Не утаишь злого сердца стук!

Не сбережёт тебя тайный мрак!

У зверолова есть пара рук.

В сером тумане неслышен шаг.


Давишь в гортани утробный вой!

Плавишь в груди ледяную жуть!

Встанут замученные тобой,

И зверолову укажут путь.

ПРОЛОГ 

Дикий хохот и крик взорвали утреннюю тишину. Вздрогнул дом, и вздрогнули сонные люди. Бэнсон, вообще-то, лишь рядом со мной вел себя достаточно непринуждённо. В присутствии же других людей – не из семьи – он оставался прежним – немым, застенчивым Носорогом. Вот и сейчас, только дождавшись, когда за пьяненьким почтальоном, прячущим монету в отворот рукава, закроется дверь, он закричал и запрыгал. Он плясал на входной, с новым тёсаным полом площадке, ограждённой слева и справа дверями в помещения первого этажа, а с двух других сторон – входной дверью и лестницей наверх; в той самой прихожей, где когда-то легли убитые Сулейманом двое матросов, а сам Бэнсон получил пулю в лицо. Он подбрасывал к потолку белый, с пятаком сургуча, бумажный свиток, ловил его, и смеялся, и подвывал.

Вздрогнули сонные люди. Опустила с дубового края кровати ноги в розовой длинной рубахе Алис и первым делом тревожно взглянула на жёлтую плетёную люльку с младенцем: спит? Спит.

Из каморки под лестницей, босиком, в подштанниках, с мушкетом в руке выбежал Носатый, – заспанный, с поднятыми торчком рыжими спутанными волосами.

Генри, в комнате с подоконником, взглянув в окно, затушил огарок бесполезной свечи, отодвинул книгу и, нацепливая на нос новенькие, дорогие, в железной оправе, очки, побежал сквозь выставочный мебельный салон к выходу.

В спальне второго этажа, дальней, за ванной комнатой, с шёлковым свистом вонзил руки в рукава халата Луис, бросился, завязывая пояс, к дверям, чертыхнулся, что-то забыв, обернулся, и Луиза, изогнувшись, как кошка, привстав на постели, швырнула ему через всю комнату кожаный пояс с кортиком и пистолем.

В подвале, в жиличке при кухне, толстая старенькая миссис Бигль безуспешно пыталась растолкать храпящего почтенного джентльмена с белыми бакенбардами. В светлице третьего этажа выбежала на середину комнаты и замерла, прижав руку к груди, Эвелин.

Нераспечатанное письмо лежало теперь в центре стола, в обеденной зале. В центре громадного, длинного, с заточенными в овалы торцами стола, за который слетелась взволнованная семья. Ни Бэнсон, ни Эвелин не решались протянуть руку первыми. Наконец, судорожно вздохнув, Эвелин взяла свиток – и не раскрыла. Нетвёрдой рукой она протянула его Бэнсону, вымученно улыбнулась. Он принял свиток, откусил витой цветистый шнурок и отбросил на другую сторону стола лепёшку сургуча – печать наместника султана в Багдаде. Наподобие лёгкой пружины, свитый, развернулся с шорохом лист.

– Сэру Бэнсону, моему доверенному, в Бристоль. Немедленно отправьте Эдда в порт Банжул… Эдда в порт Банжул…

Бэнсон растерянно поднял глаза.

– Бэн, – тихо проговорила Эвелин. – На обороте, огамическое письмо.

Он перевернул лист, всмотрелся в штрихи:

– Любимые мои, здравствуйте!..

Эвелин устремила мучительный взгляд в пространство перед собой, куда-то в одной ей видимую даль. С лёгкими, неисчезающими тенями под нижним абрисом нежных, огромных, бархатных глаз. Горячими, сухими губами она вышёптывала одно лишь короткое слово:

– Жив… Жив… Жив…

ПРОЛОГ, ПОСТСКРИПТУМ 

Бэнсон, стиснув зубы, не разговаривая ни с кем, метался по городу. Луис приготовил ему все дорожные бумаги. Давид советовал дождаться, когда придёт с очередным грузом его “Форт”, а уж тогда отправляться в Турцию, – но куда уж. Сам. На попутных кораблях. Немедленно. Не нужен “Форт”, “Дукат” стоит в Басре.

Алис, роняя на пальцы тёплые слёзы, вшивала в тайники его куртки золотые монеты. Крохотный Том, тараща в своей люльке тёмные Бэнсоновы глазёнки, не мешал ей: не плакал.

– Я сделал новое оружие, – говорил заметно постаревший оружейник угрюмо молчащему Бэнсону. – Вот смотри. Тонкий болт, с трёхлепестковым пером. Если положить во взведённый арбалет, то болт спереди будет немного высовываться. Я сделал несколько штук подлиннее. Навинчиваем на него этот вот железный цилиндр. В нём – чистый ртутус. На острие – капсюль. Ты наводишь арбалет, скажем, на каменную стену, щёлк, и-и-и – бум! Стены нет. Только вот не испытан.

Бэнсон сложил оснастку в футляр, посопев, отсчитал деньги, потоптался у двери и вышел. Молча.

– Не попрощался, – глядя ему в спину, задумчиво сказал старик. – Это хорошо. Значит, скоро вернётся.

Скоро вернётся…

Почти не попрощался Бэнсон и с домашними. Дорога длинна, а времени нет. Томас, уезжая, сказал ему: “Я должен знать, что, если попаду в капкан, – ты меня вытащишь”. И вот – миг настал. Не до прощаний. Долгие проводы – лишние слёзы.

Обнял всех. Погладил толстым пальцем Томову щёчку. Вскинул на плечи футляр с арбалетом, котомку, поправил под курткой нож и пистоль. Досадно, что не заказал новых короткоствольных уродцев, как-то вот не подумал. А ведь время-то было! Теперь уже поздно. Обнял всех, открыл дверь и вышел. Один.

Но направился он не в порт. Нельзя отправляться на трудное дело, не опробовав снаряжение! За два пенни он сел на повозку, едущую из города, доехал до относительно густого леса, спрыгнул и скрылся между деревьями. До отхода корабля, капитан которого ждал его по просьбе Давида, оставался ещё полный день. Бэнсон поправил на плече футляр с арбалетом и углубился в лес.

Уйти нужно было подальше от дороги, ведь оружейник сказал: “Бум!!”

Бэнсон не был ни охотником, ни золотоискателем. Следовательно, он не знал леса. Он не знал, как нужно выходить на лесную поляну. Здесь мало быть осторожным. Здесь нужно откапывать в глубинах сознания и вытаскивать для нелёгкой работы чутьё. Бэнсон и подумать не мог, что стук его башмаков о нередкие лесные камни давно уже громовым грохотом разносится по округе, и на другом краю поляны, за кромкою леса, его уже ждут. И на открытое место он вышел неопасливо, безмятежно. И это понятно, ведь лес – он не город. Ведь лес – пуст.

Не всегда. Его увидели, а увидев, тут же вывернули наизнанку. Опытный взгляд за секунду определит – что за человек перед ним. Куда идёт, по какому делу, бывалый или нет, охотник или бродяга, разбойник или солдат, слаб или опасен. Те, что напряжённо следили за Бэнсоном, могли бы, конечно, дождаться, когда он пройдёт до противоположного края поляны, и тут, метнув нож из-за дерева, надёжно его положить, – этот день им нужно было прожить без лишних глаз. Но нет, ждать не стали. Сегодня их гнали вперёд не азарт и не дело. Их гнал тщательно спрятанный в закоулках сердец острый нетающий страх.

Бэнсон остановился, взялся за пистолет. Нет, ничего опасного. Люди идут не таясь. Вот женщина несёт ребёнка. Вот её муж. И старик – отец или дед.

Встретились на середине поляны. Молодая женщина, окатив Бэнсона волной синего взгляда, улыбнулась. Доверчиво, беззащитно. Опустила на землю мальчика. В глубоком дыхании мягко качалась высокая грудь. Её спутник, почти одного роста с Бэнсоном, также с улыбкой шагнул, открыто, по-доброму протянул для пожатия руку. И пожатие было правильным: крепким, неторопливым, спокойным. Опустили на землю ношу: приличие требовало немедленно поприветствовать друг друга и без дальнейшего, впрочем, любопытства, проявить интерес как к личности, так и к цели путешествия – не с целью допроса, а с целью продемонстрировать дружелюбие.

Девушка достала краюху хлеба, разъяла её по разрезу – блеснула насыпанная внутри соль – и что-то шепнула малышу. Тот взял хлеб в ручонку, подняв ясное личико, протянул его путнику. Бэнсон вынужден был присесть, потянуться за хлебом: отказываться нельзя. А “отец” ребёнка чуть зашёл за спину к Бэнсону – шагом как будто бесцельным, случайным. Бесшумно снял с пояса металлический пест, – короткий боевой шестопёр. Девушка вдруг вскрикнула, глядя вниз, и, наклонившись, схватила свои юбки, и резко их вздёрнула.

– Ай, мышь!! – закричала она.

Ноги открылись. Прав патер Люпус, мужчины этого мира одинаковы до смешного. Всегда в эту секунду мужчина поворачивал голову в сторону вскрикнувшей женщины и невольно смотрел, торопливо питая взгляд запретным видом невзначай обнажённого тела. Но Бэнсон был джентльмен не по названию, а по сути. Он немедленно отвернулся, хотя никто никогда не учил его тому, что такое обязательный в подобной ситуации, пристойный и уважительный стыд.

Отвернулся, повёл головой, и потому удар шестопёра лёг не прямо в затылок, прошибая черепную кость. Удар упал на одну из макушек шишковатой, массивной Бэнсоновой головы, и упал он вдогонку и вскользь. Глухой стук, падение тела, кровь – всё это было, но сам Филипп понял, что кость цела, что удар не смертельный. Он с незнакомым для себя ужасом осознал, что “убитый” им – жив. Повторить удар? О, нет! Это значило бы – показать своим спутникам, что рука его перестала быть безупречно надёжной. Нет, пусть будет обычный удар. Парень мёртв. Кто его станет смотреть? Время не просто дорого. Оно жизненно дорого. Призрак того, кто мчится по их следу, велит продолжать торопливое бегство.

Прихватив футляр с арбалетом, люгрские оборотни исчезли с поляны.

– До чего же удачно! – хрипел на бегу патер Люпус. – Теперь, когда он дойдёт до поляны, минут, не меньше, чем на десять, задержится. Будет смотреть на лежащего, опасаясь подвоха, подкрадываться… Так что минут десять выиграли. Это бесспорно. И – тут где-то дорога. Лишь бы только в порт успеть раньше него

Бэнсон приоткрыл глаза. Перед ним – в траве – ломоть хлеба. На полоске сероватой соли алыми каплями – его кровь. Попробовал встать – и не смог. Тело как будто исчезло. Не смог даже пошевелиться, когда почувствовал, что чьи-то руки поворачивают его голову, подводя лицо вверх. Сквозь солнечный блик Бэнсон увидел, как склонился над ним кто-то в капюшоне, с неясным лицом. Человек прижал к ране какую-то ткань и по-доброму, и как-то даже обрадованно, проговорил:

Глава 1. ХРОМОЙ ДРОВОСЕК

Непросто рассказать о том, чему свидетелем не был, что передано устами других, непосредственных очевидцев. Но во много раз сложнее поведать о том, чему свидетелей не было вообще. Во всяком случае – таких, которые могли бы рассказать тебе о древних временах и событиях. И когда всё же описываешь истории из жизни людей, которых не только не видел, но о которых не слышал и не читал, – как убедить других и себя, что описываемые тобой картины – доподлинно были на этой земле? Здесь приходится прикоснуться к феномену странного знания. Того, что приходит вдруг ниоткуда, но в истинности которого усомниться нельзя.

ПОРТУГАЛЕЦ И АБИГАЛЬ

Маленький городок на берегу речки,

впадающей в Рейн. Алемания,

17 век, ближе к последней четверти.


Ганс от рождения был хромым. С самого детства его так и звали: Ганс Хромоножка. Он был монастырский крестьянин, поэтому своей земли не имел, кормился при кухне в монастыре. Это было и хорошо: с него не брали налог – ни с земли, ни со скота, ни с урожая. А в монастыре он был дровосеком. Невысокий, сдержанный на слова, с жилистыми крупными руками. Он был хороший дровосек, справный. На шесть дней он скрывался в монастырском лесу, – каждое утро к нему отправлялась подвода, забирающая дрова для прожорливых кухонных печей, – а на седьмой день, к воскресной службе, он возвращался назад. И в этот день всегда, согнувшись, тащил на спине связку хвороста – громадную, неподъёмную: это были его дрова. От кухни он получал лишь пропитание, иного содержания у него не было. Поэтому кладовой разрешал ему приносить раз в неделю вязанку для себя – какую смогут унести его полторы ноги. Эту вязанку он продавал за грошик кому-нибудь в селе: одежду, обувь и выпивку он должен был обеспечивать себе сам.

Надёжный дровосек, никогда не болеющий, из года в год, без праздников, отдыха, отлучки, он кормил старые монастырские печи. Зимой – больше, летом – меньше. Надёжный – и очень умелый: не было случая, чтобы дрова в подводе не были подобраны со знанием дела – сухая, смолистая ель (на растопку), берёзовые сырые жаркие кругляши, ольха (для тонких, нежных блюд и для соусов), а раз в месяц – несколько охапок осины, чтобы её злой и жёсткий огонь выжег скопившуюся сажу в трубах и дымоходах. И в снег, и в дождь дрова прибывали вполне сухими, – он складывал и хранил их под громадным, выстроенным на своей поляне, навесом – из длинных кленовых жердей, накрытых толстой подушкой из елового лапника и глины. Такую крышу не проточит ни один дождь, нужно только поправлять её время от времени.

Бывали дни, когда подвода прибывала и днём. Ганс безропотно нагружал её запасёнными сверх урока дровами и, дождавшись, когда шелест хорошо смазанных колёс затихнет вдали, уходил под навес и сидел там, вытянув нездоровую ногу. Опирался, склонившись, на ноющее колено положенными друг на дружку ладонями, и сидел неподвижно, и плакал. Он знал, что эти его дрова – не для печей. Их привезут в село, на площадь, и будут жечь кого-то из колдунов или ведьм, – по определению трибунала великой инквизиции, – а на его взгляд – так просто живых людей. Площадь наполнится криками дикой боли, вылетающими из сине-кровавых, изломанных пытками тел, а потом густым чадом горелого мяса. Народ соберётся вокруг, все будут с жадным страхом смотреть, многие веселиться. А он почему-то мог только плакать. И обязательно скрытно, чтобы не угодить на тот же костёр за сострадание еретикам.

Свою вязанку он приносил в монастырь – показать кладовому. Тот, в засаленном до невозможности кожаном фартуке, громыхая свисающими с пояса до колен коваными ключами, подходил, всматривался и кивал головой: свежеспиленных дров нет, только сухой, со склонов оврага хворост. “Монастырь разрешает забрать вязанку себе”. После этого кивка Ганс втягивал дрова обратно на плечи и брёл в село, за своим грошиком.

В сорок лет Ганс женился. Супругой его стала женщина, похоронившая трёх мужей, поэтому союзу их предрекали быть несчастливым. Не принималось в расчёт, что кончины мужей её не были с ней связаны. Одного сокрушили копытами лошади под бешеными седоками, – владелец местного замка с дикой свитой гостей и вассалов [1] гнал через его поле охоту. Второго убили на ярмарке голодные оборванцы, которые тут же, стараясь опередить подбегающих стражников, рвали из распоротого бока его котомки хлеб с сыром и заталкивали горстями в мелькающие рты. Третий, опившись браги, с топором гонялся за кем-то невидимым, влез на крышу да и свалился оттуда, пробив лезвием топора важную вену. Трижды вдова. Несчастливая баба, порченая. Только лишь Хромоножке и впору.

Неудивительно, что радости было мало. В два года раз рожала она по ребёнку, и его, как будто давно поджидая, забирала земля. Хотя и достался Гансу вместе с ней не гнилой ещё домишко и небольшой огород, но радости не было. Если не считать одного никому не известного случая.

Рано-ранешним утром, ещё по темноте приходил Ганс в воскресенье домой. Вязанка укладывалась у дверей – ожидать, когда он понесёт её на кивок спящему пока ещё кладовому. Хромоножка же подходил к жене, согнувшейся возле дымного очага, и клал на её спину, прикрытую грубой и старой, в больших, с нитяными хвостами, дырах, ночной рубахой, свою горячую, твёрдую, полускрюченную ладонь. Жена не то чтобы вздрагивала, но как бы затаивалась, движения её замедлялись, и он, ощущая под пальцами нарочито неторопкое шевеление её лопаток, тихонечко млел, думая, что это – её безмолвный ответ на его бессловесную нежность. На самом же деле она цепенела от страха в ожидании удара. Она прочно привыкла к тому, что мужчина, называемый мужем, должен её бить. Когда Ганс, постояв, отходил, – её начинал мучить вопрос – отчего не ударил? Не нашёл – за что? Но ведь прежние мужья били, в общем-то, без всякой вины. 

В этот раз Ганс задержался в лесу: выволакивали подводу. Молодая лошадь, запряжённая в первый раз, сдёрнула её в вязкую, илистую канаву. Домой пришёл в этот день поздно, когда солнце уже поднялось. Открыл дверь – и замер. Она мылась, стоя в деревянном корыте. Испуганно отвернулась, замерла, прижав к груди хвостатое липовое мочало. С боков её, со складок утруженного тела, стекала вода, смешанная с золой: мыла у них тогда не было. И он увидел белые-белые пятнышки и полоски на её серовато-смуглой коже и, холодея до хребтовой кости, понял, что это – следы побоев. Ганс, поднеся руку к её спине, – медленно, с небывалым трудом, словно к раскалённой плите, – положил ладонь между лопаток и так же медленно прильнул к её плечу бородой. Чуть распрямился и ещё раз припал, и ещё. Свет небесный сошёл на неё спустя долгую, злую минуту: она поняла, что эти прикосновения – есть поцелуи. Ей вдруг разом открылось, чем были эти прикосновения его руки, и тягостный страх, накопленный за долгие годы, прорвался вдруг в ней, и не болью и ужасом, а сгустком нежной и трепетной силы. Жгучей судорогой. Маленьким Солнцем.



После этого дня, в природой отмеренный срок, она родила девочку. Их светлоголовую, тихую и улыбчивую Абигаль.

Священник, опухший от выпитого накануне, страдающий, но привычно надменный, полистав то ли греческие, то ли латинские книги, так и нарёк: Абигаль.

Всё-таки хорошо, что Ганс был при монастыре. Два года подряд свирепствовал голод. Сначала война – он плохо запомнил, кто и с кем воевал – спалила созревающие посевы. Потом – засуха. Люди варили кору, ели крыс и мышей. Но кладовые монастыря всегда были наполнены впрок. Трёхлетняя Абигаль, которую пропускали на кухню, пробиралась оттуда в конюшню. Она пряталась в сене, а когда кладовой и служки, насыпавшие в ясли овёс, уходили, она светлым котёнком ползала между лошадиных копыт и, сковыривая неумелыми пальчиками с земли, отправляла в ротишко упавшие зёрна.

Ганс приносил из леса ягоды, жёлуди и грибы – но раз в неделю. А до этого им как-то нужно было прожить. А жене приходилось ещё и ходить в монастырь на подённую. (Монахи и умереть так просто не давали: не смей умирать, пока есть работа!) Вечером она спешила домой, а там уже спала, вытянувшись на чёрной от времени лавке, с двумя горсточками зёрен в животике, Абигаль. Мать смотрела на неё больными глазами и, отходя, искала в себе силы порадоваться: девочка тёплая, дышит легко. Шатаясь от голода и усталости, она разводила огонь, варила похлёбку – из грибов или кореньев осота и, прижав сонную дочку к груди, поила её тёплым и укладывала теперь уже на весь длинный ночной сон.

Они бы не выжили, если бы Ганс не сделал заранее великое дело. Два года подряд он не пил ни вина и ни пива, не справлял себе новой одежды и обуви, откладывал свои гроши и, поехав однажды на ярмарку, купил там пилу. В кузнечном ряду, среди лат и клинков, на самый простой из которых ему пришлось бы откладывать лет эдак двести, он отыскивал пилы и, хотя попадались хорошие, – не покупал. Искал – зная, что. И нашёл. Полотно надёжное, острое, зубья не сточены. А вот деревянная рама попорчена жучками. Цена, соответственно, ниже на треть. Пилу он купил (и тут же выбросил раму: внесёшь жучков в дом – источат всё деревянное), а на оставшиеся деньги купил жене тонкого, белого, барского полотна. Как раз на новую ночную рубашку.

О, хорошая пила – дело большое. Топором дерево удобно валить, а вот разделывать на короткие плети – это тратить лишние силы и время. Пилою – втрое быстрей.

Он сам смастерил новую раму и в первый же раз выполнил дневной урок ровно к обеду. Полдня свободных! Всё это время он обдирал ивовое лыко и притапливал его в недалёком болотце – чтобы размокло. Теперь будет не только грошик за хворост. Теперь будет ещё пара монет за циновки и туеса! 

И вот, когда пришёл голод, он свои секретные полдня тратил на поиск всего съестного, что мог дать ему Лес. И грибы, и ягоды, и корешки осота. И смертушку в семью не пустил.

Абигаль шло восьмое лето, когда в село привезли отбитого у речных разбойников мальчишку. Чужестранца. Лет десяти. Еле живого. Вспомнив о взятых землёй сыновьях, Ганс упросил настоятеля купить мальчишку для монастыря. Он сам, дроводел, – не вечен. А тут – лет пять – и готовый работник. Сама судьба посылает подарок: давно пора бы выбрать кого-то, кому он мог бы передать дровяное своё ремесло.

Мальчишку купили. Задёшево. Ведь полуживой. Учёные монахи выспросили, откуда его завезли, несчастливого. По имени родины стали и звать: “Португалец”.

МАЛЕНЬКИЙ ЕВНУХ

Нет мундштука. Нет! Словно и не бывало. Кальян – вот он, в ящике, стоящем в углу, под наброшенным сверху ковром, вернее – стоявшем . Ох, и погуляла в Ашотиковой комнатке чья-то глумливая, злая рука. Всё перевёрнуто – от угла до угла, разбросаны вещи, и стянут на сторону ковёр, и сундук опрокинут, и высовывается из него ограбленный, усечённый кальян. Всё на месте, даже драгоценные безделушки, хранимые в шкафчике, – те, которые хочется видеть перед собой каждый день, а не томить во мраке собственной тайной сокровищницы. Мундштука – нет. Да пусть бы неведомый вор забрал всё, что здесь имеется, ведь есть тут вещи поценнее кальяна. Неведомый? Да ведь именнобагдадский вор поклялся украсть этот предмет… Но в этом случае – он в самом деле должен проходить сквозь стены!

Ашотик поднял глаза. Решётка в окне. Человеку возможно лишь руку просунуть. Дверь дубовая, вечная, проклёпанная железными полосами. Два замка. Без ключей не откроешь. Замки Ашотик подбирал заморские, для себя . Ну а на пути к дверце – четыре дворцовые стены, четыре полосы стражи, десяток янычар – до гарема, а в гареме – Али. Нет, не пройти. Невозможно. Но кто-то, очевидно же, был в самой комнате! Ходил, двигал вещи…

В кальяне – Ашотикова жизнь. Узнает Хумим-паша, что в гареме, – о, Аллах! – в гареме, где его жёны, был кто-то чужой – тогда лёгкой смерти не жди. Вот тогда, кизляр, напоёшься. Хотя это – пугалки для детей, это – вряд ли. Смерть будет лёгкой. Вот он, флакон с бесценным, проверенным ядом, стоит на полке, стекляшкой пробки посверкивает. Этот путь у нас есть, это ладно. Сядет-ка Ашотик, да подумает – нет ли какого выхода получше.

Маленький, рыжий, с обиженным детским лицом человечек пнул золочёной туфлей ковёр, сел на опрокинутый ящик, поместил локти на колени, ладошками закрыл уши и стал думать.

Что смертный, маленький человек может в такой ситуации сделать? Имеются два решения: или разыскать проклятого вора и выкупить унесённый мундштук (деньги есть), или… Или изготовить новый! Нет, невозможно… Но, собственно, почему? Золото есть. Знакомый ювелир – тоже есть. Нет двух вещей: шести, величиной с ноготь мизинца, сапфиров, и – о, проклятье! – самого мундштука, с которого можно было бы снять точный размер… Стоп! Есть! Не сам мундштук, конечно, а слепок! Ашотик даже забормотал торопливо, успокаивая понёсшееся вскачь сердце: “Тихо-тихо-тихо…” Он торопливо стал вспоминать события недельной примерно давности. Хумим-паша выехал на охоту. Да. Ашотика взял с собой. На тот случай, если захочется послушать сладкое пение после сытного, под сенью деревьев, обеда. Да. Подстрелили на берегу ручья пришедшую на водопой антилопу, да тут же на костре и изжарили. Паша и визири ели горячее мясо, запивали рубиновым лёгким вином, и… и потом Ашотик пел свои песни, а паша, лёжа, опершись на локоть, курил. Он курил свой кальян, и на лице его было сладкое, неземное блаженство. С этим счастливым лицом он и уснул. Визири, сняв туфли, принялись тихо сновать по тенистой поляне, отгоняя маленьких голосистых птичек, которые могли почивающего пашу разбудить. А замолчавший на время Ашотик смотрел на спящего господина с лёгкой досадой и лёгким презрением: у того из вялой руки выпал мундштук ещё курящегося кальяна – и, откатившись, лёг прямо в мокрую прибрежную глину. И лежал там так, пока Хумим спал – два часа или больше. Ашотик делал вид, что не замечает, как валяется в глине драгоценный предмет, – иначе ему пришлось бы самому поднимать и оттирать мундштук, а с какой стати он должен пачкать свои белые холёные пальцы? Паша же, ворочаясь, откинул руку и ещё глубже вдавил мундштук в вязкое жёлтое месиво. Потом проснувшийся господин обронил короткое слово – и вмиг торопливая свита подхватила с земли изысканное походное снаряжение – и, конечно, кальян – подвели Хумиму коня и умчались. Ашотик готов был поклясться, что, подскакивая на невысоком своём жеребце, он оглянулся на миг и заметил, что от мундштука, который лежал, вдавившись в глину, остался глубокий отчётливый отпечаток. Это – последний мостик на дороге к спасению. Пусть призрачный, шаткий, но, если он сохранился, – флакон с ядом можно на время вернуть на его место на полке…

Вскочил Ашотик и побежал в недра гарема, на ходу торопливо продумывая то неотложное, что следовало предпринять. Он пронёсся вдоль комнат Хумимовых жён, и потом сквозь длинный зал, где ютились совместно наложницы и жёны рангом пониже, и здесь, в уютной нише дальней стены – нише с оконцем и вентиляцией, предметом жгучей зависти и вожделения обитательниц гарема – нашёл то, чему в планах своих отводил чрезвычайно важную роль: юную, чистую, озорную змейку – Бигюль. Не тратя времени на объяснения, он схватил изумлённо вскинувшую на него глаза девочку за узкую ладонь и, потянув (Бигюль сидела над каким-то цветистым шёлковым рукоделием), поднял на ноги. И так, не выпуская её руки, протащил торопливо обратно. Здесь, когда они пересекали гаремный удушливый зал, кто-то бросил в спину девочке злое, язвительное слово. Как ни спешил Ашотик, а всё-таки резко остановился, нашёл острым взглядом дерзкую наложницу и, вытянув к ней толстый палец, зловеще и тихо сказал:

– Услышу сегодня ещё одно твоё слово – вечером из тебя суп сварю.

И скрылся за балдахином, отделяющим зал от анфилады привилегированных [2] комнат, и увлёк за собой гибкую, тоненькую подружку. Он не сомневался в том, что происшествие это повергло в ужас всех находившихся в зале. Он знал, что несдержанная наложница ночью будет страшно наказана: ей растянут руки и ноги, на лицо набросят подушку и станут медленно душить, строго следя, чтобы не перестараться. Таким образом, на ней не останется следов от побоев, а страх перед повторением наказания поселится в ней если не навсегда, то очень, очень надолго. И уж конечно, мучить её станут не оттого, что так любят Бигюль и Ашотика, нет. А за то, что разъярённый кизляр мог наказать – и довольно жестоко – всех остальных, невиновных.

Мало заботило Ашотика то, что будет происходить в гаремных покоях после того, как одной фразой он навёл там жестокий порядок. Другим был озабочен. Своим, кровным. Втащил Бигюль в разгромленные покои, усадил на край перевёрнутого сундука и спросил:

– Если бы мне грозила смерть и для спасения потребовалось бы, чтобы ты обрезала свои волосы, ты бы сделала это?

Бигюль, на всякий случай оглянувшись (не подсмотрит ли кто), подскочила, метнулась к Ашотику, обхватила тонкими руками за шею и стала дурашливо танцевать, вовлекая покрасневшего толстяка в водоворот торопливых шажков, покачиваний, поворотов. Он, семеня за хохочущей девочкой, изловчился, обхватил её и приподнял над полом. Притащил к сундуку и с силой усадил. Сложил ладони перед собой и, задыхаясь, проговорил:

– Это очень серьёзно.

– Серьёзно? – переспросила, медленно стирая со смуглого лица озорную улыбку, Бигюль.

– Очень.

И девочка тотчас, мотнув головой, перебросила длинные, почти что до пят, тяжёлые, чёрные косы со спины на грудь, вложила их, едва втиснув, в ладонь, а свободную руку протянула к кизляру:

– Где ножницы?

Он достал ножницы – тёмные, с блестящей наточенной кромкой. Нет, он не шутил. Разведя в стороны хищно клацнувшие железные лезвия, Ашотик взял девочку за подбородок и, щёлкая ножницами, состриг её волосы. Очень коротко и очень неровно. Затем нахватал торопливо со стен извести, копоти с пылью и всё это втёр в густой чёрный ёжик. Потом быстро сказал:

– Тебе нужно переодеться, – и подал стопку ветхой, маленького размера, одежды. 

Через минуту перед ним, с милым лицом и озорным блеском в глазах, в коротких штанах и рваной рубахе, стоял мальчишка.

– Ты – Хасан, – проговорил Ашотик, ткнув пальцем в хрупкую грудь, прикрытую не цветным шёлковым платьем, а пыльной уличной тканью.

– Я – Хасан, – с готовностью согласился подросток.

– Плюнь на пол! – приказал мальчишке кизляр.

Тот постоял, двинул губами. Ашотик смотрел. И тогда тот действительно плюнул. Неуверенно и неумело, только губы обрызгал.

– Вот как надо! – сказал строго Ашотик и показал.

Мальчишка несколько раз повторил. Наконец, вышло неплохо.

– Ты должен вести себя, как уличный мальчик, мой милый Хасан, – положив ладони на хрупкие плечи, глядя прямо и пристально в большие, чёрные и внимательные глаза, стал тихо рассказывать толстый кизляр. – Ты должен бегать босиком по Багдаду, вертеться на рынке, как бы желая что-то стащить, но никогда не воруй. Смотри, как ведут себя остальные мальчишки, и подражай им. Ты должен уметь сидеть на корточках, бегать, перелезать через стены. А теперь слушай главное. В благословенном городе, тысячелетнем Багдаде тебе надо суметь разыскать того, кто зовётся между людьми Багдадским вором. Разыскать и от моего имени предложить выкупить похищенный у меня мундштук от кальяна. Золотой, с шестью синими самоцветами. На шее у тебя, под рубахой, будет висеть кольцо – печать Хумима-паши, и, если попадёшь к стражникам или янычарам, должен сообщить, что ты – личный поставщик кизляр-агасу всяческих редкостей, которые привозят и продают в порту иноземные моряки. Будут к твоей рубахе пришиты два кошелька с монетами, и в поясе будут монеты – всё мелкие, чтобы лишней зависти не вызывать. Страже у ворот о тебе будет сказано, и ты можешь в любое время – и днём, и ночью, как войти, так и выйти. Или обратиться за помощью. В одном дворике во дворце есть заброшенное караульное помещение. Я расскажу, как туда пробраться. Там будет запас еды и бочонок с водой. А в одной из стен дворика, на высоте в три твоих роста, есть тайный ход. В закрывающей его плите просверлено неприметное отверстие. Сквозь него я спущу тонкий шёлковый шнур, и ты, дёрнув три раза, сможешь меня вызвать.

Он минуту помолчал и закончил:

– Вот так, бесценный мой друг. На всё это у нас – только два дня. Самое большое – три. Если я не верну мундштук от кальяна через два – или, если не хватится проклятый Хумим – через три дня, то буду подвергнут мучительной смерти. И, чтобы её избежать, я приму яд. Теперь веришь, что всё это очень серьёзно? И кроме тебя мне довериться некому. Моя милая, милая девочка.

Уже через полчаса, сделав необходимые распоряжения, Ашотик вернулся в гарем. Он не вошёл, а ворвался, пронзительно провопив короткое страшное слово:

– Али-и-и!!

Немедленно выбежал его главный гаремный слуга, евнух Али, очень высокий и невероятно худой, со свисающими до колен жилистыми руками.

– Али! Бери лук и стрелы, бери свой ятаган – и быстро во двор! Кони ждут!

И через минуту из дворика, прилегающего к гарему, бешеным галопом вынеслись два коня, – громадные, вороные. На одном сидел, низко пригнувшись к гривастой шее, долговязый Ашотиков стражник-палач, силой и нечеловеческой безжалостностью превосходящий всех Хумимовых янычар. На втором – нелепо подпрыгивающий, с ножками, вдетыми в короткие стремена, вцепившийся в гриву коня маленький, в роскошной одежде толстяк. Они вылетели за главные дворцовые ворота, предусмотрительно отворённые привратными янычарами и, оказавшись за городом, взяли уверенное направление в сторону леса, в котором неделю назад охотился Хумим-паша, подстреливший тогда маленькую антилопу. Ашотик и по лесу скакал – словно по открытому полю, подгоняя могучего жеребца, не обращая внимания на больно секущие ветки. Домчались до знакомой поляны, и здесь раскрасневшийся, разгорячённый кизляр спрыгнул на землю, перебросил поводья своему длиннорукому спутнику и приказал:

– Дальше – ни шагу!

Приказал и, семеня и подскакивая, побежал к тому месту возле ручья, где отдыхал в тот памятный день уставший паша. “Ах, не размыли бы глину дожди! Не затоптали бы антилопы! Не иссушил и не выкрошил бы кромки оттиска жаркий ветер…”

Нет! Ашотик упал на колени. В подсохшей уже, твёрдой глине виднелось отчётливое углубление от впечатавшегося по всей длине мундштука. Кизляр торопливо сорвал с себя роскошный шёлковый доломан и, бросив его на землю, накрыл драгоценное место. Потом прибежал назад, на край поляны. Вытащил из хурджуна [3] пару плотных мешочков, калебасу [4] и, досадливо отпихнув длинную морду потянувшегося к нему коня, поспешил обратно. Присел возле ручья, набрал в калебасу воды и горсть за горстью стал сыпать в неё из двух мешочков порошки разного цвета: мел и клей. Замесив желтовато-белую кашицу до состояния жидкого теста, поднял доломан, тщательно выдул из ямки-оттиска пыль и крупинки песка и вылил в очищенное углубление содержимое калебасы. Затем, нетвёрдо ступая на подрагивающих ногах, вошёл в ручей до колен, омыл лицо и напился. Вернулся, расправил на земле доломан, лёг и блаженно вытянулся.

Через четверть часа Али подвёл к ручью остывших лошадей, и, пока они пили, Ашотик медленно изъял из ямки затвердевшую копию мундштука. Намотал на него толстый слой ткани, бережно уложил в хурджун. Али протянул руку – помочь кизляру подняться в седло, но тот опять убежал к заветному месту. Здесь он, несколько раз подпрыгнув, разрушил и затоптал отпечатанный в глине след мундштука.

Снова пустив коней в галоп, вернулись назад, но поехали не во дворец, а к знакомому многим в Багдаде дому ювелира Бахти. О нём было известно, что Бахти заказчиков не обманывает, золота оловом не портит и украшения делает безупречные.

Вбежав в полутёмную, душную мастерскую, Ашотик радостно простонал: ювелир был один. Не произнеся даже привычного и обязательного приветствия, Ашотик приблизил своё лицо к лицу ювелира и зашептал:



– Брось все заказы, Бахти! До вечера отлей мне из золота вот этот предмет!

И, развернув тканевый кокон, вложил в руку мастера меловой белый слепок.

– Денег дам – сколько скажешь! Здесь, как видишь, ещё будут сапфиры, – я привезу их вечером или завтра.

– Мундштук от кальяна! – догадался, вглядевшись в слепок, Бахти.

Ашотик, словно ужаленный, вскинул вверх палец и зловеще проговорил:

– Я заплачу не торгуясь! Но только запомни: услышит кто, что ты сейчас произнёс, хоть одно ухо, – я напою тебя твоим же расплавленным золотом!

Мастер испуганно и торопливо склонился в глубоком поклоне, и кизляр Хумима-паши, взмахнув полами испачканного глиной доломана, выбежал из мастерской.

ЗОЛОТАЯ КОРОНА

На кладбище пошли только вдвоём, и пошли ночью. Долго ползли на животах. Селим морщился: острые камешки больно впивались в колени и локти. Несколько раз приносились к ним громко лающие собаки, но старый Касым-баба рукой умелой и опытной эту напасть отводил. Он, подворачиваясь набок, выхватывал из хурджуна куски сырого мяса, – мосластые, с жилами, – и отбрасывал в сторону. Голодные бездомные псы своё ненужное любопытство немедленно заменяли на погоню за тем, кто ухватил мясо первым, и на драку между собой.

Приползли.

Касым-баба открывал секреты. Не показывал, не учил. Посвящал.

– Единственное здесь надгробие, – толкался его жаркий шёпот в Селимовы уши, – где в вертикальной плите знак полумесяца прорезан насквозь. В лунную ночь его хорошо видно издалека. Слева под надгробием нащупай-ка ямку… Что в ней?

– Цепь!..

– Потяни её дважды.

– Потянул. Теперь что?

– Теперь жди.

Лежали на нехолодной ещё, накопившей дневного солнечного тепла, надгробной плите. Ждали чего-то. Время от времени прилетал ветерок, приносил аромат кипариса. Вдруг Селим вздрогнул: камень с полумесяцем стал медленно двигаться вверх! Он как будто вырастал из плиты, поднимаясь на двух квадратных ногах, между которыми так же рос и увеличивался чёрный проём. Пустота. Ушёл камень вверх, обнажив под собой квадратный, не очень широкий, то ли люк, то ли лаз. Впрочем, какая разница?

– Спускайся туда, – прошептал ободряюще Касым-баба. —Ты высокий, твои ноги должны достать до первой ступени.

Влезли, спрыгнули в темноту. Послышался шелестящий звук крутящегося, железного, хорошо смазанного колеса. Камень опустился. Встал на место бесшумно и быстро. Только в конце раздался лёгкий, ни на что другое не похожий, знакомый немногим лишь мастерам-камнетёсам звук трения камня о камень.

Исчез бледнеющий над головами квадрат. Раздались удары кресала о кремень. Тусклым огоньком взялся фитиль и поджёг масляный факел. Под каменным сводом стало светло, внизу же цеплялась за ноги клочковатая тьма. Впустивший их в подземелье незнакомый сгорбленный человек, подняв свет над головой, засеменил по неразличимым под ногами ступеням. “Восемнадцать”, – машинально сосчитал Селим. Небольшая площадка – и снова вниз. Ступени теперь были чуть шире и закручивались по спирали. “Сорок четыре”. Горбун проворно прыгал внизу. На руках и плечах его поблёскивало и звенело настоящее золото. Цепи, обручи, украшения. И – корона на голове. С зубцами. В самоцветных глубоких камнях.

– Пришли. Поздоровайся, – часто дыша, негромко выговорил Касым-баба.

– Приветствую тебя, золотая пещера! – воскликнул наученный заранее Селим и обвёл всё вокруг потрясённым взглядом. – Здравствуй, великая тайна Багдада, – сказал уже тише и добавил – теперь от себя: – Выходит, ты существуешь? Выходит, ты – вовсе не сказка?

– Не знаю я человека, – захихикал золочёный горбун, – который в этом с тобой согласится. Это как раз и есть сказка! Смотри! Смотри! Не сказка? Смотри!

Ощущения были такими, что в них не очень-то верилось. Блеск драгоценных металлов и огни самоцветов слепили до головной боли, но и не смотреть было невозможно. А ещё лезла в грудь копоть от факела, как раз в то самое время, когда страстно хотелось взахлёб набросать туда свежего воздуха.

– Пойдём, Твоё внезапное Величество, – положив сухую ладонь Селиму на плечо, устало проговорил Касым-баба.

Как зачарованный, Селим пошёл, влекомый горячей силой нетяжёлой и, в общем, несильной руки.

– Всё, что ты видишь, – и слева, и справа, – это общее. То есть принадлежит всем в общине. Тебе, разумеется, тоже. Эти сокровища тратятся с общего согласия и на общее дело. А вот в пещерках – ты видишь эти проёмы? – это пещерки, – в них стоят сундуки с замками. Здесь старые воры Багдада хранят часть имущества, которое там, на земле, было бы очень заметно. Ну и потом, – это ты, наверное, знаешь и сам, – весьма неразумно держать все свои сокровища в одном месте. Ты теперь можешь принести и собственный сундучок. Здесь он будет в большей безопасности, чем в гареме падишаха…

Касым-баба выговорил последние слова, запнулся, растерянно взглянул на Селима и вдруг визгливо, пронзительно, как сумасшедший, расхохотался. Ему хрипло вторил горбун.

– Безопаснее!.. Чем… В гареме! И это мы говорим ему! Ему, хитрейшему вору, который вынес мундштук из этого самого гарема!!

– Вот он, вот, – всхлипывая, проговорил сбегавший куда-то горбун.

В руке его, в свете факела, мерцал и светился тусклый и, казалось, влажный, словно яичный желток, золотой Хумимов мундштук.

– За всю историю пещеры, – пытаясь отдышаться, принялся пояснять Касым-баба, – крупных сапфиров у нас было всего пять. Такие камни мы ценим. Сапфир – сам по себе уже талисман. Это камень судеб людских, да и не людских тоже. Но не так давно один мы отдали: нужно было спасти от палача двоих наших людей. Их схватили при странных обстоятельствах, и подозреваю я, что конечной целью этой затеи было обретение именно крупного чистого сапфира. Мы заплатили. Отдали один из пяти. Причём сначала хотели подсунуть камень с дефектом, – был один с крохотным сколом. Но нет. Пришлось заменить. Осталось четыре. Ну а ты вдруг принёс сразу шесть. Шесть! И в золоте. Конечно, вопрос был спорный – отдавать тебе корону или не отдавать, – многие внесли в общую копилку гораздо больше, чем ты. Но уговор нарушить нельзя. Никто не верил, что ты выкрадешь этот предмет из гарема. Потому и легкомысленно пообещали, что ты станешь тогда Главным вором. Как ты это сделал – конечно, не скажешь. Не скажешь ведь?

Касым-баба с некоей даже мольбой заглянул снизу в глаза Селима. Тот, потерянный и ошеломлённый, готов был, как ни странно, поведать, но старик опередил события:

– Конечно не скажешь.

Он вздохнул.

– Но мундштук ты принёс, и все наши смотрели на него, и никто не посмел отрицать, что мундштук – именно тот . Так что делать было нечего. Слово сказано. Теперь ты – Главный Багдадский вор. Решили. Вот твоя корона.

– А общей сходки разве не будет? – неуверенно спросил Селим, принимая снятую горбуном со своей косматой, с острой лысой макушкой головы корону.

– Вот потому мы и целы пока, – хихикнул Касым-баба, – что живём так, как людям сверху было бы странно. Мы никогда не собираемся все вместе. Дело решает лишь мнение, голос, верно? Ну а голос узнать – труда нет. Послать Бая Скорохода – и он за день сможет обойти всех. Хотя было такое, – случалась нужда обсудить дело немедленно и в присутствии всех. Но и тогда мы собирались не в пещере. Это понятно? Вот, а мнения о твоём короновании собрали за один день. Этот вопрос был прост. Всего-то и сложности, что оценить подлинность предмета. Ох, и летал же в этот день мундштук по Багдаду! Шуму ты наделал, как в тот раз, когда снял со спящей жены главного кади шейное ожерелье в присутствии спящего мужа. Был слух, что ты проходишь сквозь стены. Тогда многие из наших над этим смеялись. Сейчас не смеются.

– А кто же устроил эту пещеру? – с усилием сглотнув, поинтересовался Селим.

Старики снова засмеялись. Высокий, худой юнец, в криво надетой сверкающей острозубой короне, стоящий с неловко повисшими руками в прыгающем свете факела, – он был забавен.

– Этого никто не помнит. Известно лишь, что это было больше тысячи лет назад, ещё до Аббасидов. С тех пор тайна её передаётся мастерами чужого кармана от поколения к поколению, и ни разу ещё никто непосвящённый не коснулся хоть сколько-то внятного знания о ней.

Касым-баба пригласил присесть. Присесть было за что. Стоял у стены длинный каменный стол, зелёный, с прожилками. Возле него – тяжёлые, как будто железные стулья, отделанные, похоже, серебром. Чёрным серебром, старым. Горбун шумел где-то за стенкой, приносил то и дело блюда, приборы, закуски, вино.

– Он что же, вот так здесь и живёт? – негромко спросил Селим. – Жить под землёй – это ведь трудно!

– Трудно. Только не для него. Вот видишь, Король, сегодня тебе открываются странные вещи. Пещера, законы, хранитель-горбун… И вот – золото. Что оно такое? Ты думал? Удивлялся ли ты когда-нибудь его странной, невидимой силе, которая заставляет людей лишаться ума, убивать себе подобных, мучить вдов, грабить сирот, лжесвидетельствовать и предавать? И всё это только ради владения им, жёлтым тяжёлым металлом. Я удивлялся. И думал. И старых людей спрашивал. Все считают схоже. Золото – не обычный металл. Он не мёртвый.

– Живой?

– Нет. Не живой. Но и не мёртвый. Ты молчи лучше, мальчик. То есть Король. Всё, что я знаю, – открою сполна. Если не сможешь обойтись без вопросов – задавай их себе. У меня больше не будет ответов. Не живой и не мёртвый. Просто в нём шайтанская, блазная сила. Это бесспорно. А иначе зачем оно любит купаться в крови? Требует крови, но и платит сполна. Нечеловеческим, высшим из всех удовольствием: ощущеньем всевластья. Ты уже чувствовал его? Да? Когда карман полон денег, и тебе можно всё. И все тебе покорны. Где же прячется сила, что подчиняет тебе события, вещи, людей? Правильно. Она всегда там, в кармане. И вот же, как только ты ею пользуешься, – её видят другие. И тут уж дело во времени, – когда потечёт твоя кровь, а золото истомлённо кинется в новые жадные руки. Золото даёт временное удовольствие. А платой за это берёт саму жизнь. Так было всегда. Дьявольская, неодолимая магия.

Есть имущие люди, смерть которых щадит, но которые с жёлтым металлом неосторожны. И они за многие годы становятся пропитанными наслаждением его присутствия, отравленными, связанными. Они без него жить не могут. То есть буквально! Вот, горбун не может уж красть, он не добычлив, он бесполезен. Но здесь – он всем нужен. Именно в силу своей страсти – видеть золото каждый свой миг, звенеть, пересчитывать. Он спит с ним, играет, носит на себе, хотя и тяжело. Открою секрет: он пробовал его даже есть. Долго мучился, пока монетки проходили по его старым кишкам. Пришлось тайно тащить сюда усыплённого лекаря. Впрочем, лекаря потом, для надёжности, здесь же и закопали.

Приковылял горбун, принёс на себе звенящую жёлтую сбрую. Принёс и вино, и бокалы. Конечно же, жёлтые, золотые.

– Лучшие застолья – это застолья втроём, – важно сообщил Касым-баба. – Ну и коронования тоже! Глазам не приходится бегать, и многоголосье в уши не лезет. Знай, Король: хочешь отдыха для души – пригласи двух друзей.

– Или двух женщин! – подмигнул и прихлопнул в ладоши горбун.

– Да, но тогда будет потяжелей! Даже если ты молод. А всё же, как тебе удалось миновать гаремную стражу?..

Глава 2. КАМЕННЫЙ КОТЁЛ

– А ты уверен, что не допускаешь ошибки? – однажды спросила меня Эвелин. – Коран запрещает правоверным пить вино, откуда же во дворце у Хумима столько кувшинов крепкого коньяку?

– Безусловно, могу ошибаться в деталях, – ответил я после раздумья. – Но сам факт имел место. В Багдаде о нём помнят. И не мудрено: много шума наделал. Что же с того, что Коран запрещает пить хмельные напитки? Коран не велит быть гневным, а велит быть милосердным, но сколько крови людской пролили называющие себя приверженцами ислама? Реки! Такие, что всего забвения Прошлого не хватит, чтобы их скрыть. Сам же Хумим говорил, что сура о запрете вина – для тех, кто характером слаб и владеть собой, опьянев, не умеет. А он – умеет. К тому же пьёт мало. Вреда от этого нет.

И ещё – прошу обратить внимание: я не делаю выводов. Я просто рассказываю. 

СЛЕД ОБОРОТНЯ

Не двигайся, – сказал человек Бэнсону. – Я перетащу тебя в тень. Здесь слишком солнце палит.

До странности цепкими и сильными оказались руки у небольшого, в общем-то, человека. Накрутив на правую кисть ворот Бэнсоновой куртки, он крепко упёрся пятками в землю, осторожно, медленно сдвинул массивное тело и поволок, пятясь задом. Он не помогал себе второй рукой, – левая ладонь его придерживала разбитую голову Бэнсона.

Въехали под сень крайних на поляне деревьев, протянулись чуть дальше, в сторону от тропы. Здесь человек в коричневом балахоне повернул Бэнсона на бок и закрепил его в таком положении рогатой палкой, приставленной со спины.

– Тебя может стошнить, – сказал он, приблизив лицо к глазам Носорога. – Не скатись на спину, – захлебнёшься. Двигаться сможешь не скоро. Слышишь меня? Если да – прикрой глаза.

Бэнсон сомкнул и развёл непослушные веки.

– Хорошо. Я вернусь к тебе. А сейчас мне нужно бежать. Догнать я их не успею, с этим придётся смириться. Главное сейчас – убедиться, что ушли они к дороге и к порту, а не метнулись петлёй по лесу. Я побегу. Пока трава примята да птицы распуганы. Ты лежи здесь и помни: я непременно вернусь.

Носорог отчаянным усилием разлепил спёкшиеся в клейкой солёности губы, отпустил подбородок.

– Что? – ухватил монах это движение внимательным взглядом. Почти вплотную приблизил лицо.

– Фут… ляр… – прошептал Бэнсон, пересиливая боль от бьющих в затылок огненных молотов.

Человек в капюшоне замер на миг, бросил взгляд на покинутую поляну. Снова склонился и задал самый уместный вопрос – не о том, что за футляр, какого размера, где оставался, – а спросил тревожно и быстро:

– Что в нём?

– Ар… балет.

Тень легла на худое лицо.

– Вот это уже гадко.

Монах выпрямился, плавно шагнул. Беззвучно мелькнуло и впрыгнуло в руку жёлтое тело железной змеи. Левой рукой он сдавил ткань балахона у пояса и быстрым рывком подтянул его кверху, протягивая под поясной верёвкой. Ноги спереди открылись до середины голеней. И монах побежал.

Он нёсся пригнувшись; прыгал пружинисто, длинно, развернувшись чуть боком, и каждый следующий прыжок уводил чуть в сторону. Влево – вправо, влево – вправо. Для того, кто готовил бы прицельный выстрел, он вёл себя очень плохо.

Поглядеть со стороны – резвится бегущий по лесу подросток в длинном плаще с капюшоном. Вот только двигается слишком быстро для игры. Да посверкивает на уровне пояса недлинная жёлтая лента, один конец – в правой руке, второй – в левой.

Вдруг взгляд его что-то схватил, и мгновенно монах растворился, спрыгнул с тропы. То и дело оглядываясь на толстый ствол стоящего у тропы дерева, он описал широкий круг, обошёл дерево и встал на тропу с другой стороны. Постоял, огляделся. Сказал сам себе:

– Нет, не для засады. Просто хотят задержать. И пути не меняют. В порт ушли, несомненно.

Повернулся, спрятал клинок и быстро пошёл, возвращаясь по тропе, к дереву. Открыто уже, не таясь. Вдруг на ходу стал приплясывать и смеяться.

– Всё! – воскликнул он, ритмично подпрыгивая и хлопая в ладоши. – Они убежали! Теперь я тебя спасу!

На земле у дерева, спиной к стволу, сидел мальчик. Правый его кулачок стискивал отвороты курточки под самым горлом. Костяшки маленьких пальчиков побелели. Кулачок мелко дрожал. Мальчик смотрел ясными, бесслёзными глазами, только морщился и, оскаливаясь, шипел от боли. Левая рука его была поднята вверх и прибита к стволу прошедшим сквозь ладошку узким, стальным, похожим на шило стилетом.

– Топ-топ-топ, – напевал Альба, громко смеясь, – и вот в последний раз “топ”. Теперь я тебя спасу. Очень быстро. Потому что вон я как славно умею плясать.

Мальчик поднял лицо вверх, к руке.

– Сейчас мы вытащим эту колючку, – сказал беззаботным тоном монах. – Потом будем пить чай. Ты знаешь, какой бывает чай? Очень-очень разный. Он бывает привезённый из Индии, из страны, где живут слоны. Или с большого и дикого острова под названием Цейлон. Но, знаешь, он даёт только запах, а вот силу – не очень. Если же чай сделать из трав – нужно только уметь найти их в лесу – о, тогда это будет… Тогда это будет…

Он внимательно оглядел скрюченные, побелевшие маленькие пальцы, торчащую из середины ладони железную рукоять стилета. На торце она была присыпана белым. “Камнем заколачивали. Не вытащить. Сломать? Но как? Если сталь лопнет внутри ладони, в мякоть уйдут осколки… Нужно ломать возле самой рукояти. Судя по блеску, сталь прокалена хорошо. Не гнётся…“

– …Тогда это будет и чай, и лекарство.

Он вытащил Кобру, приставил ребром к основанию страшного лезвия, взял стилет на излом… Ударила в грудь отскочившая рукоять, звонкий щелчок прокатился по лесу. Мастер быстро взглянул мальчишке в лицо. Нет, рану не потревожили. Славно.

Теперь из ладони торчал короткий, серый на сломе штырёк. Осталось снять ладонь с него. Но, конечно, без лишней боли.

– А знаешь, недавно на ярмарке клоун какую песенку интересную пел? – спросил монах. – Вот послушай.

А сам незаметно взял в кольцо твёрдых пальцев тонкое запястье прибитой руки, медленно сжал. Говорил, пел, говорил, пел, а сам всё сильнее сжимал тонкую детскую руку. “Пусть онемеет…”

– …Вот, а в конце он так крикнул, что всех оглушил! Вот дай-ка мне ушко, я покажу тебе – как!

Монах склонился пониже и выкрикнул:

– А!!

Мальчик качнул головой, спасая оглушённое ухо, а монах осторожно подвёл к его груди освобождённую руку.

– Посиди так, – попросил голосом ровным и тихим.

Метнулся вдоль по тропе, несколько раз наклонился. Принёс два широких зелёных листа и пару тонких длинных стеблей. Потёр листья друг о друга, – на них выступила жирная, влажная зелень, – и залепил этой зеленью с двух сторон сквозную тёмную рану. Осторожно перемотал кисть поверх листов тонким стеблем. Связал концы в узелок. Закончив, весело произнёс:

– Теперь, малыш, идём. Я познакомлю тебя с одним моим другом.

Медленно они поплелись по тропинке назад.

– Ты, малыш, прислони больную руку к груди, а другой рукой поддерживай её снизу. Скоро услышишь тепло. Это называется – рука руку лечит. Вот, а теперь, чтобы не было больно, – ведь больно, я знаю, – мы с тобой скажем волшебные слова. Повторяй за мной…

Они медленно шли и распускали ниточку древнего проверенного заклинания:

Вот берёзовый листочек,

Словно маленький плоточек,

На волнах качается,

Боль моя кончается…

– Ты знаешь, что такое “плоточек”? – поинтересовался монах.

– Плотик? Маленький плот? – прошептал впервые ребёнок.

– Молодец! Ты говори и представляй себе: свежий зелёный листок, качается на воде, словно крохотный плот. И медленно тонет. Качается на воде, качается и тихо так опускается вниз. А с ним тонет и уменьшается боль. И вдруг – вовсе пропала! 

ЧАЙ НИОТКУДА 

Бэнсон шёл к ним навстречу.

– Вот это да, – проговорил озадаченно мастер. – Вот это здоровье!

И, обращаясь уже к малышу:

– Вот – мой друг. Не помню только, как звать.

– Я Бэнсон, – Носорог с трудом разлепил сухие горячие губы. 

– Здравствуйте, Бэнсон. Это Филипп вас ударил. А я – Симеон.

– А я – мастер Альба. Мы будем пить чай?

– Нет воды, – сообщил, подняв личико вверх, Симеон. – Нет котелка, нет огня и нет чая.

– Лес, хороший ты мой, всё это даст. Вы посидите-ка здесь, а я кой чего поищу…

– А они ? – мальчик тревожно вскинул глаза.

– Они убежали. Навсегда.

– Ой, они очень спешили!

– Это понятно, – усмехнулся монах, и усмешка его вышла недоброй.

Вскоре он вернулся. Учащённо дыша, подошёл к сидящим в тени.

– Следуйте за мной, господа англичане! – довольно сказал монах. – Поверьте мне на слово, – нам повезло!

Альба привёл их на другую поляну. Всю в круглых камнях. Прошли ещё глубже в лес. Приблизились к большому, в рост Симеона, валуну. В одном из выступов его, сверху, была вмятина, яма. Шириной в локоть. В ней скопилась дождевая вода. Альба палочкой повыбрасывал из неё какой-то невидимый мусор, вздохнул облегчённо.

– Вот, джентльмены. И котелок вам, и вода. Теперь будете жить.

– Этот вот камень – он что, котелок? – спросил, взяв здоровой рукой Носорога за палец, озадаченный Симеон.

– Давай посидим, – отозвался после долгой паузы Бэнсон, и сел, и закрыл бессильно глаза.

Они устроились рядом, прижались друг к другу.

– Я буду смотреть, – прошептал Симеон.

Альба коричневой быстрой совой мелькал по поляне. Сволок в кучу камни, ветви, сухие смолистые сучья. Взял ветку, изогнутую в полукруг, привязал к её концу волокно верёвки. Потом волокно обернул вокруг тонкой круглой палочки, и другой конец завязал на втором сломе ветки, согнув ее в виде лука. Поставил палочку вертикально, так, что лук оказался сбоку, упёр её в сухую колоду, а верхний конец придавил плоским камнем, что держал в левой руке. Правой же потянул – повёл луком, и палочка, оставаясь на месте, завращалась, охваченная бегущей по ней тетивой. И забегал смычок, и замелькала с невиданной скоростью палочка. Скоро от нижнего её конца, из колоды, поднялся дымок. Ещё немного – и колодная труха, и сухие травинки, корчась, выдавили из себя огонёк. Альба схватил его новым, большим уже комом травы, подкормил сухой хвоей, раздул огонь.

– Последите за костром, джентльмены, – попросил мастер, обращаясь в основном к Симеону.

Наломал, набросал в огонь сучьев, закатил зачем-то в самый жар десяток небольших круглых камней и поспешно отправился в заросли. Когда он вернулся, под капюшоном светилась улыбка, а в руках был целый пук листьев, веток и травы.

– Даже ком паутины принёс, – сообщил он, доставая с груди что-то липкое, серое.

– Паутину делают паучки?

– Да, малыш, они самые. Тебе-то мы свежую рану подорожником залепили, а вот у Бэнсона рана на голове засохла. Теперь её отливать, да клочья кожи как надо укладывать, да слеплять паутиной. Очень, запомни, полезная вещь.

Костёр прогорел. Альба разложил аккуратно в ряд травы, потёр ладони над опадающим, вялым уже огнём. Выкатил из углей камень, да обернул – охватил его травяным жгутом – травы зашипели, закорчились, стали стремительно менять цвет на коричневый – да и бросил всё это в ямку с водой! Охнула, зашипела вода, взлетели от упавшего камня наверх пузыри. Немного подождав, Альба выхватил травами, как рукавицей, новый раскалённый кругляш – и в воду. И половины камней из костра не достал, – а вода уже закипела. Потянуло вдруг по поляне травяным банным духом.

– Теперь подождём немного, пусть остынет, – сказал Альба и снова ушёл.

Ушёл, доставая на ходу из-под руки спрятанный под балахоном клинок. Принёс несколько квадратов берёзовой коры. Свернул бересту в конус, расщепленной палочкой скрепил края. Вот вам и кружка… 

Напоил нежданных своих пациентов невиданным чаем. Накалил новых камней и новых накипятил трав. Теперь промыл и перевязал подорожником раны. Между высоких корней огромной сосны выскоблил землю, устелил мягкими лапами еловых ветвей. Улеглись рядом Бэнсон и Симеон и тотчас уснули.

– Хорошо, Альба, – похвалил себя монах. – Теперь будут жить. Пантелеус был бы доволен.

От земли, вверх, по древесным стволам тихо полз вечер. Альба разложил три костра – два по бокам, один у спящих в ногах. (Те даже не шевельнулись.)

– Мухомора не пожалел, – улыбнулся мастер. – Снов они не увидят.

Долгая, наполненная звуками, ворочалась ночь. Три огня приплясывали подле дерева, овевали спящих теплом. Сидел и молчал возле них небольшой человек с низко опущенной головой, накрытой колпаком старого капюшона.

Симеон попискивал во сне, как птенец.

Утро проспали. Солнце приподнялось над деревьями, давно прогорели костры. Сидевший долгое время неподвижно, монах встал, вздохнул, выпростал руки из рукавов балахона. Подошёл к спящим. Склонился, внимательно осмотрел пальцы и ладошку у Симеона. Нет ни опухоли, ни красноты. “Хорошо”.

– Альба, – сказал, не поднимая головы, Бэнсон.

– А как тебя Томас звал? – вопросом на вопрос ответил монах.

– Бэн.

– Хорошо. Так что, Бэн?

– Ты человек?

– Человек. Причём самый обыкновенный. Отчего это ты спрашиваешь?

– Ты приходишь, как с неба. Когда рядом смерть. И спасаешь. Меня вот – второй уже раз. За мою очень короткую жизнь.

– Случайность.

Помолчали немного. Потом Бэнсон, с усилием сглотнув, прошептал:

– А вот они … Кто это был?

– Звери, – спокойно и равнодушно сообщил Альба. – Звери бешеные. Патер их – в моём представлении – на сегодняшний день самый страшный человек на Земле. Древний паук. Плодит гнёзда ужаса и страданий. По старой инквизиции тоскует. Чёрный философ. Тренированный охранник его – Филипп из Йорка. Бывший Йоркский палач. Девочка – просто способная ученица. Убийца-ремесленник. Хотя и не законченная злодейка. Над ней просто с жутким умением поработали. С раннего детства. Для того же был и Симеон предназначен…

Бэнсон в немой ярости вздрогнул, передёрнул плечами.

– А нас, выходит… Мы должны были задержать тебя?

– Вы и задержали, – улыбнувшись, сказал Альба. – Они своё дело знают. Да я их вряд ли догнал бы. Я очень устал, а они – свежие. Вспугнул – и то ладно. А то, что не дал пробиться в Девять звёзд – ещё лучше. Не пустил в подземелье. Они теперь сели на корабль и пошли куда-то в неведомое, надёжное место. Только патер не подозревает, что я знаю, где можно о месте-то этом узнать. Пожалел я в прошлом одного неправильного человека, не до него было. Теперь он кое о чём порасскажет.

– А они вчера – сразу в порт?

– Сразу. Ещё трёх человек убили.

– Где, когда?

– Как только вышли на дорогу. В то время примерно, когда я костёр разводил. Адония остановила первых трёх случайных всадников. Филипп их убил.

– Откуда ты знаешь?

– Да иначе не может быть. Им лошади были нужны. Ведь я шёл по следу, тут они кровь не считали. А если остановили карету – то перерезали всех, и тогда уж не троих, а побольше. Умчались верхом.

– А что теперь мы?

– Ты – домой. Поохотился, хватит. Симеона возьми к себе. Мне бегать придётся. Я заберу его потом. Отвезу к Серым братьям.

– Я не охотился, – тоскливо проговорил Бэнсон. – Я к Тому на выручку ехал.

– Разве Том не в Бристоле?

– Да нет. Тут дело такое…

За полдень дошли до дороги. Шли медленно, так что Бэнсон успел многое рассказать.

В порту Альба ненадолго их оставил, а сам скрылся куда-то. Вернулся – как будто и не было бессонной ночи и длинного перехода: бодрый, довольный.

– Есть корабль. Уходит сегодня. Вот только денег нет. Сейчас попробую достать…

– Деньги есть, – поспешно сказал Бэнсон, прикасаясь к поясу куртки.

– Судовладелец просит много.

– Хватит на всё. Я в дорогу-то собирался дальнюю.

Альба кивнул.

– Ну да, если знать о подарке сэра Коривля, – деньги у тебя быть должны. Хорошо. Поедем пока на твои.

ПОЕЗДКА В ТРЮМЕ 

Когда есть деньги – любое дело устраивается быстро. Троим путникам отвели тёмное, но уютное место в углу трюма и даже накормили обедом из общего корабельного котла. Ночью под плеск волн за бортом Бэнсон разговорился со своим спасителем.

– Альба, – говорил он полушёпотом, – я рад, что нам по пути. Для меня это просто удача. Я ведь не знал, что он настолько непрост! Он оказался страшнее, чем можно было вообразить. Я имею в виду мир дикой охоты.

– Где люди охотятся на людей?

– Да, его.

– И ты считаешь, что тебе нужно войти в этот мир?

– У меня выбора нет. Мне нужно Тома выручить. А я сделал один только шаг – и оказалось, что я всего лишь бык, который сам пришёл к мяснику.

– Но раз войти в этот мир, Бэн, – значит навсегда в нём остаться. Это как прыжок в болото. Ряска сомкнётся над головой, коричневая жижа колыхнётся… всё. Назад уже – пути нет. Твой сон никогда уж не будет глубоким. На каждого человека, появляющегося рядом, ты будешь обращать внимание, – и, как бы это сказать, иное внимание. Я, например, немедленно начинаю чувствовать, имеется ли в человеке склонность к тому, чтобы мучить других. Принц Сова – невидимым, глубинным чутьём определяет в человеке – как тот относится к детям. А вот брат Багуба безошибочно видит людей, которые обладают и силой, и знанием, но состоят на службе у нечистых хозяев. Иногда – у совершенно лишённых совести чудищ. У таких, как, например, патер Люпус. А Сиреневый Абдулла из любой толпы мгновенно выхватывает взглядом того, кто наделён от рождения способностями, которые выше обыкновенных человеческих. Это он нашёл большинство наших.

– Он турок?

– Араб.

– А почему “Сиреневый”?

– Очень любит цветные одежды. Некоторые ещё называют его “Пёстрым”. Вот так. В тебе тоже есть своеобразие. Абдулла тебя бы сразу увидел.

– Нет у меня ничего. Я, если честно признаться, застенчив и робок.

– Есть. Есть твоя неуёмная, дикая сила, проявляющаяся мгновенно, стоит лишь тебе втянуться в поединок. Ущербность твоя в том, что сила эта – глупая и слепая.

– Альба, – проговорил медленно Носорог, – а можно ли научить её видеть?

– Это не трудно, – невидимо улыбнулся в трюмной темноте монах. – Тем более что учить тебя уже начали. Только ты больше не плати так дорого за урок!

Бэнсон едва слышно рассмеялся.

– Смеяться уже не больно, – сказал он неразличимому собеседнику.

– Да, – ответил тот. – Ты поправляешься быстро.

– Альба! А я уже прыгнул в это болото?

– Не совсем. Ты сделал всего лишь полшага: обрёл намерение . Вторые полшага ты сделаешь после.

– Когда? 

– Когда убьёшь человека.

– Я уже убивал.

– Не так. Ты убивал, защищаясь. Это легко. Существует магический слой, двойник этого мира, понимаемый и видимый очень немногими. Ты ступишь в него, когда убьёшь первым . И, может, даже исподтишка. Украдкой, в спину. Внезапно. Это будет твоим объявлением “вслух” о намерении. И посвящением, которое оборвёт твою прежнюю жизнь. После этого тебе уже тебе не вернуться в мир строителей, гончаров, отцов, землепашцев. Ты будешь, как бешеный пёс, жить от прыжка и убийства до прыжка и убийства. Поверь мне, в этом приятного мало.

– Но подожди, Альба! Как же в спину, исподтишка? Это же подло! Разве легенды и сказки не учат нас, что тот, кто воюет со злом, – благороден, открыт и чести своей не теряет! Что же ты говоришь?

Мастер долго молчал. Потом зашептал:

– Триста лет назад жил маршал де Рец. Я вспомнил пример для тебя один из самых известных, описанный в судебных хрониках. Звали маршала Жюль. Одно время он был помощником и сподвижником девочки из Орлеана, посланницы неба. Её звали Жанна. Она спасла тогда свою Родину – Францию от нашествия завоевателей – англичан. Её сожгли живой на костре. Вот. А Жюль де Рец устроился в собственном замке. Ел, пил. Имел – что хотел. Богат и доволен. Из окрестных владений, от крестьян и селян, его собственный “Филипп” привозил к нему детей. Украденных, отнятых, купленных. Он принимал тёплые ванны из их крови. Но крови этих детей ему было мало. То есть физически мало. Его ванна не наполнялась до нужного уровня. Тогда он разрезал малышам животы и наполнял ванну их внутренностями. Залезал и купался. Тебе достаточно факта, или добавить подробностей? Молчишь! Что молчишь? Отступи назад на триста лет, мысленно встань рядом с владельцем замка Рец – и выбери. Открыто и честно выступить против всего его тренированного злого отряда – и благородно и быстро погибнуть, а значит – обречь на мучения ещё многих детей. Или “коварно” подкрасться и “подло” выстрелить бывшему маршалу в спину. Вот тебе выбор, когда выбора нет.

Смолк, пропал шёпот. Размеренно и негромко клокотала темнота храпом матросов из отдыхающей вахты. Раскачивался корабль. Снаружи обшивку бортов таранили волны.

АЛЬБОВО ЗЁРНЫШКО

Доплыли до юга Британии, пришли в Плимут.

– Тут уже не так далеко, – сказал Альба. – Можно и не покупать подорожную, а добраться за скромную плату на попутных обозах. Но я – в погоне, мне лошадь нужна. Вам же – тем более. Так что, Бэн, вынимай-ка монетки…

Купить лошадей в Плимуте – пустяковое дело. Но Альба потратил часа полтора, выбирая их на свой привередливый вкус.

– Да-да, – твердил он Бэнсону, молчаливо топающему за ним с мальчиком на руках, – теряем время, знаю. Но дело стоит того.

Наконец, он выбрал двух кобыл и одного жеребца, самых лучших. Молодых, здоровых, горячих. Сумму за них заломили такую, что Носорог только крякнул.

– Не торгуемся, Бэн, – ободряюще проговорил Альба. – Не торгуемся, платим.

И только когда осталась позади городская застава, а значит, и все посторонние уши, он уведомил спутника:

– Там, куда мы едем, Бэн, денег будет больше, чем в сундуке сэра Коривля, поверь. И взять сможешь столько, сколько унесёшь.

– А куда мы едем, Альба? – спросил недоверчиво Бэнсон.

– В тайное логово Регента.

– Что-что?! Того самого? Ци из Мадраса? 

– Да, того. Пришло для этого время. Славно, что ключик со мной.

– Ты, когда снёс ему голову, какой-то ключик поднял.

– Именно тот ключик. Хороший глаз у тебя и хорошая память. И прекрасное качество – становиться застенчивым в обществе незнакомых людей. Когда мы приедем на место, – что бы ты ни увидел, что б ни услышал, – молчи. Изображай немого. Избежишь ненужных вопросов. А уж вопросы там будут, ровно как и мушкетные стволы у затылков. Заметишь неладное – не предпринимай ничего. Тогда всё будет как надо.

Проезжая крупную деревню, Альба вдруг свернул с дороги.

– Мы почти на месте, – сообщил он. – До имения, в которое едем, меньше часа пешком. Лошадей нужно пристроить. Прекрасные кони.

Он спешился, перебросил повод Бэнсону и пошёл вдоль дворов, заглядывая в каждый молча и быстро. Добравшись до одного достаточно справного дома, остановился. Хозяин, с глуповатым, равнодушным лицом, стоял посреди двора, смотрел на всадников из-под ладони. Рядом стояли двое сыновей, подростки. Третий, маленький, быстро выполз через раскрытую дверь, сел на крыльце.

– Староста где? – без лишних вступлений проговорил Альба.

Хозяин молча показал рукой.

– Сына пошли. Пусть позовёт.

Старший проворно улепетнул. Мастер поманил Бэнсона заехать и, пока ослабляли подпруги, тихо сказал:

– Рожу носит такую глупую, что ни с каким делом не хочется подходить. Во дворе между тем устроено всё смекалисто, со старанием. Наш человек.

– Что, ты его знаешь?

– Впервые вижу. Просто хочу здесь зёрнышко посадить.

Какое, однако, не пояснил.

Прибежал сын, сказал, отдышавшись, что староста сейчас будет. Альба и его, и отца отвёл в сторону.

– Слушайте, люди, – сказал просто и добро. – Однажды мне сделали подарок. Очень большой. Условие только поставили: когда устрою себе жизнь без нужды, такой же подарок сделаю кому-то ещё. Незнакомому, первому встречному. Возьми, хозяин, трёх лошадей. Они будут твои. Кобылы принесут жеребят – тоже будут твои. Хочешь – сдавай в работу, хочешь – на ярмарке продавай. Сыновей вырасти, обучи грамоте. Тебя словом не связываю, а вот старший сын, когда вырастет, пусть точно так же подарок вернёт. Когда сам заживёт без нужды. Ты ведь коттер, земли не имеешь?

Хозяин, ошеломлённо моргая, кивнул.

– С пастбищем дело решим. Ещё одна просьба: о том, что лошади ваши, пусть никто больше не знает. Ни жена, ни друг, ни родственник. Иначе беды не миновать, уж поверьте. Сумеете? Мужчина, – Альба посмотрел на подростка, – должен научиться такому терпению, чтобы любую тайну в себе носить и хранить, как бы она там, внутри, не щекотала.

Он подозвал Бэнсона. Спросил на ухо:

– Ты деньги переложил в мешок или опять пояс распарывать надо?

– Переложил.

– Хорошо. Достань шесть фунтов.

Взял деньги, скрытно, тая золото в горсти, вложил его в руку хозяина.

– На содержание лошадей, на три года. Сам ты, как вижу, не голодаешь, так что лишнего не даю, чтоб не ввести в искушение. Что ж, всё понятно?

Отец и сын, переглянувшись, согласно кивнули. Монеты скрылись в одежде, даже не звякнув. Отец подошёл к лошадям, сын побежал за водой. Послышался деревянный стук вёдер.

Поспешным шагом приблизился староста.

– Здравствуй, добрый человек, – Альба не дал ему раскрыть рта. – Прими привет от нашего монастыря. – И, повернувшись к Бэнсону, запустил руку в мешочек.

На неуверенно вытянутую ладонь старосты лёг столбик монет. Глаза у него расширились.

– Коней мы разводим, – медленно, нараспев, принялся рассказывать Альба. – А когда кобылы год за годом кроются жеребцами из своего же табуна – это не хорошо. Потомство слабое. И настоятель наш отправил помалу голов в дальние земли. У вас здесь и воздух хорош, и трава. Так ты этого вот человека от работ и налогов освободи, пусть на благо церкви поработает. Жеребят пусть растит, мы за ними присылать будем. Ну и, конечно, тебе будем передавать приветы. Это возможно?

Староста закивал, набрал воздуха в грудь, готовясь заговорить, но мастер взял его за локоть:

– Вот и прекрасно, сын мой, вот и прекрасно. Пойдём-ка, бумаги, какие следует, подпишем… 

Из селения Альба и Бэнсон вышли под вечер.

ЛОГОВО РЕГЕНТА 

Недалеко отшагали, и вот появилась пустая земля с охранными вешками: частная собственность. Альба смело шагнул в высокие травы и, приминая их, двинулся напрямик к вершине большого холма. Бэнсон шёл рядом. На плече у него, лёжа на животе, спал Симеон. Макушка его упиралась Бэнсону в шею, ручки свисали на спину и грудь, а ножки свешивались по сторонам Бэнсоновой могучей руки, которую он поднял, положив широкую, как лопата, ладонь, на худенькую, тёплую спинку. Шёл плавно, придерживая безмятежно почивающего человечка.

Перевалили через макушку холма. Внизу открылись белеющие тёсаным камнем постройки. Усадьба. Стены надёжные, прочные. На одной из них, если вглядеться, чёрный штришок человека. Не зря он там, очевидно. Из-за угла выметнулся всадник, выправился ровненько на идущих. Погнал коня влёт. Так разогнался, что не сумел сдержать, успел только, дёрнув узду, увести на сторону. Промчался мимо. Вернулся, зло заорал:

– Кто травы здесь топчет? Кто такие?

Симеон сонно вскинул голову. Бэнсон отчётливей прижал его ладонью к плечу. Альба, завесив лицо капюшоном, шёл, как шёл. Всадник, не дождавшись ответа, выругался изумлённо, поднял плеть, послал лошадь к монаху, гибко выгнул тело для злого удара. Монах вдруг шагнул в сторону, мягко и быстро. Прыгнул спиной назад, развернулся, оставив в добром ярде, в стороне от себя, свистящий удар. Поймал уходящую лошадь за уздцы, дёрнул вбок и назад. Она толчком занесла круп, так, что всадник едва не вылетел из седла, всхрапнула, обнажив жёлтые крупные зубы. А мастер, не выпуская из руки узды, прыгнул и второй рукой ухватил её за хвост. И, прогнувшись спиной назад, дёрнул на себя одновременно и хвост и узду. Лошадь пошла боком, вразножку, а монах, мимолётно приблизив лицо к горячим её, чёрным ноздрям, коротко и утробно простонал по-волчьи, и узду вверх подёрнул. Лошадь, всё ещё вразножку занося круп, вскинулась на дыбы. И вот здесь уже коричневый человек, подхватив дальнее от себя переднее копыто, дёрнул его к себе и, подпрыгнув, плечом, всем телом, толкнул лошадь в бок, ударив в то место, что перед коленом у всадника. Бэнсон, расширив глаза и приоткрыв в изумлении рот, наблюдал, как лошадь, подвернувшись в воздухе набок, всей тушей валится наземь. Судорожно взбрыкивая, на четвереньках, отскакивал от неё, оглядываясь, – чтобы не придавила, – выпрыгнувший из седла всадник.

И, не дожидаясь завершения паденья, Альба повернулся и снова пошёл, размеренно, прямо, как будто и не было этих мгновений ярого, тяжкого вихря. Ошеломлённая лошадь, вскочив, умчалась, хрипя, в сторону маленького белого замка.

– Иди сюда, – негромко и властно, не оборачиваясь, приказал монах.

Испуганный, потерявший плеть человек, прихрамывая, побежал за ним вслед. Догнал, пошёл рядом, стараясь держаться поодаль.

– Ты что делаешь, гад? – плачущим голосом, трусливо загораживаясь рукой, выкрикнул он. – Да тебя сейчас!.. Да тебе сейчас!…

– Ночь сегодня чтобы не спал. Ночь будешь стоять на коленях. Я проверю. Сейчас что есть духу беги к хозяйке. Скажи, что идёт горевестник. Пошёл!

Прикусивший язык, начавший кое-что понимать, незадачливый всадник бросился, припадая на ушибленную ногу, вслед за умчавшейся лошадью.

И в воротах их уже ждали.

– Кто такие? – грозно спросил вставший на пути нехилого сложения человек.

Встал, загородил Альбе дорогу. Вдруг задохнулся, упал на колени. Мастер прошёл мимо, как шёл. У крыльца в господский дом встали уже плотной стайкой служки. У переднего в руке качнулась увесистая длинная палка.

– Отрублю руку, – не замедляя шага, равнодушно бросил монах.

Палка не просто опустилась, а пала на землю, брякнула. Трое взошли на крыльцо. Сзади, за спинами – топот ног, скрип закрываемых ворот, лязг железа. Миновали дверные порталы, вошли в гулкую пустоту вестибюля. Точно, есть и с мушкетами. У кого-то и кованое железо блеснуло в руках. Мастер, словно задумавшись, встал, сложив руки на животе, в рукава спрятав кисти. Негромкий, с зловещей вибрацией голос его разнёсся вдоль стен, плеснулся под сводами:

– Скажите хозяйке. Пришёл горевестник.

С искажённым мукой лицом, некрасиво закусив губу, но всё равно оставаясь очень милой семнадцатилетней девушкой, хозяйка подходила сама.

– Цинногвер? – спросила, дрожа. – Что… с ним?

– Где ваши родители? – вместо ответа проговорил стоящий неподвижно Альба. – Позовите их. Пусть станут здесь.

Пришли и они. Хрипло дышали охранники у дверей. Задавленно всхлипывая, зажимала рукой рот женщина – её мать.

– Веруете ли вы в Бога? – сурово спросил неподвижный монах.

– Веруем, – ответил за всех поддерживающий мать мужчина.

– Англиканской ли вы церкви или Римской? Говорите, мне можно.

– Англиканской…

– Тогда опустимся все на колени и прочтём молитву. За упокоенье того, кто к вам уже не придёт никогда. Помолимся, потому что Цинногвера больше нет.

Вскрикнула и зашлась тихим воем девочка-хозяйка. Выдохнули-простонали стоящие в холле. Альба, за ним – все остальные опустились на колени.

– Патер ностер! – принялся читать на латыни монах…

Девушка, стоя на коленях, сквозь плач пыталась вторить. Оперлась рукой перед собой. Бэнсон видел, что рука эта дрожала.

Прозвучали последние слова молитвы.

– Амен! – возгласил Альба и поднялся с колен.

– Амен! – нестройно откликнулись встающие и засопели, забрякали, зашуршали.

– Мы можем уединиться? – спросил Альба.

– О, конечно! – девушка, плача, почти не помня себя, ходила от него к родителям и обратно. – Конечно, святой отец! Идёмте, скорее идёмте!

В боковой зале, как видно столовой, трое пришедших и трое хозяев сели за стол. Девушка выпила воды, стала успокаиваться, но всё ещё дрожала, словно в ознобе. Теперь громко плакала мать.

– Но скажите! – взлетел отчаянный голос. – Правда ли, что он мёртв? А может, это ошибка? Да, он давно не писал и пропал где-то… Но вдруг?

– Нет, дочь моя. Я в это время был рядом. Я видел доподлинно. Мы, – монах повернул капюшон в сторону молчащего Бэнсона, – последние, кто видел его живым. Мы бились. Он умер при нас.

– Но может быть… Может быть… Только ранен? Так часто бывает!

– Крепись, дочь моя. Он не может быть ранен. Ему отсекли голову.

– О нет!! Как же это?!

– На то была воля Божья. Всё, что он успел мне передать перед схваткой, – как вас найти и вот это…

Альба медленно, словно живого птенца, достал из-за пазухи ключ. Спокойствие и землистая бледность пали на тонкое лицо девушки.

– Да, – прошептала она. – Он носил его на себе…

– Он просил, чтоб я посвятил тебя в то, что за дверью.

– Мы войдём туда?

– Да. Мы войдём.

– Но, кроме него, никто не смел…

– Да, он говорил. Там ловушки. Поэтому сначала я сам осмотрю.

– Он говорил… – как будто силясь что-то вспомнить, повторяла вслух девушка. – Он говорил… Он говорил… Да! Если кто-то придёт, как бы от него… Скажите… Простите, святой отец, но он говорил… Ответьте, как его звали его самые близкие друзья?

Потянулась пауза. Монах приподнял капюшон. Над столом просвистел его вздох. И, как камень с небес, тяжко грянуло слово:

– Регент…

Девушка вновь застонала.

– Мы все, – добавил горестно Альба, – звали его Регент.

– Он пел в церкви… В хоре…

– Он был непростой человек, – громко и скорбно уверил монах. – Он умер. Его больше нет.

Она сидела, раскачиваясь на скамье, плотно обхватив себя поперёк живота руками. Всхлипывала, закусив губу. Пыталась совладать с собой, успокоиться. Спросила, вздрагивая:

– Мы пойдём туда сейчас?

– Нет, дочь моя. До утра – мы будем молиться. А утром я вам передам во владение то, что за дверью…

Альба не ужинал. Бэнсона и Симеона покормили и, поскольку те были больны, устроили спать.

Когда Бэнсон проснулся, он какое-то время с удивлением смотрел на свет, проходящий сквозь цветное окно, и силился понять, где это он. Симеон посапывал рядом, разметав на белёном холсте свои тонкие ручки.

Послышался осторожный стук в дверь. Бэнсон вдруг икнул, выпучил глаза и припечатал ладонь к раскрытому уже рту: какое тут “войдите!” Он же немой!

Мгновение выждав, стоящий за дверью медленно стал её приоткрывать. Бэнсон молчал. Вошла вчерашняя девушка, вся в чёрном. Бэнсон угрюмым кивком поздоровался с ней. Чёрные круги под глазами. Обмётанные сухие искусанные губы. Тонкие пальцы в чёрном кружеве перчаток. Вымученно улыбнувшись, юная хозяйка имения поклонилась и вышла. Вместо неё объявился опрятный, не поднимающий глаз человек, держащий чистое бельё и красный, очевидно, обожжённый без глазури, горшок с жидким мылом. На шее у него висел матерчатый щиток с кармашками, из которых торчали бритвы, ножницы, гребень. Зашевелился и сел в постели среди белых холмов одеял и подушек маленький Симеон. Сидел, моргая сонными глазками. Всклокоченный шар светлых волос и круглая голова на тоненькой шее делали его похожим на встревоженного птенца. Перевязанная, оберегаемая рука его сама собой легла на привычное место, к середине груди. Бэнсон протянул ему палец. Ухватившись за него цепкой здоровой лапкой, малыш встал на ножки. Запутался в складках белья, торопливо переступил. Бэнсон одёрнул на нём длинную ночную рубашку, взял обеими руками, как берут обычно кувшин с молоком, налитый до краёв, и изъял из постели. Человек с мылом и простынями усердными, суетливыми жестами, тараща глаза – чтобы немому было понятнее, – приглашал следовать за ним.

Пришли в помещение, пропахшее мокнущим дубом. Горячий, с неявным дымком воздух тёк от четырёх стоящих по углам жаровень с углями. В три широкие низкие бочки налита вода. Бэнсон подошёл, сунул палец. Тёплая, даже горячая. Симеон, перегнувшись у него на руке, озабоченно сдвинув бровки, сунул свой пальчик тоже.

– Вы уже здесь? Доброе утро! – послышался негромкий, приветливый голос.

В тёплый, струящийся воздух вошёл, откидывая капюшон, мастер Альба.

– Чего же вы ждёте? Чтобы вода остыла? Давайте омоемся, братия!

В голосе его угадывалась не только бессонная ночь. Кроме привычной ему, а потому легко переносимой усталости, там мерцало нечастое в людях, старое, сотканное силой души, уменье терпеть.

Из одной бочки отчерпали воды, и худенький Симеон, сияя счастливой мордашкой, устроился в её купальном чреве, старательно держа над водой перевязанную кисть. Бэнсон влез в стоящую по соседству, с непрозвучавшим стоном присел, окунаясь в истомное водяное тепло. Часть воды с шумом сбежала, выплеснувшись через край.

На засыпанный пареными листьями пол косо падал свет из высоко, под самым потолком устроенного окна. В этой шпалере света проплывали то половина лавки, перевёрнутой вверх, с задранными, как у катающегося в траве телёнка ножками, то покачивающийся, свисающий с шеи щиток с бритвами, гребнями и ножницами, то бритая налысо голова и коричневое, в верёвочках сухожилий, с белеющим шрамом, плечо деловитого Альбы. Слышались редкие всплески воды. Негромкие, нетревожные. Тихо попискивал Симеон, отдавший Альбе отмываемую, с удалёнными намотками, руку. Едва слышно трещали брошенные на уголья какие-то сушёные травы и наполняли тёплый и влажный полумрак начарованным ароматом.

Какое-то странное чувство навеяло на Бэнсона это полутёмное, тёплое, тихое помещение. Ему почудилось на минуту, что вся-вся жизнь протекает именно тут, в укромном полумраке, гулком шёпоте, безмятежности. Независимый, маленький мир, ограниченный вот этими стенами из старого, почерневшего дуба. А бессовестный Стив, и гад-полицейский, и ноженосцы, и пираты, и страшная шайка Цинногвера, и йоркский палач – всего лишь придуманная на потеху детям страшилка. Сказка, с которой переусердствовали. Можно лежать в этой тёплой воде, ни о чём не думать, не ждать, не гнать, не бояться. Тихо, темно, хорошо… А как пахнет… И рядом, негромко и гулко – из бочки – смеётся радостный Симеон… Как же тянет уснуть.

ГЛАВА 3. СТАРЫЙ ТОПОР 

Потерявший много жизненных сил организм Бэнсона требовал отдыха и покоя. С этим желанием мучительно боролось понимание того, что они находятся среди врагов и в любую минуту рядом могут оказаться помощники мёртвого Регента. Зазвенит железо, взметнутся яростные вопли – надо, очень надо бы быть настороже. Но боль из затылка ушла, и кровь уже не бьётся там мучительным молоточком, а толкается мягко… Как же сладко, когда можно просто вот так отдохнуть! Прикрыть бы глаза на минутку. Это-то ведь ничем не грозит?

ДВЕРЬ 

Коричневый, узловатый, словно поверхность прочной старинной мебели, мокрый, благодушный Альба колдовал над рукой Симеона.

– Рана затянулась, – бормотал он негромко, – больше перевязывать не будем. Теперь на открытом воздухе пусть сохнет. Хорошо, что кровяные жилки не тронуты, а струпик – он разгладится. Руке-то ещё расти и расти.

Голенький, довольный Симеон сполз с лавки, сел верхом на порожек, в прохладу. Сел, положил ручонку на колени перед собой, принялся с осторожным любопытством рассматривать рану. Альба мокрой ладонью пошлёпал по краю Бэнсоновой бочки. Тревожно вскинувшемуся и поднявшему волну Носорогу он жестом показал на пустую скамью. Потом подошёл к купельному слуге и мягко, но решительно отнял у него парикмахерский инструмент. Взял в горсть несколько бритв. По очереди осматривал, трогал пальцем остриё. Две бритвы отдал назад, сказал коротко:

– Эти – выбросить.

Ещё одну вернул со словами:

– Эту – править.

И с последней подошёл к Бэнсону. Залепил ему голову мыльной пеной, плавно, с хрустом, повёл узкую сталь от лба наверх и назад. Быстро всё снял до глянцевой кожи, оставил лишь клок рыжих волос вокруг раны. Здесь принялся водить медленно, осторожно, самым кончиком острия. Выбрил, окатил блестящий бугорчатый шар водой, всмотрелся в затылок.

– Да, – сказал озадаченно, – господин Сундук Сокрушающий. Есть у тебя ангел-хранитель, есть.

Потом поменялись местами, и Бэнсон, ровными, плавными взмахами в полминуты соскоблил с головы монаха короткую седую щетину. (Один только раз остановился, чтобы шлёпнуть себя мыльной рукой по сведённому рту: чуть было не изрёк вслух, что именно он брил всех на острове Локк.)

Собрались было уже уходить, Альба напялил отмытый мокрый свой балахон, Бэнсон – чистые, широкие чьи-то штаны… Где Симеон? Оглянулись. Мальчишка сидел под окном, в полосе света, на лавке, и одной горсткой старательно насаживал себе в волосы клочки мыльной пены. Бэнсон широко улыбнулся, посмотрел на Альбу, – у того в уголках глаз заплясали морщинки, – и монах снова взялся за бритву.

В столовую вошли, словно сказочные персонажи: лысая троица – тролль, человек и гномик. Гном всё время поднимал ручку вверх, выпрастывая из длинного рукава пропадающую там, с красными бугорками кисть. Он сел рядом с Бэнсоном и, поглядывая на его покрытый шрамами-рубцами левый кулак, всё махал и махал своей, тоже раненой, тоже левой.

Завтракали в одиночестве и молчании. Альба всем своим видом показывал, что спешить некуда, так что ели неторопливо. Маленький Симеон, сидя на колене у Бэнсона, доставал из его чашки и старательно, поднимая и откладывая в сторонку упадающие крошки, жевал кубики распаренных овощей. Бэнсон же набрал на блюдо хлеба, луку и жареных перепёлок, и их прокалённые косточки, словно сухарики-кналлеры, громко похрустывали на его крепких зубах. Альба ел овощи и рыбный пирог и запивал сильно разбавленным кислым подогретым вином, добавив в него сахара и гвоздики. Прислуживал им всё тот же купельный слуга. Подал пудинг. Подал брусничный кисель. Яблочную пастилу. И чистую, холодную воду.

После трапезы встали за столом, склонили головы в молчаливой молитве. Симеон, просто подражая, шевелил бессвязно губами, прижав привычным жестом руки к середине груди.

Чёрной горестной птицей неслышно вошла хозяйка. Остановилась у дверей, сложила, как бы переняв жест у мальчика, руки.

– Теперь пора, – сказал Альба, растянув в пальцах, словно чётки, цепочку с ключом.

Оставив в гостевой комнате Симеона, пошли по темнеющим коридорам за медленной чёрной фигурой. Бэнсон нёс зажжённый фонарь. В руках у девушки был неуклюжий и неудобный посох, короткий и толстый. Бэнсон рассеянно подумал: “зачем бы ей такой посох”?

Галереи и переходы явственно уводили всё ниже, и когда, наконец, подошли к двери, было уже понятно, что они под землёй.

Дверца вздорная, незаметная, узенькая – в полроста. Вот только бугрилось на ней наклёпанное железо, и отсутствовали ручка и замочная скважина. Отверстие для ключа оказалось в стороне, в самом конце тёмного тупика. Небольшая железная дверь в камне, и вот здесь-то уже – скважина. Альба вставил ключ, захрустели пружины. Неслышно, на хорошо смазанном шарнире отворилось окошко в стене. Бэнсон сообразил, что там, внутри этого окошка, и находится тайный рычаг, который отпирает дверь. 

– Ты видела когда-нибудь, как он открывал? – спросил Альба хозяйку, повернув в её сторону чёрный треугольный провал под капюшоном.

Та отрицательно покачала головой. Склонила лицо, потёрла веко дрогнувшим пальцем в ажурном перчаточном кружеве. Достала из рукава такой же платок, промокнула глаза.

– Я понимаю, – не спеша почему-то запускать руку в окошко, проговорил Альба. – Понимаю, он так велел говорить, и иначе ты поступить не можешь. Ну а если предположить, что он мог не успеть сказать мне всего, ведь в какой ситуации это происходило – известно! Да он и не успел. Хорошо, что я увидел, следы каких зубов оставлены на ненужном твоём посохе, дочь моя. А если бы не рассмотрел, что бы стало с моей рукой?

Он взял из-под её локтя дубиё, перевернул нижним концом кверху.

Древесные волокна в нескольких местах были смяты и вдавлены. Бэнсон, светя фонарём, начал понимать; холодок прошёл у него по затылку. Альба, качнувшись, приблизился к девушке, мягко обнял её, прикоснулся щекой капюшона к траурным кружевам.

– Не лги мне больше, – произнёс незнакомо мягким голосом, грустно и нежно.

Девушка всхлипнула, закивала. Сомкнула ладони на посохе. Альба шагнул в сторону, и она, подойдя к чернеющему в стене окошку, дрожащими руками отправила в него побитый конец. Там, в каменной пустоте, что-то щёлкнуло, и в дубиё тотчас ударило гулко, так, что свободный конец его вздрогнул и загудел. Девушка, прикрыв лицо краем платка, отошла. Альба вывернул посох из чёрного злого провала, до самого плеча сунул в него руку. Послышался звон и шелест цепи, и сразу же за их спинами, совсем близко, что-то тихо заскрипело.

“Открывается дверь”, – уверенно сказал себе Бэнсон.

Да, так и было. Встали у разверстого проёма, помолчали.

– Останься здесь, – проговорил задумчиво Альба, поворачивая капюшон в сторону девушки. – Если там что-то случится не так и дверь захлопнется, – открой, когда мы постучим.

Она, задавливая плач, ещё раз кивнула, прижала руки к груди. Альба взял фонарь, пригнулся и исчез в могильном провале. Сопя и постанывая, Бэнсон с неимоверным трудом протиснулся следом.

– Всё обычно, как во всех подземельях, – осторожно пробираясь впереди с фонарём, вполголоса сообщал Альба. – Низкий свод, стены на известковом растворе. Судя по влажности, вольного воздуха нет. Стало быть, проход впереди тоже закрыт. Хорошо, если без замка… Да там-то он зачем был бы нужен?

Точно, вторая дверь обнаружилась в конце тесной подземной галереи, и точно – без замка. Такая же маленькая, и так же пришлось продираться сквозь узкий проём.

Вошли в обширное, круглое, с кольцом колонн вдоль стен, помещение. Здесь был полумрак – рассеянный свет проникал сквозь световые колодцы откуда-то сверху.

– Ну что, – с причудливым эхом прокатился под потолком голос Альбы. – Если б ты сам устраивал всё, что мы видим, и мозг твой был бы измучен мыслью о том, что кто-то может незаметно проникнуть сюда, где бы ты соорудил на такой случай ловушку?

Бэнсон внимательно, и теперь уже по другому , всмотрелся.

– Там, куда проникший пошёл бы прежде всего.

– А тебе самому куда хочется пойти? Ведь тебя, как только ты вошёл, поманило к себе какое-то место? Вспомни.

– Да, поманило. Вот туда, где стоит в ряд старинное оружие. 

– Точно. Выставлено напоказ. Это одна из ловушек. Но есть ли ещё?

Бэнсон неуверенно переступил с ноги на ногу.

– Кажется – есть.

– Неужели? И где?

– Вот там, ровно с другой стороны. Монеты и золото, и тоже положены так, что тянет подойти и потрогать.

– Мо-ло-дец. Вот смотри, что он сделал. Подходишь к стене, а там, за стеной, в ещё одной комнатке, взведённый стоит арбалет. Именно арбалет, ведь ему не нужен порох, который может отсыреть. Подходишь, берёшь и тянешь к себе что-нибудь из оружия. Арбалет делает “щёлк”… Через дырку в стене прямо в грудь тебе летит болт. То же – с другой стороны. Это если проникнет тот, кто к оружию равнодушен, а прежде возьмётся за золото. Там тоже комнатка и тоже – болт в арбалете. Хорошо. Ну а если проникнувших – двое, и один пойдёт к оружию, второй – к сокровищам, и один из них попадёт в ловушку первым. Что тогда, второй – уцелел?

– Да, наверное… Ведь он же тогда – предупреждён!

– Не совсем. Что ещё может он предпринять, как не броситься к пострадавшему, чтобы или помочь ему, или определить, с чем предстоит иметь дело!

– Это что же…– Бэнсон взглядом повёл через центр круглого зала. – Он и это предусмотрел? Тогда что же, – вот здесь?!

Вместо ответа Альба подхватил стоящий неподалёку запечатанный и залитый воском бочонок, положил его набок и, примерившись, запустил через зал, к стоящим напротив колоннам. Дробно тарахтя ребристыми дощатыми боками, бочонок весело добежал до центра помещения – и вдруг пропал. Послышались стук и щелчок и, несколько после, – тяжёлый и тихий удар где-то внизу, далеко. В центре зала, в полу, теперь чернел люк, – объёмный, квадратный.

– Вот теперь всё, – утвердительно сказал Альба. – Теперь можно пройти и разрядить арбалеты.

– Но каким же, – изумлённо повёл головой Бэнсон, – каким же нужно быть умным, чтобы такое придумать!

– И умелым, чтобы всё это сделать. Но придумал и сделал всё это не Регент. У него был хороший учитель. Старик. Ты его видел, с Симеоном, на поляне. И хорошие мастера. Вот их-то увидеть тебе никогда уже не придётся.

– Тот старик? – свёл брови и потрогал себя за затылок озадаченный Носорог. – Тот старик? И это он же придумал прибить Симеона к дереву?!

– Да. Это он.

Молчали, обходя стороной люк в полу. (Бэнсон опасливо заглянул в чёрную пропасть.) Молча отыскали ещё одну дверь, прошли сначала в левую, потом в правую галереи – невысокие, узкие. Они вели в каменные приделы, где, точно, – стояли в деревянных станках натянутые, с железными, хорошо смазанными маслом дугами, арбалеты. Альба зажёг огонь, аккуратно вынул из их желобов тяжёлые, остро заточенные болты. Внимательно осмотрел пропитанную оружейным маслом нить, но трогать не стал, вернулся назад, в зал с колоннами.

– Хочу посмотреть, – пояснил он сопящему рядом Бэнсону, – как спуск насторожен. Можно узнать, какой мастер делал – европеец, охотник с севера или азиат. А если европеец – то какой школы, немецкой или голландской. А может быть – из местных, из англичан.

– А почему ты сказал, – ещё не веря своей догадке, произнёс напряжённо Бэнсон, – что мастеров я больше уже не увижу?

– Так ведь убили мастеров. Сразу, как только работу исполнили. Это у патера первое правило: секреты лучше всего хранит мёртвый.

Бэнсон медленными шагами ходил вокруг люка, постукивая друг о друга тяжёлыми сжатыми кулаками.

– Тот старик, – бормотал сам себе. – Тот, значит, самый? Старый старик? Вот его я совсем не запомнил. Как же так? Как же так?

ГРАНИЛЬЩИК АЛМАЗОВ 

Правильным кругом, словно циркулем отчерченная, стояла рукотворная пещера. С усмирёнными, сокрытыми в тайниках, арбалетами и чёрным дуплом люка в самом центре она напоминала коварного дикого зверя с вырванными клыками. Обездвижен и связан стерегущий дракон, и ничто не мешает теперь запустить руки в кучи сокровищ. Но всё же ещё не время.

Обойдя с зажжённым факелом по кругу всё помещение, высмотрел Альба в стороне, между колоннами, ещё одну дверь. Закрыта на засов, открывается внутрь. Что ж думать? Убрали засов, отворили. Альба встал у проёма, на мгновение замер. Потом повернулся к Бэнсону, спросил:

– Ты чувствуешь запах?

– Запах? – переспросил непонимающе Бэнсон.

– Там человек. Живой человек. И находится там очень долго.

– Может, взять один арбалет? – спокойно и рассудительно произнёс Бэнсон, внимательно вглядываясь в чёрную глубину открывшегося за дверью коридора.

– Не нужно. Этот человек там, похоже, просто живёт. От него не исходит опасности.

Пошли, ступая неторопливо и мягко. Альба молча показал пальцем вверх, на потолок. Бэнсон, придержав шаг, вскинул глаза. А, понятно. Жирная, висящая хлопьями сажа от факела. Много раз проходил здесь хозяин, много. Тянется сажа непрерывной и ровной дорожкой, и это значит, что на своём пути хозяин нигде не задерживался, шёл ровно. Значит, ловушек в коридоре нет.

Прошли поворот, и обнаружились ступени, уводящие вверх. Потускнел огонь факела: потёк спереди свет белого дня. Вышли в просторное каменное помещение, без потолка, с высоченными стенами. Квадратный, огромный колодец. Солнце стоит высоко, так что лучи его заполняют всё до самого дна. А на дне, в середине, помещён какой-то причудливый столик-станок, а за ним восседает, согнувшись, худой человек с собранными сзади в пучок волосами. Спиной к вошедшим. Станок перед ним жужжит и поскрипывает.

– Здравствуйте, мой господин, – произнёс человек, не поднимая лица. – Минутку мне дайте, я гранчик закончу. Скол здесь был неприятный, так я его до конца зашлифую, чтоб уже не возвращаться.

Спустя ровно минуту скрипучий шумок прекратился, человек привстал, вынул из-под себя и отставил в сторону табурет. Повернулся. На лице его светилась улыбка, – счастливая, чистая.

– Мой господин, – проговорил было он, но, натолкнувшись взглядом на вошедших, вздрогнул и переменился в лице.

– Кто вы?! – испуганно выкрикнул он, пятясь и закрываясь рукой.

– Мы – друзья, – быстро произнёс Альба. – Не тревожься, тебе ничего не грозит. Не грозит, но ты всё же вернись к своей скамейке и сядь. Сядь! Мы принесли тяжёлые вести.

Человек торопливо и часто закивал, робко приблизился к своему столику, сел.

– Какие тяжёлые вести? – подняв брови “домиком”, проговорил, почти простонал он. – Что ещё может случиться в моей горестной жизни? Какие ещё несчастья может послать мне судьба? Ей, кажется, уже нечем меня удивить!

– Цинногвер убит.

И человек вдруг тихо заплакал. Горько, с неброским отчаянием, открыто и безутешно, словно ребёнок. Он прижался грудью к краю стола, его дрожащие пальцы бесцельно хватали лежащие на нём стальные блестящие инструменты и тут же роняли. Инструменты печально звенели. Альба подошёл к нему, положил ладонь на плечо, склонил скорбно голову. Плачущий человек поднял лицо и, дрожа как в лихорадке, прерывисто заговорил:

– Почему на земле такое возможно?! Зачем умирают такие прекрасные люди?! Откуда берутся убийцы?!..

Он вытер глаза, быстро и глубоко вздохнул. Положил свою ладонь на руку Альбы и торопливо спросил:

– Им отомстили? 

– Да, – твёрдо ответствовал Альба. – Рядом с Цинногвером легли и затихли навечно девять злодеев. Можешь не сомневаться. Мы (кивок в сторону массивной фигуры Бэнсона) были там и приложили к этому руку.

– Отомстить – это главное, – закивал заплаканный человек, и глаза его чуточку посветлели.

– Но, – Альба развёл в стороны руки, – остался ещё один виновник того, что случилось с Цинногвером. Один уцелел. И мы сейчас идём по его следу.

– Найдите его! – закричал, вскочив, человек и вцепился в собственные волосы. – Найдите его! Убийца должен лежать в земле!

– Найдём, – уверенно произнёс Альба. – Найдём. Хотя сам он не совсем убийца. Потому что все злодейства совершает чужими руками. Он очень опытен, хитёр и опасен.

– Найдите его, – едва слышно простонал человек.

– Обещаю! – Альба успокаивающе похлопал его по спине.

А Бэнсон стоял возле входа и, стараясь понять, что происходит, поглаживал рукой свою гладко обритую голову. Он недоумевал, он изумлялся, но терпеливо молчал. Альба же, видя, что плачущий человек понемногу стал успокаиваться, спросил у него:

– Как твоё имя?

– У меня больше нет мирского имени, – горько произнёс тот.

– А духовное?

– Нет и духовного. Я до смерти теперь – просто “гранильщик”.

– Что же ты делаешь здесь?

– Вы же видите. Шлифую алмазы.

– Цинногвер доверил мне ключ. Но всего рассказать не успел. Ты, гранильщик, открой мне, что здесь происходит.

– Ты что же – наследник имения?

– Скорее – исполнитель последней воли хозяина. А наследует имение ваша юная госпожа.

– О, это чудесно! Она прекрасный человек…

– Спасибо за одобрение. Так что же ты делаешь здесь? Как ты попал сюда, кто тебя кормит, для кого ты шлифуешь алмазы?

Гранильщик медленно подошёл к одной из стен каменного колодца и сдёрнул висящий на ней полог-ковёр. Открылся невысокий и узкий проём. Не без торжественности обитатель колодца сделал приглашающий жест рукой.

– Здесь – мой дом и убежище. У дальней стены, в каменном жёлобе протекает ручей. Еду мне раз в день спускают сверху, со стены, на верёвке. Я мог бы сказать, что здесь же и мой ремесленный цех, но скорее здесь склад готовых алмазов. Цех же – во дворике. За тот час, когда солнце встаёт высоко и освещает весь двор до его основания, я сажусь за станок и шлифую алмазы. Часа хватает – после этого глаза устают. Потом я забираюсь сюда, в темноту, и провожу оставшийся день в размышлениях и молитвах. После Цинногвера вы – первые гости в моём доме-убежище. Прошу вас, входите!

– Быть может, нужно огня? – спросил Альба, шагнув в тёмное помещение.

– Огня сейчас будет в избытке! – заявил загадочно человек.

Он подождал, когда в странное помещение протиснется Бэнсон, зашёл после этого сам, погремел чем-то в невидимом чёрном пространстве и вынес во дворик большое стеклянное зеркало, окантованное лёгкой буковой рамой. Он вскинул зеркало над головой, поймал падающий сверху солнечный свет и направил его толстый сноп в тёмные узкие двери. Стоящие внутри Альба и Бэнсон замерли в изумлении. Здесь, на дальней стене, на деревянном планшете, вспыхнули и засияли гроздья самоцветных камней. Казалось, что всё пространство маленькой тусклой каморки заполнилось живыми волшебными искрами. Гранильщик качал и подёргивал зеркалом, и огни на планшете мерцали и прыгали. Альба выскочил наружу, встал и раскинул в стороны руки.

– Это необыкновенная, немыслимая красота! – с детским восторгом и ликованием прокричал он гранильщику. – Ты – чародей!

Гранильщик, явно смущаясь, опустил зеркало, а Альба повернулся к выбирающемуся из волшебной каморки Бэнсону и проговорил:

– Непременно это нужно показать Симеону!

– А кто этот Симеон? – с отчётливой ноткой опаски поинтересовался гранильщик.

Альба подошёл к нему и, сделавшись строг, пояснил:

– Убийца, за которым мы гонимся, похитил ребёнка. Хотел вырастить из него свирепого пса. А когда я стал наступать его компании на пятки, он велел взять тонкий кинжал и прибить им ребёнка к дереву, пронзив его маленькую ладошку. Чтобы меня задержать. Вот этот мальчик и есть Симеон. Он здесь, с нами. И я хочу его с тобой познакомить.

– Ребёнок? – спросил не без трепета алмазный мастер, и в лице его что-то дрогнуло. – Конечно же, я покажу… У меня тоже были детишки. Три человечка…

– Почему это – были? – спросил Альба, быстро взглянув на нахмурившегося Бэнсона.

– Убили их всех. Разбойники ночью залезли в наш дом – и убили. Я был ювелиром, и довольно богатым. Так вот, они искали драгоценности в доме, да всех и зарезали – жену, детей, двух бабушек и прислугу. Меня спас случайный мой гость, остановившийся у нас на ночь новый заказчик. Это был сэр Цинногвер. Он выскочил из своей комнаты в одном нижнем белье, но со шпагой, и при мне заколол четверых негодяев. Но двое всё-таки убежали. Цинногвер мне обещал, что недолго они проживут без отмщения. Спустя месяц он нашёл их, привёз, и я их узнал. И он их повесил – ночью, на дереве в нашем саду, рядом с могилами моих близких. И я долго не помнил себя, а очнулся – вот здесь, и спаситель мой предложил мне жильё, еду и работу. Что держало меня в том чудовищном мире? Я решил, что нужно быть благодарным судьбе хоть за это – прожить остаток отмеренной жизни в уединении, занимаясь привычным для меня ремеслом. Цинногверу привозят откуда-то раз в полгода алмазы, тусклые камушки, довольно объёмный мешочек. Я их граню и шлифую, и превращаю в брильянты. Только работа помогает мне хоть на время забыть о моих детишках, жене и прочих убитых… 

Он замолчал, горестно глядя в землю, опираясь на своё зеркало в раме. Альба тронул Бэнсона за руку, вынул из скобы на стене догорающий факел и молча пошёл по тоннелю назад, в круглую тайную залу.

Здесь он взял новый факел из заготовленной Цинногвером связки, зажёг его и спросил у Бэнсона:

– Не можешь понять?

– Не могу! – горячо откликнулся тот. – Регент Ци – откровенный злодей. Почему же все здесь говорят о нём с такой неподдельной любовью! Оплакивают так искренне и так безутешно! Все, все! И хозяйка, и слуги, и этот несчастный гранильщик!

– Да, сказал задумчиво Альба, прохаживаясь вокруг хищной пасти люка. – Ты же не знаешь ещё истории этой хозяйки. Красивая девочка, правда? И честная, и добросовестная. Как и её родители. Семейная, наследственная черта. Регент случайно их встретил, а узнав их поближе, тотчас исполнил бесовский, чудовищный замысел. Семья обедневшего дворянина жила на окраине сада своего бывшего поместья, во флигеле [5]. И однажды ночью во флигель проникли убийцы. Они закололи четверых родственников девочки – дядю, племянницу, двоюродную сестру и её младшего брата. А девочку забрали с собой. Мать и отец остались одни – в разорённом и залитом кровью доме, в состоянии невыносимого горя и ужаса. Они были убеждены, что это злодейство совершил их новый сосед, богатый землевладелец, купивший за долги их основное имение. Он много раз предлагал продать ему ещё и флигель с садом, но глава семьи не соглашался. Тогда сосед, очевидно, нанял убийц. По счастью, в эту ночь мимо ехал одинокий путник, спешащий к заболевшей матери. Этот рыцарь-одиночка напал на тех из злодеев, которые остались искать в оцепеневшем и замершем доме припрятанное добро. Их было трое, и они связали родителей девочки и уже калили железо, чтобы ценой страшных мучений вырвать у них признание – где спрятаны предполагаемые фамильные ценности. Рыцарь заколол всех троих. Потом развязал стариков и поклялся им, что найдёт остальных убийц, предаст их заслуженной каре и освободит, если, конечно, жива ещё, их любимую дочь. И слово сдержал: спас девочку и привёз вот в этот свой маленький замок. Потом перевёз сюда и родителей, и скажи мне, добрый мой Бэнсон, где бы ещё он нашёл более преданных ему слуг? Теперь у него были надёжные хранители ценностей, верные и благодарные ему навсегда, беспредельно, до смерти. Казалось бы, страшное дело закончено. Но Регент Ци добавил ещё один штрих к бесовской картине. Он сообщил троим спасённым им людям, что больная мать, к которой он так спешил, умерла, его не дождавшись: ведь он был занят спасением девочки. И к их неиссякающей благодарности прибавилось ещё и неиссякающее чувство вины. Альба умолк, а Бэнсон, присев на какой-то бочонок, в крайнем недоумении расширил глаза, в которых метался тёмный огонь.

– Но, Альба, – проговорил он хриплым, недобрым голосом, – ведь история семьи девочки очень похожа…

– На историю семьи гранильщика? Конечно, похоже. Всё строго продумано и толково устроено – там и здесь. Ему нужен был ювелир, который бесплатно увеличивал бы его состояние и который был бы ещё и предан ему беспредельно.

– Значит, главный убийца – это сам Цинногвер?

– И он же – главный спаситель. С теми, кто нападал, с наёмниками, он договаривался, что они как будто бы будут убиты и должны упасть после короткой стычки. Он же, прекрасно тренированный фехтовальщик, всех заколол по-настоящему, насмерть.

– Всех – насмерть?

– Говорю же тебе, он очень опытен в фехтовании. В монастыре Девять звёзд своё дело знают. И лично мне известен только один человек, который смог простоять в поединке с Цинногвером почти четыре минуты. Это Томас Локк из Бристоля. Отчасти, конечно, потому, что клинок у него был для Регента непривычный.

Тут Альба дёрнул Бэнсона за рукав и добавил:

– Кстати, Бэн, об оружии.

Он подошёл к планширам и полкам с оружием и стал перебирать эти зловещие орудия смерти, пристально рассматривая качество ковки и остроту лезвий. Бэнсон сидел на своём бочонке, молчал, с горькой тяжестью в сердце осмысливал услышанное только что. Вдруг голос Альбы вывел его из задумчивости. Он поднял голову.

– Вот! – старый мастер протянул ему какой-то огромный, невероятный топор.

– Топор?! – недоверчиво-радостно сказал Бэнсон, протягивая могучую руку.

На длинное древко, заморское, чёрное, было насажено громадное двухлопастное лезвие, очень похожее на букву “Ф”. Бэнсон взял в руку этот двойной бердыш [6] и, сразу почувствовав грозную тяжесть, поставил концом древка на пол. Двойное, в две противоположные стороны обращённое лезвие оказалось на три ладони выше его головы.

– Посмотри, – сказал восхищённо Альба, – как придумано!

Он повернул топор древком к себе и показал, что на конце его, в футе от края, имеется плоский шарнир. И оконечный, в фут длиной черенок (с набалдашником на конце – для упора ладони) может поворачиваться и вставать под прямым углом к рукояти.

– Возьми черенок в руку, – предложил Альба, сложив конец древка на манер кочерги, – и раскрути топор над головой.

Бэнсон попробовал. Топор вдруг превратился в огромный, окруживший Бэнсона металлическим блеском, свистящий диск. Если бы кто-нибудь в этот миг попытался подойти к нему ближе, чем на три ярда, – тут же был бы разрезан надвое.

– Какое чудо! – воскликнул раскрасневшийся Бэнсон, опуская и рассматривая топор.

– А главное, – добавил, подходя, Альба, – только тебе по руке. Серьёзное оружие. В книгах видел, но что где-то подобное ещё сохранилось – не знал.

– Но как же, – спросил вдруг озадаченно Бэнсон, – его можно будет открыто носить? Нет, нельзя…

– Можно, – сказал уверенно Альба. – Мы попросим нашу юную хозяйку, и она сошьёт на него квадратный чехол, на котором будет изображён католический крест. Ты, таким образом, превратишься в странствующего монаха, немого, придурковатого. Ты холода не очень боишься? Нет? Тогда будешь ещё и полуголым. А своё могучее туловище обмотаешь веригами [7].

Тут Альба вытянул из пирамиды с оружием длинную боевую цепь со складной кованой “кошкой” [8] на конце.

– Это придаст твоему монашеству достоверности, а при нужде – такая цепь легко превратится в оружие.

Альба нагрузил Бэнсона добытым железом, сам набрал в мешок денег, и два охотника за сбежавшим убийцей отправились назад, к ждавшей их у дальней двери юной хозяйке этого странного и страшного замка.

ВСТРЕЧА НА КЛАДБИЩЕ 

В путь отправлялись на следующий день. А остаток дня предыдущего посвятили подготовке и сборам. Бэнсон молча паковал и увязывал выбранное Альбой снаряжение, а сам старый монах весь вечер провёл в разговорах с юной хозяйкой. Она, притихшая, с заметно похудевшим и тёмным лицом, сидела на краешке скамьи в обеденной зале, и рядом сидел маленький Симеон. (Она не выпускала из своих рук его ладошку с поджившим уже струпиком-шрамом.) Бэнсон, время от времени проходивший мимо, ухватывал обрывки разговора. Он понял, что Альба поручил заботу о малыше новой владелице поместья, и внутренне с ним согласился, считая, что с собой на столь опасное дело мальчика брать нельзя, здесь же забота о нём будет надёжной. Он слышал, что Альба передал в её владение все накопленные Регентом деньги и драгоценности. Слышал, как монах предупредил, что заново взвёл все ловушки в круглом подземном хранилище. Что отныне любой, пришедший как друг, должен сказать ей секретное слово – “Мастер Альба”. Если же он произнесёт лишь “Ци” или “Регент”, – пусть отправляется под болты арбалетов: это враг. И ещё – монах попросил разыскать в ближайшем селении человека с тремя лошадьми и разрешить ему пасти лошадей на Регентовых лугах.

Странная пара вышла ранним утром из ворот ухоженного поместья: полуголый, высокий, с цепями на теле, с бессмысленным лицом человек и невысокого роста монах в коричневом рубище с капюшоном. Полуголый юродивый [9] нёс на могучем плече длинный шест с чёрной квадратной хоругвью [10], на которой белел длинный прямой католический крест.

Они дошли до широкой реки.

– Теймар, – показав на неё рукой, сообщил Альба.

Здесь они почти под прямым углом повернули и двинулись по берегу навстречу течению, в сторону Лонстона.

Бэнсон не слышал многое из того, о чём говорил Альба с наследницей. Монах, умело удлиняя шаг до размера Бэнсонового, объяснил ему на ходу, что узнал от юной хозяйки, где находится человек, разводящий собак-далматинов, которых покупают вельможи для поездок в каретах. Этот человек тайно вывел новую породу собак – небывало свирепых и сильных, и продал десяток щенков в монастырь Девять звёзд. Этих щенков предполагалось увезти куда-то на юг, в местность с очень жарким климатом. Теперь туда же, по предположению Альбы, бросился прятаться сбежавший злодей патер Люпус со своей страшной командой.

– А этот собачник знает, в какое именно место? – спросил переставший на время быть глухонемым Бэнсон.

– Думаю, что знает, – ответил Альба. – Ему должны были об этом поведать.

– Но для чего?

– Для того, чтобы получить рекомендации, как правильно кормить и содержать щенков с учётом непривычного им климата.

– А нам собачник расскажет?

– Вопрос весьма своевременен, – кивнул Альба своим капюшоном. – Если всё то, что известно о нём, – правда, то с наскоку, я думаю, его не возьмёшь. Вытягивать признание пыткой – гадкое дело. Я стараюсь этого избегать. Поэтому мы поступим вот так: заявимся к нему с некой угрозой, что вроде бы знаем, что он где-то на скрытом участке поместья выводит собак, которые не дозволены специальной королевской петицией. И он попытается нас убить. Если я правильно представляю себе его образ, то не просто убить, а затравить этими самыми тайными псами. Да, и убить попытается только меня, потому что ты будешь глупцом, совершенно ничего не соображающим, всем довольным и очень послушным. Владелец собак попытается нас разделить, чтобы тебя оставить для себя, – как редкого работника. Бесплатного, сильного и неболтливого. Ты же, если только увидишь, что я сцепился с собаками, не вздумай бросаться на выручку, что бы тебе ни показалось. Я многих видел собак, и эти мне не в новинку. Вот так, а потом, когда я покончу с собаками, то дам понять, что готов сделать то же самое с их хозяином. Вот тогда-то он мне всё и расскажет. 

Какое-то время шли молча. Бэнсон думал о том, как изображать дурачка, немого и глупого. 

– Нам не долго идти, – сообщил Бэнсону Альба. – Наши знакомцы, кровавые люди, здесь, в Корнуолле, осели целым гнездом. Кроме имения Регента – этот вот собачий питомник, куда мы сейчас направляемся. Но существует и третья сторона местного тёмного треугольника. Это гнездо паука, который живёт за счёт нескольких десятков детей-попрошаек, “работающих” в порту и самом городе Плимуте. Я уже месяц знаю о нём, но побывать не сумел. Были дела, как ты мог видеть сам, поважнее. Не пойдём мы к нему и теперь, – нет времени. Но в Лонстоне мы посетим одного человека, который пошлёт письмо кому надо.

– Тот, кого мы посетим, – будет из Серых братьев? – осторожно поинтересовался Бэнсон.

– Да, – кивнул Альба. 

– А тот, кому пойдёт это письмо, – принц Сова? – продолжал проявлять догадливость Бэнсон.

– Разумеется, – подтвердил сурово монах. – И честное слово, для этого паука было бы лучше, если б к нему вместо Совы пришёл всё-таки я.

Бэнсон вздохнул, перебросил с плеча на плечо замаскированный топор и дальше шёл молча, думая о чём-то своём.

Они были в пути почти целый день, и двигались без остановок. Глядя на неутомимого, молча шагающего Альбу, Бэнсон всё больше убеждался, что для старого монаха вот так отшагать целый день и ни разу не остановиться для отдыха или чтобы напиться воды из реки – совершенно естественно. Но он был немало удивлён, когда понял, что спутник его знал, о чём сам Бэнсон, тяжело топая, думает. Когда (ближе к вечеру) перед ними показались далёкие очертания Лонстона, Альба сказал:

– Вот видишь. Ты тоже можешь осилить дневной переход безо всякого отдыха. Ты просто когда-то узнал, что человек, совершающий путь, должен время от времени отдыхать. Но стоит лишь сказать самому себе, что на деле – всё по-другому, как тут же переходишь как бы в иной мир и живёшь в нём, немного отличаясь от обычных людей. Когда будет возможно, я покажу тебе, что ты можешь идти без воды дней семь или восемь – то есть совершенно без воды, не имея и половины глотка.

– Как же это возможно?

– Тут трудно рассказывать. Нужно учить – демонстрируя.

– Но скажи хотя б в двух словах! Я думаю, что скоро продолжу поиски Тома, и если дела нас разлучат, – я хотел бы иметь представление…

– Хорошо, – кивнул Альба. – Случалось ли тебе когда-нибудь быть взволнованным так, что кожа становится плотной, как бы прохладной, и покрывается крохотными бугорками?

– Да, – подумав, кивнул в ответ Бэнсон, – случалось. Это может происходить от разных причин: от холода, от испуга или восторга.

– Именно так. Нужно хорошо запомнить это ощущение, такое вот состояние кожи, и нужно сказать себе, что доподлинно чувствуешь, как кожа стала плотной и шероховатой надолго, почти навсегда. И ты удивишься, какое-то время спустя обнаружив, что кожа утратила способность потеть и, кроме того, остаётся ещё и неизменно прохладной. Убеди себя, что несёшь на себе мягкий панцирь, – чужой, нечувствуемый. День на второй или на третий тебя, очевидно, станет мучить жажда. Не верь, что это от недостатка воды. Причиной мучения будет страх недостатка воды. Запомни. И, наконец, самое главное. По утрам, в низинах, на листья растений и на траву ложится роса. Один глоток предрассветной росы придаст тебе жизненных сил столько же, сколько хорошая кружка самой чистой воды. В росе есть что-то необыкновенное, это многие знают. Выпив таких глоточков пять или шесть, ты смело можешь идти полный день, не заботясь о том, встретишь ли в дороге источник. Идти даже в жару и без шляпы. И если ты в этом себя убедишь, то, даже встретив ручей, – равнодушно проследуешь мимо.

– А как быть с едой?

– Ну поешь, если встретятся, грибов или ягод, или листьев не горьких растений. Не для насыщения – а просто так. Медленно, как жуёт корова. Не ешь только мяса. 

За этими разговорами они незаметно дошли до будки караульного при въезде в город. Альба, сняв сумку с плеча, достал из неё какой-то свиток и протянул сонному, в красном мундире, солдату. Тот посмотрел, удивлённо свёл брови и проговорил:

– Проходите, конечно… Но всё-таки мне интересно, почему вы от входной платы освобождены?

– Мы на службе у бургомистра, – сказал ему Альба. – Я сопровождаю вот этого немого (и протянул руку в сторону полуголого, пыльного, с бессмысленным детским лицом стоящего Бэнсона). Это – новый магистратский палач.

Солдат мгновенно утратил сонливость, сунул бумагу назад, в руку скромного, вежливого монаха и поспешил в свою узкую будку.

Бэнсон, придерживаясь своей роли, молча следовал за монахом, ничему не удивляясь и ничего не спрашивая. Они пришли – не в приёмную магистрата, – а в самый обычный трактир. Здесь монах спросил ужин и две отдельные комнаты.

– Есть только одна, – сообщил на весь трапезный зал краснорожий трактирщик.

– Я не могу, – повёл плечом Альба, – спать в одной комнате с этим вот человеком.

– Он что, буйный? – снова почти прокричал трактирщик, с опаской оглядывая массивную фигуру Бэнсона.

– О, нет, – скромно ответствовал Альба. – Он – добряк, он без дела и муху не хлопнет. Просто спать вместе с ним – плохая примета: он – ваш новый палач.

Немедленно после этого нашлась и вторая комната, и был предоставлен обильный и даже изысканный ужин. А главное – этих двоих человек никто больше не потревожил – ни праздным вопросом, ни пьяным приветствием.

Ночь они просто спали, и ничего не происходило: монах не подавал никому никакой весточки, и ему в ответ ничего не присылали… наконец, ближе к ланчу, Альба, оставив в комнате вещи, зашёл к Бэнсону и вывел его из трактира. Они вышли и медленно двинулись через город по узким улочкам, окаймлённым канавами со специфической вонью старого города. Прошли последний квартал – и Бэнсон, ступив на начало длинной, прямой, уходящей от города узкой дороги, понял, куда они направляются: вдали перед ними тихо и скорбно темнели кресты. Кладбище.

Здесь было пустынно. Один лишь кладбищенский сторож приблизился и поклонился.

– Здравствуй, брат, – сказал Альба, откидывая капюшон.

Блеснул огонёк в глазах сторожа, и лицо его порозовело. Он хотел было ответить, но что-то его удержало, и монах, улыбнувшись, продолжил:

– Это Бэнсон, мой друг, и по случаю – мой ученик.

Огонёк теперь выплыл наружу, и глаза сторожа засияли.

– Здравствуй, Альба! – сторож торопливо, пока монах к нему приближался, дважды склонился в глубоком поклоне, и они обнялись.

Обнялись, как люди почтенного возраста, мудрые и давно и прекрасно знакомые: истово, медленно, без порывистых жестов и похлопываний по спине. После этого сторож подвинулся к Бэнсону и сказал так же приветливо:

– Здравствуй, брат!

– Он не из наших, – тепло сказал Альба, – но от рождения чистый и совестливый человек. Он дважды встретился мне в кровавые, отчаянные минуты: первый раз в Индии, когда я выследил шайку Ци Регента, и второй раз – совсем недавно – лёг с разбитой макушкой у меня на пути, когда я гнался за патером Люпусом.

– Что?! – с выражением сильнейшего изумления на лице вскричал сторож. – Ты нашёл Люпуса?!

– Нашёл, но вот слегка отпустил. Он меня сбросил со следа, и я теперь здесь, чтобы след этот вернуть.

– А ты его видел? – спросил вдруг сторож у Бэнсона и быстро прибавил: – Патера Люпуса?

– Да, видел, – смущённо ответствовал Бэнсон, – но не разглядел.

– Видел близко?

– В трёх шагах.

– Вот, – сказал сторож, вытягивая палец вперёд-вверх и целясь им Бэнсону в грудь, – вот человек, который встретился с Люпусом – и всё-таки жив!

– Я оставил в трактире, – вступил в разговор Альба, – деньги и бумаги с кое-какими пометками. Передай.

Сторож кивнул.

– Всё – из логова Регента, – продолжил монах. – Теперь это наше место. Нужно только назвать моё имя хозяйке. И нужно говорить, что Ци был человеком прекрасным и добрым.

Сторож понимающе кивнул.

– В вещах моих, что в трактире, письмо для принца Совы, – продолжил монах. – Работа есть для него, и неподалёку.

– Кто-то мучит детей? – спросил озабоченно сторож.

– Да, собрал настоящую армию карманников и попрошаек. По слухам, жестоко наказывает тех детишек, кто денег мало приносит. Некоторых замучил до смерти.

– Весточку отправлю сегодня же. А ты на обратном пути к нам заглянешь?

– Наверное нет. Мы сейчас навестим поместье одного человека, что разводит каретных собак.

– Далматинов?

– Да. Но еще он вывел породу собак – охотников на людей, и продавал щенков для Люпуса, а тот – очевидно – владельцам рабов. Вот у него я и рассчитываю обрести потерянный след. А Бэнсон потом отправится в Плимут, и – в Турцию, друга спасать. Вот он, наверное, к вам заглянет. Передай с ним список последних событий и деньги – для Пантелеуса. Ведь на пути в Турцию не минуешь Магриба. Теперь всё. Прощай.

– Прощай, Альба, – с любовью и грустью в глазах откликнулся сторож. – Да хранит тебя Бог.

Бэнсон придержал свой топор, поклонился и следом за Альбой зашагал от кладбища к городу. К босым ногам его ласково липла тонкая дорожная пыль.

МОНАХ И СОБАКИ

Покинув кладбище, наши путники повернули на север и двинулись по почти пустынной дороге вдоль зелёных полей частных владений. И прошло совсем немного времени, когда Альба сказал:

– Вот оно, поместье Пёсьего папы.

– У него такое имя? – удивился простодушный Бэнсон.

– Нет, конечно. Это я его так назвал.

– Поместье его так близко от города…

– А ты думал, что на охоту за злодеями нужно ходить в далёкую даль? Не обязательно. Тёмные люди как раз очень часто живут в самом центре людских скоплений. Как и наш Пёсий папа – ему нужен простор для собак, но и чтоб город был рядом. В городе – его покупатели, его покровители и его куклы…

– Что это за куклы такие? – заинтересованно спросил Бэнсон.

– Да такие же тёмные люди, как и он сам, только помельче. Мелкие пакостники. “Папе”, видишь ли, нужно натаскивать псов на бегущего человека. А где его взять? Только в городе. В тюремных подвалах довольно часто встречаются неисправимые негодяи, о смерти которых никто никогда не горюет. Особенно – если такой негодяй, убегая от неприятностей, самим же устроенных, приходит в город издалека. Его ловят и сажают в подвал. Тогда Пёсьему папе посылается весточка, он едет к тюрьме – обязательно ночью – и выкупает у стражников этого схваченного. Как правило, люди, позволяющие себе жить за счёт притеснений или ущерба, причиняемого другим, – эти люди от рожденья нахальны, сметливы и быстры. Их кости прочны, и мышцы работают безупречно. “Папа” их привозит к себе – и делает “куклами”. То есть одновременно игрушкой и мясом для своих крупных собак. Сильный и отчаянно цепляющийся за жизнь человек сопротивляется долго. Соответственно, псы так же долго резвятся.

– А что потом происходит с такой “куклой”?

– Всё, что останется после охоты и обеда собак, – добротного обеда, с азартом, с живой кровью, – “папа” закапывает где-нибудь на пустыре.

– Редкостный гад, – сказал задумчиво Бэнсон. – Городской прокурор его давно должен был повесить!

– Да? Но, во-первых, исчезнувшего человека не ищут, его как бы и не было. Значит, не было и преступления. А во-вторых, за подобных собак дают изрядные деньги, и будь уверен – часть этих денег отправляется прокурору. Стражники-то, что отдают из подвала беглых разбойников, действуют не сами по себе. А с тайного позволения кого-то из магистрата.

– Тогда нужно найти и того, в магистрате, покровителя “папы”!

– И убить?

Бэнсон смешался:

– Ну, не убить… Напугать… Предупредить… Остановить как-то!

– А что если прокурор не знает и даже не догадывается о происходящем? У него может быть совершенно легальный договор о способствовании этому “папе” в поиске крепких здоровьем бродяг. Для зачисления их в матросы на военные корабли. Может быть, даже с Лондонской печатью. И он даже думать не станет – за что “папа” отсчитывает его долю. Он оказывает помощь хорошему человеку, который трудится на пользу его величества Георга, и упрячет за решётку любого, кто станет этому хорошему человеку мешать. А из-за решётки – ты уже знаешь, куда отправляются неудобные люди. И совсем немногие знают, что ради своих доходов Пёсий папа предаёт людей страшной смерти. Трудно представить себе ужас, который охватывает человека, когда его пожирают заживо. Причём сам же человек изо всех своих сил продлевает страдания, убегая и отбиваясь. Какой бы он ни был преступник – он живой человек. Живой! Его родила мама, и Бог дал ему душу…

– Этого “папу” надо убить! – глухо вымолвил Бэнсон. – Почему ты не пришёл к нему раньше, если знал о нём всё это?!

– Потому, Бэн, что тот, за кем я спешу, страшней этого “папы” в тысячу раз. Есть вещи, которые ты пока не поймёшь, поэтому поверь на слово.

Перед ними уже маячили стены обширных строений, и остаток пути до них двое путников проделали молча. Бэнсон, оправив цепь, незаметно для самого себя стал ожидать внезапного появления грозных псов. Он ухватил покрепче топор. Взгляд его стал цепким и быстрым.

– Напрасно настраиваешься, – обронил вполголоса Альба. – Всё, что ты должен делать сегодня, – жевать, слушаться и улыбаться. Что бы ты ни увидел. Поверь, это будет достаточно трудно.

Добрались до длинной высокой стены и пошли вдоль неё, к обозначенному воротами въезду в поместье.

Стучать не пришлось. Едва они подошли к воротам, как в них бесшумно открылось окошечко, за которым обнаружились два внимательных глаза привратника.

– Кто и зачем? – бросил привратник, видимо, свой привычный вопрос.

– Покупатели, – так же коротко вымолвил Альба.

Послышался лязг, затем хорошо знакомый Бэнсону шелест на совесть смазанного железа – и створка ворот немного приоткрылась. Альба мягко скользнул в узкий проём, Бэнсон же, входя в роль, ухватил толстенную, обшитую скобами створку и дёрнул её на себя. Придерживающий её с той стороны человек едва не вылетел вслед за ней. Бэнсон поймал его, подцепил за пояс всей пятернёй и внёс обратно. Затем с такой силой захлопнул ворота, что только железные скобы не дали им развалиться. С крыши стоящего в отдалении дома сорвалась, хлопая крыльями, галка.

– Эй! – испуганно вскрикнул привратник, и из дома вдруг выскочил ещё один – высокий и крепкий, торопливо сметающий крошки с жующего рта.

Он подходил быстрым шагом, и в руке его была дубинка – тяжёлая, толстая. За спинами пришедших лязгнул засов, а человек с палкой, приблизившись, грозно спросил:

– Зачем вы шумите?

– Не сердитесь на него! – виноватым и заискивающим тоном сказал Альба. – Он дурачок. Но очень послушный и добрый. Он сопровождает меня.

– Где ваше рекомендательное письмо? – протянул свободную руку подошедший.

– Мы без письма, – торопливо забубнил монах, – наш настоятель желает приобрести пять каретных собачек, он дал мне денег и он, наверное, вовсе не знал, что нужно ещё и письмо…

– Собаки заказаны и расписаны на полгода вперёд, – сказал человек, опираясь на палку, – даже те, что ещё не родились. Так что…

Он сделал выпроваживающий жест свободной рукой, и привратник послушно и торопливо завозился с засовом.

– Бу-у! – вдруг проревел, улыбаясь, Бэнсон.

Он откинул, прислоняя к воротам, свой топор с бутафорским крестом и, поймав человека в объятия, ласково его сжал. Тот хрюкнул, лицо его побагровело.

– Он очень добрый, ваша светлость, – забежал сбоку Альба. – А вы особенно пришлись ему по душе! Это потому, что у вас тоже очень доброе сердце!

Из выпученных глаз обнимаемого выкатились стремительные крупные слёзы. Лицо его из багрового сделалось почти чёрным.

– Хорошо, хорошо, – сказал Бэнсону Альба, присюсюкивая, как с ребёнком. – Мы поздоровались, теперь отпусти.

Бэнсон, звякнув цепями, развёл в стороны руки. Человек, выронив палку, мешком свалился на землю. Альба, помогая ему приподняться, скороговоркой продолжил:

– Настоятель дал хорошие деньги, это большие деньги, и что с того, что у нас с собой нет письма? Нам бы только поговорить с хозяином, не знаем, к сожалению, его настоящего имени, а мы зовём его “папа”, может быть, он, в знак уважения к настоятелю, продаст пять собачек? Ну, четыре? Ну, три?

– Что там такое? – раздался вдруг отдалённый голос, и в раскрытом окне дома показался некто в халате и малиновом, с кисточкой, колпаке.

– Они за собаками! – закричал предусмотрительно отбежавший привратник. – Без рекомендательного письма, монах говорит, что принёс деньги, а тот, с цепями, – похоже, придурок и псих!

– Я никого не жду! – крикнул своим людям обладатель малинового колпака. – Нет рекомендации – не о чем разговаривать. За ворота их!

Альба вдруг выпрямился и ровным и сильным голосом произнёс:

– Хорошо, что ты дома. Потому, что поговорить как раз есть о чём. Например, об исчезнувших заключённых. Распорядись-ка впустить нас в дом. Или мне придётся поговорить об этом с прокурором, и не Лонстона, а Корнуолла!

Человек в окне замер. Прошла минута, и он, с усилием подняв руку, сделал привратнику какой-то повелительный знак. Тот поспешил к дверям, из которых незадолго до этого вышел жующий человек с дубинкой, отворил эти двери и, придерживая, стал ожидать, когда гости пересекут двор и поднимутся в дом. Затем он, прижимаясь к стене, обогнал их и заспешил по коридору, показывая, куда нужно идти. Он привёл монаха и его спутника к толстому “папе” и поспешил назад, очевидно, чтобы помочь уковылять со двора обладателю палки.

– Вот и ты, Пёсий папа, – сказал с ноткой усталости в голосе Альба. – Вот и ты.

– Кто ты такой, оборванец? – растерянно и с явной ненавистью спросил толстяк в колпаке. – И кто позволил тебе меня обзывать? Какой я тебе Пёсий папа?

– Тебе не нравится твоё новое имя? – поинтересовался монах. – Но ты не можешь отрицать, что подобрано оно точно. Ты не кто иной под этим небом сегодня, как злой отец искалеченных псов. Я же – тот, кто пришёл поговорить с тобой о пропадающих заключённых. Сядь. От разговора зависит остаток твоей тёмной жизни.

– Какие пропадающие заключённые? – “папа”, недобро оскалившись, сел на стул у окна.

– Которых ты время от времени забираешь из острожных подвалов в Лонстоне.

– Ну и что?! Да, забираю! У меня есть патент от военного флота!

– Я так и предполагал. Но я не пришёл бы сюда, если бы сам доподлинно не проверил, что ни в одно адмиралтейство ни одного порта Британии ты не прислал ни одного моряка. Ни приговорённого к каторге, ни вольного рекрута. А скольких ты взял из острога? Можешь не говорить, всё равно скажешь неправду. Где-то здесь, в твоём кабинете, вместе с деньгами обязательно лежат реестры продаж и покупок. Вот из них я и узнаю точные цифры. Пока я всего лишь предполагаю, что за последние неполных два года привезено сюда, в твоё родовое поместье, около тридцати человек. Вот тут, в сущности, и возникает тот единственный, главный вопрос, ради которого я и прибыл сюда: где эти люди?

Заводчик собак сидел неподвижно, уставив ненавидящие глаза на проклятого маленького монаха, который пришёл неизвестно откуда и, смотрите-ка, – рушит такую размеренную, такую прекрасную жизнь! Время от времени – было видно – он порывался что-то сказать, но усилием воли, или под гнётом растерянности, каждый раз себя останавливал. В помещении с высокими окнами повисло тягостное молчание. Наконец, в уме своём “папа” выстроил, на его взгляд, правильный, нужный ответ и довольно спокойно заговорил:

– Я так понимаю, что прокурорского предписания на следствие или обыск у тебя нет.

– Нет, – подтвердил Альба совершенно спокойно.

– Тогда скажи, кто интересуется моими делами – частное лицо или Британское королевство?

– Частное лицо.

– Лично ты или кто-то пославший тебя?

– Лично я.

Пёсий папа откинулся всем своим толстым телом на спинку затрещавшего стула и, меняя злость на лице на кривую улыбку, проговорил, выставив палец:

– Я так и знал, что ты – услыхавший случайную сплетню нищий монах-шантажист. Что тебе нужно? Денег? Скажи, сколько. Я, может быть, дам.

– Ты не понимаешь. Единственное, что мне нужно, – это ответ на короткий вопрос: где эти люди?

“Папа” вздохнул, удручённо потряс колпаком. Сказал скорбно:

– Ты, монах, что хочешь думай, но о чём ты толкуешь – я в ум не возьму. Надо денег? Я дам тебе денег. Просто так, из милосердия. Я даже забуду все те гнусные подозрения, которые ты мне здесь только что предъявил.

– А свои гнусные дела – ты тоже забудешь? Ты вырастил породу крупных собак. Ты продаёшь их рабовладельцам, на юг, на плантации. А перед этим обучаешь их охотиться на живых людей, используя купленных в Лонстоне заключённых. Всё это ты тоже забудешь?

Видно было, как “папа” вспотел. Он с усилием сглотнул, оттянул воротник. Но собрался с мыслями и, придав лицу выражение спокойное и безучастное, ответил:

– Ты, монах, просто сказочник. Я думал, что из вас двоих – один только головой болен. А оказывается – что оба! Какие рабы? Какие крупные псы? Я развожу далматинов!..

– Бу-у-у! – напоминая вдруг о себе, потянулся к нему со слюнявой улыбкой Бэнсон.

– Э-эй! – испуганно скрипнул стулом толстяк. – Эй, монах! Убери его от меня! Идиот! Костолом!

– Да он добрый, – ухватился за Бэнсонову цепь Альба. – Он только, по-моему, проголодался.

– Так накормим, накормим! – замахал руками хозяин. И громко крикнул: – Эй, кто там есть?

За дверью раздались шаги, кто-то открыл её, всунул голову. “Не привратник и не тот, которого я помял, обнимая”, – отметил про себя умело актёрствующий Бэнсон. А хозяин заглянувшему приказал:

– Отведи костолома на кухню! Накорми хорошенько!

– Иди, иди, дорогой, – показал жестами Альба, – там будет покушать.

Бэнсон, склонив в дверях топор с крестом, вышел за поманившим его человеком и потопал, демонстративно облизываясь, по гулкому коридору. Дверь осталась открытой, и он успел услышать ещё две фразы – “на дальнюю кухню!” (это его провожатому – тот, спеша впереди дурачка-костолома, согласно мотнул головой) и – “хочешь – ступай, обыщи всё поместье! Нет у меня крупных псов!” (это, конечно же, Альбе). 

Коридор увёл их куда-то вниз и незаметно сменился подземной каменной галереей. Дошли до узкого маленького проёма без дверей, и провожатый, посторонившись, пропустил Бэнсона вперёд, крича ему и показывая:

– Здесь низко! Голову не ударь! Пригнуться нужно, пригнуться!

Впереди, за проёмом – было видно – путь преграждала каменная стена, но пространство перед ней заливал неяркий солнечный свет, и Бэнсон, решив, что дальше будет поворот во двор, перехватил древко топора поудобнее и полез вперёд. Миновав проём, он распрямился – и понял, что нет здесь ни выхода, ни поворота. Свет же падал сверху, где вместо крыши виднелась массивная, из толстых прутьев, решётка. О том, что это ловушка, он догадался ещё до того, как за его спиной послышался глухой металлический лязг. Именно поэтому он спас для себя необходимую секунду – ту, чтобы не растеряться и не выдать себя. Повернувшись назад, он схватился за перекрывшие проём железные прутья и обиженно протянул своё “бу-у!”

– Вот так, костолом! – злорадно проговорил провожатый, отпуская торчащий из стены рычажок. – Посиди здесь, пока мы разберёмся с монахом. Тебя потом к собачкам отправим.

И убежал.

Бэнсон торопливо ощупал стены, пол и решётку. Сердце его колотилось, как сумасшедшее. В голове металась страшная мысль: “Альба остался один! Альба не знает!”

До решётки вверху – не допрыгнуть. Бэнсон быстро смотал с себя цепь, разъял лапы “кошки” – и с отчаянием сказал сам себе: “Ну зацеплю, ну долезу, – дальше то что?”

Вдруг в коридоре послышались медленные шаги – пока ещё отдалённые. Мысли мелькали, как огненные искры. Он намотал цепь на себя, сел у решётки и вывернул клапан на поясе. Вытащил несколько монет, стараясь, чтобы были преимущественно золотые. Разложил их перед собой, стал со звоном бросать то в ладонь, то с ладони.

В коридоре показался неторопко бредущий владелец дубовой палки. Эта палка была снова при нём, а вторую руку он прижимал, болезненно морщась, к рёбрам, и глаза его были недобрыми.

– Не соврали, сидишь! – тихо и радостно прошипел он, приблизившись. – Ну что, сало собачье…

Тут взгляд его пал на монеты, и выражение лица мгновенно переменилось.

– Хороший, хороший, – промямлил он, словно младенцу. – Дай их мне! Сюда! Брось!

Отставил даже свою палку, обе руки вытянул к Бэнсону – но издали, не приближаясь.

– Бу-у?! – сдвинул брови Бэнсон и поднял монетку.

– Да, да! Брось её мне! – И показал, как нужно бросать.

Бэнсон неуклюже завёл руку за голову и бросил. Человек, охая, торопливо присел и взял её в руки. Поднёс ко рту, попробовал её твёрдость на зуб. Золото!

– Дай ещё!!

– Бу-у!! – как будто радуясь внезапной игре, закричал Бэнсон и швырнул сразу несколько.

Одна упала чуть ближе к решётке, и человек, опасливо смерив взглядом расстояние до сидящего – “нет, даже если всю руку высунет – не достанет”, – подобрался к ней – и снова на зуб… Он смотрел в этот миг только на золото и не заметил, как тот, за решёткой, неслышимо встал, сдёрнул со своего шеста чёрный квадрат с белым крестом и просунул сквозь решётку появившийся вдруг в его руках огромный блестящий топор. Опомнился, только когда топор нижним остриём зацепил его плечо. Не понимая ещё, что происходит, любитель случайного золота стал хвататься руками за камень стены, но, поддавшись обессиливающей боли, почти подбежал вплотную к решётке. Бэнсон схватил его руку, сжав, как клещами.

– Как открыть – знаешь? – тихо и очень разумно спросил “идиот”.

– Знаю… Да… – прохрипел, стремительно покрываясь мертвенной бледностью, человек.

– Где рычаг?

– Там… В стене!..

Указал, не оборачиваясь, дрожащей рукой.

– Молодец. Не обманываешь. Сейчас пойдёшь и решётку поднимешь.

– Да… Да! Подниму, конечно! Отпусти! Обещаю!

– Сейчас отпущу. Сядь на пол.

И потянул его, недоумевающего, книзу. Человек сел, а Бэнсон, втянув лодыжку его к себе, внутрь, быстро навернул на неё состроенную из цепи и кошки петлю.

– Теперь иди. Только бежать не пытайся. Дёрну за цепь – оторву ногу.

– Конечно, конечно… Я понял!..

Учащённо дыша, дотащился до рычага, поднял его вверх. Внизу, под решёткой, отчётливо щёлкнул замок. Бэнсон потянул её – и легко, без усилия, поднял. Остальное проделал в несколько быстрых секунд. Подскочил к отчаянно завизжавшему человеку, столкнул его голову со стеной. Человек смолк и обмяк. Бэнсон, разорвав на нём одежду, стянул обрывками руки и ноги, замотал накрепко рот и втащил в опустевшую западню. Снял цепь, смотал её на поясе, защёлкнул решётку и побежал.

Казалось, вздрогнул и оцепенел весь громадный каменный дом, когда в недрах его заметался полуголый и лысый, с тяжёлым и длинным двухлезвиевым топором рычащий от ярости человек. Он бежал, звякая цепью, рвал на себя или распахивал попадающиеся двери – и искал хоть кого-нибудь, кто сказал бы ему, где сейчас старый монах и где толстый, в малиновом колпаке, Пёсий папа. Смерть летела по коридорам.

И смерть отыскала свою тёплую вечную пищу. Они выбежали навстречу друг другу одновременно, в узком коридоре – Бэнсон и отчаянно спешащий незнакомый слуга. Слуга был достаточно далеко, шагах в десяти. Он нёс куда-то длинное охотничье ружьё. Встали с разбегу, как будто запнулись.

– Брось! – проревел Бэнсон, указав рукой на ружьё и склонив свой топор.

Беспомощный здесь, в коридоре, неуклюжий топор, которому не развернуться даже для слабого удара. И слуга, в краткий миг оценив расстояние, выставил перед собой длинный ствол, дрожащей рукой взвёл курок – и выстрелил. Принужденный ослепляющим страхом к стремительным действиям, он нажал курок сразу, не сделав промежуточного движения: не бросил щепотку пороха на курковую полку. Поэтому курок клацнул впустую. И в ту же секунду в грудь ему со страшной силой ударил прилетевший из глубины коридора топор. Бэнсон, едва уловив начало движения ствола, сделав длинный шаг, запустил топор вдоль коридора, на манер копья. Слугу отшвырнуло назад, и он сел, разбросав ноги, разрубленный почти пополам. Вылетело из рук и встало торчком искалеченное, с отбитым курком, сверкающее, хорошо смазанное ружьё.

– Где монах, – проревел, подбегая, Бэнсон, – и где твой хозяин?

Вопрос его остался неуслышанным. Он понял это, как только выдрал из обмякшего тела топор. Тогда, отчаянно застонав, он припустил что было силы назад, туда, куда направлял торопливый свой бег несчастный оруженосец. Мелькали двери, комнаты, коридоры – и никто, никто не встретился на пути, а это могло значить только одно – что все собрались где-то там, вокруг одинокого Альбы.

Обливаясь потом и часто, по-собачьи, дыша, он нашёл, наконец, выход из дома. На уровне третьего этажа. Выбежав на террасу, он спрыгнул с неё на гребень стены – и застыл, замер на ней, бросив один только взгляд вниз, на землю. Там, в самом центре большого двора, стоял, сбросив с головы капюшон, мастер Альба. А в поднятую в углу двора дверцу вымётывались и неслись стаей стремительных мотыльков кажущиеся маленькими отсюда мордатые белые псы.

Они вырвались в знакомый двор для знакомой кровавой игры, и со знакомым грохотом опустилась сзади тяжёлая дверца, и так же, как много раз до этого, за дверью раздался пронзительный свист их хозяина. Вот только “кукла”, стоящая во дворе, оказалась испорченной. Она напрочь сломала игру. Все и всегда, едва выскакивала к ним стая, поворачивались и бежали – и здесь, во дворе, где убегать, в общем-то, некуда, и в поле, на огороженном пустыре, где были кусты и деревья. А вот эта “кукла”, в коричневом, бросилась к ним навстречу! Лёгким скоком, разметав в стороны руки. В одной из них вдруг сверкнула под солнцем железная гнутая жёлтая лента. Передние собаки оседали, тормозя торопливо, а задние, не успев увидеть, в чём дело, наскочили на них и все смешались в кучу. “Кукла” влетела в самую середину свалки и затанцевала в стремительном, частом вращении. И в каждом повороте мелькала бросаемая сверху вниз золотая весёлая молния. Эта молния издавала частый короткий посвист, которому немедленно вторили наполненные болью и смертью собачьи гаснущие голоса. Мгновенно в середине стаи образовалась проплешина, а затем – и округлое пустое пространство. Золотая змея перестала доставать до успевших отпрыгнуть собак, и вот тогда “кукла” сделала так, как было нужно сделать сначала: она бросилась через двор в дальний угол. Уцелевшие псы, штук пять или шесть, бросились её догонять, а на месте страшной и неожиданной пляски остались лежать восемь белых разрубленных тел. Отчаянно закричал, приникнув к окошку в двери, Пёсий папа, и захлебнулись воем спешащие псы, взведённые до крайности запахом крови и присутствием страшного зверя. А тот, подпустив их почти что вплотную, вдруг прыгнул на стену и сделал по ней пару шагов, и, оттолкнувшись, перевернулся в воздухе, и приземлился на ноги за спинами налетевших на каменную кладку собак. Засвистела золотая змея. Две собаки выскользнули по бокам, а вот четыре остались лежать здесь, в углу. В этот угол, откинув ногой ещё живую визжащую тварь, встал маленький человек, ступил на полшага вперёд и ленту-змею приготовил к удару. Двое псов, вернувшись, с остервенением плясали перед ним, хрипели взахлёб, роняли пену с клыков, пружиня на мускулистых подрагивающих лапах. А коричневый человек вдруг стал тоже плясать перед ними! Он делал прыжок навстречу хрипящим от невиданного напряжения собакам – они отскакивали, как обожжённые, – он возвращался в свой угол, и они прыгали следом, почти доставая его своими клыками. Так затянулось надолго, и псы, дёргаемые уздой неустранимых рефлексов, метались в навязанном им ритме, стремительном и однообразном. Так они сделали тридцать или сорок скачков – и Бэнсон, замерший в изумлении на вершине стены, пропустил тот коротенький миг, когда человек, вместо привычного прыжка назад, сделал второй – вперёд, а псы по инерции прыгнули навстречу к нему, точно под двойной укус жёлтой проклятой змеи.

Завыл, будто разрубленный сам, Пёсий папа и, захлопнув окошечко, метнулся куда-то. Альба, не обращая внимания на визжащих, отползающих к стенам недобитых собак, подбежал к двери, осмотрел. Покачал головой, обернулся, окинул взглядом колодец двора. И вот только тут, поймав взгляд монаха, Бэнсон очнулся и вздрогнул. Он махнул сверху рукой и торопливо стал разматывать цепь. Разъяв “кошку”, он зацепил два её когтя за дальнюю кромку стены и сбросил цепь вниз. Альба уже взялся за неё рукой, как вдруг знакомая дверца поднялась и во двор снова влетели собаки. Голов двадцать, очевидно – последние, что оставались. Здесь были и подрощенные однолетки, почти щенки, и взрослые самки, а главное – четыре необыкновенно крупных пса чёрного цвета. Элита Пёсьего папы, новая ветка породы. Были ещё два с тигровым окрасом, тёмные по коричневому. Остальные – знакомо белые. Бэнсон готов был поклясться, что Альба вполне мог успеть влезть по цепи, но он развернулся и, в точности как несколько минут назад, бросился навстречу подлетающей своре.

Молодняк, с полдесятка, встретив густой запах крови и наткнувшись на трупы сородичей, бросился, поджав хвосты и скуля, вдоль стены. С Альбой встретились прежде всего передние, чёрные, и он именно на них бросил змею – но почти даром: сбитая с шага запахом крови стая не свалилась в кучу, как первая, а разбрызнулась в стороны. Только и достались змее – отрубленная лапа чёрного пса и два настигнутых белых. Бэнсон понимал – и видел, что понимал также и Альба, – дело тяжкое. С этой стаей так просто не справиться. Не раздумывая, он ухватился за цепь и, швырнув вниз топор, скользнул вслед за ним. Ладони и ступни обожгло, как огнём, и Бэнсон почти упал, больно ударившись пятками о твёрдую землю. Но уже неслись и к нему, и он, подняв топор, успел сделать главное: сложил конец древка под прямым углом и, отпрыгнув от стены, раскрутил топор над собой. Он мгновенно окружил себя невидимым сверкающим шелестом, и первая пара собак, набежав в этот шелест, в единый, блескучий миг лишилась голов.

– Бэнсон! – проорал мелькающий Альба, – руби ниже, по лапам! Туши вращение затормозят!

– Альба! – проорал в ответ немой “идиот”, – подмани их ко мне!

– Понял! Жди!

И Альба, припустив вдоль стены, собрал за собой длинную ленту преследователей. Затем, оттолкнувшись от угла, прыгнул назад и, срубив ещё одного, помчался к Бэнсону, прямо на его сверкающий круг.

– Подними! – крикнул он и, пав на землю, прокатился под лезвием.

И передовые в стае, преследующей его, один за другим, в четыре шлепка, всеклись в разрубающий удар почти невидимого свистящего диска. Задние, успев рассмотреть, рассыпались и остановились. Восемь псов, не считая тех, что трусливо выли в дальнем углу. Двое чёрных. Опасные, умные. Мощные груди, длинные лапы. Пасти огромные, словно капканы.

Встали в углу – рослый Бэнсон, вращающий свой страшный топор, и Альба, вплотную к груди – перед ним. Монах, подняв край балахона, вытер ладонью ребристую рукоятку меча. Вздохнул. Сказал, не поворачивая головы:

– Пару сюда затащу. Сам смотри, когда лезвие приподнять.

И, не дожидаясь ответа, стянул с себя балахон. Потом встал на четвереньки и подполз к краю свистящего лезвия. Древко со страшной силой проносилось над его согнутой мускулистой спиной. Взлаяв вдруг по-собачьи, он махнул в сторону псов балахоном, и в него тотчас вцепились – прочно, мёртвой хваткой. Тогда, растопырившись, как лягушка, пригибаясь под топором, он дёрнул хламиду к себе – и втащил под топор белого пса. Не ударом, а скользящим потягом протащил Кобру по горлу – и толчком ноги выбросил всхрипевшего пса наружу, к своим.

– Семь! – крикнул он, глядя на припавшего к земле, с разрезанной шеей пса – но оказалось, что “семь” было недолго.

В момент толчка топор приподнялся, и две передние собаки, чутко уловив открывшееся пространство, рванулись вперёд. Одна успела проскочить – и наткнулась горлом на Кобру, так, что остриё жёлтой змеи выскочило у затылка. Второй пёс проскочить не успел.

– Пять! – прокричал Альба, но топор, встретившись с серединой тяжёлой собачьей туши, резко замедлился, и монах, выскочив за край рассекаемого топором пространства, взмахнув клинком, тут же выкрикнул снова: – Четыре!

Полуголый, как Бэнсон, в полотняных коротких штанах, он побежал по двору, отводя в сторону Кобру, и двое псов, последние из чёрных, бросились вслед. С Бэнсоном остались тигровый и белый псы, и поодаль ещё отрывисто лаял чёрный, потерявший лапу в самом начале. Бэнсон не успел раскрутить топор до нужной силы, – тигровый, скакнув, прорвался за круг свистящего лезвия. Тогда, запустив топор влёт, в сторону белого, Бэнсон поймал прыгнувшего к нему пса свободной рукой – за горло, под челюсть. Держа тяжёлую извивающуюся четырёхлапую тушу его на весу, он окинул взглядом пространство перед собой. Альба вдалеке встал в углу – и привязал к себе чёрных псов проверенной, коварной игрой: прыгал то к ним, то от них. Брошенный наудачу топор своё взял: белый катался, пачкая кровью взрытую землю. Бэнсон быстро подошёл к топору, ногой поддел его лезвие и зажал вертикально между босыми ступнями. Затем перехватил второй рукой тигрового за заднюю лапу, выложил его в воздухе параллельно земле – и бросил на лезвие вниз. Он не заметил, – а если бы и заметил, то ничего бы не смог предпринять, – как чёрный, безлапый, припадая, нелепым скоком приблизился и в тот момент, когда руки Бэнсона рванулись с вывешенной ношей вниз, мотнул головой и сомкнул челюсти на Бэнсоновом бедре.

Хрипло охнув, тот схватил пса за чёрную голову и сделал единственно правильное, спасительное движение: вдавил большие пальцы до половины в собачьи брызнувшие глаза. От дикой боли пёс взвыл – и челюсти разошлись. Отшвырнув в сторону ослепшую тварь, Бэнсон поднял топор и заковылял в угол к Альбе. Но тот, заметив происходившее, сделал двойной свой прыжок, свалив при этом одного из нападавшей пары, и бежал что есть силы на помощь.

– Всё! – кричал, вытянув руку, хромающий Бэнсон. – Альба! У меня всё! 

Тогда монах на бегу развернулся к настигающему его последнему псу, и они заплясали друг против друга в цепкой связке стремительных, рваных движений.

– Ну где вы, проклятые гады!! – закричали вдруг за дверью. – Где проклятый Лион с ружьём?!

Голос был отчаянный, со слезой.

– Убит Лион! – отвечали ему. – А ружьё его – вот, не работает!

– Я столько лет их растил! Столько лет! – изнемогал за дверью Пёсий папа. – А эти проклятые… за десять минут…

Тут он вдруг приоткрыл дверь, свистнул и крикнул:

– Ко мне! Ко мне! Брось их, дурак, ты у меня последний!

Пёс, оставив Альбу, послушно метнулся на голос хозяина. Тот, пропуская его, приподнял тяжёлую дверцу, и Альба и Бэнсон бросились к ней – но нет, далеко, не успеть… Вдруг Бэнсон, приостановившись, поднял топор и, развернув его как копьё, бросил в дверь. И попал. Влетел топор в разверстую щель, так, что половина древка его осталась здесь, во дворе. Охнувший “папа” стал торопливо дверцу давить и притискивать, чтобы совпали петли засова – но топор не давал, и тогда он, наклонившись, схватил его и стал выталкивать прочь, за дверцу, а древко упиралось, царапало землю, и вот, почти вытолкнув топор из проёма, “папа”, видно, схватился за само лезвие и разрезал ладонь. Он вскрикнул – и тут Альба добежал до дверцы.

СТАРАЯ МЕТКА 

Полуголый, с коричневой кожей старик схватил древко топора и резко поднял его вверх. Этот рычаг вздел дверцу до половины. Бросив топор и выхватив Кобру, Альба скользнул, пригнувшись, в проём. Бэнсон, подбежав, рванул дверцу и поднял её вверх до конца. (Клацнула невидимая защёлка.) Вдруг в эту дверь навстречу Бэнсону вылетел бледный, с безумьем в глазах, Пёсий папа. Тяжким ударом Бэнсон сбил его с ног (а какое-то впервые явившееся ему чувство принесло уверенное знание того, что в ближайшие полчаса “папа” не встанет), наклонился – зашипев от боли в прокушенной ноге – за топором, – и поднял его. Очень вовремя. Навстречу ему, в пространство наполненного воем двора вылетел чёрный, с взрезанной шеей пёс. Бэнсон, качнувшись вперёд, просадил его широкую, мускулистую грудь навершиями окровавленных лезвий и, вскинув топор вертикально, поднял бьющуюся тварь над собой.

– Бэн, это последний! – сообщил, выглянув во двор, блестящий от пота коричневый Альба и, на секунду остановив взгляд, добавил: – Оторви у “папы” рукав, перетяни свою ногу – и жди; оставшийся молодняк не выпускай, а я быстро – к конюшне, чтоб никто не сбежал, а то гнаться придётся…

– Альба, там один связанный – в ловушке, в подвале, его не ищи! – прокричал вслед исчезнувшему монаху Бэнсон, и оттуда, из недр лабиринта “папиной” псарни долетел слабый крик: “Хорошо!..”

Прочертив широкий мах топором, Бэнсон сбросил обвисшего пса под стену и огляделся. Громадный, идеально ровный квадрат ристалища [11] завален телами собак. С десяток их, воя и задыхаясь, и обессиленно взвизгивая, пытаются куда-то ползти. Пять подрощенных однолеток сбились в дальнем углу и утробно ревут. Бока их трясутся, как будто изнутри бьют палками. “Папа” лежит на спине и, закатив глаза, со свистом и бульканьем дышит. Бэнсон подошёл, разорвал на полосы его прогулочный тонкий халат и наложил на прокушенное бедро широкую тугую повязку. Потом сел, привалившись спиной к закрытой двери, и стал ждать.

Ждал он долго. Прошёл почти час, когда за дверью послышались звуки присутствия кого-то живого. Бэнсон вскочил, встал в стороне, сбоку, и приподнял топор.

– Бэн, это мы! – раздался спокойный и такой знакомый Бэнсону голос.

Но во двор вышел не Альба. Появился привратник, бледный, трясущийся, за ним – тот, кто запер Бэнсона в ловушке, потом – хромающий, любитель случайного золота, владелец дубинки. И уже последним – неторопливый и бодрый, с внимательным взглядом, монах. Бэнсон встретил его широкой улыбкой. Посторонился, пропуская мимо себя троих пришедших, так как каждый был обременён громоздкой ношей: привратник тащил убитого неудачливого стрелка, коварный провожатый – ушат с водой, а любитель золота – скамью, – широкую, длинную.

Трое опустили на землю свои ноши и, отойдя к стене, встали кучкой немой и дрожащей. Альба прошёл вглубь двора, поднял и надел свой балахон с капюшоном. Спрятал под ним привычным движением Кобру. Вернулся и коротко проговорил:

– Ты (кивок в сторону помятого, болезненно сжавшегося владельца дубинки) – иди в дом. Неси сюда всё деревянное – стулья, шкафчики – что сможешь поднять. Ты и ты – соберите собак в одну кучу, в середине двора.

И, подойдя, взглянул пристально Бэнсону в самые зрачки. Сказал серьёзно и строго:

– Ну что, Бэн. Ну что. Молодец.

Подтащил к стене скамью, выставив её торцом к камню, показал жестом: “садись!” Бэнсон сел, привалившись спиной к нагретой стене, и Альба помог ему вытянуть вдоль скамьи повреждённую ногу. Снял повязку, осмотрел вспухшую рану.

– Пустяки. Мясо прокушено. Артерии целы.

И, наматывая снова обрывки халата, добавил:

– Хорошо, что собака. У них слюна имеет целебные свойства. Любые раны вылечивает. Видел когда-нибудь, как собака на себе раны зализывает? Неспроста. Любой охотник в лесу знает – поранился – дай зализать рану собаке. Затянется тотчас. Вот если бы тебя укусила кошка – это было бы скверно. Жди нарывов и воспалений. Так что, Бэн, поздравляю тебя.

– С тем, что легко отделался?

– Не только. Ты стал меньшую плату вносить за уроки!

Оба тихо рассмеялись. Альба поднял и протянул Бэнсону ушат. Тот взял и долго, с наслаждением пил. Окатил грудь и лицо. Потом монах попил сам – и, подойдя, вылил остатки на лежащего Пёсьего папу. Тот вздрогнул, замычал и открыл глаза. Сел, отполз поближе к стене.

– Встань! – сказал Альба.

Тот послушно стал подниматься, придерживаясь за стену.

– Двигаться можешь? Твои люди стаскивают псов в одну кучу. Ступай к ним. По большому счёту, эта работа – только твоя.

Спустя какое-то время в подчищенном дворе образовались два холма. Один – маленький, плотный – бывшие четверолапые охотники на людей. (Альба взял Бэнсонов длинный топор и, метая его как громадный трезубец, – вернее, двузубец, – добил всех собак, до последней.) Второй – высокий, громоздкий и неуклюжий: куча дерева, – мебель, доски… Этот второй, деревянный холм Альба поджёг. Четверо бывших работников псарни забросили на него трупы собак.

– Этого, может, тоже туда? – спросил Бэнсон, указав на тело стрелка.

– Нет, нельзя, – сказал назидательно Альба. – Его похороним. К мёртвому следует отнестись с уважением.

Затем он подозвал к себе четверых обитателей дома-псарни. Они, заметно дрожа, подошли. Альба вытянул Кобру – и немедленно их успокоил:

– Нет, я вас не убью. Только метку поставлю. Мне нужно на висках у вас, сбоку, вырезать памятный знак. Вы останетесь жить. Но если я или кто-то из тех, кто меня знает, застанет вас за каким-либо гнусным делом – пусть это будет хоть мелкая кража – вот тогда вас убьют. А сейчас подойдите. Метку я всё равно вам поставлю – или вытерпите, согласившись, или – на теле бесчувственном. Это понятно?

Первым, согласно и быстро кивая, приблизился странно довольный привратник. Склонил голову, зажмурил глаза. Монах тремя быстрыми взмахами рассёк височную кожу – два кровавых штриха легли обращённым вверх клином, как крыша над домиком, а третий – внутри них, снизу-слева – вверх и наискосок. Привратник выпрямился, зажал ладонью этот похожий на греческую букву “А” дарующий жизнь знак, отошёл. Ещё двое приняли грозную метку, покорно и молча. А вот Пёсий папа неожиданно озадачил. Он завыл, захрипел – пал на землю и пополз вдоль стены. Альба, быстро склонившись, схватил его за ногу, дёрнул назад. Посадил, прижав плечами к стене. Тот попытался его укусить, рванулся, отчаянно, дико визжа.

– Всё это напрасно, – сказал непреклонно – и как-то устало – монах. – Это моё правило для всех негодяев. Есть возможность не убивать – живите, но с вечной меткой. Так что ты потерпи.

Он сдавил горло “папы”, отчего тот, захлебнувшись, умолк, сдёрнул с него атласный, малиновый, домашний колпак, отвёл с виска волосы… И вдруг вскрикнул:

– Ах ты!!..

Бэнсон, не понимая, в чём дело, подошёл, посмотрел. На левом виске Пёсьего папы синели чёрточки трёх тонких, затянутых шрамов, сложенных в виде греческой буковки “А”.

Альба отпустил замолчавшего “папу”, отступил. Спросил тихо:

– Когда?

Белый, как полотно, оцепеневший “папа” с усилием вымолвил:

– Двадцать пять лет назад…

– Где это было?

– Здесь… В Плимуте…

– За что?

– Мы убили прохожего… Деньги его поделили…

– Вас было трое?

– Д… Да… Ты нас случайно увидел… Двоих ты… Это было ночью… А меня…

– Да. Я помню. Ты лично не убивал. Просто был в их компании и взял свою долю из денег убитого. Да, ты был предупреждён. Двадцать пять лет назад.

“Папа” всхлипнул. Прошептал, подняв руки:

– Не на-а-до…

– Ты правило знаешь, – устало произнёс Альба. – Если я оставлю тебя – я должен буду оставить других.

Он отступил ещё на шаг, отвернулся. Спросил, бросив через плечо:

– Сколько людей ты здесь закопал? Из тех, на которых натаскивал псов?

– М… Много… Четыре десятка почти… Они всё равно были смертниками… П… приговорёнными…

– Одно могу обещать тебе точно. Этот день ты ещё будешь жить.

Альба, морщась от едкого чада горящего мяса, сделал знак, и все слуги “папы”, и он сам, друг за другом, пошли сквозь проём поднятой дверцы. Альба и Бэнсон привели их в подвальную галерею, к той самой ловушке, и заперли за решёткой.

СЕРЫЕ БРАТЬЯ 

Доберись до погребов с провиантом, – сказал Бэнсону Альба, – плотно поешь, выпей вина. Потом постарайся уснуть. Я возьму лошадь и проскачу на кладбище. Серых братьев нужно позвать. Если я задержусь, то тот, кто приедет – не знакомый тебе, – должен будет назвать моё имя. Но, полагаю, я скоро вернусь.

Он вывел лошадь, взнуздал её, набросил седло – и стремительно ускакал.

Бэнсон стоял и смотрел ему вслед. Наконец, когда пыль, поднятая им, улеглась, он, тяжело опираясь на свой липкий от крови топор, пошёл по незнакомым пустым коридорам. Найдя кладовую, он немного поел и, действительно, выпил вина. Потом развёл огонь в очаге, поставил греть воду. Нога мучила его обжигающей болью, но он всё шагал, вызывая в себе какое-то странное удовольствие, возникающее от понимания того, что боль эту он способен превозмогать.

Тёплая нега вина обратила его в состояние сострадательной доброты, и он спустился к ловушке и принёс четырём меченым пленникам того же вина и огромный окорок с хлебом. Потом, миновав ряды клеток с безобидными далматинами, вышел в собачий прогулочный двор. Стараясь дышать редко и неглубоко, подбросил в огненную чадящую кучу нового дерева. Вернулся, принёс к воротам скамью, сел и стал ждать.

Он не успел очистить топор свой от подсыхающей крови, когда там, за воротами, послышался топот копыт. Выглянув в окошко привратника, он увидел двух всадников, а когда они въехали в распахнутые им ворота, он понял, что прибывших – трое: за спиной старого Альбы покачивался ещё один, невысокого роста седок.

Альба, спрыгнув с коня, протянул зажатый в руке пучок трав, сказал радостно:

– Нашёл по дороге! Сейчас буду твою рану лечить.

Два Серых брата, одетые в балахоны пилигримов, повели лошадей на конюшню.

– Я воду нагрел, – сказал Бэнсон. – Много. Можно помыться.

– Прекрасно. После такой вот работы вымыться следует непременно. Ведь ты понимаешь, что при этом очищается не только тело? Ты поел?

– Да, я поел. И этим, за решётку, отнёс.

– Тоже правильно.

Все вошли в дом. Через час они сидели на мягких диванах в роскошно отделанном кабинете, негромко переговаривались. Бэнсон, однако, из разговора мало что понимал. Он полулежал, ещё мокрый после купания, вытянув притихшую, со свежей повязкой, неподвижную ногу.

– Харон будет в Плимуте через неделю, – говорил Альбе приехавший с ним незнакомец. – Очень удачно. Вполне успеем всех четверых перевезти в Плимутский порт. Первого возьму с собой уже сегодня. Остальных – обычной эстафетой – через день.

Бэнсон стал засыпать. Сквозь дрёму он слышал, как привели снизу, из-за решётки, троих слуг Пёсьего папы и как Альба негромко, размеренно им говорил: “Очевидно, что об убийстве людей Пёсьим папой вы знали. Очевидно и то, что были ему в этом помощниками. Не зря ведь во всём огромном имении нет ни женщин, ни обычной прислуги. Лишних глаз опасались. По закону этого мира – убийца должен быть убит. Но вы не умрёте. Потому что Серые братья отвергают этот закон. Вас отвезут на далёкий необитаемый остров, своего рода тюрьму, где вы проведёте остаток жизни в одиночестве, в каменных кельях. Вас будут кормить и позволят общаться с природой. С птицами, с лесом. Туда тайно собирают со всего света зверей вроде вас. Уже много веков. Так заведено, и не мне этот порядок менять. До порта вас довезут усыплёнными, под видом пьяных. Так что бежать невозможно. Смиритесь”.

Затем в кабинет привели и усадили в углу бледного, потерянного хозяина дома. Бэнсон едва разлепил веки, взглянул – и снова откинулся в сладкую дрёму. Он ещё слышал, не вслушиваясь, как говорили о том, что “папу” тоже отправят на остров – и он будет жить. Что завтра приедет нотариус, и “папа” продаст дом, имение, псарню. Что разводить далматинов будет другой человек. Что сейчас “папа” должен отдать все свои счета, реестры, накопленные деньги, адреса и обязательства перед заказчиками. И что нотариусу он должен сказать, что уезжает купить плантацию на юге, в Америке. Носорог уже почти спал, как вдруг внятное, короткое слово подбросило его, уколов раскалённой иглой. Альба спрашивал:

– Куда из Девяти звёзд отправляли собак? В Адор ? Не слыхал. Что это за город?

– Какой Адор?! – глухо вскрикнул проснувшийся Бэнсон. – На Мадагаскаре?!

– Д-да, – отвечал испуганный “папа”. – Это город пиратов. Но на картах он не обозначен.

– Ты слыхал про него? – спросил быстро Альба.

– Да ведь письмо! – воскликнул Бэнсон, дрожа от волнения. – Помнишь, я говорил тебе, что Том написал письмо из Багдада? Там была строчка, что первого Малыша они спасли в пиратском Адоре! Восточный берег Мадагаскара!

Альба долго молчал, смотрел задумчиво. Качал головой. И вдруг светло улыбнулся:

– Как нас судьба друг с другом связала! Оборотни, что, от меня убегая, столкнулись с тобой, бросились прятаться там, на южных плантациях, куда отправили в своё время псов – охотников на людей. Письмо патера Люпуса я перехватил. Только не знал, где именно находятся эти плантации. Так что ещё долго, Бэн, наш путь будет совместным…

И Бэнсон не смог больше спать. Он хотел отправиться тотчас на побережье и сесть на первый же уходящий к югу корабль. Но монах его остановил.

– Рана должна хоть немного затянуться, – сказал рассудительно Альба. – Мне нужен здоровый помощник. Сам видишь, путь наш – не поле в ромашках. И даже завтра ты не пойдёшь сам, и даже не сядешь на лошадь. Ты поедешь в повозке, на которой повезут кого-то из меченых. Под видом пьяного. Снова станешь придурковатым юродивым. Отличная маска. И, Бэн, запомни. Самый короткий путь – не всегда самый быстрый.

ГЛАВА 4. ВОЛК И ВОЛЧОНОК

Потянулась томительная, бесконечная ночь. Бэнсон лежал в темноте, не закрывая глаз, искал призрачным взглядом далёкий таинственный город Адор. Наконец не выдержал, встал. Доковылял до “папиного” кабинета, где при свечах сидел за столом, заваленным деловыми бумагами, старый монах. Он поднял голову, приветливо улыбнулся. Бэнсон прошёл, сел в широкое низкое кресло. И попросил:

– Альба, расскажи мне, пожалуйста, как ты стал тем, кто ты есть. Ты ведь был маленьким? Тебя кто-то учил убивать? Почему даже такие могущественные люди, как Люпус, и Регент, и Филипп, – бывший палач, – безоглядно бегут от тебя, даже не пытаясь вступить в поединок. Ты – человек?

Альба отодвинул бумаги, кивнул. Всмотрелся в пространство перед собой и стал неторопливо рассказывать. Историю древнюю, долгую, страшную.

СГОВОР В ПОДВАЛЕ

Ровно в полночь в пригород въехал таинственный всадник. Имеется достаточно оснований для того, чтобы назвать его таинственным. Дело даже не в том, что одинокий наездник предпринял своё путешествие в весьма неурочное время – глубокой ночью, когда все добрые люди спят после дневных работ и вечернего отдыха и когда в лесах, на полях и дорогах могут встретиться только разбойник, не нашедший покоя мертвец или волк. Было во всаднике ещё кое-что по-настоящему странное. Некий секрет. И состоял секрет в том, что всадник был не один . На лошади, плотно прижавшись друг к другу, сидели два человека. Они накрылись длинным широким плащом, и так ловко, что любой взглянувший со стороны мог поклясться, что по залитой лунным светом дороге на сонной медлительной лошади едет один человек. Даже шляпа у них была одна – на том, кто сидел впереди. Второй же прятал голову у него за плечом.

Лошадь, медленно цокая, вошла в сонный пригород (всадник в шляпе бросил небрежно монету шатающемуся в полусне в своей будке караульному), повернула, повинуясь вздрогнувшей тонкой уздечке, в один из проулков. Потом повернула ещё раз. И вот, когда проезжали мимо одного из домов, тёмного, без малейшего блеска свечи в окнах, а потому совершенно неотличимого от соседних, таких же сонных и тёмных, человек под плащом, тот, что без шляпы, зашевелился, перебросил ногу и осторожно спрыгнул на землю. А лошадь, не сбив ноги, также мерно процокала дальше.

Всадник в плаще, вмиг “похудевший”, ехал, как будто ничего не случилось. Даже не повернул головы с нахлобученной на неё шляпой. Впрочем, шляпу он всё-таки приподнял – когда ему повстречался фонарщик. Вдоль главной улицы, рассекавшей город насквозь и уходившей дальше, в бескрайнее ночное пространство, через каждые семьдесят ярдов стояли невысокие фонарные столбы, на которых горели масляные светильники. От одного столба к другому, пристроив на плече узкую лёгкую лестницу, переходил фонарщик, который поправлял фитили, чистил стеклянные колпаки и подливал в горелки конопляное масло. Всадник поравнялся с ним и приподнял в знак приветствия шляпу. Фонарщик опустил к ногам деревянный цилиндр-колодочку с маслом, снял с плеча лестницу и поклонился. В полусонной его голове не появилось недоумения – кто это так безмятежно путешествует в столь неурочное время. В ней осталась лишь только приятная благодарность, что проезжающий господин поприветствовал его, незнакомого. Видно, хороший человек этот всадник.

А всадник так и уехал сквозь противоположный пригород в ночь, лишившись ещё одной медной монетки и не проявив себя больше ничем для нас интересным. А вот с тем, кого он незаметно оставил у тёмного дома, – дело другое.

Оставшийся без плаща и без шляпы таинственный человек перелез через невысокую изгородь и, пройдя по двору, очутился у двери. Он даже не постучал в неё, нет. Дверь, как только он встал на крыльцо, отворилась сама, как будто странного гостя здесь с нетерпением ждали. Он шагнул в её чёрный проём, и дверь, даже не скрипнув, затворилась за его спиной. Неслышно скользнула в своём плоском гнезде хорошо смазанная задвижка. Руку пришедшего нашла в темноте чья-то маленькая рука, и он послушно пошёл, влекомый ею, в глубь коридора. Шёл неуверенно, раскрыв до предела глаза, но всё равно ничего перед собой не различая. Они прошли коридор и стали спускаться вниз по ступеням. Пришли наконец в погреб, или подвал. Судя по гулкому звуку шагов, помещение довольно просторное.

– Он один? – спросил из темноты кто-то грубо, неласково.

– Один, – детским голоском ответил тот, кто привёл странного гостя. 

Тогда послышался скрип находящейся в отдалении дверцы и оттуда поплыли, качаясь, четыре горящие свечи в медном рогатом подсвечнике. Подсвечник поставили на обозначившийся в центре помещения стол, и ещё кто-то шёл со свечой, и он унёс эту свечу к стене и там с ней присел – и вдруг вспыхнул и стал разгораться огонь во встроенном в стену камине. Теперь в подвале было светло, и гость не спеша осмотрелся.

Обладателем маленьких рук и детского голоса был не ребёнок, а довольно красивая девушка в тёмном, с белыми розами платье. Взгляд у неё был острый, внимательный. Легко и быстро ступая, она прошла к столу и присела. У противоположного края стола стояли два человека. Широкоплечий, но невысокого роста, с недобрым лицом бородач и худой долговязый юнец с тёмными пятнами заживших фурункулов на длинной, с выпирающим кадыком шее. Пятна он, впрочем, не очень успешно, прятал под шейным, сомнительной свежести, полотняным платком. Юнец поклонился, и гость ему поклонился в ответ, а вот бородач даже не кивнул, а просто шагнул и сел. Стул скрипнул под ним. Явно задетый этой невежливостью, гость демонстративно поклонился ему отдельно, но и тогда медведеобразный невежа лишь махнул в воздухе оголённой по локоть тяжёлой рукой. В свете свечей мелькнула на стене тень от этой руки, громадная, с крючковатыми пальцами. Указательный палец на ней был наполовину короче, чем это положено от природы.

– Налей ему! – сказал девушке бородач и ткнул укороченным пальцем сначала в направлении стоявшего на столе большого кувшина, потом в сторону недовольно посмотревшего на него гостя.

Гость перевёл взгляд на юнца, и тот ужимкой дал понять – “ничего не поделаешь, он вот такой”. После этого оба присели. Девушка взяла один из медных стаканов, стоящих вверх донцами, перевернула его, налила из кувшина вина. Но гость решительно произнёс:

– Я выпью только после того, как закончится обсуждение дела.

На что бородач выставил над краем стола растопыренную пятерню, и точно в раскрытую эту ладонь девушка отправила наполненный стакан, запустив его по коричневой, в тёмных пятнах, давно не скоблённой столешнице.

– А я выпью сейчас, – заявил схвативший стакан бородач и, запрокинув голову, выпил.

Потом он ловко отправил стакан через весь стол обратно, сдвинул нависшие над глазами густые мохнатые брови и грозно продолжил:

– Ты, герр [12] покупатель, не жди от меня церемоний. Я не бюргер, чтобы раскланиваться. Я компракчикос [13]. Так что давай без манер. Ты заказываешь мне работу, я её выполняю. Кого для тебя нужно украсть? Мальчика или девочку? Красавца или уродку? Подробности важны. От них зависит цена.

Покупатель откинулся на спинку стула, сложил на груди руки и заговорил, нервно постукивая под столом носком башмака:

– Меня интересует конкретный ребёнок…

– Это удваивает цену, – перебил его компракчикос, снова вытянув перед собой обрубленный палец.

– Да я понимаю, – скривился с досадой его собеседник. – Сложная работа всегда стоит дороже. Но это ещё не вся сложность. Мне нужен сын весьма заметного человека.

Он замолчал в нерешительности и ещё сильней застучал башмаком, а компракчикос и девушка обменялись быстрыми взглядами: “заманчивая предстоит сделка!”

– Ну и кто же этот заметный человек? – включился в разговор тонкошеий юнец.

Покупатель наклонился вперёд и, понизив голос (как будто их кто-то мог здесь подслушать!), проговорил:

– Кристофер Альба…

– Ого! – выкрикнул бородач, не сдержавшись. – Украсть сына этого богача, хозяина Груфского замка! Это будет очень, очень дорого стоить…

– И ещё, – торопливо сказал гнусный гость, совершенно не обратив внимания на последнюю фразу. – Не украсть. А убить. Но убить так, чтобы никто об этом не догадался. Всё продумано. Возле замка протекает река. Мальчишку нужно в ней утопить. А на берегу оставить его одежду. Как будто сам утонул, от несчастной судьбы. Ему десять лет, он смышлёный и шустрый. Часто меняет одежду на простонародную, бедную, и убегает из замка к крестьянским детям. Так вот нужно, чтобы на берегу осталась не временная его грубая одежонка, а настоящая, дорогая. Исходя из этого и определите, пожалуйста, цену.

Он снова откинулся назад, достал из рукава белый тонкий платок, вытер нервной рукой шею и лоб.

Над столом повисло молчание. Юнец наклонился к компракчикосу, выслушал его взволнованный шёпот, кивнул, подошёл к девушке, пошептался и с ней. Потом – обратно, и снова к девушке, и так несколько раз. Гость в это время сидел, уставив взгляд вверх, в потолок, демонстрируя безразличие. Наконец бородач откашлялся (гость мгновенно впился взглядом в его неровно облитое свечным светом лицо) и проговорил:

– Мы возьмёмся. – И, сделав паузу, с почти неуловимой дрожью в голосе, сообщил самое важное: – Четыреста гульденов!

И теперь уже сам впился взглядом гостю в лицо. Тот, однако, совсем не ужаснулся величине суммы. Он медленно приподнял над столом правую руку, развернув кисть вертикально, и вопросительно посмотрел на компракчикоса. Тот медленно, весомо кивнул. Тогда оба встали, подошли друг к другу и соединили руки в пожатии – холёную, белую, пахнущую духами, выглядывающую из голландского кружевного манжета, и корявую, грубую, с отрубленным пальцем, обнажённую до локтя закатанным рукавом. Потом разошлись к своим стульям.

– Хорошее дельце, Беспалый! – весело воскликнула девушка.

– Не радуйся раньше поры, Малянка! Его ещё сделать надо, – остудил её компракчикос, но было видно, что сам-то он тоже нескрываемо рад.

– Однако, Беспалый, у нас же есть правило… – снова влез в разговор юнец.

– Да-да, – подхватил компракчикос, обращаясь к снова доставшему свой платок гостю.

– Помню, – махнул тот рукой с платком, – помню.

Вытер пот, засунул платок в манжет рукава, расстегнул пуговицы на груди. Принялся вынимать и бросать на стол тяжёлые кожаные мешочки. Вслух считал:

– Один. Два. Три. Четыре.

И затем застегнулся, но так неловко, что опытным глазам присутствующих стало понятно: четвёртый кошель у него – не последний. Хотя и удивляться тут не приходилось. Правило ему было известно: деньги – вперёд. Так что брать с собой нужно было с запасом.

– Ну а теперь выпьешь? – громко спросил Беспалый, приготавливая снова свою пятерню для поимки следующего стакана. – И добавил: – Теперь можешь не думать ни о чём. Мы ещё никогда никого не подводили.

– Это известно, – откликнулся заказчик. – Рекомендации у вас самые превосходные.

И потянулся к кувшину – сам, поскольку девушка и юнец были заняты: развязав шнуры у мешочков, они высыпали монеты на стол и, звеня, пересчитывали.

Прошло какое-то время. Давно опустел первый кувшин и затем – принесённый второй. Исчезли куда-то юнец и Беспалый. Малянка и гость сидели, обнявшись, пели какую-то песенку.

– Утро уже, – сказала Малянка, когда песенка кончилась. – Теперь только следующей ночью пойдёшь за ворота. Там тебя подберут. Тот же всадник. Ты слышишь меня? Понимаешь? А пока – ляжешь спать.

– Спать? – пьяным голосом спрашивал раскрасневшийся гость. – А ты ляжешь вместе со мной? Мне одному непривы-ычно…

– Там видно будет, – обещающе говорила девица, помогая отяжелевшему заказчику встать. – Ты мне расскажи-ка сначала про этого Кристофера Альбу. Говорят, он очень богат?..

Через час, в комнате наверху, она торопливо рассказывала:

– У Альбы только один сын. Он же – единственный его богатству наследник. Не считая племянницы, на которой недавно женился наш гость. Когда мальчик умрёт, его отца тотчас отравят, в свите уже есть подкупленный человек. Отец как будто не перенесёт смерти сына. И тогда всё, чем он владеет, перейдёт к племяннице, а значит, к её мужу. Вот как ловко придумано.

– Так выходит, что в нашем подвальчике спит будущий владелец Груфского замка? – восторженно хохотнул в свою бороду, блеснув глазом, Беспалый.

В волнении и азарте он принялся топать по комнате, бормоча что-то под нос. Потом повернулся к юнцу:

– Пойдёшь на болото. Скажешь брату – пусть мальчишку не топит. Одежду оставить, да, а самого – увезти надо. И спрятать. Когда наш заказчик станет Груфским наследником, мы ему мальчика и покажем! Тогда эти четыреста гульденов мы в окно выбросим. Малянке на пуговицы отдадим. Поезжай на болото, не медли!

Юнец, скривив губы в довольной улыбочке, вышел.

– Молодец! – повернулся Беспалый к девушке.

– О, я знаю, – лукаво улыбнулась она. И, подняв пальчик вверх, строго добавила: – Но ты уж про пуговицы не забудь.

НАСЛЕДНИК 

Владелец замка Груф рыцарь Кристофер Альба был весьма скромным и непритязательным человеком. Хотя если принять во внимание знатность его фамилии и военные рыцарские заслуги, то он должен был быть похожим на всех вельмож, волей судеб достигших подобных высот, а именно – властным, надменным, безжалостным. И уж конечно, знатоком наслаждений, которых достаточно в этом мире. Но нет! Ел он простую солдатскую пищу – здоровую, без гастрономических изысков (и повара держал соответственного). Носил одежду, лишённую вычурности – плотную, чёрную, недорогую. Никогда не притеснял своих вассалов и не обременял непосильным налогом крестьян, ремесленников и торговцев. За это все любили его – причём искренне, не напоказ. Единственное, в чём Альба был (впрочем, умеренно) строг – это в соблюдении издавна установленного порядка – в торговле, в сохранении урожая, в соблюдении мельничной очереди, в чистке конюшен, в содержании замка в чистоте и опрятности. Однако строгости-то ему проявлять и не приходилось – имеется в виду применение обычных в те времена наказаний – страшных, часто неизлечимо уродующих тело. Нет, это не было необходимым. Когда-то, ещё только вернувшийся с королевской военной службы, довольно молодой, израненный (а потому сильно хромающий) Кристофер продал соседу несколько своих нерадивых слуг. Просто продал, а не оборвал кнутом кожу, не прижарил на углях, не затравил охотничьими псами. Но вот сосед, однажды взявший новых, недавно купленных людей, в составе прочей свиты на оленью охоту, один раз въехал в болото, так, что конь его мгновенно провалился по брюхо. Поблизости не было ни деревца, ни кустика. Тогда тонущий сделал знак, что-то крикнул, и слуги его тотчас же затолкали в трясину перед конём этих несчастных и безжалостно затопили их. Конь, встав копытами на эту временную и ещё живую опору, вырвался из тяжких болотных объятий, а от бывших Кристоферовых слуг остались лишь громадные, бурые, жадно чавкнувшие пузыри. В замке об этом вскоре стало известно, и всякий разумный человек, от крестьянина до вассала, сказал себе – “лучше дух испустить, чем потерять такого доброго хозяина, как Кристофер Альба”.

И вот ещё странность: этот хромой рыцарь, как уже было сказано, не душил налогами земельный и ремесленный люд, и тот был если не явно доволен – то уж неизменно сыт. А значит, и больше имел сил на обработку земли. И обильнее был урожай, и скот имел больше приплода, и у самих людей чёрного сословия рождалось больше детишек – и в конечном итоге и сам владелец Груфского замка богател год от года.

Соседи же относились к нему с той меченой бесом завистью, которая очень плотно соединена с ненавистью. Потому, если бы они узнали, что владельцу замка и его маленькому сыну грозит смерть, они бы радостно затаились, и не только не оказали бы помощи, а даже и не предупредили. Поэтому затее новоявленного родственника, вероломного супруга Кристоферовой племянницы, а также злодейской шайки Беспалого был предопределён бесспорный успех.

В день, когда младшему Альбе исполнилось десять лет, он решил восстать против некоторых, как он считал, нелепостей в ритуалах его обыденной жизни. Его бунт был ужасающе дерзок, а требование, объявленное мажордому [14], выглядело невозможным. Мальчишка потребовал – ни много, ни мало – права самостоятельно одеваться. Сидя посреди своей громадной, всклокоченной, белой постели, он коротким и жёстким, перенятым у отца жестом пресекал попытки спального слуги подобраться к нему с чулками, паркетными, на войлочной подошве, туфлями и утренней длинной умывальной рубахой.

– Я сам! – негромким, но исполненным упорства голосом повторял он снова и снова и руку держал протянутой к этим утренним предметам одежды.

Слуга, с испугом на побагровевшем лице, спасал от него эту одёжку и глядел моляще на мажордома, а тот озадаченно взирал на мальчишку и лишь качал головой.

– Ваш отец, барон Альба, – говорил он время от времени, – не будет рад нарушению порядка, установленного им самим.

– Так сходи к нему и узнай, – сказал наконец юный упрямец, – можно ли мне одеваться самому. – И добавил: – Сегодня – и навсегда!

Мажордом величественно удалился. Обернувшись в дверях, чтобы прикрыть их тяжёлые створки, он поймал растерянно-вопрошающий взгляд слуги и дал себе мимолётную вольность: пожал нервно плечами.

Его не было почти час, и всё это время мальчишка сидел упрямо в постели, вытянув словно цапля, тонкие ноги, сложив на груди руки и поджав несговорчиво рот.

Мажордом прибыл. Встал посреди большой спальни, поставил ноги в позицию, положил руки на пояс.

– Его светлость барон Альба позволяет вам одеваться без чьей-либо помощи, – подняв глаза к потолку, проговорил он величественно и протяжно. И добавил: – Но одежда ваша должна оставаться прежней!

Маленький Альба, встав на четвереньки, довольным лягушонком запрыгал к краю кровати, а на последние слова мажордома лишь скорчил гримаску, выражающую небольшую досаду. Это требование – не носить свою неудобную, с бархатом и шнурами одежду, с подвешенной на грудь золотой трёхрядной цепочкой – он высказал ещё год назад, в день девятилетия. И, кажется, вот так же, сидя в постели. Тогда отец был непреклонен – но наследник и не расстроился. Он имел личный тайник – в углу гостевого громадного зала, где стояли собранные в человеческую фигуру древние латы. В этих латах, сзади, за спинной створкой кирасы [15] он прятал свою величайшую ценность: с изрядным трудом добытую одёжку мальчика из простого народа. Надев её, он мог смело нарушить некоторые запреты: мог бегать по замку (а в своём бархате с золотой цепью ему надлежало только ходить, причём неторопливо, с достоинством), мог пробраться на конюшню, или на кухню (где его узнавали, но ни разу не выдали), или даже – вот этого уже не знал никто – сбежать через одну из своих мышиных норок за стены замка, наружу, к реке. Туда, где он был принят в компанию местных, таких же, как он, малышей-оборванцев, вечно голодных и вечно счастливых, и где часами напролёт носился, как ветер, соревнуясь с друзьями в их незатейливых мальчишеских играх. И так же, как они, он был голоден, счастлив, и так же краснели от вольного воздуха его щёки и блестели наследственные, баронские, серо-зелёные глазки.

Так было и сегодня. Если вечером мальчика ждал праздничный ужин, – в меру торжественный, и не очень-то, кажется, вкусный, – то день он непременно желал провести на своё усмотрение. И не просто на этот раз поиграть с милыми его сердцу оборвышами. Ему предстояло совершить первое в своей жизни по-настоящему важное дело. Соответственно, и взялся он за это дело со взрослой серьёзностью, тщательно.

Дело было тайным. Пробравшись в библиотеку, он запер изнутри дверь на ключ, достал пузырёк с чёрной тушью, принесённое с заднего двора большое гусиное перо, лист бумаги и острый осколок стекла. Этим осколком он умело и правильно обрезал перо, заточил и расщепил аккуратненько его кончик. Затем осмотрел лист бумаги – фамильной, с гербом, сложил и оторвал половину. Обмакнул в склянку перо, осмотрел его, приподняв к свету окна, и на той половине листа, что была без герба, довольно ровным почерком вывел:

“Я, наследник Груфского замка, барон Альба-младший, приказываю замковому кузнецу взять мою золотую цепь, разрезать надвое, одну половину отдать мне, вторую расплавить, добавить олова наполовину и отлить цепь заново”.

Затем задумался на минуту, наклонился над листом и прибавил: “И всё сделать тайно”.

И, довольно кивнув, переписал текст этот набело – на второй, гербовой половинке. Письмо, однако, закончено ещё не было. Мальчишка, звеня цепью на животе, слазил в шкафчик, достал новый пузырёк – с красной на этот раз тушью, обрезал перо, очинил его заново и приписал под свежими, влажными ещё строками личную подпись: крупную красную букву “А” – в греческом начертании, из трёх штрихов, где два образуют как бы крышу домика, а третий помещается внутри этой крыши и проведён наискосок от нижнего кончика левого штриха к середине правого.

Он всё сделал правильно. Он исполнил всё нужное для того, чтобы сохранить предпринятое в тайне. Но ум десятилетнего мальчишки, не искушённого в делах скрытных и подлых, не мог противостоять взрослому – холодному, опытному и злому. Тот человек тоже всё делал тайно: отсматривал – когда и куда юркнул шустрый мальчишка, что именно спрятал в латах, в своём тайнике в рыцарском зале, когда, переодевшись в простую одежду, улизнул к кузнецу. Зачем улизнул – он знал уже, этот взрослый, один из доверенных слуг, подкупленный отравитель. Он наскоро прочитал черновик письма к кузнецу, спрятанный мальчиком в тех самых латах, вернул аккуратно на место и поспешил в один из внутренних двориков, маленький, густо заросший малиновыми кустами. Это было удобное место. Тихим шёпотом охая и чертыхаясь, он продрался через колючки, подполз к стене, вынул неприметный камешек из древней каменной кладки. За камешком открылась ровная и глубокая норка. Человек негромко кашлянул в эту норку, и почти тотчас из неё послышалось ответное:

– Здесь!

Тогда человек быстро проговорил:

– Сегодня, и скоро.

И снова ему внятно ответили:

– Мы будем готовы.

Потом человек выбрался из колючих кустов и, прежде чем отправиться по своим хлопотливым делам, вернулся в свою каморку и тщательно вычистил одежду щёткой из конского волоса.

Мальчик же безмятежно был занят своим. Он пробрался к кузнецу и отдал ему цепь и письмо. Тот, кивнув, строго погрозил ему пальцем:

– Если узнают – меня изжарят на моих же углях!

Мальчишка прижал руку к груди и твёрдо сказал:

– Вот здесь – кладбище, где будет лежать эта тайна.

И через три часа получил назад свою цепь – фальшивую наполовину, и остаток чистого золота.

– А могу я осторожно поинтересоваться, – спросил, вытирая пот, кузнец, – для чего вам, ваша светлость, это понадобилось? Не взялись ли вы, склонённые кем-нибудь из вассалов, играть в карты на деньги? Это дело, ваша светлость, очень опасное. 

Наследник светло улыбнулся и проговорил:

– О карточном плутовстве меня кое-кто просветил. В карты я не играю. А золото нужно одному мальчишке, там, за стеной. Сестрёнка у него заболела. Глаза и кожа сделались жёлтые. Так болели уже кое-кто по соседству, и их, опасаясь заразы, сожгли в страшном месте, которое называется “карантин”. Но однажды кого-то с такой болезнью вылечил лекарь, только дорого взял. Я обещал мальчишке, что плата лекарю будет, и повозку за ним уже отослали. Вот сейчас я вынесу золото, и сестра его не умрёт. Мне ведь цепь-то совсем не нужна!

– Но вас не пропустят! – смотрел на него изумлённый кузнец.

– У меня есть собственный ход! – воскликнул маленький Альба.

Он крутнулся на месте, махнул на прощанье рукой и упрыгал из кузни.

Он пробрался к тайному месту в толстой стене древнего замка и скрылся в низком и узком канале дождевого стока. В середине сток был перегорожен массивной решёткой, сквозь которую можно было лишь руку просунуть, но мальчик знал некий секрет. Он взял два средних прута и протолкнул их вверх, в тело стены. Пруты, оказавшиеся не посаженными на заклёпки, легко поднялись. Альба пролез сквозь образовавшееся отверстие, опустил за собой негромко звякнувшие ржавые стержни и поспешил за стену, к краю дождевого канала, куда звал его мягкий солнечный свет. Он вылез, выпрямился и на секунду прикрыл от яркого солнца глаза. В тот же миг чьи-то тяжёлые грубые руки схватили его, свалили на землю и быстро замотали лицо плотной тканью. Напавшие действовали умело. Туго стянули верёвкой руки и ноги, проверили – дышит ли нос. Затем один из них, встав на четвереньки, полез внутрь канала. Сопя, с трудом передвигая колени и локти, он дополз до решётки, где ему тотчас с другой стороны передали украденную из пустотелого рыцаря бархатную дорогую одежду.

Вечером слуги, посланные на поиски пропавшего Альбы, эту одежду нашли – на берегу речки, в месте безлюдном, укромном. Здесь же лежали башмаки и чулки, а также всем знакомая золотая нагрудная цепь.

“Утонул наш наследник!” – пролетела по замку страшная весть. Кристофер Альба распорядился готовить лодки – но время приблизилось к ночи, и решено было поиски тела начать ранним утром. Вот только утром старый Альба не встал. Он полежал в постели полдня, ни разу глаз не открыв, и умер. И в замке сказали: “Смерти сына не вынес”. И срочно послали гонца к племяннице Кристофера, теперь уже к единственной из всего рода наследнице.

БОЛОТО 

Альба лежал в полной темноте. Он знал, что сейчас – день, и весь поднебесный мир залит солнечным светом. Но на него что-то было наброшено – или войлок, или попона (пахло лошадью), и потому глаза его, изредка раскрываясь, встречали лишь ночной непроницаемый мрак. Лежал на земле, где-то в ложбинке или расщелине. Он слышал, что рядом с ним лежали и его похитители – они тихо переговаривались и, очевидно, так же, как он, были отделены от случайного взора плотной, теснящей дыхание, скрывающей драпировкой. Они ждали ночи.

Стиснув зубы, стараясь дышать медленно и неглубоко, похищенный наследник Груфского замка тоже ждал ночи – моляще, отчаянно. Он был туго стянут – не верёвками, а тонкими шнурами. При любом, самом малом движении и даже при дыхании шнуры ещё глубже впивались в растёртую кожу. Ему было десять лет, и он уже мог мыслить достаточно рационально. Он понимал, что мучения прекратятся только тогда, когда похитители повезут его дальше, следуя своему разбойному плану. А повезут, – понятное дело, – только в скрывающей всё ночной темноте. Тогда его развяжут и посадят на лошадь или заставят идти – это тоже неплохо, ведь и в этом случае с него снимут эту каболковую [16] паутину.

Но напрасными были надежды. Ночь пришла – и не принесла облегчения. Словно куклу, его вскинули на плечо (он, сдержав стон, скрипнул зубами) и припустили куда-то бегом. Альбе казалось, что у него с головы слезает кожа – так ему было больно.

Пробежали, – а потом быстрым шагом прошли, – больше мили. И вот впереди послышался тихий оклик и очень знакомый короткий храп: лошади. “Всё, – подумал, теряя сознание, Альба, – сейчас посадят в седло и перед этим, конечно, развяжут…” Но вышло хуже. Его бросили животом поперёк лошадиной спины и добавили “паутины” – притянули новой верёвкой, чтоб не упал. Когда лошадь тронулась, у мальчишки перед глазами крутнулись огненные круги, и он провалился в беспамятство.

Новый удар страшной боли вернул мальчишку в сознание: его сбросили с лошади.

– Сколько до утра? – грубым голосом спросил кто-то рядом.

– Почти час, – ответили ему после паузы. – Спи. До рассвета в болото не сунешься.

Прошёл этот час, и был он для Альбы – как вечность. Утренний сумрак высветлил чахлый лес, кочки, траву перед самым лицом.

– Ну, двинулись! – скомандовал кто-то. – Как там барончик наш? Что-то молчит. Гляньте. Он мёртвый – малого стоит.

Альбу подняли, встряхнули.

– Живо-ой! О, глазищами светит! Сердитый!

– Какой он к чёрту сердитый. После этакого перехода любой стал бы звать всех святых. Примолк, наверное, оттого, что обделался!

Кто-то подошёл, наклонился.

– Нет! Не воняет!

– Терпеливый какой. Ну, пошли.

“По болоту идти – теперь точно развяжут!” – в предельном отчаянии обещал себе Альба. Но нет. Рывком подняли с земли, вскинули на плечо. Казалось, теперь не беспамятство уже волочит его в страшную ватную яму, а потянула в свой вечно распахнутый рот сама смерть.

Очнулся он оттого, что кто-то лизнул его в пылающее лицо языком, шершавым и тёплым. Он разлепил веки, мутным взором всмотрелся в качающуюся перед ним собачью морду. Ещё не собака. Ещё, похоже, щенок.

“Княф!” – сказал щенок и подпрыгнул.

– Княф, – прошептал Альба неслышно и подумал: “Только вот – не до игры…”

– О, очнулся! – кто-то приблизился, с хохотом, перешедшим в сопение.

Присел рядом. Вцепился в волосы, потянул, заставив сесть. Бородатый. Глаза наполнены жутким весельем – бездушным и пьяным.

– Ну-ка, просыпайся! – хохотнул человек и, подняв Альбу над головой, швырнул его вниз и вперёд.

Мелькнули перед взором в кожаном плаще с наклёпками бородач, щенок – чёрный с подпалинами, полуразрушенная каменная стена – и в затылок и в спину ударило вязким, холодным и мокрым.

“Вода!” – понял Альба и, барахтаясь, вынырнул из сомкнувшейся на мгновение над ним бурой массы. Нет, не совсем вода. Коричневая болотная жижа. И ещё Альба понял, что на теле нет больше верёвок и что швырнувший его в болото Кожаный плащ оказал ему великую милость: разодранную во многих местах кожу вмиг охладило, и по телу прошла волна сводящего с ума облегчения.

– Долго не сиди! – смеялся стоящий на сухом краешке человек. – Пиявки присасываются быстро!

Альба не шевелился, наслаждаясь утолившей боль болотной прохладой. А когда встал – болото ему было по пояс – увидел, что он совершенно раздет и что верёвки сняты не все – одна, обвязанная вокруг запястья, тянется туда, на берег, а на плече у него, точно, висят две извивающиеся пиявки. Он сдёрнул пиявок – выступила бледная кровь – шагнул к берегу и, выйдя на сухое, снял с себя ещё четырёх маслянистых скользких змеек. Кожаный плащ железными пальцами сжал его шею и, ведя куда-то к стене, задумчиво проговорил:

– Тонкий ты. Ошейник как раз впору придётся.

И, доведя до стены, точно, поднял висящий на длинной цепи большой железный ошейник и обогнул его ржавые лапки вокруг Альбы на поясе.

– Плут! – крикнул куда-то за высокий каменный барьер, из-за которого поднимался вверх столбик дыма. – Неси клёпку и молоток!

“Так, это – Плут”, – подумал Альба, глядя на подбегающего костлявого малого лет двадцати, торопливо жующего и вытирающего поблёскивающий жир с подбородка. В руках у Плута были два молотка и кусок толстой проволоки. Он ловко продел проволоку в отверстия на лапках ошейника и, придерживая один молоток к ней вплотную, вторым этот металлический пояс умело склепал.

– Готово! – дёрнув за цепь, Плут взглянул на бородатого командира.

– Ладно, беги, – бросил тот и добавил: – Обжора!

Костлявый кузнец убежал, и ушёл бородач, постукивая наклёпками рукавов о наклёпки на кожаном поясе, а над стеной сбоку появилась чья-то, с кривым глазом, всклокоченная голова и проговорила:

– Вот ты и здесь. Будешь сидеть, пока наследник твоего папы не приедет в Груф. Потом мы за тебя возьмём много денежек.

И, захохотав, голова скрылась. 

Пришёл Плут. Притащил охапку соломы, черепушку с водой и кость с необъеденным мясом. Альба с жадностью выпил воду и взялся за мясо. Спустя полчаса вывернулся, смешно вскидывая лапы, из-за каменного столба чёрный щенок и подбежал к сидящему на цепи голому человечку.

– Княф! – сказал человечек и протянул щенку кость.

Тот, заурчав, здесь же лёг и заскрипел о неё белыми маленькими клыками. А Альба сложил аккуратно солому, сел, привалился спиной к стене и тихонечко, едва слышно запел.

ВОЛК 

Он сидел на соломе, сжавшись в комочек, обхватив колени руками, и пел песенки – одну за другой, все, какие только мог вспомнить. Щенок сидел рядом, привалившись к его боку лохматой башкой, и время от времени тихо поскуливал.

Альба интуитивно выхватил из всех возможных способов поведения самый целебный. Он без какого-либо усилия воли тянул к себе звуки той, только что рухнувшей, благополучной и радостной жизни, и звуками этими вычищал из себя картины происшедшего с ним в последние сутки. И когда приблизился вечер, кожа его утратила синюшную бледность, тело перестало дрожать, а из глаз исчез нездоровый лихорадочный блеск.

– Я – человек, – сказал он сам себе. – Я попал к разбойникам. Мне надо терпеть.

Щенок фыркнул и лизнул его в щёку.

Они так и уснули – двумя калачиками, тесно прижавшись друг к другу.

Пришло утро, потом полдень. Приблизился вечер. Щенок время от времени убегал за стену и там ему, очевидно, давали что-нибудь из еды. Об Альбе же словно забыли. У него не было даже воды, и к вечеру он жестоко страдал, с трудом ворочая во рту вспухшим сухим языком. Ночью пить хотелось так, что тело нескончаемо била крупная дрожь. Щенок скулил, тычась в мальчика влажным носом. Снова рассвело, и опять никто не вышел из-за каменного столба, обозначающего край стены. Чтобы хоть как-то уменьшить действие палящих лучей, Альба, волоча за собой длинную тяжёлую ржавую цепь, подполз к краю болота и опустил лицо и руки в прохладную бурую массу. Поднял голову, подышал – и опустил лицо ещё раз. Появилось заметное облегчение. Пересиливая опасный соблазн напиться этой нечистой, ржавой воды, Альба выполз на сушу. Здесь он увидел, что руки и грудь его облеплены дюжиной длинных пиявок.

– Пиявки, – сказал он себе, спокойно смотря, как они, стремясь побыстрее выкачать кровь, шевелятся и сокращаются.

Альба, потянув вместе с присосавшейся змейкой подавшуюся кожу, оторвал одну, поднял перед собой, сжав двумя пальцами.

– Пиявки, – снова сказал он. – Вот они меня едят. Тогда я тоже могу их съесть.

Он поднёс извивающегося чёрного маслянистого червячка ко рту – и неторопливо сжевал. Желудок, судорожно сжавшись, потребовал ещё. Тогда Альба стал снимать их с себя – одну за одной – и отправлять в торопливо работающий рот. Проглотил остаток, посидел мгновенье-другое и вдруг молча и радостно улыбнулся: “хорошо!” Немного притупился голод, и почти совершенно перестала мучить несносная жажда. В течение дня он ещё несколько раз ловил собственным телом пиявок и торопливо проглатывал их. Он совершенно не знал, что это – вполне сносная пища для организма, а также, – что при укусе пиявки в кровь попадают целебные вещества. Он просто спасал свою жизнь, используя подвернувшуюся возможность.

Но день всё-таки тянулся мучительно долго, и Альба старался занять себя всем, что только мог придумать его маленький мозг. Он растащил вдоль стены и оставил сушиться на солнце свою кучу соломы, которую изрядно вымочил щенок, вбегавший по брюхо в болотную воду, а затем весело прыгавший в их совместном гнезде. Кроме этого, Альба перебрал все звенья цепи и внимательно их рассмотрел – на предмет слабины или изъяна. (Нет, цепь была крепкой.) Потом он растянул цепь между двумя выступающими из стены камнями, навесил на неё рядок перегнутых вдвое пучков соломы и, состроив небольшую тень, прятался там в часы особенного зноя. Собрал кучку камней, не зная сам – для чего. Ближе к вечеру стал подумывать о возможности заготавливать пиявок впрок, на ночь, подвешивая их днём вялиться на солнце. И тут его размышления внезапно прервали.

Послышалась тяжёлая поступь, и из-за столба вышел кряжистый, с сильно отпущенной бородой человек. На нём была накидка из больших волчьих шкур – сшитая без всякого кроя, в один громадный лоскут, с вырезанным отверстием вокруг шеи. Он удивлённо уставился на худенького мальчишку, сидящего на цепи возле кучи соломы.

– А ты кто такой? – спросил человек и приблизился.

Альба молчал, повернув лицо в сторону бескрайнего пространства болота.

– Эй, ты слышишь меня? – толкнул его в плечо человек.

Альба стиснул зубы и отвернул лицо ещё больше в сторону.

– А-а-а, – понимающе протянул обладатель волчьих шкур и торопливо ушёл за стену.

Он очень быстро вернулся, и в руках у него был толстый, в зелёных пятнах лишайника сук. Человек подошёл, неторопливо примерился и обрушил этот сук на маленькую, отвернувшуюся от него голову. Альба упал на солому, пачкая её кровью, а тот, обросший, отшвырнул в сторону переломившуюся дубинку и спокойно ушёл.

Альба очнулся ненадолго, когда почувствовал, что щенок, жалобно поскуливая, вылизывает ему рану, но потом снова утратил сознание и так лежал до утра.

Утром он почувствовал, что его куда-то несут, а потом ощутил под собой подстилку из соломы – на этот раз более высокую, мягкую. Услыхав голоса, он приоткрыл глаза. Здесь, в широком каменном квадрате с неровными зубцами полуразрушенных стен, собрались несколько человек: уже знакомые – и Плут, и одетый в кожаный плащ с наклёпками, и ударивший его палкой, и – двое или трое незнакомых. Плут, добывая из голоса молящие нотки, оправдывался:

– Я сказал тебе про него, Волк! Я точно помню – сказал!

Но тот, к кому он обращался, – одетый в серые шкуры, – поднял длинную суковатую палку и, едва Плут успел отвернуться, с силой ударил его по спине. Плут взвыл и запрыгал.

– Это, – выкрикнул с яростью Волк, – за то, что ты не сказал о мальчишке. И он мог с голоду умереть. Пять тысяч гульденов он может нам принести! А Беспалый сказал, что и больше!

Потом он прыгнул вперёд и, дотянувшись, снова ударил Плута по разодранной коже спины.

– А-ах!! – завопил несчастный, выгнув спину, отбежал и, присев, прокричал из безопасной дали:

– А это-то за что?!

– Это – за то, что я сам мог мальчишку убить. Пять тысяч! За всю свою жизнь тебе не добыть таких денег!

Он снова сделал шаг – скорее пугая, и Плут, взвыв, вскочил и скрылся, протиснувшись в один из проломов в стене. Волк, опираясь на палку, подошёл к Альбе.

– Так ты, значит, тот самый барчонок! Хорошо. Будешь собакой. Когда я тебя буду звать – ты должен делать “гав-гав”. Ты понял?

Альба встал, звякнув цепью, взглянул исподлобья – упрямо, без дрожи. Тихо промолвил:

– Я человек.

– Ах ты… – Волк вскинул палку.

Худой тонкошеий цыплёнок стоял перед ним, глядя в упор, и не пытался заслониться.

– Эй, убьёшь! – крикнул Кожаный плащ.

Волк опустил палку, протянул удивлённо:

– Ах ты наглец…

И, подняв спереди шкуру, вытянул из-за пояса нож.

– Дай-ка я тебе глаз вырежу, – сказал с сумасшедшим весельем и сделал шаг. – Наследнику Груфа-то нужен ты сам, а не твои глазки…

– Эй, эй! – снова окликнул его Плащ, стукнув заклёпками. – А если без глаза его не узнают? Скажут – не тот!

– Тьфу! – со злостью сплюнул отвернувшийся Волк и спрятал свой нож. – Вина принесли?! – крикнул он, взмахнув голыми, торчащими из шкуры руками.

– Есть, есть вино! – торопливо ответили ему, вытаскивая из лежащих на земле узлов две, в оплётке, стеклянные фляги.

Все сошлись в круг, сели на чурбаки и на камни. Потянул дымком костерок. Альба, присев на солому, учащённо дыша, огляделся.

СТРАЖ РАЗВАЛИН 

Когда-то это строение было, очевидно, большим домом, расположенным на берегу озера или на острове. Затем озеро умерло, задушенное водяными растениями, и превратилось в болото – опасное, гиблое. Неизвестно, сколько веков стояла здесь, разрушаясь, эта усадьба, пока её не нашли разбойные люди. Нашли – и тотчас, разумеется, оценили её достоинства: близость к обжитому человеческому миру, – и в то же время укромность и недоступность.

В широкий проём когда-то больших парадных дверей, расположенный напротив стены, у которой сидел Альба, виднелось ещё одно помещение – тоже без крыши. Даже торцы вделанных в стены стропил, сохраняющиеся обычно очень долгое время, здесь сгнили и выкрошились. В этом помещении стояла рубленая бревенчатая клеть – на сваях, с каменным столбиком под полом: безусловно, фундамент печи. “Они, значит, здесь и зимуют”, – подумал Альба. Клеть, судя по цвету дерева, была поставлена лет сто назад, и поставлена, к слову, очень умело. Хороший плотник здесь потрудился, и, скорее всего, это была последняя в его жизни работа. При желании в клети могли разместиться человек шесть или семь.

Слева, в углу, – похожий на изрядных размеров гроб, – каменный короб с наклонной, из толстых брёвен, крышей. Низкий, с невысокой дверью. На брёвнах – толстая земляная подушка, схваченная зелёным ковром травы. “Это – погреб”. А рядом, у левой же стены, с двумя подпорками, длинный навес – от дождя. В правом дальнем углу – круглая башенка с ведром и верёвкой: колодец. Здесь же – очаг, и в данный момент вокруг него расселись, то и дело отмахиваясь от едкого дыма, местные обитатели. И немного поближе – по правую руку – пролом в стене, за которой, у края болота, два дня сидел Альба.

Сейчас же он находился на возвышенном, сухом месте, да ещё с целым стожком соломы. Цепь от его пояса уходит в дырку в стене, и там, за стеной, очевидно, надета на крюк. “Не отцепиться”. Возле соломы – какие-то кости “щенка кормили, наверное”, кусок грязной овечьей шкуры. Альба эту шкуру подобрал, растянул на соломе и этой же соломой старательно вычистил. Потом обернул её вокруг себя, заправив верхний край за железный обруч на поясе.

– Эй, ты что это?! – вдруг выкрикнул Волк, заметив, чем занят мальчишка. – Ты это зачем?

– Я – человек, – снова негромко, но с отчётливой твёрдостью сказал Альба.

– Да? – с оттенком иронии произнёс Волк и поднялся.

Он подошёл к Альбе, с упрямством уставившемуся ему прямо в лицо. Но бить не стал. Напротив, он принёс кусок хлеба и длинную солёную рыбину. Бросил в солому, вернулся к костру. Альба, подняв принесённое, сел, поудобнее примостившись к стене. Аккуратно объел рыбий бок, съел хлеб – весь, до крошки. Вторую половину рыбы поднял и пристроил вверху, на выступающем камне (про запас), а хвост и голову припрятал внизу (для щенка). Он делал эти запасы, справедливо считая, что от Волка всего можно ожидать, а до спасительного болота с пиявками теперь не дотянешься. Однако главарь разбойников продолжил являть чудеса. Он снова пришёл – и поставил на землю перед мальчишкой глубокий глиняный черепок, полный солёных груздей. Альба немедленно съел половину.

А через час стало ясно, что стоит за этой заботой. Волк принёс большую деревянную чашу – с водой. Но поставил её там, куда Альба не мог дотянуться.

– Ты теперь хочешь пить, – сказал Волк. – Сделай “гав-гав” и напьёшься.

– Нет, – сказал Альба. – Я не собака.

– Нет, собака, – с ухмылкой возразил ему косматый мучитель. – Ты теперь – сторож этих развалин. Должен лаять. И будешь лаять – пока за тебя не выплатят деньги.

– Не буду, – сказал мальчишка, отворачиваясь от воды.

– Дворяне! – вдруг послышалось от костра. – Они такие все гордые!

– Он будет лаять!! – в бешенстве Волк обернулся к костру. – Кто хочет пари? На пять золотых? На десять?!

– Ты проиграешь, – сказал рассудительно Кожаный плащ. – А денежки – не отдашь.

– Почему это проиграю? – с недоумением развёл руками Волк.

– Потому, что каболка его растёрла до мяса, а он даже не пикнул. Точно. Сдохнет, а лаять не станет.

– А почему не отдам?

– Да потому, что ты – это ты!

Сидящие у костра расхохотались.

– Даю слово Волка!! – вскинул к небу свои ручищи главарь. – И сто золотых монет! Против одной! До того, как за него внесут деньги – он будет лаять! Ну, кто?!

Кожаный плащ заложил руки за голову, потянулся.

– Слово? – заинтересованно проговорил он. – Ладно. Один золотой у меня есть. Готов поставить.

– И у меня есть золотой! – вдруг выкрикнул откуда-то из-за стены прячущийся битый недавно Плут. – Я тоже участвую!

– Сказано! – Волк хлопнул в ладоши.

Альба был обречён.

ЖИЗНЬ НА ЦЕПИ 

Он это видел и понимал, и, сжав своё маленькое упрямое сердце, готовился к самому худшему. Но, к его удивлению, ничего страшного не происходило. Шёл час за часом, а о нём как будто даже забыли. Все занимались своими привычными, как было видно, делами: уносили остатки вина в погреб, жарили впрок какое-то мясо, считали, позвякивая, монеты, спарывали с вынимаемых из дорожного баула одежд какие-то украшения. Плут, достав из колодца мутной воды, мыл посуду. Альба томился, слушая плеск, воображая живительную прохладу. Чаша с водой так и стояла на недоступном для него расстоянии. Щенок имел собственное корытце, так что он эту воду не трогал.

“Хорошо”, – сказал себе Альба и взялся за медленное, незаметное дело: стал вытягивать из кучи соломы тонкие пряди и сплетать их в один длинный жгут.

Когда пришла ночь, Альба, вытянув цепь на всю возможную длину и выставив ещё руку, забросил сложенный вдвое жгут за чашу с водой – и этой соломенной петлёй чашу к себе подтянул. И долго, растягивая неземное блаженство, пил. Маленькими глотками, каплю за каплей.

Выпил всё и в ночной темноте отполз так же на всю длину цепи, и легонько чашу отбросил – так, что она перевернулась. Утром всё было понятно: здесь постарался щенок.

Волк, ругаясь, наполнил чашу до края и, спросив у молча сидящего Альбы: “Будешь лаять? Не будешь?” – снова поставил воду, – в отдалении, на прежнее место. А из еды снова были лишь хлеб и солёная рыба. Но уже знакомым способом Альба достал ночью воду, и Волк утром с изумлением и яростью встретил его несломленный взгляд. Вот теперь заглянуло в глаза к мальчику Лихо. Волк схватил свою тяжёлую, с острыми корешками сучков дубинку, – и у Альбы, в отличие от костлявого Плута, возможности убежать не было. После первого же удара он свалился на землю и ничего больше не чувствовал. Очнулся же оттого, что кто-то лил на него воду. Лица склонившихся над ним расплывались. Лишь спустя полчаса он смог разглядеть лежащего возле колодца Волка – связанного, в бессильной ярости грызущего землю. Больше во дворике никого не было. Из-за соседней ограды доносились громкие голоса: очевидно, там совещались. Вот голоса смолкли, и все, кто там был, вышли к колодцу.

– Значит – так, – решительно сказал Кожаный плащ, приблизившись к связанному главарю. – Ты можешь убить мальчишку, но сначала выложи нам пять тысяч гульденов, которые мы в таком случае за него не получим. И ещё два раза по сто золотых монет, которые ты проиграл на пари. Всем ясно, что мальчишка лаять не станет.

Волк, рванувшись туловищем из стороны в сторону, сел, привалился к колодцу. Сплюнул в очаг. Сказал, закрывая глаза:

– Ладно. Барчонка больше не трону. Ждите пять его тысяч. А двести монет – ещё рано. Уговор был – до тех пор, пока его не выкупят. Время есть.

Подошедшие переглянулись. Пошептались о чём-то. Потом Плащ сказал:

– Хорошо. Двести монет подождут. Но если мальчишка умрёт и ты не выплатишь за него его выкуп, – мы тебя утопим. Здесь же, в болоте.

– А если он сам умрёт?! Сам если сдохнет, – то что же, всё равно платить?! Если сам, то при чём здесь я?!

– А ты посмотри на него, – склонившись, сказал Кожаный плащ. – Вот он, – едва жив. И ты хочешь нас убедить, что ты ни при чём?

Волк молчал, тяжело, со свистом, дыша.

– Значит, так, – подытожил Плащ. – Или даёшь обещание, – или в воду.

– Ладно, – сверкнув белками глаз, выдавил Волк. – Если сдохнет – пять тысяч за мной. А двести монет – подождать, надо подождать. Я всё-таки найду у него слабое место…

Сердце Альбы ничем не отозвалось на его угрозу. Он лежал на соломе, запрокинув голову и выставив вверх острый маленький подбородок. Он не знал, что мучитель его по странной прихоти судьбы превратился в заботливого опекуна. Волк кормил его с ложечки, поил специально подогретой водой. На ночь устраивался спать рядом, на такой же куче соломы, и спал чутко: товарищам его сейчас было очень выгодно, чтобы Альба перестал дышать. Наследник Груфа не знал и того, что они тайно кинули жребий – кому из них под крылом ночной темноты осторожно его придушить, чтобы утром потребовать оговорённые пять тысяч. Но хрипящий от бессильной ярости Волк очень, очень старательно его сторожил.

Целую неделю Альба не вставал на ноги. По ночам он почему-то обретал полную ясность сознания и смотрел больными глазами на яркие звёзды. Он медленно гладил щенка, который, тесно прижавшись, согревал его. Щенок чутко вскидывал лохматую маленькую башку, почувствовав на себе его слабую руку, и ронял своё негромкое “княф!” 

А через неделю Альба поправился так, что погулял, насколько позволяла ржавая цепь, поиграл со щенком, разложил для просушки под солнцем солому.

– Смотрите! – громко сказал Волк товарищам, направив на него палец. – Барчонок цел и здоров. Теперь если умрёт, – то моей вины нет. А двести монет – ещё рано…

Потянулись дни, похожие один на другой. Волк неизменно оставался в тайном болотном хозяйстве – из длинных подслушанных разговоров Альба узнал, что там, в мире людей, он очень приметен, да и память о себе оставил недобрую. Ну а все остальные уходили время от времени на привычный разбойничий промысел. Возвращались по пояс мокрые, залепленные бурыми вязкими водорослями. Приносили еду, чьи-то вещи (одежда часто оказывалась попорчена бурыми пятнами крови). Обязательно – две или три вязанки круглых напиленных сучьев: дров на болоте достать было негде. Про Альбу как будто забыли, и он целыми днями играл со щенком.

Беда пришла, как приходит всегда, – нежданно. Волк, однажды, выпив вина, сидел на пне у очага и смотрел, как Альба и его четверолапый друг отнимают друг у друга какую-то палочку. Вдруг он вскинул густые лохматые брови, задумался на секунду, привстал и, сделав громадный прыжок, схватил щенка за загривок и придавил коленом к земле. Потом, взглянув на оторопевшего Альбу, сунул руку под шкуру и вытащил нож. Направив остриё лезвия к морде беспомощно скулящего пса, он выжидающе проговорил:

– Или ты сейчас будешь лаять, или я выколю ему глаза!

Альба быстро, останавливающим жестом, выбросил вперёд тонкую руку и торопливо проговорил:

– Нет! Не надо! Я буду лаять…

– Давай! И встань, как пёс, на четвереньки!

Альба плюхнулся на колени, упёрся ладонями в землю и четыре раза громко пролаял.

– Эй-эй-эй!! – Закричал что было силы торжествующий Волк. – Все сюда!

И, когда к маленькому пленнику подступили разбойники, он повторил:

– Давай!

Альба снова пролаял.

– А? Видели?! Ну, чьё пари? Чьё?!

– Твоё, – сказал с досадой Плут. – Монета с меня. Ты выиграл.

– Чёрт тебя забери! – воскликнул и Плащ. – Твоё пари. Монета с меня.

– Ну что, гадёныш, – сказал, шалея от счастья, Волк Альбе. – Долго упрямился!

И вдруг двумя молниеносными прямыми ударами выколол щенку оба глаза. Щенок захлебнулся воем, вырвался из-под его колена и, утробно вскрикивая и роняя кровь, заметался по каменному квадрату. Он с маху впечатывался в стены то носом, то лбом, отлетал, хрипя, и, наконец, отчаянно воя, угодил в пролом и скрылся там, у болота, где Альба ловил в своё время пиявок.

Альба, встав на нетвёрдые ноги, отошёл к соломе, сваленной у стены, сел, отвернулся и, прижавшись лицом к холодному камню, заплакал. Тихо, без всхлипов и дрожи. А Волк, востребовав выигранные две золотые монеты, получил их и, пробив в каждой по дырочке, надел обе на нитку, а нитку набросил на свою толстую шею. Он частенько теперь подходил к сидящему на цепи мальчишке и, дразня, вытягивал монеты из-под волчьей накидки и звенел ими, звенел, поднося к самому уху.

Альба молчал с этих пор, и неделя шла за неделей, а от него никто не слышал ни звука. Сидел на цепи, прижимал к себе ослепшего друга, гладил его, но даже ему не бросал тихонькое привычное “княф”. Однажды из разговора разбойников он узнал, что сидеть ему предстоит долго: муж племянницы Кристофера, фактический наследник имения Груф, уехал лечить какую-то хворь, – за границу.

– Беспалый сказал, – там мы его не достанем, – торопливо рассказывал вернувшийся из очередного похода взволнованный Плут. – Сказал – надо ждать, когда вернётся. Он стал богатым, а того, что узнают про сговор, – очень боится. Беспалый сказал – дело верное. Барчонка надо беречь.

Волк вышел во дворик, уставился на Альбу злыми глазами.

– Да он больше сожрёт у нас, чем за него заплатят!

Плюнул в очаг и, тяжело ступая, ушёл.

Протёк месяц, второй, потом третий. Наступила зима. Альба так и жил – на цепи, спасаясь от холода в куче соломы. Он, конечно, замёрз бы, если б подросший щенок не согревал его во время морозов. Он иногда притаскивал даже что-то брошенное ему из еды, и Альба с благодарностью гладил его ослепшую морду. Так дожили они до ещё одного чёрного дня. Разбойники вернулись однажды совсем без добычи и доедали уже последние сухари. И в день, когда они снова ушли на свою привычную жестокую охоту, Волк зарезал щенка. Просто поймал его, слепого, и в один мах рассёк горло. Потом подвесил за лапу, снял шкуру и, нарезав мяса, взялся варить.

– Эй, а ты хочешь? – смеясь, протягивал куски Альбе. – Голод прижмёт – и друга слопаешь!

Когда вернулись ушедшие, щенка никто не пожалел. Плащ лишь сказал:

– Как ему спать-то теперь? Ведь замёрзнет.

И мальчишке бросили четыре, сшитые в полог, овечьи шкуры. По ночам он, кутаясь в них, проводил рукой по шерсти и мысленно шептал сам себе: “княф!”

ПРЕДСМЕРТНЫЙ ПОДАРОК 

Прошла осень. Затем протащилась, проползла зима, и пришло новое лето. 

Однажды разбойники вернулись с промысла с необыкновенной добычей. На лесной дороге им попалась карета. Теперь те, кто в ней ехал (из уцелевших), облепленные по пояс мокрой тиной, ступили на занятый развалинами островок. Их было трое: две молодые женщины и их старый слуга – эконом или дворецкий. Женщин Альба увидел лишь мельком – их сразу угнали в тот дворик, за стену, где стояло зимнее бревенчатое жилище. А слугу, обременённого тяжёлой связкой дров, Волк, сам нагруженный чужим дорожным имуществом, привёл к очагу. Несчастный старик-эконом в конце своей жизни был использован как вьючное животное, годное лишь на то, чтобы протащить по болотным невидимым тропам вязанку напиленных сучьев.

– Бросай! – скомандовал Волк, указав на пятачок между колодцем и очагом, и сам швырнул баул, сундучок и корзину.

Усталый слуга опустил вязанку на землю, положив её старательно, ровно, – с приобретённой за много лет привычкой к аккуратности и порядку, и не успел он выпрямиться и отереть с лица пот, как Волк выхватил нож и с силой вонзил его старику в бок. Альба вздрогнул. Звякнула цепь. А Волк, вытянув из пробитого тела лезвие, проговорил:

– Ты больше не нужен.

Затем развернулся и, торопливо вытирая о серую шкуру чужую кровь, поспешил в соседний двор, откуда вдруг послышался наполненный болью женский вскрик.

Слуга, прижав к боку ладонь, медленно сел, привалившись спиной к принесённым дровам. Между его вздрагивающих пальцев неторопливо сочилась кровь. Он посидел так минуту, потом повернул голову и посмотрел Альбе в глаза. Наследник Груфа видел перед собой тихого смиренного человека, который с рождения был собственностью богатой дворянской семьи. Он отбыл жизнь в трудах и заботах – о своих господах, потом об их детях, а потом – о детях детей. Он служил им молчаливо и безупречно, не создав собственной семьи и не вырастив собственного потомства. Отбыл жизнь трудно и честно, и сейчас умирающее лицо его было наполнено странным покоем.

Им не нужно было разговаривать. Каждый видел и понимал, что происходит, и понимал так же, что и тот, кто напротив, тоже всё понимает – и умирающий тихий старик, и прикованный цепью подросток.

Вдруг старик отвернулся и, превозмогая слабость и боль, потянулся к принесённой Волком поклаже. Он дополз до баула, щёлкнул замками, раскрыл. На землю посыпались какие-то вещи, и среди них он дрожащей рукой отыскал кожаный круглый футляр. Снял крышку-цилиндрик и стал доставать содержимое. Моток толстых ниток, большие портняжные ножницы, кусок смолы в бумажной обёртке, кусок воска. И вот пальцы его наткнулись на какой-то предмет, который он торопливо сжал в окровавленном кулаке. Посидел, закрыв глаза, минуту-другую и, собравшись с силами, махнул этим кулаком в сторону Альбы. В воздухе мелькнула узкая синеватая рыбка и упала на землю, немного не долетев. Альба вздрогнул, рассмотрев эту рыбку. Напильник! Новенький, с синеватой насечной поверхностью. Метнувшись к куче соломы, он вытащил из-под неё длинный жгут и, набросив его несколько раз, сумел подтянуть напильник к себе. Быстро спрятал оба бесценных предмета и посмотрел на слугу. Тот встретил его взгляд счастливой улыбкой, и Альба вымученно улыбнулся в ответ – впервые за весь страшный год.

Так, с улыбкой, слуга и умер, и Альба, подняв тонкую руку, издалека его перекрестил.

ВОЛК И ВОЛЧОНОК 

Минула ночь – пьяная, дикая. Альба слышал, как там, за стеной, два женских голоса в крик молили о смерти. Их перекрывали рычанье и хохот, и ещё долго слышалась напеваемая Плутом строчка из песни: “В речке рыбка, в лесу ворон… В речке рыбка, в лесу ворон…” А к утру всё затихло.

Закончил к утру работу и Альба: пользуясь шумом, он расточил тяжёлое большое кольцо, которым цепь крепилась к железному поясу. Теперь цепь легко было снять – стоило лишь повернуть кольцо разрезанным боком. Но пока Альба завёл этот разрез внутрь, за обруч, так, что снаружи кольцо смотрелось как целое.

Проснулись разбойники за полдень.

– Может, мы их утащим, когда вернемся с охоты? – протянул просяще один из злодеев, и Альба понял, о ком он: на земле – в проём было видно – лежали два женских тела. Обнажённые, с не по-живому вывернутыми руками. Ссадины, раны и чёрные пятна покрывали их жутким узором.

– Как же мы их так быстро прикончили? – проговорил с досадой Волк, поддевая носком ноги и переворачивая мёртвое тело.

– Как, как! – недовольно откликнулся Плащ. – Ты, когда перепьёшь – себя не помнишь!

– Так, может, не сегодня тащить? – тянул своё тот, недовольный. – Закостенеют как брёвна – тащить будет легче…

– Сейчас потащите! – прикрикнул на него Волк. – Скоро вонять начнут! В болото их, да унесите подальше! И старика не забудьте!

Мёртвые тела подняли на плечи, понесли. Прощально покачивались перед Альбой свисающие женские руки и волосы. Плут и Кожаный плащ подошли к очагу, подняли тело слуги.

– “Унесите подальше”! – с ненавистью проговорил, приглушая всё же голос, скривившийся Плащ. – Уж больно он командовать полюбил. Дотащим до первой же ямы!

– Да, и в общий сундук не даёт заглянуть! – поддакнул услужливо Плут. – Говорит – ключ потерял!

– Вот-вот, и сундук у него стал как свой! Выйдем к лесу – поговорим…

Островок опустел. Затихло вдали болотное чавканье под ногами осторожно идущих людей. Волк вошёл во дворик, зевнул, потянулся. Откинул крышку низкого погреба и, согнувшись, полез в чёрный проём. А когда вылез, – в руке у него был зажат длинный, с затейливой бородкой ключ. Бросив на Альбу опасливый взгляд, он спрятал руку за спину и пошёл к деревянной избушке. Альба на слух определил, что Волк вынес оттуда что-то тяжёлое. Поставил на землю. Послышался характерный скрежет ключа в замке с тугими пружинами. И через минуту Волк стал приносить и развешивать на стенах – там, куда падало солнце, – богато отделанные одежды. Закончив эту работу, он завозился с костром. Огонь разжёг, а вот подкладывать было нечего.

– Жабьи дети! – прорычал со злостью. – Все дрова пожгли!

Подхватил тяжёлый топор, слазал ещё раз в погреб, вытащив оттуда заржавленный клювастый заступ, и утопал за стену. Там, где-то неподалёку, долго слышались удары и надсадное уханье. Потом Волк вернулся – уставший, в поту. Он бросил топор и заступ и снова ушёл. Послышались треск и сопение – и вот он показался в разломе стены. Упираясь, он волочил огромный, с отрубленными корнями, пень. Очевидно, сырой, и оттого очень тяжёлый. Дотащив пень до площадки перед очагом, Волк поднял топор и, в несколько взмахов отслоив две длинные щепки, бросил их в слабеющий костерок. После этого снял с себя волчью накидку, вскинул топор над головой – и взялся за пень в полную силу. Он бил раз за разом в одно место, и после каждого удара, – чтобы вытащить, – долго раскачивал завязший топор.

Прошло почти полчаса, а пень всё сопротивлялся. Волк лоснился от пота, лицо его раскраснелось. Взлетали и прыгали подвешенные на шее две памятные золотые монеты.

Но вот пень глухо крякнул, и его широкую, круглую, чуть косо спиленную верхушку пересекла трещина, длинная, тёмная, – на толщину увязшего в ней топора. Волк снова принялся раскачивать и вытягивать из её цепких объятий топор и в пределе собственных сил качался над пнём всем своим кряжистым телом, и тут случилось то, что всегда, в любом случае можно смело считать волей Судьбы.

В момент очередного наклона нитка с монетами зацепилась за край топорища, а когда Волк выпрямлялся, она натянулась – и лопнула. Монеты, негромко звякнув, упали точно в разверстую трещину. Волк выругался и завернул топор вверх топорищем, а потом наклонил ещё дальше от себя, так что лезвие топора вывернулось из тела пня и уставилось к небу.

Конечно, Волк видел, что обух топора сжат в самых краешках трещины, и стоит сделать одно лишь неосторожное движение – топор выскочит, и пень захлопнет свой волокнисто-витой сучковатый капкан. Видел, но справедливо считал, что будет достаточно осторожен. Он не видел другое. (Понятно, – был занят: всё глубже просовывал руку вниз, за своими монетами.) Альба же медленно встал, тихо снял с пояса распиленное кольцо и подошёл к Волку вплотную. Тот, приникнув лицом к поверхности пня, высматривал – далеко ли ещё пальцы от монет. Альба примерился и с силой ударил ногой в топорище. Словно из железной пружины, и с железной же силой вылетел из рассека топор, и пень стиснул засунутую в него руку мёртвой хваткой.

– Что ты!.. Дурак! – вскрикнул Волк, и вдруг замер, и лицо его окаменело.

Он понял, что ошибся в первый миг, приняв поступок мальчишки за неуклюжую попытку помощи. Он встретил недобрый взгляд серо-зелёных маленьких глаз и задохнулся. Сначала от яростного недоумения – “как это он без цепи?”, а потом – от неистовой злобы: “он нарочно меня…”

Правая рука его была схвачена неподъёмным капканом, и он сунул под шкуру левую. Вытащил нож и, неловко взмахнув – левой, до чего непривычно! – метнул нож в мальчишку.

Всё равно что мышонка ловить в высокой траве. Альба легко увернулся и взялся за дело. Он повёл себя очень странно. С серьёзным лицом, сдвинув брови, он поднял тяжёлый топор и, утащив его за край стены, бросил в болото. Туда же полетел и заступ.

– Убью! – прохрипел Волк. – Вот теперь точно убью.

Альба молча сел на свою солому, достал напильник и принялся открыто стачивать заклёпанную проволоку.

– Лучше помоги, – произнёс, понемногу приходя в себя, Волк. – Тогда пожалею. Достань топор, вбей клин в трещину!

Альба не отвечал. Он срезал заклёпанный край, напрягая ручонки, разъял лапы обруча. Встал, походил по островку. Принёс моток тонкой каболки, длинную палку, взял брошенный Волком нож и принялся эту палку строгать, делая конец её с одной стороны плоским.

– По-хорошему говорю – помоги! – Волк обнажил крупные жёлтые зубы. – Я-то вытерплю, пока наши придут. А бежать тебе отсюда некуда! Ты троп в болоте не знаешь! Придут – я тебя живьём, как поросёнка зажарю!

Альба закончил строгать, пристроил рукоятку ножа к плоскому концу палки и принялся туго приматывать её каболкой.

– Ты что же… Это… – захлебнулся от страшной догадки Волк. – Да я ведь тебя… Сейчас поймаю… и загрызу! Зуба-ми!!

Он, подхватив левой рукой пень снизу, оторвал его от земли и сделал короткий шаг по направлению к Альбе. Ткнул тяжкую ношу в землю, собрался – и ещё один шаг. Альба, затянув узелок, встал, поднял палку, развернул её ножом вперёд и с силой выбросил перед собой новоявленное копьё. Нож на дюйм вошёл точно в то место, где висели совсем недавно монеты. Волк не взревел, и не вскрикнул. Он с клёкотом захрипел и, взмахнув свободной левой рукой, попытался поймать привязанный нож. Взмахнул – и тут же с воплем качнулся назад: сдавленная рука взялась на излом. Альба невесомым, медленным шагом зашёл к пойманному зверю за спину и, пока тот, оберегая вспухшую руку, разворачивался, ткнул ножом ещё раз, в середину спины.

Страшный, безмолвный и медленный танец зашелестел в дальнем дворике старых развалин. Волк до конца осознал, что всё очень всерьёз, что смерть подошла к нему, полному жизни, вплотную, и уставила прямо в лицо свои всевидящие пустые глазницы. Он, напрягая все свои отпущенные природой незаурядные силы, работал. Сноровисто, истово, заставив вострепетать заленившееся сознание: определял вес и положение пня, высчитывал точность захвата, длину поворотов, шагов. Он знал, что ещё может спастись, – если только будет всё время разворачиваться к мальчишке лицом, чтобы выхватить у него эту проклятую палку с его собственным проклятым ножом. Наконец пришёл миг, когда он, изрезанный со всех сторон, до пят залитый кровью, понял, что пропасть разверзлась под ним и ничто, ничто его не удержит. Волк отчаянно застонал, обхватил пень и, собрав все – до последней капельки – силы, вскинул его на грудь. Затем короткими, вполуприсяд, шажками, побежал сквозь проём в стене во дворик с избушкой, и ещё дальше, к тропе, по которой недавно в очередной раз ушли в мир людей его товарищи-звери. Он уже не обращал внимания на безжалостные укусы преследующего его маленького шмеля. Он тянул к себе последний свой шанс к спасению: надежду на то, что в болото шмель не пойдёт.

Делая частые остановки – чтобы, подбросив, поднять повыше и прижать к груди неподъёмную тушу проклятого пня, он лез вперёд и вперёд, раздвигая животом коричневую болотную жижу, и надежда его не сбывалась: Альба упрямо шёл следом, то опираясь на древко копья, то вонзая его в спину хрипящего Волка.

– Деньги возьми! – ревел Волк. – Деньги возьми! Или хочешь, про отца расскажу?! Его отравил ваш родственник, новый наследник! Что за границу уехал! А тебя Беспалый украл, мой брат!.. Дочь у него есть, Малянка…

Миг развязки пришёл неожиданно для обоих. Пень перетянул обессиленного Волка – вбок и вперёд, и тот оступился. Подняв столб бурой воды, пень, сочно чмокнув, ушёл в яму, вниз, и за пару секунд утянул за собой и закушенную руку – так, что Волк омочил шёку, грудь и плечо.

– Дай мне нож! – дико закричал он, выворачивая шею к Альбе. – Дай нож! Я руку отрежу! Уто… ну!..

И ушёл, – совсем не так, как обычные жертвы болот, засасываемые снизу, от ног. Голова и плечи его были уже в глубине, а ноги болтались в воздухе, бешено взбрыкивая.

Альба постоял ещё минуту, глядя на неторопливо всплывающие пузыри, повернулся и пошёл, помогая копьём, на остров, назад.

Он постоял, перекладывая какие-то мысли в маленькой своей голове. Принёс из избушки две небольшие скамьи, разбил их о камень и бросил в очаг. Немного согревшись, подошёл к открытому сундуку. Блеск золота осветил жёлтым светом его задумчивое лицо. Кивнув самому себе, Альба принялся вынимать из сундука мешочки монет, золотую посуду, женские витые браслеты, связки перстней и табакерки – и всё это уносил через задний дворик и бросал в маслянистую болотную воду. Наконец, он поднял снизу длинную цепь из колец серебра и два массивных, свинченных из золота и серебра канделябра. Унёс и это в болото, но в пустом уже сундуке, на самом дне лежал ещё один какой-то предмет, узкий и длинный. Альба поднял его, размотал кокон из алой шёлковой ткани. Ткань пролилась под ноги, на землю, а в руках у него остался немного изогнутый, странного золотистого цвета, клинок.

Альба долго стоял и смотрел, поддаваясь незнакомому, очаровывающему притяжению, на длинную ребристую рукоять, на невиданную однобокую заточку, на выбитую змейку на лезвии. Потом он вернулся к костру, немного ещё посидел, протянув к огню смуглые тонкие руки. Встал, срезал с палки новым длинным клинком волчий нож, и выбросил этот нож – туда же, в болото, и притащил и швырнул вслед за ним цепь. После этого он подвязал к золотому мечу верёвку, повесил его на плечо, взял утратившую наконечник длинную палку – и отправился в путь.

Он вошел в болото и двинулся в сторону, противоположную той, откуда его привели и куда ушла в полдень дикая стая, уносящая тела мёртвых людей. Опираясь на палку, пошёл наугад, от кочки к кочке, в наступающий вечер и в уже недалёкую ночь, без воды и еды, взяв с собой только помощь Судьбы, жёлтый клинок и страшную недетскую память.

ГЛАВА 5. ВОЛШЕБНОЕ ЯБЛОКО

Эта часть воспоминаний Мастера Альбы, рассказанная мне впоследствии Бэнсоном, была на первый взгляд очень короткой. Но я испытал от услышанного такое чувство восхищения и доброты, что излагаю эти воспоминания, насколько возможно подробно.

РЫЦАРЬ МОЛЧАНИЯ 

Абигаль просто лучилась счастьем оттого, что у неё появился брат. Когда Португалец, сирота, десятилетний тихоня, возвращался с Гансом из леса, Абигаль первым делом бежала к нему. Подпрыгивая на тонких ножках, она целовала его в закопчённую щёку (солнечным снопиком метались в воздухе её длинные, густые, жёлтые волосы), брала за руку и тащила к столу. Потом так же по-хозяйски распоряжалась млеющим от удовольствия Гансом. Усадив таким образом мужчин за стол, она бросала подгоняющий взгляд на неизменно смеющуюся при этом мамочку: “готова ли?” Та всегда была готова. Поднимала кувшин с нагретой водой, а Абигаль – большую деревянную чашку, и тогда уже они вместе подходили к своим лесным работникам и поливали им на руки. После – кормили.

Абигаль обязательно украшала чем-либо каждое блюдо: травинкой, завязанной в бантик, крохотным синим цветочком, недозрелым ячменным колосом. Один раз она воткнула в середину рыбного пирога прозрачное стрекозиное крылышко, нанизанное на сосновую длинную иглу на манер корабельного паруса. Таким украшением нужно было шумно восхититься, одобрить, потом осторожно убрать – и лишь после этого приниматься за блюдо.

После этого воскресного завтрака сводные брат и сестра забирались на высокую, в уютном углу за очагом, лавку-лежанку и занимались делом важным и трогательным: Португалец заводил долгий рассказ о том, что происходило в лесу за прошедшие шесть дней, а Абигаль старательно, торопливо-услужливым голосочком, поправляла его смешное произношение и подсказывала слова, которые он ещё не успел заучить.

На этой лежанке, обхватив друг дружку тонкими руками, они и засыпали, и Абигаль, закрывая глаза, улыбалась: все в деревне теперь знают, что у неё есть брат, и сын мельника, толстый злюка, теперь не посмеет её обижать.

Мельников сын был для Абигаль многолетним проклятием. Он почему-то выбрал её главным участником своих злых забав и по утрам, выбегая за высокие мельничные ворота и вытирая толстыми ладошками ещё жующий, жирный свой рот, первым делом высматривал – где, в какой улочке или на каком околичном лужке мелькает жёлтое пятнышко её солнечной головёнки. Если Абигаль не успевала убежать в лес – то ей приходилось не сладко. Незаметно подкрасться и пребольно дёрнуть за её мягкие волосы – было ещё достаточно безобидным знаком его недоброй привязанности. На три года старше Гансовой дочки и, соответственно, на год – её сводного брата, он к тому же был тяжёлым и толстым. Ну и сильным, конечно. Его приходилось терпеть.

Однажды Португалец и Ганс, разговаривая о чём-то, подходили к своему старому дому, и вдруг одновременно разговор прекратили: они увидели, что на пороге, в дверях, сидит хмурая Абигаль и, морщась, растирает лодыжку, на которой алеет свежий вспухающий синяк.

– Он забрасывает её кам,ешками, как собач,онку, – на свой иноземный манер выговаривая слова, тихо сообщил названый брат.

– Знаю, – с тоской отозвался хромающий Ганс. – Но

мельник… Всё село у него в должниках. С ним невозможно ссориться. Ведь понятно, что выйдет лишь хуже. Я не могу ничего здесь поделать…

– Я могу, – негромким и ровным, но исполненным каменной твёрдости голосом произнёс Португалец.

Они приближались к дому, и поэтому замолчали, обменявшись лишь взглядами, сообщавшими о том, что разговор не закончен. Абигаль, засияв, вскочила и, словно козочка, запрыгала к ним навстречу. Каждый из двоих идущих к ней навстречу мужчин понимал, что второй – рядом – видит, что подпрыгивает-то Абигаль – явно прихрамывая.

– Отец, – сказал вечером Португалец. – Не бер’ите меня завтра в л’ес, на раб’оту. – И поднял вверх палец: – Но уйти мы д’олжны вм’есте. Это пусть вид’ят.

Ганс кивнул. Он уже хорошо знал наследника своего дела, купленного за грошик мальчишку, и уж ему-то он вполне мог не говорить “будь осторожен”.

Утром дети о чём-то шептались в углу, сблизив лица, с глазами серьёзными, строгими.

Работники вышли. Приблизились к лесу. Ганс, пристроив в котомку обмотанные тряпками пилу и топор, неторопко хромал и не спрашивал ни о чём. Даже тогда, когда Португалец остановился и сел на пенёк возле тропинки.

Отсюда, с края лесного пригорка мальчишке хорошо были видны и околица, и лужок, и маленькие человечки, играющие в свои нехитрые детские игры. Он отчётливо видел и Абигаль – в центре их небольшой непоседливой стайки.

Португалец сидел, словно маленький мужичок, готовящийся к нелёгкой работе. На коленях у него покоилась положенная поперёк толстая палка – недлинная, но тяжёлая. Палка была ровная, гладкая, старательно обработанная ножом. Сердце его билось спокойно, нечасто, – даже тогда, когда перемахнул вдруг через околичное прясло толстый мельников сын и детвора запищала тревожно, подгоняя помчавшуюся к лесу Абигаль.

Обидчик её никогда не гнался за ней, если видел, что подкрасться тишком не получилось: ножки Абигаль были непреодолимо быстры. Но сегодня она заметно хромала, и это делало охоту небезуспешной. Злой забавник не знал, что её медленный бег, и тот краешек леса, к которому она устремилась, – всё было продумано и оговорено. Так поступает птичка, уводя хищника от гнезда. Эта часть плана была ей ясна и понятна. 

Девочка юркнула в лес и побежала по неприметной тропинке, приотставая, если слышала, что тяжёлый топот преследователя отдалился. Они пробежали достаточно далеко. Вывалившись сквозь кусты на поляну – собственный, укромный, ведомый уже много лет уголок, она прижалась к стволу могучего дерева и встретила раскрасневшегося толстяка прямым, не испуганным взглядом.

– Ты для чего не даёшь мне покоя? – спросила она тяжело дышащего сына всесильного мельника.

– Ты красивая, – сообщил тот, улыбаясь. – Красивых мучить приятно!

И добавил, видя, что жертва уже не ускользнёт:

– Сейчас я знаешь, что с тобой сделаю? Я сейчас страшно тебя искусаю…

Он не дошёл до неё пары шагов и непроизвольно оглянулся на шум за спиной. Первый удар палки лёг точно и гулко – сбоку колена, разом сбив возможность бегать или даже быстро ходить. Толстяк вскрикнул от боли, но в крике его была ещё ярость – он увидел, кто посмел ударить его: сводный брат Абигаль, чужестранец, ростом ниже его и весом уступающий вдвое. Эта ярость придала ему сил, и он, подставив под второй удар толстый бок, метнулся к маленькому наглецу. Они сцепились и пали на землю. Бесполезная теперь палка выпала из руки. Но драка почему-то пошла не так, как обычные его стычки с мальчишками. Маленький Португалец получил несколько сильных тычков в грудь и лицо, из губы и из носа потекла кровь, но в глазах его не было ни отчаяния, ни боли. Принимая удары, Португалец бил так же сам – старательно, точно, и не то что не плакал – а даже и не кривился! Откуда сыну мельника было знать, что этот мальчишка в короткой своей жизни уже испытал побои гораздо более страшные и видел схватки – всерьёз, где взрослые – насмерть, и кое-чему научился. А сын мельника – всего лишь домашний ребёнок, только хорошо откормленный, да немногим постарше…

Пришёл миг, когда толстяк стал задыхаться. Он был ещё полон сил, но ему необходима была передышка. И он оттолкнул напавшего на него, рассчитывая минутку отстояться напротив. Соперник-то хил, это чувствовалось, это было бесспорно. Сегодня наплачется не только Абигаль. Сегодня они наплачутся оба…

А соперник, даже не вытирая лица, гибко склонился, пошарил в листве – и палка гулко ударила в руку, торопливо вскинутую для защиты. Толстяк взвыл и согнулся – и удары посыпались на него, как на пыльный ковёр. Он попытался уползти, но проклятый чужеземец умело перекрывал путь к кустам и лупил так, что, казалось, вот-вот мясо слезет с костей. Здесь было уже не до детских обид. Здесь следовало спасаться. Об этом сказал сыну мельника неизведанный ранее холодок, – ощущение ужаса, взгляда невидимой бездны. Визжа, как закалываемая свинья, он вскочил с колен и помчался, случайно сбив с ног безжалостного противника. Но тот быстро поднялся и бросился следом, не прекращая взмахивать палкой. Дважды сын мельника останавливался и, обернувшись, пытался заговорить, упросить, – но маленький чужестранец только добавлял ему новых ссадин. Он бил молча, сосредоточенно, и эта его молчаливость ужасала недавнего господина до обморока. Один раз он, отчаявшись убежать и отчаявшись договориться, просто упал на землю и лежал неподвижно, надеясь, что это умилостивит маленького палача. Но тот зашёл со стороны – чтобы палка не цеплялась за низко свисающую ветку, – и продолжил работу. Уже не вопящий, а запустивший дыхание в хрип несчастный толстяк встал и, шатаясь, пошёл наугад, раздвигая кусты и вскидывая плечи при каждом ударе.

Спас его случайный овраг. Он свалился вниз, с достаточной высоты, и закатился в устилавшие дно колючие заросли.

Португалец за ним не полез.

Он вернулся к поляне и сказал затаившейся Абигаль:

– Иди и игр,ай. Обещ,аю – он тебя больше не тронет.

Абигаль, конечно же, всё рассказала друзьям и, когда из леса прибрёл стонущий, плачущий в голос сын мельника, его тут же встретили дождавшиеся-таки своего часа насмешки. Избитый толстяк, выкрикивая проклятия и угрозы, добрался до дома и, воя, ввалился к отцу. Но тот повёл себя достаточно странно. Он взял сына за шиворот, оттащил к бочке и окатил холодной водой.

– Тебя вздул сынок Ганса? Так что же? – спросил он, когда толстяк замолчал. – Он побил тебя один раз, а ведь ты много раз заставлял эту Абигаль плакать. Это все знают. Так чего же ты хочешь? Чтобы я заступился? И чтобы монахи, узнав, какой молодец этот Гансов сын, взяли бы его к себе в сторожа? Нет, сынок. Лучше я возьму его к себе сторожем, вот только пусть подрастёт. Э-эх, как славно отделал!

А вот ночью, кряхтя на постели, мельник сказал непроницаемой ночной темноте:

– Дурачок всем раззвонил, что его отколотил Португалец. Вот если б сказал, что это Абигаль, заманив его в лес, обернулась вдруг ведьмой – она завтра же пошла б на костёр к иезуитам.

И толстяк в деревню уже не ходил. Сидел целыми днями на мельнице, ел, спал, от скуки мучил котят. Иногда он, задумавшись, вздрагивал: припоминалось ему, как безжалостный враг на протяжении драки вёл себя необъяснимо и страшно: всё время молчал.

ЯБЛОКО С ЯРМАРКИ

Через год, по осенней поре Ганса снова отправили с рыбным обозом на ярмарку, и Португалец отправился с ним. Работник он был смышлёный, старательный. Очень хорош был помощник, даром что молод.

Довели обоз, разгрузили поклажу. Заняли место в торговых рядах. Монахи сноровисто взялись торговать (к делам денежным Ганса не допускали), и работникам только и оставалось, что подносить корзины, да под телегой валяться. Но только вот валяться Португалец не стал.

– Отпустите, отец, – сказал он на уже вполне правильном алеманском языке, – поискать какой-либо работы. Хочу Абигаль подарок привезти.

И был отпущен, конечно, и добрёл до фруктовых рядов. Подошли как раз яблочные обозы, и Португалец, высмотрев старшину, осведомился – не нужна ли им помощь – корзины подтаскивать. Старшина смерил его насмешливым взглядом и предложил на пробу отнести одну, от телеги к прилавку, выбрав нарочно из самых тяжёлых. Но насмешка в глазах его продержалась недолго. Правильно приняв груз на лопатки, Португалец почти бегом отнёс корзину, присел, опустил и так же спешно вернулся.

– Силён, – сказал с удивлением старшина. – Ладно, день поработай. Вот только о цене сговоримся. Ты сколько хочешь?

– Мне денег не надо, – заявил странный мальчишка. – А позвольте мне взять одно яблоко. Но только которое сам выберу.

Вновь в глазах старшины закачалась насмешка, и он, вскинув руку, торжественно – для всех напоказ – дал обещание. И только дряхлый старик, сидящий на одной из телег (по всему видно – главный садовник), покачал головой недоверчиво-восхищённо. Он, наверное, единственный знал, что за этой мальчишеской причудой стоит такое понимание жизни, которому научиться нельзя. С ним можно только родиться.

Португалец честно отбыл полный торговый день, даже для взрослого очень нелёгкий. И то событие, о котором догадывался старик, произошло, когда уже сворачивали прилавки. Яблочный дождь, пересыпаемый в корзины с лотков, сверкнул необыкновенной лаковой каплей. Португалец метнулся и выхватил из общей кучи одно незамеченное ранее яблоко. Конечно же, и он не понимал, что происходит. У него не было цели нарочно выбрать плод редкостный, необычный. Он просто хотел привезти сестрёнке подарок.

Яблоко в его руках было действительно необыкновенным. Вдвое крупнее всех остальных, тяжёлое, идеально округлое, густо-красного цвета (лишь на одном боку его плотная выпуклость была помечена солнечно-жёлтым). Этот красный цвет не был похож ни на пурпур, ни на киноварь. Он был неподражаемо красным , – таким, каким может быть только живое . Старик, видящий это, моргал слезливыми глазами растроганно и восхищённо. Он понимал, что раз в несколько лет добрый сад обязательно явит одно такое вот яблоко, которое завяжется на самой плодоносной и переполненной соками ветке, в открытом солнечном месте, где, однако, в час самого сильного пекла его накроет тень от верхних листов. В этот год весна будет ранней, а земля – тёплой. И яблоко будет висеть высоко, так, что садовники и мальчишки его не заметят. А снимать его осенью станет наёмный работник, от вечной усталости не замечающий красоты.

– Эй, эй! – вскричал подбегающий старшина. – Вот так чудо! А ну, дай-ка…

– Нет. – Португалец спрятал находку за спину. – Моя плата. Вы слово дали.

– А? Да… – приостыл старшина. – Ну, дай хоть посмотреть-то! Такое чудо и в десять лет не родится!

Вдруг старик подал свой голос с повозки:

– Иди, внучек, иди. Ты выбрал прекрасную плату. И, прошу тебя, когда яблочко скушаешь, зёрнышки обязательно посади.

И, давая мальчишке секунду, чтобы улизнуть, весело крикнул опешившему старшине:

– А ты считал его условие глупым! Нет? Ты над ним не потешался? А ведь знать должен, что и среди лошадей, например, бывают время от времени такие, за которых дают цену целого табуна! И потом, согласись, мальчишка бесспорно его заработал!

Взволнованный, с колотящимся сердцем, прибежал Португалец к своей воняющей рыбой повозке. Гансу ничего не сказал, а яблоко укутал холстиной и укрыл на дне их залатанной общей котомки. Только на пути назад, когда уже подъезжали к монастырю, он показал отцу волшебный свой заработок, и Ганс, поднеся яблоко к лицу и облившись его вязким и нежным земным ароматом, вдруг по-детски светло улыбнулся и вытер слезу.

Он хотел привезти сестрёнке подарок – не более того. Протянул, с чистым счастьем смотря на её обомлевшее личико.

– Что с ним будем делать? – спросила почему-то шёпотом Абигаль.

– Я знаю! – ответил ей Португалец. – Я покажу тебе кое-что, вот только пусть пойдёт дождик!

А дождь-то как раз не велел себя ждать. (Здесь чудесного мало: дожди осенью – частые гости.) Он пошёл – недолгий, но сильный, и наискосок, через двор, по выкопанной Гансом канавке понёсся маленький ручеёк. Он выбегал из угла двора, пересекал его, захватывая угол под соломенным надкрылечным навесом, и уносился, пронизываясь сквозь щели плетня. Вот под навесом-то, возле дождевого ручья, и устроились мальчишка и Абигаль. Португалец достал два прута с рогульками на концах, воткнул крепко их в землю по обеим сторонам ручейка. Третий прут протолкнул сквозь центр яблока – от веточки к обратной воронке, и положил этот прутик концами в торчащие кверху рогульки.

– Что это будет? – спросила, широко раскрыв глазки, счастливая Абигаль.

– А вот смотри, – сказал Португалец, вынимая из бокового кармана четыре приготовленные острые щепки.

Он вдавил их острия (брызнул обильный пенистый сок) в выпуклые красные яблоковы бока – сверху, снизу и с двух сторон, и положил прут с яблоком на рогульки. Ручей, набежав на нижнюю щепку, толкнул её вверх и вперёд и притянул к себе вторую, и тут же – третью. Яблоко завертелось и замелькало, разбрасывая вокруг капли воды и красные влажные отсветы. Дождь ослаб, – капли его, шлёпаясь в лужи, поднимали с прозрачными круглыми коронками пузыри, – и вот – совсем перестал, но вода по двору всё бежала, и яблоко мелькало, вращаясь, словно живой малиновый шар – с жёлтой искоркой с одного боку. Чистый воздух, – отмытый, прозрачный, – заполнил старый двор, и легла в нём цветная последождиковая радуга, и легла тишина, в уголке которой возились лишь клекоток слабеющего ручейка да мягкий поскрип прута в мокрых рогульках. Португалец сидел на корточках, склонившись над своим временным чудом, и сзади стола, навалившись на него во весь рост, онемевшая Абигаль, выглядывающая из-за его плеча. Перед ними над дождевым ручейком уже лениво вращалось яблоко, и его четыре лопатки на фоне большой общей радуги создавали свою – крохотную, едва различимую, размером с ладошку.

Спустя полчаса, сев лицом к лицу верхом на бревно у калитки (подстелив прежде циновку, чтобы не было сыро), они обкусывали снятое с прутика яблоко и, разжёвывая сладкие тающие кусочки, блаженно и счастливо жмурились.

Половины хватило им, чтобы насытиться. Абигаль слезла с бревна и побежала в дом – оделить второй половинкой родителей.

Он помнил, конечно же, то, что сказал старик с повозки, но значения не придал. А вот Абигаль, которой он поведал историю необыкновенного яблока, превратилась во взволнованную хлопотливую птичку. Она старательно выбрала в сложенную ковшиком ладонь зёрна из огрызка – тяжёлые, крупные, одно в одно, восемь штук, унесла в огород и там посадила, присыпав влажной землёй.

– Как же, – прошептала её мама на ухо Гансу, – в огороде – овощи, они нас спасают зимой, а где расти овощам, если будут деревья?

– Пусть сажает, – так же шёпотом ответил ей муж, – это временно. День пройдёт – и Абигаль всё забудет. Ведь из тысячи зёрен только одно выживает и превращается в дерево. Зима должна быть со снегами и не суровой, земля весной тёплой, дождь вовремя, раннее солнце… Пусть сажает. Не вырастет ничего.

Весной в выбранном девочкой уголке проклюнулись из земли и потянулись к синему небу крепкие зелёненькие побеги. Восемь штук, ровной строчкой.

ПОДАРОК РЕКИ 

Ганс не на шутку перепугался. Прибежав с огорода, он собрал семью в доме и опасливым шёпотом произнёс:

– Дети мои! Умоляю – нигде, никому, ни за что не проговоритесь, что у Абигаль взошли все зёрна!

Домочадцы молча смотрели на него, ожидая какого-нибудь пояснения. Все знали, что Ганс просто так волноваться не станет.

– Небывалое дело! – торопливо шептал хромой дровосек. – Все взошли, до единого! Это – чудо. А в наше время про чудо следует помолчать. Потому что отцы-инквизиторы в каждом чуде видят потустороннюю силу и всех, кто якобы соприкасается с ней, – отправляют в подвалы для пыток, а потом – на костёр.

– Нам придётся их вырвать? – спросила, готовясь заплакать, несчастная Абигаль.

– Лучше вырвать, – сказал с горечью Ганс.

– Нет, – вдруг возразил Португалец. – Мы их спрячем.

– Как спрячем? Где? – вскинула заблестевшие глаза Абигаль.

– Известно где. Там, где никто не найдёт. В лесу.

– В лесу! – ликующе вскрикнула Абигаль и тотчас шлёпнула о губы ладошкой: “молчок, молчок…”

– Да, – продолжил Португалец, – высадим на поляне, где не ходит никто, и пусть растут. 

– Это мудро, – покивал головой Ганс. – Только – тайно! Никому не рассказывайте!

Однако отыскалось для крохотных яблонек иное, нежданное

место. И помогла обрести это место река. Был весенний паводок, и река, заметно подтопив оба берега, с силой несла мимо деревни свою быструю воду. В этот день Португалец вместе с другими мальчишками был занят весьма важным делом: они бросали камешки в реку – кто дальше. И эта тёмная чёрточка, очень похожая на бревно, проплыла бы мимо деревни незамеченной, вниз по течению. Но Португалец не только выхватил её из потока своим острым взглядом, но и мгновенно узнал, что такое несёт в себе разлившаяся река. Не раздумывая, он сбросил одежду и вошёл в обжигающе холодную воду.

Ему казалось, что он бесконечно долго толкает к берегу перевёрнутую вверх килем затопленную лодку. Но всё же вытолкал – далеко внизу, за деревней. Прибежавшие по берегу мальчишки помогли вытащить её на сухое место. Эти же мальчишки торопили его “скорее бежать за повозкой, заодно и согреться”, но озябший, посиневший до лиловой кожи Португалец упрямо покачал головой: “поведу по воде”.

Лодку, так и лежавшую вверх дном, общими усилиями перевернули и столкнули назад в реку. Закоченевший пловец разорвал на полосы рубаху (родители простят, – лодка – ценность редкостная) и накинул этот самодельный, с узлами, канат на шпиль носа лодки. Отправив друзей сообщить о своей добыче Гансу, он до колен вошёл в воду и потащил драгоценное приобретение назад, к деревне.

Изрядная кучка людей поджидала его на берегу у околицы, и среди них было несколько взрослых. Впереди всех стоял мельник. Он подошёл к маленькому, дрожащему Португальцу, осмотрел лодку. Спросил:

– Почему в ней так много воды?

– Дно у лодки дырявое, – виновато пояснил Португалец. – Доски прогнили. Вот, пока тащил, – набралось.

– Нет, – заявил с неприкрытым сожалением мельник. – Такая лодка мне не нужна.

И ушёл. Уже возле деревни – и Ганс, и Португалец увидели – ему встретились двое монахов, спешащих оценить находку монастырского мальчика, но после короткого разговора с мельником они повернули обратно.

Лодку привязали к мосткам, с которых женщины полоскали бельё, и все разошлись. Остались Ганс, Португалец и Абигаль.

– Скорее домой, – произнёс хромой дровосек, – замёрз-то как!

– Какой ты молодец! – прижималась Абигаль к брату. – У нас теперь лодка есть! Ты меня теперь покатаешь!

– Не совсем ещё есть, – ответил ей Ганс. – Пару дней нужно ещё подождать. Нам следует сообщить в село, что стоит вверх по течению. Если это у них лодку унесло – то хозяин должен прийти и назвать ее приметы. Если всё совпадёт – то он лодку заберёт. Хотя – кому нужна такая дырявая.

– Никакая она не дырявая, – возразил Португалец. – Она новая, прочная, и осмолена хорошо.

– А вода? – остановился поражённый отец.

– Сам набрал, перед деревней. Раскачал за борт – и вот – наплескалось.

– Зачем же? – удивлённо воскликнула Абигаль.

– Чтоб не отняли, – пояснил ей брат. – Когда-то при мне люди других людей убивали за хорошую лодку. Даром, думаешь, мельник-то прибежал?

Вечером, во время ужина, Португалец сказал:

– Вот спадёт немного вода, поплывём на Длинный остров.

– Для чего? – поинтересовался Ганс, растирая больную ногу.

– Яблони туда пересадим. В лесу пришлось бы их уносить далеко, да и тогда неспокойно: не увидел бы кто. А остров – он очень близко. К тому же на нём никого не бывает. А у нас есть лодка! Мы будем плавать, когда захотим. Опять же, носить мешки с яблоками из лесу – долго и тяжело. Да и приметно. А на лодке – за один раз…

Абигаль выскользнула из-за стола, убежала в огород и, склонившись над маленькими зелёными ростками, прошептала:

– Сидите спокойно! Мы вас спасём.

МЕСТО ДЛЯ САДА

Длинный остров был не совсем островом. Просто большой кусок противоположного берега выпирал в реку, – чуть пониже деревни, почти за околицей. Когда-то его отделяла от того берега небольшая протока, но со временем она заболотилась и заросла. От деревни его было хорошо видно: высокий, на каменном основании продолговатый холм темнел у дальнего берега. В длину три сотни шагов и около пятидесяти – в ширину. Та оконечность его, что была обращена против течения, высилась в виде каменной башни, о которую по весенней поре раскалывались плывущие льдины. Остальной гребень острова – маленькое плато – был около двух акров [17]. Земля здесь была хорошей, только подпорчена каменной осыпью да кустарником. Но место для восьми яблоневых саженцев можно было отыскать без труда.

Конечно, переносить ростки нужно было, только дождавшись осени: побеги окрепнут за лето, да и к новому месту любому дереву привыкать легче во время зимнего оцепенения.

Умелые руки Ганса выстрогали пару вёсел, и Португалец и Абигаль в очередное воскресенье уплыли на остров. Девочка сначала перебежала на противоположный край острова и остановилась над полузаросшей протокой.

– Там должна быть рыба, – со знанием дела сообщила она Португальцу, указывая вниз, на частые пятна открытой воды.

И действительно, в протоке вдруг послышался всплеск и по неподвижной воде побежали круги.

– А дальше-то – болото, – посмотрела за протоку Абигаль. – Во-он, только если вправо идти – лес виднеется.

– Да. Это край нашего леса, где мы с отцом дрова пилим, – только на нашем берегу. А здесь – правда болото. Осенью нужно за ягодами сходить.

Осмотрев незнакомые места, отправились выбирать участок для осенней посадки и быстро нашли.

– Прекрасный пятачок, – одобрительно кивая головой, сказал Португалец. – Камни только убрать, да в одном углу кусты срезать. Дня на четыре работы. К осени всё легко приготовим.

– А для чего кусты срезать, – удивилась Абигаль, – вон же, у края, – ровно и чисто.

– Там будет другое.

– Что другое?

– Там мы кедровые сосны посадим.

– ?

– Ну вот, видишь, поляна-то со всех сторон открыта. А вдруг пойдут студёные зимы, да с ветром? Помёрзнут яблони. А если посадим по краю сосны – они встанут, словно забор. Пушистые, плотные. Ветер сквозь них к яблоням не пробьётся. К тому же корни у сосен очень цепкие, забор выйдет прочный, и само дерево неприхотливое, да и – орехи. Зимой ничего нет слаще калёного кедрового орешка, поверь.

– А где мы возьмём семена сосен? Да и ещё когда они вырастут – а яблони – вот они, уже зеленеют.

– Сосны мы не семенами будем сажать, – опасливо оглянулся мальчишка. – А выкопаем в нашем, то есть в монастырском лесу уже подросшие маленькие деревца да и перевезём незаметно. – И, понизив голос, добавил: – Красть, однако, придётся. Но мы на время! Высеем сосновых семян да вместо выкопанных сосенок и посадим. Никто ничего не заметит.

– Никто?

– Никто.

Абигаль и Португалец постояли молча какое-то время, обдумывая в детских своих головах очень взрослые вещи.

– Скажи, Португалец, – спросила вдруг Абигаль, – а откуда тебе известно, какие у сосны корни?

– Меня разбойники пока возили, – ответил ей брат, – я разных людей встречал. Разговоры разные слышал. Знаю даже, как из ивовых прутьев сплести ловушку для рыбы. Лодка у нас есть?

– Есть.

– Вот и прекрасно. Значит, до местной рыбы мы доберёмся.

Прошло две недели, и действительно – привезли в лодке нарезанных прутьев и выплели огромную, в рост человека, ловушку для рыбы. Привязав её к берёзовому шесту, опустили в протоку, положив предварительно внутрь кусок хлеба, обёрнутого распаренной соломой – для приманки. А вот вытащить ловушку на берег Португалец не смог – столько набилось в неё рыбы. Стареющий Ганс, привезённый из деревни на помощь, вытер счастливую слёзу:

– Больше мы голодать зимой не будем. За солью вот только на ярмарку съездить…

Подростки приезжали на остров несколько раз, и освободили от камней и кустов большую поляну, и ямки для саженцев приготовили. Но не только для яблонь пришлось им землю копать. Так всегда в человеческой жизни – не могут хорошие времена идти непрерывно. Нет-нет да и вклинится в них горе горькое.

Летом позвал к себе Господь жену Ганса, мамочку Абигаль. И с дня похорон на монастырскую лесную работу уходили уже все трое, на шесть дней подпирая палкой двери осевшего от времени дома.

РАЗЛУКА 

Пролетели семь лет. Девочка выросла и расцвела – красотой необыкновенной, тихой и трепетной. И вернулся к Абигаль старый враг. Одна теперь цель была у толстого сына мельника – дождаться возвращения семьи Ганса из леса, пристроиться рядом и провожать их до самого дома. Толстяк топал, сопел и молчал. Не отрывая ни на мгновение глаз, таращился на повзрослевшую Абигаль. Прогнать его было нельзя, Португалец пробовал. Толстяк просто не уходил. Не обращая внимания на окрики – шёл в двух шагах, сопел и пялил глаза, кривя мокрые губы. Бить его тоже было нельзя: он ничего незаконного не предпринимал. Лишь у калитки он вынужден был останавливаться (чужой двор – владение частное) и, вцепившись неспокойными пальцами в почернённое дождями и временем дерево, бросал в спину Абигаль:

– Всё равно я женюсь на тебе! Никуда не денешься, нищенка!

Португалец и Абигаль, едва войдя в дверь, рассыпали по домику весёлого хохоту и тем самым мгновенно вычищали из памяти мельниково нахальство. Однако стареющий Ганс не разделял их веселья. Однажды он с горечью произнёс:

– Веселитесь-ка, да с оглядкой. Тряхнёт мельник кошелем – и отдадут монахи ему Абигаль, никого и не спросят. Сынок-то его – дом себе строит, отделяется от отца. Стало быть, намерения имеет серьёзные.

– Не отдадут! – сияла чистой улыбкой Абигаль. – Не успеют!

– Это как? – не понял отец.

– А так, что я за другого выйду!

И, обняв Португальца за шею, прижалась к нему. А Ганс горько вздохнул:

– Ах, беда…

– Почему? Что за беда? – поднял глаза на него Португалец.

– А потому. Прошло много лет. Кто теперь помнит, что ты был чужаком? Ты мальчишкой пришёл к нам в семью, и для всех ты сегодня – старший сын Ганса. А она (Ганс указал на притихшую дочку) – тебе, выходит, сестра. Даже если поженитесь спехом и тайно – скажет мельник словечко, и вас, как нарушивших вечный и страшный закон – на костёр. И вся деревня придёт дровишки подкладывать.

– Но все же помнят, что я не только не родственник, а и чужестранец!

– Не вспомнят. С одной стороны – много лет вы как бы брат и сестра. А с другой – раздаст мельник всем по монетке – каждый будет кричать то, что ему надо. Сын его сам деньги и раздаст. Не пойдёшь за него – пойдёшь на костёр. Этот не пожалеет.

– Что же делать, отец? – растерянно спросил Португалец.

– А ты готов меня слушать?

– Сделаю всё, как решите.

– Тогда вот что. Отправляйся-ка жить в монастырский придел, к поварам, служкам и конюхам. И у нас больше не появляйся. Все станут спрашивать – “где, Ганс, твой сын?” Я же стану отвечать удивлённо: “не было у меня сына! Отдавали монахи в мою семью чужого купленного мальчишку – теперь вот назад забрали”. Тогда все скажут: “Ах, да, помним-помним. Он вам чужой”. И вот тогда-то мельник пусть побегает со своими деньгами! А мы к той поре сами грошик к грошику отложим, да тихо и скромно вас обвенчаем. Не плачь, Абигаль. Ему нужно уйти. Дело-то, как видишь, опасное.

И Португалец ушёл.

Для всех троих это было мучительно. Не стало больше милых воскресных вечеров, когда все усаживались за выскобленным дощатым столом, зажигали лучину и пили неспешно чай на лесных душистых травах, заедая его сладкими ягодами. Боязливым мышонком жалась к отцу оставшаяся без защитника Абигаль – мельников сын вёл себя всё более смело. Вздыхал и ворочался на узкой каменной лежанке в монастырском “чёрном” приделе тоскующий Португалец. И хмурился глубоко страдающий Ганс, понимая, что именно он – причина этой временной тёмной тяжести в их сердцах. Однако случились вскоре события – опасные, неожиданные, с огнём в ночи и невесёлым роскошным застольем, которые показали, что решение Ганса – есть глас Провидения.

КОЛЬЦО ИНКВИЗИТОРА 

Шёл Португалец из леса своей новой дорогой – не в их дом в деревне, а к монастырю. Близился вечер. Небо быстро темнело. Вдруг впереди на дороге он заметил какую-то суету. Несколько богатых карет, пара повозок. Одинаково одетые всадники в круглых металлических шлемах. Очевидно, устраняют какую-то поломку. Португалец сошёл с дороги и сел у обочины, пережидая суету и копошение впереди. Он, несмотря на возраст, кое-что повидал в своей жизни, а потому был очень благоразумен. Лишь когда эскорт, волоча за собой говор колёс и дробку копыт, уполз дальше, к монастырю, Португалец встал и вновь дал работы усталым ногам. Он поравнялся с оставленной на дороге каретой, которая стояла на трёх колёсах с подпоркой вместо обломившегося четвёртого. Возле кареты сидел один из свиты, оставленный сторожить. Свою железную шапку он положил на колени и сидел, прикрыв утомлённо глаза. Заслышав шаги, он привстал, схватил что-то в руку.

– Мир тебе, человек, – голосом взрослого, с интонациями спокойствия и доброты произнёс Португалец. – Я дровосек из монастыря. 

– Здравствуй, – ответил сторож кареты, опуская приподнятое было оружие. – Нет ли корочки хлеба? До утра, чувствую, обо мне и не вспомнят.

– Хлеба нет, – сказал Португалец. – Но кое-чем другим я тебя выручу.

Он снял с плеча мешок на верёвке, развязал его. Достал узелок с кресалом и кремнем. Высекли огня, разложили в канаве небольшой костерок. Потом Португалец снова слазил в мешок и достал десяток белых грибов – ароматных, крепких. Нарезав и насадив на прутики сверкающие белыми срезами кругляши, он добавил к угощению соли и горсть лесных ягод.

– Кто приехал-то? – спросил между делом.

– Преподобный Энхельмо Туринский, – поведал благодарный стражник.

– Инквизитор? – укололо Португальца нехорошее предчувствие.

– Не просто инквизитор. Глава инквизиторского трибунала из Турина. Но ты не пугайся, он в вашем аббатстве проездом.

– Очень… суров? – поинтересовался даритель грибов, умело подобрав замену слову “опасен”.

– Что ты, зверь! – пооткровенничал сторож, но тут же спохватился: – Но только по отношению к еретикам!

– Понятно, понятно, – покивал Португалец. – Значит, в ближайшие несколько дней следует проявлять глубокую набожность.

– Да он это не ценит. Вернее, это – не в первую очередь. А вот если ты дашь ему понять, что веришь в его личное могущество – в смысле способность творить чудеса – он тебя отблагодарит по-королевски. Только не за свой счёт! Недавно в одном аббатстве ключарь попросил его исцелить больную сестру, лежащую дома, в другом городе. Энхельмо, сотворив крест, хотел пройти мимо, но ключарь взвыл с ликованием: “Чудо! Чудо! Она исцелилась!” И немедленно получил должность настоятеля.

– Вот как? Да неужели такое возможно?

– А кто станет спорить с Энхельмо Туринским? Он может и конюха сделать аббатом, отправив аббата предварительно на костёр.

– Как? И это он может?

– Друг. Инквизиция может всё.

Озадаченный Португалец, съев гриб, попрощался и, пока не стемнело, поспешил к темнеющим вдали стенам монастыря. Но, немного отойдя от кареты, он вдруг заметил блик под ногой, искорку, блеснувшую в дотянувшемся до неё свете костра. Дровосек машинально наклонился и эту искорку поднял. И так и пошёл, едва взглянув в руку, похолодев от страшной находки.

Придя в монастырь, он даже не обратил внимания на тревожную суету. Присев у стены жилого придела, он стал думать – как поступить с таящимся в его кармане кольцом, – массивным перстнем из красноватого золота с огромным розовым камнем, с отсветом глубоким и мягким, как глаз кошки.

А суета происходила нешуточная. Собственно, она началась, как только эскорт достиг въездных ворот. Энхельмо Туринский любил приезжать внезапно, доводя до ледяного озноба настоятелей и монахов: “не по наши ли души?” Когда привратникам прокричали, кто к ним приехал, то и вспыхнула суета, и пошла шириться тяжёлыми волнами. Ещё только скрипели вороты, поднимая решётку, а гонец от ворот уже вбегал, задыхаясь, в кабинет аббата. “Инквизиция из Турина!” Монастырь наполнился шумом бегущих шагов и гулким шёпотом. Страшных гостей высадили у парадного входа, и экипажи потянулись к конюшне. Здесь неприметный монашек скользнул к кучеру – тому, кто правил самой богатой каретой. Помог, с оправданной вежливостью, спуститься с кучерского сиденья. И незаметно вложил в его руку пару тяжёлых золотых кругляшей.

– Прими, брат, для облегченья дорожных тягот…

Кучер с пониманием кивнул. Оглянулся, склонился к наставленному нетерпеливому уху, быстро шепнул:

– Жалоб на вас не было. Проездом мы здесь. На день… Или на два. Карета сломалась.

– Хорошего отдыха, брат! – попрощался монах, не жалея о золоте, и поспешил к кабинету аббата, распорядившись на ходу мимолётно: – Зови кузнеца! 

Аббат, родственным жестом протягивая разведённые в приветствии руки, шёл, сияя улыбкой, навстречу прибывшему гостю. Он уже принял шепоток от монаха, и ледяная игла пропала из его сердца. Теперь главное – угостить как следует, да побыстрее карету исправить. (Кузнеца уже повезли, освещая ему путь факелами.) Доноса на них не было, значит, беды в этот раз не случится…

Будет беда! Приблизился Энхельмо Туринский к встречающему его настоятелю монастыря, величественно протянул холёную белую руку – и вдруг эту руку, будто встретив огонь, внезапно отдёрнул. Недоумённо уставился на разведённые веером пальцы.

– Мой перстень… – произнёс изумлённо и побледнел. – Перстень! – возвысил горестный голос. – Слетел! Упал где-то! Подарок самого Папы!

Аббат спрятал в груди длинный стон. Что, если перстень вдруг кто-то поднял! Сначала спрячет из алчности, потом, когда станет известно – кто перстню хозяин, – из страха. Добро, если решится подбросить. А нет – не уедет отсюда делегат Папы, глава Туринского трибунала, сладкоречивый палач. Все, кто был в этот вечер во двориках и коридорах, пойдут в подвал, в камеру пыток.

– Его найдут сейчас, преподобный Энхельмо! Я отправлю на поиски каждого, кто способен нести зажжённый фонарь!

– Найдут? – не столько с надеждой, сколько с обещанием близкой угрозы переспросил инквизитор.

– Найдут. Нужно лишь подождать. Прошу вас поужинать. Поросёнка на уголья положили… Грибочки отборные…

Вёл гостя, кланяясь непрерывно, а один взгляд успел бросить на маленького монашека: “всех поднимай!!” Монашек немо ответил: “уже поднимаем…”

Сели за стол, уставленный так, что не было видно, какого цвета покрывающая его скатерть. Среди кубков с ягодным морсом были и кубки с вином – друг от друга неотличимые. Гость мог смело пить пьянящий напиток, делая вид, что пьёт скромную воду.

Вяло вкушали, – в тягостном, грозном молчании. Время от времени подкрадывались к аббату согнутые в низком поклоне монахи, вышёптывали: “Обыскали двор гостевой… Двор конюший… Путь от ворот… Коридоры… Увели в подвал слуг, обыскали…”

“Нет”. “Нет”. “Нет”.

Теперь уже аббат всё больше бледнел, а лицо инквизитора делалось тёмным. Полнился воздух в трапезной незримыми иглами.

Все, все слуги и сторожа были угнаны на ощупывание дрожащими пальцами каждого дюйма земли во дворах и складок одежды друг у друга. Только поэтому смог посторонний человек беспрепятственно дойти до самой трапезной. Отворил робко дверь, встал, озаряемый светом свечей и камина.

– Ваше святейшество…

– Кто ты?! Почему здесь… Сюда…

– Я дровосек, ваше святейшество. Вот подумал – куда мне ещё идти? Я колечко нашёл, на дороге, там, где карета…

Опрокинулся, выбросив тягучий винный язык нетвёрдо поставленный кубок. Громко брякнула вилка.

– Какое… колечко?!

– А вот, с камешком.

На не очень чистой ладони сверкнул розовым топазом и красным золотом перстень. Встал и замер перед едва надрезанным поросёнком в шёлковой чёрной сутане переставший жевать инквизитор. Вскочил и бросился из-за стола, покрываясь потом, дрожащий аббат. Трепетно снял с подающей ладони маленький, тяжёлый, блескучий предмет, торопливо отнёс счастливо вздохнувшему гостю. “Он”.

– Так я пойду? – осторожно напомнил о себе дровосек.

– Как тебя зовут, добрый христианин?

– Португалец.

– Странное имя.

– Меня маленького компракчикосы украли, в Португалии. Здесь их поймали. Меня монахи купили и дали это вот имя. Так я пойду?

– Что же ты награды не просишь?

– За что?

Португалец удивился так искренне, что тронул даже железную душу главы Туринского трибунала.

– Денег возьмёшь? – спросил инквизитор, нанизывая перстень на тонкий и белый, с крашеным ногтем палец.

– Я принесу! – воскликнул аббат и метнулся к двери.

Там его встретил тяжело дышащий монах, торопливо бормочущий оправдания: “Слуг же забрали, и сторожей, как он прошёл – я не заметил… Простите…” 

– Он перстень нашёл! Деньги неси! Да побольше, пусть будет видно, что для Энхельмо мы не жалеем!

Через минуту вернулся к столу, принёс тяжёлый кошель. Но Португальцу не дал, а высыпал золото на край стола.

– Бери, – приказал инквизитор. – Ты и не представляешь, какое сокровище спас!

– Это – моё?

– Твоё, дровосек.

Португалец, крепко вцепившись в хвост синей невидимой птицы, лихорадочно соображал что-то, приглаживал свободной рукой остриженные в круг волосы.

– А я могу их истратить прямо сейчас?

– Интересно! Ну что же, истрать!

– Ваше святейшество! – звонко и твёрдо заговорил, прижав руку к груди, Португалец. – Пусть из этих денег возьмут те, которые монахи выплатили за меня (грошик!), чтобы я стал свободным и вольным.

– Но вольный должен что-то иметь, – сказал не отрывающий глаз от перстня Энхельмо. – Ремесло или землю – с чего он мог бы платить налог в монастырь или магистратуру.

– О, как вы правы, ваше святейшество! Поэтому я прошу позволения купить в собственность маленький речной остров, что на том берегу, возле нашей деревни.

– Что за остров? – меланхолически поинтересовался Энхельмо у вытирающего вспотевшие лоб и щёки аббата.

– Просто дикий остров. Пустырь.

– А для чего он тебе? Какой налог ты сможешь с него заплатить?

– Я посажу там яблоневый сад, ваше святейшество. Яблоки буду продавать, и яблочный сидр.

– Да почему ж ты считаешь, что сможешь вырастить сад, дровосек? И когда это будет?

– Ваше святейшество! Я прошу вашего благословения. Одно только слово Энхельмо Туринского – и сад вырастет добрый и щедрый.

– Вот как? – вскинулся порозовевший от удовольствия инквизитор. И, подняв величественно руку, громко сказал: – Благословляю!

– Великая милость, ваше святейшество! И пусть деньги за этот клочок земли господин аббат отсчитает сейчас же, и то, что останется – позвольте просить вас, ваше святейшество, употребить на благо святой Римской церкви. Очевидно, что у меня это получится хуже.

– Ты не только добросердечен, но ещё и умён! – покивал с приятным удивлением Энхельмо. – Садись, добрый христианин, поужинай со мной. Разве я когда-то чуждался простого народа? А аббат пока приготовит для подписи две бумаги – на тебя и на остров. Он, кстати, дорого будет стоить?

– Что вы, ваше святейшество! – воскликнул аббат, хорошо понимая, что разница лежащей на столе суммы теперь поступит в личное распоряжение гостя. – Никому не нужный пустырь! В одну монетку оценим, только лишь для порядка…

Португалец ещё не осознавал, что сильнее любого родства и любых мельниковых денег теперь будет хранить его эта возможность – произнести при случае: “Я ужинал с самим Энхельмо Туринским”.

Трапеза, очевидно, подходила к завершению, и с такой же очевидностью новоявленный владелец острова понимал, что аббата грызёт злая досада – отдал частичку монастырской земли, – и за грошик, да ещё потерял дровосека. Ко всему этому примешивалась и зависть – ничтожный мальчишка, поднял счастье с дороги. И эту досаду и злость сумел Португалец ублагостивить, и опять же с огромной пользой для себя самого.

– Ваше святейшество! – дрогнувшим голосом проговорил он, уже встав из-за стола и порядком покланявшись. – Примите маленькое покаяние!

– А что такое? – возлюбопытствовал сытый и довольный Энхельмо.

– Вот такое счастье мне, – заговорил, волнуясь, Португалец, сжимая в руках подписанные и с печатями бумаги, – а я-то человек неблагодарный…

– Да?

– Увы – да. Я много лет жил в семье монастырского дровосека. Он меня кормил много лет, обучал ремеслу. И вот он сказал, чтобы я женился на его единственной дочери. Но она хрома, как и её отец, и лицом неприятна. Я отказался и понимаю сейчас, что отказал благодетелю. 

– Прошу позволения смиренно заметить, ваше святейшество, – подкрался вспыхнувший от злорадства аббат. – Эту неблагодарность исправить легко. Утром же обвенчаем!

– И я сам буду присутствовать при венчании, – кивнул важно Энхельмо. – А там, глядишь, и мою карету починят.

– Иди, вольный человек, – сказал Португальцу почти довольный аббат. – И утром приходите сюда все – и ты, и наш хромой дровосек, и его неприглядная дочь. Ведь сад-то растить – легче с помощницей!

И аббат гаденько рассмеялся.

КИПАРИСОВЫЙ ЯЩИК 

Два кабана с волчьими клыками, с мордами, наполненными растерянностью и гневом, стояли в кабинете – нет, не аббата, но тоже достаточно влиятельного в монастыре человека.

– Как же так? – хрипел с клёкотом мельник. – Ведь был уговор! Вот и деньги!

– Опоздали немного, – отвечал сурово монах. – Сам аббат обвенчал. И ему – вольную грамоту…

– К чёрту грамоту! – закричал со слезой в голосе толстый мельников сын. – Как ему, чужаку, отдали в жёны такую красавицу! Как же вышло? Как же я-то теперь? Я её с детства своей считал!

– Красавицу? – усмехнулся монах. – ну, это на какой вкус. Я сам её видел.

– И что теперь можно сделать? – выспрашивал мельник. – Может, денег добавить?

– Для чего? – не понял монах.

– Отменить! Всё отменить!

– Отменить? Союз, скреплённый благословением инквизитора?! Вон! Вон отсюда! Я никогда этого не слышал!..

А Португалец и Абигаль торопливо работали вёслами, подводя лодку к своему, со стеной молоденьких сосен, острову. Когда осмоленный нос её коснулся каменистого берега, Абигаль положила весло и, склонившись за борт, зачерпнула горстью воды и обмыла лицо. Потом подняла его – красное, с огромным распухшим носом, в вуали из тонких хвостиков измазанных сажей волос, взглянула на мужа – и они тихо и счастливо рассмеялись.

– Как же ты, – сияя счастливой улыбкой, говорил Португалец, – догадалась пчёлок на нос посадить? Больно ведь!

– А как я хромала? – веселилась, снова зачерпывая воды, Абигаль. – Меня даже жалели!

– Но меня всё-таки больше! 

Вытащив лодку на берег, они пошли наверх, к саду. Поднимались по пробитой семь лет назад тропинке, на которой в особенно крутом месте были выложены четыре массивные каменные ступени. Шли со стороны протоки, где и оставили лодку: берег острова, обращённый к деревне, выглядел безжизненным и заросшим.

– Кто бы мог подумать, – воскликнула Абигаль, когда они поднялись на плоскую, в виде подошвы, вершину острова, – что у нас будет собственная земля! И что нам не придётся скрывать наши яблони!

Она часто дышала – и от быстрых шагов по крутой тропе, и от наполнявшего её счастья.

– Птичка моя, – сказал, не скрывая своей тихой радости, Португалец, – выбери место, где мы поставим наш дом.

– Наш дом ?!

– Наш дом. Ведь у нас есть собственный земельный надел, и нигде, кроме как на нём, мы жить не можем. Так что нужно здесь ставить домишко – какой уж получится, хоть хижину.

– Но из чего же мы его будем строить, – взволнованно развела руками Абигаль, – у нас же нет брёвен!

– Нужно-то всего с десяток ёлок. Жаль, что наши ещё не успели вырасти. Да они бы и не сгодились.

– Где же мы возьмём десять деревьев?

– Не знаю ещё. Но, думаю, Бог поможет.

– Правда?

– Конечно. Если бы мы затевали какое-то злое или подлое дело, тогда удачи бы не было. Но ведь мы делаем дело доброе. Стало быть, и помощь нам будет.

– Тогда… – Абигаль взяла его за руку и повела к каменистому холму в оконечности острова, – тогда – вот здесь.

– У скалы? – удивлённо уточнил Португалец.

– Ну конечно! Вот смотри, задняя стена дома будет надёжно закрыта от ветра скалой. Потом – здесь возвышение, и отсюда весь остров и сад так прекрасно видны! Ну и главное: вот мы стоим на этом месте. Ты чувствуешь, как здесь хорошо?

– Да, милая. Всё точно так. Пусть дом будет здесь.

Он бегом спустился к лодке и принёс корзину с едой, большой лоскут грубо битого войлока и шерстяное тканое одеяло. Сноровисто, быстро они выложили круг из камней – очаг и устроили плоское – под войлок – возвышение. Португалец высек огня, и в каменном круге заплясал костёр. Потянуло уютным смолистым дымком. Они немного посидели, обнявшись, неотрывно и молча глядя в огонь. Потом оба спустились к протоке: Абигаль принялась мыть привезённые с собой овощи, а Португалец опустил в воду их плетёную ловушку для рыбы.

Сварили ухи в котелке, поели.

Подступал вечер. Взявшись за руки, Португалец и Абигаль отправились походить по своей земле. Они обошли весь остров – сначала по берегу, потом напрямик, переступая кое-где через камни, – по кустам, по своему яблоневому саду. Ночь опустилась на их маленькое владение. Они устроились на войлоке, под грубым шерстяным одеялом. Перестали плясать последние блики догорающего костра.

– Ты куда смотришь? – шёпотом спросил Португалец, касаясь губами щеки Абигаль.

– На звёзды.

Дом у них уже, кажется, был, но пока что без крыши. Ну и, понятно, без стен.

А через два дня пришла помощь, – та, о которой он говорил, самому себе не очень-то веря. Старый Ганс, за которым он отправился на своей лодке, сообщил ему, что прибегал за ним монашек – по делу, кажется, срочному. Португалец поспешил к аббату, гадая – что ещё внезапного произошло в его жизни.

У аббата был гость. Гонец из соседнего аббатства, в которое благополучно отбыл преподобный Энхельмо Туринский. Там он, оказывается, так расхваливал честного дровосека, что принимавший его настоятель отправил этому дровосеку подарок.

Принесли и выложили на стол подарок – кипарисовый ящичек, обвязанный шнуром и опечатанный пятью большими печатями. Португалец понимал, что он вправе взять этот ящичек и уйти, но какое-то чувство подсказывало ему, что надо, очень надо успокоить откровенное любопытство аббата и нескольких его достаточно важных гостей. Ящичек открыли – и Португалец достал из него подарок. Аббат ахнул. Большой католический серебряный крест. Белый, массивный.

Португалец понимал и теперь, что следует сделать. Он, взвешивая на руках присланную драгоценность, задумчиво проговорил:

– Как понесу в бедный свой дом такое сокровище? Робко мне…

– Но мы же можем помочь! – аббат даже привстал со своего стула. – Мы можем дать тебе точно такой же крест, только медный!

– Да и дома-то пока ещё нет, – будто не услыхав предложения, бормотал Португалец. – Обещал сад развести – а для дома даже брёвнышка не имею. А ведь и надо всего-то пятнадцать деревьев…

– Давно!.. – встал-таки со стула аббат. – Давно пора южное крыло леса проредить! Ёлки там растут очень густо. Вот как раз пятнадцать деревьев и надо бы спилить.

– Знаю это крыло! – поднял лицо Португалец. – Работал там с Гансом. Если желаете, могу деревья спилить.

– Да и забери их себе! – проговорил елейно аббат. – У меня нет свободных лошадей, чтобы тащить их из таких зарослей.

Португалец низко поклонился, давая понять, что согласен, и, как бы вспомнив, спросил:

– Так в самом деле можно заменить мне подарок? Медный крест – предмет тоже святой. А серебром пусть владеет аббатство!

Его даже оставили на совместную трапезу. Португалец плотно поел и через час вернулся к въездным монастырским воротам, где его, томясь, ожидал хромой дровосек. Под мышкой названный сын дровосека нёс лакированный, очень красивый ящик из розового кипариса.

– Завтра, – ответил на его немой вопрос Португалец, – пришлют нам служку, который поклеймит пятнадцать деревьев, подаренные мне для нового дома аббатством. Нужно вина приготовить, еды хорошей, – чтобы он поставил клейма на те деревья, которые сами укажем.

Больше всех этому внезапному счастью радовалась Абигаль. Своей женской душой она не очень-то понимала, что такое комель, вершина, сгон, сучковатость. Она, словно ребёнок, радовалась принесённой молодым мужем милой вещице: розоватого дерева ящичку – с лаковой крышкой на петлях, с алой тканью внутри. Она тотчас поместила в ящик свои женские драгоценности: две иглы, три длинных нитки, намотанные на гладко оструганные щепки, ножницы и напёрсток. 

А Португалец и Ганс, наточив топоры, взялись за тяжкую и сладкую мужскую работу. Продираясь сквозь заросли, они рубили сучья у сваленных деревьев и распиливали отобранные для себя стволы – длинные, ровные. Распиливали на одинаковые брёвна – по четыре больших шага в длину. Дом предполагалось рубить небольшой. Да и более длинные брёвна им было бы вытащить не под силу.

Через неделю на берегу реки лежало не имеющее цены сокровище: шесть десятков брёвен – беловато-жёлтых, со снятой корой. (Каждый ствол подарил дровосекам по четыре бревна.) Здесь же сложены были и сучья, стянутые в дровяные вязанки, и верхушки деревьев, и даже кора: в хозяйстве лишнего дерева не бывает. Потом эти брёвна, подтянув каждый свой край к животу и осторожно переступая, грузили в лодку – по одному. И Португалец исцарапанными, в смоле, горящими от непосильной работы руками брался за вёсла. Две недели он плавал к острову и обратно и, хотя руки уже не слушались и под глазами легли чёрные тени, перевёз всё – даже подсохшие горки еловой, в широких лентах, коры.

Только после этого он позволил себе день отдыха. Но, кажется, если бы не было необходимости привести на место порубки лесного учётчика (чтобы предъявить ему ровно пятнадцать пней с монастырским клеймом), то и в этот день он не отошёл бы от своих брёвен.

– Всё, – сказал на следующий день Ганс. – Будем рубить. Пока дерево влажное – топор сечёт легко, а значит – и ровно, и быстро.

И теперь, приготовив за полдня свою известную порцию дров, он спешил, хромая, на берег, и Португалец перевозил его на остров. И после этого воздух над островом наполнялся частым, и таким мирным, и таким уютным тюканьем: работали топоры. Абигаль, сияя от счастья, порхала от очага к протоке – за водой – и обратно, и старалась из скудных продуктов приготовить, что повкуснее – и лепёшечки, и грибочки, и рыбку.

За два дня срубили пять венцов будущего дома, а потом пятый сняли (чтобы не поднимать тяжёлые брёвна на опасную уже высоту), положили на землю и продолжили с него – как с первого. И ещё через два дня – снова. И вот – на одном из свободных от кустов пятачке острова, заваленного жёлтыми длинными щепками, стояли три весёлых и свежих жёлтых квадрата: два – в пять венцов брёвен, и один – в четыре. На четвёртом, чуть более низком, высились три большие буквы “Д”: стропила.

– Теперь отдохните! – попросила Абигаль, и муж и отец молчаливо с ней согласились, но “отдыхать” взялись по-своему: утащили лодку на болото и стали рвать и грузить в неё длинные пряди зелёного болотного мха.

Потом, проваливаясь в бурую воду по колено, лодку притащили к протоке, и выгрузили мох на берег. И тогда уже в самом деле отдохнули. Но только до утра. А утром, тщательно выровняв каменную площадку возле скалы, взялись собирать дом – навек, основательно, прокладывая каждый венец толстыми полосами мха. Обоих шатало от усталости, и Абигаль со слезой в голосе просила их отдохнуть, но Ганс пояснил:

– Нужно собрать все венцы, пока мох не высох. Иначе он станет ломким, и тогда уже конопатить будет очень трудно. Но вот как только соберём – обещаю – два дня будем валяться. Может быть, даже пива купим у монахов по такому случаю. 

Но и этот отдых вышел очень коротким. Ганс поспешил вернуться в лес, на работу, где уже иссяк запас впрок наготовленных дров, а Португалец, взявшись вдвоём с Абигаль, стал пилить оставшиеся брёвна вдоль – на доски, для двери и оконной рамы. 

В той стене дома, что была обращена в сад и на весь остров, выпилили проём для двери, и Абигаль, положив ладошку на колотящееся сердце, вошла внутрь. Постояла в сумраке и прохладе, и запахе свежего дерева, и негромко сказала:

– Здравствуй, дом…

Казалось бы, закончено тяжкое дело, и хватит бы рвать жилы, но Португалец и Ганс, пошептавшись, затеяли ещё что-то. Однажды поймали в протоке громадную щуку и обменяли её на взятый на три недели большой медный котёл. Потом Португалец отправился к монашеской рыбной артели (той, что готовила рыбные обозы для ярмарки) и привёз от них несколько бочек много лет сваливаемой в одно место рыбьей чешуи. И ещё накопали где-то в лесу и привезли на остров вязкой беловатой глины. А песок на острове был, и его наносили наверх, ссыпав горкой, с низины берега, от реки. Ко всему этому добавилась бочка с известью.

– Что это будет? – любопытным воробушком вилась вокруг этих приготовлений Абигаль.

– Скоро сама всё увидишь, – ответил ей Ганс.

А Португалец, набрав в котёл чешуи, залил её водой и развёл снизу огонь. (Воздух тотчас наполнился вонью.) А потом, выкопав яму, вывалили в неё известь, песок и глину, а замесили всё это не на воде, а на жидком – из котла – рыбьем клее.

– Что же будет? – спрашивала сама себя Абигаль, хлопоча у костра.

А сын и отец разметили колышками площадку возле нового дома, с той стороны, где была дверь, и взялись выкладывать из плоских камней трёхстенный каменный куб. И в нём уже, в той стене, что была обращена в сад и на остров, оставили небольшой проём для окна, а двери вывели в сторону болота – к протоке и к лодке.

Теперь на острове был длинный дом, из двух половин, под общей, ещё более длинной, крышей: одна половина – бревенчатая, вторая – из камня. (Уж камня на острове было достаточно, за него платить не приходилось.) И в дальней теперь, бревенчатой части дома, сколотили большую лежанку и поставили шкаф и старый одёжный сундук (и там же нашёл себе место розовый кипарисовый ящик), а в каменной пристройке выложили обширную, почти на треть помещения печь. И возле печи были лавка, и стол, и бочка с водой, и немного посуды.

– Вот теперь – всё, – сказал, тяжело опускаясь на лавку, отец. – Теперь можете жить…

– Надо бы посмотреть, чем будем жить, – сказал, присаживаясь рядом, Португалец. – Посчитаем, жена, что будем есть зимой?

Стали считать. Довольно было даров леса: грибов – сушёных и посоленных, ягод. Насчитали несколько мешков овощей из старого их огорода. Было немного овса и крупы.

– Мало, – сказал Португалец. – Зима длинная, а голодать что-то не хочется. Буду готовиться к ярмарке.

– Что ты задумал? – спросил заинтересованно Ганс. – Опять яблочко привезёшь?

– Нет, ответил юный хозяин. – Привезу бочку соли, пару бочек муки, сало свиное, мёд и пару цыплят – пусть зимой будут яйца.

– На что ты купишь всё это? – замерла поражённая Абигаль.

А Португалец, светло улыбнувшись, достал какую-то тёмную палочку. Но протянул её не жене, а отцу-дровосеку.

– Есть в нашем лесу такое дерево?

– Редкое дерево, – сказал Ганс, разглядев деревяшку. – Где-то, помнится, есть. Но что с того?

– Когда я забрал чешую у монахов, у них образовалось свободное место. И они, в благодарность, показали мне, как строить коптильню для рыбы, и главное – какие жечь в ней дрова, чтобы рыба имела необыкновенный запах и вкус. Чтобы её на ярмарке всю – и дорого – раскупали. А? Ведь рыбы-то из нашей протоки сколько взять можно? Когда отец поведёт осенний обоз на ярмарку, мы половину телеги своей рыбой загрузим. Ты любишь мёд, Абигаль?

БОЛОТНАЯ ЯГОДА 

Столько рыбы взял Португалец из протоки, что вся на отведённой для неё части телеги не поместилась. Весь чердак в новом доме был завешан нитками с рыбой – солёной, копчёной и вяленой. Руки у Абигаль были волшебными. Всё, за что она ни бралась, выходило лучше, чем это могло получиться у любого другого. Она так коптила рыбу, что Португалец всерьёз опасался – если эти запахи доплывут до деревни, – то все, все немедленно здесь соберутся.

Абигаль каждое утро выбегала на заросший кедровыми соснами берег и высматривала – не возвращаются ли муж и отец. И дождалась. Она увидела, как ползущий к деревне обоз остановился, с одной из телег что-то сняли, и обоз двинулся дальше. А возле высящейся горкой поклажи остались стоять две маленькие фигурки. Они помахали ей руками. Абигаль метнулась через остров к протоке, села в лодку и принялась довольно ловко работать вёслами.

Они встретились возле горы корзин и бочонков, и она в первый миг отказалась поверить, что всё это – их собственные запасы. И, честно сказать, было отчего не поверить: они даже не поместились в лодке, и Португальцу пришлось возвращаться ещё раз.

Абигаль, с сияющим лицом, хваталась то за одно, то за другое, выстраивала вдоль стен бочонки и расставляла на лавках корзины.

– Возьмись-ка сначала за это, – с улыбкой сказал Португалец, протягивая ей накрытый холстиной неплотного плетения короб.

Там, внутри, что-то пошевелилось! Абигаль откинула холст – и вскрикнула. В коробке сидели и смотрели на неё внимательными глазками-бусинками четыре, с рыжими пёрышками, курицы.

– Живые! – воскликнула Абигаль. 

Под смех мужчин она унесла короб в деревянную половину дома и там выпустила рыжих птиц, закрыв положенной набок лавкой низ дверного проёма.

– Можно, они там поживут? – спросила она у счастливого мужа. – Здесь мы толчёмся, да бочки всякие… Где же у нас было пшено? Дать им скорее…

И пролетела сладкая, снежная, сытая зима. Весной, в мае, Абигаль родила первую дочку.

Достаток и душевный покой принесла в маленькую семью богатая рыбой протока. Но никто и подумать не мог, что главный подарок для них был ещё впереди.

Он объявился, когда начали плодоносить яблони. Урожаи были такие могучие, что яблочные холмы накрывали собой все свободные от кустов поляны на острове. Невозможно было столько яблок вывезти в одной лодке, чтобы продать. И Абигаль, попросив мужа купить ей котёл, взялась делать сидр. И сидр получился у неё – как и всё, за что она бралась своими маленькими руками, – прекрасным: крепким, прозрачным, со вкусом глубоким и бархатным. Португалец повёз продавать и его, но оказалось, что больше возить не придётся: монахи купили бочонок, и как-то его довелось отведать аббату. В тот же день монастырь предложил Португальцу весь сидр, какой только выбродит, привозить в его продовольственные подвалы. И платили за это яблочное вино с длинного острова – как и за всё безупречное – не скупясь.

Появилось у молодого хозяина много свободного времени. И следующим летом он решил одну маленькую проблему, несколько досаждавшую ему на его острове. Камни! Очищая ближние к дому поляны, он уносил камни к дальнему краю, и однажды, сбросив очередной в выросший холм, он постоял, подумал о чём-то – и вдруг улыбнулся. Опять выкопали яму, и опять варили клей из рыбы. Потом возвели большое каменное строение, из двух половин – одно поменьше, другое побольше. В большом устроили высокий настил из длинных и тонких древесных стволов.

– Это зачем? – спросила, прижимая к груди маленькую дочку, Абигаль.

– Это для сена, – пояснил Португалец.

– Какого сена?

– Которое мы будем заготавливать на зиму и здесь хранить.

– Для чего же нам сено?

– Для коровы.

– Коровы?!

– Иди-ка сюда…

Он взял её под локоть и привёл во вторую, меньшую половину. (А она была отделена от большой маленьким коридором, в котором поднималась начальная кладка узкой печи и стояли лавка и стол.)

– Вот здесь, – сказал Португалец, – будет жить наша корова.

– Откуда корова?

– Откуда – понятно. Куплю на ярмарке.

И следующей осенью на острове появилась новая живая душа: белая, в рыжих пятнах, ласковая корова.

– Прекрасно, – вслух рассуждал гостивший у них по воскресеньям Ганс. – Камня хватило и на коровник, и на ограду. И остров очистили! Теперь бы кусты извести, и можно прямо здесь травяной луг засеять. Ведь и сад, и ваши грядки, и коровник занимают лишь четверть острова. А место ровное, плоское. Как удобно будет косить! Я маленьким любил гулять по сохнущим травам. Запах свежего сена – самое радостное, что было для меня в детстве…

– Можно, – важно кивал Португалец. – Луг на острове – нужное дело. А пока траву буду с болота носить. Тоже недалеко…

И уже через год сразу за садом вытянулся ровный луг. И снова добавилось жильцов: примчались откуда-то две огненно-рыжие белки и устроили гнездо на разросшихся, с орехами, соснах. А когда Абигаль родила вторую дочку, к ним на остров, переплыв протоку, притопал фыркающий и деловитый ёж, оказавшийся впоследствии толстой ежихой, которая вскоре бегала по поднимающемуся между соснами подлеску в сопровождении крохотных серых ежат. Эта колючая семейка часто забиралась в огород (прекрасный огород был у Абигаль: в хозяйстве имелась корова, а значит – много навоза), но ежат оттуда не выгоняли: они были так трогательны и забавны, что всегда вызывали улыбку.

Однажды осенью Абигаль, Португалец и три их белоголовые девочки (одна другой меньше) отправились на болото – собирать сладкую клюкву. Они переходили от поляны к поляне, и Абигаль, усадив послушных и тихих дочек на новом месте, оставляла их на попечение обросшего густой бородой Португальца, а сама, прижимая к груди корзину, перебиралась, бредя по воде, от кочки к кочке, которые были как будто обрызганы красным. Вдруг Португалец увидел, что она поспешно, рассыпая ягоды из корзинки, возвращается. Он вскочил.

– Там, – Абигаль часто дышала, – на кочке, лежит… человек…

Спустя десять минут Португалец принёс на поляну мальчишку, лет двенадцати, в шрамах. На плече у него был пристроен подвязанный размокшей верёвкой странный, жёлтого цвета, клинок.

ГЛАВА 6. ТЕНЬ ПТИЦЫ 

Альба на минуту умолк. Он смотрел в пространство перед собой, перебирая в памяти картины и события прошлого.

Капля расплавившегося воска скользнула вниз по свече. Альба машинально отодвинул от подсвечника стопку бумаг, взглянул на глубоко вздохнувшего Бэнсона. Спросил заботливо:

– Не устал?

Ночь уходила, и небо за окном уже было помазано серым.

– Что было дальше? – вместо ответа спросил, сглотнув слюну, Бэнсон.

– В другой раз расскажу, что было дальше, – сказал Альба, повернув вдруг голову к окну. – Слышишь? Серые братья приехали. 

– Нет, – удивлённо ответил Бэнсон, – не слышу. – Но, безгранично доверяя чутью и слуху мастера Альбы, поднялся из кресла: – Пойду ворота открою.

– Не нужно, – Альба приподнял ладонь над столом. – Они уже здесь. 

ОРАКУЛ

Бэнсон готов был поклясться, что не стучали въездные ворота, и не хлопала дверь внизу, и шагов по коридору не было слышно. Истина требует заметить, что этих звуков действительно не было, даже скрипа половиц в коридоре. Просто раскрылась вдруг дверь, и в неброско освещённый кабинет вошли две фигуры в длинных, до пят балахонах. Капюшоны их были откинуты. Бэнсон увидел, что один из них – глубокий старик, заметно старше Альбы, а второй – крепкого сложения монах в возрасте достаточно зрелом.

– Как я рад тебя видеть! – воскликнул старик, но, к глубочайшему изумлению Бэнсона, направился именно к нему, а не к Альбе.

Бэнсон, стараясь не сгибать ногу, встал из кресла, а старик подошёл и радостно обнял его. “Обознался”, – решил Бэнсон, но старик отстранился на длину вытянутых рук (его тёплые сухие ладони сжимали мощные Носороговы локти), взглянул с улыбкой в его лицо и проговорил уже знакомую Бэнсону фразу:

– Здравствуй, размахивающий сундучком!

Бэнсон непонимающе сдвинул брови, но тут же вспомнил:

– Мадрас? Ночь, Мадрас, шайка Цинногвера! Да? Вы были там?

– Нет, уважаемый Носорог. Но мне много рассказывали. Если бы вы знали, сколько жизней людских вы спасли тем, что выстояли те пять минут, за которые мастер успел до вас добежать!

Здесь он отстранился и повернулся к Альбе, который пожимал руки второму пришедшему.

– Здравствуй, Альба! – сказал старик каким-то неподражаемо светлым и добрым голосом.

– Мастер Йорге! – тихо, с радостью произнёс Альба и подошёл для приветствия, но не с поднятыми для пожатия руками, а опустив руки к полу, вдоль тела. Он склонился к плечу обнявшего его старого монаха, как сын к любящему отцу.

– Как же вы оказались в Лонстоне?

– В Плимуте, Альба. А в Плимут примчался специальный гонец, чтобы сообщить про вас.

Все прошли и устроились в креслах.

– Какой прекрасный выдался час! – произнёс Йорге, сцепливая коричневые узловатые пальцы в замок и опуская их на колено. – Как я рад видеть тебя, Альба! В последний раз наша встреча была…

– Шесть лет назад, – подсказал Альба. – Я сам пожаловал в Эрмшир.

– Да. “Харон” вошёл в Лисью бухту, и я увидел , что ты на корабле – только где-то глубоко в трюме.

– Я сопровождал тогда Гуэбо Мадридского. Этот зверь способен был перетереть железо наручников и пройти сквозь стену каюты. На второй неделе плавания он поймал неосторожную крысу, выдрал ей лапу и её костью открыл замок на решётке.

– Эрмширские братья до сих пор с ужасом вспоминают, что натворил Гуэбо в Мадриде. Я, как только увидел, что ты – на “Хароне”, – понял, что привезли кого-то из очень опасных. А теперь, я слышал, ты поднял из гнезда и гонишь ещё какого-то паука?

– Именно паука, Йорге. И этот – самый чудовищный в моей жизни.

– Я плохо вижу его, – озабоченно произнёс Йорге. – Он что, под защитой кого-то из королей?

– Увы, мастер. Он сам любого всесильного этого мира может взять под своё покровительство. Сейчас он, наверное, самый богатый человек на всём свете. Лет двадцать назад поймал в паутину трёх крупных банкиров и объединил их капиталы. Пустил деньги в рост. Получил большие доходы. И стал устраивать гнёзда для тёмных выродков, любящих кровь. Всем “открыл” тайну бессмертия: каждый день собственноручно убивать по одному человеку, причём предельно мучительно.

– Ты полагаешь, он понимает, что делает?

– Думаю, да. Он – тёмный вестник. Пять последних лет я только и делал, что метался и уничтожал эти гнёзда. Потом увидел, что это бессмысленно, пока не пойман главный паук. Ты помнишь Томаса Локка из Бристоля?

– Разумеется, помню. Он помог тебе добраться до шайки Ци, ночью, в Мадрасе. 

– Именно помог. Он и его друзья. Носорог тоже был там.

– Это известно. Эрмшир гудел тогда, как пчелиный улей! Английские безоружные моряки остановили десятерых псов Регента!

– Ну, не совсем безоружные. У Носорога, как помнится, был сундучок!

Все негромко и очень по-доброму рассмеялись. Лучистые взгляды протянулись к Бэнсону, и он покраснел, пряча глаза, стал устраивать поудобнее нездоровую ногу.

– Так вот, – продолжил начатую мысль Альба. – По Западной Англии пронёсся слух, что бедный корабельный плотник Томас Локк нашёл в южных морях чёрный жемчуг и сказочно разбогател. И в Бристоль вернулся на собственном корабле. Слух этот пришёл к патеру Люпусу, как по дрогнувшей паутинке. Патер подобрался к дому Тома в Бристоле, рассчитывая выяснить, где находится озеро с чёрным жемчугом. Это озеро сулило большие деньги. Он выполз из монастырского подземелья – а я его уже поджидал. Но нападать не стал – риск был слишком велик. Филипп и Адония и по отдельности-то – противники неприятные, а вместе… Так вот, я им лишь сообщил , что напал на их след. Расчётливо сообщил, удачно. Они метнулись спасаться. Два дня я гнал их по лесу, мечтая лишь об одном: чтобы патер не догадался, что самое главное для меня – увести их от подземелья монастыря Девять звёзд. Там я их не достал бы и за сто лет. А Том в это время прислал из Багдада письмо. Бэнсон в одиночку отправился его выручать – потрясающее чувство дружбы у парня – и в лесу судьба нас всех в одну точечку и свела.

– Извините, мистер Бэнсон, – подал голос молчавший до этого времени второй Серый брат, – а шрамы на руке – это от сундучка?

Бэнсон кивнул.

– А этот, бугорком на щеке? – спросил Йорге.

– Пуля, – смущаясь, ответил Бэнсон. – Наёмник, турок, ночью влез в дом. Двоих матросов убил. Я крикнул, чтобы Тома предупредить, а он выстрелил. Так пуля пролетела сквозь щёку.

– А на груди?

– От кинжала. Нас с Томом заманили в ловушку. Тоже турок, с наёмниками.

– Ты скажи, сколько их было, – многозначительно проговорил Альба.

– Четырнадцать, – Бэнсон поднял глаза. – Но у меня было семь пистолетов…

– Хороший помощник у тебя, Альба! – воскликнул старик.

– Какой помощник, – махнул Бэнсон рукой. – Обуза! Он ведь из-за меня патера в лесу упустил!

– Патер в тот раз и должен был уйти. Я на большее, как отогнать его от подземелья, и не надеялся. Они не только Бэнсона оставили на моём пути. Ещё и маленького Симеона. Тому ладошку стилетом к дереву прикололи. А у Бэнсона от той встречи остался ещё один примечательный шрам – на макушке. Бэн, покажи. Вот, зная, кто именно его так приложил, заявляю: то, что Носорог выжил – это чудо. Предполагаю, что в момент удара Бэнсон повёл себя как-то не так. Неожиданно для бывшего йоркского палача. Судьба!

– Да, – задумчиво проговорил старый Йорге. – Судьба связала вас странной, причудливой ниточкой. Вам ещё выпадет случай в этом самим убедиться. Но, Альба, – он поднял, заводя на лоб, белые кустистые брови, – времени крайне мало. Мы даже чаю не выпьем. Братья послали эстафету с твоим письмом к Птице и кое-что заранее разузнали. Дело, оказывается, ещё сложнее, чем выглядело поначалу. Так что нет времени, нет. Сейчас приготовь очередного путника с нами. Снотворным напои. Завтра – следующего. Ну а уважаемого Носорога отправим последним. Ему пару дней следует полежать. Пусть рана затянется.

Йорге качнулся вперёд, поднимаясь из кресла. Встали и остальные. Подошли было к двери, но вдруг Йорге замер на месте, постоял, едва заметно раскачиваясь из стороны в сторону, потом повернулся и бросил на Бэнсона короткий пристальный взгляд. Кивнув какой-то своей мысли, подошёл к столу, взял лист бумаги, перо. Не присаживаясь, что-то наскоро начеркал, сложил листок втрое, залил кромку воском. Все стояли, не двигаясь. Обманутый протянувшейся тишиной, из дырки в углу выскочил мышонок – маленький, глуповатый. Увидев людей, пискнул отчаянно и метнулся назад. Бэнсон вздохнул. А Йорге подошёл к нему и, протягивая запечатанное письмо, произнёс:

– Это тебе. Открой его через три года, день в день. Твоё будущее застилают клубы бурого дыма, но кажется – ты их пройдёшь. Единственное, что вижу отчётливо, – к тебе скоро вернётся потерянное тобой.

И лишь после этого вышел, но в дверях ещё раз обернулся и сказал напоследок:

– А сегодня – пятое сентября [18].

ПРЕДСКАЗАНИЕ 

Двое Серых братьев увезли в повозке первого “путника”. Бэнсон зажёг огонь и поставил греть воду, Альба отправился кормить далматинов. Нотариуса и тех, на кого “папа” должен был переписать имение, ожидали позже, за полдень.

После завтрака Альба сменил повязку на ноге Бэнсона (одобрительно покивал) и снова, сев за стол, занялся бумагами. Носорог пристроился в полюбившемся ему кресле и осторожно спросил:

– Альба, я не помешаю тебе?

– Конечно нет, Бэн. Говори.

– Кто такой мастер Йорге?

Альба отнял взгляд от бумаг, посмотрел на запечатанное письмо, которое Бэнсон вертел в руках, повернул лицо к окну и просто сказал:

– Мастер Йорге – оракул.

– Оракул? – переспросил изумлённый Бэнсон. – Человек, способный предсказывать будущее?

– Ну ты же видел.

– Так что же, это всерьёз?

Альба отодвинул бумаги, подумал и заговорил:

– Вот ты – кого-нибудь знаешь из оракулов, известных истории? Нет? Даже самого известного, на мой взгляд, оракула, жившего в Дельфах? Ну так послушай. Детали за несколько тысяч лет могли быть искажены, но суть происшедшего дошла до нас в виде совершенно определённом.

В древности было на Балканах огромное царство. Его называли Македонией. В нём был царь – Александр. Молодой, умный, сильный, красивый. Военные походы его всегда заканчивались победами. Не меряно – власти. Не считано – золота. Счастье! Казалось бы – радуйся, наслаждайся приятностью жизни. Но нет. Сидела в сердце царя беспричинная тревога. Мучил его необъяснимый невидимый холодок. Накатывала изредка по ночам странная ломота. Беспричинный ужас прерывал иногда его сон. Кто мог объяснить царю причину этой странной тревоги? Только мудрец. И Александр отправился к мудрецам. Первым он посетил мудреца Диогена из города Синоп. Ты читал что-нибудь о Диогене? Нет? Хорошо, тогда я коротко расскажу сначала о нём.

Итак, Диоген Синопский. По моему разумению, он был одним из первых “Серых братьев”, но сам о том, конечно, не подозревал. Он называл себя “киник”, то есть собака. Он не имел имущества, чтобы доказать, что человек вполне способен прожить, довольствуясь малым. Жил он на берегу моря в дырявом пифосе [19] и говорил, что человеку не нужны дворцы. Однажды, увидев, как двое мальчиков едят чечевичную похлёбку из куска выеденного до корки хлеба, он выбросил чашку и ложку. Он ходил по городу светлым днём, неся в руке зажжённый фонарь, и заглядывал озабоченно во все углы. Когда его спрашивали “что ты ищешь?” – он отвечал: “Я ищу человека ”. Когда один разбогатевший на торговле рабами вельможа привёл его в свой дворец (он хотел похвалиться перед гостями знакомством с известным мудрецом), Диоген плюнул на мраморный пол. Хозяин вскричал, что для плевков следует выбирать скверные и грязные места, а не ковры и не мрамор. И Диоген плюнул ему в лицо, заявив, что это самое скверное место во всём доме.

Однажды Диоген встал на городской площади и громким криком стал звать людей. Когда сбежался народ, Диоген пустил в ход тяжёлую палку, крича, что он звал людей, а не плутов, лжецов и прелюбодеев. 

У Диогена был друг, мудрец Платон, который заискивал перед императором Дионисием, а потому был богат. Однажды Платон пришёл к Диогену, когда тот мыл в ручье какие-то скромные овощи. Кутаясь в дорогую пурпурную тогу, Платон заметил: “Если бы ты мог ладить с людьми, тебе не пришлось бы довольствоваться выброшенными овощами”. На что Диоген ответил: “А если бы ты смог довольствоваться выброшенными овощами, – тебе не пришлось бы ладить с людьми”. У них было много научных споров. И когда Платон, отвечая на вопрос – как можно в словах определить человека? – важно изрёк: “Человек – это птица без перьев на двух ногах”, Диоген, убежавший куда-то, принёс ощипанного петуха, поставил его на ноги и сообщил: “Вот человек Платона”. Когда Платон, окружённый учениками, громко заявил, что движение существует только в нашем воображении, а в реальности его нет, Диоген, не тратя слов, вскочил и стал быстро ходить перед ним взад-вперёд. Это Диоген оставил нам бессмертную фразу: “Платон мне друг, но истина дороже”.

Так вот, именно к Диогену прежде всех остальных прибыл царь Александр. Глубокий старик, Диоген лежал на прибрежном песке и грелся на солнышке. Вдруг его накрыла чья-то тень. Человек, подошедший к нему, проговорил:

– Я – царь Александр.

Мудрец ответил:

– А я – собака Диоген.

– Попроси у меня, чего бы ты хотел, – сказал юный царь. – Я могу выполнить любое твоё желание.

– Тогда отойди, – сказал Диоген, – не заслоняй мне солнце.

Альба на минутку умолк, посмотрел в даль за окном.

– Так вот, – продолжил он через минуту, – Александр, не дождавшись от Диогена объяснения своей странной тревоги, решил обратиться к оракулу. Но вот как узнать, – кто из оракулов действительно прорицатель, а кто просто плут? Прорицательство тогда было очень модным занятием и приносило большие доходы. Соответственно, было множество притворщиков и шарлатанов. Но царь Македонии сам поступил как мудрец. Он снарядил несколько десятков гонцов и отправил их к самым известным оракулам того времени. В определённый день и час эти гонцы вошли к оракулам с одним и тем же вопросом: “Что сейчас делает царь Александр?” А он в это время занял себя совершенно несвойственным ему делом: ушёл на задний дворик своего дворца, разложил там костёр и стал собственноручно варить похлёбку из курицы. Один за другим гонцы, получившие ответы оракулов, возвращались назад и приносили ответы царю. Все они были плутовскими уловками: “Царь сидит в кресле; царь думает; Александр дышит; Александр произносит слова”. И только оракул из Дельф сказал гонцу: “Царь Александр, как ни странно, варит суп из курицы на заднем дворике своего дворца”. И добавил: “А перья у курицы были чёрными”.

Александр тотчас собрался и поехал в Дельфы. Он долго беседовал с прорицателем, но неизвестно, сказал ли ему оракул правду о нём.

– А в чём была правда? – облизнул пересохшие губы Бэнсон.

– А правда была тяжела, – сказал, глядя в даль, мастер Альба. – Она была в том, что Александр – не только великий и мудрейший из всех полководцев, молодой и прекрасный, богатый и умный. Он в то же время – самый страшный злодей своего и без того жестокого века. Тёмный вестник, предпринимающий войну за войной. Зверь, проливающий реки человеческой крови. Убийца сотен тысяч людей и мучитель сотен тысяч людей, багровое безглазое чудище, громоздящее пирамиды из человеческих черепов. И то предощущение ужаса, которое мучит его, – это предчувствие неописуемого наказания, которое ожидает любого злодея после его смерти.

– Альба, а что ожидает нас после смерти? Разве не прекращается всё и не приходит то, что называют небытиём?

– Конечно же – нет. Наша жизнь на Земле, Носорог, – это крохотный миг, всего лишь этап из длинной цепочки существований. И если ты задумываешься об этом, то тебе лучше побеседовать с мастером Йорге. Эта возможность, Бэн, уникальна. Многие мудрецы нашего мира мечтали бы поговорить с предсказателем. К тебе же он пришёл сам, – это бесценный, Бэн, бесценный подарок!

– Но он уехал…

– От тебя – ненадолго и недалеко. Мы отправимся вместе, на корабле Серых братьев, “Хароне”, который для всех остальных – небольшое почтовое судно. Много часов ты сможешь провести с ним в беседах. И если ты напишешь потом об этих беседах – то твои записи будут дорого стоить. Но я вернусь к цели своего длинного монолога. Мне просто хотелось отметить феномен [20] существования оракулов на земле. Самые известные оставили после себя много трудов, которые ты можешь найти в любой относительно крупной библиотеке. Например, сочинения великого Данте – “Ад”, “Чистилище”, “Рай”, в которых он показал нам всё, что нас ждёт после смерти. Или катрены [21], которые оставил нам Мишель Нострадамус, живший спустя двести лет после Данте. Вернёшься с Томом домой – почитай эти катрены. Откровения в них настолько пронзительны и объёмны, что Мишель их зашифровал, сделав доступными для мудрецов, но оградив от ремесленников и землепашцев, сознание которых ещё не смогло бы вынести тяжести знаний о мире.

– Я, вообще-то, не большой любитель читать, – Бэнсон смущённо потёр бритую голову. – Да и писать тоже.

– Расскажешь об услышанном своему сыну, когда подрастёт. Мне кажется, что он будет частым гостем Бристольской библиотеки.

– Сыну… – Бэнсон засопел, с тоской глядя в пол. – Как они там без меня? Алис, Томас, все остальные…

– Единственное, в чём можно быть до конца уверенным, Бэн, – это в том, что они тебя ждут.

– Скажи, Альба, – заинтересовался вдруг Бэнсон, – а когда жил Нострадамус?

– Примерно двести лет назад, – ответил монах.

– А за двести лет до него жил Данте?

– Именно так.

– А не получится так, что через двести лет после нас появится новый мудрец-предсказатель?

– Йорге уверенно заявлял, что такой мудрец будет. Он родится через двести лет, в двадцатом веке, в России, которую мы называем Московией. Имя его будет – Даниил.

– И он тоже напишет какие-то книги?

– Да. Он подарит людям великий труд – “Трактат о Розе”.

– Трактат – о цветке?

– Роза – лишь образное определение, Бэн. Вера в единого Бога – вот тот цветок, о котором будет говорить Даниил. А лепестками цветка станут все существующие религии, когда они объединятся сами и соединят все народы Земли в единое братство.

– Неужели такое возможно?

– Йорге считает, что это обязательно будет. Да, кстати, и Нострадамус об этом упоминает. Один из его катренов так и начинается: “В центре огромного мира – Роза…”

Бэнсон сдвинул брови, потёр ладонью макушку. Сказал с досадой:

– Я, к сожалению, не слишком умён. Вот если бы мастер Йорге поговорил с Клаусом или с нашим Бристольским библиотекарем Генри – вот это для них был бы подарок!

– Может быть, Бэн, он и встретится с ними. Не могу утверждать, что мастер Йорге сейчас не услышал и не отозвался на твоё пожелание. Ты только письмо отложи, не верти в руках. Вот, воск почти стёр. А тебе нужно его три года хранить.

ОТЪЕЗД 

Через два дня отправился в путь и Бэнсон. Не в своём обличье придурковатого странствующего монаха, а как обычный человек в обычной одежде. Альба заботливо устроил его на высокой охапке сена, накрытой ещё и ковром и пуховым одеялом.

– Поедешь, как принц, Бэн, – говорил он, добавляя ещё и подушку, – и это правильно. Нога у тебя заживает мало сказать – быстро, – стремительно. Так не будем же этому мешать! У тебя теперь новые документы, по которым ты служишь переписчиком в Басрийском аббатстве (там ведь стоит Томов “Дукат”, верно?), так что забудь пока своё великолепное “бу-у!”

Рядом с массивной тушей смущённого такой заботой Носорога поместилась холщовая сума с притаившейся в ней цепью, а с другого боку лёг его громадный, побывавший в работе топор в окрестованном чёрном чехле. Альба пристроил Кобру под балахоном, забрался на лавочку кучера и пошевелил вожжами. Лошади тронулись.

Но поехали не прямо в Плимут, а завернули сначала в бывшее имение Регента. Впрочем, пробыли здесь недолго – Бэнсон даже не слезал с повозки. Альба поговорил о чём-то с выбежавшей к ним молодой хозяйкой, которая после этого подошла к лежащему Носорогу и стояла рядом, положив ладонь на его перевязанное бедро, пока слуги, снующие от дома к повозке, заполняли все свободные места корзинами со снедью и холодными, поднятыми, очевидно, из погреба, анкерами с пивом и ягодным соком.

– Глубокая рана? – страдальчески сдвинув бровки, спрашивала хозяйка.

Бэнсон, краснея, отрицательно мотал головой.

– Так вы, значит, отыскали злодеев, виновных в смерти Цинногвера?

Бэнсон растерянно заморгал: он понимал, что в данной ситуации любое слово не просто имеет вес, но и может стать роковым. Знал об этом и Альба, который поспешил ответить:

– Отыскали, моя госпожа. И это были очень свирепые псы. Если бы вы, госпожа, видели его рану…

– Она так опасна? Не лучше ли будет, если вы оставите благородного Бэнсона здесь, у нас, до его полного излечения? Уверяю – уход за ним будет самым заботливым…

– Не сомневаюсь. Но мы нашли только часть злодеев и идём теперь по следу оставшихся. Поэтому Бэнсон мне очень нужен. Как бы ни было ему тяжело – он должен будет поправляться в дороге.

– А эти, – хозяйка тревожно сцепила пальцы в замок, – которых вы нашли, – что с ними?

– Кто взял оружие – тот убит. Остальные отправлены до конца своих дней в тюрьму с достаточно строгими правилами.

– Они не сбегут?

– Для подобных волнений, госпожа моя, нет основания. Из этой тюрьмы не сбегают.

Вскоре все гостевые хлопоты были закончены. Стали прощаться.

– Завтра, – напомнил хозяйке Альба, – приедет к вам новый управляющий имением, брат Конрад. Передайте ему все дела – всё, что касается хозяйства, налогов, урожая, а также предоставьте возможность уволить нескольких слуг. Он же, кстати, будет отвечать и за вашу охрану, и за своевременную отправку алмазов. Как только мы переловим всю разбойничью шайку, я тотчас об этом вам сообщу.

Кони тронулись. Бэнсона мягко качнуло на его сене. Хозяйка имения взмахнула рукой.

В Плимут приехали только следующим утром: Альба завернул проверить, как дела у общинника, которому не так давно оставили трёх лошадей. Поговорив немного с ним и его сыном, Альба наконец-то повернул повозку в сторону широкого тракта. Крикнул, ещё раз напоминая:

– Завтра же выводите лошадей пастись в поле Цинногвера!

Общинник и сын, выйдя на дорогу, кланялись вслед. Лица их были светлы и восторженны.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ПЛИМУТ 

О приближении Плимута возвестил солёный и влажный аромат близкого моря.

Повозка въехала в пригород. Вдруг откуда-то сбоку, из улочки, быстрой тенью метнулся и прыгнул в повозку обычный на вид человек.

– Здравствуй, Альба, – сказал человек.

– Здравствуй, Конрад, – ответил монах. – Завтра тебя ждут у Регента. 

– Хорошо. Тогда пойду собираться. Здесь всё в порядке. До свидания, Альба.

– До свидания, Конрад. Всех благ!

Человек спрыгнул на уползающую назад землю – и тотчас пропал.

– Кто-то из братьев? – спросил тоном утверждения Бэнсон.

– Да. Очень надёжный. Ты, кстати, запомни все те места, где в любое время можешь найти долгий приют и быструю помощь.

– И у лошадников – тоже?

– Конечно. Хорошие люди, правильные.

– Они выглядели счастливыми, когда провожали нас.

– Они и были счастливыми. Я оставил им денег на собственный дом и на покупку ещё двенадцати кобыл.

– Ка-ак? – не сдержал изумления Бэнсон. – Но почему ты в них так уверен?

– Это же очевидно, Бэн. В семье кроме них никто о договоре не знает. Это говорит о том, что не только отец промолчал, но и сдержал язычок и мальчишка. Каков молодец! Кроме того, я заглянул в конюшню. Видишь, они успели уже и конюшню поставить! Монеток наших не пожалели, поставили из брёвен, зимнюю. А внутри – шесть пустых загончиков: для будущих жеребят. Представляешь, насколько серьёзны у людей намерения? А самое главное – я видел самих лошадей. Знаешь, не нужно большого опыта или дарованного чутья, чтобы увидеть – довольно и благополучно животное – или нет. Скоро, Бэн, в Плимуте будет прекрасный табун. Табун! Вместо проклятого золота, лежащего в подвале Регента бесполезной грудой. Видишь, мы мёртвый металл пустили на доброе дело.

Бэнсон посидел минутку в молчании. Хмурил брови, сопел.

– Да, – сказал наконец. – А вот я и не знал бы, что делать с деньгами, если бы их у меня оказалось в излишке. Стоять, что ли, у дороги, раздавать тем, кто на вид победнее?

– Зарезали бы тебя, – засмеялся Альба, – те же бедняки. – “Зачем”, – сказали бы, – “сумасшедшему деньги?”

Носорог ничего не успел ответить: они въезжали в ворота обнесённого высоким забором двора, посреди которого стоял небольшой крепкий дом в два этажа.

Здесь их встретил худой, долговязый подросток с подвижным лицом и очень смышлёными глазами.

– Когда “Харон” отплывает? – спросил, пожимая ему руки, Альба.

– Вечером, мастер! – звонко и быстро ответил подросток. – Пресветлый наш Йорге уже на борту. И попутчики все тоже. Вас только и ожидали.

– Вечером, – задумчиво повторил Альба и подошёл к повозке. Спросил у Бэнсона: – Ты как? Не устал?

– Не устал, – ответил с готовностью Носорог. – И нога совсем не болит. Что нужно делать?

Монах тепло улыбнулся. Ответил, как бы предлагая:

– Поработай-ка для себя. Здесь имеется лёгкая коляска, пересядешь в неё. Кучера тебе дадим опытного.

Обернулся к подростку:

– Есть кто свободный, чтобы город знал хорошо?

– Найдётся, – деловито ответил парнишка и побежал в дом.

– А куда ехать? – поинтересовался Бэнсон.

– Просто покатайся по городу. Запомни его главные улицы, переулки, полицейский и пожарный участки, подъезды к порту. Изучи его так, будто в нём и родился. И делай так в каждом городе, где придётся бывать. Знание места иной раз жизнь спасает, поверь.

Бэнсон, наполняясь любопытством, перебрался в мягкую кабину коляски. Сюда же перенесли и анкер с ягодным соком, и корзинку с рыбным сытно пахнущим пирогом, нарезанным большими кусками. В повозку впрягли свежую лошадь, и Носорог отправился в новое путешествие. С ним рядом сел пухлый, с добродушным лицом монах – средних лет, но уже лысоватый. Он поёрзал, поудобнее устраиваясь на кожаном пружинном сиденье, хлопнул кучера по спине (тот тряхнул вожжами и чмокнул), а потом запустил руку в корзинку, выудил оттуда кусок пирога и вмиг нахватал полный рот. После этого он подмигнул Бэнсону, как старому, давно знакомому другу, и стал, блаженно прижмуриваясь, неторопливо жевать. Носорог усмехнулся и тоже взял кусок пирога. В набортных карманах коляски обнаружились плоские берестяные стаканчики, и Бэнсон, откупорив анкер, наполнил пару: пирог требовалось запивать.

– Жаль, что не пиво, – сказал он, опуская анкер к ногам.

– Что ты! – хлопнул спутник его по плечу. – После пива голова будет мутной, а тебе многое надо запомнить!

Он, набив изрядно свой пухлый животик, принялся рассказывать и поучать, – как ни странно – толково, со знанием дела. Бэнсон старательно запоминал. Они даже откинули верх коляски, чтобы удобнее было обозревать и окрестности.

Проездив полдня, Бэнсон мог с уверенностью сказать, что он может по памяти нарисовать на бумаге план города – в общих, конечно, чертах. Оставалось запомнить подъездные дороги, ведущие в порт, и это уже было делом сравнительно лёгким. Но – не пришлось.

Коляска, поскрипывая рессорами, неторопливо катила по одной из улиц. Она миновала стоящую возле одного из домов длинную грузовую повозку. Из дома выносили и складывали в неё тюки и коробки – упакованную для морской перевозки поклажу. Бэнсон из чистого любопытства всмотрелся в людей и в предметы – и вздрогнул. Он увидел в повозке нечто, что просекло его огненной искрой от макушки до пят. Спутать было нельзя: такие предметы – вещи штучные, делаемые на заказ.

– Быстро к Альбе, – шепнул он пухлому знатоку портового города Плимут и выпрыгнул из коляски.

Скривившись на миг от несильной уже боли в ноге, он протопал к повозке. Он не заметил, – вернее, не обратил внимания на едва увернувшегося от него ребёнка, который очень быстро шёл, почти бежал за их коляской. На миг мелькнуло испуганное розовое личико со странно взрослыми глазками, и качнулось в сторону, и пропало.

Бэнсон подошёл к повозке, поклажу на которой уже стягивали каболкой, тронул за плечо богато одетого человека, по виду – купца, который подгонял и без того суетящихся слуг. Тот обернулся на прикосновение – и отшатнулся, вздрогнув и перекрестившись: взгляд его упал на могучую фигуру меченного шрамами глупо улыбающегося человека.

– Бу-у! – сказал человек и показал поочерёдно на раскрытую пасть и живот.

– Кушать хочешь? – догадался купец.

– Бу! – радостно подтвердил могучего телосложения дурачок.

– Можно ехать! – крикнули купцу в это время. 

– Вот видишь, – напрягая голос, словно глухому, сообщил он незнакомцу. – Времени нет!

И влез на соседнее с кучерским место. Тогда Бэнсон подошёл к заднему краю повозки, поднял её и развернул, поставив почти поперёк улицы.

– Да что же это такое! – завопил сверху хозяин, в крике которого было поровну возмущения и восхищения неожиданной силой незнакомца. – Принесите ему что-нибудь из еды!

Еду тотчас принесли, и Бэнсон, набив рот, повторил невиданный фокус: в одиночку поднял и переставил повозку вдоль улицы. После этого он влез на кучерское сиденье и властно взял вожжи.

– Он ещё и благодарит! – рассмеялся купец. – Ну ладно, правь, коли умеешь. А ты чей? Пойдёшь ко мне в слуги?

Бэнсон понимающе закивал головой и тронул пару застоявшихся лошадей. Сунувшегося было кучера он легонько толкнул в макушку, и тот слетел к изгороди, вызвав новое веселье хозяина.

– Ладно, Дик! – крикнул купец. – Догоняй нас пешком! Где корабль-то – помнишь? Этот парень, видишь, считает, что справится!

А “парень”, проехав два переулка по направлению к порту, вдруг круто свернул и погнал лошадей.

– Эй-эй, ты куда?! – вцепился было в вожжи купец, но Бэнсон, охватив пятернёй его шею, сбросил купца вниз, под ноги, и наступил здоровой ногой сверху, надёжно удерживая бьющегося человека.

– Как хорошо – знать город, – пробормотал Носорог, когда повозка вынеслась в пригород и кони помчали её к темнеющему вдали лесу. – Как хорошо…

Не сбавляя скорости, они пронеслись мимо крайних деревьев и остановились только тогда, когда следующие деревья сдвинулись перед ними плотной стеной. Бэнсон спрыгнул на землю, стащил вниз и купца с бледным, как известь, лицом. Быстро обыскал его карманы. Сложил всё, что достал из них, на плоское кучерское сиденье. Бумаги, бритву, мыло в тряпице, кошелёк.

– Возьми! – простонал дрожащий купец, – возьми деньги! Только не убивай!

– Мне не деньги нужны – внятным, рассудительным голосом ответил несостоявшийся слуга. 

Он раскрыл бритву и отхватил с повозки длинный кусок каболкового каната. Связал купцу руки и ноги, посадил на землю у колеса. После этого взрезал обвязку и вытащил тот самый предмет: треугольный дубовый футляр с металлическими уголками. Щёлкнул замками, открыл. Достал арбалет. Всё, всё на месте! И плечевой упор, и прицельная рама, и натяжной изогнутый ворот. Даже болты – и простые, и со взрывными зарядами. В памяти тут же отыскались слова, значение которых он вначале не понял: “скоро ты найдёшь то, что считаешь потерянным”.

– Я знал, – заплакал купец, – знал, что не нужно красть эту вещь… Такая приметная… Но как было удержаться, скажи?! Этот “инструмент” двадцати лошадей стоит!

Бэнсон аккуратно уложил оружие в оклеенное тканью гнездо, опустил крышку, заправил замки. Потом сел на футляр (тот даже не скрипнул) и проговорил:

– Скажешь правду – останешься жить. – (Купец вздрогнул. Закивал торопливо.) – Едва где-то соврёшь – сейчас же убью. Хотя, обещаю – убью без мучительства, быстро.

Его пленник затрясся, самой кожей ощутив, насколько с ним здесь не шутят. Носорог развязал купцу руки, и тот, отдышавшись, заговорил.

Через полчаса Бэнсон выпряг одну лошадь, наскоро сделал из верёвки поводья, поднял тяжёлый футляр и, сев без седла, поехал из леса.

– Выбирайся сам, если сможешь! – крикнул, обернувшись, купцу. – Или жди помощи – я сейчас к вашим заеду! 

ВАН ВАЙЕР 

Примчавшаяся к дому с высоким забором коляска вызвала тихий переполох.

– Они спрыгнули внезапно, посреди улицы, – говорил торопливо возница. – Сначала – наш гость, и следом за ним – брат Алексо. Он мне шепнул – скачи немедленно к Альбе, скажи, что за нами идёт Крошка Вайер.

– Ты не ошибся?! – тревожно воскликнул обычно невозмутимый Альба. – Ван Вайер, именно он?

Возница прижал руку к груди, выражая предельную убеждённость. Лицо его было нескрываемо виноватым.

– Что это значит? – поинтересовался долговязый юнец, поспешно закрывающий створку ворот.

– Это значит, – с тоской глядя в небо сказал ему Альба, – что если Бэнсон проживёт хотя б полчаса – это будет необъяснимое чудо. Кто спрыгнул первым? – повернулся он к переминающемуся с ноги на ногу вознице.

– Наш гость, – уверенно ответил тот, – большой, лысый, со шрамами.

– Невероятно, – забормотал Альба, в волнении расхаживая по двору. – Бэнсон не знает ван Вайера. Ну не может он его знать!! А тем более – не мог заметить, даже если Крошка шёл вплотную в затылок. Зачем тогда спрыгнул? Что происходит?

Во дворе собралось человек двенадцать монахов, и ещё пять – в цивильной одежде.

– Лошади осёдланы! – сообщил кто-то из конюхов, хотя Альба об этом и не распоряжался.

– Молодцы, – кивнул капюшоном монах. – Со мной пойдут – Альба окинул взглядом собравшихся, – ты, ты – и ты. Возьмите арканы, ножи и обязательно – пистолеты. Есть новые, с капсюльным боем? Нет? Говорил же, съездите в Бристоль к Томасу Локку!

Он поправил Кобру, сунув руку в разрез балахона (тот, кто знал этот жест – поёжился: это беда), забросил поводья на шею лошади, подведённой к нему. Спросил у одного из старых монахов:

– В доме есть тень ?

– В нашем – нет, – ответил тот и качнул головой сокрушённо. – Но мы сейчас же, расставив всех, и предупредим.

– Расставьте, – согласно кивнул Альба. – Особенно – возле окон. Только вряд ли это поможет. Крошка Вайер пришёл! Ах как гадко…

Четвёрка всадников вылетела за ворота, которые с необычайной поспешностью затворились. Первым мчался возница, показывая дорогу. После нескольких коротких остановок и недолгих расспросов добрались до пригорода. Здесь ещё покружили, поговорив с вездесущими мальчишками, – и вынеслись на большак, взяв в галоп к лесу.

Здесь они замедлили ход, и двое всадников склонились, внимательно рассматривая следы, – а двое так же внимательно и настороженно всматривались в горизонт. Вдруг из леса послышался голос:

– Альба?

– Носорог!! – воскликнул монах. – Жив?!

– Почему же я не должен быть жив? – спросил, выезжая из зарослей, Бэнсон.

Монах быстро махнул рукой, и все, хлестнув лошадей, помчались вдоль по дороге – всё дальше и дальше. Наконец, высмотрев подходящее место, Альба резко свернул. Все свернули за ним и глубоко ушли в лес.

Выбрав полянку, монах соскочил с лошади и привязал поводья к кусту. Спешились и остальные.

– Что мы делаем? – озадаченно спросил Бэнсон.

– Мы прячемся, – ответил коротко Альба и прибавил, обращаясь к троим своим спутникам: – Проверьте всё вокруг шагов на двести!

Трое людей достали оружие, переглянулись и скрылись, разойдясь с поляны в разные стороны.

– Что происходит? – спросил Бэнсон, а сам, не дожидаясь ответа, а только лишь оценив поведение ушедших монахов, торопливо присел и достал арбалет.

– Это ты расскажи, что происходит! Ты видел Вайера? Зачем ты выпрыгнул из коляски?

Бэнсон виновато повёл плечом, доставая ворот и натягивая тетиву.

– Проезжая мимо какого-то дома с повозкой, – ответил он, – я увидел в ней свой арбалет. Вот он, смотри! Это тот, который у меня унесли, когда мы в лесу встретились с Люпусом. Помнишь? Ты ещё сказал “это гадко”.

– Так, и что ты?

– Я спрыгнул, а толстячку сказал, чтобы он ехал к тебе. Вот, потом я как бы нанялся в слуги к хозяину этой повозки и увёз его – но не в порт, а в лес – он сейчас там, откуда я выехал. Пригрозил и заставил всё рассказать. Он купец, имеет свой магазин под названием “нужные вещи” – не в Англии, а где-то на континенте. Он скупщик краденого! На него работают несколько плутов, которые крадут указанное им, и он переправляет всё в свой магазин – там и оружие, и книги, и инструменты, и одежда, и лошадиные сёдла, и кухонная посуда – в общем, всё, всё, – не зря ведь назвал-то “нужные вещи”! Вот, и он рассказал, что двое мужчин – один старый монах, второй – высокий и сильный, с красивым лицом, ожидали посадки в порту. Он увидел у них вот этот ящик и предположил, что в нём – что-то ценное. И “заказал” этот ящик. Плуты отвлекли внимание тех двоих – и спёрли футляр. Цена арбалету, как оказалось – стоимость двадцати лошадей. Его хотели купить уже здесь, в Плимуте, но купец, чтобы не рисковать, решил увезти арбалет подальше из Англии. Футляр уложили в повозку, но парусиной накрыть не успели. Как я мог его не узнать? Вот и спрыгнул.

– А ты не видел маленького человека, который шёл или бежал за вашей коляской? Алексо, толстяк, твой сосед, говорит, что он – видел.

– Да и я видел! Я ведь едва не раздавил его – выпрыгнул-то внезапно. А пацан этот едва из-под ног увернулся. А кто он?

Бэнсон закончил взводить тетиву и вложил в жёлоб тяжёлый и острый болт.

– Он – твоя смерть.

Бэнсон поднял голову, недоверчиво улыбнулся.

– Никаких шуток, Бэн. “Пацан” этот – невидимка-убийца ван Вайер. Он наёмник у охотников за черепами.

– “Ван” – это приставка к имени у голландских дворян?

– Носорог, ты меня изумляешь! Разве об этом спросил бы всякий нормальный напуганный человек?

– Чего пугаться-то. А кто эти “охотники за черепами”?

– Ты что-нибудь знаешь о мире коллекционеров? Они объяты незнакомой простым смертным страстью – к собирательству какого-либо вида предметов, чаще всего старинных. Они организуют общества, небольшие компании, обменивают, выгадывают, выпрашивают, не спят ночами и умирают от радости, получив-таки наконец какую-нибудь безделушку. Среди коллекционеров, как и среди всяких сообществ людей, есть и выродки. Например, кучка недосягаемых богатеев, которые коллекционируют черепа. Этим коллекциям – много веков, все они – династийные.

– То есть передаются по наследству, – продемонстрировал образованность Бэнсон.

– Именно так. Они покупают у работающих на них тихих “шакалов” необычные черепа – или большие размером, или с заметной деформацией – вообще, с любым врождённым уродством. Шакалы, как правило, гробокопатели. Раскапывают могилы, старые воинские курганы. Скелеты выбрасывают, черепа забирают. Но есть и те, кто нападает на живых людей. Они, встретив человека с необычной формой головы, убивают его и уже потом, когда несчастного похоронят, ночью спокойно вскрывают могилу. Ван Вайер – один из таких.

– Это что же, ему приглянулась моя голова?

– Ну конечно. Необыкновенно крупная, с двумя явно выраженными выпуклыми макушками. Со следом удара к тому же.

– Да этот Вайер ростом – едва мне до пояса!

– Ему сорок лет, и он сегодня самый умелый в Англии головорез.

– Так он – лилипут?

– Я бы сказал – просто “маленький человек”. Лилипут – нехорошее слово, потому что сами маленькие люди считают его обидным. Потому я его не произношу. Но ван Вайер не просто маленький человек. Его рост приходится ровно на невидимую половинку, неуловимую чёрту, когда на дюйм ниже – с виду ребёнок, на дюйм выше – низенький взрослый. Он прекрасно носит бороду и усы, и шляпу, и трость, и в то же время – короткие детские штанишки. Он дворянин. Получил превосходное образование. Насмешки, которыми сверстники осыпали его по поводу маленького роста, приучили его к стремлению всегда и везде быть лучше всех. Огромное количество времени он провёл в библиотеках. Написал две собственные книги – “История убийств из засады” и “Типы замков”. Где-то под Лондоном у него имеется поместье, купленное на чужое имя. Там есть громадный гимнастий, – продолжал удручённо рассказывать Альба, – где кроме бойцовского помоста и щита для метания ножей есть даже батут. Ты, конечно, не знаешь, что это такое. Батут – огромная деревянная рама, внутри которой на пружинах растянут полог из шёлковых нитей. Человек может прыгать на нём, высоко подлетая вверх, и переворачиваться в воздухе. Любой, хотя бы год позанимавшийся на батуте, становится ловким, как кошка! Там же у Вайера библиотека, где собраны, включая древние манускрипты, труды по устройству ловушек и всевозможным типам оружия. Вайер может убить столовой ложкой или курительным мундштуком. Он может ночью трепетным женским голосом попросить помощи – и ему откроют любую дверь! И я видел однажды, что случается в доме после этого гостя. Понимаешь теперь, что за человек идёт по твоему следу?

Бэнсон озадаченно потёр свой колючий затылок. Спросил:

– А ты сам с ним хоть однажды встречался?

– За свою жизнь я дважды гнался за ним, и дважды он от меня уходил. В последний раз Вайер увёл меня на улочку, которую заранее выбрал для отступления. Я отставал от него шагов на пять или шесть, когда он юркнул в дверь цирюльни. Мне была знакома и эта цирюльня, и эта дверь: она никогда не запиралась! Но когда я схватился за ручку, дверь мне не поддалась. Впоследствии я выяснил, что ван Вайер за несколько дней перед этим посетил цирюльню, предположительно – ночью, и врезал в неё прочный, с секретом, скрытый замок. Он вбежал в дверь, захлопнул её, нажал на пружинку – и привет, мастер Альба! А секунд через двадцать из дома, с другой стороны, на другую улочку вместо мальчишки с рыжими растрёпанными волосами вышел почтенный, медлительный старичок. И сел, несомненно, в коляску. Я же, пока оббежал дом, – постройки лепились вплотную, и пришлось обогнуть целый квартал, – прошло три минуты. И знаешь, что я нашёл в коридоре цирюльни? Рыжий детский парик и нарисованную на стене цифру “три”. Он, предполагая погоню, заранее проверил и высчитал, за сколько минут быстрый человек может оббежать квартал, – и оставил дразнилку! Бэн, даю слово, что любую свою затею Вайер готовит долго и тщательно. Я упустил его дважды – и очень об этом жалею. За последние годы Крошка Вайер собрал маленькую личную армию. Шесть человек, все – бывшие акробаты из бродячих цирков и все, соответственно, в прошлом были очень бедны. Вайер имеет огромные деньги и платит своим бойцам не скупясь. Он постоянно их тренирует, добиваясь, чтобы они действовали безотказно и быстро, как металлические машины, как твой арбалет. Да, уже несколько лет Крошка Вайер – владелец маленькой армии убийц-невидимок.

– Почему же он шёл за мной сам, если имеет, как ты говоришь, и огромные деньги, и армию?

– Результат искажённого самолюбия, – пояснил мастер Альба. – Маленький рост и насмешки навсегда оставили в душе его невидимый незаживающий шрам. Крошка считает тот день пропавшим, за который не находит случая доказать, что он – лучше всех.

– А кстати, что значит огромные деньги? – спросил Бэнсон.

– Вот, например, лет сорок назад одним коллекционером был куплен череп сармата. Это племя, которое жило в Европе веков восемь назад. Они были примечательны тем, что своим младенцам туго перевязывали головы, и те вырастали вытянутыми, как огурец. Так вот, один такой старый череп был куплен за пятьсот тысяч фунтов. Это было побольше, чем находилось тогда в казне короля! Вот какие деньги гуляют в этой компании. И это уже непреодолимая сила. Можно бесконечно, всю жизнь расставлять на подступах к своей персоне ловушки, сквозь которые охотник вроде меня будет бесконечно, всю жизнь пробираться.

– А сколько тебе понадобится времени, чтобы добраться до Вайера? Ведь денег-то, как я сужу хотя бы по Регенту, и у Серых братьев достаточно?

– Мне нужно на это два года.

– И ты возьмёшься?

– Наверно, возьмусь. Здесь страшны не столько сами шакалы, проклятые чёрные карлики, сколько те, кто их вырастил, кто им платит. Два года, не меньше. Охотники за черепами – компания страшная.

– Но сначала ты догонишь патера Люпуса?

– Это – главное дело. И, Бэнсон, то, что ты вызнал, на каком корабле и когда они вышли из Плимута, – это бесценный подарок. Странно лишь, что с ними не было девушки. Не могли же они Адонию здесь оставить.

– Но и купец не мог обмануть. Я ручаюсь. Их было двое…

Даже шороха не было слышно – появился из зарослей один из ушедших. 

– Лес на двести ярдов пустой, – сказал он. – Двое наших пошли к дороге, а я ещё понюхаю воздух поблизости. Если понадоблюсь – ухни филином.

Альба кивнул. Сказал коротко:

– Дождёмся непозднего вечера, Бэнсона спрячем в городе и пойдём на охоту.

Уходящий махнул рукавом – в знак того, что всё понял.

– А мне нельзя на охоту? – свёл брови Бэнсон.

– У тебя будет самая трудная из всех нас задача, – грустно сказал ему Альба.

– Какая? – вскинул обрадованно голову Бэнсон.

– Дожить до утра.

ТЕНЬ ПТИЦЫ 

Стало смеркаться. Альба и Бэнсон двинулись в сторону дороги, ведя за собой лошадей. У кромки зарослей к ним приблизились трое монахов, разобрали поводья.

– Нашли купца, – сказал один из них. – Сделали ему шалаш, велели на ночь остаться в лесу.

– Правильно, – сказал Альба.

– В остальном – чисто и тихо.

– Это понятно. Вайер – не Регент. Он в городе, в закоулочках. Ждёт.

Когда стало смеркаться, двинулись назад, в город. Но сначала завернули в лес, к телеге, и вернули потрясённому происходящим купцу его лошадь. И, прежде чем выехать из леса, пятеро всадников превратились в четверых: двое монахов сели на одну лошадь, укрылись одним плащом, и тот, кто был позади, пригнул голову, а передний поднял свой капюшон.

– Трюк старый, – сказал Альба, – но работает безупречно.

Уже в темноте въехали на окраину Плимута, неторопливо двинулись по пустым тёмным улицам. Мерный цокот копыт отлетал эхом от стен близстоящих домов. Потянулся сбоку какой-то забор. Альба, придержав лошадь, поравнялся с Бэнсоном и шёпотом заговорил:

– Прятаться лучше всего там, где сам до последней минуты не предполагал. Все места, где бы мы могли появиться, – или уже под наблюдением, или могут быть вычислены. Так что в опасной ситуации – непредсказуемость – это жизнь. Понимаешь?

– Понимаю, – так же шёпотом ответил Бэнсон.

– Хорошо. Видишь этот забор? Помнишь место? Ты, я знаю, здесь днём проезжал.

– Помню. За забором – покинутый дом в три этажа, чёрный после пожара.

– Именно так. Там ты и спрячешься. Взведи свой арбалет, сядь в уголке – и не спи. И постарайся добраться туда незаметно, дождись, когда луна закроется облаком.

– Хорошо. Я пошёл! 

– Не спеши. Очень возможно, что сейчас за нами следят. Сейчас ты и те двое, что притворились одним человеком, слезете с лошадей и отойдёте к забору – как будто бы по нужде. Потом ты спрячешься внизу, на земле, а монахи – уже порознь – вернутся. И для постороннего глаза в сёдлах снова окажутся четверо .

Через пару минут лошади двинулись дальше, и так же мирно покачивались на их спинах четверо всадников. Бэнсон полежал немного, поглядывая на луну и близкое к ней облачко. Он перевёл футляр с арбалетом со спины на грудь (чтобы уголки не блеснули в свете луны) и уже стал ощупывать доски, выбирая – какие из них можно сдёрнуть с деревянных шпилек, прикрепляющих их к продольному брусу, как вдруг случайно брошенный вдоль улицы взгляд заставил его замереть. Там, едва освещённая лунным светом, мелькнула быстрая тень. Бэнсон замер. Только когда до бегущего осталась пара шагов, он расслышал едва уловимый звук этих шагов – “босиком бежит, что ли?” – и, поскольку незнакомец бежал теперь в тени, вдоль забора, он просто наступил на Бэнсона, как на невидимую, исполинских размеров лягушку. Бежавший ахнул едва различимо, упал – и тотчас вскочил. Бэнсон, не задумываясь, цапнул воздух рукой и взял в клешню ногу не успевшего отскочить человека. Фигура в чёрном глухом одеянии, на лице – чёрная маска. Рост – обычного человека.

– Прривет, – сказал зловещим шёпотом Бэнсон.

Но пойманный отказался здороваться. Подпрыгнув на одной ноге, он коротко махнул рукой – и невидимый нож с редкостной силой ударил Бэнсона в грудь. То есть в гулко отозвавшийся футляр арбалета. Выпустив нож, человек с ловкостью кошки выдернул ногу из державшей её Бэнсоновой пятерни и помчался по улице, неслышно касаясь земли.

– Только не прыгай через забор, – торопливо шептал Бэнсон, – только не прыгай…

Он распахнул крышку футляра, выдернул из гнезда арбалет и перевернул его стременем вниз. Собрался, предчувствуя боль в прокушенной недавно ноге, скрипнул зубами – и взвёл тетиву. Чёрная тень была уже далеко, но, как будто поддавшись на уговоры, летела вдоль улицы, не перепрыгивая через забор. Бэнсон бросил болт в узкий жёлоб, поднял арбалет перед лицом – без плечевого упора, на манер пистолета, – и нажал на скобу. Потом нащупал в футляре ворот, вставил в гнездо и, неторопливо вращая, снова взвёл тетиву. Снарядил новый болт, прижал его в жёлобе стопором, осмотрел пустынную улицу, встал и двинулся вдоль забора, держа арбалет опущенным вдоль ноги. Подобрался к лежащему, навылет пробитому телу, вскинул его на плечо, вернулся к футляру. Наклонился, снял с деревянных шпилей-гвоздиков две доски и перетащил на узкий пустырь перед домом мёртвое тело и футляр с арбалетом. Присел под почерневшим, опалённым пожаром деревом и стал ждать, когда луна скроется за облаком. Уже через четверть часа он перебрался в пустой, остро пахнущий гарью подвал. Здесь спрятал тело, завалив его жжёной трухой, и пробрался наверх, на третий этаж по угрожающе покачнувшейся лестнице. Нашёл угловую, почти без мебели, комнатку, закрыл дверь, прикрыл створку окна, сел в тёмном невидимом углу, положил арбалет на колено и замер – как мышь у выхода из норы.

По его представлению, минула полночь. Неподвижность и тишина стали клонить его в некое неизведанное оцепенение, влекущее угасание осязающих чувств и заменяющее их галлюцинациями. Именно на счёт галлюцинаций он отнёс произошедшее вдруг немыслимое событие: створка окна тихо скрипнула и отворилась. Сама, без ветра или чьёго-либо усилия. Бэнсон вцепился в арбалет. А окно вдруг, тихо и жалобно пропищав, само же закрылось. Звякнул осколок стекла. “Нет, всё-таки ветер. Я же в углу, в стороне, вот и не чувствую”. Прошло примерно десять минут, и створка точно так же отъехала во всю ширь – и вернулась. И когда ещё через десять минут она снова повторила это медленное движение, уплывая наружу, Бэнсон уже вполне себя успокоил: “да, всё-таки ветер, невидимый сквознячок”, но тут створка, вместо того, чтобы вернуться на своё место в раме, ушла ещё дальше, к стене, а в залитом луной проёме вдруг ниоткуда выросла тень! Огромная! Полностью заслонив на мгновение свет яркой луны, человек, перепрыгнув через подоконник, встал, распрямился и замер. Бэнсон пару секунд был в состоянии непреодолимого оцепенения, и, не выстрелив в первый миг, он сдержался и в последовавшие за ним.

Пот обильно и вязко выступил на лице. Сердце бухало в клетку груди, словно в гулкую бочку.

– Здесь кто-то есть? – вдруг произнёс человек, стоя недвижимо, словно мишень, в ярком свете луны.

Бэнсон молчал, поняв, что самое правильное – выжидать.

– Мне нужно спрятаться и переночевать, – снова проговорил человек, – я здесь случайно. Ты шумно и часто дышишь. Не бойся. Я первым не нападу.

Бэнсон встал, прижался к стене. С натугой кашлянув, прочистил горло. Предупредил:

– У меня оружие на взводе. Так что не двигайся.

– Понимаю, – спокойно сказал гость. – И что ты делаешь здесь?

Бэнсон подумал секундочку – и рискнул:

– Меня здесь спрятал один человек.

– Судя по голосу – ты взрослый мужчина. Говоришь, что имеешь оружие. От кого же тебя нужно прятать?

– От охотников за черепами, – рискнул Бэнсон.

– Вот как? – озадаченно сказал гость. – А тот, кто спрятал тебя, – случайно не человек, рисующий букву на головах у злодеев?

– Да, это он.

– Ну конечно! Ведь только Альба мог выбрать такое надёжное место.

– Но кто ты? И откуда ты знаешь этого человека?

– Он говорил тебе что-нибудь о ком-то с именем птицы?

– Ты… Ты – принц…

– Сова.

– Тебя должны были вызвать в Плимут…

– Письмом.

– Да. А я – Бэнсон, размахивающий сундучком, из Бристоля.

– Это имя мне известно. Но если ты – тот самый Бэнсон, почему прячешься здесь, а не помогаешь Альбе?

– Ван Вайер…

– Ах вот как!! Крошка Вайер добрался до Плимута! О, ему не повезло.

– Вайеру?

– Да. Он не знает, что я тоже здесь. Мне нужно срочно встретиться с Альбой.

– Мы остановились…

– Я знаю где. Жаль – тени нет в этом доме. Вайер – существо нехорошее.

И человек, махнув полой плаща, развернулся – и перепрыгнул, вернее – перелетел через подоконник. Третий этаж! Бэнсон стоял, всё ещё не веря себе. Он увидел – да и невозможно было не видеть, – что на подоконнике остался лежать какой-то гладкий предмет. Он лежал и поблёскивал отражаемым от него лунным светом. Нежданная встреча, и этот блеск, и мёртвая тишина. И слегка искажённое, как у всех людей ночью, сознание. Бэнсон, охваченный безосновательным страхом, стоял, не решаясь подойти и потрогать предмет, и в то же время не мог отвести от него глаз.

Вдруг по затылку его прокатилась тёплая, осязаемая волна. Он нехотя, мельком приоглянулся – и едва не закричал. На расстоянии в фут от него, почти вплотную, стоял принц Сова. Стоял, глядел в упор круглыми, сближенными к переносице, выпуклыми глазами. Моргнул. Медленно двинулся мимо, подошёл, взял так и не узнанный Бэнсоном предмет и снова бесшумно перелетел через подоконник. Бэнсон с чувством горькой утраты вдруг понял, что он очень хочет, чтобы Сова, случайно встретившийся ему загадочный Серый брат, ещё раз вернулся.

БЕГСТВО 

Свет луны сменился серым маревом утра. Город готов был проснуться. На дороге послышался грохот копыт. Бэнсон метнулся к окну – и увидел, как за забором остановились два всадника, один из которых, встав на седло, прыгнул во дворик. “Альба!”

Через несколько мгновений монах уже стоял в комнатке перед обрадованным Носорогом.

– Альба, здесь ночью был…

– Да, мы встретились.

– А как дела в городе?

– Пока хорошо, – сказал мастер и протянул Бэнсону выпущенный им ночью болт. – Если б ты знал, кого подстрелил, Бэнсон! Вайер в немыслимой ярости. Он гонит, словно кнутом, своих подопечных, и те делают ошибку за ошибкой. А ещё прилетел принц Сова! Теперь вместо их охоты с загонщиками мы сами устроим охоту с приманкой.

Бэнсон, взяв болт, протянул в ответ нож, выдранный из крышки футляра. Альба взял его в руки. Прямое, не очень длинное лезвие, тёмного, почти чёрного цвета. Железная пластина рукояти обложена и склёпана по бокам костяными накладками с поверхностями, нарезанными в крест. На лезвии – хищные, мастерски выверенные скосы.

– Булат, – сказал деловито монах. – И – воронёный булат. Ты знаешь, что с оружием делают, чтобы клинок не отсвечивал ночью?

Бэнсон помотал головой.

– Держат над сальной свечой и покрывают копотью. А этот – изначально сделан без блеска. Такой нож, Бэн, имеет стоимость примерно в треть твоего арбалета. Где тело?

– В подвале, внизу. Гарью засыпал. А что, плохо сделал, что застрелил?

Альба пристально посмотрел в его простодушные, замигавшие смущённо глаза.

– Твоего противника я, например, счёл бы равным себе. Победа в таком поединке – редкостная удача и такая же честь. Ты, случайный прохожий, выбил из армии Вайера такого солдата! Не понимаю, как ты сумел?

– Он растерялся. Ночь, он, наверно, подумал – засада. Ударил, не удержал нож – и побежал.

– Хорошо, по дороге расскажешь.

– По дороге – куда?

– Едем в порт. Едем быстро, пока там собраны почти все люди Вайера. Мы сядем на “Харон”, – он вчера уже отошёл от пирса и ждёт нас в акватории Плимута, – а я потом незаметно сойду.

– Как? Я поеду один?

– Один. Без меня здесь не справятся, Бэн. Но, как только закончим, – я немедленно отправлюсь в Адор. Ты там поселись незаметно, под видом пирата, и будь осторожен: возле Адора – гнездо некоего Джо по прозвищу Жаба, и плантации его охраняют хорошо тебе известные псы. Но опасен не он, а твои кровно знакомые Люпус и йоркский Филипп.

Они вышли из дома, пролезли в дыру.

– Бери лошадь, – сказал Бэнсону Альба, – а ты, – он обратился к спрыгнувшему на землю монаху, – сходи в подвал. Там лежит труп, на котором должно быть очень дорогое и редкое снаряжение. Сними его всё и поскорей уходи: очень скоро дом будет опасен.

Монах юркнул в дыру в заборе, а Альба пустил лошадь в намёт, и Бэнсон, стараясь не отставать, пробормотал сам себе:

– Очень похоже на бегство.

И в отчётливое, несомненное бегство превратился их торопливый отход, когда они вынеслись к молу. Они прыгнули в ожидавшую шлюпку (гребцы, с сонными лицами, очевидно ждавшие их всю эту ночь, схватились за вёсла), а лошадей монах просто бросил.

– Вот радость будет тому, кто первый поймает, – сказал он, посмотрев на них прощальным, с благодарностью, взглядом.

– А для чего эта спешка? – не выдержал Бэнсон.

– Люди Вайера незаметны, Бэн. Но нас – они видели. Теперь они знают, что я уплыл. Пусть думают, что сбежал! Это нам очень на руку. Меня высадят в стороне. Я в город внезапно вернусь.

“Харон” оказался небольшим, лёгким, но с огромным парусным оснащением клипером [22]. Альба и Бэнсон поднялись на борт – и палуба тотчас накренилась под их ногами: судно, умелой и властной рукой отправленное в быстрый ход, взяло крен. Даже шлюпку с гребцами поднимали уже на ходу.

Спустились в каюту – и навстречу поднялся из-за заваленного книгами стола человек, к которому Бэнсон двинулся поспешно и с радостью, протягивая руки и восклицая:

– Здравствуйте! Как же я рад видеть вас, мастер Йорге!

– Здравствуй, размахивающий сундучком. Я тоже рад тебя видеть.

Сели за стол. Йорге сложил в высокую стопку, освобождая местечко, свои книги, и матрос принёс завтрак. Понимая, что с Йорге он ещё наговорится, Бэнсон спросил у Альбы:

– Мастер, объясни мне поступок Совы.

И рассказал – что случилось.

– Ах, Бэн, – сказал мечтательно Альба. – Если бы мне в юности кто-нибудь сделал подобный подарок!

– А в чём был подарок-то?

– Ну как же. Наглядный пример, как войти в тёмное помещение с находящимся в нём вооружённым человеком – и владеть ходом событий. Ну, постигай. Сгоревший дом – лучшее место, чтобы спрятаться человеку, пришедшему ночью. Сова его, недолго думая, выбрал. Но как безопаснее войти – через дверь или по стене? Конечно, второе. Под окном, как ты помнишь, карниз. Сова сидел на нём, низко пригнувшись. И почти полчаса играл с окном: он не был уверен, что дом полностью пуст. Это чутьё, Бэн. Возле дома только что произошло убийство, и воздух наполнен не просто запахом крови, но и ещё тяжёлым “ароматом” события. Его хорошо чувствует любой, имеющий опыт ночных поединков. Сова поддел снизу ножом и отжал створку – окно распахнулось. Потом закрыл: убеждал предполагаемых обитателей, что это случайность. Ещё раз и ещё. Ты кому угодно мог бы поклясться, что это сквозняк! Потом Сова прыгнул. Таким приёмом любого можно на секунду сделать замершим от испуга ребёнком. Этой секунды обычно хватает, чтобы заговорить с притаившимся в темноте. Заговорить голосом негромким и мягким. Сова умеет заворожить собеседника. После, когда вы познакомились, он и сделал подарок. Он показал тебе, что, прежде чем входить, нужно предварительно изучить дом – внешне хотя бы. Увидеть, что карниз идёт вокруг, по периметру; отвлечь внимание оставленным на подоконнике блескучим предметом, спрыгнуть за окно на карниз, пройти, прижимаясь к стене, вокруг, влезть в окно с противоположной стороны, бесшумно прокрасться по горелому полу и так же, не скрипнув, распахнуть дверь и подойти вплотную. И всё это за неполную минуту. Подарок, Бэн, от мастера ночной охоты.

Бэнсон молчал, обдумывая услышанное.

– Там, в Плимуте, вы в кого-то крепко вцепились, – спросил тоном утверждения Йорге.

– Да, – кивнул Альба. – Там сейчас дело серьёзное. Ах, как Бэнсон помог…

Через час они вышли прощаться. Альба, садясь в шлюпку, сказал:

– Дождись меня, Бэн. Я непременно приду, обещаю.

Вдруг Йорге произнёс дрогнувшим голосом:

– Прощай , Альба.

– Ты не говоришь мне “до встречи”?! – не поверил монах.

– Ты ведь помнишь, сколько мне лет. Всё, добрый брат. Смерть подошла очень близко.

– Тогда прощай, Йорге. Это была хорошая, честная жизнь.

– Бесспорно, – тихо откликнулся старик. – Это бесспорно.

ГЛАВА 7. ПЕТЛЕНОСЕЦ 

Ночью Бэнсон поднялся на корму корабля. И Серые братья, и Альба, и принц Сова – все остались в далёком уже Плимуте. Встав грудью против бьющего в корму ветра, Бэнсон глубоко вдыхал прохладный ночной воздух. Он старался избавиться от ощущения неуверенности и одиночества. Он не замечал до этой минуты, какое важное место в его жизни занял старый монах. Где он сейчас? Встретился ли с Совой? Вышел ли на след Вайера?

На квартердеке послышались чьи-то шаги. Бэнсон обернулся с досадой, но тут же радостно улыбнулся: держась за почти невидимый в темноте фальшборт, к нему шёл мастер Йорге.

– Думаешь об Альбе? – спросил он, повернув лицо в сторону пропавшего в ночи Плимута.

– Да, – кивнул Бэнсон. – Интересно, что было после того, как его нашла Абигаль?

– Ничего необычного, – сказал Йорге. – Представь, что несколько человек торопливо идут по болоту…

ТЁМНЫЕ ГОСТИ 

Они торопливо шли по болоту, хлюпая и разбрасывая в стороны тяжёлые брызги: Португалец, согнувшийся, с лежащим на плечах облепленным тиной подростком, за ним, подпрыгивая и высоко вскидывая цыплячьи тонкие ножки, три белоголовые девочки, одна другой меньше, и, наконец, подобравшая повыше край длинной юбки взволнованная Абигаль с корзиной, наполовину заполненной ягодой. Добрались до протоки, влезли в лодку и через пару минут выбрались на подножие острова. Принесли мальчика в дом. Притопавшие сюда же, притихшие внимательные птички сели, прижавшись друг к дружке, на лавку под раскрытым окном, замерли: “что будет?”

– Его нужно отмыть, – неуверенно предположил Португалец.

– Нет, – ответила Абигаль. – Посмотри, не осталось ли на нём пиявок, накрой овчиной – и пусть спит. Потом приготовь лохань, в которой дочек купаем. Нагрей воды. А мне до того, как он очнётся, нужно целебных травок собрать.

Через час всё было готово. Дымилась облитая изнутри крутым кипятком дубовая лохань, набухшим тёмным бурым пластом томились в горячей воде пучки трав. Абигаль, невесомо переступая босыми ногами, облепленными мокрыми лесными хвоинками, кипятила поднятое из погреба молоко. Когда оно вспенилось и полезло из кастрюльки наружу белой шевелящейся шапкой, хозяйка быстро сняла его с огня и переставила на сделанный Португальцем круглый, маленький, очень удобный кухонный стол. В молоко отправились ложечка масла и ложечка мёда, и ещё горсть жёлтых цветков растения, именуемого “зверобой”. Затем Абигаль наполнила горячей водой лохань и стала пригоршнями опускать в неё размокшие, вязко склеившиеся травы. Передняя, каменная половина дома наполнилась тягучими, лесными, волшебными ароматами.

– Чистотел, – приговаривала вполголоса Абигаль, – все болячки с кожи снимет, подорожник – дорожку из немощи укажет, папоротник – к жизни вернёт, семь синих цветочков травы, названия которой не знаю, – водицу развеселят и – листья дуба, чтобы всё это силой наполнить.

Во все глазки, затаив дыхание, смотрели с лавочки белоголовые птахи.

– Горячо, – сказала Абигаль, опустив на мгновение руку в лохань, – но минут через десяток будет всё в самый раз. Теперь можно найдёныша попоить.

Португалец осторожно приподнял голову бесчувственного мальчишки, и Абигаль стала вливать, расцепливая его маленькие стиснутые зубы, по пол-ложечки горячего заправленного молока. Оно бело-жёлтыми струйками вытекало наружу. Но вот мышцы на тонкой шее дрогнули, сократились – найдёныш сделал глоток. А потом так и выглотал почти треть чашки.

– Пять минут – и он очнётся, – пробормотала довольная Абигаль.

– А если нет? – посмотрел на остывающую лохань Португалец.

– А зверобой? – вопросом на вопрос ответила Абигаль.

И в этот момент мальчишка вздохнул, раскрыл блеснувшие зеленовато-серым глаза и вдруг сел.

– Здравствуй, человек. Я – Абигаль. Это – мой муж и мои девочки. Это – наш дом. Мы нашли тебя на болоте. Мы тебя будем лечить. Ты что-нибудь можешь сказать? Если ты понимаешь меня, то хотя бы кивни.

Мальчишка, пристально смотря в её глаза, едва заметно кивнул.

– Хорошо. Очень, очень хорошо. Ты теперь полежишь вот в этой воде, – она с целебными травами, потом допьёшь молоко и будешь спать. Сколько захочешь.

Абигаль помогла ему влезть в зелёную, терпко дышащую воду и принялась смывать с него следы, оставленные болотом. И вдруг заплакала. Португалец с недоумением взглянул на неё, а она, потянув найдёныша за руку, чтобы он встал, сквозь слёзы быстро отметила и сосчитала раны и ссадины – как затянувшиеся, так и свежие. Усадив мальчишку обратно, она выбежала из дома. Прошло немного времени, и она вернулась. На ладони у неё лежала крохотная, смолистая, едва народившаяся еловая шишка.

– Вот это, – сказала она мальчишке, – положи под язык. Я буду лечить твои раны. И тебе будет больно. Но ты всю боль мысленно складывай в эту шишечку и молчи. Ну, мычи в крайнем случае. “М-м-м”, вот так, ладно?

Мальчишка кивнул головой, – мокрой, с длинными спутанными волосами. Положил шишечку под язык и, сидя спокойно и тихо, стал ждать.

– Мыла и дёгтя, – торопливо сказала Абигаль Португальцу, – и где у нас были новые варежки, из шерсти, колючие?

Смешали дёготь и мыло, и Абигаль, надев на руку колючую варежку, стала зачерпывать ею мыльную смесь с резким запахом и осторожно размазывать по отмытой коже мальчишки, проводя и по незакрывшимся ещё ранам. Он корчился, но молчал.

– Всё, – наконец сказала Абигаль. – Напои его молоком. – И затем – обращаясь к отмытому до пёстрой, в шрамах, розовой кожицы найдёнышу: – Теперь давай эту шишку мне в ладонь.

И поднесла к маленькому упрямо сжатому рту сложенную в ковшик ладонь. В этот ковшик мальчишка, наклонив голову, вытолкнул языком зелёный смолистый комочек. И Абигаль метнулась из дома, выбежала к краю острова и что было силы подбросила шишечку вверх, прошептав:

– Иди откуда пришло!

Затем быстро отвернулась, – чтобы не видеть, куда шишечка падает, и лёгкой походкой вернулась в дом.

Мальчишка был накрыт чистой небелёной холстиной. Португалец поил его оставшимся молоком. Когда найдёныш допил, его уложили на широкий топчан возле печки – уютное укромное место, где очень любили возиться после ужина девочки, – и он мгновенно уснул.

Спал он долго. Португалец озабоченно предлагал осмотреть его раны и, если потребуется, перевязать. На что Абигаль твёрдо отвечала, что всё, что нужно, – уже предпринято. Затем глава семьи обеспокоился тем, что мальчик всё не просыпается (истекали уже вторые сутки), но и это Абигаль не встревожило.

Мальчишка открыл глаза на исходе третьего дня. Португалец и Абигаль были в саду (они посыпали стволы яблонь золой – чтобы отпугнуть серую тлю), когда всполошенной стайкой прибежали три их босоногие девочки и сообщили, что “братик проснулся”.

Он действительно сидел на краю лежанки, кутаясь в свою тонкую небелёную холстину, и осматривался, вертя во все стороны головой. Когда прибежала взволнованная хозяйка, он, увидев её, улыбнулся – так чисто, так радостно и легко, что у Абигаль выступили нежданные слёзы. 

Потекли день за днём. Огорчало лишь то, что мальчишка оказался немым. Он улыбался, кивал или отрицательно покачивал головой, но ни разу не произнёс ни слова. Это, однако, ничуть не мешало трём объявившимся сестричкам заполнить его присутствием все свои затеи и игры. Они увлекали его в известные им уголки крохотного собственного леса и добывали, например, то из норы, то из вороха сухих трав и веток подросшего ёжа.

– Это Бобо! – авторитетно заявляла самая младшая.

– Нет, это Гобо! – поправляли её.

Она не соглашалась, и тогда вспоминали, что Гобо любит, когда его гладят по брюшку. Не откладывая, принимались щекотать ежу бочок, а потом и брюшко – и ёж, приподнимаясь на ножках (а вовсе не лапках, как думают некоторые), поднимал переднюю, явно поощряя это почёсывание.

– Да, это – Гобо, – признавала младшая очевидное.

Они усаживались в кружок на созданной их отцом идеально круглой поляне, вытягивали перед собой ладони с лежащими в них лесными орехами и ожидали, когда примчатся за угощением белки – и мальчика тоже усаживали, и он во все глаза смотрел на необыкновенное чудо – как дикий зверёк легонько, но цепко берёт в коготки его палец, и тёплая, шелковистая рыжая мордочка утаскивает орех с его подрагивающей ладони.

Шумной щебечущей стайкой, мелькая босыми пятками, отправлялись собирать на лугу цветущие одуванчики, – любимое лакомство рыжей коровы, и приносили ей большие жёлто-зелёные охапки.

Девочки были несказанно счастливы: у них появился брат. Но не меньшую радость проявлял и копошащийся, словно жук, в своём разросшемся хозяйстве Португалец. Когда пришла зима, они вдвоём с мальчишкой долбили лёд на протоке и, опустив в прорубь пару остро затёсанных брёвен, вбивали их в дно большим деревянным молотом: это были опорные столбы для будущего моста. И затем, когда раскрасневшиеся на морозе мужчины сели за обеденный стол, Португалец нахваливал своего помощника – какой он смышлёный, старательный и какие у него сильные руки. Мальчишка заметно смущался, но, по своему обыкновению, молчал.

– А ты мог разговаривать когда-нибудь? – поинтересовалась Абигаль.

Он кивнул.

– Потом что-то случилось?

Он, помедлив, снова кивнул.

– Всё вернётся, – уверенно сказала Абигаль. – Прекрасно уже то, что ты слышишь и понимаешь.

Бывало, что на несколько недель найдёныш уходил к старому Гансу, и тот, когда выпадало время, рассказывал внимательному немому подростку о тайнах огромного живого существа, которое люди назвали коротеньким словом “лес”. Однажды Ганс сказал:

– Ты понятливый ученик. Теперь, если ты уйдёшь в лес, не имея никакого имущества, то сможешь обрести еду, жильё и огонь. А сейчас я открою тебе последнюю, самую главную тайну. Ты слышишь?

Мальчишка кивнул.

– Хорошо. Тайна в том, чтобы научиться приходить в любой лес, считая себя неотделимой частичкой его самого. И если бы пришлось рубить дерево, то обязательно помнить, что всем живым существам может быть больно.

Так проходили дни, и каждый раз, возвращаясь в приютивший его дом на острове, найдёныш прежде всего проверял – на месте ли его кованый в лёгкий надлом клинок странного тускло-жёлтого цвета, поставленный вертикально в щель между печкой и деревянной лежанкой.

Пролетело три счастливейших года. Португалец уже подумывал о том, как предъявить старшего сына настоятелю монастыря и выправить на него, как на сына, должные бумаги. И вот тут, летом, случилось событие, которое никак не затронуло обитателей острова, но привело в неописуемое волнение повзрослевшего, с бритым толстым лицом сына мельника. Умер Энхельмо Туринский.

– Умер! – прокричал принесённую от монахов весть грузный, с одышкой, младший мельник, вваливаясь в придел мельницы, к угрюмому, уже слегка согнутому отцу.

– Кто умер? – не сразу откликнулся тот.

– Всё, умер, – бормотал торопливо мельников отпрыск, собирая какие-то вещи в дорогу, – умер защитник! Нет больше защитника у него!

И всё время, трясясь в подводе, катящей по колее, ведущей к ярмарочному городку, бормотал с ликованием: “Умер его проклятый защитник, умер!”

А на следующий день, утром, из дальнего бора вышли по направлению к острову трое людей. Даже короткого взгляда на них было достаточно, чтобы определить, что люди опасные, возможно, что даже – беглые с каторги. Хотя – одеты добротно, и лица – сытые. Но – долго ли бессовестным людям нахватать да награбить?

Альба верхним чутьём, вздыбившейся волчьей шерстью своей понял, кто к ним пожаловал. Они ещё только входили на мост, проложенный через протоку, а он уже маленьким ястребом метался по островку, дёргал девочек за плечики и, со страшным лицом, толкал их по направлению к домику. Абигаль, выбежавшая из коровника на испуганный детский плач, застала дело уже сработанным: девочки гуськом, одна за одной, скрывались в придерживаемой найдёнышем двери, а от моста летел грохот тяжёлых шагов разбойников. Дело было только за ней – мальчишка, вцепившись одной рукой в створку двери, вторую вытянул к ней и торопливо, призывно махал.

Абигаль рванулась, как вспугнутая птица. Она пронеслась мимо первого сбегающего с моста пришельца едва не в трёх шагах. Они так и примчались ко входу в дом – Абигаль и немного отстающий от неё разбойник со вскинутым в правой руке топором.

А Португальца на острове не было.

Её приёмный сын, увидев, что Абигаль уже возле самого дома, метнулся внутрь, и когда она вбежала в каменную пристройку, то увидела, что мальчишка затолкал девочек в бревенчатую, спальную часть дома и уже там стоял возле раскрытой двери. Понятно было – почему: эту дверь Португалец сделал из толстых дубовых досок, и запор на ней был прочный, кованый. Она промчалась мимо него и бросилась к плачущим, залезающим на кровать дочкам. А тот, кто гнался за ней, увидел, что мальчишка готов захлопнуть дверь, и с порога бросил в него тяжёлый топор – без замаха, лишь бы попасть. Но подросток качнулся в сторону, и топор, пролетев в дверной проём, ударил в стену. Тут же дверь затворилась и послышался клацающий звук железного запора. 

С той стороны дверь потянули – несильно, на пробу, – точно ли заперта – “да, заперта”, и кто-то выругался.

– Ну и хорошо, – раздался прерываемый частым дыханием голос. – Слетелись цыпки все вместе – не надо и ловить.

– Дверь ломать будем?

– Я топор к ним забросил! А кистень [23] не поможет.

– Да всё равно придётся ждать. Главного-то заказанного нет? А нужно – всех одним разом. Дождёмся. Может, у него будет топор.

– Почему думаешь, что его нет на острове?

– Дурак. Видишь – лодки нет? Значит, хозяин или в лесу или в деревне. А без него вторую часть денег не дадут, даже если всех остальных прирежем.

– Как – всех? Заказчик-то строго предупредил, чтобы женщину оставить.

– Ну конечно. Я и имею в виду – всех, кроме неё. Ты давай-ка – наверх, на скалу, смотри, когда лодка появится. А мы тут пока поедим. Эх, еды-то сколь наготовлено. Богато живут.

– Может, у них и деньги есть?

– Если есть – отдадут. Детишек жечь начнём – отдадут.

– А потом ещё и вторую часть платы возьмём, да?

– Ешь давай. Её ещё заработать надо. Чёрт, хозяина на острове не оказалось. Ох, как ждать не люблю…

Мальчишка, приникнув к двери с обратной стороны, внимательно слушал. Обернулся, взглянул в понимающие глаза Абигаль. Подняв топор, показал жестом, чтобы та встала возле двери. “Там”, – показал жестом, – “двое. Едят”. Абигаль кивком подтвердила. “Один – наверху, на скале, над домом”. “Да, я слышала”. И тут мальчишка совершил жуткий, ещё больше перепугавший Абигаль поступок: он улыбнулся.

Найдёныш подошёл к маленькому оконцу и, повозившись немного, вынул из рамы стекло. Осмотрел проём. Довольно кивнул. И, извиваясь, как уж, вылез наружу. Абигаль не видела, что происходило дальше, но звуки впитывала в себя, как песок воду – все, до самого малого.

Через несколько минут мальчишка вошёл в дом, во внешнюю дверь. Двое разбойников вскочили из-за стола. Они резали хозяйским, наточенным Португальцем ножом, хозяйский же окорок и сейчас, растерянно встав по обе стороны печи, машинально жевали.

– Он же спрятался там! – кивок в сторону запертой половины. – Или это ещё один малец? Эй, ты кто?

Мальчишка подошёл к столу, подтянул к нему за рукав того, кто был ближе. И – заговорил.

Он сказал одно только, никому не понятное слово:

– Княф!

И, лёгким движением взяв со стола нож, вонзил его разбойнику в живот – глубоко, по самую рукоятку. Затем, не дожидаясь, пока тот, хрипя, осядет на пол, сунул руку в щель между топчаном и печкой и вытащил тускло блеснувший жёлтым клинок. Второй гость, пятившийся к двери, даже не заметил лежащий на лавке кистень. Он, споткнувшись о порог, вывалился наружу и побежал к скале, истошно крича: “Он демон! Он демон!” Ломая ногти, принялся лезть на скалу, к третьему компаньону, и всё оборачивал назад белое от страха лицо, следя – какое расстояние между ним и лезущим следом невиданным, со спокойным взглядом убийцей. Влез, распрямился – и вскрикнул от ужаса: их третий товарищ лежал, опрокинувшись навзничь, подвернув руку под спину. В шее у него, сбоку, торчал его собственный нож. Рядом лежала невесть как у него появившаяся откупоренная бутылка яблочного вина. Над скалой стоял острый запах крови и сидра. Из секундного оцепенения его вывел шорох влезшего на верхнюю площадку скалы преследователя. Вскрикнув, разбойник прыгнул и покатился по камням к неторопливо текущей реке. Подросток подошёл к краю скалы, посмотрел вниз. Человек, – маленькая фигурка, поднявшись, захромал к реке. Одна рука его висела, как плеть. Он, если принять его торопливое ковыляние за бег, вбежал в воду и, загребая одной рукой, поплыл. Он сделал десять или пятнадцать гребков – и скрылся под водой, и больше уже не показывался.

Абигаль, положив топор невдалеке от себя, забралась на кровать и села в углу, прижав к себе дочек. Она напряжённо вслушивалась – что происходит за стенами. А за стенами была тишина.

Тишина стояла до вечера, пока не приплыл Португалец. Он вбежал в дом, переступил через мёртвое тело разбойника и дико прокричал:

– Абигаль!!

Она с усилием вытянула засов и толкнула дверь. Встала в проёме, с похудевшим лицом, с топором в тонких руках.

– Где, – спросила глухо, – наш сын?

Мальчишки нигде не было видно. Клинок его был аккуратно поставлен на место, возле печи.

Абигаль наскоро поведала мужу, что здесь произошло. Тот посидел, стиснув зубы, на лавке. Помолчал. Потом встал, чтобы унести тело разбойника в лодку, но Абигаль остановила его: “Это – потом”. Она привела его в спальную половину, к дочкам и весёлым и беспечным голосом проговорила:

– Тут глупые дяди пришли нас напугать. А мы от них спрятались.

– А где ты был, папочка? – спросила, уже почти смеясь, старшая девочка.

– Как это где? – произнесла Абигаль. – Он их прогонял.

– Ой, они там белочек не напугали? Я побегу посмотрю!

– Нет, милая, – подхватил её Португалец. – Я там сначала наведу нужный порядок. Посидите тут с мамочкой, хорошо?

Он быстро унёс тело в лодку и затёр следы крови. Потом позвал девочек, и они отправились навестить белок и ёжиков. Абигаль в это время нагрела котёл воды и тщательно вымыла всё в доме – и столик, и лавки, и пол. Потом сняла с колышка на стене связку высохших можжевеловых веток, подожгла, и огнём их и дымом обнесла оба помещения внутри – и весь дом снаружи. Потом родители искупали девочек, уложили их спать, а сами до утра сидели возле печи.

Утром Португалец увёз тела двух разбойников к дальнему бору. Там он выбрал поляну пошире, навалил кучу веток и толстых сучьев, втащил незваных гостей наверх и поджёг ветки. “Некогда вам яму копать”, – шептал он, крестясь, – “некогда”.

Когда он приплыл обратно, жизнь на острове текла так, словно ничего не случилось.

– А нас больше не придут пугать? – спросила старшая дочь.

– Нет, милая. Не придут.

– Ты далеко их прогнал?

– Очень далеко. Очень.

Португалец вошёл в дом, обнял прильнувшую к нему Абигаль.

– Видишь, – клинок оставил? Значит, вернётся.

– Но куда он мог уйти? Для чего? Может, был ранен – и умер?

– Не думаю. Он унёс мой сачок для рыбы. Значит, имеет какую-то цель.

Мальчишка вернулся через неделю. Ночью. Так, что его никто не видел. Проснувшиеся утром обитатели острова отперли дверь, вышли – и обнаружили лежащий на лавке сачок. Здесь же лежал мокрый, измазанный тиной узел из их домашнего полотна. Португалец развернул его. Внутри были золотой женский браслет, несколько мешочков с золотыми монетами и два больших, из золота с серебром, канделябра.

– Больше мы его не увидим, – потерянным голосом сказал Португалец. – Если он и вернётся – то очень не скоро.

– Почему?! – вскинула на него горестные глаза Абигаль.

– Его клинок исчез.

История эта имела ещё одно мало кому известное продолжение. Мельник и его сын сидели за громадным обеденным столом, ждали, когда кухарка подаст ужин. Вдруг отворилась дверь и вошёл Португалец. Лицо его было закаменевшим. Руку его оттягивал книзу мешок с чем-то тяжёлым. Сын мельника задохнулся, побагровел. Рот его стал раскрываться, как у выброшенной на берег рыбы. Португалец подошёл к столу, приподнял мешок и с грохотом вывалил на дубовые доски нож, топор и кистень. Сложил пустой мешок аккуратно, сунул его под мышку, повернулся и вышел.

– Ч-что это з-значит? – заикаясь, спросил чего-то вдруг испугавшийся мельник.

Но сын вместо ответа сгрёб железо в обе руки и утащил страшную ношу на мельницу. После этого он сел за стол и всю ночь не переставая пил вино – из кувшинов через край. Под утро он взял зажжённую лампу и, шатаясь, пошёл на мельницу – ещё раз проверить, надёжно ли спрятаны разбойничьи инструменты. Здесь он уронил лампу в солому – и сбить огонь не сумел. Хотел убежать, но пьяные ноги не подчинились. А мельницу потушить не смогли.

РАЗГОВОР НА КОРМЕ 

Йорге умолк. Бэнсон долго стоял у фальшборта, изредка покачивая головой.

– Разве это возможно, мастер? – спросил он после длительного молчания.

– Что именно? – поинтересовался старик.

– Чтобы мальчик в четырнадцать лет один убил троих взрослых мужчин.

– Тебе это кажется невероятным? Но вот скажи, сколько лет, по-твоему, должно быть человеку, который написал огромный музыкальный труд, – оперу, например? Да сам же её и исполнил?

– Лет тридцать и больше.

– А если он – малыш, четырёх лет от роду?

– Невозможно, мастер. Исключено.

– Вот как? Будет возможность, добрый мой Бэнсон, съезди в город Вену, что в Австрии. Там живёт мальчик по имени Вольфганг Моцарт. Всемирно знаменитый мастер музыки, гений. Ему сейчас одиннадцать лет. А свою первую оперу он написал семь лет назад, когда ему было четыре. Уместно вспомнить слова твоего великого соотечественника Вильяма Шекспира: “Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам”.

Бэнсон развернулся спиной к ветру, поднял воротник куртки, задумался.

– Но, – недоумевающе спросил он после некоторого молчания, – получается, что некоторые люди – не очень-то люди?

– Неожиданная мысль, да? – довольно веселым голосом отозвался мастер Йорге. – И опасная! Такие мысли святые отцы называют ересью и отправляют за них на костёр. А перед этим ломают кости у еретика – добиваясь истины , то есть признания в ереси. А истина проста и понятна. В нашем мире рождаются люди, наделённые, по сравнению с остальными, необычными силами. Каждый из них имеет некую важную миссию. По сути, они являются посланниками – кто-то светлого мира, кто-то тёмного. Вся история человечества, Бэнсон, есть картина борьбы двух этих миров. Вот доброта и любовь, – а вот ненависть и жажда крови. Вот верность, – а вот предательство. Трусости противостоит смелость, а подлости – благородство. И если в наш мир приходят мракобесы вроде отцов инквизиции, то им обязательно противостоят посланники Света.

– Как этот вот маленький Моцарт? – взволнованно предположил Бэнсон.

– Да, например, – Моцарт.

– А патеру Люпусу противостоит мастер Альба?

– Именно. Ты знаешь, почему всех злодеев одолевает вечный, неисчезающий страх? Потому, что на всякого патера Люпуса есть свой мастер Альба.

– И Альба – тоже посланник?

– На первый взгляд это так. Только мне кажется, что Альба – обычный человек, не наделённый миссией и грозной силой. Это злые люди и обстоятельства сделали Альбу гением убийства. Но вот его выбор, его однажды принятое решение – посвятить свою жизнь спасению людей от злодеев, кажется, сделали возможным обретение им такой силы. И сейчас, например, ему не может противостоять даже патер Люпус – безусловно тёмный посланник.

– Патер Люпус – посланник?

– Безусловно. Лишь гений злодейства мог сделать обычным явлением децию.

– Это слово мне не знакомо.

– Оно происходит от древнего “деци”, то есть “десять”. Когда-то “деция” обозначала казнь каждого десятого солдата в римском легионе – если легион провинился. Бежал от сражения, например. Потом этим словом стали называть способ уменьшения количества крыс в трюмах больших кораблей.

– Что за способ такой? – спросил Бэнсон.

– Достаточно дикий и варварский. Берут железную бочку и бросают в неё десяток крупных крыс-самцов. И не кормят. Когда голод их достигает предела, они начинают пожирать друг друга. В конце остаётся только один, самый свирепый и сильный. И потом таких вот оставшихся собирают с десяток и получают в итоге опять одного. Остаётся, как говорили древние греки, мутацио: крыс-крысоед. И его запускают в трюм как пожирателя собственных собратьев. Он уже не ищет зерно или окорок в трюме: его еда бегает на четырёх лапках – и всегда перед ним.

– Английские моряки никогда такого не делают, – заявил Бэнсон.

– Конечно, – согласился с ним Йорге. – Этот метод используют преимущественно пираты. И – лишь в отношении крыс. А патер Люпус сделал децию для людей.

– Разве это возможно?

Йорге вздохнул.

– Послушай, – сказал он, – одну историю. Она случилась не так уж давно. Только давай спустимся вниз. Что-то холодно…

Они вернулись в каюту, сели за стол. Йорге зажёг пару свечей и стал рассказывать.

ОФИЦЕР 

Ранней осенью, мягкой и тёплой, в одно из сёл в пригороде Лондона въехал влекомый парой гнедых лошадей старый дорожный экипаж. Можно даже сказать – старинный: высоко поднятый на неуклюжих рессорах, со старомодными выпуклыми боками, несущими на себе следы былого лакового покрытия. Бабушкин комод на колёсах.

Экипаж въехал в ворота постоялого двора, и кучер, выбрав свободное место, остановил лошадей. Едва колёса, вдавившие яркие жёлто-красные упавшие листья в мягкую поверхность земли, перестали катиться, дверца раскрылась, и из обтянутого оранжевым туфом чрева кареты выпрыгнул молодой дворянин. Не соразмерив высоты ступеньки над землёй, он слегка отбил ногу и, хромая, поковылял – впрочем, весьма поспешно, – к сидящему на козлах кучеру – крепкому на вид человеку, лет тридцати, с замкнутым и малоподвижным лицом, какие бывают обычно у знающих своё дело молчунов.

– Дай денег, Джек! – крикнул юноша, протягивая, впрочем, не очень уверенно, руку.

– Мистер Генрих, – с укором взглянул на него возница.

– Знаю, знаю, что скажешь! Редкие рекомендации, преимущества рода, ждут в полку… Но на кой чёрт, скажи, Джек, ехать в полк, пока не истрачены дорожные деньги! Начнётся муштра, казармы, – где я там их потрачу? Будут лежать в сундуке? Украдут! Голову даю – украдут! Уж не лучше ли – а? – прокутить их на постоялых дворах, отдавая должное местным кухням, оценивая вино да хватая за ножки кухарок и горничных! Давай, давай деньги, Джек. Быстрее истратим – быстрее отправимся в полк!

Кучер склонил голову подбородком к груди, сокрушённо вздохнул. Потом оттянул край ботфорта и вытащил добротный, двойной кожи, с металлической пастью-защёлкой кошель. Растворив его продолговатый рот, он влез в него двумя пальцами и, вытянув одну за другой три монеты, низко склонился, протягивая их своему пассажиру. Тот опустил монеты в карман, радостно хохотнул и направился прямиком в полуоткрытую дверь, над которой была прибита доска с вполне изящно нарисованными тремя колбасками, нанизанными на вертел, и кружкой с поднимающейся над краем пивной пеной. Он проник в неровно освещённое помещение, наполненное смехом, говором и стуком столовых приборов и кружек. Заметив стоящий в уютном углу, у окна, свободный стол, он поспешил к нему. Поспешил в буквальном смысле, так как поодаль из-за стоящего неудобно, на проходе, в центре, стола поднимались четверо мужчин, набиравших в руки кружки и блюда, с явным намерением переместиться именно за этот, только что освободившийся, уютный стол. Да, юнец поспешил – и сел-таки за стол первым, с грохотом выложив на столешницу небольшую дорожную шпагу, показывающую, что он – дворянин. Четверо, помедлив, с досадой вернулись на прежние места свои, приглушённо ругаясь, а к дворянчику подбежал трактирный слуга и, приняв заказ, предложил: 

– Не угодно ли будет мистеру отобедать наверху? Есть свободные номера, один даже с камином. Я мигом подам заказ туда!

– Отобедаю здесь! – вздёрнув нос, надменно заявил новоявленный посетитель.

– Ах ты щенок, – произнёс тихо один из четверых и уставился на товарищей вопрошающим взглядом.

Кучер между тем делал своё обычное дело, – сноровисто, ладно. Он выехал на середину двора, слез с козел, взял лошадей под уздцы и, заставив их пятиться, вкатил экипаж задом к стене, поставив его так, чтобы он не мешал проезду и не занимал лишнего места. Снял с лошадей тягловую упряжь – хомуты, шлеи, и сложил всё в экипаже, наведя предварительно в нём порядок: спрятал в дорожный ящик разбросанные бутылку с вином, пакет со сладкими пряниками, книгу, монокль (хотя для чего молодому человеку с отменным зрением монокль?) и запер двери кареты на ключ. Затем проверил ладонью – достаточно ли остыли лошади, – сходил к конюшенному, заплатил за место, овёс и воду и принёс два ведра воды. Напоив лошадей, отвёл их в стойла и насыпал овса. Здесь же вымыл руки и неторопливо направился к двери с нарисованным пивом.

Он издалека услыхал издевательский хохот, гневный крик своего хозяина и звук звонкой пощёчины. Вбежав внутрь, он увидел молодого мистера Генриха, убегающего к своему столу, и догоняющих его четверых молодцов. Прыгнув между ними, Джек поймал первого и, приподняв его, швырнул в спешащих за ним дружков. Кто-то упал, но двое, хищно пригнувшись, метнулись вперёд. Застучали удары – тяжёлые, частые. И вдруг прекратились: один из нападавших остался лежать, второй отпрянул с испугом.

– Здоров, гад, – бросил он своим, прижимая ладонь к разбитому лицу.

– Ладно, – сказал кто-то. – Готовьтесь, сейчас быстро уходим!

И, наклонившись, выдернул из сапога длинный нож – не английский, а странной формы, чуть гнутый, с утолщением на конце.

– Отвлеките его!

Пошли с трёх сторон, причём один, низко пригнувшись, подбирался, пряча нож за спиной. Джек смёл с ближайшего стола посуду, подкинул его тяжёлую четырёхногую тушу вверх и, перехватив, метнул в подступающих. Двоих отшвырнуло к дальней стене, но третий, с ножом, всё-таки прыгнул вперёд. Легко сбив в сторону его выпад, Джек перехватил руку с блеснувшим в ней лезвием, подвернул к локтю кисть. Нож выпал, и кучер, схватив нападавшего сзади за ворот и пояс, разогнал его между столами к стене и, приподняв перед окном, выбросил в это окно, сквозь стёкла и раму. Затем вернулся – и так же выбросил тех, что были сбиты столом. Четвёртый, пользуясь секундой, улепетнул сам – через дверь. Раскрасневшийся, но достаточно ровно дышащий Джек поднял с пола нож, взял его в обе руки и, натужившись, переломил. С громким щелчком лопнула сталь. И, сложив вместе рукоять с черенком и обломок лезвия, кучер выбросил их за окно. Потом огляделся. Спросил:

– Кому заплатить за окно и посуду?

Ответом ему был восторженный рёв присутствующих в трактире.

– Мы! – кричали ему, – мы за всё сами заплатим!

И аплодировали, и хохотали.

– Надо бы двигать отсюда, – сказал кучер, подойдя к дрожащему от возбуждения Генриху. – Жаль – коней только что распряг…

– Я закончу обед! – с вызовом проговорил тот и прибавил, тронув подбежавшего слугу за рукав: – Ладно, отнесите наверх. Мы снимаем номер с камином!

Они двинулись к лестнице, ведущей наверх, и на этом коротком пути восторженные постояльцы сунули Джеку в руки две бутылки с вином, вертел с колбасками и блестящую от жира горячую жареную индейку. 

В дальнем тёмном углу, за небольшим столиком прозвучал спокойный задумчивый голос. Человек, похожий на рыцаря, высокий и крепкий, сказал коротко: “Да”.

Его спутники переглянулись. Старик в большом, синего бархата, берете, – настолько большом, что его задний край лежал на спине, – судя по всему, иноземец; юная, в неброской дорожной одежде, девушка с лицом под вуалью и двое людей неприметных.

– Вьюн, – сказал старик и кивнул в сторону разбитого окна.

Один из неприметных ужом выскользнул из-за стола и скрылся за дверью. А рыцарь, подозвав слугу и пошептавшись с ним, отдал монетку, взяв взамен длинный ключ. Потом он проводил девушку наверх и вернулся. Сел за стол и спросил:

– Время позволяет, кажется, повторить, патер?

Старик кивнул, и рыцарь, вновь подозвав слугу, сказал:

– Всё, что заказывали, – неси ещё раз. Только вместо вина теперь – ягодной воды. Клюквенная имеется?

Они просидели неполный час. Вернулся ушедший. Склонясь над столом, проговорил:

– Всего – четверо. Моряки на договоре, рыболовы. Ушли к реке, сделали из парусины шатёрчик, располагаются на ночь. Костёр, котелок. Кашу варят.

– Проводи меня тоже наверх, сын мой, – сказал рыцарю старик, – и – за работу. По-моему, случай удобный.

Он поднялся в комнату к девушке, и там, за дверью, воцарилась ничем не нарушаемая тишина, – как будто никого там и не было.

Но юный дворянчик, будущий офицер, отправляя кучера за дровами для камина, увидел вдруг, что одна из дверей в коридоре, как только кучер прошёл, слегка приоткрылась. Но, поскольку он стоял и смотрел, дверь быстро закрыли. “Однако, кто-то здесь любопытен”, – подумал Генрих, прохаживаясь возле небольшого камина. Спустя минуту он вышел, прошёл по коридору и, перегнувшись через перила, кликнул трактирного слугу. Возвращаясь назад, резко обернулся – и увидел, что эту дверь, приоткрытую на величину узкой щели – как раз чтобы подсмотреть одним глазком – поспешно затворяют. “Однако!” Прибежал слуга. Генрих заказал ему ужин и проводил до лестницы. Возвращаясь, он тишайше подобрался к нахальной двери и здесь замер. Спустя какое-то время она дрогнула и стала вновь приотворяться. Генрих схватился за ручку и дёрнул дверь на себя.

– Ах!! – вскрикнули оба.

Девушка в нарядном белом платье, юная, с робким лицом, поспешно опустила вниз синие сказочные глаза.

– Прошу прощения, миссис… – пробормотал Генрих.

– Мисс, – поправила его девушка и, стремительно краснея, добавила: – Это я смотрю на вас, мистер…

– …Генрих, – сказал будущий офицер и отвесил куртуазный [24] поклон.

– Мистер Генрих… Я не имею возможности довериться никому, кроме вас… Вы не могли бы принести мне воды?

– Воды?!

– Видите ли, наша карета сломалась, и мой дядя, с которым я ехала, и кучер отправились к кузнецу, и их нет уже второй день. Дядя наказал мне сидеть очень тихо, ждать его и никому не открывать. Но, видимо, что-то случилось, их нет необъяснимо долго. Вода закончилась – а мне очень хочется пить.

– О, мисс…

– Адония.

– Мисс Адония! Позвольте предложить вам не только воды, но и морсу, и из еды чего-нибудь! И, может быть, вы позволите на то время, которое будет отсутствовать ваш родственник, оказать вам ни к чему не обязывающее скромное покровительство?

– Ах, мистер Генрих, я была бы весьма признательна вам за одну только воду… Вы не войдёте ко мне, внутрь, на минутку? Я так боюсь, что нас увидят разговаривающими…

Генрих с коротким поклоном скользнул в комнату.

– Ну и если быть до конца откровенной, – проговорила, всё больше краснея, Адония, – то из еды мне тоже ничего не оставили… Как и денег…

– Жареная индейка вас устроит? – торопливо спросил Генрих, тоном заговорщицки-дружеским. – Хлеб, поджаренные колбаски и немножко вина?

– Ах, Генрих!! – воскликнула, прижав руки к груди, с выражением бесконечной признательности на лице, юная девушка, и глаза её наполнились (невыкатившимися, впрочем) слезами.

– Дорогая Адония! У вас тут так сыро и холодно, а у меня есть камин… Его затопят сейчас. Примите искреннюю помощь благородного человека – согласитесь перейти на полчаса ко мне в номер – и сможете и покушать и обогреться! Вы можете всецело мне доверять! Я родом из…

– Я верю вам! – горячо воскликнула девушка, на летучий крохотный миг прикоснувшись пальчиками к его руке. Она опять в смущении опустила глаза, потом вскинула их – и добавила: – Но можно ли сделать так, чтобы никто не увидел, что я пошла к вам?

– Всенепременно устроим! Вы подождёте минут десять – пятнадцать? Мой Джек растопит камин, и я ушлю его вниз, к лошадям. Потом я постучу в вашу дверь – два раза, вот так, – и пойду и раскрою свою, а вы снимете туфельки и быстро ко мне пробежите. Ручаюсь, это будет неслышно, незаметно и быстро! Итак?..

– Я вас жду! – Она подарила ему полный благодарности взгляд глаз детских, синих, покорных.

Нарочито, как опытный в жизненных делах человек, Генрих прислушался к тому, что происходило за дверью, важно кивнул – и выскользнул в коридор, торопливо прикрыв за собой дверь. Затем, насвистывая, прошёл к себе в номер.

– Джек, – сказал он, когда заплясал в камине огонь. – Иди спать вниз, к лошадям. Мне нужно побыть в одиночестве.

– Но, мистер Генрих… А если эти вернутся?

– Пустое. В трактире куча народу, и запоры надёжные. Я буду писать стихи, и мне требовательно одиночество. Ступай!

Он отломил у индейки ногу и крыло, добавил колбасок и бутылку вина, отдал всё это Джеку и выпроводил его за дверь. Дождавшись, когда звуки его шагов затихнут внизу, он прокрался к заветной двери и условленно стукнул. Затем быстро вернулся к себе и встал в проёме, глядя вдоль коридора. Всего пара секунд – и вот уже белая, шуршащая тканью фигурка летит, едва касаясь ножками пола, и вот пронеслась мимо, почти вплотную, мазнув лицо его тонким томительным запахом и прикосновеньем волос. Генрих, зажмурив на миг глаза от кольнувшей его странной сладкой истомы, затворил дверь и клацнул засовом.

– О нет! – воскликнула Адония вполголоса, вытягивая к нему руку. – Только не запирайте! Так мне будет спокойнее!

Генрих, торопливо кивая, вернул на место засов и отошёл от двери. Адония обернулась – и простонала:

– Камин! Тепло! Какое блаженство!

Она протянула Генриху туфельки, которые держала в руках, и, сев в плетёное лёгкое кресло, вытянула ноги к огню.

– Какое блаженство! – повторила она, повернув счастливое ясное личико к куртуазному покровителю. – Давайте немного здесь посидим, мистер Генрих, а кушать станем уж после!

Молодой дворянин, и почти офицер, стоял в отдалении, прижимал к груди, словно сокровище, пару туфель и едва не плакал от счастья.

– Мисс Адония, – проговорил он дрожащим голосом. – Если б вы знали, как вы прекрасны! Если б вы знали…

Вьюн привёл спутников к реке. Въехав в заросли, слезли с лошадей, привязали к деревьям.

– Отсюда – двести ярдов, – сообщил пролаза и двинулся бесшумным медленным шагом, показывая направление.

Прошли вдоль берега, скрываясь в зарослях. Скоро отчётливо потянуло дымком и послышались голоса.

“Здесь”.

Вышли, уже не скрываясь, на берег. Четверо морских ловцов рыбы повернули в их стороны лица, украшенные свежими синяками и ссадинами. Двое пришедших молча взмахнули руками – сильно, заученно. Свистнули метательные ножи. Двое моряков тяжело упали на истоптанный мокрый песок. Самый высокий из пришедших выпустил в ладонь прятавшийся в рукаве короткий боевой шестопёр, ударил одного из оставшихся моряков по колену. Тот охнул и сел. Его товарищ, очнувшись от секундного оцепенения, бросился бежать.

– Их-ха! – выдохнул Вьюн, радостно вскидываясь в погоню.

Двое его спутников даже не посмотрели в их сторону: были уверены, что догонит. Высокий склонился над лежащими, нанёс шестопёром несколько сильных ударов. Его спутник сбросил короткий плащ. Под ним оказалась затейливая кожаная портупея, в которой спереди были закреплены ножны и плоская сумочка, а сзади, на спине – две лопаты. Одна – лезвием вверх, закрывая левую лопатку, вторая – лезвием вниз, на правой почке. Достав умело подогнанный к телу инструмент, владелец портупеи бросил его на песок перед сидящим, держащимся за колено матросом. Тот, хорошо понимая происходящее, спокойно взглянул. Недлинные кленовые черенки – точёные на станке, с идеально прямыми волокнами древесины. Сами лезвия лопат – с синеватым отливом, острые, кованные из оружейной стали. “Сколько же может стоить такая лопата?”

– Бери одну, – сказал высокий, – и иди за мной.

– Вьюн возвращается, Филипп! – сообщил ему носитель лопат.

– Хорошо. Быстро догнал.

Приблизился Вьюн, толкая перед собой хромающего беглеца. Подал ему вторую лопату, повёл вслед за высоким.

– Вот здесь, – отмерил Филипп понятный каждому человеку прямоугольник. – Копайте.

Матросы принялись выкусывать клиновидными треугольными синими лезвиями комья земли с дёрном и отбрасывать в сторону. Потом пошёл пласт чёрной земли, потом – желтоватый суглинок.

– Братцы, – проговорил хриплым голосом один из копавших. – У нас кое-какие денежки есть. Может, договоримся?

В ответ – молчание, шаг, взмах – и новый удар по колену. Короткий вопль, стон. 

– Копай.

Яма росла быстро. Оружейная сталь легко резала корни, как масло стёсывала с вертикальных боков ямы суглинок. Копавшие уже скрылись в яме, наверх вылетали лишь комья песка с мелкими камешками. Пошёл мокрый песок.

– Всё. Лопаты – наверх.

Копавшие послушно выбросили лопаты. 

– Давай руку. Вылазь.

Вытянули из ямы двоих с бледными, измазанными землёй лицами матросов.

– Тащите сюда своих. Бросайте на дно.

Как только два тела, увлекая за собой струйки песка, свалились вниз, Филипп, пустив шестопёр по короткой дуге, пробил голову одному из бросавших. Третье тело отправилось вниз, а Филипп пошёл неторопливо вокруг ямы к стоявшему на коленях четвёртому матросу. Тот дрожал, опираясь растопыренными пальцами левой руки о мягкий песок. Правой – торопливо крестился. Встав за спиной, Филипп неторопливо примерился – и ударил.

– Всё, заваливайте.

Две посверкивающие лопаты принялись метать вниз только что поднятые оттуда пласты земли и песка. Засыпали яму, старательно затоптали, выровняли место. Оставшийся лишний песок разбросали по полянке, слепили круг в центре. Навалили сучьев в этот круг, принесли с берега углей и зажгли. Теперь здесь будет кострище. Кто догадается, что это – могила?

– Оставьте, какие нужно, следы, – распорядился Филипп, – а я – на постоялый двор. Время.

На постоялом дворе, где-то между трактиром и конюшней противно и нагло проорал кот. Адония вздрогнула, опустила руку, держащую бокал с вином.

– Мистер Генрих, – попросила она, – закройте окно. Там кот, – вдруг он в комнату вскочит!

– Ни в коем случае, не посмеет, – ответил чуточку пьяненький дворянин, послушно, впрочем, поднимаясь и закрывая окно.

Адония, поставив бокал, тоже подошла к окну.

– Мистер Генрих, – сказала она голосом, ставшим вдруг слегка хриплым. – Вы так милы… Так милы… Вы не могли бы пообещать, что простите мне одну дерзкую просьбу?

– Я?! Вам?! Всё, что угодно! Просите, нет, требуйте!

– Мистер Генрих… Позвольте я вас поцелую…

Дворянин, разведя руки, подняв брови домиком, с лицом, полным благоговения, склонил голову. Адония медленно обняла его за шею, порывисто вздохнула (грудь её вздрогнула и коснулась его груди; он замер), отвела на секунду лицо – и вдруг, в отчаянном, быстром порыве взглянула прямо перед собой и прижала к его губам свои дрогнувшие, полуоткрытые губы. Он издал короткий стон – почти писк, обнял её за плечи – как хрусталь, как невесомую драгоценность.

Понеслись вскачь бешеные секунды. Адония на миг отняла губы, сказала коротко, – почти приказала:

– Откройте глаза!

И продолжила поцелуй – теперь уже не торопливый и трепетный, а умелый и властный. Когда Генрих вдруг вздрогнул, она, до предела расширив зрачки, всё смотрела в его глаза, ловя в них уходящий свет жизни.

Филипп выдернул нож из его спины, и Генрих мягко сполз на пол.

– Хорошо ушёл мальчик, – сказала Адония. – Даже не крикнул.

СТЕЙК 

Дверь номера была распахнута настежь. Когда трактирный слуга принёс ужин, то не пошёл дальше порога. С грохотом уронив поднос, он со всех ног бросился вниз, к хозяину. Страшная весть мгновенно облетела постоялый двор. Джек в два громадных прыжка взлетел наверх. Медленно, тяжело ступая, приблизился к телу. Длинная лента подсыхающей крови не оставляла сомнения в произошедшем. Джек сел на пол, положил голову Генриха к себе на колени. Стиснув зубы, с заметным усилием выдавливая каждое слово, стал читать отходную молитву.

– Нервы крепкие у слуги, – сказал вполголоса прошедший к остывающему камину Филипп. – Это похвально.

Джек поднял на него глаза, и Филипп, ответив спокойным и твёрдым взглядом, произнёс:

– В комнате порядок. Дорожный сундук не взломан. Ничего не взято. Это не ограбление. Это месть.

– Что? – глухо переспросил Джек.

– Месть. Те четверо, в трактире днём, помнишь? Ты вот что. Дождись полицию, найми кучера и полицейского. Деньги есть? Хорошо. Отправь тело к родным, домой. А утром приходи к въездным воротам. Думаю, тех четверых можно найти. Если решишься, я тебе помогу. На прокурорский розыск, как ты понимаешь, надеяться нечего.

Джек, почти не раздумывая, кивнул.

– Вот и хорошо. Завтра – у ворот.

Ранним утром старомодный экипаж, которому на закате своей службы пришлось стать катафалком, медленно выкатился из ворот и потащил свой скорбный груз к далёкому дому. Бывший возница проводил его только до ворот, где встал, привалившись к отпахнутой створке.

Затих вдали шорох колёс. Лицо Джеку обдували прохладные струи осеннего ветерка. А спустя полчаса послышался грохот копыт и из тумана вылетели два всадника. С ними была третья лошадь – без седока, но с седлом. Филипп бросил ожидающему их человеку поводья. Тот неторопливо, но опытным, ловким движением поднялся в седло.

– Почему ты помогаешь мне? – спросил Джек у озабоченного чем-то Филиппа.

– Я видел тебя в трактире, – сказал тот. – То, что ты сделал, достойно законного уважения. К тому же – мальчика жаль…

Он хлестнул свою лошадь и уверенно взял направление – обратно, в туман.

Через пятнадцать минут всадники встали на берегу неширокой реки.

– Надо ждать, – пояснил Филипп и, спрыгнув с лошади, сел на песок.

Ждали недолго. Вынесся из тумана ещё один всадник и, подскакав, торопливо заговорил: 

– Есть след! Их видели вечером. Они жгли костёр и что-то варили. Но ночью незаметно ушли. Опытные ребята. Даже палатку оставили.

– Веди! – коротко распорядился Филипп, запрыгивая в седло.

Ещё через четверть часа все были на поляне с кострищем. Джек спрыгнул на землю, сунул руку в золу.

– Да, огонь догорел ночью.

Филипп повернулся к одному из спутников:

– Это точно они?

Вместо ответа тот показал пальцем на землю. Там, возле кострища, валялся обломок хорошо знакомого Джеку лезвия. 

– Кто-то ушёл по их следу? – поинтересовался Филипп.

– А как же. Вьюн ушёл. Теперь нужно угадать, куда они могли направиться, да смотреть повнимательней. Вьюн обязательно пометки на пути оставит.

Однако пометку обнаружили только к полудню. Молодое тонкое деревце было надломлено, так что вершинка его касалась земли. Всмотревшись в ту сторону, куда указывала эта вершинка, Филипп спросил:

– Что у нас там?

– Большое село, – ответили ему. – Сейчас там – осенняя ярмарка.

– Мудро, – кивнул довольно Филипп. – Где же ещё спрятаться беглым людям, как не там, где побольше народу? Едем. Ты, Джек, держись в середине. Твоё лицо они, безусловно, запомнили.

Близился вечер, и ярмарка сворачивала торговые ряды. Наступало время еды, питья, развлечений. Всадники ехали неторопливым шагом, неброско, но внимательно оглядываясь по сторонам.

– Наши морячки на люди вряд ли выйдут. Судя по повадкам – не дураки. Сидят где-нибудь в чьей-то крытой повозке, да ужинают. А вот Вьюн, если он здесь, обязательно помелькает. Так что смотрите.

Но смотрели напрасно. Не было заметно ни матросов, ни Вьюна, который, кстати, ехал вместе со всеми и старательно оглядывался в поисках себя самого.

Вдруг Филипп направил лошадь в ту сторону, где собралась особенно большая толпа.

На трёх составленных вместе телегах было сооружено что-то вроде помоста с декорацией и занавесом.

– Кукольник будет давать представление, – подумал вслух кто-то, но вышло не так.

Откинулся полог и из-за него, пронзительно продудев в мятую жестяную трубу, выкатился толстенький человек.

– Леди и джентльмены! – закричал он. – Любезная публика! Прекрасная возможность для крепких мужчин! Заработать лёгкие деньги! Кулачный бой на пари! Со всемирно известным силачом и жонглёром! Которого зовут просто “Кусок Мяса”!

И, подхватив край полога, отбежал с ним в сторону, ликующе выкрикнув:

– Мистер Стейк!

Народ охнул. На помост выпрыгнул детина, отмеченный некоторым, можно было сказать, уродством. Довольно длинные и худые ноги, перевитые, как верёвками, полосками мышц, а над ними – короткое бочкообразное туловище с приплюснутой, раздавшейся в стороны головой и длинными сухими руками. Довершали картину массивные костистые кулаки.

Стейк был обтянут полосатым цирковым трико, и некоторые из дам смущённо охнули – впрочем, не без веселья.

– Кулачный бой до первого падения! – визжал толстячок. – Ставка – полфунта! В случае вашей победы – двойной приз! Поставите фунт – получите два! Поставите десять – получите двадцать! Ну, кто уложит на помост Кусок Мяса? Есть здесь мужчины с кулаками и денежками?

Конечно, было видно, что мистер Стейк – боец тренированный, с опытом. И понятно, что свои деньги он просто так отдавать не привык. Но день близился к вечеру, и многие из толпящихся вокруг помоста были уже навеселе. Дело было только за первым смельчаком: как только он вскочил на помост, отдав ставку – полфунта – толстяку с гнутой трубой, как к нему потянулась целая вереница желающих получить “лёгкие” деньги.

А Стейк, надо сказать, был очень неглуп. Он пропустил пару крепких ударов, приняв их в грудь и плечо, и даже разок, взмахнув отчаянно руками, покачнулся – всем, всем было видно, что побить его можно, просто первому смельчаку не повезло… Он, едва найдя силы подняться, ушёл, – почти уполз с помоста, на который тут же выскочил следующий претендент.

Шесть человек под свист и азартные выкрики уковыляли с помоста, а Стейк заработал три фунта – заметные, весьма заметные деньги. Но вот седьмой оказался крепким орешком. Он был полон сил, когда вдруг оступился и грохнулся плечом о помост.

– Есть падение! – поспешно прокричал толстяк.

– Нет! – грозно взревел упавший. – Падение было случайным, не от удара!

– Все слышали, – толстяк пошёл вкруг помоста, протягивая руки к зевакам, – условие проигрыша – падение! Так?

– Та-ак!! – ревела толпа.

– Хорошо! – Упавший поднял руку. – Увеличиваем ставку – и продолжим!

– До какой цены увеличим? – повернулся к нему собиратель ставок.

– Пять фунтов!

Стейк на мгновение замер – и отчётливо произнёс:

– Десять.

– Согласен, – дрожа от ярости проговорил противник и протянул руку в толпу, откуда ему передали нужную сумму.

Кажется, именно ярость и помешала ему выиграть: он пропустил вдруг до обидного глупый, открытый удар. Однако такой, что слетел с помоста и растянулся уже на земле.

– Проиграны! – вскрикнул толстяк, пряча поспешно монеты.

– Десять фунтов!! – перелетала в толпе фраза, из края в край.

– А не испугаетесь – пятьдесят?! – вдруг пьяным голосом крикнул Филипп и покачнулся в седле.

– Чего – пятьдесят? – опешил толстяк.

– Ставку! Пятьдесят фунтов. И – честно: вы – пятьдесят, я – пятьдесят. До первого падения. Вот деньги!

Стейк, быстро взглянув на него, поспешно кивнул помощнику. Тот взял у подъехавшего Филиппа кошель, сосчитал деньги.

– Всё правильно. Пожалуйте на помост!

– Э, не-ет! Свои денежки – положите-ка рядом!

Контрставка нашлась, хотя толстяку пришлось сбегать за ней куда-то за занавес. Филипп снял шляпу, бросил её, закрутив, точно в руки Джеку. Прыгнул с лошади на помост. Но, приземлившись, покачнулся и едва не упал на колено.

– Вот, чуть не проиграл! – расхохотался он, приглашая взглядом толпу разделить его веселье.

– Бой! – прокричал толстяк, и Стейк прыгнул, рассчитывая разделаться одним мощным ударом.

Но пьяный вдруг гибко, стремительно переложился вбок и, подбив Стейку ногу, просто толкнул его в грудь. Всей спиной, плечами, затылком Стейк обрушился на дрогнувшие доски помоста. Толпа онемела.

– Ну ты, толстый хорёк! – совершенно вдруг трезвым голосом бросил Филипп. – Что молчишь? Или падения не было?

Зеваки взорвались визгом и криками, а толстяк, растерянный, онемевший, всё сжимал два кошеля со ставками в дрожащей руке, пока Филипп сам не вытащил их, разогнув короткие толстые пальцы.

– Подожди! – прохрипел поднявшийся Стейк. – Всё честно. Падение было. Но – не желаешь реванша?

Филипп, уже севший в седло, повернул к нему голову и жёстко проговорил:

– Реванш? Хорошо. Ставка – по сто, бой – до смерти.

Толпа снова, как под действием колдовства, онемела. Стейк, опустив руки вдоль тела, отрицательно качнул головой. Потом повернулся и тяжёлой походкой пошёл за помост. Двинулись вокруг помоста и всадники, – под свист и восторженный рёв.

– Уезжай, – кричали Филиппу, – с такими денежками поскорей!

Но он обогнул помост и подъехал к обратной стороне занавеса. Наклонившись с седла к потерянному, красному, с головой-блином Стейку, он проговорил:

– Иди ко мне на работу.

Тот вяло махнул рукой:

– У меня здесь свой бизнес. Стольким пришлось заплатить, стольких задобрить…

– Сто фунтов в месяц.

– Ч…что?!

– Твоё жалованье будет сто фунтов в месяц.

– А что за работа?

– Сопровождать послов за границей. Телохранителем. Решай быстро. Лошадь есть? Решишь – догоняй. И возьми вот…

И Филипп бросил онемевшему бойцу его кошель с золотом.

Когда выезжали с ярмарочной площади, до них долетел режущий уши отчаянный вопль:

– Не броса-ай!!

А спустя полминуты их догнал и пристроился рядом ещё один всадник.

БИТВА В ЦИЛИНДРЕ 

Бросил своего толстяка? – спросил, не поворачивая головы, Филипп.

– Да чёрт с ним, – отмахнулся Стейк, раскрасневшийся и очень довольный. – Я за такие деньги родную маму брошу!

– Ну, этого делать не придётся. А вот мчаться придётся галопом. Ты как в седле держишься?

– Вполне. Не беспокойтесь, мой господин. А для чего – галопом?

– Четверо головорезов убили хорошего человека. Мы их преследуем. Известие я только что получил – куда они двинулись. Поспешим – застанем в дороге. А не успеем – придётся выкуривать их из монастыря.

– Убийцы – прячутся в монастыре?!

– Так ведь там не знают…

Всю ночь мчались внамёт, лишь изредка переходя на шаг – чтобы остудить лошадей. Под утро, в рассветном мареве проступили впереди контуры трёх огромных скалистых гор. На средней, казавшейся чуть ниже соседних, угадывались коробочки и башни старой, и, казалось, заброшенной крепости.

– Не успели, – заметил Филипп. – Они уже там. И, обращаясь к Джеку, спросил: – Ты их запомнил? Сможешь узнать?

– Узнаю.

– Хорошо. Оружие не потребуется. Думаю – Вьюн тоже там, и о нас уже знают.

Ещё час, медленным шагом, щадя лошадей, добирались до главных ворот. Казавшаяся издали игрушечной, крепость на деле была целым маленьким городом. Помимо главных ворот проехали ещё две арки, три дворика и небольшую площадь, окаймлённую по периметру земляным невысоким бруствером с плотно высаженными на нём цветами. Обогнули круглую высокую башню, в которой совершенно не было ни дверей, ни бойниц. За ней открылся конюшенный двор и тёплые крытые стойла. Десятка два лошадей, находившиеся в отгороженных деревянными бортиками выгулах, были красоты и породы необычайной. 

– Богатый монастырь, – сказал уважительно Стейк.

– Нет, – возразил не очень понятно Филипп. – Здесь забывают о том, что такое богатство.

Выбежали конюхи, приняли лошадей.

– Иди за мной, – сказал на ухо Джеку Филипп.

И они двинулись быстрым шагом по каким-то дворовым помещениям с навесами и без них, которые как-то незаметно превратились в комнаты и коридоры.

– Здесь, – шепнул Филипп, когда добрались до маленького, с каменными стенами, зала. – Спрячься и затаись.

Сбоку, в стене, была ниша, шагов пять в ширину и два в глубину, отделённая от зала длинной, в пять тех же шагов, решёткой. В решётке была такая же, из толстых кованых прутьев дверца. Джек послушно шагнул в неё, и она, лязгнув защёлкой-замком, за его спиной затворилась. А Филипп после этого просто повернулся и вышел.

“Тут что-то не так”, – кольнула Джека неприятная мысль. И она всё более укреплялась, по мере того, как шёл час за часом. Он внимательно обследовал камеру – которая именно таковой и оказалась, с узким каменным лежаком вдоль стены и отверстием в полу, в уголке, прикрытым толстой деревянной крышкой с деревянной же ручкой. Дверца и замок выглядели надёжными, сработанными умело и тщательно. Он хорошо это рассмотрел – в свете расположенных в двух углах зала масляных пузатых светильников.

Про него как будто забыли. За стенами, можно было с уверенностью сказать, прошли уже и утро, и день, и вечер.

Наверное, там, в большом, оставшемся за стенами мире, была глубокая ночь, когда дверь вдруг резко раскрылась, гулко ударившись о пристенок, и в залу вбежал человек. Джек обмер. Человек, по виду – крестьянин, лет сорока, здоровый и крепкий, был в разодранной, свисающей клочьями одежде. Глаза его сверкали безумием. У него на плечах, перебросив ноги на его грудь, сидела юная девушка – синеглазая, с распущенными светлыми волосами. До пояса её закрывала – впрочем, не очень успешно – шёлковая белая мужская рубаха с распахнутым воротом. Ниже были мужские же панталоны, заправленные в длинные кожаные сапоги со шпорами. В руке у девушки ярко пылал факел.

– Их-ха-а!! – пьяно прокричала она. – Не туда заехали! – и качнула ногой.

Человек под ней захрипел и, быстро развернувшись, побежал назад, и девушка ловко и хищно склонилась набок, минуя дверную притолоку. Прошёл ещё час. У Джека перед глазами качалось недавно увиденное: живот и бока человека-лошади, покрытые кровью и короткими зубчатыми ранами – следами от шпор.

Джек сидел на краю лежака, прерывисто и часто дыша. Голова странно кружилась. Вдруг перед глазами мелькнуло видение: Генрих, теперь уже мёртвый сын его хозяев, целует эту самую девушку – нежно, трепетно, с обожанием. Джек даже вздрогнул. А после этого дверь в зальчик снова открылась, и вошли двое, незнакомые, со странной ношей.

– Пытался решётку открыть? – спросил один, не обращая внимания на Джека.

– Дважды обследовал, – ответил второй, – но открыть не пытался.

– И ты всё время наблюдал, никуда не отлучался?

– Как можно! Могу рассказать по часам – что он делал. Хотя – и не делал почти ничего. Сидел, ждал.

– Нервы крепкие. Это похвально. У него, по-моему, будет шанс.

И после этого сказал уже Джеку:

– Сейчас ты поешь. Но сначала мы должны тебя обыскать. Повернись спиной и просунь руки через решётку. Свяжем, чтобы всё было спокойно.

– Рук не дам, – спокойно ответил Джек.

– Я так и думал, – так же спокойно сказал собеседник и кивнул пришедшему с ним.

Тот поднял длинную металлическую трубу, на одном конце которой были две рукоятки, разведённые в стороны на манер портновских ножниц, а на другом – натёртая воском верёвка, выползающая в виде петли. Просунув трубу сквозь решётку, её владелец быстро и точно набросил петлю на шею Джеку и, дёрнув к себе, затянул. Потом легонько сжал рукоятки “ножниц”. Петля сдавила шею. Джек задохнулся и побагровел. Петленосец подтащил его к самой решётке и стал держать, а второй тем временем отпер замок, вошёл внутрь камеры и, завернув руки Джека за спину, крепко их связал. Обыскал, забрав всё – даже костяную, со сломанным зубом, расчёску. После этого внёс за решётку два кувшина, корзину с едой и толстый, скрученный в тубу соломенный мат. Вышел, запер дверцу. Сказал равнодушно напарнику:

– Всё. Отпускай.

Тот разъял ножницы, высвободил шею пленника из петли.

– Ну а теперь – чтобы поесть – нужно развязать руки. Так что повернись-ка спиной, и руки в решётку просунь. Если хочешь.

Джек, недобро усмехнувшись, выполнил требуемое. Его развязали – и неторопливо ушли. Он, потирая запястья, открыл корзину. Присвистнул: “Меня что тут, откармливать взялись, как поросёнка?” Еды было – на четверых, и довольно изысканной. То же в кувшинах – в одном – вода, во втором – прекрасное, дорогое вино. “Хорошо живут”.

– Эй! – неожиданно для самого себя крикнул Джек в полумрак зала. – А где Филипп?

– Какой он тебе Филипп, бродяга! – тотчас откликнулся слегка отдалённый голос невидимого человека.

“Это тот, что с петлёй…”

– Слушай, а куда я попал? – спросил Джек наудачу.

Но голос больше не отвечал. Джек плотно поел, угостился вином. Раскатал на лежаке соломенную тубу, лёг и вытянулся.

Так прошли дня два или три. После этого, связав снова руки, его перевели в открытый, с высокими стенами, дворик.

– Здесь будешь жить два дня, – сказал уже знакомый ему носитель петли. – Это чтобы не затёк, сидя на одном месте. Разомни руки, ноги. Они скоро понадобятся тебе, поверь.

Джек поверил. Он целыми часами старательно бегал вдоль стен, приседал, размахивал руками. Всей грудью вдыхал прохладный и чистый осенний воздух. “Пока ясно только одно”, – думал он. – “Здесь не шутят”.

А через два дня он узнал, насколько здесь не шутили.

Был полдень, – не солнечный, но и без непогоды. Джека, снова связав руки, привели внутрь башни – идеально круглой, высокой, без крыши, и внутри – совершенно пустой. Но, как стало видно, это был не просто цилиндр, выложенный из камня, хотя и очень большой. Башня напоминала скорее кусок сыра, выеденного изнутри. В ней, по окружности, было множество чернеющих проёмов и нор, – то прямоугольных, то овальных. На высоте в три примерно роста внутренним кольцом по башне шёл балкон. С этого балкона была спущена верёвочная петля, которую надели Джеку на шею и вздёрнули вверх – до первого лёгкого натяжения. Руки же развязали. Он стоял и смотрел, как одного за другим в башню вводили людей, и так же, как его, пристраивали в петлю. “Десять”, – машинально сосчитал Джек, – и вздрогнул: последним привели ярмарочного кулачного бойца. “Вот тебе и работа посольским телохранителем”, – подумал Джек. – “Как, очевидно, и помощь в поимке убийц Генриха”.

Когда все десятеро разместились на верёвочках под балконом, в центр двора вышел знакомый Джеку носитель петли.

– Это – оружие! – громко выкрикнул он и топнул ногой.

Действительно, у ног его небольшой кучкой было свалено оружие – шпаги, сабли, вертикально насаженные на древки косы, топоры, протазаны, железные – с шипами – шары на цепях.

– Как только верёвки отпустят – первый, кто добежит, – будет с оружием. Это, как вы понимаете, очевидное преимущество. Но тех, кто бегает медленно, мы уравняли в правах. Они могут шмыгнуть в ближайшую дверцу и спрятаться в лабиринте – он расположен кольцом между внешней стеной башни и внутренней. Но там не будет оружия. Там на их стороне будет только внезапность. Иной раз это даёт преимущество.

Какие-то люди, – Джек увидел, подняв глаза, – вышли на балкон и стали смотреть вниз.

– Там, на балконе, – продолжал петленосец, – еда и питьё. Мы спустим лестницу, и последний, кто останется жив, сможет подняться. Надеюсь, вы понимаете – только один. Тот, кто прикончит всех остальных. И на балконе его будет ждать не только еда, но свобода, богатство и власть.

В подтверждение его слов с балкона сползла длинная, прочная лестница, и петленосец полез вверх, ловко цепляясь за перекладины. Уже наверху он перегнулся через перила и крикнул вниз:

– А верёвки отпустят внезапно!

Джек увидел, как несколько человек, стоящих напротив, чуть затянули шеями петли – чтобы, когда верёвку отпустят, почувствовать это в первый же миг.

– Эй, парни! – вдруг закричал кто-то из стоявших в петле. – Вас, наверное, как и меня, сюда заманили обманом. Предлагаю – не быть овцами, покорно идущими к мяснику! Давайте спокойно разберём оружие – и влезем на балкон к этим монахам! До него невысоко, а здесь – видите – есть цепи!

– Отличное предложение! – раздался вдруг негромкий голос с балкона. – Прекрасная, умная голова. Даже жалко такую терять. (На балконе стоял какой-то старик в длинном монашеском одеянии.) Об одном только эта голова не успела подумать.

– Как цепи соединить в одну длинную? Не беспокойся, сумеем!

– Нет, не об этом. О том, что голова эта – пока ещё в петле.

Верёвка, на конце которой был кричавший, дёрнулась, натянулась, всползла вверх – немного, на фут, – и подтянула с собой задёргавшееся в воздухе тело.

– Осталось девять! – сообщили с балкона.

“Что же ты, друг”, – с какой-то животной тоской подумал Джек, – “что же ты так поспешил…”

Вдруг что-то изменилось в мире. Дрогнул, казалось, сам воздух, и Джек увидел, что к головам стоявших напротив падают, свиваясь, верёвки. Он уже знал, что станет делать в эту секунду. Он не собирался бежать к оружию, хорошо понимая, что, например, сухоногий и быстрый Стейк добежит раньше, а решил делать то, чего от него никто не ожидает: просто стоять и смотреть.

Шесть человек бросились в центр башенного двора. Один вдруг наступил на собственную верёвку и с размаху упал, а когда вставал, – от кучи оружия мелькнул в его направлении протазан и пробил ему грудь. Навылет. “Да, парни здесь собрались не простые”. Из прочих пяти один также лёг, заливая кровью оставшееся оружие; трое, схватив что успели, бросились в разные стороны – в скрытый за стеной лабиринт. А один, отпихнув ещё корчащееся тело, склонился, насовал за пояс клинков, схватил два шара на тонких цепях, раскрутил их в воздухе до гудения – и, не двигаясь с места, громко и радостно захохотал.

“Значит, главные схватки сейчас будут внутри”, – понял Джек. – “И потянутся долго, так как в темноте люди крадутся неспешно, вслушиваются”.

В лабиринте скрылись двое – с самого начала схватки, и трое – немного попозже, с оружием. Сняв с шеи верёвку, Джек сложил её в несколько полос, взял в обе руки и неспешно пошёл к человеку, вращающему боевые шары. Тот радостно ухнул, шагнул навстречу – и поспешно попятился: не стоило оставлять кучу оружия без присмотра.

– Извини меня, друг, – сказал Джек. – Мне нельзя умирать. Мне ещё убийц мистера Генриха нужно найти. Так что оставшимся в живых буду я.

– Я – забойщик быков! – шало смеясь, крикнул человек. – Я на спор быков голыми руками валил!

– Это видно, – пробормотал Джек, взмахивая верёвкой.

И это действительно было видно: выше Джека на целую голову и вдвое тяжелее, он, очевидно, обладал редкостной силой. Однако он дал себе неосознанную команду – не отходить от оружия, и Джек именно это принял в расчёт. Ещё на подходе взяв вбок, Джек ускорил шаг, а потом побежал – выписывая вокруг быковала невидимую спираль. Тот, раскрутив свои шары до невидимых дисков, закружился тоже, стараясь оставаться лицом к этому сумасшедшему, вооружённому только верёвкой. Он мог бы сбить наглеца одним из шаров, внезапно выпустив цепь из руки, – но боялся промахнуться: грозное оружие тогда перешло бы к противнику. А Джек, описав несколько быстрых кругов, в одном заранее примеченном месте вдруг резко повернул в обратную сторону. Так же резко повернулся к нему и противник – но только он, его тело, а вот шары, продолжая летать в воздухе в двух плоскостях, совершали прежнее своё движение, – и сшиблись друг с другом, и обвили цепи вокруг раскрутившего их человека, содрав с плеча кожу до заалевшей мышечной ткани. Взревев, забойщик быков упал на колено, выпустил из рук цепи и потянул из-за пояса один из клинков. В этот миг в живот ему вонзился уже окрашенный кровью протазан, за два мгновения до этого находившийся в теле наступившего на верёвку. Быковал захрипел, схватил толстое древко и выдернул прямое обоюдоострое лезвие из своего живота. Из раны хлынула кровь. Продолжая хрипеть, он повалился на спину, поднял над собой протазан – и вонзил его в грудь, в место, где билось сердце. И остался лежать, раскинув в стороны руки. Древко торчало из него вертикально – деревянной, длинной, нелепой свечой.

– Молодец, кучер! – раздался с балкона голос Филиппа. – Молодец, порадовал!

Но Джек, даже не взглянув наверх, вытянул из недрогнувшего тела протазан, аккуратно положил его рядом, отошёл и сел у стены.

Через час в одну из башенных нор пролез Стейк. Грудь и нога его были перевязаны, и на повязках расплывались два больших ярко-красных пятна.

– Всё! – крикнул Стейк, задрав голову к балкону. – Больше нет никого!

– Есть, – возразили ему. – Вон у стены кучер сидит. Двое вас, двое!

Сильно хромая, прижимая руку к груди, Стейк приблизился к Джеку.

– Ты ранен? – спросил он с надеждой.

Джек отрицательно мотнул головой и встал на ноги.

– Проклятье! – Стейк бросил на землю шпагу и длинный кинжал. – А у меня сил уже нет. Всё. Проклятый Филипп… Посольский охранник…

– Добей его, кучер! – крикнул с балкона Филипп. – И поднимайся! Насладись плодами победы!

Но Джек, подняв кверху лицо, бросил короткое:

– Нет!

И, вернувшись к стене, сел на прежнее место.

– А может, – и правильно! – послышался женский голос. – Оба ведь хороши! А, патер?

Неслышно было, что ответил её “патер”, но через минуту свесилась над краем балкона и поползла вниз длинная лестница.

– Ладно! – крикнули сверху. – Лезьте оба!

Стейк растянул рот в дикой ухмылке:

– Эх как! Ну, ещё поживём!

Джек только головой помотал – движением, наполненным тоской и досадой.

БЛЕДНЫЙ ТЭД 

Когда Джек и Стейк поднялись на балкон, там почти никого уже не было. Стоял лишь, придерживая верх лестницы, “глашатай боёв”, он же – обладатель петли.

– Браво, парни, – сказал он, помогая двоим победителям дикой схватки влезть через перила. – Хорошо поработали.

– Что теперь? – спросил повеселевший, не обращающий внимания на раны, Стейк.

– Теперь вас будут лечить, кормить. Ну и награждать.

– А чем награждать?

Петленосец, начавший было вытягивать лестницу наверх, опустил её и, махнув небрежно рукой, проговорил:

– Ладно, идём сначала к награде.

Они шли по анфиладе комнат и комнаток и просторных, с каминами, залов. Миновали обширную кухню. В ней суетились с полдюжины поваров, горел огонь, трещало масло на сковородах, летел пух с обдираемой птицы. Здесь провожатый остановился.

– В любое время, – сказал он, широким жестом обводя закопчённое помещение, – можете прийти и съесть всё, что увидите и пожелаете. Можете заказать себе блюдо – любой повар по первому вашему слову оставит свои дела для того, чтобы перечислить вам, в чём он мастер.

– Даже ночью? – спросил радостно Стейк.

– Даже ночью. Разбудите любого.

– И он послушается?

– Тот, кто однажды видел Бледного Тэда, не может не слушаться, – обронил непонятную фразу посерьёзневший гид.

Джек почувствовал вдруг призрачное прикосновение некоей опасности и хотел уже расспросить поподробнее о том, кто этот Тэд, но Стейк опередил его:

– А если, скажем, вина?

– Пей, сколько влезет, – ответствовал гид. – Здесь нет запрета – тем более что ты сам, если хочешь пожить, пить много не будешь.

– Это почему же?

– Сейчас и узнаешь.

Они прошли дальше и попали в большой зал с высокими окнами из цветного стекла. Горел яркий огонь во встроенных в две стены громадных каминах, а вдоль двух других стен стояли несколько десятков кроватей. На четырёх из них сидели, занимаясь какими-то пустячными делами, серьёзного вида люди.

– Это что, новенькие? – спросил один из них. – Почему сразу два?

– В сегодняшней схватке, – пояснил для всех словоохотливый гид, – вышло два победителя. Так что в предстоящем вам состязании будет не десять человек, а одиннадцать. Так решено.

– А вы что же, – спросил озадаченно Стейк, – все – победители в потехе вроде той, что была сегодня у нас?

– Именно, мой временный друг! – со снисходительной весёлостью знающего человека ответил ему один из сидящих. – Каждый из нас укокошил девятерых несчастливчиков. И скоро из нас всех точно так же останется только один. Это мудро, что нас собрали жить в одном месте: друг к другу присматриваемся. Потому что в предстоящей охоте нужно будет не только бить и резать противника, но и знать – кого, как и чем.

– Но и нового ничего в этом нет, – ответил ему сидевший рядом. – Ещё в Древнем Риме гладиаторов селили совместно, – они, изучив уловки друг друга, бились в полную силу, исключая случайность в победах.

Петленосец оглянулся на пришедших с ним и сказал:

– Занимайте любые кровати из тех, что свободны. Хотите – поближе к камину, хотите – поближе к окну. Но сначала отправимся взглянуть на награду.

Но Джек, перед тем, как последовать за ним, шагнул к сидящим “гладиаторам” и спросил:

– И вы что же, смирились с тем, что вас сюда заманили обманом и заставляют резать друг друга?

– Ты тоже смиришься, мой временный друг. Две вещи заставят тебя: Бледный Тэд и зал номер девять.

– Что же это такое?

– Так тебя ведь туда и ведут! Поспеши – и увидишь.

Джек догнал уже удалившихся спутников и пошёл вместе с ними по длинному подземному коридору. Он имел небольшой уклон вниз, и навстречу идущим, над их головами, вдоль округлого каменного свода катился, устремляясь наверх, дым от горящих вдоль стен факелов.

– Это – зал номер девять, – сказал гид, распахнув высокую дверь.

Зал являл собой огромное, бесконечное, с колоннами, помещение, заставленное и рядами, и отдельно стоящими железными клетками. Сквозь их нечастые прутья было видно, что внутри находятся люди – самого разного возраста и положения, – от крестьянских мальчиков и девочек до бородатых степенных купцов и дам в богатых одеждах.

– Вот, – сказал гид, – ваше имущество. Доставайте из клеток любого – или любую, и берите в свою полную власть. Можно заставить петь вам весёлые песенки, можно использовать в виде чучела для отработки ударов шпагой, а можно… впрочем – можно всё, что вы только способны придумать. Хоть срежьте с них кожу или сожрите живьём.

Он поднял вверх палец и добавил:

– Вот, кстати, и о еде.

Он взял одну из стоящих вприклон к колонне палку с петлёй, открыл одну из решёток, выловил рыжеволосого, со слезящимися глазами подростка и, сдавливая ему шею, повёл дальше, сквозь зал. Оторопевший Джек двинулся следом. Поковылял и Стейк, поглядывая сквозь решётки на пленников.

Вошли в боковую дверцу и оказались в квадратной комнате, угол которой был отгорожен опять же решёткой. “Как у них много железа”, – подумал Джек. – “Наверное, есть своя кузня”. И вздрогнул: из тёмной глубины угла к решётке вышло страшное существо. Вроде бы и человек – но на голову выше любого человека, с длинными, костистыми руками и ногами и очень белой кожей. Одежды на существе не было.

– Хохх! – произнесло существо и вытянуло, просунув сквозь решётку худые, но, видимо, очень цепкие руки.

Ногти на его пальцах были нестрижены, темны, загибались к ладоням и очень походили на когти животного.

– А он человек? – передёрнув плечами, спросил Джек.

– Тэд-то? О, да. Был мелким воришкой, потом сторожем и охранником у фальшивомонетчиков. Потом – и убийцей. Получил пожизненную каторгу, подговорил трёх товарищей – и сбежал. Много дней шёл по лесу и одного за другим ел этих самых товарищей. Был пойман, да патер его перекупил. Когда-то он по своей воле стал людоедом, а вот теперь ничего, кроме человечьего мяса, не получает.

И после этих слов рассказчик дёрнул палку с петлёй, заставив торопливо шагнуть плачущего подростка, и, примерившись, подтолкнул его к решётке и к вытянутым бледным рукам. Руки тотчас схватили мальчишку, подтянули и с силой прижали к железным прутьям, и из-за решётки рванулся вдруг дикий и радостный вой. Подросток отчаянно закричал, а высокий скелет, обтянутый бледной кожей, склонился и стал жевать.

– Тэд хорош тем, – не смущаясь дикой картиной, снимая ненужную больше петлю, сказал страшный повар, – что он может есть, даже когда вовсе не голоден. Грызёт любого, кого приведут. А ведут сюда тех, кто в чём-нибудь провинился – восстал против порядков нашего монастыря или попытался бежать. Это понятно?

Джек, сжав кулаки, шагнул торопливо к двери, сдерживая мучительный приступ рвоты. Стейк же уважительно пробормотал:

– Да, сила…

– Ладно! – хлопнув его по плечу, вскричал гид. – Покажу уж вам то, что получит победитель среди победителей!

Он повёл двоих спутников дальше, и в какие-то двери стучал – и ему открывали, а какие-то отпирал сам, ключами. Вошли в ещё одно подземное помещение. Здесь, вдоль стены, стоял длинный ряд сундуков, наполненных монетами – золотыми, серебряными, медными. Длинный, нескончаемый ряд. Над ним ещё тянулся наклонный прилавок, в котором монеты были уложены в ровные частые столбики – приблизительно по сто штук.

– Не считаны! – объявил провожатый. – Дверь со стороны жилых башен не запирается. Любой, кто захочет, в любое время может прийти и набрать золота столько, сколько в силах поднять.

– Не может быть! – прошептал поражённый увиденным Стейк.

– Неужели? – иронично возразил ему гид. – Но вот скажи: зачем тебе, например, нужны деньги? Ну, вкусно есть, мягко спать, иметь женщин-красавиц? Но всего этого здесь в изобилии. Власть? Рисковая мужская потеха? Бери, сколько хочешь, иди в города, набирай себе шайку – и властвуй, и потешайся.

– Но ведь… растащат! – не верил ему Стейк.

– Разве? Ну вот много у тебя денег. Очень много. Где ты их станешь хранить, чтобы никто не обнаружил и не украл? Где ты найдёшь место более надёжное, чем вот этот подвал? Здесь они доступны тебе в любое мгновение и здесь они – все твои.

– Вот это да-а, – прошептал Стейк. – А когда можно будет перейти в эти жилые башни?

– Когда останешься жив после схватки с девятью непростыми бойцами, – сообщил ему гид и, взглянув на угрюмо молчащего Джека, поправился: – С десятью.

Вернувшись в спальный, с цветными окнами, зал, Джек и Стейк сели на незанятые кровати.

– Нет! – вскочил вдруг кулачный боец. – Рассиживаться нельзя! Ты, друг, как хочешь – а я иду упражняться!

И, хромая, ушёл. Джек лёг на спину, закрыл в изнеможении глаза. Твердил мысленно короткую фразу: “Проклятое место… Проклятое место…” Его позвали обедать – он не шевелился.

– Пусть лежит, – бросил кто-то рассудительным тоном. – Человек, павший духом, – “прекрасный” противник.

Однако через час-полтора Джек поднялся. Он, поплутав по извилистым коридорам, вышел к башне. Внизу, на ристалище, хромающий Стейк отрабатывал выпады шпагой. Чучелом ему служил приведённый из девятого зала крестьянин – крепкий, здоровый, но шпаги – очевидно – не видевший никогда. Он уже был залит кровью, но отчаянно сопротивлялся, размахивая шпагой, как палкой. У стены, на земле, сидели ещё четверо связанных пленников: Стейк решил тренироваться всерьёз.

Джек перелез через перила, спустился по лестнице.

– Пришёл поработать? – дружелюбно окликнул его Стейк. – Хочешь, бери одного. Безопасно, они почти ничего не умеют.

Но Джек, помотав головой, взял факел и полез внутрь лабиринта – туда, где в полдень произошли невидимые им страшные схватки. Тела ещё не убрали, и в ярком свете факела Джек хорошо разглядел, как шли и чем заканчивались поединки, кто и где делал засады и что стало с теми, кто их не сразу заметил.

Вдруг внимание его привлекли ноги лежащего возле маленькой лестницы трупа, вернее, не сами ноги, а башмаки, в которые они были обуты. Каблук одного из них был слегка свёрнут на сторону. Джек присел и тронул этот каблук. Он повернулся, вращаясь на невидимой шпильке, и в серёдке его открылось пустое пространство. В выдолбленной умелой рукой сапожника узкой канавке лежал обломок бритвы – исключительно острый, в полпальца длиной. Джек торопливо поменялся с умершим обувью. “Проклятое место. Готовым нужно быть ко всему”.

Прошло три дня. Будущих смертных соперников было теперь уже девятеро, и всё меньше кроватей оставалось незанятыми.

В один из вечеров пришёл, пританцовывая, слегка пьяный гид и поманил Джека с собой.

– У тебя сейчас будет экзамен, – сообщил он, по-приятельски подмигнув. – Ты Филиппу понравился. И если вдруг окажется, что ты сносно стреляешь из пистолета, то тебя от предстоящего поединка освободят.

– О-о-ох как гаду везёт!! – простонал с болью в голосе Стейк.

А Джека привели в длинное помещение, где на полу белыми полосами были отмечены ярды, а у дальней, торцовой стены стояли мишени – четыре квадрата, сколоченные из досок, и два столба – очевидно, чтобы привязывать к ним людей. Неподалёку от входа, вплотную к стене стоял полукруглый стол, на котором расположилась длинная деревянная стойка с двенадцатью пистолетами. Над столешницей висела картина, изображающая дуэлянтов в лесу. Рядом был шкафчик с порохом, пулями, шомполами, запасными курковыми кремнями, войлоком для пыжей.

Гид целый час показывал, как заряжать пистолет, как правильно целиться, сыпать порох на полку, нажимать на курок. Потом он ушёл, поручив Джеку зарядить пулями все двенадцать пистолетов. Тот, старательно отмеряя порох и вкатывая тяжёлые крупные пули, за полчаса зарядил.

В коридоре послышался шум многочисленных шагов, и в тир вошли и старый монах, и Филипп, и голубоглазая девушка, и некто Вьюн, и ещё кто-то, и невысокий, но благообразный молодой человек с очень приятным, почти женским голосом. С ними были двое несчастных из девятого зала, и их, пока Джек нерешительно кланялся, провели к дальней стене и привязали к столбам.

– Пари – попаду в левый глаз, – сообщил обладатель приятного голоса.

– Принимаю пари! – откликнулась девушка. – На живую добычу по указанию!

– Согласен! – ответствовал сладкоголосый.

Они все были шагах в пяти от Джека, болтали, смеялись, а он, повернувшись к столику, вперил невидящий взгляд в стойку с заряженными только что пистолетами. “Все звери здесь”, – думал он торопливо, – “все главные звери. Их шесть человек, а у меня пистолетов – двенадцать. В пяти шагах не попасть – невозможно. Положить их здесь в шесть выстрелов, потом освободить всех в девятом зале, вооружить… Можно, можно уничтожить проклятое место!”

Порох на полках был свежий, и курки взведены.

“Иначе – нельзя”, – сказал себе Джек и, взяв из стойки два пистолета, развернул их в сторону весёлой компании.

О! – сказал удивлённо Филипп. – Ты что это?

А Джек один пистолет направил ему прямо в грудь, а второй – в грудь того, кто стоял ближе, и нажал на курки. Грохот и дым наполнили тир, а Джек, бросив разряженные пистолеты на пол, стал выхватывать из стойки по одному – и, быстро прицеливаясь, стрелять.

Но, сделав шесть выстрелов, он обмер: все, в кого он стрелял, стояли и продолжали смеяться. “Не может быть!” – пронеслось у него в голове. “Порох надёжный, я же бил по мишеням. Пули, пули – сам вкатывал!” Вдруг на шею его пала и слегка затянулась верёвочная петля.

– А ты смелый! – сказал за спиной петленосец.

– Да, только глупый, – добавил Филипп, подходя к столу с пистолетами.

Он нажал невидимый рычажок – и картина с двумя дуэлянтами поднялась над столом, открыв сквозной проём в этой стене. Стало видно, что стол был не полукруглым – а полностью круглым, к тому же – вращающимся на оси. Филипп повернул – и стол, крутясь, привёз к нему стоящую на второй своей половине точно такую же стойку с точно такими же пистолетами.

– Вот – те, что ты зарядил, – сообщил Джеку Филипп и, взяв один пистолет, резко повернулся, вскинул руку и, почти не целясь, выстрелил по направлению к дальней стене.

Там, вдали, у столбов вздрогнул и сник один из привязанных. А Джеку уже вязали за спину руки – и он понимал, что любое сопротивление сейчас бессмысленно, так как петля надёжно, с точным расчётом то затягивалась, то ослабевала на шее.

– К Тэду его, – сказал гиду Филипп, и палка с петлёй повлекла Джека – точно так же, как рыжего слезливого мальчика.

“Не знал, что такая страшная будет смерть”, – думал Джек, двигаясь по коридорам. – “Прими, Господи, пострадавшую душу…”

Они пришли к знакомой двери, вошли в помещение, и от решётки долетело зловещее “хохх!” Но гид не стал подталкивать Джека к бледному людоеду. Усадив его на деревянную лавку, он связал ему ещё и ноги – и снял петлю.

– Посиди, – сказал он молчащему Джеку, – поживи ещё десять минут. Сейчас они постреляют – потом придут посмотреть. Ты всё-таки смельчак редкий. Откровенно скажу – Филиппу тебя даже жаль.

И вышел, замкнув за собой дверь.

– Хохх! – произнёс за решёткой гигантский скелет.

– Ты даже говорить-то по-человечески разучился, – заметил ему связанный Джек.

Скелет начал что-то неразборчиво бормотать, но Джек не слушал его. Он сполз на пол и, согнув ноги, протянул связанные в запястьях руки под коленями, переведя их со спины на живот. Потом торопливо сдвинул каблук и достал обломок бритвы. Сжал его в зубах и за пару минут срезал верёвки. Встал, распрямился. Походил по комнате, растирая запястья и щиколотки. Сжал бритву в пальцах, встал перед решёткой. Произнёс, задрав голову вверх:

– Не получилось убить тех зверей – так освобожу мир хоть от тебя. Сколько людей минует эта злая судьба!

Он медленно приблизился к клетке, и существо, радостно ухнув, вытянуло руки и вцепилось в него железными пальцами.

– Я так и думал, – прошептал Джек и, подняв бритву, резко и с силой ударил остриём по запястью громадной костлявой руки.

Взвизгнув негромко, Тэд отдёрнул руку и затряс ею, словно его укусила пойманная крыса. Но вторая рука продолжала держать Джека, и он, прошептав: “Молодец!”, – рассёк и второе запястье. Теперь Тэд уже визгливо орал, и как бы ответом ему послышались встревоженные голоса и скрежет ключа в замке. Дверь распахнулась – и через секунду прогремел выстрел. Тяжёлая пуля пробила Джеку грудь, сердце, спину и глухо ударила в камень противоположной стены. Переступив через упавшего кучера, Филипп бросился к решётке, зло бормоча:

– Ах, гад, какое имущество нам испортил!

Была стремительная суета, и Тэда ловили палкой с петлёй – чтобы связать и отдать доктору, и накладывали перетяжки на вены – но Джек ничего этого уже не видел. Он медленно шёл по длинному светлому коридору куда-то в невыразимо радостное, блаженное место, а сзади перекликались два призрачных голоса:

« – Он же убийца! Почему ты не отправляешь его в нижний мир?

– Убийство было не из непрощаемых. Это был поединок.

– Но отчего же – в мир светлый? Он же не праведник!

– Туда влечёт его душу им сделанный Выбор. В страшный час он думал только о том, как избавить людей от страданий. Не его вина, что он оказался не столь умелым, как те, против кого он восстал.»

Джек шёл по своей светлой тропе и в конце её услыхал ещё один голос:

– Меня не пустили туда! Попроси за меня, Джек!

– Генрих?! – воскликнул изумлённый кучер. – Но как же…

И всё исчезло.

Тело Джека не просто похоронили. Его сожгли на костре, а кости собрали в серую кучку и закопали в дальнем дворе, специально предназначенном для таких дел. Где именно это место – сейчас не знает никто.

ГЛАВА 8.ТРАКТИР “ТРИ НОГИ”

В этом месте я решил прервать рассказы мастера Йорге. Решение было непростым, если учесть, что дальнейшие события и открываемые мастером тайны поражают воображение. Но одно из правил написания книг требует, чтобы сюжет развивался стремительно, без длительных отступлений. Поэтому я начинаю восьмую главу изложением событий, происшедших в Адоре и на плантациях Джованьолли. События же, связанные с мастером Йорге предполагаю изложить в следующей книге, и насколько возможно подробно. Это уместно ещё и потому, что я сам с ним встречался и говорил.

ПРИШЕЛЕЦ 

На пути к Мадагаскару Бэнсон дважды менял корабли. Каждый из них был скоростным клипером, перевозившим почту. Два – под британским флагом, один – под голландским. Однако Бэнсон, присмотревшись, отметил, что корабли были почтовыми только для виду. Они хотя и перевозили почту, на самом же деле были тремя камушками в невидимой огромной мозаике. И для этой “мозаики” они и делали основную работу. “Харон”, на котором остался мастер Йорге, вёз куда-то Пёсьего папу, его слуг и ещё десятка два “нехороших” людей. “Скат” вёз неизвестно куда и откуда чью-то огромную библиотеку. А третий клипер, “Марлин”, и вся его команда имели одну лишь, и очень ясную цель: доставить на восточный берег Мадагаскара человека по имени Бэнсон. Задача была, мягко говоря, необычной, но никто в команде не проявил и тени недоумения. Было понятно, что воля того, кто отправил их в это странное плавание, являлась непререкаемой.

Шлюпка “Марлина”, высадив могучего, в шрамах, легко одетого пассажира на берег, возвращалась обратно, а Бэнсон всё стоял и смотрел ей вслед, пока и она, а затем и клипер не растаяли в синем мареве южного горизонта.

“Прекрасный тип корабля, – вспомнил Бэнсон пояснения Йорге, – для тайных дел. Почтовый клипер – самое быстроходное судно. К тому же пираты не топят почтовые корабли, хорошо понимая, что та деловая переписка, которую возят в своих трюмах почтовики, и посылает им время от времени торговые богатые парусники”.

Бэнсон постоял ещё немного, настраиваясь на поход в одиночестве, затем поднял с земли свою ношу – крест на длинном шесте, арбалет, небольшой дорожный мешок и, вскарабкавшись по камням на гребень высокого берега, двинулся к плотной стене близко стоящего зелёного леса.

Хорошо усвоив уроки мастера Альбы, Бэнсон, дойдя до ближайшего дерева, сел под ним, опершись спиной о ствол, и замер. Он знал, что человек, не сумевший мысленно “поговорить” с лесом, сродниться с ним, а торопливо шагающий, влекомый своими маленькими и чуждыми лесу страстями, рано или поздно попадёт в беду.

Он сидел, не видя, но зная, что на него уставлены сотни крохотных глазок, ушек и усиков замолкших с его появлением разнообразных существ. Но этот большой двуногий пришелец не шумел, не гнался ни за кем, не топал, с шумом продираясь сквозь заросли, – а значит, был не опасным.

Когда Бэнсон понял, что, даже закрыв глаза, может сказать, – какие деревья стоят рядом с ним, какой формы листья на окружающих его растениях, – он облегчённо вздохнул и медленно встал на ноги. Он отчётливо слышал лесной маленький мир, в который вошёл. Слышал, что он наполнен голосами и шорохами, – и чувствовал также, что никто не бежит от него прочь, разнося во все стороны тревогу и напряжение. Вспомнив направление, которое указали ему на корабле, он пошёл сквозь густой влажный лес, совершенно скрывающий небо.

Шаг его был размеренным, мягким и неторопливым. Он вдруг поймал себя на мысли, что думает о чём-то далёком, своём, поднятом из глубин памяти, а ноги и тело его, встречая препятствия, преодолевают их легко и свободно, действуя как бы по своей воле. И усталости нет, и тревоги за правильность направления, – хотя минуло часа четыре, не меньше.

Вдруг лес стал редеть, – и вот уже впереди блеснуло синим: он вышел к бухте Адора.

– Вот, – сказал Бэнсон вполголоса, – здесь недавно был Том.

Как и требовалось в такой ситуации, Бэнсон разделил оружие: топор оставил при себе, а ящик с арбалетом уложил под приметный куст и засыпал ворохом листьев. Потом сел на краю обрыва, свесив вниз ноги, и стал смотреть на раскинувшийся внизу город пиратов. Он развязал мешок, достал кусок пресного хлеба и стал жевать.

Бэнсон не был способен к анализу деталей так, как мастер Альба, но спустя время всё-таки обратил внимание на одно обстоятельство, на которое Готлиб Глаз, например, если был в этот миг рядом с ним, указал бы в первую очередь. Этим обстоятельством было то, что ни у одного из пиратов, расхаживающих на берегу, не было порохового оружия. Ни ружья, ни мушкета, ни самого завалящего пистоля. А вот у тех, кто был на палубах кораблей – Бэнсон специально всмотрелся, сузив глаза, – такое оружие было. “Значит, на берегу стрельбы можно не опасаться”.

В зарослях неподалёку послышался шорох: какой-то зверёк просунул мордочку между веток и замер. Бэнсон негромко свистнул и, набрав в ладонь хлебных крошек, осторожно метнул в его сторону, но зверёк шмыгнул назад в заросли.

– Глупыш, – сказал Носорог добродушно, – поужинали бы вместе.

Он сидел, невсерьёз досадуя, что ужин в компании не состоялся, и не знал, что его поступок в эту секунду значил для него очень много. Ходить по лесу он научился, – сейчас это был не тот Бэнсон, который, топая по тропинке в окрестностях Бристоля, давал о себе знать всем на милю вокруг. Но вот чувствовать чей-то таящийся взгляд он ещё не умел. Лишь впоследствии он узнал, что в этот момент в спину ему смотрели четыре внимательных глаза. В зарослях, почти вплотную к нему стояли двое чернокожих мужчин-африканцев. У одного из них был достаточно новый мушкет, у второго – длинная палка, к которой был примотан четырёхгранный остро заточенный шип. После того, как сидящий на краю обрыва поделился хлебом со случайным зверьком, африканцы переглянулись, – один отрицательно качнул головой, – и, невесомо переступив, подались назад, и в полном безмолвии скрылись.

ПАРИ 

Сидя на вершине скалы, Бэнсон старательно изучал шевелящийся внизу город. Особенно внимательно он следил за строением, в которое наиболее часто заходили пираты. Не было сомнений в том, что строение это служило трактиром, – ещё и потому, что на заднем дворе его темнел длинный ряд винных бочек. Первым пунктом своего визита в Адор Бэнсон наметил именно это строение. Он рассчитывал прийти туда в то время, пока город спит, успеть “вжиться” в него, привыкнуть к пиратским обычаям и манерам.

Расчёт оказался верным. Пиратов в трактире было не больше десятка. Они лишь проводили массивную фигуру вошедшего насторожёнными взглядами и вернулись к своим пивным кружкам. Бэнсон прошёл в дальний угол, сел за свободный столик – спиной к стене, лицом – к центру трактира. Сел, поставил в угол рядом с собой длинный шест с окрестованным чёрным квадратом. Затих. Стал смотреть, слушать.

– Эй, Три Ноги! – крикнул вдруг кто-то из пиратов, и Бэнсон понял, что приглядываются и к нему: – Три Ноги! У тебя новый обжора!

За перегородкой, находящейся позади трактирной стойки, послышался стук – как если бы кто-то быстро стучал в закрытую деревянную дверь, и в трактирный зал выбежал и торопливо направился к Бэнсону бывалый, с могучими плечами пират на двух деревянных ногах и с добавочным костылём под мышкой. Он подбежал к столу, поправил фитиль масляного светильника, наклонился к Бэнсону. Спросил с отчетливым испанским акцентом:

– Оружие есть?

Секунду-другую помолчал и, не дождавшись ответа, спросил снова:

– Ты здесь первый раз? Я тебя раньше не видел. (Угрюмый посетитель молчал.)

– Ужинать будешь? – Посетитель кивнул.

– А деньги? Деньги у тебя есть?

Бэнсон цепким взглядом поймал, как несколько пиратов перестали жевать и, не поворачивая в его сторону голов, явно ожидали ответа. В этот миг одному из сидящих за их столом вздумалось захохотать, и сидящий напротив швырнул в его распахнутый рот кусок какой-то еды. Хохот прервался. Сделано было умело, сноровисто и почти незаметно. Бэнсон понял, что ответ его для гуляющей компании весьма интересен, и отрицательно повёл головой.

– Нет денег? – ничуть не огорчившись, уточнил Три Ноги. – Тогда будешь есть в долг. Но это стоит вдвое дороже.

Бэнсон, соглашаясь, кивнул. Трактирщик обрадованно переступил на одном месте, стукнув в пол костылём, словно лошадь копытом, и продолжил бубнить с резким испанским акцентом:

– Полный обед стоит полпиастра. Но ты берёшь в долг, и поэтому он будет стоить пиастр. Но ты большой человек, ты великан. Одного обеда тебе будет мало. Так что я дам тебе два обеда по полпиастра, и плюс столько же – проценты за долг, и ещё на полпиастра вина, – так что ты мне будешь должен три пиастра.

Бэнсон снова кивнул, и обрадованный Три Ноги убежал, выбивая весёлую дробь, за перегородку. А на смену ему явился скользнувший от кучки пиратов некто оборванный, исхудавший, с виновато-угодливым и очень подвижным лицом, – судя по всему, попрошайка.

– Друг! – задребезжал он надтреснутым, но полным мёда голосом. – Три Ноги тебя хочет бессовестно обмануть! Верь мне. Полпиастра за обед – грабительская цена. Но если даже и так, то два обеда по полпиастра – это целый пиастр. Плюс процент – это два пиастра. Плюс полпиастра вино – это два с половиной. А он назвал тебе – три! Обма-а-нывает!..

Бэнсон вдруг неожиданно для самого себя раскрыл рот и коротко и хлёстко сказал:

– Бабушку свою поучи!

Несомненно, разговор их внимательно слушали, так как после этих его слов компания ночных гуляк взорвалась неудержимым хохотом. Побирушка сник и уковылял в тёмный угол. Оттуда, перекрывая несмолкающий смех, прокричал:

– Ты хочешь надуть Три Ноги? Съесть и не заплатить? Не советую. До шлюпки не доберёшься. Ты с какого корабля?

Бэнсон снова, совершенно не думая, ляпнул:

– С затонувшего.

В компании пиратов кто-то сшиб кружку со стола на пол – так их снова бросило в хохот. А Побирушка не унимался:

– А может, ты решил с Три Ноги на руках побороться? Если победишь – за обед платить не придётся!

В это время сидящий за ближним к Бэнсону столом пират, который всё это время спал, положив голову на руки, не открывая глаз и пользуясь шумом, негромко и быстро проговорил:

– Тебя заманивают. Три Ноги ещё никто не одолел на руках. Он и трактир этот на спор выиграл.

Сказал – и умолк, как будто не просыпался, а в отдалении, как будто из погреба, послышался приближающийся деревянный стук торопливых шагов.

Приковылял, подёргивая костылём, владелец трактира. Притащил прямоугольный медный поднос, уставленный оловянной посудой. Миска с хлебом, ещё одна – с зеленью, солонка, массивная кружка, высокий, покрытый глазурью кувшин, блюдо с двумя жареными курицами и большой железный котёл-горшок с тушёными, судя по запаху, бараниной и овощами. Поднос был, очевидно, очень тяжёл, но Три Ноги нёс его в одной – свободной руке, и край подноса был стиснут его пятернёй, словно железным капканом. После недавно услышанного, Бэнсон взглянул на эту руку с большим значением. Понятно, что этот бывший пират был от рождения наделён редкостной силой. Бэнсон решил, что бороться с трактирщиком он не станет. Но тут вдруг произошло то, что заставило его передумать.

Три Ноги опустил поднос на край стола и, переставляя с него приборы на столешницу, проговорил, посматривая на стоящий в углу топор, замаскированный чёрным квадратом с белым крестом:

– Оружия нет, носишь крест. Ты, наверно, монах. Сто лет вашего брата здесь не было, и вдруг – сразу двое.

Бэнсон едва не вздрогнул, услышав такое, и замер в ожидании новых известий, но договорить Три Ноги не успел. Кто-то из гуляк поддакнул ему, насмешливо и фривольно:

– Да, монахи лет сто здесь не появлялись. То не было не было, а то на пиастр – ведро!

И вновь загремел глупый смех и смёл начисто тему такого важного разговора. Теперь Три Ноги, отсмеявшись со всеми, громко расхваливал достоинства своей кухни. “Как, – думал лихорадочно Бэнсон, – как расспросить трактирщика о монахе, не вызывая подозрений?” По меньшей мере, нужно было хотя бы не дать ему уйти. И Бэнсон решился.

– Ты, говорят, любитель на руках побороться? – спросил он трактирщика, добавив в голос высокомерия.

– Да куда мне, калеке – оживился трактирщик. – Я в пари уже десять лет не вступал. С тех пор, как мне ноги турецким ядром оторвало.

– Эй, Обжора! – поддразнивая Бэнсона, крикнул из темноты Побирушка. – Поспорь с ним на бесплатный обед!

В трактирном зале пронеслись искры азарта и напряжения. Все, прихватив кружки с вином, стали подбираться поближе.

– Испугался, – подыгрывая трактирщику, прокричал Побирушка.

Тот, как будто сдаваясь, сел за стол напротив Бэнсона.

– Ну, – сказал он, демонстративно стуча деревяшками в пол (о, я всего лишь бессильный калека!), – если гость наш так хочет…

И, завернув повыше рукав, поставил правую руку локтем на столешницу.

– Я буду судьёй, – произнёс вставший сбоку на удивление трезвый пират. – Ты согласен? – спросил он у Бэнсона.

Тот отодвинул в сторону горшок с бараниной, так же закатал рукав и выставил правую руку перед собой. Соперники медленно соединили в крест кисти, сжали пальцы. Каждый вытянул свободную руку в сторону и взялся за край стола.

– Значит, так, – сказал судья. – Начинаем по моему хлопку. С места встал – проиграл. Локоть оторвал – проиграл. Оговорите ставку пари – и начнём.

– Если я выиграю, – медленно произнёс Три Ноги, поменяв взгляд с беспомощного и добродушного на злорадный и жёсткий, – ты на три года пойдёшь ко мне в рабство.

– А если я выиграю, – в тон ему сказал Бэнсон, – ты на три года отдашь мне трактир.

Сказал – и увидел, как невесомо, почти неуловимо дрогнули веки соперника. Но тот сдержался и, повернув лицо к судье, медленно, согласно кивнул.

Бэнсон понимал, что он здесь – чужак и что его постараются обмануть, поэтому приготовил себя к любой замаскированной подлости. Так что, когда судья внезапно, без предупреждения хлопнул в ладоши (внезапно для него, но не для трактирщика, которому был явно дан тайный знак), Бэнсон встретил мощный рывок его руки своевременным резким усилием. Так что рука Обжоры вместо того, чтобы поддаться и с грохотом опуститься на доски стола, едва лишь качнулась и даже потеснила немного руку противника.

Кто-то из наблюдавших схватку пиратов изумлённо охнул: все хорошо понимали, что произошло.

– Ставлю пять пиастров, – торопливо сказал охнувший, – против двух – на Обжору.

Три Ноги снова быстро сжал и расслабил веки. Он тоже понял, что вполне может проиграть. Впервые сила его непобедимой руки наткнулась на что-то небывалое, напоминающее несокрушимую каменную стену.

– Два пиастра против пяти – на Три Ноги, – торопливо проговорил один из наблюдающих за поединком.

Однако и Бэнсон понимал, что перед ним – противник, над которым лёгкой победы не будет. Почувствовал и он сопротивление надёжной каменной кладки. И принял единственно верное решение – тратить силы только на то, чтобы выстоять, продержаться до возможной ничьей, чтобы потом пустить в дело свою левую, более сильную руку.

Прошло полчаса. Объявившие ставки пираты, ещё совсем недавно сотрясавшие воздух восхищёнными возгласами, начали недовольно ворчать.

– Они так до утра сидеть будут! – сказал кто-то судье. – Объявляй ничью!

– Ладно, – с досадой махнул тот рукой. – Ничья. – И, поймав выразительный взгляд трактирщика, прибавил, обращаясь к обступившим стол зевакам: – Может, отменим ставки?

В ответ ему полетел шквал угроз и насмешек. Даже те, кто не делал ставок, не желал лишать себя редкого зрелища.

– Ладно, – снова сдался судья. – Меняем руки!

Бэнсон и Три Ноги, отдышавшись и вытерев пот, выставили перед собой левые руки. Сцепили пальцы, замерли. Судья теперь уже не подыгрывал трактирщику. Открыто для всех развёл и с силой схлопнул ладони. Снова мышцы соперников столкнулись и закаменели. Но Бэнсон отчётливо чувствовал, что вторая рука у трактирщика, как у всех праворуких, слабее. Однако он решил выждать немного, измотать противника, чтобы с большей надёжностью использовать своё преимущество левши. И тут он – снова неожиданно для самого себя – нанёс противнику роковой, внезапный удар. Решив пошутить, он поднял глаза на прилагающего все силы трактирщика и неподражаемо искренним тоном спросил:

– Ты начал?

Кто-то из пиратов, первым оценив шутку, оглушительно захохотал, а Бэнсон почувствовал, как в дополнение к страху и неуверенности у трактирщика прибавились негодование и злость. И это раздёргало его волю и, безусловно, ещё больше ослабило. Три Ноги подыскивал подходящий, остроумный и хлёсткий ответ и отвлёк сознание от поединка. И проиграл его – не в медленной, трудной борьбе, как это бывает чаще всего у равных по силе противников, а в долю мига, поддавшись резкому внезапному натиску Обжоры.

Гулко ударила рука трактирщика о стол – теперь уже не о его собственный стол, а о принадлежащий с этой секунды проклятому гостю.

А Бэнсон подтянул к себе горшок с остывшей бараниной, взял ложку, но прежде, чем начать есть, взглянул на онемевшего, красного, покрывшегося крупными каплями пота бывшего владельца трактира и спросил:

– Тебя покормить? Полный обед – полпиастра.

Потерянный, тяжело дышащий Три Ноги начал вставать из-за стола, но Бэнсон его остановил. Пользуясь тем, что пираты отвлеклись на выплату и получение ставок, он сказал негромко трактирщику:

– Не отчаивайся. Ты ведь так же этот трактир выиграл на пари.

– Откуда ты знаешь? Ты что же, не новичок?

– Это не важно. Имеет значение только то, что мы могли бы кое о чём договориться. Расскажи мне всё про второго монаха, который объявился недавно в Адоре.

– Клянусь, я не знаю! – затряс головой Три Ноги. – Две недели назад услыхал от посетителей одну только фразу – что появился в Адоре монах. Всё!

– Очень жаль. Если что-нибудь вспомнишь или узнаешь – приходи. Я буду здесь. И не болтай лишнего.

– Это мы понимаем, – кивнул Три Ноги и, сгорбившись над своим костылём, поковылял было в сторону стойки, но бывший судья остановил его под общий хохот:

– Друг, ты перепутал. Выход – вон там!

И показал на общую дверь. Три Ноги оглянулся в дверях, взглянул вопросительно на Обжору. Тот ещё раз весомо кивнул.

– А ты что же, – подошёл к Бэнсону судья, – будешь теперь новым трактирщиком?

– Нет, – отрицательно качнул головой Бэнсон. – У меня другие дела. А здесь будет распоряжаться кто-нибудь, кто сможет стать управляющим.

– Это кто же? – поинтересовался судья.

– Откуда я знаю. Вот он, например.

И Бэнсон указал на “спящего” по соседству пирата.

– Битый Лоб? – удивился судья. – Ты что, его знаешь?

– Впервые вижу.

– Тогда почему он?

– Я так захотел.

– Уважительная причина, – одобрил судья и, похлопав спящего по плечу, позвал его к столу.

У подошедшего действительно весь лоб, от бровей до макушки, был затянут розовой – после давнего ожога – кожей.

– Ты сможешь управлять трактиром? – спросил его Бэнсон.

– Считать деньги и гонять поваров – дело нехитрое, – пожал тот плечами.

– Тогда приступай, – сказал странный чужак. – Три Ноги здесь больше не хозяин.

– А что нужно делать?

– Для начала принеси-ка всем, кто здесь есть, бесплатно по кувшину вина.

(Следующие слова Бэнсон произносил, напрягая голос, – такой рёв восторга произошёл в зале.)

– А утром сними прибитую над дверью вывеску “Три Ноги” и прибей новую.

– И как же теперь трактир будут звать?

– Неужели непонятно? “Обжора” конечно.

УРМУЛЬ 

Новый управляющий оказался смышлёным и расторопным человеком. Они негромко побеседовали за столом в углу, и через час Бэнсон знал все события, связанные с кораблём-призраком из Британии под названием “Дукат”, а так же все приключения Томаса Локка и его одетой в дорогой красный шёлк команды. Кроме того, он выяснил главное: монах в Адоре был, – вежливый и очень умный старик с молчаливым телохранителем, похожим на рыцаря с древней картины. Они скрылись у Августа в Городе и всё время куда-то посылают гонцов.

“Вот и всё, – холодея от восторга, мысленно говорил себе Бэнсон. – Патер и Филипп находятся здесь. Теперь главное – не выпустить их из Города до прибытия Альбы. Он приплывёт, как только закончит войну с Крошкой Вайером, он обещал. Разделаемся с патером – и в Багдад. Со мной арбалет и взрывные болты, – мы разнесём все стены дворца Аббасидов, но Томаса выручим. И – домой. Домой! Как там Алис?”

Ранним утром по кривым улочкам Дикого Поля прошагал высокий, могучего сложения человек. Обнажённый до пояса, в шрамах, с гладко выбритой головой. На плече у него покачивался и сверкал громадный двусторонний топор.

Человек пришёл к стене Города, выбрал место, откуда были видны ворота и платный причал, сел на выброшенный старый бочонок и стал ждать. Это был не человек даже, а охотничий пёс – сильный, опытный, умный. Он сел сторожить зверя у выхода из норы, и было понятно, что он не двинется с места, пока не дождётся добычи. Зверь был обречён.

Шёл час за часом. Бэнсон сидел неподвижно. Топор его сверкал в лучах жаркого солнца, и никто из проходящих мимо пиратов не обращался к нему с неуместным вопросом-приветствием “оружие есть?” В обед к этому месту пришёл повар, посланный Битым Лбом. Поозирался, заметил Бэнсона, подошёл, поставил у ног его большую корзину с едой и парой кувшинов. Дождавшись кивка, поплёлся обратно.

– Эй! – окликнул его хозяин трактира. – Что это там?

И кивнул в сторону высокой стены у края пристани. На этой стене, вытянувшись вдоль неё и держась за грань верхнего края самыми кончиками пальцев, висел человек. Внизу, под его ногами лизали подножье стены неторопливые волны.

– Это Урмуль.

– Кто он?

– Странный парень. Говорить не умеет. Когда сердится – кричит “ур”. Когда доволен – мурлыкает “муль”. Отсюда и имя.

– А зачем он висит?

– У него пальцы просто железные. Висит так на спор восемь склянок.

– Четыре часа?!

– Четыре часа. Вокруг него уже несколько лет кормится компания бывших пиратов. Они находят богатого новичка, затягивают его в спор на пари и поднимают ставку до бешеных сумм. На пари идут охотно, – кто из нормальных людей сможет провисеть так хоть полчаса? А Урмуль висит четыре – и выигрывает. Вот только из денег ему достаются гроши. Каждый раз кричит “ур!” на эту компанию, но что может сделать?

Повар умолк, и Бэнсон долго смотрел на висящего человека, удивлённо покачивая головой. Он отчётливо видел, как тасуется, словно карты, возле висящего небольшая кучка людей. Среди снующих взад-вперёд безошибочно угадывался простак, который стал понимать, что проигрывает все свои деньги – сумму, судя по отдалённому безмолвному танцу, безусловно, немалую. Но вот время вышло. Урмуль, легко подтянувшись, вылез наверх. Проигравший простак забегал, умоляюще дёргая за рукав то одного, то другого. Но люди в компании были непреклонны, и он сел на белые камни стены, охватив голову вздрагивающими руками. Все развернулись и торопливо пошли в сторону Бэнсона, и среди них суетился Урмуль, с недоумением показывающий всем одиноко блестевшую в его пальцах монетку. Но с ним обращались так же, как с простаком.

Компания уже почти приблизилась к Бэнсону, и он, составив вдруг в голове быстрый план, встал и перекрыл им дорогу. Не просто перекрыл, а махнул топором, распоров воздух до гудящего свиста. Пять пиратов, если не считать Урмуля, торопливо отпрянули, выдернули из ножен оружие.

– Друг, ты нас спутал с кем-то, – громко выкрикнул предводитель. – Мы не знаем тебя!

– Я вас не спутал. Я из пятерых сейчас сделаю десять.

– Да за что?!

– Меня Урмуль нанял вчера. На случай если вы снова его обманете с деньгами, – я должен у вас деньги отнять.

– Но подожди, как же он нанял – он же не говорит!

– Что непонятного? Он написал.

– Стой, стой. Хорошо, хорошо. Ну, предложил отнять деньги. Но ты же меня чуть не зарубил!

– А как же. Деньги заберу – а вы потом будете охотиться за мной? Не люблю жить, ожидая удара в спину. Нет, в живых оставлять вас нельзя. Так надёжней. Вы защищайтесь, ребята, если хотите.

– Дьявол! Да кто ты такой?!

– Он новичок! – выглянув из-за спины Бэнсона, прокричал радостно повар. – Он ночью Три Ноги на руках положил! А сейчас вас… Эх, давно такого не видел!

Предводитель компании быстро оглянулся назад. Длинный и узкий язык пристани. Дальний край, у которого всё ещё сидит обхвативший неумную голову несчастный простак, отвесной стеной обрывается в море. Удобное место выбрал проклятый наёмник: слева – стена, справа – обрыв, и не обойти его: длинный топор как раз достаёт от стены до обрыва.

Тут его толкнул в плечо один из своих:

– Отдай ему деньги! Увидит золото – может, пропустит! Ну куда нам с абордажными сабельками против его алебарды!!

– Да и руки – как бочки, – поддержал его ещё кто-то. – Откуда принесло на наши головы такого громилу?

– Стой, стой! – снова быстро проговорил предводитель. – Да, он силён, и у него алебарда. Только у него нет того, что есть у нас.

– Безумец! – зло зашипели ему в спину. – Отдай деньги! Ну что, что у нас есть?!

Бэнсон вяло переступил, коротким, но очень умелым (пугающе умелым) движением перехватил длинное древко.

– А вот что! – с отчаянной решимостью произнёс предводитель и, сбросив с ног башмаки, швырнул на камни зазвеневшую саблю.

Потом повернулся – и прыгнул вниз со стены, в ленивые волны. Компаньоны его, в один миг оценив блестящую мысль, бросились со всех ног назад, к краю пристани, бросая на ходу оружие и одежду. И, оголившись до коротких штанов, метнулись с высокой стены в зеленоватую воду. Да, это была прекрасная мысль. Противник силён – но не быстр! И деньги спасли, и живыми остались.

Бэнсон улыбнулся, видя, что пять пловцов направляются к одному из стоящих на якоре кораблей. “Хорошо, что деньги унесли. Теперь они с ними попробуют подальше сбежать и понадёжней укрыться”.

Он обернулся, почувствовав прикосновение к локтю. Высокий, худой и очень жилистый Урмуль смотрел ему недоумённо в лицо.

– Ты хочешь сказать, что не нанимал меня?

Урмуль кивнул.

– Да, я это придумал. Пошутил, понимаешь? Я случайно узнал про тебя и решил их напугать.

Урмуль взмахнул рукой в сторону моря.

– Говоришь – надо догнать их и отнять деньги? Ну, нет. Во-первых, – опасно. Во-вторых, – если они убегут, – мы будем жить спокойно.

Урмуль задумался на секунду, просиял и одобрительно закивал головой. Потом махнул в сторону пристани.

– Считаешь, что надо собрать хотя бы оружие и одежду? Не надо. Пусть она останется этому простаку – вон он, уже собирает. Хоть что-то из проигранного вернёт. А ты можешь не беспокоиться о том, как себя прокормить. Ты трактир “Три Ноги” знаешь? Хорошо. Он теперь зовётся “Обжора”. Тебя там будут кормить каждый день бесплатно. Не веришь? Да я в нём хозяин. Выиграл вчера на пари. Вот повар, он тебя отведёт и передаст моё распоряжение управляющему. Сделаешь? – спросил Бэнсон у восторженно вытаращившего глаза повара.

– Хо! – крикнул тот и, схватив Урмуля за руку, потащил в сторону Дикого Поля, спеша, очевидно, рассказать про свеженькое приключение.

Бэнсон, довольно посмеиваясь, повёл плечами, вернулся к бочонку и сел. Он и помыслить не мог, что в эти минуты за ним внимательно наблюдали.

Из окна одного из верхних, стоящих у подножия скалы, домов Города на всё происходящее смотрел в изящную, небольшую трубу старый монах.

– Филипп! – позвал он, и бывший йоркский палач, уловив небывало тревожные нотки в голосе повелителя, влетел на второй этаж, вынимая на ходу из-за пояса метательные ножи.

– Я здесь, патер. Что происходит?

– Ты помнишь, Филипп, встреченного нами в лесу под Бристолем могучего и добродушного человека?

– С арбалетом? Которого я убил?

– Которого ты не убил, – сказал Люпус, протягивая ему трубу. – Который караулит нас здесь и от которого только что спаслись бегством пятеро вооруженных людей.

Он спустился на первый этаж по скрипнувшей лестнице, а Филипп нервной, внезапно задрожавшей рукой поднял трубу, пробежал окуляром по бухте, кораблям, домам, пристани… Он!! Точно – он. Вот и след шестопёра на его бритом затылке.

В груди Филиппа что-то оборвалось, казалось – какая-то тонкая, но жизненно важная жилка. Ужас возмездия ледяной иглой вошёл в его впервые оробевшее сердце. Память услужливо подсказала, что стало с Маленьким, который не исполнил приказание патера. Что же теперь сделают с ним?

В это время произошло ещё одно событие – но ни Филипп, ни патер его не увидели. Мимо Бэнсона прошёл массивный приземистый человек с широким безгубым ртом, похожим на жабий. Если бы Бэнсон знал – кто это, он тут же изрубил бы его на куски, и много было бы предотвращено ненужных смертей. Но Бэнсон его не знал, и Джованьолли беспрепятственно прошёл к воротам Города. Он заплатил нужную сумму за вход и торопливо направился к домику на пригорке.

Когда Джо Жаба вошёл, старый монах порывисто обнял его.

– Как хорошо, что ты жив, – сказал патер и, не давая ответить, добавил: – Нас нашли. Это место стало опасным. Ты всё здесь знаешь, ты сможешь нас вывести к берегу?

Но Джованьолли отрицательно качнул головой.

– Бежать, разумеется, нужно, – сказал он упрямо и хрипло, – но сначала наймём пиратов и заберём золото, которое осталось на плантации, в руках негров. Теперь это можно сделать, – я проверил, Том с “Дукатом” ушёл и увёл всю команду. В лесу только негры, и золото всё ещё там.

– Ты не понимаешь, – глядя ему прямо в глаза, заговорил торопливо монах, – какие звери вышли на наш след. Они уже здесь, в Адоре! Нам и без золота, кажется, не спастись. Филипп! Тот здоровяк – он ещё там?

Но на вопрос никто не ответил, и старик торопливо поднялся по лестнице. Поспешил за ним и Джо Жаба. Патер замер в дверях. В комнате никого не было. Белый жгут из разорванных простыней, зацепленный за край подоконника, свешивался за окно.

– Филипп! – прошептал патер Люпус. – Что ты сделал, сын мой? Зачем бросил меня?

– Твой Филипп сбежал?! – опешил Джо Жаба. – Неужели дело настолько серьёзно?

Но монах не ответил ему. Он подбежал к кровати, упал на колени и, согнувшись, вытащил из-под неё кожаный дорожный баул. Сунув в него руку, он поднял побелевшее лицо:

– Деньги унёс…

Если здесь так опасно, что даже Филипп убежал, – торопливо проговорил Джо, склонившись к монаху, – то и нам нужно поскорее отсюда убраться.

– Куда? – глухо спросил патер.

– На виллу атамана Дикого Поля. Его зовут Перебей-Нос. Я много лет хорошо ладил с ним. Там достаточно безопасно.

– Но как мы дойдём без охраны?

– Мой ром здесь знают все. Стало быть, и меня тоже. Увидишь – нас по пути ещё будут приветствовать!

– Тогда скорее, – встал с коленей монах. – Меня начинает пугать одна мысль. Что, если Филипп заодно с ними?

– С кем это с ними? – обеспокоенно поинтересовался Джо Жаба. – Случайно, не появился поблизости корабль с названием “Дукат”?

Однако монах, не слыша его, продолжал бормотать:

– Тот здоровяк, в лесу под Бристолем, нам встретился не случайно. На моих глазах Филипп его убил, – и вот, оказывается, – не убил! И вот – они уже здесь. Здесь! На окраине мира, в Адоре! От кого узнали, что мы бежали сюда? Плохо дело, ой плохо.

Они торопливо вышли из дома. Озираясь, направились к воротам Города. Джо получил от привратников какое-то сданное им на хранение оружие и, схватив за рукав, потащил патера за собой. Быстрым шагом шли через Дикое Поле. Джо действительно ответил на пару приветствий, но Люпус этого не замечал. Он разговаривал сам с собой, всё время спрашивая:

– На чём “сломался” Филипп? На чём? Деньги? Женщина? Страх? Желание власти? Власти?! Сам захотел управлять тайными ложами, которые я создавал много лет? Но тогда он совершенно уверен, что мне отсюда не выбраться! Значит, мой преследователь уже здесь. Откуда он взялся и кто он такой, проклятый, неведомый мастер Альба?

УЖИН В “ОБЖОРЕ” 

В одиночку по Дикому Полю никто не ходит, особенно ночью. Никто не выходит и из Города – сразу после минуты, когда опустеет арена Адорского рынка и, клацнув засовом, затворятся ворота. Эту особенность растолковал Бэнсону вечером пришедший к нему Битый Лоб. Носорог оставил свой пост и, вскинув топор на плечо, последовал со своими новыми друзьями в трактир.

В один день Бэнсон обзавёлся не наёмной командой, а именно друзьями. Битый Лоб, который предупредил его о том, что пари – это ловушка, топал рядом, рассказывая, почему никто ночью не выйдет из Города. Шёл рядом Урмуль, который весь день просидел рядом с заступившимся за него незнакомцем. Они не сказали за день друг другу и пары слов – Урмуль в силу своего врождённого недостатка, Бэнсон – по причине обыкновенной неразговорчивости. Но обед, принесённый в полдень трактирным поваром, Бэнсон честно поделил с этим странным “Ур-Муль-Железные-Пальцы”, и тот сидел рядом, как будто знал Бэнсона тысячу лет, и забавлялся тем, что бросал камни в сторону моря, – да так, что Бэнсон иногда внутренне изумлялся тому, как далеко может бросить камень обыкновенный человек, – едва не до середины Адорской бухты.

Шёл с ними ещё и четвёртый. Это был простак, который после бегства пиратов, унёсших его деньги, подобрался неуверенно к Бэнсону с вопросом о том, что теперь будет с брошенными ими оружием и одеждой. Получив от грозного бойца с топором безразличное “забери себе”, он сложил всё в кучу, но унести с пристани случайную эту добычу не смел. Дождавшись, когда Урмуль, Битый Лоб и Бэнсон отправятся в трактир, простак пристроился в двух шагах позади – так, чтобы всем встречным казалось, что и он принадлежит этой серьёзной компании.

По дороге Битый Лоб рассказывал, что весть о превращении “Три Ноги” в “Обжору” облетела всё Дикое Поле, и в трактире целый день не было ни одного свободного места, и что за день он сделал недельную выручку.

А простак плёлся упрямо следом и оказался вдруг кстати. Выяснилось, что один повар сбежал. В комнате бывшего трактирщика был вскрыт пол, и в земляной яме отчётливо отпечатались следы долгое время простоявшего там сундучка. Теперь, разумеется, этого сундучка не было. Но, кроме того, исчезли и котомка Бэнсона, и чёрный, с белым крестом, чехол топора.

Простак был тут же пристроен на место сбежавшего повара, – и в этом имелась явная необходимость: воодушевлённые необыкновенной историей проигрыша трактира пираты ели и пили, как после великого голода.

Сели в помещении за перегородкой – и новый владелец трактира, и двое его случайных друзей. Битый Лоб зажёг три свечи, принёс ужин.

– Котомку жаль, – вздохнув, сказал Бэнсон.

– Там были ценные вещи? – сочувственно спросил Битый Лоб.

– Не то чтобы ценные. Просто для меня – дорогие. Рубаха с “Дуката”, например…

Едва Бэнсон проговорил эти слова, как распахнулась дверь – та, которая “для своих”, со двора, – и в столовую-спальню-кабинет бывшего владельца трактира ввалился пропавший недавно повар. Сидящие за столом не сразу узнали его. В разодранной одежде, залитый кровью, с разбитым до рваных ран и чёрных шишек лицом. Сзади, толкая несчастного повара в шею, шёл высокий и крепкий пират, и за стеной звучали ещё голоса и шаги. Но самое поразительное было не в этом. Бэнсон как на небывалое чудо воззрился на третьего вошедшего в кабинет – невысокого роста, со шпагой в ножнах, с походкой ловкой и быстрой. Это была женщина.

– Ваш? – тяжёлым басом спросил высокий пират, сжав шею повара так, что тот плюхнулся на колени.

Бэнсон спокойно и неторопливо потянул к себе свой огромный топор.

– Нет, подождите! Мы пришли не для ссор! – воскликнула женщина и добавила: – Габс, пошёл вон.

Пират, как ребёнок, втянул голову в плечи и, попятившись, выбрался из помещения во двор.

– Этот упрямец, – сказала гостья, указывая на избитого повара, – продавал на рынке кое-что из вещей. Одна из них мне знакома. Он не хотел говорить, где он это взял. Но мы его убедили. И он привёл нас сюда. Меня занимает один только вопрос: кому принадлежит эта вещь?

Она щёлкнула пальцами, и в двери ей передали пропавшую котомку, из которой она вытянула большую рубаху ярко-алого шёлка.

– Это моя рубаха, – сказал Бэнсон, не двигаясь с места. – А чем она знакома тебе?

– Этот шёлк невозможно подделать, – сказала женщина. – В такие рубахи были одеты матросы из команды человека, в которого я влюблена. К сожалению, безответно.

И тут Бэнсон несколько потерял себя. Он покраснел, торопливо привстал, задев коленом стол, на котором повалилась пара (запечатанных, к счастью) кувшинов. Неуклюже, но с сильной претензией на грациозность он сделал приглашающий жест рукой. Женщина, придержав шпагу, села за стол.

– Лоб! – сказал Бэнсон. – Будь добр, скати в круг во дворе несколько бочек. Выставь на них угощение – пусть поедят, – этот повар-воришка, и Габс, и все, кто пришёл. И вы с Урмулем. И поставь прибор даме. Пожалуйста.

После этого Бэнсон сел напротив гостьи, метнул добрый, растерянный взгляд к её лицу и спросил:

– Так ты знаешь Тома?

– Ох! – Она прижала к сердцу ладонь. – И ты его знаешь?

ПИАСТРЫ ТРАКТИРЩИКА 

На вилле у командора пиратского Поля собрались поздние гости. Обычные собутыльники, набравшиеся рома допьяна, пели, ругались, играли в кости и карты на первом этаже. А наверху, в большом помещении с огромным окном, выходящим на море, хозяин принимал тех, кто имел какое-то дело или спорный вопрос в пределах Дикого Поля.

В час, когда солнце близилось к горизонту, перед ним на диване, расставив свои деревянные ходули, сидел Три Ноги. Он был растерян и зол.

– Ты пойми, друг! – говорил убеждающе Джон Перебей-Нос. – Пари было честным? Сколько было свидетелей? Целый десяток? Всё, теперь он – законный владелец трактира. Ты наши правила знаешь. За что же я стану его убивать? Всему Адору известно, что пари было честным. По старой дружбе я мог бы тебе помочь, – если бы ты укокошил свидетелей или хотя бы сразу явился ко мне. А теперь что же – ты предлагаешь мне нарушить правила местного морского братства, которые меня же и выбрали оберегать? Нет. Смирись с тем, что трактир ты потерял. Иди с ребятами грабить призы. Любая команда наймёт тебя коком…

– Мне плевать на трактир! – перебил его Три Ноги. – Я хочу чтобы он сдох! Никто, никто не мог меня положить на руках за всю историю этого чёртова города. Я не могу быть вторым, когда за столько лет приучил себя быть первым! Прошу, дай людей, пусть его как будто в пьяной драке зарежут. Я заплачу, – я спас свой сундучок со сбережениями. Хорошо заплачу! А трактир потом выкуплю обратно. Ведь если его владелец умрёт – ты должен будешь выставить трактир на торг!

Перебей-Нос наклонился и, понизив голос, с нажимом сказал:

– Где я возьму людей, которые не разболтали бы тотчас, что это именно я помог тебе в этом деле?! Если есть деньги – иди нанимай людей сам!

– Но я не могу! – так же, понизив голос, отчаянно возразил Три Ноги. – Надо мной теперь все смеются! Никто не хочет иметь со мной дела, никто!

– Всё, друг, – откидываясь назад, сказал Джон. – С этим новичком решай сам. Единственно, чем могу быть полезен, – это назначить торг за трактир тогда, когда самые богатые твои соперники уйдут в море. Чтобы тебе дешевле досталось. Иди.

Три Ноги, помогая себе костылём, поднялся с дивана, плюнул на пол и вышел, дробно стуча деревяшками в пол. Он вышел и увидел, как от дверей отпрянули хозяин верхних плантаций, бывший ромовый король Джо Жаба, и с ним – какой-то старик в одеянье монаха.

– Мы к Джону, – сказал монах. – Он один? Уже можно? И шагнул в незакрытую дверь, а Жаба вдруг схватил Три Ноги за локоть и прошептал:

– Если заплатишь – я помогу. Посиди, выпей внизу. Мы быстро!

Новые посетители вошли в комнату со стеной-окном и сели на опустевший диван.

– Привет, Джон, – сказал Жаба.

– Привет, Джо, – сказал главный атаман Дикого Поля. – Ты что, ещё жив?

– Жив, как видишь, – отвечал беспечным голосом гость. – И хочу снова заняться ромом. Хочу плантации освободить.

– Дело хорошее, – оживился Перебей-Нос. – Ром-то теперь приходится у Августа покупать, втрое – ты не поверишь – втрое дороже!

– Вот, всем выгодно, всем! – оживился и закивал Джованьолли. – Я вернулся, как только узнал, что эти английские моряки убрались из акватории Мадагаскара. На плантациях теперь – только бывшие рабы, кучка негров. Я хочу нанять местных ребят, чтобы выловить негров и вернуть на плантации. Мне только нужно денег, чтобы заплатить добровольцам.

– Большая сумма нужна? – деловито поинтересовался Перебей-Нос.

Жаба взглянул на монаха, шевельнул тонкими губами, что-то подсчитывая, и произнёс:

– Восемьдесят тысяч пиастров.

У собеседника глаза полезли на лоб.

– Восемьдесят тысяч? Ты хочешь против кучки рабов нанять целую армию? Значит, там не кучка рабов? Ты что-то скрываешь?

– Да что скрывать-то? Ну да, опасное дело. Поэтому я хочу нанять побольше людей, чтоб с гарантией.

Перебей-Нос стал задумчив.

– Значит, опасное? – проговорил он, почёсывая затылок. – И не исключено, что твоих добровольцев в лесу перебьют, плантации ты не захватишь и денежки мне вернуть не сможешь. Ты сам на моём месте дал бы такой ненадёжный кредит? Восемьдесят тысяч. Однако!

– Ну, дай – сколько сможешь! – воскликнул, побагровев, Джованьолли.

– Десять тысяч, – сказал атаман, и голос его стал вдруг жёстким. – И ты напишешь бумагу, что, если не вернёшь через месяц пятнадцать, – все твои плантации станут моими.

Джо сидел, раскрыв рот.

– А ты как хотел? Это риск, парень. Иди подумай. Десять тысяч я дам.

Монах и плантатор вышли из сумеречной приёмной и спустились на первый этаж.

– Хороший делец, – бормотал себе под нос патер Люпус. – Такого бы к нашему делу пристроить…

А Джованьолли, дёрнув его за рукав, поспешил к отдельному, стоящему в эркере [25] столику, за которым сидел молчаливый и мрачный трактирщик.

– Я слышал, – начал без предисловий Джо Жаба, – что ты готов заплатить за одну непростую и срочную работу. Сколько дашь, если я сделаю это до утра?

– До утра?! – трактирщик взглянул в окно на уже тёмное небо.

– Сколько дашь? Имей в виду, я торговаться не буду. Занизишь цену – я просто плюну и уйду по своим делам. Мне твой трактир без надобности.

– Если ты этого чужака отправишь на небо к утру, – заволновался и застучал костылём Три Ноги, – я дам тебе… Пять тысяч пиастров.

– Годится. Вот перед тобой монах. Ты знаешь, что священникам можно верить. Покажи ему, что деньги у тебя есть. Он мне подтвердит, я сделаю дело, принесу тебе нос или ухо этого чужака – и ты мне заплатишь пять тысяч.

– Не ухо! – прошептал, наклонившись к столу и сверкнув глазом, трактирщик. – Принесёшь его голову! Чтоб всё надёжно.

– Согласен. Иди покажи монаху пиастры.

– Ты что, мне не веришь?

– Хо! А ты мне?

Три Ноги, тяжело вздохнув, поднялся и сказал старику в монашеском балахоне:

– Пойдём, святой отец. Покажу тебе деньги.

Они ушли, а Джо Жаба торопливо стал готовиться к их возвращению: прошёлся по коридорам, снял в безлюдном месте со стены светильник на длинной бронзовой ручке. Светильник погасил и поставил в углу, а ручку обмотал куском сорванной тут же портьеры и, спрятав её под одеждой, вышел из виллы и отступил в тень у стены.

Монах и трактирщик вернулись. Но монах, не доходя немного до освещённых дверей виллы, положил ладонь на живот и смущённо сказал:

– Покажи мне, добрый брат, где здесь нужное место…

– Это с той стороны, за углом, – ответил трактирщик. – Идём, покажу.

Они ушли в темноту, завернули за угол. Здесь монах, чуть повысив голос, снова сказал:

– Подожди, добрый брат…

И едва Три Ноги спросил его “что?”, как из темноты вылетел и ударил в его затылок обмотанный тканью металлический стержень. Трактирщик упал, а Джо Жаба надел на его шею верёвку, перебросил её через что-то вверху и, приподнимая обмякшее тело, распорядился:

– Тяни!

Он приподнял тело трактирщика над землёй, а Люпус вытянул до отказа верёвку и обмотал её вокруг какого-то выступа в стене. Жаба разъял руки, и Три Ноги повис, едва касаясь земли своими двумя деревяшками.

– Далеко у него деньги? – спросил Жаба свистящим шёпотом.

– Нет, – ответил негромко монах. – Сундук у него под камнем в земле…

Через какое-то время они принесли к телу трактирщика его сундучок – пустой, с откинутой крышкой, и оставили возле ног-деревяшек – будто несчастный висельник использовал его как подставку под петлёй.

Они снова устроились в эркере, – как ни в чём не бывало; на отгороженной столом от общего зала скамье разложили совместные деньги и те, что обнаружились в сундучке.

– Почти хватает, – бормотал довольный Джо Жаба, – почти хватает… – Подожди, – добавил он быстрым шёпотом и, широко шагая, отправился наверх, к Перебей-Носу.

Оставшийся в одиночестве монах посмотрел в потолок. Он сказал сам себе:

– Если Джо вернёт золото, он ни за что не станет сопровождать меня в Басру. Тут его царство, – куда ещё ему тащить эти горы сокровищ? Нет, он пойдёт со мной лишь в том случае, если он потеряет все свои деньги. Значит, нужно сделать так, чтобы он их потерял.

Монах встал и, как бы разминая ноги, прошёлся по коридорам. Он знал, что искал. Один из не вполне ещё пьяных пиратов окликнул его:

– Послушай, святой отец! А что это вы с Джо Жабой затеваете?

– Ох, сын мой, – скорбно ответил монах. – Мне так жаль Джованьолли. Золото ослепило его. Он собирает завтра команду наёмников, человек двадцать, чтобы отобрать у бывших рабов свои деньги. Это война… Это кровь…

– У него что, там, на плантации, деньги остались?

– Да. Все его деньги за много лет.

– А сколько?

– Пять или шесть миллионов пиастров.

– Ск… Ск…

У пирата отнялся язык. Он так и не смог выговорить слово “сколько”. А Люпус спокойно вернулся к столу, сел и стал ждать.

Скоро появился Джо Жаба. Монах вытянул из-под стола укрытую там скамью, и владелец плантации выложил на неё новый мешочек с монетами.

– Ещё двадцать тысяч, – сказал он довольно.

– Как? – удивился монах. – Ведь Джон давал только десять!

– А я срок выплаты сократил. Если через три дня не верну двадцать семь тысяч, то все мои плантации перейдут к нему. Бумагу я подписал.

“Это прекрасно, – подумал, опять подняв глаза к потолку, патер Люпус. – Если он потеряет и деньги, и землю – тогда уж точно пойдёт со мной в Басру. Это прекрасно”.

НАЁМНАЯ АРМИЯ 

Адор никогда ещё не был так похож на разворошенный муравейник. (И это ещё достаточно слабая метафора. Точнее было бы сказать – Дикое Поле поразило безумство.) Именно – как сумасшедшие метались от дома к дому пираты, в то время как рассвет ещё едва подступал. Они занимались очень важным и ответственным делом: объединялись в шайки. Не было в то утро в Адоре двора, где не собирались бы знающие друг друга по былым походам пираты, и не обсуждали бы планы действий и условия сговора, и не писали бы непременный Ронд-Робин.

Позволю здесь небольшое отступление, не опасаясь затормозить стремительный ход необыкновенных событий, поскольку в то утро они только что начались. Хочу объяснить тем, кто не знает пиратских обычаев, что такое Ронд-Робин, или правильнее – Раунд-Робин. Были времена, когда пираты заключали сделки только на словах, и когда приходило время делить добычу, то очень часто заинтересованные в этом кое-что из обещанного забывали, а кое-что придумывали на ходу. Потому с распространением по свету грамотности и бумаги все договора “джентльмены удачи” стали записывать. На этих же договорах пираты писали разного рода клятвы – от самых наивных – “не обманывать товарищей при делёжке” – до более осмысленных: “переслать долю того, кто будет убит, его родственникам” или “не выдавать своих даже под пыткой”. Но в случаях, когда такой договор попадал в руки полиции или королевского прокурора, то судьи, не задумываясь, объявляли главарями тех, чьи подписи стояли под текстом договора первыми. Этих без всякого разбирательства отправляли на виселицу, остальных же ожидали или подвалы тюрьмы, или каторжные работы, или отправка в матросы на военные корабли. Чтобы избежать казни тех, кто ставит подпись первыми, пираты стали подписываться в круг, а не в столбик. Под текстом договора рисовался кружок, и от него, как лучи от солнца (да простит мне Солнце это сравнение), наносились подписи имён или прозвищ.

Итак, в каждой шайке торопливо обсуждались условия совместной “работы”, после чего на перевёрнутый кверху дном бочонок помещался лист бумаги, и на нём кропотливо записывалось всё, о чём договаривались. И внизу листа ставились подписи в Ронд-Робин. После этого маленькие компании стекались к вилле главного атамана Дикого Поля, и здесь многие из них объединялись в более крупные (дух соперничества делал морской воздух этого утра плотным, как кисель или пудинг), и тогда заново переписывались договора, и заново ставились Ронд-Робины.

А соперничать и уплотнять воздух нервным напряжением было отчего: за ночь до каждого из пиратов дошло неподъёмное, ломающее сознание известие – что Джо Жаба набирает желающих отправиться к его бывшим плантациям и отнять у его бывших рабов сокровищницу, количество золота в которой составляет, по меньшей мере, пять миллионов пиастров. Никто не уделил даже самого малого внимания ещё одной новости: ночью влез в петлю проигравший свой трактир Три Ноги.

Но не только в Диком Поле произошли волнения.

Рано утром в двери апартаментов Августа негромко, но настойчиво постучали. Кто-то из главных чинов Легиона сообщил властелину Города через закрытую дверь, что в Диком Поле наблюдается что-то необычайное. Через пару минут Август был среди своих советников и телохранителей.

– Неприятный сон мне приснился сегодня, – мрачно сообщил он, покачивая головой. – Будто я держу свой Город в руке, и появляется смутно видимый, но, кажется, старый уже человек, и отрубает мне руку кривым жёлтым мечом…

Спустя десять минут переодетые пиратами Август и отряд его телохранителей, разбившись на несколько групп, бродили по Дикому Полю, по почти пустым улочкам. Властелин Города понимал, что происходит что-то серьёзное, но что именно – догадаться не мог. Вдруг он обрёл слабую надежду хоть что-либо узнать о причине необыкновенной возбуждённости у соседей: на улочке, у одной из стен сидел на земле пират, набравшийся рома до такой степени, что не смог участвовать в общих приготовлениях. Он был занят важным для себя делом: медленно убивал щенка, привязанного толстой верёвкой у противоположной стены. Известно, что шальные деньги тратятся безоглядно, безумно. Так и этот пират, очевидно, взявший с компанией богатый приз, не только залился ромом до горлышка, но и купил на рынке каретного щенка-далматина. И теперь несчастное животное металось у стены на короткой верёвке, а пират с глупым смехом нашаривал вокруг себя камни и с силой бросал в щенка. У того, кроме разорванных ушей и покрытых набухшими шишками лап, заплыли оба глаза, и он уже не уворачивался от очередного камня, а, получив удар, отчаянным коротким прыжком бросал избитое тело в сторону, но верёвка, впиваясь в шею, натягивалась и держала его. Щенок уже не визжал, а утробно и глухо ревел.

Перед Августом, в отдалении, шёл небольшого роста пират в высоком войлочном колпаке. Август немного сдержал шаг, чтобы дать уйти этому пирату достаточно далеко и без очевидцев поговорить с сидящим у стены пьяницей. Надежда маленькая, но всё же – вдруг тот что-то знает.

Сдержал шаг, а идущий впереди незнакомец – наоборот, чуть ускорил, и, когда, сделав замах, владелец щенка метнул очередной камень, этот путник качнулся в коротком, почти неразличимом движении – мелькнула золотистая искра – и продолжил размеренный шаг, и лишь спустя несколько секунд к Августу прилетел рёв боли и ужаса: на этот раз в щенка вместе с камнем полетела отсечённая кисть.

А пират в колпаке продолжал шагать, как ни в чём не бывало.

– Возьмите его, – торопливо скомандовал Август.

Тут он вдруг почувствовал прикосновение к виску невидимой, но неприятно присутствующей иглы; сон вспомнился с дополнительными деталями, и, прислушиваясь к себе, властелин не заметил, как двое легионеров обогнали его, торопливо вытягивая из-за поясов и пряча в рукава тонкие шёлковые шнуры-путы. Он на какое-то время потерял из виду и пыльный колпак, и ловцов-легионеров, миновал десяток примитивных пиратских строений – и вдруг из дверного проёма одного из них скользнул к нему тот, в колпаке, с лицом, скрытым в тени широких обвисших войлочных складок. Он сделал, плечо в плечо с Августом, ровно четыре шага и за это время успел проговорить:

– Не посылай за мной никого. Я сам приду, раз ты хочешь.

Сказал – и канул в тёмную щель, шагнув в узкое чернеющее пространство между двумя домами. Август встал, прижав к груди задрожавшие руки, и к нему тотчас приблизились четверо телохранителей – двое спереди, двое сзади.

– Что прикажете, властелин? – послышался ожидающий распоряжения голос.

– Как вы пропустили его ко мне? – вместо приказания глухо выговорил Август.

– Кого? – растерянно спросили охранники. – Возле вас никого не было! 

Тогда он медленно отнял одну руку от груди и поднёс к самым глазам только что вложенные в неё странным пиратом два шёлковых шнура.

– Нужно найти двоих наших, – произнёс Август, протягивая шнуры онемевшей охране. – Наверное, где-нибудь в этом квартале лежат. И – быстро домой. Ох, как не хотелось мне в сон этот верить…

А человек в колпаке через четверть часа добрался до трактира с новенькой надписью “Обжора” на доске, прибитой над входом, но внутрь не вошёл, а пробрался на задний двор, где сел, прислонившись спиной к бочке, и подозвал пробегавшего мимо повара.

– Принеси мне поесть, – сказал он, протягивая серебряную монетку.

– А что ж ты в зал не идёшь? – спросил повар, торопливо пряча в карман плату за три примерно обеда.

– Мне нельзя кое-кому на глаза попадаться, – пояснил показавшийся довольно старым пират, скорее похожий на изготовителя поясных портупей для оружия.

Повар понимающе закивал, и через минуту пришедший ел похлёбку с лапшой и луком, придерживая между коленями ещё и плошку с большим куском холодной жареной рыбы. Этот старый пират, а ныне, скорее всего, – портупейный ремесленник был так неприметен в своём простом и понятном занятии, что двое вышедших из трактира людей даже не обратили на него внимания. Один сел на бочонок, второй встал рядом. Достали трубки, набили табаком, закурили. 

– Ну и что делает Гэри? – спросил один из них.

– Гэри делает глупость, – зло ответил второй. – Все ребята сейчас собираются и пишут Ронд-Робины. Решают, как делить наследство Джо Жабы. В этом должны принять участие и мы – шайка небольшая, но все отъявленные, ты же знаешь. А Гэри уселась с этим пришлым и проговорила ночь напролёт – о всякой ерунде.

– Ну, скажем, не о ерунде. Один секрет поднявшегося со дна бухты объятого пламенем корабля чего стоит. А пришлый-то – из этой команды, с “Дуката”. Их рубахи нипочём не подделаешь.

– Ну и как нам быть? Они мило беседуют, а мы теряем время! Все шайки Адора наперегонки готовятся!

– А может, удача и будет у того, кто не поспешит! Ты разве не знаешь, насколько у Гэри умная голова. Известие о сокровищах, спрятанных на плантациях, принесли за пару часов перед рассветом. И если она не спешит, – значит, знает, что делать.

– Что она знает! – зло откликнулся собеседник, взмахнув над головой дымящейся трубкой. – Она просто заинтересована этим лысым и его картинными шрамами. – А ты здесь что делаешь? – заметил-таки он завтракающего старика и ударом ноги выбил из его рук миску. – Почему не ешь в зале, где полагается? Пошёл прочь!

– Уже ухожу, – негромко и миролюбиво ответил человек, – не сердись.

И, опершись о бочку, встал.

– Габс! – долетел от двери трактира насмешливый возглас. – Ты стал так могуч, что воюешь со стариками!

Габс порывисто обернулся. Гэри и её ночной собеседник стояли возле дверей. Они, очевидно, приготовились в путь. Она прицепляла к поясу шпагу, он держал огромный топор. Из-за их спин выглядывал Урмуль. Все улыбались, и Габс, задрожав от бешенства, бросил на землю и раздавил ногой свою трубку, – а старик между тем доплёлся до Гэри и Бэнсона и, огибая их с намерением пройти в общий зал, негромко сказал:

– Здравствуй, Бэн.

И скрылся в дверях. Бэнсон, на полусогнутой руке откинув в сторону топор, второй рукой схватил Гэри за широкий кожаный шпажный пояс и поднял её вверх. Смолкли, опешив, двое, курившие во дворе, и ещё двое, подходящие со стороны ворот, и те несколько человек из свиты единственной во всех южных морях девушки-капитана, а Бэнсон, опустив её осторожно на землю, обхватил её своей толстой рукой и на коротенький миг прижал к себе, обнимая.

– Это он! – не пряча выскочившего на лицо счастья, сообщил Носорог. – Идём! Сейчас будет действительно серьёзный разговор!

– Он? – недоумевающая, счастливая, со вспыхнувшим лицом, Гэри машинально оправляла укороченный, мужского кроя камзол. – Тот, кого ты ждал? Но ведь он – ты рассказывал…

– Да, Гэри, да! Это он. Крысолов из Мадраса. Тот самый монах, мастер Альба. Идём!

И, склонив свой топор, поспешил вернуться в трактир. Поспешила за ним и Гэри, но в дверях обернулась назад и воскликнула с горечью:

– Габс! Кажется, мы скоро останемся без тебя.

– Почему? – растерянно взглянул на неё охранник и кавалер.

– Ты очень настойчиво ищешь смерть.

Она ушла вслед за Альбой и Бэнсоном, а Габс, повернувшись к недавнему собеседнику, тревожно спросил:

– О чём это она?

– Старик этот, кажется, непростой человек, – ответил тот, выбивая пепел из трубки. – Настолько, что ты для него – просто пустое место. Как оказалось.

– Я-а? – с вызовом протянул Габс.

– Да не дёргайся. Радоваться должен.

– Это ещё почему?

– Во-первых, – остался жив. А во-вторых, – ты же хотел действий? Так вот, судя по происходящему, действия скоро будут.

Да, несколько пиратов из свиты Гэри “верхним чутьём” уловили “аромат”, “неслышимый шорох” приближающихся событий и встали в кружок, беглыми движениями поправляя ремни и оружие. Они не разговаривали, только посматривали друг на друга довольно и понимающе, набивали табаком трубки. Лишь верзила Габс несколько раз повторил с досадой и нетерпением: “Что происходит?”

“Что-то” действительно происходило, и неожиданно быстро. Альба, Гэри и Бэнсон присели за стол в бывшей комнате несчастного Три Ноги, закрыли дверь, и Урмуль встал возле неё, следя, чтобы с той стороны никто не подкрался и не подслушал.

– Здравствуй, Гэри, – негромко произнёс, снимая колпак, Альба. – Вот где пришлось встретиться.

На красивом и тонком, но в то же время обветренном и упрямом лице Гэри проявилось глубокое недоумение. Она удивлённо произнесла:

– Здравствуйте, мастер… Но разве мы?..

– Нет, конечно, – ответил Альба. – Мы никогда не виделись и не были раньше знакомы. Но я тебя знаю. Нет времени, и я могу сказать тебе только самое главное: ты сможешь вернуться домой, в Англию, и так, что при этом никто не будет повешен.

Гэри вспыхнула и прижала руки к груди, а монах быстро продолжил:

– Об этом мы скоро поговорим. А сейчас мне нужно узнать некоторые подробности происходящего – и побыстрее, так как в Адоре что-то затевается. Как бы это не было отвлекающим маневром нашего с Бэнсоном старого знакомого, который под занавес всей этой кутерьмы предполагает сбежать.

– Нет, мастер, – ответил Бэнсон. – Люпус сидит в Городе, в дорогостоящем наёмном убежище, и выходить, как я думаю, опасается. Я могу рассказать о том, что происходит в Адоре, а потом Гэри расскажет, если это тебе будет нужно, о том, что происходило во время посещения Адора “Дукатом”, и о плантациях и сокровищах Джованьолли. Она это знает доподлинно, потому что нелгущие монахи, которым пришлось быть очевидцами, всё до мелких подробностей донесли хозяину Города Августу, а у того уже несколько лет нет секретов от Гэри. 

– Августу? – переспросил Альба. – А я с ним только что свёл знакомство. И пообещал, что приду к нему.

– Вы познакомились с Августом? – удивление на лице Гэри меняло оттенок за оттенком, – так вы только что были в Городе?

– Нет. Мы познакомились здесь. Но – после об этом. Сейчас меня интересует вот что…

Альба не зря торопился, потому что в это самое время у виллы Джона Перебей-Носа происходило что-то невообразимое. Час назад дремлющих Джо Жабу и его спутника-старика потревожили, и достаточно бесцеремонно. Прибывший отряд в два десятка пиратов был готов отправиться с ним на плантации. Джованьолли от такой неучтивости поначалу рассвирепел, но потом даже обрадовался: “Я же этого и добиваюсь!” Он записал прибывших в расходный лист и выдал всем аванс за предстоящую “работу”. Здесь его на секунду кольнула игла нехорошего предчувствия, – пираты брали деньги с некоторым удивлением (хотя и молчали), но бывший владелец плантаций отнёс это на тот счёт, что они ожидали, быть может, несколько иную цену.

После этого пиратские группы – и маленькие, и большие – пошли непрерывным потоком. И вот, через час, случилось то, что и должно было: во время внезапно вспыхнувшей ссоры – короткой, из-за места в очереди – вскинулись и прозвенели клинки, и на полу перед эркером остались лежать три тела, пачкающие этот пол неспешно вытекающей кровью. Почти тотчас на первом этаже появился владелец виллы, – главный атаман Адора, – и распорядился всю эту утреннюю церемонию перенести на площадь перед входным порталом. Чертыхающийся Джо Жаба, а за ним – незаметный монах вышли на площадь – и Джо онемел: вся она была заполнена гудящей толпой, которой преграждали вход в виллу несколько заслуженных, бывалых пиратов. При появлении Джованьолли на ступенях портала на короткий миг пришла тишина, но когда Джо спросил: “Это что – желающие поступить ко мне на работу?” – толпа взорвалась утвердительными и даже требовательными выкриками.

“Что-то не так”, – сказал себе Джо и попробовал взять паузу, чтобы понять, что происходит.

– Спасибо, джентльмены! – громко сказал он. – Но у меня больше нет денег! Набор в отряд прекращён!

– К чёрту деньги! – заорали в ответ. – Мы так пойдём! Без оплаты!

И тут же эту мысль немного подправили:

– После рассчитаешься, Джо!

“Когда это после?” – всё ещё не понимал Джованьолли и вдруг схватился за сердце, расслышав очередной выкрик:

– Когда мы твои сокровища у негров отнимем!

“Откуда?! – билась у потрясённого владельца плантаций мучительная, жалящая его мысль, – откуда они знают о том, что я не успел спасти деньги?”

– Там нет сокровищ! – прокричал он в ответ, и голос его, очевидно, был жалок и не уверен, так как толпа расхохоталась в ответ.

– Чего ты тогда боишься?! Нет сокровищ – значит, нечего и терять! А?

Но Джо не ответил. Его посетила новая, не менее отчаянная мысль: “Если столько желающих поработать бесплатно, – зачем же я целый час платил свои деньги? Вот, значит, почему на их лицах было удивление! О, негодяи…”

А события, несмотря на стремительность, ещё прибавили скорости.

– Тихо! – послышался голос – громкий и властный. – На плантации пойдут только те, кому заплатили! 

Джо обернулся. Главный атаман, Перебей-Нос. “Он-то почему на моей стороне? – удивился про себя Джо и тут же понял: Он уже считает плантации своими! И не желает, чтобы их вытоптала неуправляемая толпа!”

– Эй, эй! Ты что же, нам запрещаешь? – с очевидной угрозой поинтересовались не успевшие получить плату.

– Да, запрещаю!

– А кто ты такой?

– Я – Джон Перебей-Нос, выбранный атаман Дикого Поля!

– А мы можем, – ответил ему тот же голос, – остаться сегодня без атамана и плакать не будем.

– Что?! – Перебей-Нос вытянул из посеребрённых ножен широкий абордажный тесак. – А ну-ка выйди!

Не сдержался Перебей-Нос, не поосторожничал. Вышел против него пират известный в Адоре, выживший во многих боях, умелый, закалённый, безжалостный. Поднял перед собой точно такой же тесак, и отступить атаману было уже невозможно: сам вызвал.

Как под пассами волшебника смолкли крикливые голоса. Потеснились пираты, поспешно и радостно освобождая круг для честного поединка. Но поединка почти что и не было. Свой первый удар не протрезвевший, не выспавшийся Перебей-Нос нанёс в пустой воздух, а противник его хладнокровно и точно вогнал клинок под правые рёбра, в самую печень, и пробил тело навылет.

– Вот новый атаман! – провизжал кто-то на всю площадь, и все закричали, и в этом оглушительном хоре Джо, да и многие тоже, расслышали резонный ответ:

– Атамана всегда выбирают!

И новые голоса, перебивающие друг друга:

– Нет времени!

– Да и не нужно!

– Нет, нужно! Кто нас поведёт?

– И кто будет деньги делить?

Последняя фраза как будто окатила присутствующих холодной водой, так как после слова “деньги” и слова “делить” сердце каждого добавило недосказанное слово “кровь”. Да, атаман был нужен – об этом говорил им весь их жизненный опыт, но выбирать главаря – дело долгое, а броситься за сокровищами хотелось уже до чёрных пятен в глазах. Возникла недлинная пауза, и ею очень ловко воспользовался человек, которого до этой минуты никто и не замечал. Вскинул руку к небу редкостный гость Адора, старый монах, и твёрдо проговорил:

– Не нужно выбирать атамана.

Это было так неожиданно, что внимание всех на площади с какой-то чарующей силой притянулось к нему, и смолкли не только выкрики, но даже и ропот. А монах продолжил – убедительно и резонно:

– Не нужно выбирать, кто вас туда поведёт. Никто, кроме владельца плантаций не знает, даже приблизительно, где зарыты сокровища. Значит, ему и вести. Подождите! – он вновь вскинул руку, останавливая приветственные крики. – Затем. Когда золото найдут, нужен кто-то, кто его честно разделит – сколько владельцу, сколько – вам за работу. Так вот. Это сделаю я. А кто ж ещё? Я монах, то есть священник. Моему слову не верить нельзя. А я обещаю, что при разделе недовольных не будет. Разве вот только синьор Джованьолли будет слегка недоволен.

И опустил руку, принимая неистовый поток криков, хохота и одобрений. Но и тут не закончил создавать себе образ великолепный и мудрый. Подождав, когда выкрики стихнут, он подытожил:

– А вот после того, как золото будет разделено, можно спокойно собраться и выбрать нового атамана. И жить хорошо!

Толпа, заполнявшая площадь, качнулась, в воздух взметнулись и заблистали клинки.

– Молодчина, монах!

– Веди, Джо!

– Веди к сокровищам, не томи!

И разрезалась эта толпа надвое, образовав дорожку, направленную в сторону тропы, ведущей наверх, на плато, ко всем известному месту привоза ромовых бочек. Но и тут был ещё не конец внезапному росту власти монаха. Он схватил за рукав двинувшегося было с места Джо Жабу, и снова привлёк внимание к себе, и твёрдо проговорил:

– Я отменяю один из законов Дикого Поля!

Вот здесь тишина настала такая, что стали слышны негромкие хрипы и бульканье умирающего возле ступеней бывшего атамана. А монах объяснил:

– Там, на плантациях – не просто взбесившиеся рабы. Там бойцы, которые вырезали до последнего человека охранников Джованьолли. Так что вы, господа джентльмены удачи, бегите-ка к шлюпкам, плывите на корабли и возьмите мушкеты, и порох, и пистолеты, и пули. Я не хочу, чтобы кто-то из вас, вместо того, чтобы вернуться богатым, вернулся бы мёртвым!

МАСТЕР СОКРОВИЩ 

Гэри, – сказал Альба, глядя девушке прямо в глаза. – Твоя главная задача обнаружить в Городе монаха с телохранителем, и так, чтобы не быть замеченной ими. Справишься? (Гэри кивнула.) Затем – исключи из своей команды людей ненадёжных и добавь тех, на кого можно надеяться, – и пусть ждут. Дело им предстоит непростое. Но это потом, к вечеру. А сейчас мы с Бэнсоном должны предотвратить мясорубку на бывших плантациях. И чтобы попасть туда раньше пиратов, нужно бежать, что есть силы. Бэн, ты готов?

Но оказалось, что время у них ещё было. Примчался запыхавшийся человек – кто-то из команды Гэри, и принёс необычайные новости. И, пока пираты Дикого Поля спешили к шлюпкам, а потом – к кораблям, стоявшим на якорях в округлой бухте Адора, Бэнсон и Альба спокойно добрались до тропы, ведущей наверх, на плато. Здесь Бэнсон надел свою “дукатовскую” рубаху, и они, пройдя по тропе десяток шагов, остановились и принялись выкрикивать на два голоса одно короткое слово:

– Тамба! Тамба!

Через несколько долгих минут плотные кусты зашевелились, и на тропу неуверенно вышел чернокожий человек, вооружённый мушкетом. Он, показывая на Бэнсона, одетого в рубаху красного шёлка, спросил:

– “Дукат”? Масса Том?

– Да, – твёрдо сказал Альба. – Нас послал Том. Очень плохое дело. Сюда идут все пираты. Две тысячи или больше. За золотом Джованьолли. Нам нужно срочно встретиться с Тамбой. Срочно. Том сказал, что у вас здесь лошади есть. Приведи.

Человек, повернув голову к зарослям, что-то негромко сказал, и на тропу вышли ещё двое. Они обменялись несколькими быстрыми словами, и двое ушли назад, а тот, что вёл недлинную эту беседу, знаком позвал за собой и побежал по тропе. Через минуту быстрого бега он сделал знак подождать. Снова зашелестели кусты, и на поляну вывели двух лошадей.

– Бэнсон, – сказал Альба, – ты запомнил, что нужно сказать этому Тамбе?

– Да, запомнил.

– Тогда бери с собой одного из дозорных – и скачите. Встретимся или в трактире, или на корабле Гэри. Запомнил название?

– Да, “Британия”.

– До встречи, Бэнсон.

– До встречи, Альба.

Двое всадников пустили лошадей в галоп, а Альба спросил у тех, кто остался:

– Вы можете привести меня к месту, откуда можно прыгнуть в воду бухты? Вернуться по тропе я уже не успею, пираты вот-вот начнут подниматься.

Один из африканцев кивнул и, жестом позвав за собой, скрылся в зарослях. Через четверть часа они вышли к краю отвесной скалы. С неё был прекрасно виден Адор – и Дикое Поле, и Город, и овальная бухта. От стоящих на якорях кораблей, к берегу, наперегонки, словно гигантские сороконожки, двигались наполненные людьми шлюпки.

– Целая армия, – сказал Альба чернокожему проводнику. – Так что собери всех своих, кто здесь есть, и бегите к Тамбе. В лесу сейчас будет очень опасно.

Проводник, послушно кивая, отошёл, но, обернувшись, увидел, как этот странный, в монашеском балахоне, с бритой головой человек вдруг достал откуда-то изогнутый жёлтый клинок, сжал его в руке – и прыгнул вниз со скалы.

А лес притаился и замолчал: двадцать две сотни вооружённых пиратов, растянувшись длинной змеёй, торопливо шагали по узкой тропе в сторону бывших плантаций.

В бухте стояли на якорях тринадцать кораблей и ещё четыре – у платной пристани Города, но эти четыре пока можно было сбросить со счёта, а вот те тринадцать – они были опасны. И, хотя людей на палубах не было видно, Альба осторожничал, проплывая мимо них. Со стороны казалось, что под водой плывёт странное существо, с коричневой головой и бесшумное, которое время от времени высовывает голову и тут же снова скрывается. Но если проследить эту цепочку выныриваний, то без сомнения определялось, что протягивается она прямо к “Британии”. Скоро стало понятно, что ни одного пирата на кораблях не осталось, но Альба пока этого не знал и поэтому плыл скрытно.

Он добрался до высокого борта “Британии” и с ловкостью обезьяны вскарабкался на палубу по сброшенному канату. Здесь его ждали Гэри и её небольшая команда – двадцать шесть человек. Они не были организованным корабельным отрядом, поэтому стояли у мачты и сидели на перилах фальшборта – кто где хотел. Однако вид поднявшегося по канату старого человека со странным клинком в руке, в мокром монашеском балахоне, с которого ручьями стекала вода, а также то, с каким почтением встретила его Гэри, заставил их проявить не демонстрируемый интерес. Независимой походкой, не торопясь, они стали приближаться к тихо разговаривающим Гэри и гостю. Но ничего не расслышали, так как разговор был коротким.

– Сколько у тебя надёжных людей, – спросил, снизив голос, тяжело дышащий Альба.

– Надёжных – четверо.

– Таких, что если им скажешь идти за тобой на дело, которое не обещает ни одного пиастра, – и они пойдут.

– Да. Таких – четверо. Остальные взвинчены до предела.

– Оттого, что все бросились за миллионом, а их лишили возможности попытать счастья?

– Да. И я не знаю, будут ли они подчиняться мне хотя бы ещё полчаса.

– Будут. Представь меня как мастера поиска кладов.

К этому времени вокруг них стянулся редкий кружок джентльменов удачи.

– Ну что, битые псы? – спросила их Гэри ироничным и повелительным тоном. – Вижу, вас занимает – какие новости мне принесли? Я знаю, внутри вас – негодование и злость. Злость на то, что я вас не пустила на “золотые” плантации, а притащила сюда, на “Британию”. Однако вы помалкиваете, помня, что мои на первый взгляд безумные действия не раз отводили смерть от нашей команды и не раз приносили нам деньги, которые и не снились другим любимцам Фортуны. Кто из наших ушёл? Двое? Габс и Овсяный Кисель?

– Трое, – ответили ей. – Печальный Мальчик тоже ушёл на плантации.

– Вот как. Значит, в Адоре объявилась новая компания – “Три дурака”.

– Печальный Мальчик всегда был удачлив! – возразили ей, хотя и не очень уверенно. 

– Всегда, но не сегодня. Вот, джентльмены, человек, именуемый Мастером. Человек-невидимка, охотник за кладами. Он сам сообщит вам наши скромные новости.

– Приветствую вас, джентльмены, – сказал Альба совершенно без интонаций. – Сначала главное: сокровищ Джо Жабы на плантациях нет.

Кто-то изумлённо охнул, кто-то сдёрнул шляпу с головы и бросил её на палубу. А один из пиратов коротко и деловито спросил:

– Откуда ты знаешь?

– Одна старушка сказала, – ответствовал тем же безразличным голосом Альба, и добрая половина команды захохотала.

Но монах продолжал говорить, и смех скоро затих.

– Дело было одним из самых непростых в моей жизни. Я нанял лучшую команду и лучший корабль Бристоля…

– “Дукат”? – изумлённо выкрикнул кто-то.

– “Дукат”. Когда Джо Жаба сбежал, ребята взяли свою долю и отвалили. А я три недели перетаскивал сокровища в надёжное место.

– А почему же ты не увёз его вместе с Краснорубашечным Томом?

– Потому что нельзя все деньги держать в одном месте. Так вот, теперь мне понадобился быстрый корабль и небольшая, но надёжная команда с капитаном удачливым и умелым. Мне рекомендовали Гэри и вашу “Британию”.

– А кто рекомендовал?

– А вот та самая старушка.

Кто-то снова засмеялся, кто-то выкрикнул: “А я знаю, это Август! Ну кто, кроме Августа?” А стоящий поодаль, прислонившийся к мачте пират, посасывая незажжённую трубку, вдруг с вызывающей ноткой проговорил:

– А эта твоя железка в руке – она что-то может?

Все на миг повернули головы в его сторону, но тут же – в сторону Альбы, потому что он, как волчок, крутнулся на месте – и что-то свистнуло, – и опять все дёрнули головами в сторону задавшего неучтивый вопрос: у него что-то упало со стуком, и он сдавленно вскрикнул. И изумлённым глазам открылось, что он ничего не ронял, а стук был от той самой “железки”, которая ударила в мачту и теперь торчала, впившись в её массивное тело между слегка расставленных ног пирата, чуть повыше колен, заточкою вверх. Впечатление было такое, что он собирался сесть на неё верхом, но вдруг увидел что-то беспредельно его изумившее и заставившее лицо его сделаться неподвижным и бледным.

Кто-то охнул: расстояние между монахом и задавшим вопрос было четырнадцать или пятнадцать широких шагов, и точность броска не могла не потрясти воображение.

– Она что-то может, – равнодушным и ровным, без всякого окраса голосом сообщил Альба, и все вернули ему свои взоры – изумлённые и немые. А монах продолжал: – Мне нужны люди для срочной работы, которая будет отчаянно трудной. Соответственно по ней – и оплата. Кто согласен – пусть просто скажет вслух. Им я открою, что нужно сделать.

– А сколько денег у Жабы? – негромко спросили из круга. – Правда, что миллион?

– Нет, неправда. Сейчас там два миллиона девятьсот тысяч пиастров – только в монетах, не считая украшений, посуды и драгоценных камней.

– Ох-ох! А сколько мы получим за нашу работу?

– Об этом я буду говорить только с Гэри. Вам же достаточно знать, – что никто не будет в обиде. Вы доверяете Гэри?

– О чём говорить!

– Всегда доверяли!

– Что нужно делать?

– А эти потащились на пустые плантации!

– Вот это да!

– Алле хагель!

Гэри подняла руку, возгласы смолкли.

– Может, есть кто-то не согласный? – спросил, отжимая воду с рукавов балахона, монах.

– Нет! Все пойдём! Что нужно делать?

Альба кивнул бритой своей головой, проговорил:

– Хорошо. Мы увозим всё золото Жабы, и за нами обязательно будет погоня. Но мы можем избавиться от неё прямо сейчас. Смогут тринадцать человек прокрутить якорный шпиль? С трудом? Хорошо. Спустите на воду две шлюпки. Распределитесь по тринадцать человек. Забирайтесь на каждый корабль, стоящий в бухте, – на каждый, по очереди, – поднимайте якорь, ставьте пару носовых парусов – и ведите корабль в местное кладбище.

– В Яму?

– В Яму.

– Но зачем?

– Мы их там сожжём. И, джентльмены, имейте в виду: я в последний раз ответил на ваш вопрос. Вы или работаете – или болтаете. Мне нужна только работа. Так что – за дело.

Затем он, не обращая больше внимания ни на кого, прошёл к мачте и, спросив вежливо: “Помочь тебе слезть?” – выдернул Кобру из дерева. Щёки пирата медленно розовели.

– Я, – сказал он с демонстративным достоинством, – отправляюсь работать.

– Иди, – сказал ему Альба и, повернувшись, отправился в квартердек.

ГЛАВА 9 ГИБЕЛЬ АДОРА 

Никто из команды“Британии” не смог бы объяснить дальнейшие действия Альбы, а уж тем более – предсказать их. Монах, как только “запустил” новоявленную свою команду в работу, оставил новые указания Гэри и вновь прыгнул в воду. Он доплыл до протоки, огибающей Яму и соединяющей океан с бухтой Адора. Здесь снял балахон, завернул в него Кобру, спрятал в камнях и стал методично, передвигаясь по десять шагов, нырять, исследуя дно.

БЕШЕНОЕ ЗОЛОТО 

Дон Джови, который больше двадцати лет ездил знакомой тропой только на лошади, теперь почти бежал по ней на своих ногах – усталый, измученный, влекомый отворачивающейся от него Фортуной. Его безжалостно подгоняли пираты, доведшие своё нетерпение увидеть сокровища до явной бессмысленности в глазах и тупого, почти животного рыка. И задние, отставшие при подъёме по узкой тропе, теперь наступали на пятки передним.

Дон Джо разбил ноги в кровь, и к этим страданиям добавился вдруг вид призрачных, бесконечных людских потоков, которые он прогнал по этой тропе за долгие, долгие годы. Возникло в нём вдруг ломающее душу сомнение – не напрасно ли он столько лет истязал беззащитных рабов у себя в подземелье, по совету Магистра потусторонних сил патера Люпуса перекачивая их жизни в себя, в надежде получить бесконечную власть, или, иным словом, – бессмертие. Поселился в голове назойливый звук – как будто, шурша, текут в узкой цезуре часов песчинки его земной жизни. Отчего-то ему представилось, что песчинки эти кончаются, и уже ждут его неописуемо страшные звери у невидимых близких ворот иного, посмертного мира.

Но мысли о насущном возобладали. Торопливо шагая, он принялся размышлять – как столкнуть пиратов с рабами, а самому улизнуть, пробраться к самым отдалённым и тайным кладам, и попытаться перетащить их к берегу, а потом – вывезти. Только это занимало его, и он знать не хотел, одобрит или нет его действия Люпус.

А его товарищ, учитель-злодей, как только отправил пиратов на плато за сокровищами, вернулся в Город и засел в своём оплаченном домике, словно паук, и стал неторопливо думать – “всё ли правильно сделал?” Он понимал, что пираты, когда найдут золото, Джо Жабу просто убьют. И уже будет не важно, как они поделят сокровища – сами или с обещанной помощью рассудительного монаха. Важно другое: что он, Люпус, стал для них человеком силы, талисманом, приносящим удачу. И стоит только ему сообщить, что он знает, где спрятана “вторая часть” золота Джованьолли, как они сами позовут его на корабль и отправятся с ним хоть на край света. Но ему на край света не нужно. Пусть они довезут его до окрестностей Басры – а в погоне за золотом пиратам становятся не страшны даже военные королевские корабли, – а уж там он легко уйдёт от них, отправившись как бы за картой. Там у него уже есть свои люди. А Джо стал слишком самонадеян, независим и неуважителен. Нет, Джо больше не нужен.

А в это время в лесах, окружающих плантации, очень быстро и почти неслышимо двигались ещё две колонны людей. Бывший чернокожий раб Тамба с небольшим охранным отрядом вёл в отдалённые горы всё население своего случайного племени. А в другую сторону, к берегу Мадагаскара, продвигался отряд из сорока чернокожих людей, достаточно хорошо вооружённых, который вёл высокий человек в красной рубахе. Он раздвигал заросли перед собой огромным двухлезвийным топором.

Только блестящий и искушённый ум мастера Альбы мог выбрать путь мысли, направленной не на обдумывание и устройство засад, ловушек и лесных нападений, а на действия неожиданные и небывалые.

Почти в то самое время, когда отряд Бэнсона вышел к открытому океану, голова колонны пиратов выползла на знакомую вытянутую поляну со сгоревшей хижиной бывших охранников и уцелевшим домом Хосе. Здесь передовые пираты остановились в оцепенении, и только когда Джо Жаба завыл – голосом диким, полным боли, ярости и отчаяния, они поверили, что то, что они видят, – совсем не мираж. И у ступеней дома Хосе, и у стен хижин рабов стояли прямо на земле высоченные зеркала в золотых и серебряных рамах, распахнутые сундуки с шёлком и бархатом, тускло блистали груды посуды, подсвечников, кубков, золотых и серебряных слитков. Лежали рассыпанные монеты – но их было немного: Альба сказал, что из сокровищ нужно выставить самые громоздкие, неудобные, такие, которые не спрячешь в карман.

Джо кричал, с ледяным ознобом осознавая, что, кроме сокровищницы во дворце, с которой он заранее распрощался, найдены все его клады – два больших и пять маленьких, – и с тканями, и с драгоценной посудой, и с золотом, и с серебром, и с роскошной, захваченной самим Перебей-Носом пять лет назад на испанском посольском корабле мебелью. А главное – найдены и бочонки с монетами.

Крик его разбудил и подстегнул онемевших пиратов, и они со всех ног бросились вперёд, протягивая к грудам сокровищ дрожащие руки. Они даже не подумали о том, что это могло быть приманкой в подготовленной грозной ловушке. Золото лежало перед ними, и притягивало, и сверкало, и сводило с ума.

Джованьолли, хрипя, словно раненый зверь, стал бросаться то на одного, то на другого, выхватывая из их рук плоды своих двадцатипятилетних трудов. Неудивительно, что через несколько мгновений он лёг на одной из куч с посудой и слитками, и пираты выхватывали тусклый металл уже из-под его мёртвого тела.

И кровь Джованьолли, которая пробиралась к земле сквозь золотые и серебряные закоулки сокровищ, была самой первой. Только трое или четверо самых смышлёных пиратов, нахватав за пазухи слитков, бросились в разные стороны – прочь со страшной поляны – и скрылись в густых зарослях, и бежали сломя голову – подальше, подальше, хорошо понимая, что сегодня и завтра такие, как они, станут предметами жестокой и неудержимой охоты. Те, кто поднимал с земли и прижимал к телу сокровища, имели лишь две руки, и обе они были заняты золотом, так что оружия взять было не во что. И они опрокидывались, вздрагивая, вскрикивая, хрипя и мыча, выталкивая из пробитых тел рубиновые блескучие струи крови, и убивающие их, часто не успевая заполнить руки только что отнятым, падали рядом, угасающими взглядами цепляясь за гремящее и летающее по поляне золото. Головная часть длинной колонны пиратов, не видя, но уже слыша гул, звон и вой, не имея возможности пройти сквозь передних, рассыпалась по окружающим поляну зарослям – и на страшную вытянутую в овал арену стали выпрыгивать и вытекать уже со всех сторон – как вода из промытой плотины.

Пришёл миг, когда всё пространство было завалено трупами, и золото доставали, приподнимая и переворачивая тела, а колонна ещё “голодных” пиратов всё текла и текла, и конца ей не было видно.

Последние сотни полторы или две пиратов нашли только убитых. Ещё столько же сумело растечься по зарослям, унося с собой липкое от чужой крови золото и серебро. Тогда-то и определились те, кто стал охотниками, а кто стал дичью. Наскоро организованный отряд из семидесяти примерно человек развернулся и бросился назад, к началу длинной тропы, к Адору, понимая, что иного пути возвращения к воде, крову и пище у разбогатевших счастливчиков нет. Другая половина, надеясь на удачливость, силу и ловкость, бросилась в заросли на слепую, “псовую” охоту на новоявленных богачей. А те надеялись только на талисманы, на благосклонность Фортуны и на приближающиеся вечер и ночь.

ВРЕМЯ ЖЕЧЬ КОРАБЛИ 

В команде “Британии” были опытные моряки. Они понимали, что корабли сгорят одновременно, если только будут касаться друг друга бортами. На первый взгляд для этого нужно было ставить каждый корабль на якорь – иначе даже самые лёгкие волны растолкали бы суда в разные стороны. Но моряки сэкономили время и силы: они поставили на якоря только два судна, на точно выверенном расстоянии друг от друга, а все последующие просто вклинили между ними.

А силы было зачем экономить: маленькая команда из тринадцати человек, срывая жилы, поднимала якорь, потом бросалась на ванты поднимать паруса, и когда приходили минуты небольшой передышки, – пока корабль медленно вплывал внутрь Ямы, – они валились, кто где мог, и тяжело дышали, и руки их подрагивали от напряжения.

Когда осталось перевести всего два пиратских судна, на “Британию” снова вскарабкался Альба. Казалось, работа почти закончена, но силы покинули моряков.

– Гэри, – виновато сказал один из них, – нам нужен отдых. Пальцы онемели так, что канаты не держатся в руках!

– Не ожидал такой сноровки от вас, джентльмены, – вместо упрёка похвалил обе команды монах. – Но вы действительно отдохните: работа почти закончена. Нам нужно уйти из бухты на двух кораблях – к “Британии” прибавим один бывший пиратский. Оставшийся, самый последний, просто взорвём на месте.

– Эй, Гэри! – выкрикнул кто-то, помня, очевидно, заявление Альбы о “последнем вопросе”. – А какого чёрта нужно было тащить эти проклятые корабли в Яму, если можно было взрывать их на месте!

Гэри, не зная, что ответить, сдвинула брови, готовясь одёрнуть слишком любопытного матроса, но Альба сказал:


– Посмотрите на север, джентльмены. Там, на дальнем краю пристани, высится квадратная башня, на вершине которой стоит сотня тяжёлых орудий. Это береговая батарея Августа. Как только бы мы взорвали первый корабль, – немедленно привлекли бы внимание, и дальше нам действовать не позволили бы канониры. И, чтобы они не могли нам помешать, нужно было проделать эту непростую работу. Пока у них нет причин нас обстреливать: мало ли почему все корабли уходят из бухты. Разумеется, им любопытно, что происходит, – но вмешиваться им не с руки. А если бы мы открыто начали уничтожать корабль за кораблём…

– Здорово! – воскликнул кто-то из команды, а Альба продолжил:

– Нас ждёт ещё много удивительного, джентльмены. А вы все понимаете, что иногда одно лишь произнесённое слово меняет настроение всей команды. Так что научитесь удивляться молча.

И, повернувшись к Гэри, закончил:

– Капитан, поджигать нужно одновременно – и корабли в Яме, и оставшийся в бухте. Как только люди вернут себе силы – уходим.

Спустя полчаса два корабля – “Британия” и пиратский “Гарпун” – под умеренным парусным оснащением заскользили к выходу из Адорской бухты. От последнего, стоящего на якоре судна, и над вершиной Ямы поднимался синий, быстро растущий и темнеющий дым. Когда шедший вслед “Британии” “Гарпун” выбрался в океанский простор, за его кормой, в отдалении прогремел тяжкий взрыв: огонь дошёл до крюйт-камеры в одиноком брошенном судне. И, как бы в ответ ему, хлопнули ещё два взрыва – поглуше: огонь работал и в обугленных недрах Ямы.

ПОСЛЕДНИЙ ПОЛЁТ “ГАРПУНА” 

“Британия” быстро подняла все паруса, и “Гарпун”, немного замешкавшись, вынужден был её догонять. Очевидно – команды, хотя и равные по числу моряков, всё же были разными.

Никто не знал, куда они направляются, но Альба, указывавший путь, был спокоен и нем. Вдруг он сказал:

– Капитан! Нужно убавить парусов и взять ближе к берегу.

Гэри отдала команду, и “Британия”, замедлив ход, пошла вдоль безжизненного берега Мадагаскара.

– Есть! – вдруг радостно воскликнул монах. – Молодец, Бэнсон!

Гэри вскинула подзорную трубу – но тут же опустила её. И простым глазом было видно, что на высокой кромке берега стоит человек в ярко-красной одежде.

– Гэри, – сказал монах, – теперь ещё убавить парусов, опустить глубиномеры, подойти как можно ближе к берегу и бросить якорь.

Когда всё было выполнено, обе команды сели в шлюпки и направились к берегу. А там уже шла работа: сверху были сброшены тонкие морские канаты, и вниз, на каменистое подбережье спускались вооружённые чернокожие люди.

Шлюпки пристали к берегу. Из них на прибрежные камни выбросили толстого плетения морские рыболовные сети.

– Внимание, джентльмены! – громко сказал Альба. – Сейчас за нами с дальнего мыса наблюдают в подзорную трубу. Так что вы, когда будете грести назад, к кораблю, делайте лица порадостней, улыбайтесь. Те, кто следит, должны быть уверены, что вы возите сокровища. Но просто так их не обмануть – это умные и опасные люди. Чтобы показать, что в шлюпках действительно есть груз, мы будем нагружать их камнями. И эти камни, сложенные в сети, как в кошели, будем поднимать на борт “Гарпуна”. Именно “Гарпуна”, потому что, как только мы закончим погрузку, из-за мыса выйдет погоня. “Гарпун” уведёт её в сторону, и это даст возможность “Британии” скрыться с настоящими сокровищами. Очень рад, что нет глупых вопросов. За работу, джентльмены!

Пираты, понимая, что ими командует умный и знающий человек, торопливо взялись за дело. Сети были растянуты на дне каждой шлюпки, и чернокожие бывшие рабы нагружали в них камни с берега. Когда эти “кошели” наполнились, матросы взялись за вёсла. Камни увозили к “Гарпуну” и, сбросив с борта верёвки, поднимали наверх – с той стороны, что была скрыта от дальнего мыса. Работали до самого вечера, и, после небольшого перерыва – всю ночь. К утру было видно, что матросы совершенно выбились из сил. Все собрались на “Гарпуне”, чтобы позавтракать.

– Всё, джентльмены, – сказал Альба. – Корабль нагружен. Теперь он отплывёт, а мне нужно человек двадцать. Пойдём за настоящими сокровищами.

Гэри быстро и коротко распорядилась. Все матросы из её команды, за исключением четверых – надёжных и преданных, забрались в шлюпку. Альба сел на носу, и шлюпка двинулась к берегу. Как только она достигла его и пираты, пристроив мушкеты за спинами, полезли по верёвкам наверх, во вторую шлюпку сели Бэнсон и чернокожие гребцы и двинулись в том же направлении. Они вышли на берег, вынесли и поставили на камни три бочонка с водой, три корзины с солониной, сухарями и сыром и бочонок с серебряными монетами (Альба не нарушил своего обещания того, что в деньгах никто из пиратов не будет обижен).

Прошло четверть часа, и вдруг одна из верёвок дрогнула – и по ней быстро спустился взмокший, тяжело дышащий монах.

– Даже если они сразу сообразили, что я не просто исчез, а сбежал, – сказал он, – то будут здесь через полчаса, не раньше. Успеем уплыть.

Уже на двух шлюпках они вернулись к “Британии”, поднялись на борт, и оба судна развернулись в обратный путь. Дойдя до пролива, ведущего в бухту Адора, почти все перешли на “Гарпун”, а “Британия” встала на якорь.

– Капитан, – говорил вполголоса Альба, – сейчас нужно выполнять все мои распоряжения, какими бы дикими они ни показались. В определённом месте нужно замедлить ход и развернуть корабль поперёк. Заранее приготовьте шлюпку. Всё, пошли.

Тяжело нагруженный камнями, глубоко осевший “Гарпун” медленно двигался по проливу. И перед одним из самых узких мест Альба скомандовал:

– Носом к правому берегу! Пусть даже коснётся скалы!

Маневр был немедленно выполнен, а монах, спрыгнув в трюм, снял с крюка зажжённую лампу, запалил маленький факел и стал ждать. Вдруг корабль дёрнулся и заскрипел: нос его ткнулся в отмель. Но инерция хода ещё не исчезла, и всю тяжёлую тушу “Гарпуна” стало разворачивать поперёк пролива. Как только он встал под прямым углом к берегу, Альба, опустив факел, поджёг две длинные пороховые дорожки. Выбежав на палубу, он крикнул:

– Держитесь!

И в ту же секунду где-то внизу, на носу и корме одновременно раздались два взрыва. Корабль дрогнул и стал быстро опускаться под воду. Все, кто был на палубе, влезли в шлюпку и стали ждать. Когда вода скрыла палубу, шлюпка мягко закачалась на волнах.

– Мастер, – тихо спросила Гэри. – А зачем это всё?

– Адор – осиное гнездо, капитан. Ты можешь представить себе, сколько людских жизней за многие годы оборвали те, кто здесь поселился? Сколько судеб изломано, сколько жён и детей не дождались из плавания мужей и отцов? Я не мог безучастно пройти мимо. Я должен сжечь это гнездо. Вот теперь ни один корабль не войдёт в бухту Адора, а те, что стоят у пристани Города, – никогда оттуда не выйдут.

Гэри оглянулась на торчащие из воды мачты “Гарпуна”.

– Значит, пока мы переводили в Яму корабли, вы, мастер, искали самое мелкое место?

– Конечно. Пролив нужно было перегородить надёжно, – и сразу. Второго случая могло и не представиться.

– А что теперь?

– Теперь ты спрячешь “Британию” где-нибудь у прилегающих островков и будешь ждать. Когда увидишь, что на берегу поднимается чёрный дым, – присылай шлюпку. Мы пойдём в Басру, а оттуда – в Багдад, выручать Бристольского Тома. Потом ты сможешь вернуться в Англию. Там всё уже приготовлено к твоему возвращению. Если бы ты знала, сколько людей ищут тебя на всех окраинах южных морей, – уже больше года!

– Но откуда же, мастер… Ведь это моя сокровенная тайна! Я дважды имя меняла!

– Тайну мне поведали Серые братья, – ответил ей Альба. – И то, что я встретил тебя так неожиданно, так невероятно случайно – это судьба. У нас будет время о многом поговорить, и, признаюсь, мне давно хотелось этого. А сейчас высади нас с Бэнсоном здесь, у Ямы. Мы должны найти в Городе одного плохого человека. Потом выйдем к берегу и разведём дымный костёр. Пусть твои матросы внимательно смотрят. А ты отправляйся в свою каюту, забирайся в гамак – и мечтай о возвращении. Англия – прекраснейшая страна!

ГРАБИТЕЛЬ 

В это время не только в бухте происходили интересующие нас события. Кое-что случилось и на берегу.

В самом конце длинной вереницы пиратов, спешащих подняться на “золотое” плато, топала шайка из восьми человек, – молчаливых, бывалых, в возрасте.

– Джентльмены! – сказал, замедляя шаг, их предводитель. – Вот это (он потряс в воздухе длинным мушкетом) заставляет меня внести в наш план некоторые изменения. Очень возможно, что, когда ребята найдут деньги Жабы, они начнут спорить – чьих заслуг больше и кому, следовательно, причитается главная доля. А так как у каждого есть чем поспорить (он снова подкинул в воздух мушкет), то проспоривших будет изрядно. Я предлагаю не лезть в общую свалку, а дождаться, когда уцелевшие счастливчики потащат золото через лес. Многие из них будут ранены, и нам не составит труда объяснить им, что главная доля – не тому, кто первым нашёл, а тому, кто последним ушёл. (Его товарищи одобрительно рассмеялись.) Так вот, я считаю, что нам надо свернуть в сторонку, найти укромное место – и переписать Ронд-Робин. Чтобы тот, кто первым увидит такого “счастливчика”, получал половину его золота. Вторую половину будем делить между семью остальными. Это мне кажется справедливым.

Получив общее одобрение, он с шумом раздвинул кусты и скрылся в зарослях. Остальные пираты след в след (торопливо, чтобы не потерять атамана из виду) поспешили за ним.

Найдя полянку – такую маленькую, что на ней с трудом уместились все восемь пиратов – стали переписывать “джентльменский” обязательный договор. Все были приятно взволнованы и с готовностью тянули руки к перу, чтобы вставить свою подпись в Ронд-Робин. И лишь один из них не проявлял радостного оживления. Самый молодой в шайке, с женским длинным пушистым пером жёлтого цвета, обёрнутым вокруг тульи поношенной шляпы, стоял неподвижно и даже не сделал шага вперёд, когда подошла его очередь подписываться. Он вытянул руку и, перегнувшись в поясе, написал своё прозвище – но с места не сдвинулся.

– Что это с тобой? – подозрительно посмотрел на него главарь.

– Что-то брюхо схватило, – облизнув пересохшие губы, ответил тот хранителю Ронд-Робина. – Вы, ребята, идите, а я скоро вас догоню.

Отпуская грубые шутки в его адрес, компания выбралась на тропу и неторопливо двинулась в направлении плантаций. А несчастный обладатель заболевшего брюха и жёлтого дорогого пера дождался, когда стихнут шаги и перестанут качаться тронутые ушедшими ветки, ступил на шаг вперёд, развернулся и медленно сел. Он протянул руку и стал откидывать в сторону листья и ветки, на которых только что неподвижно стоял. И вот пальцы пирата легли на предмет, который совсем недавно дал знать о себе его подошвам. Уцепившись за край, он вытянул из-под ветвей плоский тяжёлый ящик треугольной формы. Повозившись с замками, щёлкнул, раскрыл – и замер в непередаваемом восхищении. Не нужно быть хоть сколько-нибудь опытным оружейником, чтобы определить, что арбалет, хищный металлический скорпион, лежащий внутри, очень дорого стоит.

Удачливый малый торопливо щёлкал замками, запирая крышку, и шептал сам себе: “О, повезло!”

Он взвёл курок пистоля – старинного, много раз чиненного, с воронкообразным раструбом на конце дула, подхватил тяжёлый ящик и осторожно выбрался на тропу. Правильно рассудив, что идти вслед за компанией, туда, где скоро будут стрельба, кровь и смерть, – не очень разумно, а лучше направиться в Город и предложить Августу, известному любителю редкостей, купить у него этот великолепный, дорогой инструмент, пират стал торопливо спускаться по тропе вниз, к Дикому Полю.

Но до ворот Города он не дошёл. С удивлением обнаружив, что ни одной живой души не осталось ни в домах, ни на улицах, владелец пера, арбалета и выздоровевшего живота принял ещё одно, очень умное и своевременное решение: зайти в пустой трактир и основательно угоститься – как следует, и – бесплатно.

Однако, войдя в ближайший трактир, он с удивлением обнаружил в нём сторожа. Сдвинув брови, сложив накрест руки, Урмуль неодобрительно смотрел на него – пристально, молча.

– А, Урмуль, – сказал, оправившись от первой неловкости, подлый беглец. – Привет, Железные Пальцы.

Решив, что сказанного вполне достаточно для соблюдения этикета, он прямиком отправился в кладовую и, развернув футляр арбалета, уставил его, как поднос, дорогими закусками и очищенным ромом.

– Ур! Ур! – замахал на него возмущённый сторож.

На это грабитель ответил хрустом курка огромного допотопного пистоля. Урмуль отошёл, предполагая, что гость заплатит после того, как поест. “Святая – как сказал один великий человек – простота!” Пират, набив брюхо до отказа и прихватив ещё анкер рома, потопал к выходу. Направив в сторону возмутившегося Урмуля пистоль, он проорал:

– Пошёл вон! Подшибу!

И уронил и анкер, и сумку с порохом и крупными мушкетными пулями. (Нет спору, – мушкетные пули к пистолю не подходят, – но что было – то было. Думается, пират носил их как свинец, из которого при наличии времени и желания можно было наплавить картечи.) Безобразно ругаясь, он поднял с пола анкер и суму, и вывалился сквозь двери на улицу. Да и попылил, шатаясь, в сторону рынка и городских ворот. Урмуль бегал по зале трактира, отчаянно размахивал руками и, выкрикивая единственное своё “Ур! Ур!” – негодовал. Вдруг он наступил на что-то и едва не упал. Наклонившись, поднял мушкетную пулю. Потом на мгновение замер – кивнул сам себе – выбежал на улицу – и, сузив глаз, запустил тяжёлый свинцовый шарик вслед уходящему мародёру. Голова того глухо отозвалась на это внезапное приветствие, и бедолага, выпустив из отнявшихся рук тяжёлую ношу, всем телом бухнулся в пыль. Урмуль, широко шагая, взмахивая возмущённо руками, подошёл, подхватил обмякшее тело и утащил обратно в бессовестно ограбленный трактир. Потом вернулся, принёс и имущество. Связав и обыскав грабителя, он не нашёл ни одной монетки – и со спокойной совестью забрал ящик с арбалетом – в залог. На дороге, в пыли, осталась лежать только спасительная смятая шляпа, да слетевшее с её тульи пушистое, жёлтое, развернувшееся перо.

Довольный, с гордым лицом, Урмуль вернулся к прерванному с приходом наглого визитёра занятию: взял подзорную трубу и, забравшись на крышу трактира, принялся наблюдать за странными манёврами пиратских кораблей, стоящих на якоре в бухте.

“КОШКА” И ЦЕПЬ 

Плохо дело, – сказал Альба Бэнсону. – По берегу к Адору не подобраться. Сам бы я доплыл, поэтому и не попросил шлюпку у Гэри. А вот о тебе не подумал. Кажется, стар становлюсь.

Они стояли на скалистой кромке Ямы, осматривая пустынную бухту.

– А что обо мне думать? Я тоже плавать умею.

– У тебя тяжёлый топор. И задерживать надолго дыхание под водой ты не обучен. А если к нам с берега, пока мы плывём, направится шлюпка – с явно недружескими намерениями – то тогда только нырять. У них теперь у всех мушкеты, как помнишь. Это скверно.

– Тогда что? Будем ждать темноты?

– Нет, не будем. Вот как сделаем. Ты оставайся здесь, а я поплыву. Доберусь до берега, отвяжу шлюпку – вон их сколько вдоль бухты – и вернусь за тобой. Ты же пока укройся за камнем. Очень может быть, что на нас смотрят.

И, сделав длинный пружинистый шаг, бросился в воду и неторопливо поплыл.

Альба правильно чувствовал, – на них смотрели. Когда он был уже на середине бухты, от берега отвалила шлюпка и развернулась носом точно в направлении плывущего. Бэнсон встал из-за камня, стиснул рукоять топора – но тут же облегчённо вздохнул: веслом взмахивал один человек, и по характерным подёргиваниям рук и худого жилистого тела было легко определить, кто именно вёл шлюпку к Альбе.

Старый монах, заплыв со стороны кормы, быстро влез в шлюпку, сел за второе весло, и через несколько минут к ним присоединился и Бэнсон. В шлюпке лежали два мушкета и длинный, нелепый, с раструбом на конце дула пистоль.

– Пираты возвращаются из леса в Адор? – спросил Альба.

Урмуль кивнул.

– Опасны? Стреляют друг в друга?

Снова кивок.

– А это ты взял у тех, кто хотел пообедать бесплатно? Убил?

Кивок и отрицательное покачивание головой. Бросив на секунду весло, Урмуль поднял перед собой и быстро соединил руки, прижав запястье к запястью.

– А, связал. Молодец. Это правильно. По возможности следует обходиться без крови.

Нос шлюпки въехал в песок.

– Ну что? – спросил Бэнсон, вскидывая топор на плечо. – Мы сейчас в Город? Выкуривать Люпуса?

– Нет, Бэн. Бери-ка мушкет, взводи курок, подсыпь пороха на полку и быстро бежим к трактиру. Отсидимся до темноты. В закоулках пулю можно получить из любого окна. Хорошо, если доберёмся без происшествий. Урмуль, готов? Всё, пошли.

Добежали, ввалились в дверь, быстро отпрыгнули к стенам. Пустой трактир, никого. На всякий случай обошли его весь, потом заперли и ворота, и дверь.

– Очень хорошо, – сдвинул с головы капюшон старый монах. – Теперь приступим к самому главному делу на войне.

– Почистим оружие? – с готовностью спросил Бэнсон.

– Нет, Бэн. Поедим.

Они вошли в кабинет-спальню бывшего владельца трактира, и Бэнсон оцепенел: на столе лежал и мирно поблёскивал коваными уголками его собственный арбалетный футляр.

– Откуда?! – повернул лицо к Урмулю Бэнсон и вытянул палец к столу.

Урмуль, как мог, объяснил.

– Это не чудеса, – сказал Альба. – Вот так, Бэн, мир магов метит своих. Придут времена поспокойней, я тебе расскажу несколько невероятных, но доподлинно произошедших историй. А пока – поедим. Возьмёшь, надеюсь, недорого?

Они отобедали, избегая вина, и Альба и Бэнсон влезли на крышу и улеглись там, положив осторожно мушкеты, и стали осматривать Поле и Город в трубу. Урмуль же отправился в погреб – отнести воды и хлеба обезоруженному “посетителю”.

Таились до ночи, а как только стемнело, стало понятно, чего опасался старый монах. Те, кто нахватал себе золота и избежал встречи в лесу со вчерашними товарищами, превратившимися в смертельных врагов, сейчас предпринимали последнюю отчаянную попытку спасти и сокровища, и себя. Все знали, что за определённую плату Август гарантирует кров, еду и защиту, и теперь всякий, кто был обременён сладкой тяжестью золота, пробирался к воротам. Разумеется, здесь их поджидали те, кому золота не досталось. Трагедия была в том, что те, кому посчастливилось уцелеть в кровавой резне и выхватить часть добра Джованьолли, – мгновенно превращались в беглецов-одиночек. А вот те, кто устраивал на таких одиночек засады, продолжали действовать сообща. Безусловно, преимущество было на их стороне.

И легионеры Города, стоя у настежь раскрытых ворот, криками предупреждали всех, кто пробирался сюда в ночной темноте, о том, где и сколько пиратов притаилось в засадах. Страже было выгодно, чтобы “счастливчики” добрались до ворот – каждый взнос за право укрыться за стенами Города пополнял казну Августа. А взносы были немалые. Пираты-охотники, караулившие свою добычу, только скрипели зубами, но не то что пули – даже крепкого слова в адрес легионеров послать не смели: перестреляют со стен.

Покинувшие крышу Бэнсон, Урмуль и Альба сдвинулись в тесный кружок в тёмном трактирном зале.

– Пора отправляться за Люпусом, – сообщил негромко монах.

– Будем пробираться к воротам? – уточнил Бэнсон, подвешивая арбалет на ремнях к Урмулю за спину.

– Слышишь? – вместо ответа проговорил, понизив голос, монах.

В это самое время вдали, в направлении рынка прогремели несколько частых выстрелов, и тут же – нечеловеческий, дикий, отчаянный визг и характерный клёкот бьющих друг в друга абордажных клинков.

– Там сейчас поставлены плотные сети. А рыбами нам быть ни к чему. Мы войдём в Город там, где нас точно не ждут.

– Через пирс?

– Нет. Там обязательно караулят – и не успевшие схватить свою долю сокровищ пираты, и легионеры. Там тоже “сеть”. Нет, мы войдём через канонирскую башню.

– Там, где у Августа пушки? Но ведь у неё отвесные стены высотой в двадцать ярдов! И наверху – дежурные канониры. Там не пройти.

– Вот так и все остальные считают, и очень хорошо. Мы подплывём на шлюпке с той стороны, куда свет Луны не достигает. Ты, Бэн, очень сильный. Ты вполне сможешь забросить “кошку”, даже с тяжёлой цепью, на высоту двадцать ярдов. Другое дело, что забраться по этой цепи ты не сможешь: твой вес очень велик. Снимешь только кожу и мясо с ладоней до самых костей. А вот мы с Урмулем сможем. Потом сбросим сверху верёвки и поднимем тебя из шлюпки. А дежурных канониров наверху вряд ли встретим. Гавань пуста, ни одного корабля не осталось у адорских пиратов. Некого караулить. Нет, канониры или в подвалах – закусывают и отдыхают, или у пирса – любуются этой ночной охотой. После смерти Легата, как сообщила мне Гэри, строгости в легионе заметно убавилось.

Во время разговора Урмуль молчал – но время от времени кивал головой, показывая, что всё слышит и понимает.

Ещё раз проверили снаряжение, заперли дверь и отправились в тихий поход по ночным, полным опасности кривым улочкам Дикого Поля. Без помех добрались до шлюпок, выбрали одну из них – четырёхвёсельную, небольшую – и двинулись к пушечной башне.

“Кошку” Бэнсон забросил лишь с третьей попытки. Но забросил! Гнутые, кованные из проверенного железа острые когти надёжно вцепились в каменный край башни. Альба потянул, проверяя, цепь и полез по ней, неслышно перебирая руками. Урмуль и Бэнсон, сидящие в шлюпке, вскоре почувствовали, что цепь дёрнулась и уползла немного наверх: очевидно, старый монах закрепил её понадёжней. Влез и Урмуль, и затем подняли Бэнсона и снаряжение.

Действительно, наверху никого не оказалось. Да и что было делать здесь, когда стены – высотой в двадцать ярдов, кораблей в бухте нет, а все пираты заняты захватывающей, жуткой, невиданной дракой! Трое нежданных гостей без помех отправились вниз, куда вела широкая каменная лестница. Тут Бэнсон с удивлением взглянул себе под ноги: до странного мягко ступать, и шагов совершенно не слышно!

– Да, – негромко произнёс шедший впереди Альба. – Весь пол выстлан войлоком. Это дорого, но очень разумно. Случись во время доставки пороха упасть вниз любому металлическому предмету – удар о камень, искра… и как ты рассказывал, Бэн? И-и-и – бум!!

– Эй! – перебил его громкий оклик, когда они вышли в раздваивавшийся коридор. – Кто такие?

– Вот, – продолжал, как ни в чём не бывало, монах, обращаясь по-прежнему к Бэнсону. – Видишь, и этот страж имеет из оружия только железо. Ни пистоля тебе, ни мушкета. А почему? Опять же – порох. Стрелять здесь нельзя.

И только затем обратился к выхватившему саблю стражнику:

– Не пугайся, добрый человек. Я – мастер Альба, а это – мои спутники. Я захватил сокровища Джо Жабы и сумел их протащить в Город. Похоже, одураченные мной пираты скоро начнут штурмовать привратный казначейский подвал. И мы с Августом решили, что самое надёжное место для хранения сокровищ – пороховой склад пушечной башни. Теперь я хожу и выбираю удобное место, где можно сложить сундуки и бочонки с монетами.

– А почему нет никого из свиты Августа?

– Вот Августа и спроси.

Оставив растерянного часового позади, трое нахальных гостей двинулись дальше – но не к дверям, ведущим во внутреннюю часть Города, а вниз, в тайные недра башенной береговой батареи. Шли, запоминая каждый поворот и каждое помещение. Их больше никто не останавливал: если люди прошли через хорошо укреплённый и охраняемый вход, то, значит, здесь – с разрешения Августа.

Минуло часа два или три, когда они вернулись к дверям и заявили о желании отправиться к Августу. Стражи дверей, у которых-таки Бэнсон с неудовольствием заметил мушкеты, с готовностью, и даже с некоторым уважением, их пропустили.

Ночные гости вышли за двери – тяжёлые и высокие, больше похожие на ворота. Канонирскую башню и окраину Города соединял длинный и узкий каменный мост. Уже рассветало. Бэнсон оглянулся на тяжело бухнувшие за спиной створки дверей, спросил:

– Зачем нужно было так долго бродить по этим тёмным коридорам? Я себе шишек набил…

– Чтобы всё изучить, – пояснил Альба. – Боюсь, это будет наш единственный аргумент в споре с Августом.

– А разве нам нужно с ним спорить?

– Вероятно, придётся. Думаю, что он не отдаст постояльца, заплатившего за свою безопасность.

Так и вышло.

Разговор с Августом был до неприличия короток. Поначалу, как только хозяин Города узнал, что с ним просят встречи три человека из команды “Дуката”, он принял их с готовностью, без промедления. Но лишь только услышал просьбу монаха о выдаче им скрывающегося в Городе злодея, то непреклонно и даже с явным неудовольствием произнёс: “Здесь все – злодеи. Я не нарушу закон”.

– Что будем делать? – спросил Бэнсон, когда они вышли из дворца Властелина.

– Деваться некуда, – ответил монах, просовывая правую ладонь под левую руку и оглядываясь на провожающих их к воротам двух легионеров. – Видно, без крови не обойтись.

– Мы возвращаемся к башне? Там порох! – глаза Бэнсона загорелись. – Это и есть наш аргумент?

– Именно так.

– Будем пробиваться?

– Лучше подберёмся без шума. Положи-ка нашу охрану вон за тем углом – надеюсь, там нет лишних глаз, – только не убивай.

Завернув за угол, Бэнсон дважды взмахнул кулаком. Двое легионеров свалились к подножью стены. Спокойно, как ни в чём не бывало, три человека прошли к узкому каменному мосту-перешейку, соединяющему Город с пушечной башней. Так же неторопливо этот мост миновали. Альба постучал в закрытую дверь.

– Это мы! – прокричал он в откинувшееся небольшое окошко. – Мы у вас золото прятать будем. Впустите, мы недавно были у вас!

– Без сопровождения – ни за что, – ответил кто-то за дверью. – Август меня за это утопит. Сходите к нему, пусть даст людей – из тех, кому разрешён вход в батарею.

– Он дал нам двоих! Но мы оставили их золото пересчитывать. Ладно, сейчас приведём.

Хорошо было бы тут же выломать дверь, но слева и справа от стоящих перед ней, в выступающих крыльях стены чернели вертикальные узкие окна – стрельницы, в одном из которых виднелся срез мушкетного, большого калибра, ствола. Да и топор свой Бэнсон оставил в шлюпке.

Новоявленные владельцы несметных сокровищ неторопливо и важно прошли назад через мост, – старый, с умными глазами монах, силач со шрамами и местный придурок “Железные Пальцы”, пристроивший за плечами большой, треугольный, очевидно – с золотом, ящик.

– А вот теперь без шума не обойтись, – сказал Альба. – Придётся собрать весь, какой у нас имеется, порох и взорвать перед дверью. Но сначала нужно поджечь что-нибудь дымное и запустить на телеге к бойницам. Кроме того, кто-то должен караулить подход к мосту: тех двоих очень скоро найдут.

Урмуль вытащил из-под куртки заряженный пистолет и, сдвинув брови, встал на караул, повернувшись к башне спиной. А Бэнсон вдруг тронул мастера за рукав и негромко и быстро что-то проговорил. Тот обрадованно закивал своим капюшоном, и Бэнсон, положив перед собой, раскрыл арбалетный футляр. Он вынул из гнёзд три цилиндра с чистым “ртутусом” и привинтил к ним стержни оперённых арбалетных болтов. Затем, доставая тяжёлый, с могучей дугой арбалет, с напускной строгостью проговорил:

– Иди сюда, бродяга. Работёночка есть.

Он рычагом, неторопливо, взвёл тетиву, вложил первый взрывной болт. Глубоко вздохнул, бросил взгляд на лежащие на крышке футляра два других (теперь, чтобы действовать максимально быстро, он должен был дважды подряд натянуть арбалет руками, без ворота) и, подняв блеснувшего шлифованными накладками скорпиона, нажал на скобу. Болт едва различимо мелькнул в сторону башни, и тотчас одна из привратных бойниц брызнула каменной крошкой и окуталась густым облаком пыли и дыма. Одновременно с этим прилетел к ним хлопок взрыва – со звуком незнакомым, непороховым. В тот самый миг за спинами Альбы и Бэнсона раздался пистолетный выстрел. Монах стремительно обернулся. Небольшой отряд легионеров, выбежавший к площадке перед мостом, поспешно рассеивался и втягивался назад, за угол.

– Молодец, Урмуль! – прокричал Альба, и париальный игрок [26], рассмеявшись, принялся торопливо набивать ствол новым зарядом.

А от башни долетел новый, со странным звуком, хлопок несильного взрыва. А Бэнсон, простонав, вытянул тетиву на взвод – и третий болт начисто снёс прочные, окованные железными полосами створки дверей.

– Бежим! – крикнул Альба, – уже откуда-то с середины моста.

Бэнсон и Урмуль, схватив оружие, бросились следом. Они только ещё подбегали к разбитой двери, а монах выпрыгнул к ним навстречу, вскинул мушкет и, взяв чуточку вбок, выстрелил в их направлении. Бэнсон почувствовал, как пуля, рявкнув сбоку от него, дюймах в двух или трёх, унеслась за спину, к отряду преследователей – и на площадке вновь послышались топот и крики. Оттуда тоже послышался выстрел – но неприцельный, неточный.

Вбежали в заполненное туманистым, странно пахнущим дымом помещение для охраны. Здесь лежали три тела. Послышался стон.

– Бэнсон! – крикнул монах. – Вот два мушкета и пистолет. И своего зверя взведи. Встаньте к бойницам – и стреляйте в любого, кто ступит на мост. Продержаться надо минут десять-пятнадцать, не больше!

И, выхватив жёлтый клинок, Альба побежал внутрь башни.

МЕТЛА ВЕЛИКАНА 

Прошло, действительно, около десяти минут. Бэнсон и Урмуль сделали почти три дюжины выстрелов. Один из легионеров добежал до самых дверей, и Бэнсон, перевернув мушкет, остановил его ударом приклада. Около десятка легионеров лежали на мосту – по всей его длине.

Когда из недр башни, быстро приближаясь, послышался топот, двое друзей обернулись назад: Урмуль – с мушкетом Бэнсона (стволы его пистолетов были так раскалены, что засыпать в них порох стало опасно), Бэнсон – торопливо натягивая тетиву арбалета. Первый служитель пушечной башни с искажённым лицом, подбегая к нему, закричал:

– Мистер Бэнсон! Мы взяты в плен! Не трогайте нас!

И, повинуясь наставлению, полученному от монаха, сел, вытянув ноги, к стене. Рядом сели ещё человек четырнадцать или пятнадцать. Спустя минуту там же, в недрах, раздались приближающиеся возня и сопение, и появился мастер Альба с окровавленной Коброй. Следом за ним, пыхтя, шесть человек волокли огромную бочку, клеймённую чёрными черепом и костями.

– Встаём! – крикнул Альба, и сидящие послушно поднялись. – Флаг вперёд! – снова скомандовал монах и вытер с лица обильный горячий пот.

Кто-то из вставших выхватил большой белый лоскут – кусок чьей-то рубахи – и, размахивая им, медленно пошёл сквозь разбитые двери к мосту. За ним двинулись остальные. Последние шестеро, постанывая от напряжения, волокли, облепив по кругу, развёрнутую вертикально громадную бочку.

Голова процессии достигла отмеченного каменным углом поворота, и передние стали поспешно убегать за этот спасительный угол. Несущие бочку, медленно, на ощупь, перешагивая через лежащие тела, дотащили её до середины моста. Альба пронзительно свистнул. С видимым облегчением шестеро опустили тяжкую ношу на забрызганные кровью плоские камни моста и торопливо побежали к своим.

Нависла минутная тишина, которая была для выглядывающих из-за угла легионеров непереносимо тяжёлой: они хорошо понимали, чтоза бочка отделила их армию от захвативших башню троих безумных и страшных пришельцев.

– Давай, Бэн, – хриплым голосом сказал мастер, и Бэнсон, взяв из рук Урмуля арбалет, заменил простой металлический болт на взрывной.

Развернув плечи в линию выстрела, подняв арбалет одной рукой, на манер пистолета, он прицелился и нажал на скобу. Оглушительный взрыв разметал всю середину моста, и тяжкий удар прошёл по телу башни, заставив её содрогнуться. Дождавшись, когда прекратится дождь из осколков камней и рассеется дым, Альба оценивающе взглянул на разрушенный мост, довольно кивнул и, похлопав спутников по плечам, показал им наверх, на плоское плато башни, часто уставленное береговыми пушками Августа.

Нет, не все ещё свои придумки продемонстрировал старый монах. Снова из недр башни послышался шум, и наверх, щурясь на солнце, выбрались десятка два канониров.

– Слушайте, джентльмены! – громко сказал Альба, швырнув в море связку длинных ключей. – Сейчас вы займётесь своей обычной работой. Цели мы вам укажем. Когда всё закончится – обещаю – вы останетесь жить. Если кто-то попросит помощи в овладении честным ремеслом – такая помощь ему будет оказана. В любом крупном городе Англии, на выбор, вас обеспечат жильём и работой. Но каждому из вас я поставлю метку на левом виске, и если вы встретитесь мне или моим друзьям по-прежнему пиратствующими или иным образом совершающими злые дела, – вот тог