Book: Похитители



Похитители

Уильям Фолкнер


Похитители

Роман-воспоминание

Перевод Э. Линецкой и Н. Рахмановой

THE REIVERS 1962

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Мой дед сказал:

– Вот такой он был, Бун Хогганбек.

Если бы вывесить его рассказ на стенке, вполне вышла бы эпитафия наподобие таблицы Бертильона [1] или полицейского объявления о розыске; любой фараон в Северном Миссисипи, прочитай он лишь описание примет Буна, выудил бы его из любой толпы.

Была суббота, около десяти утра. Мы – твой прадед и я – сидели в конторе, отец за столом считал деньги, которые я только что собрал, обойдя лавки на городской площади; он высыпал их из холщового мешочка и сверялся с накладными, а я на стуле у стены ждал, когда пробьет двенадцать и он выплатит мне, как всегда по субботам, мое (недельное) жалованье, десять центов, и мы отправимся домой, и пообедаем, и я смогу наконец наверстать упущенное (стоял май месяц), присоединиться к ребятам, которые уже с завтрака играли в бейсбол без меня. Идея (твоего прадеда, не моя) сводилась к тому, что и в одиннадцать лет мужчина обязан уже год как платить, нести ответственность за ту площадь, то пространство, которые он занимает в мировой экономике (во всяком случае в экономике Джефферсона, штат Миссисипи). Каждую субботу я вместе с отцом уходил из дому сразу после завтрака, когда все остальные мальчишки с нашей улицы вооружались мячами, битами и перчатками; что уж говорить про трех моих братьев, которые, будучи моложе и, следовательно, меньше меня, были и счастливее, так как установка, исходное положение отца заключалось в следующем: поскольку всякий взрослый, стоящий этого названия мужчина может уравновесить, вернее, заместить в хозяйстве четверых детей, значит, достаточно одного из них, само собой старшего, чтобы нести бремя необходимых хозяйственных обязанностей. В моем случае – каждую субботу совершать утренний обход с накладными от ящиков и тюков с товарами, которые наши кучера-негры в течение недели забирали на станции и доставляли к задним дверям бакалейной, и скобяной, и семенной лавок, и потом приносить холщовый мешочек назад, на каретный двор к отцу, чтобы он пересчитал деньги и подытожил счета, а затем сидеть в конторе до полудня, якобы для того, чтобы отвечать на телефонные звонки – и все это за десять центов в неделю, на которые, предполагалось, я и должен существовать.

Вот этим-то мы и занимались, когда Бун одним махом впрыгнул в контору. Именно так: впрыгнул. Ступенька из коридора была не так уж и высока, даже для одиннадцатилетнего мальчика (хотя Джон Пауэлл, старший конюх, велел младшему кучеру Сану Томасу отыскать, занять, раздобыть, короче говоря, уворовать где-нибудь деревянную плаху в качестве промежуточной ступеньки для меня), и Буну при его двухметровом росте ничего не стоило, как всегда, запросто ее перешагнуть. Но нет: на этот раз он впрыгнул в контору. И в нормальном-то состоянии его лицо никогда не бывало особо благостным или безмятежным, а сейчас нам показалось – оно тут же взорвется от возбуждения, от безотлагательности или чего там еще, когда он одним прыжком перемахнул через всю комнату к столу, еще с порога завопив:

– А ну, пустите, мистер Мори, не мешайте! – и уже протянул руку, нырнул, переглувшись через отца, в нижний ящик стола, где обитал револьвер, принадлежность конюшни; не могу сказать, Бун ли, нырнувший за револьвером, отпихнул стул (вертящийся стул на колесиках), или отец отшвырнул его, чтобы свободнее было стукнуть Буна по протянутой руке, но только стул откатился, аккуратные кучки монет рассыпались по всему столу, и отец тоже завопил, продолжая молотить то ли по ящику, то ли по руке Буна, то ли по тому и другому вместе:

– Прекрати, будь ты проклят!

– Сейчас Лудаса пристрелю! – вопил Бун. – Пока он с площади не смылся! Пустите, мистер Мори!

– Не пущу! – сказал отец. – Убирайся!

– Не дадите? – сказал Бун.

– Не дам, будь ты проклят! – сказал отец.

– Ну ладно, – сказал Бун уже на скаку, выпрыгивая за дверь. А отец остался сидеть на месте, как ни в чем не бывало. Ты, конечно, сам замечал, до чего непонятливы люди, когда им перевалило за тридцать или за сорок. Не забывчивы, нет. Ну, разумеется, заманчиво и легко, легче легкого сказать: Ох, уж этот папа (или дедушка) и мама (или бабушка), что поделаешь, старость, всё забывают. Нет, некоторые вещи, некоторые непреложные жизненные факты мы никогда не забываем, даже в старости. Скажем, какой-нибудь овраг, ров; мальчиком ты его переходил по доске. Ты приползаешь туда в тридцать пять или сорок лет, весь трясешься от дряхлости, а доски нет; может, ты и не помнишь про доску, но почему-то не шагаешь прямо в провал, в пустоту, которую прежде перекрывала доска. А теперь возьми этот случай с отцом: Бун без предупреждения одним прыжком врывается в контору, чуть не сшибает отца вместе со стулом, пытается заграбастать револьвер, и отцу удается отбить, отбросить или что там еще сделать с его рукой, и тогда Бун поворачивается и выпрыгивает из конторы, и тем не менее отец, судя по всему, считает дело конченным, инцидент исчерпанным, он даже браниться перестает, можно сказать, из принципа, словно бы ничего особенного не произошло, придвигает ногой стул к столу, оглядывает разбросанные деньги, которые теперь нужно пересчитывать заново, и опять принимается честить Буна, даже не за револьвер, а просто так, за то, что Бун – это Бун Хогганбек, – и тогда я наконец не выдержал.

– Он теперь револьвер Джона Пауэлла попытается захватить, – сказал я.

– Что? – сказал отец. И тут он, мы оба тоже прыжком бросились к дверям в коридор, по коридору на двор за конюшней, где Джон Пауэлл и Ластер помогали кузнецу Гейбу ковать трех мулов и ломовую лошадь, и отец теперь даже не тратил времени на проклятия, а просто через каждые три шага вопил: «Джон! Бун! Джон! Бун!»

Но и тут он опоздал. Потому что Бун провел его, – нас. Потому что револьвер Джона Пауэлла был в нашей конюшне проблемой не только нравственной, но вдобавок еще и эмоциональной. Это был короткоствольный револьвер сорок первого калибра, старый, но в отличном состоянии, так как Джон держал его в чистоте и холе с тех самых пор, как откупил у своего отца в день, когда ему – Джону – исполнился двадцать один год. Однако он его как бы и не имел. То есть я хочу сказать, официально револьвера не существовало. Неписаный закон, родившийся на свет одновременно с конюшней, гласил, что единственный имеющий к ней отношение револьвер хранится в нижнем правом ящике стола в конторе, и по взаимному джентльменскому соглашению предполагалось, что никто в заведении не является обладателем огнестрельного оружия с того момента, как приступает к своим обязанностям, и до того, как уходит домой, а уж тем более не приносит его с собой на работу. Джон, однако, нам все объяснил и снискал всеобщее сочувствие и понимание, и мы выступили бы на его защиту сплоченным стойким фронтом против всего мира и даже против самого отца, возникни когда-нибудь такая невообразимая необходимость, а она никогда не возникла бы, если бы не Бун Хогганбек; так вот, Джон рассказал нам, как он копил деньги на револьвер, зарабатывал на стороне в свободное время, то есть когда не помогал отцу на ферме, когда волен был есть или спать, и так до тех пор, пока в двадцать один год, в день своего рождения, не вложил последнюю монету в отцовскую руку и не заполучил револьвер; рассказал нам, как этот револьвер стал наглядным символом его мужского достоинства, непреложным доказательством того, что ему, Джону, уже двадцать один год, что он мужчина; рассказал, что у него и в мыслях нет, что он даже и вообразить не может такого случая, чтобы ему пришлось выстрелить в живого человека, но ему необходимо иметь револьвер при себе; уйти на работу, а револьвер оставить дома для него так же невозможно, как оставить свое мужское достоинство где-нибудь в чулане или в ящике комода; он сказал нам (и мы ему поверили), что если когда-нибудь ему придется выбирать – оставить револьвер дома или не выйти на работу – выбор для него предрешен.

Поэтому сперва его жена аккуратно подшила к внутренней стороне нагрудника комбинезона прочный карман, в точности по форме револьвера. Но Джон тотчас понял, что так дело не пойдет. Не потому, что в некий непоправимый миг револьвер мог вывалиться, а потому, что его выдавали четкие очертания под тканью; это мог быть только револьвер и ничего больше. Выдавали не нам, мы и так все знали, что он там, – все, начиная с мистера Бэллота, старшего конюха, белого, и Буна, его помощника (чьей обязанностью было ночное дежурство, так что сейчас ему полагалось спать дома в постели), и всех негров-кучеров и конюхов, кончая распоследним уборщиком, и даже мною, который всего-навсего собирал субботний урожай денег по накладным за неделю и отвечал на телефонные звонки. Все, вплоть до старого Дэна Гриннапа, грязного старикашки с бородой в табачных подтеках, который вечно был не то чтобы пьян, но в подпитии и не занимал никакой официальной должности в конюшне, отчасти, быть может, из-за виски, но главным образом из-за своей фамилии, вовсе не Гриннап, а Гренье, фамилии одного из стариннейших семейств во всей Йокнапатофе, потом выродившегося, чей родоначальник, гугенот Луи Гренье, перевалил после Революции через горы из Виргинии и Каролины, и очутился в Миссисипи в девяностых годах восемнадцатого века, и основал Джефферсон, и придумал ему название, – и жил он (старик Дэн) неведомо где (и не имел семьи, если не считать полоумного племянника, или двоюродного брата, или вроде того, по сю пору жившего в шалаше в приречных зарослях за Французовой Балкой, в прошлом – части плантации Гренье), и был всегда в подпитии, но не настолько, чтобы не справиться с упряжкой, и заявлялся в конюшню, когда требовалось съездить на станцию к вечернему поезду в 9.30 и к утреннему в 4.12 и доставить торговых агентов в гостиницу, или на ночное дежурство, когда давали балы или спектакли или концерты в оперном театре (порою, в приступе холодного и едкого хмельного разочарования он повторял, что в прежние времена Гренье вели йокнапатофское общество на поводу, а нынче Гриннапы возят его на лошадях), удерживаясь на работе, по словам некоторых, благодаря тому, что его дочь была первой женой мистера Бэллота, а по мнению всей конюшни – благодаря тому, что мой отец мальчиком охотился на лисиц у Французовой Балки вместе с отцом старого Дэна.

Очертания выдавали его (револьвер) не только нам, но и отцу. Впрочем, отец и без того знал о нем. Не мог не знать: наше заведение было слишком невелико, слишком крепко сплетено, слишком прочно спаяно. Поэтому нравственная проблема для отца заключалась в том же самом, что и для Джона Пауэлла, и оба это знали и вели себя как подобает истинным и прирожденным джентльменам: если бы отец вдруг оказался вынужден признать существование револьвера, ему пришлось бы приказать Джону либо оставить револьвер дома, либо самому там остаться. И Джон это знал и, будучи джентльменом, ни за что бы не вынудил отца признать, что револьвер существует. Поэтому жена Джона перешила карман под левую пройму куртки с изнанки, где он оставался невидимым (во всяком случае не бросался в глаза), когда Джон надевал куртку или когда в теплую погоду (как сейчас) она висела на личном гвозде Джона в кладовой, где хранилась сбруя. Так обстояло дело с револьвером, когда Бун, которому платили за то, что он, можно сказать, дал обязательство спать в этот час дома, в постели, и не слоняться по площади, где его подстерегало то, что минуту назад заставило примчаться в конюшню, скачком впрыгнуть в контору и превратить их обоих – и отца и Джона Пауэлла – в лжецов.

Но отец и тут опоздал. Бун провел его, нас всех. Бун тоже знал про гвоздь в кладовой. И оказался догадлив, так догадлив, что не стал возвращаться коридором мимо конторы; когда мы выбежали во двор, Джон, Ластер и Гейб (и три мула и лошадь в придачу) еще стояли и глядели, как раскачивается калитка, через которую только что проскочил Бун с револьвером в руке. Джон и отец смотрели друг на друга секунд десять, и за эти десять секунд рассыпалось в прах все здание entendre-de-noblesse [2], хотя noblesse и oblige [3] пока еще остались.

– Это мой, – сказал Джон.

– Да, – сказал отец. – Он увидел Лудаса на площади.

– Я его поймаю, – сказал Джон. – И отберу револьвер. Только слово скажите.

– Пусть кто-нибудь перехватит Лудаса, – сказал Гейб. Он был низкорослый, но невероятно сильный, сильнее Буна, одна нога у него была чудовищно скрючена – следствие давнишнего несчастного случая в кузне, и он мог схватить лошадь или мула за заднюю ногу и подвернуть ее, зажать под свое кривое колено, и если ему было за что держаться – столб, что попало, – как бы лошадь или мул ни вырывались, они все равно не могли ни освободить зажатую ногу, ни найти такой точки опоры, чтобы лягнуть другой ногой. – Эй, Ластер, беги, перехвати…

– О Лудасе заботиться нечего, – сказал Джон. – Уж кто-кто, а Лудас сейчас в полной безопасности. Как Бун Хогганбек стреляет (он не сказал «мистер Бун» и знал, что отец обратит на это внимание: до сих пор Джон ни разу не опускал «мистера» в присутствии белого, которого считал себе равным, ибо Джон был джентльмен. Но отец тоже понимал толк в noblesse: ведь самым-то непростительным здесь был револьвер, отец это знал), я видел не раз. Только слово скажите, мистер Мори.

– Нет, – сказал отец. – Беги в контору, позвони мистеру Хэмптону. (Да, да – шерифом тогда тоже был один из Хэмптонов). Скажи ему, я просил как можно быстрее схватить мистера Буна.

Отец направился к калитке.

– Ступай с ним, – сказал Гейб Ластеру. – Может, понадобится куда сбегать. И калитку запри.

И вот мы трое устремились по переулку к площади, я – рысцой, чтобы не отстать от них, надеясь не столько нагнать Буна, сколько встрять между Буком, револьвером и Джоном Пауэллом. Потому что, как сказал сам Джон, о Лудасе заботиться было нечего. Мы все знали Бунову меткость и знали, что если Бун целит в Лудаса, значит, Лудас в безопасности. Он (Лудас) тоже был одним из наших кучеров до утра прошлого вторника. Вот что случилось накануне вторника, насколько удалось выяснить из слов Буна, и мистера Бэллота, и Джона Пауэлла, и – меньше всего – самого Лудаса. За неделю или две до того Лудас завел себе новую подружку, дочку (или жену, точно не установлено) арендатора, жившего в шести милях от города. В понедельник вечером, когда Бун явился на ночное дежурство и сменил мистера Бэллота, все упряжки с экипажами и фургонами и все кучера уже вернулись, кроме Лудаса. Мистер Бэллот велел Буну позвонить ему домой, когда Лудас объявится, и ушел. Таковы показания мистера Бэллота. А вот показания Буна, частично подтвержденные Джоном Пауэллом (отец ушел домой еще до этого): едва мистер Бэллот вышел через передние ворота, как Лудас пешком пожаловал через задние. Он сказал Буну, что шина на одном колесе ослабла и пришлось остановиться возле нашего дома и вызвать отца, и тот велел ему завезти фургон в пруд, что на пастбище, чтобы шина снова крепко обхватала разбухший деревянный обод, а мулов покормить на нашей усадьбе и утром прийти за ними. И конечно, Бун поверил ему, а Джон Пауэлд, конечно, нет, так как всякий, кто знаком с нашими порядками, сразу смекнул бы, что фургон фургоном, а мулов отец велел бы отвести на каретный двор и поставить в стойло, где бы их как следует почистили и задали корм. Но Бун сказал, что так ему объяснил Лудас, потому-то он и не стал отрывать мистера Бэдлота от вечерней трапезы ради того, чтобы сообщать ему это, раз отец сам зная, где мулы и фургон, а ведь они его собственность, а не мистера Бэлдота.

А вот как рассказывал это Джон Пауэлл, правда неохотно, он, наверно, и вовсе не стал бы ничего рассказывать, не преврати Бун его (Джона) умолчание об истине в еще более важную этическую проблему, чем даже его (Джона) лояльность по отношению к людям своей расы. Завидев Лудаоа, входящего без мулов в задние ворота конюшни – по удивительному совпадению мистер Бэллот минуту назад вышел через передние ворота, оставив за старшего все того же Буна, – Джон не стал даже задерживаться и слушать, что наплетет Лудас. Он тут же вернулся, прошел по коридору во двор, потом по всему проулку и уже стоял возле фургона, когда снова появился Лудас. В фургоне Джон обнаружил мешок муки, галло-новый бидон с керосином и (по словам Джона) пятицентовый кулек с мятными леденцами. Вот приблизительно как обстояло дело, – приблизительно потому, что если речь шла о лошади или муле в пределах конюшни, слово Джона было законом, было нерушимо и свято, и не только для Буна, но и для мистера Бэллота, и для самого отца, но вне конюшни, на ничейной земле, Джон становился всего-навсего одним из наемных работников на каретном дворе Мори Приста, и оба они с Лудасом это знали. Может, Лудас даже напомнил об этом Джону, но вряд ли, так как Лудасу всего только и требовалось, что сказать что-нибудь вроде: «Если до Мори дойдет, что я позаимствовал на сегодняшнюю ночь фургон и упряжку, то как бы до него тем же часом не дошло, что у тебя там пришито под курткой».



Но, думаю, он этого не сказал, так как они оба и без того это знали, и знали также – если Лудас думает, что Джон донесет отцу про «позаимствованных» (пользуюсь словечком Лудаса) мулов и фургон, то напрасно – отец никогда об этом не услышит, а если Джон думает, что Лудас (или любой другой негр на конюшне и вообще в Джефферсоне) донесет отцу про револьвер, то тоже напрасно – отец и об этом никогда не услышит. Поэтому Лудас скорее всего ничего не сказал, а Джон сказал только: «Ладно. Но смотри мне – чтоб мулы стояли в стойлах за добрый час до прихода мистера Бэллота и чтоб на них ни единой капельки пота не было и ни единой полоски от кнута, чтоб были свеженькие, как будто выспались (ты уже, должно быть, заметил, что Буна они оба исключили из разговора; ни Лудас не сказал: «Мистер Бун знает, что мулы сегодня ночевать здесь не будут, а ведь он до утра главный, пока не придет мистер Бэллот», ни Джон не сказал: «У того, кто мог поверить твоей брехне, которую ты подсунул вместо мулов, до главного нос не дорос. И не мешай ты сюда Буна Хогганбека»), а не то мистер Мори узнает не только про то, что упряжки и фургона ночью на месте не было, но и про то, где они были».

Но Джон этого не сказал. Тем не менее, хотя мулы и стояли в стойлах за добрый час до рассвета, через пятнадцать минут после того, как в шесть часов утра мистер Бэллот пришел в конюшню, он послал за Лудасом и объявил, что тот уволен.

– Мистер Бун знал, что моей упряжки ночью в конюшне не было, – сказал Лудас. – Он сам послал меня купить ему кувшин виски. Я и привез ему виски около четырех утра.

– Никуда я тебя не посылал, – сказал Бун. – Когда он вчера вечером приперся сюда со своей дурацкой небылицей, дескать, мулы в усадьбе мистера Мори стоят, я и слушать-то его не стал. Даже не спросил, где фургон, а уж зачем ему позарез фургон и мулы понадобились – и подавно. Я ему только сказал, мол, на обратном пути пусть проедет мимо Мака Уинбуша и привезет мне галлон виски дядюшки Кэла Букрайта. И денег ему дал – два доллара.

– Я и привез тебе виски, – сказал Лудас. – Уж не знаю, куда ты его девал.

– Ты мне полкувшина пойла привез, щелока с красным перцем, – сказал Бун. – Не знаю, как мистер Мори посмотрит на то, что ты где-то всю ночь мулов продержал, но уж Кэлвин Букрайт всыплет тебе, когда я дам ему попробовать виски и скажу, что ты болтаешь, будто это он такую отраву гонит.

– До мистера Уинбуша добрых восемь миль от города, – сказал Лудас. – Я бы тогда только в полночь поспел… – Он прикусил язык.

– Так вот зачем тебе фургон понадобился, – сказал Бун. – Тебе, значит, больше нельзя блудить в Джефферсоне, так ты теперь за городом рыщешь, в какое бы окно на задворках влезть. Ну, теперь у тебя на это времени хватит, одна беда – на своих на двоих придется ходить.

– Ты мне сказал – кувшин виски, – угрюмо настаивал Лудас, – я и привез тебе кувшин.

– Да там и половины-то не было, – сказал Бун. Затем мистеру Бэллоту: – Вам теперь этому недоноску даже недельного жалованья отдавать не придется (недельное жалованье кучеров составляло два доллара, – не забывай, речь идет о 1905 годе). Он мне как раз столько за виски должен. Чего вы ждете? Чтобы мистер Мери пришел и сам его выставил?

Если бы мистер Бэллот и отец и вправду хотели выставить Лудаса насовсем, они, конечно, рассчитались бы с ним за проработанную неделях. А раз не рассчитались, значит – и Лудас это понимал, – решили всего-навсего удержать с него недельное жалованье (плюс выходной день) за самовольный угон мулов на всю ночь; в следующий понедельник Лудас вышел бы на работу в обычное время вместе с остальными кучерами, и Джон Пауэлл держал бы его упряжку наготове, как ни в чем не бывало. Если бы… не вмешалась Судьба, или Молва, или попросту слухи.

Так вот, значит, отец, Ластер и я быстро зашагали по проулку к площади, я уже бежал рысцой, в все-таки мы опоздали. Мы еще до конца проулка не дошли, когда услышали выстрелы, пять подряд: бу-бу-б-у-бу-бу, – что-то вроде этого, и вот мы уже были на площади (это ведь рядом: как раз на углу против скобяной лавки дядюшки Айка Маккаслина) и сразу всё увидели. Народу было полно, Бун, как нарочно, выбрал денек, когда больше свидетелей: первая cуббота каждого месяца была торговым днем, даже первая майская суббота, когда, казалось бы, людям не до того – пора сажать и сеять. Но это как будто и не касалось Йокнапатофского округа. Все были тут как тут: черные и белые, одни толпились вокруг мистера Хэмптона (деда того самого Малыша Хаба, который не то сейчас шериф, не то будет на следующий год), он и несколько зевак сражались с Буном, другие футах в двадцати от них окружили помощника шерифа, который держал Лудаса, и оба они застыли в позе бега, то есть стояли в застывшей позе бега, то есть в позе застывшего бега, уж не знаю, как сказать, и еще толпа собралась возле лавки дядюшки Айка, – одна из пуль Буна (остальные четыре так я не был» найдены) вдребезги разбила там окно, сперва оцарапав ягодицу негритянской девчонки, которая лежала на мостовой и визжала, пока из лавки не выскочил сам дядюшка Айк и не заглушил ее визга яростным ревом; он орал на Буна не за то, что тот разбил ему стекло, а за то (дядюшка Айк был тогда; еще молод, но уже лучший в округе охотник и знаток леса), что тот не может попасть с пяти выстрелов в цель, хотя до нее всего-навсего двадцать футов.

Дальше все разворачивалось еще быстрее. Приемная доктора Пибоди помещалась над аптекой Кристиана, прямо через улицу; первым на лестницу вступил мистер Хэмптон с револьвером Джона Пауэлла в руке, потом Ластер и еще один негр – они несли девочку, которая продолжала визжать и истекать кровью, как недорезанный поросенок, затем шел мой отец с Буном, за ними – я и помощник шерифа с Лудасом, дальше лезли другие, и набралось их столько, что лестница уже не вмещала, пока мистер Хэмптон не повернулся и не рявкнул на них. Контора судьи Стивенса находилась в том же коридоре, что и приемная доктора Пибоди, только в другом конце; судья стоял на верхней площадке, когда мы поднимались. И мы – то есть отец, и я, и Бун, и Лудас, и помощник шерифа – зашли к нему в контору обождать, пока мистер Хэмптон не выйдет от доктора Пибоди. Ждать пришлось недолго.

– Все в порядке, – сказал мистер Хэмптон. – Пуля ее чуть царапнула. Пусть Бун купит ей новое платье (под платьем на ней ничего не было) и леденцов и даст ее отцу десять долларов, и тогда он может считать, что в расчете с ней. А вот как он рассчитается со мной, я еще не решил. – Он с минуту глядел на Буна, тяжело дыша, – крупный человек с суровыми маленькими серыми глазками, могучий, как Бун, но не такой великан. – Выкладывай, – сказал он Буну.

– Он оскорбил меня, – сказал Бун. – Сказал Сану Томасу, что я вислозадый сучий сын.

Мистер Хэмптон перевел взгляд на Лудаса.

– Теперь ты, – сказал он.

– Не говорил я вовсе «вислозадый», – сказал Лудас. – Я сказал «вислоухий».

– Что-о-о? – сказал Бун.

– Это еще хуже, – сказал судья Стивенс.

– Ясно, хуже, – сказал, выкрикнул Бун. – Понимаете вы или нет? Что же прикажете мне делать? Я, белый, должен тут стоять и слушать, как этот черномазый стервец, которому только с мулами зваться, хает мой личный зад или при пяти свидетелях во всеуслышанье говорит, будто у меня мозгов не хватает! Нет, вы понимаете? Тут и назад нечего взять, нечего – и все. И исправить нельзя, потому что исправлять-то нечего. – Он чуть не плакал, его большое уродливое лицо, багровое, твердое, как грецкий орех, и такое же корявое, по-ребячьи кривилось и перекашивалось. – Даже если я раздобуду еще один револьвер, чтобы застрелить Сана Томаса, я же наверняка опять промажу.

Отец встал, проворно, деловито. Он один сидел, даже судья Стивенс стоял, засунув руки под фалды и расставив ноги на каменной плите перед незатопленным камином, будто сейчас зима и пылает огонь.

– У меня работа стоит, – сказал отец. – Как там говорится в старой пословице насчет праздных рук? – Потом сказал, ни к кому в частности не обращаясь: – Я хочу, чтобы обоих, и Буна, и этого парня, выпустили под залог, скажем, по сотне долларов за каждого, взяв с них ручательства, что они сохранят мир. Залог внесу я. Но и они оба пусть дадут ручательства. Два ручательства, что они обязуются выплатить мне залог в ту самую минуту, как один из них натворит что-нибудь такое, что я… что мне…

– Что вам не понравится, – сказал судья Стивенс.

– Очень вам признателен, – сказал отец. – В ту же минуту, как любой из них нарушит мир. Не знаю, есть такой закон или нет.

– И я не знаю, – сказал судья Стивенс. – Попробуем найти. Если его нет, то зря.

– Очень вам признателен, – сказал отец. Мы – отец, я и Бун – пошли к двери.

– Я бы хоть сейчас вышел на работу, чего дожидаться понедельника, – сказал Лудас. – Если, конечно, я вам нужен.

– Нет, не нужен, – сказал отец. Мы – отец, я и Бун – спустились с лестницы, вышли на улицу. Все еще была первая суббота, обычный торговый день, не более того, – до той минуты, пока еще какой-нибудь Бун Хогганбек не завладеет еще каким-нибудь револьвером. Мы вернулись на каретный двор – отец, я и Бун. И тут Бун заговорил над моей макушкой, обращаясь к отцовскому затылку:

– Если считать по доллару в неделю, то двести долларов будет год и сорок восемь недель. Окно в Айковой лавке – еще десять – пятнадцать долларов, да еще эта девчонка подвернулась под руку. Скажем, два года и три месяца. У меня есть около сорока долларов. Если я вам отдам их в счет долга, вы же все равно не согласитесь запереть нас с Лудасом и Саном Томасом на десять минуточек в пустом стойле. Не согласитесь?

– Не соглашусь, – сказал отец.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Это было в субботу. В понедельник утром Лудас уже снова вышел на работу, а в пятницу в Бей-Сент-Луисе умер дедушка – другой, отец мамы, твой прапрадед.

В сущности, Бун принадлежал не нам. То есть не только нам, Пристам. То есть, вернее, не только Маккаслинам и Эдмондсам, поскольку мы, Присты, их, так сказать, младшая ветвь. Буном владели трое: не только мы в лице деда, и отца, и двоюродного брата, Айка Маккаслина, и другого двоюродного брата, Захарии Эдмондса (в пользу его отца, Маккаслина Эдмондса, Айк, когда ему исполнился двадцать один год, отказался от плантации Маккаслинов), но еще и майор де Спейн и – пока был жив – генерал Компсон. Бун был корпорацией, акционерным обществом, и мы трое – Маккаслины, де Спейн и генерал Компсон – несли за него равную, но неопределенную долю ответственности, так как первый и единственный пункт устава этой корпорации гласил, что кто из нас окажется на месте происшествия, тот обязан закрыть собственным телом брешь, которая возникла по милости Буна, или при его участии, или просто в его присутствии. Он – Бун – был попечительным и благотворительным обществом взаимного кредита, в котором все кредиты забирал он, а всю благотворительность и все попечительство поставляли мы.

Его бабка, дочь индейца-чикасо, вышла замуж во времена вождя Иссетибехи за белого торговца виски, и, смотря по тому, сколько Бун принял спиртного, он либо утверждал, что на девяносто девять процентов чистокровный индеец и вообще царственный потомок самого старика Иссетибехи, либо лез с кулаками на всякого, кто осмеливался намекнуть, что в его жилах есть хотя бы капля индейской крови.

Бун был твердолоб, предан, отважен и абсолютно ненадежен; росту в нем было шесть футов четыре дюйма, весу двести сорок фунтов, а разума не больше, чем у ребенка. С год назад отец стал поговаривать, что не сегодня-завтра я стану взрослее его.

Надо сказать, что хотя Бун был явно нормальной биологической особью из плоти и крови (взять хотя бы случаи, когда под мухой он не только был готов и согласен, но просто рвался сцепиться из-за своей родословной с кем попало, с одним или многими, за или против, смотря по тому, куда ему бросилось виски) и, значит, должен был где-то существовать первые девять, или десять, или одиннадцать лет, но выглядело все так, будто это мы трое – Маккаслины-де Спейн-Компсон – произвели его на свет девяти, или десяти, или одиннадцати лет от роду уже в готовом виде, дабы решить проблему, однажды возникшую в охотничьем лагере майора де Спейна [4].

Правильно, в том самом лагере, который вы, наверное, будете называть Маккаслиновым даже и через несколько лет после смерти Айка Маккаслина, а мы, ваши отцы, называли деспейновым годы спустя после смерти майора де Спейна. Но во времена наших отцов, когда майор де Спейн не то купил, не то прибрал к рукам, не то арендовал землю (или как там еще люди ухитрялись приобретать недвижимую собственность в штате Миссисипи между 1865 и 1870 годами) и устроил охотничий лагерь – дом, конюшню и псарню,– тогда лагерь безусловно принадлежал ему, и он единолично решал, на какую дичь охотиться, и отбирал и допускал достойных охоты на эту дичь, так что в каком-то смысле ему принадлежали и сами охотники, и места, где они охотились, и даже дичь, на которую охотились: медведи и олени, волки и пумы, водившиеся тогда милях в двадцати от Джефферсона, в дебрях вдоль речной поймы, которые раскинулись на добрых три тысячи акров, составляя часть грандиозной, царственной мечты старого Томаса Сатпена, не только погибшей, но и погубившей самого Сатпена, и в те дни служили чем-то вроде ворот к почти первозданным дебрям и топям, что тянулись на запад от холмов до поселений и плантаций по берегам Миссисипи.

Тогда до этих мест было всего только двадцать миль; пролетки и фургоны наших отцов и дедов трогалдсь в путь из Джефферсона в ночь на пятнадцатое ноября и к рассвету были уже в оленье-медвежьих местах, а верховой добирался еще быстрее. Даже в 1905 году первозданность отступила только на двадцать миль, не больше; фургоны с ружьями, провиантом и постелями не спеша выезжали на закате, а сам майор де Спейн и его гости ехали но узкоколейке,– она соединялась с магистралью и была проложена Северной лесопромышленной компанией для вывоза бревен,– и по требованию машинист останавливал состав в миле от нового деспейнова лагеря, и здесь их нагоняли фургоны, выехавшие накануне. Но в 1925 году мы уже знали: все обречено. Майор де Спейн и его тогдашние спутники, кроме твоего дядюшки Айка и Буна, умерли, а их наследники катили на машинах (теперь от Джефферсона и до самой деспейновой остановки по требованию уже была крытая гравием дорога) и переключали скорости под аккомпанемент топоров и пил в тех самых местах, где год назад слышен был только гон. Потому что Манфред де Спейн, в отличие от своего отца, был банкир, а не охотник, он продал расчищенные участки, и пахотную землю, и строевой лес, и в 1940-м году (лагерь принадлежал уже Маккаслину) они, то есть мы, грузились на пикапы и ехали по мощеным дорогам миль за двести на розыски такой первозданной глуши, где еще можно раскинуть палатки; ну, а к 1980 году обычай ездить в первозданную глушь на автомобиле вообще переведется, как по милости автомобиля переведется и эта самая первозданность, которую он сейчас разыскивает. Впрочем, может, им – то есть вам – удастся обнаружить первозданность на обратной стороне Луны или Марса и, может, даже поохотиться там на медведей и оленей.

Но в ту пору, когда Бун материализовался в лагере уже в готовом виде, уже десяти, или одиннадцати, или двенадцати лет от роду, майор де Спейн, и генерал Компсон, и Маккаслин Эдмондс, и Уолтер Юэлл, и старый Боб Легейт, и полдюжины других сменявших друг друга охотников отъезжали всего только на двадцать миль от Джефферсона. И хотя генерал Компсон, будучи еще в чине полковника, не без успеха командовал отрядом южан в сражении при Шайло [5] и потом, уже в чине бригадного генерала, опять же не без успеха, командовал во время отступления армии Джонстона к Атланте [6], все же он был не слишком силен в топографии, в ориентировке на местности, и стоило ему отъехать на сотню шагов от лагеря, начинал плутать (мул, на котором он всегда ездил, доставил бы его по первому знаку в лагерь, но, будучи не только генералом южан, отпущенным под честное слово, но еще и Компсоном, он не снисходил до советов и рекомендаций мула), так что, как только все охотники съезжались в лагерь после утреннего гона, они поочередно трубили в рог, пока наконец не появлялся генерал Компсон. И такое положение дел всех устраивало или, во всяком случае, никому не мешало, пока он не стал вдобавок и глохнуть. Пока однажды уже к вечеру Уолтеру Юэллу и Сэму Фазерсу, полунегру-полуиндейцу чикасо, не пришлось выслеживать генерала, а потом ночевать с ним в лесу, и майор де Спейн стал бы перед альтернативой – запретить Компсону высовывать нос из палатки или исключить его из клуба,– если бы, откуда ни возьмись, не появился Бун Хогганбек, уже громадина, даже в свои десять или одиннадцать лет уже переросший генерала Компсона, чьей нянькой он стал – найденыш, который только и знал, что свое имя – другого имущества, других воспоминаний у него не было; даже твой дядюшка Айк не очень уверен – Маккаслин ли Эдмондс или майор де Спейн первый подобрал Буна там, куда он был подброшен неведомо кем. Айк твердо знает, помнит одно: откуда ни возьмись, уже лет двенадцати от роду, Бун появился в усадьбе старого Карозерса Маккаслина, где Маккаслин Эдмондс уже воспитывал Айка, как родного сына, а теперь с места в карьер стал воспитывать и Буна, тоже как родного сына, хотя самому Маккаслину Эдмондсу было тогда только тридцать.



Так или иначе, стоило майору де Спейну понять, что он должен или исключить генерала Компсона из клуба – а это будет нелегко,– или запретить ему выезжать из лагеря – а это будет невозможно,– и, значит, выход один – приставить к нему кого-то вроде Буна Хогганбека, как немедленно появился Бун Хогганбек, привезенный не то Маккаслином Эдмондсом, не то ими обоими, Эдмондсом и самим де Спейном, решившими таким путем общую головоломку. Айк отчетливо помнил: 14 ноября, погрузка постелей, и ружей, и провианта в фургон, тут же Теннин Джим (дед того Бобо Бичема [7], о котором речь впереди), и Сэм Фазерс, и Бун (ему, Айку, пока только пять или шесть лет, и пройдет не меньше четырех или пяти, прежде чем исполнится десять, и они впервые возьмут его с собой), и впереди верхом едет Маккаслин в тот самый лагерь, откуда Бун будет теперь каждое утро на муле сопровождать генерала Компсона, а потом направлять его – возможно, силой, поскольку Бун в двенадцать уже перерос своего подопечного – в нужную сторону, чтобы засветло попасть в лагерь.

Так генерал Компсон приучил Буна к лесу – можно сказать, поневоле, в порядке самозащиты. Но еда за тем же столом, и рысканье по тем же лесам, и сон под тем же дождем с самим Уолтером Юэллом все равно не сделали Буна метким стрелком; неизменным успехом пользовался в лагере рассказ Уолтера Юэлла о Буновой стрельбе,– как Уолтер показал Буну, где стоять, а сам пошел на свое место (старый генерал Компсон отправился наконец к праотцам, а возможно, и на какой-то неведомый бивуак, куда, надо полагать, просились все ветераны той войны, и синие и серые [8], потому что им вряд ли могло прийтись по вкусу другое пристанище для мало-мальски оседлого житья, и Бун теперь охотился наравне со всеми прочими), и как Уолтер услыхал собак и понял, что олень выскочит на Буна, и как услыхал пять выстрелов Бунова дробовика (его завещал Буну генерал Компсон; он был не в лучшем виде уже при генерале, и Уолтер рассказывал, что ушам своим не поверил, когда дробовик пальнул без осечки дважды, не говоря уже – пять раз!), и как по участку, разделявшему их, прокатился вопль Буна: «Сволочь! Уходит! Улюлю! Улюлю!», и как он, Уолтер, бросился к Буну и обнаружил пять расстрелянных гильз на земле, а в десяти шагах – следы оленя-самца, которого Бун даже не задел.

Потом дед купил эту машину, и Бун нашел избранницу своего сердца. Он уже работал тогда у нас на каретном дворе с общего согласия Маккаслина-Эдмондса-Приста, потому что, когда Бун остался на третий год во втором классе, даже Маккаслин Эдмондс наконец не то отступился, не то прозрел, или, может, он окончательно прозрел, когда до его сознания дошло, что нет на свете такой фермы, где Бун продержался бы столько времени, чтобы научиться вести хозяйство. Сперва он делал что придется – задавал корм, чистил упряжь, мыл экипажи. Но я уже говорил тебе – у него был подход к лошадям и мулам, и скоро его перевели в кучера экипажей – колясок и кэбов, встречавших дневные поезда, двуколок, и дрожек, и фургончиков, в которых торговые агенты объезжали лавки по всей округе. Теперь он жил в городе, разве что и Маккаслин и Захария оба не ночевали дома, и тогда Бун замещал их в роли телохранителя женщин и детей. В общем, он жил в Джефферсоне. То есть у него было там собственное жилье – отдельная комната в гостинице, которая во времена моего деда называлась Коммерческой и была открыта в надежде затмить гостиницу Холстона, но так никогда и не достигла ее ранга. Впрочем, достигла немалого: в ней во время судебных сессий жили, спали и ели присяжные, а фермеры, чьи дела слушались в суде, и барышники, промышлявшие лошадьми и мулами, чувствовали себя там уютнее, чем среди ковров, и медных плевательниц, и кожаных кресел, и полотняных скатертей на другом конце города; потом, в мои времена, она стала называться «Гастинеца Сноупса» (так гласила выведенная от руки надпись) – как раз в те годы начал вытаскивать свое племя из глухой деревушки за Французовой Балкой мистер Флем Сноупс, банкир, убитый лет десять – двенадцать назад своим рехнувшимся родственником, который, возможно, так и не поверил, что засадил его в исправительную тюрьму этот самый Флем, но считал, что тот обязан был его освободить или хотя бы сделать такую попытку; потом, в середине тридцатых годов, она недолго была во владении рыжей леди, выплывшей неведомо откуда и канувшей неведомо куда, известной твоему отцу и полиции под именем «Малышки из Чикаго»; ты знаешь эту гостиницу – правда, уже остатки былого величия! – как пансион миссис Раунсвелл. Но во времена Буна она все еще называлась Коммерческой, и в промежутках между ночевками на кухонном полу в домах у Компсона, или Эдмондса, или Приста Бун жил в ней, и вот тогда-то дед купил автомобиль.

Дед купил автомобиль вовсе не потому, что хотел, а потому, что был вынужден. Он, банкир, президент первого в Джефферсоне банка, старейшего во всем Йокнапатофском округе, считал и продолжал считать до самой своей смерти (когда прочие йокнапатофцы давно уже поняли – автомобиль существует и будет существовать и никуда от него не денешься), что повозка с мотором столь же несостоятельный феномен, как выскочившая за ночь поганка, и что, подобно упомянутой выскочке, исчезнет с первыми лучами солнца. Но полковник Сарторис, президент новоявленного, выросшего как гриб, Торгово-фермерского банка, вынудил его купить автомобиль. Вернее, подвигнул его на это другой несостоятельный феномен – дремотно-мечтательный, близорукий, лазоревоглазый механик-чародей по имени Баффало. Потому что дедушкина машина даже не была в Джефферсоне первая. (Красную гоночную машину Манфреда де Спейна я в расчет не беру. Несмотря на то что де Спейн купил ее несколько лет назад и ежедневно ездил на ней по джефферсонским улицам, она так же выпадала из благонравно-респектабельного существования горожан, как сам Манфред, – оба неисправимые одиночки, не суть города, а его накипь, оба никчемные, точно затянувшийся, непрерывный субботний вечер, хотя Манфред был тогда мэром, так что его алая машина даже не бросала презрительного вызова городу – она попросту рассеянно пренебрегала им.)

Машина деда даже не была первая, увидевшая Джефферсон и увиденная Джефферсоном. Даже не первая, застрявшая в нем. Два года назад одна уже добралась до Джефферсона из Мемфиса, проделав это восьмидесяти-мильное путешествие меньше чем за трое суток. Но тут зарядил дождь, и она простояла в Джефферсоне две недели, и все это время мы, в общем, сидели без электричества, сидели бы и без городского транспорта, если бы работа каретного заведения зависела от одного Буна. Потому что мистер Баффало был тем человеком, тем одним-единственным человеческим существом на всем пространстве от Джефферсона до Мемфиса, который умел справляться и справлялся с нашей паровой электростанцией, а с той минуты, как стало ясно, что машина, по крайней мере до завтрашнего дня, никуда не двинется, мистер Баффало и Бун уже не отходили от нее, словно две ее тени, большая и маленькая – пропахший аммиаком и дегтем неуклюжий великан и пропитанный смазкой, покрытый сажей человечек с глазами как два пера голубой сойки, вправленные в осколок угля, не выручивший бы и сотни долларов за себя и все свои – да и муниципальные в придачу – инструменты, которые он носил в карманах; один неподвижно, завороженно глядел на машину с недоверчиво тоскливым выражением, как привязанный бык, другой дремотно-мечтательно, бережно, нежно трогал, гладил, ласкал грязными, но по-женски бережными руками, а потом вдруг нырял, по пояс исчезая в ее нутре под приподнятым капотом.

Всю ночь лило, дождь продолжал лить и утром. Владельца машины кто-то убедил, заверил, что неделю, а то и десять дней по дорогам нельзя будет проехать – судя по всему, мистер Баффало, и это довольно странно, так как на памяти джефферсонцев он ни разу не отходил от электростанции или от крошечной мастерской за своим домом на такое расстояние, чтобы знать, а тем более предсказывать состояние дорог. Так что владелец машины вернулся в Мемфис поездом, а ее оставил в строении, которое на любом другом заднем дворе именовалось бы хлевом. Не могли мы понять и другого: как удалось мистеру Баффало, кроткому, мягкому, косноязычному человечку не от мира сего, неизменно погруженному в некий пропитанный смазкой мечтательно-дремотный сомнамбулизм, как, каким способом, с помощью какого месмерически-гипнотического дара, о котором до того времени пе подозревал даже он сам, как удалось ему уговорить совершенно незнакомого человека оставить свою дорогую игрушку на его, мистера Баффало, попечении.

Но тот оставил, а сам уехал в Мемфис, и теперь, когда электричество начинало шалить, кому-нибудь приходилось пешком, или верхом, или на велосипеде отправляться на окраину города, и к нему с заднего двора, из-за угла дома, на ходу вытирая руки, рассеянный и дремотно-мечтательный, неторопливо выходил мистер Баффало; и на третий день мой отец выяснил наконец, где, по всей видимости (со всей очевидностью), пропадает Бун в те часы, когда ему – Буну – надлежит быть в конюшне. Потому что в этот день Бун с отчаянной, неистовой поспешностью сам выдал свой секрет, вывел себя на чистую воду. Они с мистером Баффало чуть было не дошли до рукопашной, но в последний момент мистер Баффало, этот, видимо, неиссякаемый источник неожиданностей и возможностей, наставил на Буна пропитанный смазкой, покрытый сажей, но совершенно исправный пистолет.

Вот как рассказывал об этом сам Бун. Они с мистером Баффало достигли не только полного, но и мгновенного согласия и взаимопонимания насчет того, как водворить машину в хлев к мистеру Баффало и выдворить ее владельца из города, и Бун, естественно, рассчитывал, что мистер Баффало тут же проникнет в тайну, как ею управлять, после чего они под покровом темноты выскользнут на ней из хлева и начнут колесить по дорогам. Но, к полному его смятению и негодованию, оказалось, что мистер Баффало хочет одного – выяснить, почему она бегает.

– Он сгубил ее! – орал Бун. – Хотел посмотреть, что у нее в нутре, и всю распотрошил! Ввек ему теперь не рассовать все по местам!

Но Баффало рассовал. Тихий, весь в смазке, дремотно-мечтательный, он смотрел, как вернувшийся через две недели владелец заводит машину и уезжает на ней, а год спустя Баффало соорудил собственный автомобиль, пристроил мотор, и коробку передач, и прочее к двуколке на резиновом ходу и однажды после полудня проехался на ней, сильно и непрерывно воняющей и отнюдь не быстроходной, по городской площади и так напугал кровных рысаков полковника Сарториса, что они понесли и, можно сказать, вдребезги разбили коляску – по счастью, без седоков, – после чего, на исходе следующего дня, в джефферсонском муниципалитете было зарегистрировано постановление, воспрещающее езду в черте города на любом виде транспорта с механической тягой. Так что, будучи президентом первого, старейшего банка в Йокнапатофе, дед был вынужден либо Купить автомобиль, либо подчиниться приказу президента младшего банка. Понимаешь, что я хочу сказать? Старший и младший не потому, что таково было их положение на иерархической лестнице города, и уж конечно не потому, что они оспаривали друг у друга это положение, а потому, что оба были банкирами, жрецами, сопричастными святым и сокровенным финансовым тайнам, и еще потому, что, несмотря на пожизненное, неуклонное и твердокаменное неприятие, более того – непризнание машинного века, дед, едва этот век начался, сподобился кошмарного на его взгляд видения будущего нашей страны, того беспредельного и неоглядного будущего, когда основой ее экономики и процветания станет крошечная стандартная каморка на четырех колесах и с мотором.

Так что он купил машину, и Бун обрел голубую мечту, девственную любовь своего неотесанного и бесхитростного сердца. Автомобиль был марки «Уинтон Флайер» [9] – первый, приобретенный нами, то есть дедом, и замененный им потом на «Уайт Стимер», когда два года спустя бабушка окончательно пришла к выводу, что не выносит бензиновой вони. Он заводился вручную, спереди, и вы рисковали при этом всего лишь одним-двумя переломами предплечья (если, разумеется, не забывали поставить его на тормоз), и был оборудован на случай ночной езды керосиновыми фонарями, а на случай дождя – тентом и шторками: всего за десять – пятнадцать минут каких-нибудь пять-шесть человек без особого труда поднимали тент и опускали шторки; для загородных поездок дед самолично купил еще один керосиновый фонарь, новый топор и лебедку с мотком колючей проволоки. С таким снаряжением машина вполне могла бы добраться до самого Мемфиса – и однажды добралась, об этом я и собираюсь рассказать. Кроме того, у нас у всех – у деда, бабушки, родителей, тетушек, дядюшек и детей – были особые автомобильные костюмы: вуали, кепи, большие очки, кожаные перчатки и длинные, от подбородка до пят, бесформенные плащи неопределенного цвета, именуемые пыльниками – о них я тоже кое-что расскажу.

Мистер Баффало уже давным-давно выучил Буна управлять своей самоделкой. Они, разумеется, не смели ездить по городу, автомобиль так больше ни разу и не выехал за пределы забора перед домом мистера Баффало, но задний двор выходил на пустырь, и они с Буном постепенно утрамбовали его, сгладили (относительно) и превратили в сносный автодром. Так что когда Бун и мистер Уордвин, кассир из дедушкиного банка (холостяк, записной гуляка и клубный завсегдатай, который за десять лет тринадцать раз был шафером на свадьбах), отправились в Мемфис поездом, а вернулись оттуда на автомобиле (в этот раз меньше чем за двое суток – настоящий рекорд), Бун уже был готов к роли старейшины джефферсонских водителей автомашин.

Но дед сразу упразднил этот автомобиль – по крайней мере, с точки зрения Буновой мечты. Он ограничился тем, что купил его. отвалил, по выражению Буна, большую деньгу и все звонкими, внимательно, с полной невозмутимостью оглядел, а затем изъял из обращения. Разумеется, быть до конца последовательным он – дед – не мог; в природе уже существовал вызывающий приказ полковника Сарториса, и, будучи по старшинству первым, он – дед – считал, что должен нарушить этот приказ, каково бы ни было его собственное мнение о повозках с механической тягой. В общем-то, тут они с полковником Сарторисом были единодушны: до самой своей смерти (а к этому времени воздух во всей Йокнапатофе днем благоухал бензином, а по ночам, особенно с субботы на воскресенье, гудел от лязга напирающих друг на друга машин и скрежета тормозов) они оба гроша ломаного не ссудили бы человеку, способному, по их соображениям, истратить его на покупку автомобиля. Преступление полковника Сарториса состояло лишь в том, что он не спросился старшего, прежде чем сделать этот, с их общей точки зрения, разумный ход – изгнать автомобили из Джефферсона еще до того, как они там появились. Понимаешь? Дед купил машину не в виде протеста против запрета полковника Сарториса, нет, он просто объявил этот запрет несуществующим, хладнокровно и предумышленно нарушая его пусть хотя бы раз в неделю.

Еще до приказа полковника Сарториса дед перевел свой экипаж и лошадей из домашней конюшни в каретный двор – бабушке легче было дозвониться туда по телефону, когда ей нужна была коляска, чем дозваться кучера из окна, выходившего в ее собственный двор, потому что кто-нибудь из служащих каретного двора непременно отвечал на звонок. А Нед, где бы он ни был, – в кухне, в конюшне или в любом другом месте (или предполагалось, что был в те часы, когда мог понадобиться бабушке) – отзывался на зов не так уж часто. Вернее сказать, его почти никогда не было в пределах досягаемости человеческого голоса, исходившего из бабушкиного дома, так как один из этих голосов принадлежал его жене. Вот мы и дошли до Неда. Он был дедушкиным кучером. Его жена (тогдашняя, он сменил четырех жен), Дельфина, служила у бабушки в кухарках. В те времена только мама считала его «дядюшкой» Недом. То есть только она настаивала, чтобы мы, дети, или хотя бы трое из нас, поскольку Александр еще не умел называть никого и никак, называли его дядюшкой. Остальных не волновало, как мы его называем, даже бабушку, хотя она тоже была из Маккаслинов, и, уж конечно, не волновало самого Неда – он еще не заработал такого титула даже летами, они еще не начали серебрить, не говорю – белить венчик волос вокруг его лысины (он так никогда и не побелел – я имею в виду венчик; не побелел и даже не засеребрился. Нед прожил на свете семьдесят четыре года, и никаких перемен в нем за это время не обнаружилось, не считая перемены четырех жен), и, подозреваю, вовсе и не стремился, чтобы его звали дядюшкой; так что настаивала на этом одна мама, хотя, с точки зрения Маккаслинов, она даже родственницей нам не приходилась. Тогда как он – Нед – был настоящий Маккаслин, поскольку родился в 1860 году на заднем дворе Маккаслиновой усадьбы. Он являл собой наш семейный позор, и мы все по очереди получали его в наследство вкупе с преданием (никто с таким усердием не распространял его, как сам Нед), будто его мать была незаконной дочерью самого старика Люция Карозерса и рабыни-негритянки; Нед ни на секунду не позволял нам забыть, что только он, да еще твой дядюшка Айзек – родные внуки достопочтенного основателя рода, а мы, обесчещенные Эдмондсами и Пристами, пусть даже трое из нас – ты, я и мой дед – были названы в честь этого патриарха, все равно мы только дальние родственники и прихлебалы.

Так что когда Бун с мистером Уордвином вернулись на машине, каретный сарай был уже готов ее принять: новый настил, новые ворота, новехонький висячий замок – дед не выпускал его из рук, медленно обходя машину и вглядываясь в нее не менее внимательно, чем осматривал бы плуг, или жатку, или фургон (или посетителя, если уж на то пошло), под который или которую возможный клиент просит в его банке заем. Потом он сделал Буну знак загнать ее в гараж (о да, мы уже знали тогда, как называется автомобильный сарай, знали даже в 1904 году, даже в штате Миссисипи).

– Что? – спросил Бун.

– Загони ее туда, – сказал дед.

– Вы и пробовать ее не станете? – спросил Бун.

– Нет, – сказал дед. Бун загнал ее в гараж и (на этот раз уже один) вышел оттуда. Сперва на его лице было недоумение, потом – негодование, недоверие к собственной догадке, подобие ужаса. – А ключ где? – спросил дед.

– Что? – спросил Бун.

– Болт. Винт. Крюк. Чем ее заводят. – Бун медленно вытащил что-то из кармана и протянул деду. – Закрой ворота, – сказал дед, подошел к ним, собственноручно повернул ключ в висячем замке и этот ключ тоже положил в карман. Теперь Бун вел сражение с собой. Близился взрыв, положение было отчаянное. Мы – я, мистер Уордвин, бабушка, Нед, Дельфина, все белые и все черные, кому случилось быть на улице, когда подъехала машина, – следили, как он одерживает победу в этой битве или, вернее, в этой первой стычке пикетов.

– Я вернусь после обеда, тогда мисс Сара (моя бабушка) и попробует ее. В час или около того. Могу и раньше, если это поздно.

– Нужно будет – позвоню в конюшню, – сказал дед. Потому что битва завязалась настоящая, не просто столкновение передовых отрядов. Победа или поражение – иного исхода не было дано; тут все играло роль – тылы и топография, умение отвлечь противника и отбить атаку, обмануть, а главное – умение выжидать, заранее все предвидеть. Так оно длилось три дня до субботы. Бун вернулся в конюшню; после полудня он упорно болтался поблизости от телефона, но не навязчиво, не назойливо, не подавая виду, даже делал свое дело, или всем казалось, что делал, пока отец не обнаружил, что Бун собственной властью отрядил Ластера с коляской встречать дневной поезд, который прибывал (если не опаздывал) в то самое время, в ту самую минуту, когда дед выходил из банка и направлялся домой. Но хотя сражение все еще шло с переменным успехом и нуждалось, более того, требовало неусыпного внимания, бдительности, хотя еще не вступило в стадию, когда можно положиться на одну силу инерции, Бун держался по-прежнему уверенно, по-прежнему не сдавал позиций. – Ну да, я послал Ластера. Город видите как растет, не сегодня-завтра придется нам по две коляски в день высылать к поездам, так что я давно уже готовлю Ластера во вторые кучера. Будьте спокойны, я за ним присматриваю.

Но телефонного звонка не было. К шести часам даже Бун признавал – сегодня и не будет. И все же битва продолжалась, еще ничего не было потеряно, под прикрытием темноты он мог даже немного перестроить свои войска. На следующее утро около десяти, словно вдруг что-то вспомнив, он – то есть мы зашли в банк.

– Дайте-ка мне ключи, – сказал он деду. – Под ней уже пылища и грязища со всего Миссипи, да и со всего Теннесси в придачу. Шланг я возьму в конюшне, если Нед задевал куда-нибудь ваш.

Дед смотрел на Буна, смотрел внимательно и спокойно, точно Бун и впрямь привез фургон или сенокосилку и просит под залог в его банке пятнадцать долларов.

– Незачем разводить сырость в каретнике, – сказал дед. Но Бун был достойный противник, не менее хладнокровный, не хуже, даже еще лучше владеющий собой, и в запасе, в распоряжении у него было даже еще больше времени.

– Что верно, то верно. Помните, механик сказал – мотор нужно каждый день прогревать. Не чтоб ездить, а чтоб свечи и магнето не заржавели и вам не пришлось бы выкладывать двадцать, а то и двадцать пять долларов за новые и выписывать их из Мемфиса, а то, может, невесть откуда, даже с самой фабрики. Я это вам не в укор, но так сказал механик, мне его наказ забывать нельзя. Вы-то, конечно, можете себе это позволить. Машина ваша, хотите, чтоб проржавела, – что ж, дело хозяйское. Но с лошадью вы бы так не обходились. Даже если бы она и не влетела вам в сотню долларов, все равно велели бы мне с утра разминать ее, чтобы у нее кишки не застоялись. – Потому что дед был опытный банкир, и Бун знал, что дед знает не только когда взыскивать за просроченную закладную, но и когда повременить, а когда и вовсе ее аннулировать. Он вынул из кармана и отдал Буну оба ключа – от висячего замка и ту штуку, которой заводят машину. – Пошли, – сказал мне Бун уже на ходу.

Еще на улице мы услышали, как из верхнего окна, выходившего на задний двор, бабушка надрывается, зовет Неда, но когда мы подошли к дому, она уже замолчала. Нам нужен был шланг, мы шли по двору, и тут на пороге кухни появилась Дельфина.

– Где Нед? – спросила она. – Мы все утро надсаживаемся, зовем его. В конюшне он, что ли?

– Где же еще, – сказал Бун. – Я передам ему. Только скоро его не ждите. – Нед был тут же, во дворе. Он и два моих брата, стоя гуськом, по росту, наподобие лестничных ступенек, заглядывали в щели гаражных ворот. Убежден, Александр тоже был бы с ними, вот только он еще не научился ходить. Непонятно, как это тетушка Кэлли не подумала об этом! Но тут появился и Александр: с ним на руках из нашего дома напротив пришла мама. Значит, тетушка Кэлли все еще стирала пеленки. – Доброе утречко, мисс Элисон, – сказал Бун. – Доброе утречко, мисс Сара, – сказал он, потому что возле гаража уже стояла бабушка, а за ее спиной и Дельфина. И немедленно тут же возникли две наши соседки, еще в утренних чепцах. Потому что Бун, может, и пе был банкиром, не был даже опытным коммерсантом, но партизан он был отменный и сейчас это доказывал. Он подошел, и отпер ворота гаража, и распахнул их. Первым внутри оказался Нед.

– Ты тут с утра околачиваешься, смотришь на нее в щель, – сказал Бун. – Как она, по-твоему?

– А никак, – сказал Нед. – За такие деньги Хозяин Прист вполне мог бы купить двухсотдолларового коня, лучшего во всей Йокнапатофе.

– Во всей Йокнапатофе нет двухсотдолларового коня, – сказал Бун. – А были бы – десяток пошел бы за эту машину. Иди соедини шланг.

– Иди, Люций, соедини шланг, – даже не оборачиваясь, сказал мне Нед. Он подошел к автомобилю и открыл дверцу заднего сиденья. В те времена переднее сиденье было открытое – поднимайся на ступеньку и усаживайся. – Влезайте, мисс Сара, и вы, мисс Элисон, – сказал Нед. – Дельфина с детьми обождут, потом прокатятся.

– Шланг соедини, слышишь? – сказал Бун. – Мне надо ее вывести отсюда, тут с ней ничего не сделаешь.

– Не на руках же ты ее вынесешь, – сказал Нед, – Вот мы и выедем вместе с ней. Мне же и править ею потом, так чем раньше я начну, тем быстрее выучусь. – И добавил: – Хи-хи-хи. – Потом сказал: – Влезайте, мисс Сара.

– Ты думаешь, не опасно, Бун? – спросила бабушка.

– Нет, мисс Сара, – сказал Бун. Бабушка и мама сели в машину. Бун не успел захлопнуть за ними дверцу, как Нед уже устроился на переднем сиденье.

– А ну, вылазь, – сказал Бун.

– Иди занимайся своим делом, если кумекаешь в нем, – сказал Нед. – Я ничего не трону, пока не обучусь, где у нее что, а сама она меня не обучит. Иди включай или что там ты с ней делаешь.

Бун обошел машину, встал с водительского места, повозился с рычагами и переключателями, потом прошел вперед и начал поворачивать ручку. С третьего оборота мотор взревел.

– Бун! – вскрикнула бабушка.

– Все в порядке, мисс Сара, – заорал Бун, перекрикивая рев мотора, и снова перебежал к рулевому колесу.

– Садись, – сказала бабушка. – Садись скорей, я все равно волнуюсь. – Бун влез на сиденье, и приглушил мотор, и переключил скорости; секунда – и машина плавно, спокойно выехала задом из гаража во двор, на солнце, и остановилась.

– Хи-хи-хи! – сказал Нед.

– Осторожнее, Бун, – сказала бабушка. Снаружи я видел, что она крепко ухватилась за стойку тента.

– Да, да, – сказал Бун. Машина снова дала задний ход и стала разворачиваться. Потом, все еще разворачиваясь, двинулась вперед; бабушка все еще держалась за стойку. Мамино лицо было как у девчонки. Машина спокойно, плавно пересекла двор и у самых ворот на улицу, в город, в мир остановилась. Но Бун не произнес ни слова; он просто сидел за рулем под размеренное, спокойное урчание мотора, повернувшись вполоборота, ровно настолько, чтобы бабушка видела его лицо. Ну да, ну да, может, он и не умел колдовать с гербовыми бумагами, как дед, и кое-кто в Джефферсоне сказал бы, что вообще не умел делать ничего путного, но, так или иначе, в этой схватке передовых отрядов он показал себя бойцом на удивление искусным и ловким. Бабушка молчала, пожалуй, с полминуты. Потом сделала глубокий вдох и медленный выдох.

– Нет, – сказала она. – Надо подождать мистера Приста. – Может, это еще и не была победа, но во всяком случае наша – Бунова – сторона нащупала слабое место в расположении неприятельских (дедовых) войск, а за ужином эту его слабость неминуемо должен был обнаружить и сам неприятель.

И действительно, он обнаружил, что его фланг дрогнул. Назавтра (в субботу), в предвечерние часы, когда рабочий день в банке кончился, и во все следующие субботы в предвечерние часы, а потом, когда наступило лето, ежедневно в предвечерние часы, если только не лил дождь, дед на переднем сиденье рядом с Буном и мы все попеременно – бабушка, мама, и я, и трое моих братьев, и тетушка Кэлли, – она вынянчила по очереди всех нас, включая отца, – и Дельфина, и наши многочисленные родственники, и соседи, и ближайшие бабушкины приятельницы, строго соблюдая черед, все в полотняных пыльниках и в очках, объезжали Джефферсон и окрестности; тетушка Кэлли и Дельфина попеременно, но не Нед. Он прокатился один-единственный раз – в ту минуту, когда машина медленно выезжала задом из гаража, и в те минуты, когда плавно разворачивалась и пересекала двор, пока бабушка не дрогнула, не сказала «нет» открытым воротам и всему миру за ними – больше он ни разу не ездил. В следующую субботу он понял, убедился, в общем – проникся сознанием, что даже если бы дед и вздумал сделать его официальным водителем и стражем автомобиля, приблизиться к нему он мог бы только через труп Буна. Но хотя Нед и отказался признать существование машины во дворе у деда, между ними было заключено некое джентльменское соглашение: Нед как бы обязывался никогда не произносить нелестных или уничижительных слов по поводу ее приобретения или присутствия во дворе, а дед – никогда не приказывать Неду вымыть и навести на нее лоск, как тот мыл и наводил лоск на карету, чего, как мы все понимали, Нед все равно не стал бы делать, даже если бы Бун и позволил ему; тем самым дед налагал на Неда единственную кару за его вероотступничество: отказывал в возможности во всеуслышание отказаться от мытья машины прежде, чем при первой возможности ему в этом во всеуслышание откажет Бун.

Потому что как раз тогда Бун перевел себя – был переведен с общего и единодушного согласия – из дневной смены в ночную. Иначе он вовсе бы погиб для конюшни. Та часть досужего джефферсонского общества, друзья и знакомые отца или, может, просто друзья лошадиного племени, которые вполне могли бы дать адрес конюшни в качестве делового адреса своим корреспондентам, будь у них какие-нибудь дела или корреспонденты, заглядывали туда гораздо чаще, чем Бун. Если – когда – у него, то есть у моего отца, бывала надобность в Буне, он посылал меня во двор к деду, где Бун неизменно мыл или полировал машину – мыл и полировал даже в первые недели, когда с субботы она никуда не выезжала и до следующей субботы не должна была выехать, каждое утро выводил ее из гаража и опять и опять мыл с самозабвенной нежностью всю, до последней втулки и гайки, а потом сидел на страже и смотрел, как она сохнет.

– Всю краску с нее смоет, – сказал мистер Бэллот. – Знает Хозяин, что он каждый божий день пять часов подряд окатывает ее из шланга?

– А если знает, то что? – сказал отец. – Все равно Бун будет сидеть там до вечера и смотреть на нее.

– Переведите его в ночную смену, – сказал мистер Бэллот. – Пусть делает что хочет днем, а Джон Пауэлл пусть отправляется домой на ночь и спокойно спит в собственной постели.

– Уже перевел, – сказал отец. – Вот только некого послать в гараж – сказать ему об этом.

В кладовой для упряжи лежал на полу тюфяк, и там каждую ночь, в основном на случай пожара, дремал Джон Пауэлл или кто-нибудь из его конюхов или подручных. Теперь отец распорядился поставить раскладную кровать с тюфяком в самой конторе, чтобы Бун мог хоть немного поспать, в чем он, несомненно, нуждался, потому что с этих пор уже с полной безнаказанностью торчал целые дни во дворе у деда, то поливая автомобиль, то созерцая его.

Так что теперь ежедневно в предвечерние часы мы по очереди и в том количестве, какое вмещало заднее сиденье, выезжали через городскую площадь за город. Дед уже купил запасную цепь, и она стала такой же неотъемлемой принадлежностью машины, как и двигатель.

Но всегда начинали с городской площади. Любой решил бы, что, купив автомобиль, дед сразу сделал то, что на его месте сделал бы любой, купивший ради этого автомобиль: подстерег полковника Сарториса и его коляску, выскочил на него из засады, проучил как следует – пусть знает, как отдавать приказы, ущемляющие права и привилегии ближних, не испросив предварительно совета у старшего. Но дед этого не сделал. Под конец мы все-таки сообразили, что думал он не о полковнике Сарторисе, а о лошадях, о повозках. Потому что, я уже говорил тебе, он был человек дальновидный, наделенный даром прозрения: бабушка сидела прямая, напряженная, ухватившись за стойку, даже не называя деда мистер Прист, – а на нашей памяти она только так его и называла, – но просто по имени, словно не была ему женой, и когда навстречу ехала двуколка или фургон и тот, кто правил, начинал осаживать лошадь, а она испуганно пятилась или даже становилась на дыбы, и когда бабушка говорила: Люций! Люций! – дед (если лошадью правил мужчина и в двуколке или фургоне не было женщин или детей) спокойно говорил Буну: – Не останавливайся. Езжай прямо. Только убавь ход. – Или, если правила женщина, говорил: – Остановись, – и вылезал, и спокойно, не повышая голоса, уговаривал испуганную лошадь, пока ему не удавалось взять ее под уздцы, и вел ее мимо автомобиля, и, сняв шляпу, раскланивался с женщинами в двуколке, и возвращался, и садился на переднее сиденье, и только тогда отвечал бабушке: – Надо их приучать. Как знать, может, лет через десять – пятнадцать в Джефферсоне заведется еще один автомобиль.

Между прочим, самодельная мечта, которую два года назад собственноручно смастерил на своем заднем дворе мистер Баффало, чуть было не отучила деда от давней привычки – он был верен ей с девятнадцатилетнего возраста. Дед жевал табак. Когда он в первый раз повернул голову, чтобы сплюнуть на ходу машины, мы на заднем сиденье поняли, что произойдет, только когда оно уже произошло. Потому что как нам было понять? Никто из нас прежде не ездил на автомобиле (это случилось в самую первую поездку) на дистанцию большую, чем от гаража и до дворовых ворот, не говоря уже о скорости в пятнадцать миль в час (тут надо сказать вот что: когда скорость была десять миль, Бун неизменно говорил, что двадцать, а когда двадцать, неизменно говорил сорок; мы обнаружили в нескольких милях от города прямой участок дороги примерно в полмили длиной, машина развивала там скорость в двадцать пять миль, и я сам слышал, как Бун рассказывал кружку мужчин на городской площади, что автомобиль шел со скоростью в шестьдесят миль; это было еще до того, как он узнал, что мы знаем, что штука на приборной доске, с виду вроде манометра, на самом деле спидометр) – как же нам было понять? К тому же остальные просто не обратили бы на это внимания; все мы были в очках, и пыльниках, и вуалях, и будь даже пыльники новые, где это сказано, что одно коричневое пятно или подтек хуже другого и что раз они называются пыльниками, значит, и принимать на себя должны одну только пыль? Может, так случилось потому, что бабушка сидела с левой стороны, за спиною деда (в те времена водительское место было справа, как в двуколке; даже Генри Форд [10], человек не менее прозорливый, чем дед, и тот не предвидел, что в будущем руль окажется слева). Она тут же сказала Буну:

– Остановись, – и застыла, не рассерженная, а холодно, непреклонно негодующая и оскорбленная. Ей было тогда за пятьдесят (а когда они с дедом обвенчались, было пятнадцать), и все пятьдесят она прожила в уверенности, что существо мужского пола, не говоря уже – собственный муж, так же не может плюнуть ей в лицо, как, скажем, Бун, подъезжая к повороту, не может не дать сигнала. Даже не шевельнув рукой, не стерев плевка, она сказала, ни к кому не обращаясь: – Отвезите меня домой.

– Ну, Сара, – сказал дед. – Ну, Сара. – Он выкинул табак и вынул из другого кармана чистый носовой платок, но бабушка даже не дотронулась до него. Бун собрался было вылезти из машины, и зайти в дом, видный с дороги, и попросить ведро с водой, мыло и полотенце, но бабушка и от этого отказалась.

– Не трогайте меня, – сказала она. – Отвезите домой. – И мы поехали, и на одном из стекол бабушкиных очков, и ниже, па щеке, подсыхал длинный коричневый подтек, хотя мама все время предлагала поплевать на свой носовой платок и стереть его. – Оставь меня в покое, Элисон, – повторяла бабушка.

А маме – нет, маме табак не мешал. Во всяком случае, в машине. Может, дело было именно в этом. Но все чаще и чаще в то лето сзади сидели только мама, и я с братьями, и тетушка Кэлли, и кто-нибудь из соседских ребятишек и лицо у мамы горело, и сияло, и было счастливое, как у девчонки. Она изобрела нечто вроде щита на ручке или большого, легкого веера, и заслоняла нас почти с такой же быстротой, с какой дед поворачивал голову. И теперь он опять мог жевать табак, мама всегда была настороже и наготове со своей заслонкой, да и все мы стали очень проворные, так что дед еще не успевал подумать, что ему надо повернуть голову налево и сплюнуть, а мама уже подымала заслонку, и все мы на заднем сиденье отклонялись вправо, точно были нанизаны на проволоку, и это при постоянной скорости в двадцать – двадцать пять миль в час, потому что тем летом в Джефферсоне появилось еще два автомобиля; они как бы сами утрамбовали и сгладили дороги задолго до того, как вложенные в них деньги стали требовать дорог еще более гладких.

– Двадцати пяти лет не пройдет, и автомобили станут бегать по всем йокнапатофским дорогам, и притом в любую погоду, – сказал дед.

– Но, папа, это же будет стоить уйму денег, – сказала мама.

– Денег это будет стоить немалых, – сказал дед. – Строители дорог выпустят акции. Банки их купят.

– А наш банк? – спросила мама. – Купит эти акции?

– Да, – сказал дед. – И наш банк.

– А как же тогда мы? То есть Мори?

– Мори будет по-прежнему держать каретный двор, – сказал дед. – Только назовет его по-другому. Может, гараж Приста или автомобильная компания Приста. Люди будут платить бешеные деньги за скорость. Даже согласятся работать на нее. Посмотри на велосипедистов. Посмотри на Буна. А зачем – никому неведомо.

А потом опять наступил май, и в Бей-Сент-Луисе умер другой мой дедушка, мамин отец.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Опять была суббота. В общем, следующая суббота; Лудасу снова собирались начать выплачивать жалованье каждую субботу; может, он и впрямь успел бросить привычку «заимствовать» мулов. Только-только пробило восемь, я еще и половины площади не обошел с накладными и холщовым мешочком для денег, как раз кончал с семенной лавкой, и вдруг туда вошел Бун, слишком быстрым, слишком для него стремительным шагом. Мне бы надо сразу догадаться. Нет, просто сразу знать наверняка, – я же был знаком с Буном всю жизнь, не говорю уж целый год наблюдал, как он возится с автомобилем. Он взял у меня холщовый мешочек, прежде чем я успел сжать руку.

– Хватит, – сказал он. – Пошли.

– Ты что? – сказал я. – Я только начал.

– Сказал – хватит. Брось это. Живей. Им надо поспеть на двадцать третий, – сказал он уже на ходу. На неоплаченные накладные он и внимания не обратил, они для него не существовали. Просто бумажки, у железнодорожной компании таких еще сколько угодно. Но в мешочке были деньги.

– Кому надо поспеть на двадцать третий? – спросил я. Двадцать третий был утренний поезд, идущий в южном направлении. Да, да, через Джефферсон уже тогда проходили пассажирские, и в таком количестве, что их приходилось нумеровать, чтобы не запутаться.

– Будь ты неладен, – сказал Бун, – да как мне сказать это тебе осторожненько, когда ты и слушать не хочешь? Твой дедушка умер вчера вечером. Нам надо спешить.

– Врешь! – сказал, закричал я. – Сегодня утром мы проходили мимо – он стоял на веранде. – Это была сущая правда. Мы с отцом оба видели его своими глазами, как видели каждое утро, – он либо читал газету, либо просто стоял, либо сидел, ожидая, когда настанет время идти в банк.

– Да кто, черт тебя побери, говорит про Хозяина? – сказал Бун. – Я говорю про другого дедушку, твоей мамы папу, который не то в Джексоне жил, не то в Мобиле, не то еще где-то в тех краях.

– А-а-а, – сказал я. – Ты что, не знаешь разницы между Бей-Сент-Луисом и Мобилом? – Потому что теперь все стало на свои места. Совсем другое дело. Бей-Сент-Луис находился в трехстах милях от нас; я плохо знал дедушку Лессепа, два раза он приезжал к нам в Джефферсон на Рождество, да мы три раза проводили там часть летних каникул. К тому же он давно хворал; мы – мама с нами – ездили туда прошлым летом и, в сущности, присутствовали при том, как он лег на свое смертное ложе, хотя тогда мы этого еще не знали (позже, зимой, через месяц после того, как появился на свет твой двоюродный дед Александр, мама и тетушка Кэлли опять ездили туда, когда думали, что дедушка Лессеп умирает). Когда я говорю «мы не знали», я разумею маму; потому что для ребенка, когда старый человек заболевает, он (или она) уже все равно что не существует, смерть лишь, так сказать, очищает атмосферу, потому что она не может устранить то, чего уже нет.

– Ладно, ладно, – сказал Бун. – Давай поторапливайся. Джексон, Мобил, Новый Орлеан – все одно, где-то на юге, сейчас главное – чтоб они поспели на поезд. – Эти слова, название «Новый Орлеан», оброненные не намеренно, а как бы ненароком вырвавшиеся, должны были мне все сказать, целиком раскрыть безудержную мечту Буна, намерение, решение, и тогда его дальнейшие хитроумные ухищрения совратить, втянуть и меня послужили бы лишь подтверждением моей догадки. Но, может, я еще не совсем оправился от потрясения, к тому же мне было известно гораздо меньше, чем Буну. Поэтому мы просто двинулись кратчайшим путем через площадь, быстрым шагом, я – рысцой, и вскоре были дома. Где застали суматоху. До поезда оставалось меньше двух часов, и маме некогда было печалиться, предаваться горю: она была бледная, сосредоточенная и деятельная. Потому что теперь до меня наконец дошло то, о чем Бун сказал мне уже дважды: дед и бабушка тоже едут хоронить дедушку Лессепа. Они с дедом, оказывается, вместе жили и учились на одном курсе в университете и были шаферами друг у друга на свадьбах, что, верно, сыграло некоторую роль в том, почему мама и отец среди всех людей на свете выбрали именно друг друга, чтобы «весь век в глаза ее глядеть» (у вас это, кажется, называется «втюриться»), а бабушка и бабушка Лессеп, та и другая – мать единственного ребенка, смогли сохранить взаимную учтивость и даже доброжелательность, благо их разделяло немалое расстояние. Кроме того, в ту пору к похоронам относились серьезно. Не к смерти, нет, смерть была нашей близкой, постоянной гостьей: любая семейная летопись пестрела тогда надгробными надписями, на которых подчас не стояло даже имени почивших, так коротки были их биографии, если, конечно, мать не лежала в одной могиле с младенцем, а это случалось гораздо чаще, чем хотелось бы. Уж не говоря о мужьях, и дядьях, и тетках, умерших в двадцатилетнем, тридцатилетнем и сорокалетнем возрасте, и дедушках, и бабушках, и бездетных двоюродных дедушках и бабушках, которые умерли дома, в тех же комнатах и постелях, где родились, а не в их просторных больнично-стерильных подобьях с поэтическими названиями [11], намекающими на закат жизни. Серьезно относились к похоронам, к ритуальному обряду погребения, потому что при этом невидимые, но крепкие, как из стали, нити протягиваются куда дальше и значат куда больше, чем расстояние между Джефферсоном и Мексиканским заливом.

Так что дед с бабушкой тоже ехали на похороны. Это означало – совершенно между прочим, – что, за неимением в городе других близких родственников, нас, – меня, и трех моих братьев, и тетушку Кэлли – отправят на ферму к дядюшке Захарии Эдмондсу за семнадцать миль от города на то время, пока отец и мама отсутствуют, и еще это означало, и тоже между прочим, что отец с матерью будут отсутствовать четыре дня. Но отнюдь не между прочим было то, что дед и бабушка не вернутся даже и через четыре дня. Потому что никогда еще не случалось, чтобы дед, уехав из Джефферсона хотя бы в Мемфис, не завернул на два-три дня по пути туда или обратно в свой любимый Новый Орлеан, а на сей раз они вполне могли захватить с собой и маму с отцом. То есть, в общем, означало то самое, что Бун по своей до неправдоподобия неосмотрительной беспечности выболтал мне уже дважды: что владелец автомобиля и все прочие, власть над ним имеющие или претендующие на таковую, будут находиться за триста миль от него в течение четырех дней или даже недели. Так что все его неуклюжие ухищрения совратить и соблазнить меня были для него просто перестраховкой. Даже не подкупом, не взяткой. Он и один мог угнать машину и, несомненно, угнал бы, окажись я неподкупным, даже сознавая, что настанет день – и ему придется все-таки ее вернуть пли вернуться самому, собственной персоной, и понести наказание, правда, куда менее страшное, чем если бы его настигла (вернее – когда настигнет) карающая рука деда. Потому что не вернуться он не мог. Куда еще было деться ему, не имевшему никакого другого пристанища, и для кого слова, имена «Джефферсон, Маккаслин, де Спейн, Компсон» значили не только дом, но и отца и мать? Но какие-то жалкие обрывки здравомыслия, какой-то зачаточный проблеск примитивного, так сказать, невинного благоразумия и расчета подсказали ему сперва попытать меня, заполучить как бы в качестве заложника. И ему даже не требовалось сперва меня проверять, испытывать. Когда взрослые говорят о невинности ребенка, они сами не понимают, что разумеют под этим. Если потребовать у них объяснения, они сделают уступку и скажут «ну, тогда неведенье». Но и это неверно. Нет такого преступления, которое давным-давно не пришло бы в голову мальчику одиннадцати лет. Невинность его состоит единственно в том, что он еще, пожалуй, недостаточно созрел, и поэтому ему не нужны плоды преступления, а это уже вопрос не столько невинности, сколько меры корысти; неведенье же его в том, что он не знает, как совершить преступление, а это вопрос не столько неведенья, сколько меры опыта.

Но Бун этого не знал. Он знал одно – меня нужно соблазнить. А времени у него в обрез, – всего с момента отхода поезда и до наступления темноты. Он мог бы, конечно, пуститься в путь, поостыв, успокоившись, начав сначала, завтра утром, или через день, или в любой день до среды или даже включая среду. Но сегодняшний день давал Буну наилучший шанс: машина на виду у всего Джефферсона, уже на ходу, уже приведена в состояние отъезда; словно сами боги предоставили ему эти беспошлинные, безвозмездные часы между одиннадцатью с двумя минутами и заходом солнца, так неужели он пренебрежет ими, посмеет от них отказаться? Подъехала машина, в ней уже сидели дед с бабушкой и стояла коробка из-под башмаков с жареными цыплятами, и крутыми яйцами, и пирогом на обед, поскольку вагона-ресторана до пересадки на курьерский в час дня на узловой станции не будет, а бабушка и мама уже достаточно изучили деда и отца и знали, что те не станут ждать обеда до часу дня, кто бы там ни умер. И кстати, бабушка тоже, если бы осиротевшей была не мама. Нет, это неверно: у бабушки охват был шире, в круг ее сострадания входила не только жена ее сына; быть может, дело было в том, что мама – женщина. Мужчины не умеют справляться со смертью, они сопротивляются, пытаются отразить атаку и в результате разбивают себе башку, тогда как женщины обходят смерть с флангов, окружают, обволакивают единым, мягким и мгновенно возникающим содружеством непротивления, словно ватой или паутиной, и уже, лишенная жала, безобидная, не просто покоренная, но прирученная, она становится полезной, как неженатые или незамужние бедные родственники, которые всегда под рукой, чтобы заполнить пустующее место или повести к столу гостя, на которого никто не рассчитывал. Саквояжи бабушки и деда были уже привязаны на оба крыла машины, и Сан Томас вынес уже на улицу мамины и отцовские саквояжи, и мы все потянулись вереницей – мама под черной вуалью, отец с черной лентой на рукаве, мы, тетушка Кэлли с Александром на руках.

– До свиданья, – сказала мама, – до свиданья, – целуя нас прямо сквозь вуаль; пахло от нее как всегда, но в запахе таилось что-то неуловимо черное, как сама эта черная вуаль (которая, в сущности, ничего не скрывала), словно к нам из Сент-Луиса долетело нечто большее, нежели бездушное послание, проделавшее триста миль по электрическому медному проводу. Да, я почувствовал этот запах, когда она поцеловала меня со словами: – Ты уже большой мальчик, мужчина. Ты должен помогать тетушке Кэлли, должен следить, чтобы малыши не досаждали кузине Луизе, – и быстро вошла в автомобиль, и села рядом с бабушкой, и тут Бун сказал:

– Мне надо запастись бензином для поездки к Маккаслинам после обеда. Может, Люций съездил бы сейчас с нами и помог мне на обратном пути со станции.

Видишь, до чего все шло гладко. До того гладко, что даже делалось стыдно. Казалось, будто добродетель и честность играли краплеными картами, будто они объединились против деда, и бабушки, и мамы с отцом. Если на то пошло, и против меня тоже. Даже то, что машины появились в Джефферсоне всего два-три года назад, было на руку Буну, – ну, хорошо, – нам. Мистер Раунсвелл, агент нефтяной компании, который снабжал все лавки йокнапатофского округа из своих цистерн, стоявших на запасном пути около станции, последние два года держал особую цистерну с бензином, помпу и негра, чтобы качать ее; Буну или любому другому, кому понадобился бензин, требовалось всего лишь подъехать, и остановиться, и вылезти из машины, а негр поднимал переднее сиденье, и измерял бак специальной палочкой с зарубками, и наполнял его, и брал деньги или (когда мистер Раунсвелл отлучался) предлагал вам расписаться в засаленной книге и пометить, сколько вы взяли галлонов. Но хотя дед купил машину уже почти год назад, никто из них, – дед, бабушка, или отец, или мама, – не знал, как она работает, и не дерзал (а может, и не хотел по недостатку любознательности) спросить у Буна или усомниться в его словах.

Итак, мы с ним остались стоять на платформе, и мама помахала нам из окошка, когда поезд тронулся. Теперь Буну предстояло действовать. Надо было что-то сказать, начать. Ему удалось расчистить поле действия и заполучить меня, – по крайней мере до тех пор, пока тетушка Кэлли не начнет размышлять, почему я опаздываю к обеду. То есть Бун не знал, что ему и говорить не надо, в крайнем случае сказать, куда мы едем, но даже это, даже конечная цель не имела значения. Бун так и не научился понимать человеческую природу и, видно, забыл даже то, чего когда-то не мог не знать о мальчиках.

И теперь Бун не знал, как начать. Он просил об удаче, и незамедлительно, так сказать, с обратной почтой, ему даровали такую удачу, что он не знал, как с ней справиться. Тебе, может быть, уже говорили, что Фортуна – переменчивая потаскуха [12], которая никому не отказывает и всем дает – либо хорошее, либо дурное, и хорошего больше, чем получающий, по его мнению (быть может, справедливому), заслуживает; и дурного больше, чем ему под силу. Так и с Буном. Он только и сказал:

– Ну вот.

Но я не стал ему помогать, я мстил. Да, но кому? Не Буну, конечно, а самому себе, своему позору; может быть, отцу с мамой, которые оставили меня на произвол позора; может быть, деду, чей автомобиль сделал позор возможным. Кто знает? Может быть, самому мистеру Баффало, этому одержимому, отмеченному богом маньяку, который в своей невинности затеял всю эту историю два года назад. Но мне стало жаль Буна – у него было так мало времени. Уже больше одиннадцати, тетушка Кэлли ждала, что я вот-вот появлюсь, но не оттого, что знала – с момента, как она услышит свисток двадцать третьего у нижнего переезда, и до нашего появления не может пройти более десяти минут, а оттого, что ей уже не терпелось покормить нас всех и отправиться к Маккаслинам. Она родилась в деревне и по-прежнему предпочитала ее городу. Бун не глядел на меня. Изо всех сил старался не глядеть.

– Триста миль, – сказал он. – Хорошо, что изобрели поезда. А пришлось бы им ехать мулами в фургоне, как бывало раньше, так им бы туда и за десять дней не добраться, не то что за те же десять обернуться.

– Отец говорил – четыре дня, – сказал я.

– Верно, – сказал Бун. – Говорил. Может, у нас целых четыре дня на то, чтоб вернуться домой, но и четыре дня не вечность. – Мы дошли до машины и уселись. Но Бун все еще не заводил мотора. – Может, когда Хозяин вернется через де… через четыре дня, он позволит мне научить тебя водить эту штуку. Ты уже большой. А потом, ты уже и так умеешь. Думал ты об этом?

– Нет, – сказал я. – Потому что он не позволит.

– Ну, не торопись. У тебя в запасе четыре дня, может, он и передумает. Только мне сдается, скорее десять. – Он по-прежнему не заводил мотора. – Десять дней, – сказал он. – Как ты считаешь, куда эта машина может доехать за десять дней?

– Отец сказал – четыре, – сказал я.

– Ну пускай, – сказал он. – А куда за четыре?

– Почем я знаю, – сказал я. – Никто мне этого не докладывал и не доложит.

– Ладно, – сказал он. Он внезапно завел мотор, дал задний ход, повернул, сразу набрал скорость и быстро покатил, но не к площади и не к бензокачке мистера Раунсвелла.

– Мы, кажется, собирались за бензином, – сказал я. Мы ехали на полной скорости.

– Я передумал, – сказал Бун. – Возьму после обеда, перед тем, как ехать к Маккаслинам. Чтоб поменьше испарилось, пока машина стоит на месте.

Мы ехали узкой улочкой, мчались между негритянскими хижинами, и огородами, и загончиками для кур, цыплята и дворняги, как безумные, выскакивали из пыли прямо перед нами, едва успевая увернуться от машины; мы выехали на ничейное поле, пустырь, кое-где со следами шин, но не копыт; и тут я узнал это место: самодельный автодром мистера Баффало, куда загнал его два года назад указ муниципалитета после случая с полковником Сарторисом и где он учил Буна водить машину. Но я все еще не понимал в чем дело, пока Бун не затормозил рывком и не сказал:

– Пересаживайся.

Так что в конце концов я все-таки опоздал к обеду, тетушка Кэлли уже стояла на веранде с Александром на руках и начала вопить на нас с Буном еще до того, как Бун затормозил и я вылез. Бун в конце концов победил меня в честном бою; видно, он не совсем перезабыл все, что знал о мальчиках во времена своего детства. Теперь я, конечно, понимаю, да и тогда понимал, что падение Буна и мое совершилось не только мгновенно, но и одновременно – в тот самый миг, когда мама получила известие о смерти дедушки Лессепа. Но мне-то хотелось верить именно в то, что Бун меня победил. Во всяком случае, тогда я убеждал себя, что под защитой нерушимой и неотвратимой честности, сопутствующей той фамилии, которую я ношу, честности, созданной по образцам и примерам моих рыцарственных предков-мужчин, изустно завещанной, нет, навязанной мне отцом, еще больше развитой – и потому особенно уязвимой для позора – нежными увещеваниями мамы, я просто проверял Буна; не испытывал собственную добродетель, а просто проверял, может ли Бун пошатнуть ее, и в своей невинности слишком понадеялся, положился на ее доспехи и щит, предполагая, ожидая, требуя от нее больше, чем эта слабая, тончайшая как шелк преграда могла выдержать. Я говорю «слабая», не колеблясь, более того, настаивая на этом определении потому, что в свое время успел убедиться, сколь часто поборники добродетели и даже люди, практикующие добродетель, относятся с глубоким недоверием к ее прочности и полагаются и уповают не на самое добродетель, а скорее на бога или богиню, в чьем ведении добродетель находится; обходят добродетель, как бы выражая этим преданность Верховной Богине, и в отплату за это богиня должна либо отвести искушение, либо так или иначе встать между ними и искушением. Этим объясняется очень многое, потому что опять-таки в свое время я имел случай заметить, что богиня, ведающая добродетелью, ведает, видимо, и везением, а может, и безрассудством.

Итак, Бун победил меня в честном бою, пользуясь, как подобает и свойственно джентльменам, перчатками. Когда он затормозил и сказал «Пересаживайся», я решил, что знаю зачем. Мы и раньше проделывали это в четырех или, может, в пяти удобных и благоприятных случаях на дедовом участке: сидя на коленях у Буна, я крутил руль, а он поправлял меня и тихонько вел машину на малой скорости. Поэтому я успел подготовиться. Я был уже en garde [13] и даже собирался нанести контрудар – открыл рот, чтобы сказать Вот еще, садиться к тебе на колени, сегодня и без того жарища. И потом, пора двигать домой как вдруг увидел, что он, продолжая говорить, уже вылез из машины и стоит рядом, не снимая руки с руля, и мотор работает. Я еще секунду-две не мог поверить своим глазам.

– Скорей, – сказал он. – Того и гляди из проулка Кэлли с ребятенком под мышкой выскочит и завопит как резаная.

Я пересел за руль, а Бун рядом со мной, надо мной, поперек меня, держал одну руку на моей, чтобы переключать скорости, а другую на моей другой руке, чтобы регулировать газ, и мы принялись ездить взад и вперед по залитому слепящим солнцем пустырю, сперва немножко вперед, потом немножко назад, сосредоточенно, не ощущая течения времени, Бун, как и я, поглощенный, увлеченный, поправлял меня (ведь ты же понимаешь, ставка его была так велика), забыв о времени, вне времени, неподвластные ему, пока в полумиле от нас на здании суда часы не пробили двенадцать, вернув нас к действительности, швырнув назад в угрожающе-жестокий мир жульничества и обмана.

– Так, – сказал Бун, – теперь живо, – и, не дожидаясь, пока я пересяду, буквально подняв меня и перебросив через себя, сам сел за руль, а машина уже мчалась назад, через весь участок, к дому, и мы разговаривали уже как мужчина с мужчиной, взаимно связанные преступлением, сообщники, конечно, но еще не равные из-за моей детской невинности; я уже хотел было сказать А теперь что мне делать? Ты мне скажи, как опять Бун опередил меня и сделал нас наконец равными:

– Обмозговал, как быть дальше? Времени у нас, прямо скажем, в обрез.

– Ладно, – сказал я. – Давай. Поворачивай домой, пока тетушка Кэлли не начала вопить.

Понял теперь, что я хотел сказать насчет Добродетели? Ты слыхал, а нет, так услышишь, как люди говорят про плохие времена или про плохие поколения. Таких вообще не существует. Ни одна историческая эпоха, ни одно людское поколение никогда не были, не бывают и не будут настолько велики, чтобы вместить, воплотить всю недобродетельность каждого отпущенного им мгновения, равно как не могут вместить, вдохнуть весь воздух каждого мгновения; единственно, на что они могут надеяться, это как можно меньше замараться, соприкасаясь с ней. Ведь такая жалость, что Добродетель не заботится, не умеет так заботиться о своих присных, как Не-Добродетель. Наверное, не умеет. И посвятившие себя Добродетели получают от нее в награду лишь безжизненный, бесцветный и безвкусный суррогат, ни в какое сравнение не идущий не только с блистательными дарами – грехом и наслаждением, но и с тем вечно бдительным, неслабеющим, прозорливым мастерством – этой необычайной, несравненной способностью изобретать и придумывать, – с каким даже неуверенные шаги младенчества твердо и неуклонно направляются He-Добродетелью на путь удовольствий. О да, я неслыханно созрел с тех пор, как две минуты назад пробили часы. Я заметил, что, помимо немногочисленных, частных случаев злокачественно преждевременной, если так можно выразиться, зрелости, дети, подобно поэтам, лгут скорее ради удовольствия, чем ради выгоды. До тех пор так оно было и со мной, если не считать незначительных исключений, случаев простой самозащиты от существ (моих родителей) больше и сильнее меня. Но не после. Во всяком случае, не в ту минуту. В ту минуту я был так же криводушен, как Бун, а на следующем этапе стал даже еще виновнее, чем он. Потому что я оказался сообразительнее Буна (я и сам чувствовал, нет, знал, это было очевидно, Бун тоже недвусмысленно дал мне это понять) и вдруг ощутил, испытал тот самый лихорадочный приступ ликования, какой, должно быть, испытал сам Фауст: я сделал открытие, что из нас двоих, обреченных, безвозвратно погибших, я – хозяин, глава, вождь.

Тетушка Кэлли уже стояла на веранде с Александром на руках и вопила.

– Замолчи, – сказал я. – Обед готов? Машина сломалась. Бун ее чинил. Мы не успели даже за бензином заехать, так что сейчас мне надо скорей поесть и ехать заливать с ним бак.

Я прошел в столовую. Обед уже был на столе. Лессеп и Мори уже ели. Тетушка Кэлли уже одела их (для того, чтобы съездить за семнадцать миль к дядюшке Заку на четыре дня, она одела их так, будто они ехали в Мемфис; уж не знаю зачем, разве что ей нечего было делать между отъездом мамы с отцом и обедом. Ведь Мори и Александру еще полагалось соснуть перед отъездом), но судя по тому, в каком виде была спереди рубашка на Мори, тетушке Кэлли еще предстояло отмывать его и переодевать.

И все равно я кончил раньше всех и опять убежал во двор деда (тетушка Кэлли, конечно, опять принялась вопить, хотя в доме, понятно, чуть потише. Но что она могла поделать, одна-одинешенька, да еще негритянка, против He-Добродетели?). Нед, наверное, смылся в город, как только автомобиль отъехал на станцию. Но, наверное, вернется пообедать. Так оно и было, уже вернулся. Мы с ним стояли на заднем дворе. Он прищурился на меня. Часто – в общем почти всегда – его глаза отсвечивали красным, как у лисицы.

– А ты что, у них не останешься? – спросил он.

– Я обещал ребятам пойти завтра поудить, один там нашел новую яму.

Нед прищурился.

– Значит, думаешь проехаться к Маккаслинам, а потом тут же воротишься с Буном. Тогда придется тебе придумать, что сказать мисс Луизе, а то она тебя не отпустит, вот тут-то я тебе пригожусь.

– Нет, – сказал я. – Без тебя обойдусь. Я тебе это просто так говорю, чтоб ты знал, где я, тогда тебя потом ругать не будут. Я тебя и беспокоить не стану. Переночую у дядюшки Айка. – Раньше, когда еще не появились на свет остальные, то есть мои братья, если мама с отцом возвращались домой поздно, а дед и бабушка тоже уходили куда-нибудь, я обычно оставался до их возвращения у Неда с Дельфиной. Иногда я даже ночевал у них просто так, для развлечения. Я и сейчас мог бы, но какой в этом был смысл? Дядюшка Айк жил один в единственной комнате над своей скобяной лавкой. Даже если бы Нед (или кто другой из заинтересованных лиц) спросил его напрямик, ночевал ли я у него с субботы на воскресенье, к тому времени наступил бы уже по крайней мере понедельник, а я уже твердо и бесповоротно решил не думать о понедельнике. Понимаешь, если бы люди не решали твердо и бесповоротно не думать о следующем понедельнике, Добродетели не выпадало бы столько тяжелой, неблагодарной работы.

– Так, так, – сказал Нед. – Без меня, значит, обойдешься. Просто ты такой добренький, не хочешь беспокоить и тревожить меня. Никого не хочешь беспокоить и тревожить, когда начнется переполох, станут спрашивать, почему ты не у Маккаслинов, как тебе велел твой папочка. – Он прищурился на меня. – Хи-хи-хи, – сказал он.

– Ладно, – сказал я. – Скажешь отцу, что я пошел удить в воскресенье, когда они уехали. Мне наплевать.

– Ничего я никому не собираюсь про тебя говорить, – сказал он. – Ты не моя забота. Пока твоя мамочка не вернулась, ты Кэллина забота. Или, как ты говоришь, на сегодняшнюю ночь – мистера Айка. – Он прищурился. – А когда Бун Хогганбек за вами пожалует?

– С минуты на минуту, – сказал я. – Твое счастье, что отец или дед не слышат, как ты называешь его Буном Хогганбеком.

– Я его величаю мистером чаще, чем он того стоит, уж не говорю – заслуживает, – сказал Нед. – Хи-хи-хи, – сказал он.

Понимаешь? Я делал все, что мог. Только вот беда – в качестве орудий мне были даны всего-навсего невинность и неведенье; ни силы, ни знаний, ни даже времени. Когда судьба, боги, – ну, ладно, He-Добродетель, – предоставляют вам удобный случай, в придачу следовало бы предоставить и время. Хорошо хоть – дядюшку Айка легко было разыскать в субботу.

– Что за разговор! – сказал он. – Переночуешь у меня. Может, мы с тобой завтра сходим на рыбалку, только отцу не проговорись.

– Нет, сэр, – сказал я. – Сегодня не останусь. Пойду, как всегда, к Неду и Дельфине. Просто я хотел сказать вам, раз не могу сказать маме. В смысле, спроситься у нее.

Понимаешь? Я делал все, что мог, пускал в ход все, что имел, знал. Не то чтобы я терял веру в конечный успех, а просто мне казалось, что He-Добродетель, подвергая меня испытанию, теряет время, такое нужное, так отчаянно необходимое для более важных целей. Я отправился домой, но не бегом – Джефферсон не должен видеть меня бегущим. Но только что не бегом. Понимаешь, я боялся оставить Буна одного, без поддержки, в руках тетушки Кэлли.

Я поспел вовремя. Собственно, опоздал Бун с автомобилем. Тетушка Кэлли даже успела снова переодеть Мори и Александра; если они и поспали после обеда, значит, это был самый недолгий, самый скоропалительный сон во всей истории нашей семьи. Нед тоже торчал там, хотя ему и не полагалось. Нет, не так. Я хочу сказать: то, что он находился там, было совершенно ненормально. Ненормально не то, что он находился в нашем доме, – он там часто бывал, – а то, что старался сделать что-то полезное в отсутствие деда и бабушки. Сейчас он выносил багаж: плетеную корзину с пеленками Александра и прочими его персональными пожитками, саквояжи с одеждой – моей, Лессепа и Мори на четыре дня, и вещи тетушки Кэлли, увязанные в скатерть. Нед свалил все это в кучу у ворот и сказал тетушке Кэлли:

– За те же деньги можешь и посидеть, побереги свои ноги. Бун Хогганбек где-то поломал свою телегу и старается ее починить. Хочешь взаправду выехать к Маккаслинам засветло – позвони мистеру Бэллоту в конюшню, пускай пришлет Сана Томаса с коляской, а уж я отвезу вас туда чинно-благородно, как людей.

Между тем стало похоже, что Нед прав. В половине второго (и все это время Александр с Мори могли бы преспокойно спать) Буна не было; затем Мори с Александром могли бы поспать еще полчасика на верхосытку, а Нед успел повторить «я вам говорил» уже столько раз, что тетушка Кэлли перестала вопить из-за Буна и принялась вопить на самого Неда, так что он ушел и уселся в беседке, увитой виноградом; тетушка Кэлли собралась было послать меня на поиски Буна с автомобилем, когда он наконец подъехал. Я взглянул на него и обмер. Он переоделся. То есть он еще и побрился, и надел не просто белую рубашку, а чистую, с воротничком и галстуком; когда он выйдет из машины, чтобы погрузить нас, у него, чего доброго, через руку будет перекинут сюртук, и первое, что увидит тетушка Кэлли, подойдя к машине, будет его саквояж на полу. Я испугался. И не только испугался, но и разозлился – не на Буна, это я понял, осознал сразу, а на себя самого, я должен был знать, предвидеть это, зная всю жизнь (это я тоже теперь осознал), что кто имеет дело с Буном, имеет дело с ребенком и должен не только справляться с его непредвиденными выходками, но и предугадывать их; суть была не столько в отсутствии у Буна малейших зачатков здравого смысла, сколько в том, что я позорно не сумел предугадать, предположить, что они у него начисто отсутствуют. Но я сказал, крикнул тому Некто, кому предъявляют обвинение в такие критические минуты Разве Ты не знаешь, что мне всего одиннадцать? Неужели Ты думаешь, я могу справиться со всем этим в мои одиннадцать лет? Разве Ты не понимаешь, что взваливаешь на меня больше, чем я могу выдержать? Хотя уже в следующую секунду я разозлился и на Буна тоже, не за то, что его глупость вконец загубила нашу поездку в Мемфис (правильно, Мемфис ни разу не упоминался как конечная цель ни в моем рассказе, ни в разговорах между Буном и мной. Зачем? Куда еще нам было ехать? В самом деле, куда еще в Северном Миссисипи можно хотеть поехать? Какое-нибудь престарелое, конченное существо на своем смертном одре могло бы предвкушать или со страхом предчувствовать более отдаленную станцию назначения, но только не Бун и не я). По правде говоря, в ту минуту я желал бы никогда не слышать ни о Мемфисе, ни о Буне, ни об автомобилях; я перешел на сторону полковника Сарториса, был за то, чтобы стереть с лица земли мистера Баффало с его мечтой в момент ее зачатия. Я разозлился на Буна за то, что он разрушил, уничтожил этим своим детским поступком, точно младенец, бессмысленно брыкнувший ножкой, непрочную и шальную постройку из моего вранья, и лживых обещаний, и лживых клятв и обнажил ту, другую фальшивку, на которую я променял, нет, за которую продал душу дьяволу; за это, а может быть, еще и за выставление напоказ полной негодности и никчемности моей души, – а я-то в своем тщеславии рассчитывал на выгодный договор с дьяволом, нимало не помышляя об удовольствии, а тем более о грехе, все равно как подчас теряют девственность – по какой-то ничтожной оплошности, к примеру, не поглядев, куда ступаешь. А затем и злость прошла. Ничего не осталось, ровным счетом ничего. Мне хотелось не ехать никуда вообще, не быть нигде. Я хочу сказать, не быть сейчас, в данный момент. А если уж быть, то чтобы раньше, в прошлом. Я говорил себе и верил в это (знаю, что верил, потому что с тех пор повторял это тысячу раз, и все еще верю в это, и надеюсь повторять это еще тысячу раз, пока живу, и бросаю вызов всякому, кто скажет, будто я в это уже не смогу поверить). Ябольше никогда не стану врать. Слишком хлопотно. Все равно как пытаться воткнуть торчком перышко в песок, насыпанный на блюдечко. Этому никогда конца не будет. И отдыха не будет. И все равно ничего не выйдет. С песком-то все равно не справиться, так что уж лучше отказаться сразу.

Но ничего не случилось. Бун вылез из машины безо всякого сюртука. Нед уже грузил наши саквояжи, и корзинки, и узлы. Он хмуро сказал:

– Хи-хи-хи. – Потом добавил: – Давайте трогайтесь, чтоб ежели сломаетесь, еще успели починиться и вернуться обратно в город засветло. – Теперь он обращался к Буну. Он сказал: – Ты еще вернешься в город до того, как отвалишь?

На что Бун сказал:

– Куда отвалю?

– Поужинать, само собой, – сказал Нед. – Куда отваливают люди в здравом уме, когда солнце садится?

– А-а-а, – сказал Бун. – Ты о своем ужине беспокойся. Чужие ужины тебя не касаются.

Мы уселись и тронулись, я – впереди с Буном, остальные сзади. Мы пересекли по-субботнему людную площадь, и вот мы уже за городом. Но и только. Я хочу сказать, мы ни на шаг не продвинулись. Вот-вот мы доедем до развилки, откуда дорога ведет к дядюшке Захарии, но это совсем не то направление, которое нам нужно. А если бы мы даже ехали в том направлении, все равно мы не свободны: пока с нами на заднем сиденье тетушка Кэлли, и Лессеп, и Мори, и Александр, мы избавлены только от Неда и можем быть уверены только в том, что он не возникнет, где его никто не ждет, со своими «хи-хи-хи» и «ты еще вернешься в город до того, как…». Бун ни единого раза не взглянул на меня, а я на него. И он ни разу не заговорил со мной; может, он чувствовал, что напугал меня своей чистой рубашкой, и воротничком, и галстуком, и бритьем ни с того ни с сего в середине дня, и всей этой выдающей с головой атмосферой путешествия, отбытия, разлучения, отправления, расставания; чувствовал, что я не только напуган, но и злюсь, что поддался страху; и он продолжал ехать дальше, по освещенной полуденным солнцем дороге, впереди было еще семнадцать миль, но они не могли длиться вечно, надо было что-то решить, предпринять; дальше, по яркой майской земле, и пыль разлеталась из-под колес, и завивалась позади, и оседала, лишь когда нам приходилось замедлять ход при въезде на мост или на глубоком песке; эти семнадцать миль не могли продолжаться бесконечно, хоть их и было семнадцать, дорожные столбы мелькали слишком быстро один за другим, и что-то надо было решать, предпринимать, все быстрей, все неотвратимее, а я по-прежнему не знал – что; или хотя бы что-то сказать, чтобы раздался какой-то звук, шум, человеческий голос; неважно, какую жестокую плату может взыскать, содрать с вас He-Добродетель потом, но одиночество, отъединенность, молчание входить в эту плату не должны. И Бун наконец сделал попытку что-то предпринять. А может быть, дело было только в молчании, для него было лучше любое немолчание, пусть даже глупое, пусть заранее обреченное на провал. Впрочем, нет, дело было еще и в другом: мы проехали больше половины, и пора было начать, приступить, запустить.

– Дороги теперь хоть куда повсюду, даже дальше Йокнапатофы. Лучше дорог даже для долгой езды, к примеру для похорон, и то не пожелаешь. Докуда, думаешь, эта машина может доехать до заката?

Понимаешь? Он обратился в пространство, ни к кому, как тонущий высовывает в отчаянии руку из воды, надеясь ухватиться за соломинку. Но Бун соломинки не нашел.

– Не знаю, – сказала тетушка Кэлли с заднего сиденья; Александр спал у нее на руках с тех пор, как мы выехали из города, и не заслуживал, чтобы его и одну-то милю везли в машине, не то что семнадцать. – И ты тоже не узнаешь, торчавши со своей машиной под замком в сарае у хозяина на заднем дворе.

Мы почти доехали до места.

– Значит, ты хочешь?… – процедил Бун уголком рта, но так, чтобы я расслышал, нацелясь мне прямо в правое ухо, точно пулей, или стрелой, или горстью песка в закрытое окно.

– Заткнись, – сказал я точно таким же манером. Самое простое и трусливое было бы вдруг велеть ему остановиться, а самому выпрыгнуть из машины и убежать, предоставив тетушке Кэлли в какую-то долю секунды решить, бросить ли ей Александра на Буна и продираться за мной вдогонку сквозь кусты или остаться с Александром и преследовать меня только воплями. То есть чтобы Бун ехал дальше, высадил их где надо, а я чтобы выскочил из кустов и вскочил в машину, когда он будет проезжать мимо, обратно в город или в любом направлении, уводящем прочь от всех, кто может меня хватиться и посягнуть на мою свободу; путь трусливый, и непонятно, почему я им не воспользовался, ведь я уже стал отъявленным лжецом, погрязшим в обмане, почему же мне было не пойти до конца и не стать еще и трусом, погубить себя непоправимо и безвозвратно, как Фауст? Упиться своей низостью, заставить моего нового господина уважать меня за цельность, если даже он и презирал меня за мою мизерность. Но я не сделал этого. Ничего бы из этого не вышло, кому-то из нас двоих приходилось быть практичным; если допустить, что мы с Буном успели бы отъехать достаточно далеко, прежде чем тетя Луиза послала бы кого-нибудь в поле за дядюшкой Заком (во время сева он в три часа дня всегда был в поле), и если допустить, что дядюшка Зак не догнал бы нас верхом, то главное ведь в том, что он бы и не подумал нас догонять, он просто поехал бы прямиком в город и, проведя по минуте в обществе Неда и дядюшки Айка, знал бы совершенно точно, как ему поступить, и соответственно поступил бы, прибегнув к помощи телефона и полиции.

Мы приехали. Я вылез и открыл ворота (те же столбы, что и при старом Люции Квинтусе Карозерсе; твой нынешний двоюродный брат Карозерс устроил там автоматическое приспособление, чтобы не лез скот, но автомобилям, как бескопытным, въезд был свободный, и мы покатили дальше, по аллее, обсаженной белой акацией, к дому (он и сейчас там – бревенчатое строение из двух комнат, щели замазаны глиной – полужилье, полуфорт, который построил старый Люций, перевалив в 1813 вместе с рабами и гончими через горы из Каролины; он, этот дом, и сейчас где-то там, внутри, скрытый под досками, и под завитушками американского неоклассицизма [14], и под резьбой, как на пароходных навесах, под всем, что последовательно накрутили на него женщины, на которых последовательно женились поколения Эдмондсов).

Тетя Луиза и остальные обитатели поместья услышали нас еще издали, и когда мы подъехали к дому и затормозили, все – за исключением, вероятно, тех, кого дядюшка Зак мог увидеть с лошади, – столпились на передней веранде, на ступенях и во дворе.

– Ладно, – сказал Бун опять уголком рта, – значит, хочешь.

Потому что, как вы нынче выражаетесь, все, точка: у него не осталось ни времени, ни тем более возможности с глазу на глаз поговорить со мной, услышать пусть самый отдаленный намек на то, что ему теперь было так нужно, так позарез необходимо знать. Потому что, видишь ли, мы – он и я – были абсолютными новичками. Хуже, чем любители, – невинные младенцы, да, истинные младенцы по части кражи автомобилей, даже при том, что ни один из нас не назвал бы это кражей, поскольку мы собирались возвратить его невредимым; даже если бы люди, весь мир (Джефферсон, по крайней мере) оставили нас в покое, не хватились нас. Даже если бы он спросил, а я ответил. Потому что мне приходилось еще хуже, чем ему: оба мы были в последней крайности, но моя крайность была, так сказать, более безотлагательной, так как мне надо было что-то сделать, причем быстро, в несколько секунд, а ему оставалось только сидеть в машине скрестив пальцы. Я не знал, что мне делать; я уже нагородил столько вранья, что сам себе удивлялся, и главное – мне удалось заставить других верить в это вранье или, во всяком случае, принимать его с неизменной легкостью, которая меня ошеломила, даже до смерти напугала. Я оказался в положении старого негра, который сказал: «Вот я перед тобой, Господи. Хочешь меня спасти – лучше случая и не представится, прямо сам в руки просится». Я спустил тетиву моего лука, и Бунова тоже. Если кто-нибудь из нас все еще интересовал He-Добродетель, ход был за ней.

И она сделала этот ход. Она приняла обличье дядюшки Захарии Эдмондса. Он в этот момент вышел из передней двери, и в тот же момент я увидел, что негритенок держит во дворе под уздцы его верховую лошадь. Понимаешь, что я хочу сказать? Захария Эдмондс, которого Джефферсон в глаза не видал по будним дням, начиная с первой распашки в марте и кончая уборкой урожая в июле, оказался этим утром в городе (что-то там срочное на мукомольне) и остановился у лавки дядюшки Айка несколькими минутами позже, чем я, и в результате He-Добродетель успела за час с хвостиком побрить Буна и переменить на нем рубашку, а дядюшка Зак успел за то же время доехать до дому и спешиться у себя во дворе как раз в ту минуту, когда мы подъезжали. Он сказал мне:

– Ты что тут делаешь? Айк мне говорил, ты собираешься заночевать сегодня в городе. И он хочет взять тебя завтра на рыбалку.

Само собой, тетушка Кэлли сразу же начала вопить, так что мне не пришлось бы отвечать, даже если бы я знал, что ответить.

– На рыбалку? – завопила она. – В воскресенье? Слышал бы это его папочка – он бы вмиг с поезда соскочил, и телеграммы посылать не стал! И мамочка тоже! Мисс Элисон не велела ему ночевать в городе у мистера Айка или все равно у кого! Она ему велела ехать со мной и с малышами, а если он не будет слушаться, то чтоб мистер Зак его заставил!

– Да погоди ты, – сказал дядюшка Зак. – Перестань голосить хоть на минутку, мне его не слышно. Может, он передумал. Так?

– Как вы сказали, сэр? – сказал я. – Да, сэр. То есть нет, сэр.

– Что из двух – да или нет? Остаешься у нас или вернешься с Буном?

– Да, сэр, – сказал я. – Возвращаюсь. Дядюшка Айк велел мне спроситься у вас.

И тетушка Кэлли снова завопила (да она, в сущности, и не переставала, разве что перевела дух, когда дядюшка Зак приказал ей замолчать), но и только; она продолжала вопить, а дядюшка Зак говорить свое:

– Замолчи, замолчи. Я самого себя не слышу. Если Айк не привезет его сюда завтра, я пошлю за ним в понедельник.

Я направился к машине, Бун уже успел завести мотор.

– Ну, чтоб мне сдохнуть, – сказал он негромко, с полным почтением, даже, можно сказать, благоговением.

– Давай, – сказал я. – Гони отсюда скорей. – Мы тронулись, плавно, но быстро, все набирая скорость, по аллее назад к воротам.

– Может, я тебя зря на это трачу, подумаешь – поездка в машине, – сказал он. – Может, надо бы тебя пустить в дело так, чтоб денег заработать.

– Поезжай скорей, – сказал я. Как я мог ему сказать, вымолвить: «Мне до смерти надоело врать, тошнит от вранья». Потому что я теперь понял, осознал, что это только начало и конца-краю этому не будет, и не только тому новому вранью, которое придется накручивать, чтобы оправдать старое, но еще и не избавиться от старого, затасканного, которое я уже использовал и исчерпал.

Мы ехали обратно в город. На этот раз очень быстро: если вокруг и был пейзаж, то нам, в машине, было не до него. Время приближалось к пяти. Бун заговорил, напряженно и настойчиво, но совершенно спокойно:

– Надо ей дать немного остыть. В городе видели, как я увозил вашу ораву к Маккаслинам, теперь увидят только нас с тобой; они, понятно, будут ждать, что я поставлю машину на место в хозяйский сарай. После этого они должны увидеть нас двоих, меня и тебя, порознь, чтоб мы гуляли как ни в чем не бывало. – И опять, как я мог вымолвить: «Нет. Поехали сразу, сейчас. Если мне нужно врать еще, пусть уж я лучше буду врать чужим». А он продолжал говорить: -…машину. И что он там болтал: вернемся ли мы в город до того, как отвалим?

– Что? Кто болтал?

– Нед. Помнишь, когда мы уезжали из города.

– Не помню, – сказал я. – А что насчет машины?

– Где ее поставить. Пока я прогуляюсь по площади, а ты сходишь домой за чистой рубашкой и что там еще тебе нужно. Мне же пришлось выгрузить все барахло у Маккаслинов, сам знаешь. Твое тоже. Поставить на тот случай, если какой-нибудь чересчур любопытный проныра слоняется вокруг дома и сует нос куда но надо.

Объяснять не требовалось, – и так было ясно, о ком речь.

– А почему не запереть ее в каретном сарае?

– Так ключа-то у меня нет, – сказал он. – А есть один замок. Хозяин взял у меня ключ сегодня утром, и отпер замок, и отдал ключ на хранение мистеру Бэллоту, пока не вернется. А я должен поставить машину на место, как только вернусь от Маккаслинов, и защелкнуть замок, а Хозяин даст телеграмму мистеру Бэллоту, к какому поезду отпереть дверь, чтоб я их встретил.

– Значит, придется рискнуть, – сказал я.

– Да, придется. Раз Хозяина нет и мисс Сары нет, так, может, даже Дельфине не видать его до понедельника. – Так что мы рискнули. Бун заехал в сарай, и достал откуда-то сверху припрятанные саквояж и сюртук, и снова протянул руки, и стянул вниз сложенный брезент, и бросил саквояж и сюртук в машину на заднее сиденье. Бензиновый бак стоял наготове; этот новенький пятигаллоновый бак жестянщик, сделавший и ящик для инструментов, переделал по дедушкиному приказанию так, чтобы он не пропускал запаха, – бабушке не нравился запах бензина; баком мы, правда, ни разу еще не пользовались, потому что машина до сих пор никуда далеко не заезжала; воронка и замшевый фильтр лежали в ящике для инструментов вместе с насосом, и домкратом, и гаечным ключом, которые с самого начала были при машине, и с фонарем, и топором, и лопатой, и мотком колючей проволоки, и лебедкой, которые добавил дед, равно как и жестяное ведро, чтобы заливать радиатор, когда проезжаешь мимо ручьев или ям с грунтовой водой. Бун поставил бак, наполненный до самой крышки (может, потому нам тогда и пришлось так долго его ждать), на заднее сиденье и взял брезент, но не стал разворачивать его полностью, а бросил туда же, так что все спрятанное там выглядело теперь как скомканный брезент.

– Твои вещи тоже сунем назад, – сказал Бун. – Тогда будет похоже, будто брезент поленились сложить. Ступай-ка домой, возьми чистую рубашку и приходи прямо сюда и жди. Я не задержусь, только прогуляюсь по площади на случай, если Айк тоже вздумает задавать вопросы. И тогда поедем.

Мы закрыли ворота. Бун хотел было всунуть дужку замка в петлю, но я сказал:

– Нет. – Я даже сам не знал, почему так сказал, – слишком уж быстро я продвигался по дороге зла. – Лучше положи его к себе в карман.

Но Бун понял почему и сам объяснил мне:

– Правильно, черт возьми. Мы уж столько всего осилили, нам теперь ни к чему, чтобы кто-нибудь тут подвернулся, подумал, будто я позабыл запереть, и сам бы защелкнул.

Я пошел домой. Наш дом стоял как раз напротив, только улицу перейти. Теперь там заправочная станция, а дедушкин дом разделен на квартиры, где жильцы не заживаются. Дом был пуст, но, разумеется, не заперт, – в те простодушные времена никто в Джефферсоне не стал бы запирать обыкновенный частный дом. Было немного больше пяти, до заката еще далеко, но день уже отошел, кончился; пустой тихий дом вовсе не пустовал, он, как затаенное дыхание, был полон незримого присутствия. И вдруг мне захотелось к маме, захотелось бросить всю эту историю, это своевольство; захотелось вернуться назад, отказаться от нашей затеи, очутиться в безопасности, быть застрахованным от таких решений, такого выбора, чья сводная сестра – кража автомобиля. Но было слишком поздно, я уже сделал выбор, оказал предпочтение; если я продал Сатане душу за чечевичную похлебку [15], то, по крайней мере, будь что будет, а я получу эту похлебку и выхлебаю ее; разве сам Бун не напомнил мне, словно предвидел эту минуту слабости и колебания в пустом доме, разве не предупредил меня: «Мы уж столько всего осилили, теперь нас ничто не остановит».

Моя одежда – чистые рубашки, штаны, чулки, зубная щетка – все уехало к Маккаслинам. Конечно, в моем ящике было еще полно этого барахла, – всего, кроме зубной щетки, о которой в отсутствие мамы, можно поспорить, ни тетушка Кэлли, ни тетя Луиза не вспомнят. Но я не взял ничего из одежды и вообще ничего не оттого, что забыл, а, вероятно, оттого, что и не собирался. Я просто вошел в дом и постоял внутри, не отходя от двери, постоял достаточно долго, чтобы доказать себе, что если кто из нас двоих с Буном и спасует, то не я, и перешел назад через улицу, через дедушкин задний двор. Но и Бун не спасовал: еще не доходя каретного сарая, я услышал негромкое тарахтение мотора. Бун уже сидел за рулем, кажется, даже включил скорость.

– Где же твоя чистая рубашка? – сказал он. – Ну, ладно, куплю тебе в Мемфисе. Залезай. Можем трогаться. – Он дал задний ход и выехал из сарая. Открытый замок опять висел в петле. – Влезай, – сказал он. – Не защелкивай, не трать время. Все равно теперь уже поздно.

– Нет, – сказал я. Опять же, тогда я не мог бы сказать почему: когда замок был в петле и просунут сквозь засов на закрытой двери, с виду казалось, будто машина благополучно стоит внутри. А вдруг так и есть: все обернется сном, и я проснусь завтра поутру, а может, сейчас, через минуту – в безопасности, спасенный. И я закрыл дверь, и защелкнул замок, и распахнул ворота перед машиной, и закрыл их, и влез в машину, уже на ходу, а может быть, она и вовсе не останавливалась.

– Можно ехать в обратную сторону, в объезд площади, – сказал я. И он опять сказал:

– Все равно теперь уже поздно. Что они могут сделать – только орать.

Но никто не заорал. И все-таки, даже когда площадь осталась позади, еще не было поздно. Бесповоротное решение было еще впереди, где дорога к Маккаслинам ответвлялась от дороги на Мемфис, где я мог сказать Стой. Выпусти меня и он сделал бы это. Более того, я мог сказать Я передумал. Отвези меня к Маккаслинам, и я знал, он и это бы сделал. И вдруг я понял, что скажи я Заворачивай. Я возьму ключ у мистера Бэллота, и мы поставим машину на место, в сарай, Хозяин ведь думает, что она уже там стоит он и это сделал бы. Больше того: он хочет, чтобы я это сказал, он молча просит меня об этом; оба мы потрясены не его частным, отдельным сумасбродством, а нашим общим, объединенным безрассудством, и Бун знает, что ему с собой не совладать и надо положиться на мою силу и честность. Понимаешь? Что я тебе говорил про Не-Добродетель? Если бы все поменять местами и я молча попросил Буна завернуть, то мне можно было бы положиться на его добродетель и сострадание, между тем как тот, у кого просил Бун, ими еще не обзавелся.

Поэтому я ничего не сказал; развилка – последняя слабая, бессильная рука, протянувшаяся спасти меня, – миновала, пролетела, умчалась, исчезла безвозвратно; я сказал Ладно. Я еду Может, Бун услыхал, я все еще был для него главным. Как бы то ни было, он оставил Джефферсон позади; да, Сатана, тот поддерживает своих приверженцев хотя бы первые дни; Бун сказал:

– Нам в общем-то нечего бояться, разве что низины Адова ручья. Ураганный ручей [16] нам не страшен.

– А кто говорит страшен, – сказал я. Ураганный ручей находится в четырех милях от города, всю жизнь ты так быстро проносишься над ним, что, наверное, и названия его не знаешь. Но те, кто переходил его тогда, знали. Через ручей был перекинут деревянный мост, но подходы к нему, даже в разгар лета, были сплошные ямы с жидкой грязью.

– А я что говорю, – сказал Бун. – Он нам не страшен. Мы с мистером Уордвином перебрались через него в прошлом году, и даже лебедку в ход не пустили, только лопату и топор. Мистер Уордвин попросил их взаймы в доме в полумиле оттуда, и, между прочим, что-то я не помню, чтобы он их отнес обратно. Наверно, хозяин пришел и забрал их на следующий день.

Он оказался почти что прав, мы проскочили первую яму и даже переехали мост. Но в следующей яме на той стороне застряли. Машина дернулась раз, два, накренилась и забуксовала. Бун, не теряя времени, уже скидывал башмаки (я забыл сказать, он еще и навел на них блеск), потом закатал брючины и ступил в грязь.

– Пересаживайся, – сказал он. – Переключи на малую скорость, и когда скомандую – дай газ, давай. Ты знаешь как, сегодня утром научился. – Я пересел за руль. Он даже не стал доставать лебедку. – Она мне не нужна. Слишком долгая возня – доставать ее да обратно класть, нам некогда. – Она и в самом деле оказалась ему не нужна. Вдоль дороги шла изгородь, он выдернул верхнюю жердину и, уже по колена в жидкой грязи, подсунул конец, как рычаг, под заднюю ось и сказал:

– Действуй. Подкинь уголька. – И взял и приподнял автомобиль, и поддал его вперед, и один, вручную, вытолкнул на сухое место, и заорал на меня: – Переключай! Переключай! – Что я и сделал, ухитрился сделать, и он выпихнул меня из-под руля и сел сам; он даже не удосужился опустить заляпанные грязью штанины.

Потому что солнце уже заходило, а когда мы доберемся до Болленбо, где должны переночевать, почти стемнеет; мы гнали теперь, насколько хватало смелости, и вскоре проскочили усадьбу мистера Уайэта, друга нашей семьи; на прошлое Рождество отец брал меня к нему поохотиться на дичь. Восемь миль от Джефферсона и четыре мили от реки; солнце как раз садилось за домом, когда мы ехали мимо. Мы катили дальше не останавливаясь; скоро появится луна, что весьма кстати, – наши керосиновые фары обычно не столько освещали дорогу, сколько оповещали встречных о нашем приближении. И вдруг Бун сказал:

– Что за вонь? Это ты?

Но прежде, чем я успел отвергнуть его предположение, он резко затормозил, минуту посидел, потом протянул назад руку и сдернул мятый, скомканный брезент, лежавший сзади. Нед приподнялся и сел на полу. На нем была черная пара, и шляпа, и белая рубашка с золотой запонкой, но без воротничка и галстука – его воскресный наряд; при нем был даже маленький потрепанный ручной саквояж (сейчас его назвали бы портфель или чемоданчик), принадлежавший старому Люцию Маккаслину еще до рождения отца; не знаю, носил ли в нем Нед что другое, я же видал там только Библию (тоже от прапрабабушки Маккаслин), хотя читать ее он не мог, и пинтовую фляжку, содержавшую от силы две столовых ложки виски.

– Чтоб мне сдохнуть, – сказал Бун.

– Мне тоже охота прокатиться, – сказал Нед. – Хи-хи-хи.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

– Меньше у меня, что ли, прав, чем у тебя и у Люция, что мне и прокатиться нельзя, – сказал Нед. – Даже еще побольше. Автомобиль этот Хозяина, а Люций ему всего-навсего внук, а ты и вовсе не родня.

– Ладно, ладно, – сказал Бун. – Не о том речь. Нет, это надо же: он себе прохлаждается под брезентом, а я тут по уши в грязи надрываюсь, тащу машину в одиночку.

– Ну и жарища же там под низом, братцы, – сказал Нед. – Не пойму, как я жив остался. Уж не говоря, что все время опасаешься, как бы эта чугунная хреновина мозги не вышибла на ухабах. Да еще ждешь, что жестянка с бензином или черт-те с чем поболтается, поболтается, да и взорвется. А что, по-твоему, я должен был делать? От города отъехали всего на четыре мили. Ты бы небось отправил меня домой пешим ходом.

– А теперь десять миль, – сказал Бун. – С чего ты взял, что теперь не отправишься домой пешим ходом?

Я быстро, скороговоркой сказал:

– Ты разве забыл? Мы в двух милях от постоялого двора Уайэта. Это же все равно, что в двух милях от Бей-Сент-Луиса.

– Правильно, – радостно сказал Нед. – Не так уж и далеко.

Бун только посмотрел на него.

– Вылазь, сложи брезент, чтоб он занимал столько места, сколько ему положено, – сказал он Неду. – И заодно проветри малость, раз уж нам и дальше ехать в его компании.

– А чего ты меня так тряс и подбрасывал, – сказал Нед. – Можно подумать, я нарочно сделал неприличность, чтобы ты меня застукал.

Пока мы стояли, Бун успел зажечь фонари, теперь он обтер ноги углом брезента, и снова надел носки и башмаки, и опустил закатанные штанины, они уже подсыхали. Солнце зашло, и показалась луна. Когда мы доедем до Болленбо, будет уже самая настоящая ночь.

Насколько мне известно, Болленбо нынче рыбачий лагерь и находится он в руках выездного бутлеггера-итальянца, – выездного в том смысле, что он выезжает из Болленбо на одну-две недели раз в четыре года, пока очередной шериф не разберется в том, какова истинная воля людей, которые, как он воображает, голосовали за него; вся речная пойма, которая была некогда частью заранее обреченной феодальной мечты Томаса Сатдена и местом для охотничьего лагеря майора де Спейна, стала теперь районом осушения, – все эти первозданные дебри, где в дни юности Бун охотился (или по крайней мере присутствовал при том, как охотились его покровители) на медведя, оленя и пуму, отведены под хлопок и маис, и даже от переправы Уайэта осталось одно название [17].

Даже в 1905 году кое-какая первозданность еще сохранилась, хотя большая часть оленей, и все медведи, и пумы (и майор де Спейн с его охотничьей свитой) исчезли; паром тоже, и теперь мы зовем переправу Уайэта – Железный мост, железный с большой буквы, потому что это был первый и, по слухам или на самом деле, в течение нескольких лет единственный железный мост у нас в Йокнапатофском округе. Но в давние годы, во времена наших здешних вождей племени чикасо [18] – Иссетибехи, и Мокетуббе, и узурпатора-цареубийцы, именовавшего себя Дуумом, – когда объявился первый Уайэт, и индейцы показали ему переправу, и он построил лавку и паром и назвал переправу в свою честь, это была не только единственная переправа на много миль вокруг, но и главный порт: лодки (а зимой, при полой воде, даже маленький пароходик) подходили прямо к двери уайэтовского дома, доставляя из Виксберга виски, и плуги, и неочищенный керосин, и мятные леденцы и увозя хлопок и меха.

Но Мемфис был ближе Виксберга, даже если добираться на мулах, и люди построили дорогу, по мере возможности прямую, от Джефферсона до южной излучины, куда доходил паром Уайэта, и дорогу от северной пристани до Мемфиса, тоже по мере возможности прямую. И тогда хлопок и прочие товары начали прибывать и отбывать этим путем, и тянули их мулы или волы, и тут, откуда ни возьмись, возник великан без роду без племени, называвший себя Болленбо; одни поговаривали, что он взаправду откупил у Уайэта маленькое, темное, до той поры мирное однокомнатное сочетание жилья с лавкой, а заодно и какую ни на есть претензию Уайэта на старую переправу чикасо; другие же говорили, что Болленбо просто намекнул Уайэту, что он (Уайэт) очень засиделся тут и пора бы ему отодвинуться от реки на четыре мили и стать фермером.

Как бы там ни было, Уайэт так и сделал. И его доселе убаюканное глушью отшельничье жилище превратилось поистине в бойкое место: ночлежный дом, закусочная и пивная для проезжих фрахтовщиков и местных артелей погонщиков с чугунными головами и кулаками, встречавших фургоны по обеим сторонам долины уже с двумя, тремя, а то и четырьмя свежими упряжками мулов, чтобы с руганью дотащить эти тяжелые фургоны до парома по эту сторону реки и от парома взгромоздить на крутой откос по ту сторону. Бойкое место. И те, что появлялись там, были настоящие мужчины. Но все-таки просто дюжие мужчины, не больше, пока полковник Сарторис (я имею в виду не банкира с его липовым званием, доставшимся ему отчасти по наследству, отчасти в силу привычки, который был повинен в том, что мы с Буном находились в эту минуту именно там, где находились; я имею в виду его отца, настоящего полковника Конфедерации Южных Штатов, – вояку, государственного деятеля и политика, дуэлянта, а по словам двоюродных и троюродных племянников и внуков некоего юнца [19] двадцати одного года из Йокнапатофского округа – еще и убийцу) не построил в середине 70-х годов свою железную дорогу и не уничтожил это бойкое место.

Но только не лавку Болленбо, уж не говоря о самом Болленбо. Явились вереницы фургонов и выжили с реки лодки, и название «Переправа Уайэта» сменилось названием «Паром Болленбо»; явились железные дороги и отобрали тюки с хлопком у фургонов, а тем самым и паром у Болленбо, но и только; за сорок лет до этого, в малоприметной истории с торговцем Уайэтом, Болленбо доказал, что вполне способен подстеречь волну будущего и оседлать ее; теперь, в лице своего сына, такого же великана, который в 1865 году вернулся (как говорили) в пальто, подбитом листами неразрезанных банкнот Соединенных Штатов, из (как он говорил) Арканзаса, где (как он говорил) служил в летучем кавалерийском отряде и с почетом вышел в отставку, причем фамилии командира он так никогда и не мог припомнить, он (Болленбо-старший) доказал, что не потерял в сыне ничего из своей былой ловкости, и сноровки, и ясновидения. В прежние времена люди, проезжая мимо постоялого двора Болленбо, останавливались там на одну ночь, нынче они ехали к Болленбо всегда ночью и чаще всего в спешке, стараясь дать Болленбо как можно больше времени на то, чтобы припрятать на болотах лошадь или корову, прежде чем нагрянет закон или владелец. Закон, потому что, кроме толп обозленных фермеров, шедших по следам своих пропавших лошадей и коров – следам только в одну сторону, – и шерифов, шедших по следам убийц, по крайней мере один федеральный сборщик налогов тоже оставил там свои следы и тоже только в одну сторону. Потому что если Болленбо-прежний всего-навсего продавал виски, нынешний еще и гнал его: он теперь держал то, что прикрывается благопристойным, удобным названием танцевального заведения, и к середине 80-х годов оно на мили вокруг стало олицетворением любой мерзости и гнуси; священники и пожилые дамы даже пытались выдвигать в шерифы тех, чья политическая платформа сводилась бы к изгнанию Болленбо, его пьянчуг, и музыкантишек, и игроков, и девиц за пределы Йокнапатофы, а буде возможно, и за пределы штата Миссисипи. Но Болленбо и всё, что его окружало – конюшня, храм увеселений, назовите как хотите, – нас, непричастных, не тревожили: они никогда не вылезали из своей цитадели, а идти туда никто никого не принуждал; к тому же новая профессия Болленбо, его новая ипостась, была более чем доходна, и по округе пронесся слушок, что таким, у кого прицел и честолюбие не идут дальше кражи какой-нибудь страдающей шпатом лошаденки или яловой телки, там больше делать нечего. Так что люди благоразумные просто оставили заведение Болленбо в покое. В число таковых, естественно, входили шерифы, люди не только благоразумные, но и семейные, в чьей памяти жив был пример федерального сборщика налогов, не так давно исчезнувшего в том направлении.

То есть так было до лета 1886 года, когда баптистский священник по имени Хайрам Хайтауэр [20], – тоже великанского роста, не ниже, да и почти такой же кряжистый, как сам Болленбо, – который по воскресеньям с 1861 до 1865 был одним из ротных капелланов Форреста, а в остальные шесть дней одним из его самых жестоких и неистовых летучих кавалеристов, – въехал во владения Болленбо, вооруженный Библией и кулаками, и с помощью этих кулаков обратил на путь истинный всю колонию, по одному за раз предпочтительно, и по двое, по трое, когда его к тому вынуждали. Так что когда Бун, Нед и я въехали на эту территорию в майских сумерках 1905 года, Болленбо пребывал в своей третьей ипостаси в лице пятидесятилетней старой девы, его единственной дочери – чопорной, бестелесной, суровой, с сильной проседью женщины, которая арендовала сто тридцать пять акров хорошей пойменной земли под хлопок и маис и держала небольшую лавку с верхним помещением, где лежали в ряд не ахти какие тюфяки с безукоризненно чистыми простынями, и наволочками, и одеялами – к услугам приезжих рыболовов и охотников на лис и енотов, и эти приезжие (как говорили) возвращались сюда снова, но не ради охоты и уженья, а ради стола мисс Болленбо.

Она нас услыхала. И мы не были первыми; она сказала, что наш автомобиль тринадцатый за последние два года, и пять из них проехали мимо ее дома за последние сорок дней; она уже потеряла на этом двух кур, и, чего доброго, теперь придется всю животину держать взаперти, даже собак. Она, и кухарка, и слуга-негр, все они уже ждали нас на веранде, заслонив глаза от призрачного мерцания наших фар. Она не только издавна знала Буна, она прежде всего узнала машину. Несмотря на то что машин было только тринадцать, глаз у нее уже был наметан, она научилась различать их.

– Значит, вы таки добрались наконец до Джефферсона, – сказала она.

– За год-то? – спросил Бун. – Господи помилуй, мисс Болленбо, да эта машина за это время успела побывать в сто раз дальше Джефферсона. В тыщу раз. Придется уж вам сдаться, пора, как все люди, приноровиться к машинам.

Вот тут-то она и сказала про тринадцать автомобилей за два года и про двух кур.

– Но они хоть недалеко, а прокатились на автомобиле, – добавила она. – Чего про себя не скажу.

– Да неужто вы никогда не катались на машине? – спросил Бун. – А ну-ка, Нед, – сказал он, – вылезай и заводную ручку заодно прихвати. Люш, пусти мисс Болленбо вперед, там ей виднее будет.

– Погоди, – сказала мисс Болленбо. – Я только скажу Элис про ужин.

– Ужин подождет, – сказал Бун. – Бьюсь об заклад, Элис тоже не приходилось ездить на машине. Иди сюда, Элис. Кто это с тобой? Твой муж?

– Не собираюсь я замуж, – отозвалась кухарка. – А и собиралась бы, так уж не за Ифема.

– Ну все равно, веди его сюда, – сказал Бун.

Кухарка и негр подошли и тоже влезли на заднее сиденье, рядом с жестянкой с бензином и сложенным брезентом. Нед и я стояли перед раскрытой дверью, откуда падал свет лампы, и смотрели на автомобиль, на его красный задний фонарь, и как он покатил по дороге, потом остановился, дал задний ход, развернулся и промчался мимо нас; Бун сигналил рожком, мисс Болленбо, чуточку напряженная, прямая, сидела спереди, Элис и Нфем, пролетая мимо, махали нам с заднего сиденья.

– Эге-гей, парень! – заорал Ифем Неду. – Вот это лошадка!

– Пыль в глаза пускает, – сказал Нед; он имел в виду Буна. – Пусть спасибо скажет, что Хозяин Прист не стоит здесь с нами. Он бы из него пыль выбил.

Автомобиль остановился, дал задний ход, и снова развернулся, и подкатил к нам, и затормозил. Минуту спустя мисс Болленбо произнесла:

– Так. – Затем она пошевелилась, сказала деловито: – Пошли, Элис.

И мы сели ужинать. И тут-то я понял, почему охотники и рыболовы возвращались сюда опять. Потом Нед с Ифемом ушли, а я вежливо поблагодарил мисс Болленбо, и мы с Буном (он нес лампу) отправились наверх, в помещение над лавкой.

– Ты что ж, ничего с собой не взял? – спросил Бун. – Так-таки ничего, даже чистого платка?

– А мне ничего не надо, – ответил я.

– Не можешь же ты спать прямо так, как есть. Погляди, простыни-то какие чистые. По крайней мере хоть башмаки сними и штаны. И мамочка заставила бы тебя почистить зубы.

– Не заставила бы, – сказал я. – Ничего бы не вышло. Все равно чистить нечем.

– Это бы ее не остановило, сам знаешь. Если б ничего не нашел подходящего, пришлось бы сделать подходящее, а то сам был бы не рад.

– Ладно, – сказал я. Я уже лежал на своем тюфяке. – Спокойной ночи.

Он стоял, протянув руку к лампе, собираясь ее загасить.

– Ну, как ты? – спросил он.

– Заткнись, – сказал я.

– Скажи только слово. И мы поедем домой. Не сейчас, а утром.

– Мы для того столько проехали, чтобы ты теперь струсил? – сказал я.

– Спокойной ночи, – сказал он. Он потушил лампу и лег. И сразу же нас обступила весенняя ночь, темнота: басы больших лягушек с болот, звуки леса, большого леса, дикой глуши, населенной дикими тварями – енотами, и кроликами, и норками, и ондатрами, и большими совами, и большими змеями, мокасиновыми и гремучими, и, может, даже дыхание деревьев, и дыхание самой реки, ну и, разумеется, призраки – древние чикасо, которые дали имя этой земле намного раньше, чем ее увидели белые люди, и эти белые люди, пришедшие позднее, – Уайэт, и старик Сатпен, и охотники майора де Спейна, и плоскодонки, груженные хлопком, и затем вереницы фургонов, и горлодеры погонщики, и череда разбойников и убийц, породивших мисс Болленбо; и вдруг до меня дошло, что за звуки издает Бун.

– Над чем ты смеешься? – спросил я.

– Думаю про низину Адова ручья. Мы будем там завтра к одиннадцати утра.

– Но ты, кажется, говорил, мы там хлебнем горя.

– Хлебнем, можешь не сомневаться, – ответил Бун. – И топор, и лопата, и колючая проволока, и лебедка, и все жердины из всех заборов, и я, и ты, и Нед, и все мы трое – все в ход пойдет. Вот над кем я смеюсь – над Недом. К тому времени, как мы завтра одолеем Адов ручей, Нед еще пожалеет, что сделал, как он выражается, неприличность, и наелся, и не пролежал смирнехонько под брезентом до той самой минуты, когда под колесами почует Мемфис.

Разбудил он меня рано. И всех остальных на полмили вокруг тоже, хотя ушло еще порядком времени на то, чтобы поднять Неда, который спал у Ифема, и заманить его в кухню позавтракать (и еще больше времени на то, чтобы потом выманить его из кухни, раз там находилась женщина). Мы позавтракали, и после такого завтрака, будь я охотник или рыболов, я бы уж никуда не смог идти пешком, и Бун еще разок прокатил мисс Болленбо, но уже без Элис и Ифема, хотя Ифем мотался поблизости. Затем мы, то есть Бун залил бензину в бак и воды в радиатор, не потому что в этом была надобность, а потому, я думаю, что мисс Болленбо и Ифем стояли и смотрели, и затем мы двинулись в путь. Солнце как раз вставало, когда мы по Железному мосту проезжали над рекой (и над призраком пароходика тоже, я ночью забыл про него) и въезжали в чужую страну, в другой округ; к ночи это будет уже другой штат и – Мемфис.

– Если одолеем Адов ручей, – сказал Бун.

– Может, хватит болтать про него, – сказал я.

– Пожалуйста, – ответил Бун. – Адову ручью горя мало, болтают про него или нет, плевать он хотел. Сам увидишь.

Немного погодя Бун сказал:

– Вот и он.

Было всего только начало одиннадцатого; мы очень лихо промахнули холмы, дороги, сухие и пыльные между зеленями, поля, безлюдные и по-воскресному тихие, мимо жителей, уже одетых по-воскресному и праздно сидящих на верандах, мимо детей и собак, бежавших к изгороди или на дорогу поглядеть на нас; и, наконец, мимо дрожек, и двуколок, и фургонов, и верховых на лошадях и мулах, и даже по двое и по трое на одной лошади, но не на муле (чуть позже девяти мы обогнали другой автомобиль, и Бун сказал, что это «форд», у него был наметан глаз на автомобили, как у мисс Болленбо), и все они двигались к белым церквушкам, мелькавшим в весенних рощах.

Перед нами лежала широкая долина, и дорога спускалась вниз, к полосе ив и кипарисов, окаймлявших ручей. На мой взгляд, ничего страшного, намного уже поймы реки, которую мы пересекли раньше, даже виден был пыльный шрам дороги, взбиравшейся снова вверх на том берегу. Но Бун принялся чертыхаться и ехал все быстрее вниз по склону, будто ему не терпелось, до зарезу нужно было доехать до ручья и схватиться, вступить с ним в единоборство, будто это было нечто одушевленное, не просто недружелюбное, а и не заслуживающее пощады, как равный враг, человек.

– Ты только посмотри на него, – сказал он. – Вид такой невинный, как у свеженького яичка. Даже дорогу дальше видать, будто он смеется над нами, будто говорит: «А вот доберись туда, а там, гляди, и Мемфис увидишь, только вот, гляди, – доберешься ли».

– Если он такой вредный, почему нам его не объехать? – спросил Нед. – Я бы объехал, сиди я там, где ты сидишь.

– Потому что низину Адова ручья не объедешь, – с остервенением сказал Бун. – Поедешь в одну сторону – вкатишься в Алабаму, поедешь в другую – свалишься в Миссипи.

– Я раз видел Миссипи в Мемфисе, – сказал Нед. – И ежели говорить о Мемфисе, то его я тоже видал. А вот в Алабаме никогда не бывал. Я, может, и туда не прочь прокатиться.

– Ты и в низине Адова ручья тоже не бывал, – сказал Бун. – А ведь ты за этим и прятался под брезентом – для образования. Почему, думаешь, между этим местом и Джефферсоном только и было, что две машины – наша да «форд»? Потому что в штате Миссипи по эту сторону Ручья нету других машин, вот почему.

– Мисс Болленбо насчитала тринадцать за два года, – сказал я.

– Две из них – это тоже наша, – сказал Бун. – А остальные одиннадцать… – считала она их после того, как они втяпались в Ручей? То-то и оно.

– Может, это смотря кто за рулем сидит? – сказал Нед. – Хи-хи-хи.

Бун резко затормозил. Потом повернул голову.

– Ладно. Давай вылезай. Ты же в Алабаму торопишься. Значит, уже пятнадцать минут зря потерял, пока чесал языком.

– Человек провел с тобой целый день, и ты его только за это вон выкидываешь? – сказал Нед. Но Бун не слушал его. Пожалуй, он и говорил-то с Недом просто так, не думая. Он уже вылез из машины, открыл ящик с инструментами, который дед велел приделать к подножке, чтобы держать там лебедку, и топор, и заступ, и фонарь, и выгреб оттуда все, кроме фонаря, и свалил в кучу на заднее сиденье рядом с Недом.

– Так что не будем зря время тратить, – сказал он скороговоркой, но не повышая голоса, спокойно, не злясь, даже не настаивая, закрывая ящик и садясь за руль. – Поехали. Чего мы ждем?

Но мне пока не казалось, что все так уж страшно – еще одна проселочная дорога, которая пересекает еще один болотистый ручей, дорога не то чтобы сухая, но и не вконец раскисшая, и те, что проезжали здесь до нас, завалили для нашего удобства лужи и болотистые участки валежником и ветками и кое-где даже уложили крест-накрест жерди по грязи (да, да, я вдруг понял, дорога – а как ее иначе назовешь? – уже не то чтобы не сухая, а именно вконец раскисшая), так что, может, виноват был все-таки сам Бун; он сам придумал эту в застывших кипарисах, и гнутых ивах, и ноющих москитах преисподнюю и населил ее духами застрявших машин и потных, все на свете клянущих людей. Потом я подумал – проскочили, притом что не видел впереди не только подсыхающего склона, который означал бы, что мы приближаемся, подъезжаем к другому берегу, но не видел даже самого ручья, не говоря уже – моста. Машина опять забуксовала, накренилась, и мотор заглох, как накануне около Ураганного ручья, и опять Бун сразу стал снимать башмаки и носки и закатывать брюки.

– А ну, – сказал он через плечо Неду, – давай вылазь.

– А я не умею, – сказал Нед, не двигаясь. – Я еще насчет автомобилей не обучен. Только мешать тебе буду. Лучше посижу тут с Люцием, не буду болтаться под ногами.

– Хи-хи-хи! – уже в бешенстве, в ярости передразнил его Бун. – Хотел путешествовать – вот и получай путешествие. Давай вылазь.

– Я в воскресной одёже, – сказал Нед.

– Я тоже в воскресной одёже, – сказал Бун. – Но над парой штанов не трясусь и тебе не советую.

– Ишь какой умный нашелся. У тебя небось есть мистер Мори, а мне сперва деньги надо заработать. Испорчу костюм или порву – надо покупать новый.

– Да ты ни разу в жизни не то что костюма – башмаков или шляпчонки какой не купил. Один сюртук тебе еще от старого Люция Маккаслина достался. А уж о хозяйских, или генерала Компсона, или майора де Спейна и говорить нечего. Хочешь – закатывай штаны и снимай обувку, не хочешь – дело твое. Но из машины вылазь, и поживей.

– Пусть Люций вылазит, – сказал Нед. – Он помоложе меня и толще, если сравнить по росту.

– Ему править придется, – сказал Бун.

– Всего и делов? – сказал Нед, – Я сам буду править. Всю жизнь, можно сказать, правил лошадьми, и мулами, и волами, а тпрукать и нукать этим колесом, верно, не трудней, чем вожжами и кнутом. – Потом ко мне: – Вылазь, парень, помоги мистеру Буну. И лучше тебе разуться…

– Вылезешь ты, или взять тебя за загривок и вытащить машину у тебя из-под зада? – сказал Бун. И тут Нед зашевелился, и довольно проворно, потому что наконец проникся сознанием, что ему не отвертеться, и только кряхтел, разуваясь, и закатывая брюки, и снимая сюртук. Когда я снова посмотрел па Буна, он уже тащил из зарослей шиповника и сорняков две жердины, толщиной с молодое деревцо.

– А лебедка тебе не нужна? – сказал я.

– Еще чего! – сказал Бун. – Когда до этого дойдет, ты вопросов задавать не станешь. Сам поймешь что к чему. – Значит, что-то с мостом подумал я. Может, моста и вовсе нет, в этом все дело. Бун словно бы прочел мои мысли. – Насчет моста не тревожься. Где мы, а где еще мост.

Потом я понял, что он имел в виду, но не тогда. Нед брезгливо опустил ногу в воду.

– Больно много грязи в этой воде, – сказал он. – Прямо не терплю, когда грязь промеж босых пальцев.

– У тебя просто кровь еще не разогрелась, – сказал Бун. – Бери жердь. Говоришь, автомобилям не обучен? Ну, больше ты на это до самой смерти жаловаться не будешь. Ладно, – обращаясь ко мне: – Поставь на первую, а когда стронется, давай полный. – Мы так и сделали; Бун с Недом засунули жердины под заднюю ось и действовали как рычагами, так что машина рывками продвигалась на два, на три, а то и на пять футов, пока опять не забуксовала, и тогда задние колеса, вращаясь вхолостую, окатили их с ног до головы грязью, и вид у обоих; стал такой, словно над ними потрудились распылители, которые сейчас в ходу у маляров. – Теперь ты меня понял? – сказал Бун, отфыркиваясь, и со страшной силой нажимая на жердину, и опять толкая буксующую машину вперед. – Насчет того, что не обучен автомобилям. Что они, что лошади и мулы: если уж подняли заднюю ногу, то берегись.

И тут я увидел мост. Мы добрались до такого сухого (относительно) участка дороги, что Бун с Недом, уже неразличимые под слоем грязи, бегом бежали со своими жердинами и все равно отставали, и Бун, задыхаясь, орал: «А ну давай! Только не останавливайся!», пока я не увидел ярдах в ста впереди мост, а потом то, что еще было между нами и мостом, и понял, что Бун имел в виду. Я остановил машину. Дорога (или переправа, называйте как хотите) не то чтобы ухудшилась, а как бы подверглась метаморфозе, изменила свой состав, природные элементы. Теперь она превратилась в большое вместилище, наполненное до краев кофе с молоком, из которого кое-где торчали жалкие, бесприютные и бессильные обломки сучьев, ветки, коряги и даже комки самой настоящей земли, которые выглядели точь-в-точь так, словно их нарочно вывернули плугом. И потом я увидел еще кое-что и понял, о чем с год назад уклончиво говорил мне Бун и о чем с какой-то боязливой, одержимой настойчивостью твердил с той самой минуты, как мы выехали из Джефферсона. Чуть поодаль от дороги (канавы), привязанные к дереву, стояли два мула в полной плужной запряжке – узды, и хомуты с гужами, и цепи, накрученные на гужи, и аккуратно свернутые нашильники, свисающие с тех же гужей; к соседнему дереву был прислонен тяжелый двухлемешный плуг – листер – заляпанный – стойка и даже грядиль – той самой грязью, которая сейчас быстро засыхала коркой на Буне с Недом, а к плугу было прислонено дышло, тоже в грязи; поодаль – новенький некрашеный, на скорую руку сколоченный двухкомнатный домишко, и на крытой веранде сидел, откинувшись на плетеном стуле, босой мужчина, подтяжки у него были спущены, а грубые (и тоже грязные) башмаки стояли рядом у стенки. И тогда я понял, что не возле Ураганного ручья (как говорил Бун), а здесь пришлось ему с мистером Уордвином взять взаймы в прошлом году лопату, которую (как говорил Бун) мистер Уордвин забыл потом вернуть, хотя им прок от нее (лопаты) был такой, что лучше бы мистер Уордвин забыл взять ее взаймы.

Нед тоже все рассмотрел. Он уже окинул недобрым взглядом грязь, а теперь глядел на мулов в запряжке, как они стоят там, и помахивают хвостами, и отгоняют москитов, и поджидают нас.

– Вот это я называю – со всеми удобствами… – сказал он.

– Заткнись, – сказал Бун остервенелым шепотом. – Чтоб я слова не слышал. Не дыши. – Он говорил с накаленной, сдержанной яростью, прислоняя грязную жердину к машине и вытаскивая лебедку, и колючую проволоку, и топор, и заступ. Он трижды сказал: – Сучий сын! – Потом сказал мне: – Ты тоже.

– Я? – сказал я.

– Да ты на мулов погляди, – сказал Нед. – У него же и дышло наготове.

– Оглох ты, что ли? Я, кажется, сказал – заткнись, – сказал Бун тем же остервенелым, любезным шепотом. – Прошу прощения, если непонятно выразился. Я хочу сказать только одно – заткнись.

– А на кой дьявол ему понадобился листер? – сказал Нед. – И по самый верх в грязи. Точно на нем… Выходит, он притащился сюда со своими мулами и пашет это место, чтобы грязь не просыхала?

Бун держал в руках заступ, и топор, и лебедку. Я подумал – вот сейчас он стукнет Неда чем-нибудь одним или всем вместе. Я сказал скороговоркой:

– Ты хочешь, чтобы я?…

– Да, – сказал Бун. – Тут все трое понадобятся. Я – мы с мистером Уордвином – немного поспорили с этим типом здесь в прошлом году. Но сейчас хоть тресни, а надо выбраться…

– Сколько он содрал с вас в прошлом году, чтобы перетащить на тот берег? – сказал Нед.

– Два доллара, – сказал Бун. – Так что лучше давай снимай штаны и рубаху тоже. Здесь на тебя смотреть некому.

– Два доллара? – сказал Нед. – Выгодней хлопка, пожалуй. Вот она, его ферма, а он сидит себе в холодке и пальцем не шевельнет. Эх, подарил бы мне Хозяин вот такую хорошую проезжую грязищу!

– Ну-ну, – сказал Бун. – Сейчас поучишься, как ее обрабатывать. – Он отдал Неду лебедку и проволоку. – Иди к той иве, видишь, к высокой, и укрепи как следует. – Нед размотал веревку и отнес головной блок к дереву. Я снял штаны, и разулся, и влез в грязь. Она была приятная, прохладная. Может, и Буну было приятно. Может, ему – да и Неду тоже – просто стало легче, свободнее, что уже не надо тратить время на старания не извозиться в грязи. Во всяком случае, с этой минуты он уже начисто игнорировал грязь и, сидя в ней на корточках, монотонно и непрерывно повторяя: – Сучий сын! – прикручивал проволоку к передку машины и делал петлю, чтобы прицепить потом блок. – А ты, – сказал он мне, – бери вон там валежник и тащи сюда, – и потом, словно бы опять прочитав мои мысли: – Не знаю, откуда он тут взялся. Может, сучий сын сам его сюда и подкидывает, чтобы люди еще больше восчувствовали, в каком они перед ним долгу.

И я подтащил валежник – ветки, целые кусты – прямо к машине и положил в грязь, а Бун с Недом выбрали слабину, и мы с Недом взялись за веревку, а Бун со своей драгоценной жердиной стал позади машины.

– Разве у вас работа, – сказал он. – Только перебирать руками, да подтягивать, когда я нажимаю. Ну, ладно. Начали.

В этом было что-то призрачное. Не кошмарное, а именно призрачное: безмятежная, неподвижная, замкнутая в себе, дремучая, почти первозданная гуща ила и тины, и тропические заросли, и зной, и тут же безмятежно били копытами и отгоняли хвостами мириады бесконечно малых, незримых жизней, составлявших тот воздух, который наполнял наши легкие и окружал нас, эти самые мулы, не то что не чужеродные, но как-то поразительно уместные здесь, потому что, будучи биологическим тупиком, они, еще не успев родиться, были уже обречены на вырождение; автомобиль – дорогая бесполезная механическая игрушка, равная по силе и мощности десяткам лошадей, но беспомощная, пи на что не годная в ребячески слабых тисках тонкого слоя двух заключивших временный союз мирных и податливых стихий – воды и земли, с которыми, сами того не ведая, сочетались бесчисленные поколения наислабейших из неделимых единиц и целостностей, несущих в себе движение и рожденных на свет древними немеханическими способами; мы трое, три двуногих, одинаковых, неузнаваемых теперь существа цвета грязи, вступившие с этими стихиями в смертельную схватку, причем успех – если и был успех – измерялся мучительными, подобными движению ледника дюймами. А тем временем на крытой веранде, откинувшись на плетеном стуле, мужчина смотрел, как мы с Недом сражались за каждый дюйм веревки, уже такой скользкой от грязи, что ее было не удержать в руках, а Бун, стоя позади машины, боролся как демон, и с титанической силой нажимал на жердину, и поднимал автомобиль, и поддавал вперед, и один раз он даже бросил, откинул жердь и, наклонившись, руками приподнял его и фута два катил перед собой, как обыкновенную тележку. Такого человек выдержать не может. И не должен. Я, наконец, так и сказал. Перестал тянуть и, задыхаясь, сказал:

– Нет. Ничего у нас не выйдет. Не может выйти. – И Бун умирающим голосом, слабым и нежным, как любовный шепот:

– Тогда убирайся с дороги или я наеду на тебя.

– Нет, – сказал я. Погружаясь в грязь, скользя, я заковылял к нему. – Нет, – сказал я. – Ты надорвешься.

– Я не устал, – сказал Бун все тем же негромким бесцветным голосом. – Я только сейчас и взялся как следует. А вы с Недом передохните малость. Но пока ты собираешься с силами, не хочешь ли подтащить еще валежника?

– Нет, – сказал я, – нет! Вот он как раз едет. Хочешь, чтобы он стоял тут и смотрел? – Потому что теперь мы не только видели его, но и слышали, – мулы, хлюпая и чавкая копытами, аккуратно пробирались краем лужи, цепи как-то музыкально позвякивали, мужчина, верхом на одном муле, вел другого, привесив связанные шнурками башмаки к одному из гужей, уравновесив и держа перед собой дышло, как на старинных картинах держат ружья охотники на буйволов – поджарый мужчина, куда старше, чем нам – мне по крайней мере – показалось сначала.

– Доброе утречко, ребята, – сказал он. – Похоже, вы уже готовы для меня. Как дела, джефферсонец? – сказал он Буну. – Похоже, прошлым летом ты все-таки перебрался.

– Похоже на то, – сказал Бун. Во мгновение ока он совершенно преобразился, как перевернутая страница: игрок в покер, который только что увидел, что партнер напротив получил вторую двойку. – Мы и сейчас перебрались бы, если бы вы, местные, не разводили тут такую грязищу.

– А ты на нас не обижайся, – сказал мужчина. – В наших местах лучшие урожаи как раз вот эта грязь и дает.

– По два доллара с лужи – уж наверняка не больше, – сказал Нед. Прищурившись, мужчина взглянул на него.

– Тебе лучше знать, – сказал он. – На вот, возьми дышло. Сразу видать, ты не спутаешь, где у мула перед, а где зад.

– Слазь и сам запрягай, – сказал Бун. – Не затем мы тебе два доллара платим, чтобы ты нам знатока разыгрывал. В прошлом году ты сам все делал.

– Так то было в прошлом году, – сказал мужчина. – Я все нутро надорвал, ревматизм нажил, бултыхаясь в воде и прицепляя к дышлу эти ваши штуковины. Если так плевать на здоровье, то и обезножеть можно. – И он пальцем не пошевелил, просто подвел мулов поближе, повернул их и поставил рядом, меж тем как Бун с Недом пристегивали постромки к валькам, а потом Бун, сидя на четвереньках в грязи, прицеплял машину к дышлу.

– Как тебе удобнее, чтобы я ее прицепил? – спросил Бун.

– А мне все равно, – сказал мужчина. – Какую часть хочешь вытащить из лужи, за ту и зацепляй. Если хочешь вытащить всю сразу, я на твоем месте зацепил бы за ось. Но сперва я сунул бы все ваши заступы и веревки в автомобиль. Они вам без надобности, здесь по крайней мере. – И мы с Недом так и сделали, а Бун прицепил машину, и потом мы все трое отошли в сторону и стали смотреть. Он, конечно, был знаток, да и мулы к этому времени тоже стали знатоками, и они вытащили машину из грязи, балансируя дышлом с ловкостью акробатов, и повезли ее, и при этом не нуждались в указаниях, разве что изредка в каком-нибудь словечке мужчины, который ехал на ближнем к нам муле, или в прикосновении его прута, и привезли к тому месту, где земли уже было больше, чем воды.

– Все в порядке, Нед, – сказал Бун. – Отцепляй.

– Рано еще отцеплять, – сказал мужчина. – У самого моста еще одна лужа, через нее я задаром перетаскиваю. Ты тут год не был, а за год мало ли перемен. – Он сказал Неду: – Запасной участок – мы это здесь так называем.

– Рождественская середка, так, что ли? – сказал Нед.

– Может, и так, – сказал мужчина. – А что это такое? Нед объяснил ему:

– Это у нас, у маккаслинских, такой обычай был до войны, еще когда старый Люций Квинтус Карозерс был жив, а у молодого Эдмондса его и сейчас соблюдают. Каждую весну на лучшем участке посередке межу проводят, и весь урожай хлопка от этой середки и до крайней межи идет в рождественский общий котел, и потом его на Рождество хозяин между неграми делит. Вот это и есть рождественская середка. Вы тут грязь пашете, а о таком деле и не слыхали. – Мужчина с минуту пристально смотрел на Неда. Через минуту Нед сказал: – Хи-хи-хи.

– Так-то лучше, – сказал мужчина. – Я было подумал, мы с тобой перестали понимать друг друга. – Он сказал Буну: – Лучше бы кто-нибудь за руль сел.

– Ладно, – сказал Бун. – Садись, правь, – сказал он мне. И я полез в машину и потащил с собой всю грязь, что была на мне. Но покамест мы еще не двинулись с места. Мужчина сказал:

– Я раньше забыл предупредить вас, так лучше сейчас предупрежу. Цена-то с прошлого года в два раза выросла.

– Это почему? – сказал Бун. – Машина та же, и лужа та же, и сдохнуть мне, если грязь не та же.

– То было в прошлом году. Сейчас спрос больше. Такой большой спрос, что грех цену не набить.

– Ладно, будь ты проклят, – сказал Бун. – Поезжай. – И мы поехали к следующей луже, и это был позор, потому что двигались мы со скоростью мулов, и так без остановки въехали в лужу и выехали из нее. Перед нами был мост, а за ним мы видели дорогу, она вела вверх, туда, где кончалась низина Адова ручья и начиналась безопасность.

– Ну, теперь можете радоваться, – сказал мужчина. – Пока назад не поедете. – Бун отцепил машину, Нед отстегнул постромки и передал дышло мужчине, так и не сошедшему с мула.

– Мы этой дорогой назад не поедем, – сказал Бун.

– Я тоже бы не поехал, – сказал мужчина. Бун вернулся к луже и смыл немного грязи с рук, потом снова подошел к машине и вынул четыре доллара из бумажника. Мужчина не двинулся с места.

– С вас шесть долларов, – сказал он.

– В прошлом году было два доллара, – сказал Бун. – Теперь ты сказал в два раза дороже. Дважды два будет четыре. Все в порядке. Вот четыре доллара.

– Я брал доллар с пассажира, – сказал мужчина. – В прошлом году вас было двое. Значит, два доллара. Теперь цена удвоилась. А вас трое. Значит, шесть долларов. Может, тебе охота обратно в Джефферсон пешком прогуляться, только бы двух долларов не платить, но, может, этому парнишке и этому черномазому неохота.

– А может, мне тоже неохота, – сказал Бун. – А что, если я не заплачу тебе шести долларов? А что, если я тебе заплачу шиш?

– Отчего ж, можешь и не платить. – сказал мужчина. – У этих мулов день выдался нелегкий, но, сдается мне, у них хватит силенок оттащить эту штуку туда, откуда они ее выволокли.

Но Бун уже махнул рукой, сдался, признал себя побежденным.

– Да пропади оно все пропадом, – сказал он. – Этот парнишка еще вчера соску сосал. Так неужто за ребенка…

– Может, ему легче будет дойти пешком до Джефферсона, – сказал мужчина. – Но не быстрее.

– Ладно, – сказал Бун. – Но ты на этого посмотри. Если даже отмыть его от грязи, он все равно белее не станет.

Мужчина с минуту разглядывал что-то вдали. Потом снова посмотрел на Буна.

– Сынок, – сказал он, – моим мулам все одно, они цвет не различают.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Бун пообещал Неду и мне, что стоит нам одолеть низину Адова ручья, и мы – в цивилизованном мире; по его словам выходило, будто за ручьем машин на дорогах ну прямо как мух. Хотя, может, сперва необходимо было, чтобы Адов ручей стал далеким, как преддверие преисподней, или страна забвения, или хотя бы он просто скрылся из виду; может, мы были недостойны цивилизации, пока не отряхнули грязь Адова ручья с наших шин. Так или иначе, пока еще ничего не произошло. Мужчина забрал шесть долларов и зашлепал со своими мулами и дышлом восвояси; я, кстати, заметил, что он не стал возвращаться к домику, а пошел прямиком через болото и скрылся вдали, словно его рабочий день окончился. Нед тоже это заметил.

– Он не хапуга, – сказал Нед. – Да и чего ему хапужничать? Еще и обеденное время не подошло, а уже шесть долларов заработал.

– По мне, так уже подошло, – сказал Бун. – Тащи сюда еду.

Мы взяли коробку с завтраком, которую нам дала с собой мисс Болленбо, и лебедку, и топор, и лопату, и наши башмаки, и носки, и мои штаны (с машиной мы ничего не могли поделать, да и не стоило делать зряшную работу, пока не доберемся до Мемфиса, где уж наверняка – так мы, во всяком случае, надеялись – больше не будет жидкой грязи), и спустились опять к ручью, и отмыли инструменты, и сложили лебедку. С Буновой и Недовой одеждой мы тоже ничего не могли поделать, хотя Бун вошел в воду, как был, не раздеваясь, помылся и даже пытался подбить Неда последовать его примеру, поскольку ему, Буну, было во что переодеться. Однако Нед согласился лишь снять рубашку и тут же снова напялил сюртук. Я, помнится, говорил тебе про чемоданчик Неда, – в чужих, так сказать, краях он из части его снаряжения превращался в часть персоны, как портфель дипломата, где, подозреваю, порою бывает еще меньше содержимого (я имею в виду Недову Библию и две столовых ложки дедушкиного – по всей вероятности, лучшего – виски).

Затем мы перекусили – ветчина, и жареные цыплята, и булочки, и домашнее грушевое варенье, и пироги, и кувшин пахтанья, – и потом сняли дополнительную грязестойкую цепь (вся ее стойкость оказалась жалким хвастовством), и замерили бензин в баке, – дань не столько расстоянию, сколько времени, – и двинулись в путь. Потому что теперь жребий был действительно брошен; мы больше не предавались раскаянию, сожалениям, мыслям о том, что было бы, если бы… Переправившись по Железному мосту в другой округ, мы перешли Рубикон, а теперь, одолев Адов ручей, мы опустили решетку крепостных ворот и сожгли мосты. И выглядело это так, будто мы завоевали себе нынешнюю передышку, получили ее в награду за неколебимую решимость или за отказ признать свое поражение, когда мы оказались лицом к лицу с ним или оно оказалось лицом к лицу с нами. А может, просто Добродетель отступилась от нас, передала He-Добродетели, чтобы она так холила, и пестовала, и баловала нас, как мы того заслужили, продав (и теперь уже безвозвратно) наши души.

Даже сама местность заметно изменилась. Фермы стали больше, зажиточнее, изгороди – более частые, появились покрашенные дома и даже покрашенные амбары; воздух и тот стал отдавать городом. Наконец, мы выехали на широкий тракт, уходивший вдаль, прямой как струна, весь в глубоких выбоинах от колес. Бун сказал с каким-то торжеством, словно мы раньше спорили с ним или словно он сам этот тракт замыслил, чтобы нас убедить, сам своими руками построил, расчистил, выровнял и утрамбовал (а может, и выбоины от колес добавил):

– Что я вам говорил? Большак на Мемфис.

Мы видели на мили вперед, но гораздо ближе к нам было быстро движущееся и все растущее облако пыли, как некое знамение, обещание. Иначе и быть не могло, недаром оно так быстро надвигалось и было такое большое; мы даже не удивились, когда внутри него оказался автомобиль, мы проскочили друг мимо друга, смешав нашу пыль в одно гигантское облако, подобное столпу, указательному знаку, воздвигнутому и предназначенному для того, чтобы возвестить грядущую судьбу: муравьиное снование взад и вперед, неизлечимый зуд наживы, механизированное, моторизованное, неотвратимое будущее Америки.

Теперь-то, с ног до головы серые от пыли (особенно Бун в еще не просохшей одежде), мы смогли наверстать если не скорость, то хотя бы время; не выключая мотора, Бун вылез из машины, быстро обошел ее, встал с моей стороны и быстро сказал:

– Давай пересаживайся. Что делать – сам знаешь. Только не воображай, что ты паровоз и у тебя скорость сорок миль в час.

Так что я повел машину дальше под послеполуденным майским солнцем. Но по сторонам не смотрел, слишком был занят, слишком сосредоточен (ну да, и слишком взволнован, и слишком горд), а между тем меня окружал воскресный, праздный день, маис и хлопок, никем не тревожимые, росли себе на свободе, мулы, по-воскресному бездельные, паслись себе на травке, люди, одетые по-воскресному, все еще сидели и стояли на верандах и в тенистых двориках, держа послеобеденные стаканы с лимонадом или блюдечки с мороженым. А затем мы наверстали и скорость. Бун сказал:

– Сейчас поселки пойдут. Дай-ка я пересяду за руль. Мы ехали все дальше и дальше. Цивилизация теперь

встречалась па каждом шагу: одинокие сельские лавки и деревушки на распутьях; мы едва успевали миновать одну, как тут же возникала следующая; сгустилась торговля; воздух стал по-настоящему городским, даже у пыли, поднятой нами и нас окутывавшей, был столичный привкус и запах; уже детишки и собаки не выбегали к воротам и к изгородям поглазеть на нас и на те три автомобиля, которые повстречались нам за последние тринадцать миль.

А затем и сельской местности как не бывало. Дома, и лавки, и магазины уже стояли вплотную друг к другу, и внезапно перед нами возникла широкая, обсаженная деревьями, опрятная улица с трамвайными путями посредине, да и трамвай оказался тут как тут; кондуктор и вожатый в эту минуту опускали задний ролик и поднимали передний, чтобы ехать обратно на Главную улицу.

– Без двух минут пять, – сказал Бун. – Всего двадцать три с половиной часа назад мы были в Джефферсо-не, Миссипи, за восемьдесят миль отсюда. Рекорд.

Я и раньше бывал в Мемфисе (и Нед, кстати, тоже, он сообщил нам об этом утром, а еще через полчаса мы в этом убедились), но всегда поездом, а машиной ни разу; никогда мне не приходилось наблюдать, как Мемфис приближается, растет на глазах, не приходилось вбирать его в себя постепенно, как мороженое с ложки. И мне в голову не приходило, что остановимся мы не в гостинице Гейозо, где всегда жили (по крайней мере, в тех случаях, когда брали меня). Не знаю уж, чьи мысли прочел Бун на этот раз.

– Мы едем в один дом, так, вроде пансиона, я там уже бывал, – сказал он. – Тебе там понравится. На прошлой неделе я получил оттуда письмо от одной де… леди, так она пишет, что у нее сейчас гостит племянник, – вот тебе и будет с кем поиграть. А Неду подыщет ночлег кухарка.

– Хи-хи-хи, – сказал Нед.

Кроме трамваев, на улицах было полно экипажей: дрожки, фаэтоны, рессорные коляски, кабриолеты, даже одна виктория; лошади хоть и выкатывали на нас белки, в сторону не шарахались, – видно, мемфисские лошади уже попривыкли к машинам. Бун не мог повернуть головы и взглянуть на Неда. Но мог скосить на него глаз.

– Ты это чего? – сказал он.

– Ничего, – сказал Нед. – Смотри, куда едешь, а обо мне не заботься. Обо мне заботиться нечего, у меня тут тоже есть знакомые. Ты только покажи, где этот автомобиль будет стоять завтра утром, а уж я буду там вовремя.

– Да уж, черт тебя подери, лучше будь вовремя, – сказал Бун. – Если хочешь попасть в Джефферсон не пешим ходом. Мы с Люцием тебя на прогулку не приглашали, так что за тебя не ответчики. На что ты нам с Джефферсоном сдался? Да плевать мне с высокой горы, вернешься ты или нет.

– А вот пригоним автомобиль в Джефферсон, да прядется держать ответ перед Хозяином Пристом и мистером Мори, так не до того нам всем будет, чтобы плевать, – сказал Нед.

Но препираться уже не имело никакого смысла, ровно никакого. Поэтому Бун ответил только:

– Ладно, ладно. Я одно тебе говорю: хочешь назад в Джефферсон, где тебе будет не до того, чтобы плевать, так лучше сиди в машине, когда я стану выезжать домой.

Мы почти добрались до Главной улицы: высокие здания, магазины, гостиницы – Гастона (нынче ее не существует), и Пибоди (переехала в другое место), и Гейозо, которой весь наш клан, Маккаслины-Эдмондсы-Присты, присягнул на верность как фамильной святыне только из-за того, что наш дальний родственник, Теофил Маккаслин, отец дядюшки Айка, был в числе всадников, которые, как передает легенда (то есть, может, для посторонних и легенда, а для нас – непреложный факт), во главе с братом генерала Форреста ворвались галопом прямо в вестибюль [21] и чуть не взяли в плен генерала-янки. Однако до Гейозо мы не доехали. Бун свернул раньше в боковую улочку, вроде тупика, – два бара на углу, дома вдоль нее ни старые, ни новые, и тишина, такая тишина, прямо как в Джефферсоне ранним воскресным вечером. Бун так и сказал:

– Тебе бы заглянуть сюда вчера вечером, что ты сказал бы тогда. Да и в любой субботний вечер. Или даже в любой будний вечер, когда в городе какое-нибудь сборище – пожарников, или полицейских, или всяких там благотворителей.

– Может, все ушли к вечерней службе, – сказал я.

– Нет, – сказал Бун. – Навряд ли. Скорей отдыхают.

– От чего? – спросил я.

– Хи-хи-хи, – сказал Нед с заднего сиденья. Очевидно, это надо было понимать так, что Нед бывал в Мемфисе и прежде. И возможно, даже дед, догадываясь иногда, не знал – как часто. А мне, сам понимаешь, было только одиннадцать. На этот раз, пользуясь тем, что улица пуста, Бун повернул голову.

– Попробуй только еще раз… – сказал он Неду.

– Что – еще раз? – спросил Нед. – Я же только говорю – покажи, где эта хреновина будет стоять завтра утром, и я раньше вас в ней сидеть буду.

И Бун показал. Мы как раз подъезжали: дом нуждался в покраске не меньше остальных домов вокруг, и стоял он в пустом голом дворике, но перед входной дверью было нечто вроде решетчатого вестибюля, наподобие колодезного домика. Бун поставил машину у обочины. Теперь он мог повернуться и как следует поглядеть на Неда.

– Хорошо, – сказал он. – Ловлю тебя на слове. А тебе советую поймать на слове меня. Значит, в восемь утра с боем часов. И имей в виду, с первым ударом, а не с последним. Потому что последнего я уже не услышу.

Нед уже выбрался со своим чемоданчиком и грязной рубахой на тротуар.

– Мало тебе своих забот, что ты еще и в мои нос суешь? – сказал он. – Ежели ты сможешь разделаться со своими здешними делами к восьми утра, так почему я не могу? – Он зашагал прочь. Потом сказал на ходу, не оборачиваясь: – Хи-хи-хи.

– Пошли, – сказал Бун. – Мисс Реба даст нам помыться. – Мы вылезли из машины. Бун протянул руку к заднему сиденью и взялся было за саквояж, но потом сказал «Ах, да», и протянул руку к приборной доске, и вынул ключ зажигания из замка, и положил в карман, и опять было взялся за саквояж, но остановился, и вынул ключ зажигания из кармана, и сказал: – На, возьми. Я, чего доброго, суну его куда-нибудь, да потеряю. Спрячь в карман хорошенько, чтоб не вывалился. Можешь сверху платком заложить. – Я взял ключ, а он опять потянулся за саквояжем, и опять передумал, и, торопливо оглянувшись через плечо на пансион, чуть отвернулся, вынул из заднего кармана бумажник, раскрыл его, прижимая к себе, достал пятидолларовую бумажку, и остановился, и достал еще бумажку в один доллар, и закрыл бумажник, и украдкой протянул его мне за спиной, и сказал не скороговоркой, но вполголоса: – Тоже спрячь. Я его тоже могу где-нибудь потерять. Когда нам понадобятся деньги, я тебе скажу, сколько мне дать. – Я же никогда раньше не бывал в пансионах, не забывай, мне было всего одиннадцать. Поэтому я положил в карман и бумажник, а Бун взял саквояж, и мы прошли в калитку, по дорожке, вошли в решетчатый вестибюль и остановились перед входной дверью. Бун не успел дотронуться до колокольчика, как сразу послышались шаги. – Что я тебе говорил? – торопливо сказал Бун. – Они, поди, все из-за занавесок на машину пялятся.

Дверь отворилась. За ней стояла молодая негритянка, но прежде чем она успела открыть рот, ее оттолкнула в сторону белая женщина, тоже молодая, с приветливо-суровым красивым лицом, чересчур рыжими волосами и двумя желтоватыми бриллиантами в ушах – крупнее мне не доводилось видеть.

– Будь ты неладен, – сказала она. – Как только Корри получила вчера от тебя письмо, так я ей велела сразу дать телеграмму, чтобы ты не привозил сюда мальчишку. Один у меня уже неделю живет, и я считаю, одного адского отродья на любой дом хватит, а если уж на то пошло, то и на целую улицу тоже. А такого, какой свалился на нашу голову, и на целый Мемфис хватит. И не ври, что ты не получал телеграммы.

– Не получал, – сказал Бун. – Мы, наверно, уехали из Джефферсона до нее. Что же теперь прикажете с ним делать? Во дворе привязать?

– Входите уж, – сказала она. Она отодвинулась, пропуская нас, и, как только мы вошли, негритянка заперла дверь. Я тогда не понял – зачем; может, у них в Мемфисе так было заведено, даже когда хозяева дома. Прихожая была как прихожая, с лестницей наверх, но я сразу почуял какой-то особый запах, весь дом был им пропитан. Совсем для меня новый, незнакомый запах. Нельзя сказать, что он мне не понравился, нет, просто застал врасплох. То есть как только я его почуял, я понял, что именно такого запаха ждал всю жизнь. Мне думается, что вот так, ни с того ни с сего, с бухты-барахты, обрушивать на человека следовало бы только тот опыт, без которого вполне было бы можно прожить до самой смерти. Но к неизбежному (и, если хотите, необходимому) опыту даже как-то непорядочно со стороны Обстоятельств, Судьбы не подготовить вас заранее, особенно если вся подготовка заключается всего лишь в том, чтобы дождаться, пока вам стукнет пятнадцать лет. Вот какой это был запах. Женщина продолжала говорить:

– Ты не хуже моего знаешь, мистер Бинфорд терпеть не может, когда мальчишек берут на каникулы в за-

ведение. Сам слышал, что он говорил прошлым летом, когда Корри в первый раз приволокла сюда этого пащенка. Она, видишь ли, считает, что на ферме в Арканзасе он недостаточно топкое воспитание получает. И мистер Бинфорд правильно говорит: все равно они скоро срмп сюда придут, так зачем их раньше времени торопить, пусть сперва хоть деньжатами обзаведутся да и тратить их научатся. А что клиенты скажут? Они для дела приходят, а мы тут сопливый детский сад развели. – Мы прошли в столовую. Там стояла пианола. Женщина все еще говорила. – Как его звать?

– Люций, – ответил Бун. – Поздоровайся с мисс Ребой, – сказал он мне.

Я поздоровался, как всегда, как, надо полагать, научили моего деда его мама, а бабушка научила отца, а мама научила нас, то есть, употребляя слово Неда, «шваркнул» ножкой. Когда я выпрямился, мисс Реба смотрела на меня очень пристально и с очень странным выражением лица.

– Провалиться мне па месте, – сказала она. – Минни, ты видела? А что мисс Корри?…

– Одевается, спешит, – сказала служанка. Тут-то я его и увидел. Я имею в виду – зуб Минни. Я хочу сказать – вот почему, да, вот из-за чего я, ты, все на свете и каждый в отдельности навсегда запоминал Минни. У нее и вообще-то были красивые зубы, – точно маленькие белейшего алебастра надгробные камни, подобранные один к одному и аккуратненько зазубренные, сверкавшие на густо-шоколадном лице, когда она улыбалась или говорила. Но этого мало. Передний верхний зуб справа был золотой, и на ее темном лице он, как владыка среди подданных, царил среди слепящего белого блеска остальных; он буквально сиял, светился медленным внутренним огнем, более ослепительным, чем золото, и постепенно этот зуб начинал казаться даже крупнее обоих желтоватых бриллиантов мисс Ребы вместе взятых. (Позднее я узнал, неважно каким образом, что она вынула золотой зуб насовсем и на его место вставила заурядный белый зуб. как у всех смертных; и я очень огорчился. Мне казалось, что, будь я ее расы и возраста, стоило бы жениться на ней, чтобы только каждый день видеть напротив себя за столом этот зуб в действии; мне было всего одиннадцать, и я не сомневался, что даже пища, которую этот зуб пережевывает, имеет особый вкус, что она особенно аппетитная.)

Мисс Реба снова повернулась к Буну.

– Что с тобой? С кабанами дрался?

– Засели в грязь по дороге. Мы на машине. Она тут, на улице стоит.

– Видела, – сказала мисс Реба. – Все мы видели. Только не вздумай вкручивать мне, будто она твоя. Говори прямо – ищет ее полиция или нет? Если ищет – убирай ее подальше. Мистер Бинфорд не любит, когда в доме толчется полиция. Я тоже.

– С машиной все в порядке, – сказал Бун.

– Смотри мне, – сказала мисс Реба. Она опять уставилась на меня. Потом сказала «Люций», просто так, вообще. – Жалко, что ты раньше не приехал. Мистер Бинфорд любит ребятишек. Все равно любит, даже когда сомнения начинают брать – стоит ли их любить, а уж после нынешней недели кого хочешь сомнения возьмут, если он не труп окостенелый. Но пока мистер Бинфорд еще только сомневается, вот он и решил в пользу Отиса, повел его сразу после обеда в зоологический сад. Люций тоже мог бы пойти. А впрочем, может, и хорошо, что не пошел. Если Отис продолжает подбавлять мистеру Бин-форду сомнений так же резво, как до обеда, то домой ему уже не вернуться, если, конечно, мистеру Бинфорду удастся заманить его поближе к клетке со львом или с тигром, чтобы те его сцапали, – если, конечно, льву или тигру захочется его сцапать, а уж проведи они неделю в одном доме с Отисом – им бы не захотелось. – Она все еще смотрела на меня. Потом сказала: – Люций, – просто так, вообще. Затем повернулась к Минни: – Ступай наверх, скажи всем, чтоб полчаса ванную не занимали. – Потом Буну: – У тебя есть во что переодеться?

– Есть, – сказал Бун.

– Тогда вымойся и переоденься, у нас приличный дом, не какой-нибудь притон. Минни, отведи их в Верину комнату. Вера гостит у родных в Падуке. – Она теперь обращалась к Буну, а может, к нам обоим. – Минни устроила Отиса на чердаке. Люций может сегодня тоже там переночевать.

Послышались шаги на лестнице, потом в коридоре и за дверью. На этот раз вошла крупная девушка. Я не хочу сказать – толстая, нет, крупная, как, скажем, Бун, но все равно молодая, совсем юная, с темными волосами и голубыми глазами. Лицо ее в первую минуту показалось мне некрасивым, но она вошла в комнату, уже глядя только на меня, и я понял, что неважно, какое там у нее лицо.

– Привет, детка, – сказал Бун.

Но она и внимания на него не обратила, они с мисс Ребой глядели на меня во все глаза.

– Теперь смотри, – сказала мисс Реба. – Люций, это мисс Коррн. – Я опять шаркнул ножкой. – Поняла, об чем я? – сказала мисс Реба. – Ты притащила сюда твоего племянничка для хорошего воспитания. Так вот – пусть получает. Ему-то, конечно, невдомек, что это такое и почему так надо делать. Но, может, он хоть обезьянничать с Люция научится. Ладно, – сказала она Буну. – Иди смывай грязищу.

– А может, Корри нам поможет, – сказал Бун. Он ухватил мисс Корри за руку. – Привет, детка, – повторил он.

– Тоже мне, вывозился, как болотная крыса, – сказала мисс Реба. – Я этого не потерплю, хоть в воскресенье-то пусть этот сволочной дом будет у меня как порядочный.

Минни отвела нас наверх, и показала комнату и ванную, и дала мыло и по полотенцу на брата, и вышла. Бун поставил саквояж на постель, и раскрыл его, и достал чистую рубашку и другие брюки. Брюки эти были у него на каждый день, но воскресные, что на нем, уже ни на какой день не годились, разве что после чистки керосином.

– Видишь? – сказал он. – Говорил я тебе? Ведь сколько я тебя уговаривал взять с собой хотя бы чистую рубашку.

– А у меня и эта нисколько не запачкалась, – сказал я.

– Все равно нужно иметь свежую, надо не надо, а после ванны полагается надевать свежую рубашку.

– А я и не собираюсь принимать ванну, – возразил я. – Я вчера в ванне мылся.

– Я тоже, – сказал Бун. – Но ты слышал, что сказала мисс Реба?

– Слышал, – ответил я. – А ты встречал таких женщин, которые бы не заставляли человека лезть в ванну?

– Поживешь в доме у мисс Ребы несколько часиков, так узнаешь про женщин кое-что еще: если тебе мисс Реба предлагает что-то сделать, самое лучшее сделать это, пока ты еще решаешь, будешь ты это делать или нет.

Он уже достал свои вторые брюки и рубашку. Не так уж будто и долго достать одну пару брюк и одну рубашку из одного саквояжа, но ему это, видно, далось с большим трудом, особенно оказалось трудно положить их после того, как он их вынул из саквояжа: он стоял, согнувшись над ним в три погибели, и при этом старался не глядеть на меня, держал рубашку в руке с озабоченным видом, решая, куда положить брюки, затем положил рубашку на постель, и снова взял брюки, и переложил их подальше, снова взял рубашку и перенес ее к брюкам, затем громко и основательно откашлялся и, подойдя к окну, распахнул его, и высунулся наружу, закрыл окно, и вернулся назад, к кровати, по-прежнему не глядя на меня и говоря при этом громко, как человек, который первым в рождественское утро поднимается к тебе в спальню и рассказывает, что ты получишь на елку, и, оказывается, это совсем не то, о чем ты просил Санта-Клауса.

– Просто уму непостижимо, как много человек может узнать, и за какое короткое время, о том, чего прежде знать не знал, и даже в мыслях не было, что захочет узнать, а уж тем более не думал, что оно пригодится на всю жизнь – в случае, если, конечно, он запомнит это и никогда не забудет. Взять, к примеру, тебя. Только подумай. Ведь вчера утром уехали, еще двух дней не прошло, а сколько ты узнал: и как водить машину, и как добраться до Мемфиса в такую даль, безо всякой железной дороги, и даже как выволочь машину из грязи. Так что когда ты вырастешь и заведешь собственную машину, ты не только уже будешь уметь править, но и дорогу в Мемфис будешь знать и как машину из грязи вытаскивать.

– Хозяин говорит, когда я вырасту, уже п грязи нигде не останется. Дороги повсюду станут такие гладкие и твердые, что банк успеет затребовать и отобрать машину за просрочку платежей или даже она успеет износиться, так ни разу и не завязнув в грязи.

– Правильно, правильно, – сказал Бун. – Что верно, то верно. Пускай даже и не понадобится больше выбираться из грязи, но зато ты все равно знаешь, как это делается. А почему? Потому что твоего знания ты никому не отдашь.

– А кому мне его отдавать? – спросил я. – Кому нужно знать, как выбираться из грязи, если и грязи-то больше не будет?

– Ладно, ладно, – сказал Бун. – Но ты послушай меня минутку. Я тебе не про грязь говорю. Я про то говорю, про что любой парень или там мальчик может узнать, хотя раньше он про это и думать не думал, и теперь, когда ему в жизни это понадобится – оно всегда под рукой. Потому что если ты чему-нибудь научился, так обязательно придет такой день, когда оно тебе понадобится или пригодится, если только оно при тебе осталось, если ты не упустил его нечаянно или, хуже того, по недомыслию или просто не разобравшись, что к чему. Понимаешь теперь, что я хочу сказать? Правильно я говорю?

– Не знаю, – сказал я. – Наверно, правильно, раз ты столько про это бубнишь.

– Ладно, – сказал он. – Это – раз. А теперь два. Мы с тобой всегда дружили и сейчас вместе в приятную поездку поехали, ты уже узнал кое-что, чего раньше не видал и не слыхал, и я горжусь, что это я возле тебя, я помогаю тебе узнавать. А сегодня ты, хочешь не хочешь, узнаешь еще кое-что, о чем вряд ли тоже думал раньше – о разных делах, до которых ты будто бы не дорос, тебе о них знать не полагается – так наверняка станут говорить в Джефферсоне, да и в других местах тоже. Ерунда. Мальчику, который научился не только водить машину, но и как довести ее до Мемфиса и даже вытащить из дерьмовой лужи, которую какой-то сукин сын развел для своего частного пользования, и все это за один день, – такому мальчику под силу понять все на свете. Только… – Он опять основательно откашлялся, потом подошел к окну, открыл его, и опять сплюнул, и опять закрыл его. Потом вернулся к постели. – Еще есть третье. Это ты хорошенько усвой. Все, что приходится увидеть, узнать, услышать муж… пар… мальчику, даже если он сначала этого не поймет и даже и вообразить не может, чтобы это ему когда-нибудь пригодилось, в один прекрасный день ему пригодится и понадобится, если, конечно, это еще при нем и он этого никому не доверил. И вот тогда он поблагодарит судьбу за то, что она послала ему доброго друга, который был ему другом еще с той поры, как таскал его на закорках по конюшне, точно младенца, и сажал в первый раз на лошадь, за то, что тот вовремя предупредил его не бросать своего знания на ветер, не терять по забывчивости, или несмышлености, или по несчастной случайности, или даже просто проболтавшись кому-нибудь, кому и зпать незачем о твоих личных делах…

– Ты хочешь сказать – что бы я ни увидел во время нашей поездки, не говорить, когда мы вернемся, ни Хозяину, ни отцу, ни маме, ни бабушке? Так, что ли?

– Но ты согласен со мной? – спросил Бун. – Это же обыкновенный, простой здравый смысл, а не что-нибудь другое, и касается это только тебя да меня. Согласен?

– Так чего ты прямо этого не мог сказать? – спросил я.

Но он, оказывается, не забыл, что надо заставить меня принять ванну. В ванной комнате запах стоял еще гуще. Не сильнее, а именно – гуще. Я мало что знал о пансионах – может, попадались и такие, где жили одни только леди? Я спросил об этом Буна, – мы как раз спускались вниз, уже смеркалось, и я проголодался.

– Ты в самую точку попал, будь я проклят, именно леди, – ответил он. – И если только я услышу, что ты кому-нибудь из них дерзишь или…

– Ну, а разве мужчин здесь нет? Они тут не живут?

– Нет. По-настоящему мужчины тут не живут, кроме мистера Бинфорда, да и кормить тут, как в пансионах положено, не кормят. Но гостей бывает много: приходят после ужина, да и позже, уходят, сам увидишь. Сегодня-то, понятно, воскресенье, а мистер Бинфорд воскресенье строго соблюдает: чтоб никаких танцев, никаких личностей, просто чтоб пришли навестить каждый свою знакомую – тихо, вежливо, и не задерживались подолгу. Уж мистер Бинфорд строго следит, чтобы они, гады, вели себя тихо и вежливо, пока они тут. Так-то говоря, он и в будние вечера порядок соблюдает. Кстати, имей в виду, самое главное – тоже веди себя тихо, вежливо, развлекайся, но держи ухо востро – вдруг он чего скажет именно тебе: сначала он всегда говорит негромко, но повторять не любит. Сюда. Они, наверно, в комнате у мисс Ребы.

Они были там: мисс Реба, мисс Корри, мистер Бинфорд и Отис. На мисс Ребе теперь было черное платье, а на платье еще три бриллианта, тоже желтоватые. Мистер Бинфорд оказался низенький, ниже всех в комнате, не считая Отиса и меня. На нем была воскресная черная пара, и золотые запонки, и толстая золотая часовая цепочка, и котелок, и у него были густые усы и трость с золоченым набалдашником, а возле локтя на столе стоял стакан с виски. Но первое, на что вы обращали внимание, – это его глаза, потому что вы сразу замечали, что он уже на вас смотрит, раньше чем на него посмотрели вы. Отис тоже был одет по-воскресному, и ростом, пожалуй, даже ниже меня, и что-то в нем было неладное.

– Вечер добрый, Бун, – сказал мистер Бинфорд.

– Добрый вечер, мистер Бинфорд, – ответил Бун. – Это мой друг Люций Прист.

Я шаркнул ножкой, но он ничего мне не сказал, только перестал смотреть на меня.

– Реба, – сказал он. – Дай выпить Буну и Корри. А Минни пускай приготовит мальчикам лимонаду.

– Минни занята ужином, – сказала мисс Реба. Она отперла дверцу стенного шкафа. Внутри оказалось что-то наподобие бара: на одной полке стаканы, на другой – бутылки. – И потом, Корриному лимонад нужен все равно как Буну. Он пива хочет.

– Знаю, – сказал мистер Бинфорд. – Он в парке от меня удрал. И дорвался бы до пива, да только не нашлось никого, кто бы зашел в пивную и купил для него. А что, Бун, твой – тоже пивная душа?

– Нет, сэр, – сказал я. – Я не пью пива.

– Почему? – спросил мистер Бинфорд. – Не нравится или тебе не продают?

– Не потому, сэр, – сказал я. – Я еще не вырос.

– Тогда виски? – спросил мистер Бинфорд.

– Нет, сэр, – сказал я. – Я ничего не пью. Я обещал маме, что не буду пить, пока отец или Хозяин сами мне не предложат.

– Кто его хозяин? – спросил мистер Бинфорд Буна.

– Это он про своего деда, – сказал Бун.

– Ах так, – сказал мистер Бинфорд. – Владелец автомобиля. Ему, видно, никто ничего не обещал.

– Ему не обещают, – сказал Бун. – Он велит сделать то-то и то-то, и все делают.

– Похоже, ты тоже зовешь его Хозяином, – сказал мистер Бинфорд. – Иногда.

– А как же, – сказал Бун.

Я все пытаюсь объяснить тебе про мистера Бинфорда: я опять не заметил, когда он начал меня разглядывать.

– Но мамы-то здесь нет, – сказал он. – Ты один с Буном, так сказать, сорвался с поводка. За восемьдесят – так, кажется? – миль от мамы.

– Не могу, сэр, – сказал я. – Я ей обещал.

– Понятно, – сказал мистер Бинфорд. – Значит, ты ей обещал, что не будешь пить с Буном. А не таскаться с ним по шлюхам ты ей не обещал?

– Ах ты, сукин сын, – сказала мисс Реба.

Уж не знаю, какие тут слова подобрать: она и мисс Корри, точно сговорившись, разом подскочили, подпрыгнули на месте, – мисс Реба с бутылкой виски в одной руке и тремя стаканами в другой.

– Хватит! – сказал мистер Бинфорд.

– Черта с два, – сказала мисс Реба. – Я тебя тоже могу отсюда вышвырнуть. Не думай, что не могу. Как ты смеешь так выражаться, стервец ты этакий?

– А вы тоже хороши, – сказала мисс Корри, обращаясь к мисс Ребе. – Ничуть не лучше его! Прямо при них…

– Я сказал, хватит! – повторил мистер Бинфорд. – Одному пива не дают, другой его не пьет, – может, они и впрямь сюда явились за хорошими манерами п воспитанием? Ну, так считайте, они уже получили кое-какое воспитание. Узнали, что прежде, чем спустить курок и выстрелить «шлюхой» и «стервецом», надо подумать, а то как бы в самого себя не попасть.

– Ох, да перестаньте вы, мистер Бинфорд, – сказал Бун.

– Будь я проклят, никак в нашей луже еще один боров завелся, – сказал мистер Бинфорд. – И здоровенный. Придите в себя, мисс Реба, пока все тут от жажды не засохли.

Мисс Реба трясущейся рукой, так что бутылка звякала о стаканы, разлила виски, повторяя хриплым яростным шепотом: «стервец, стервец, стервец».

– Вот так-то, – сказал мистер Бинфорд. – Куда лучше жить мирно. Выпьем за мир. – Он поднял стакан и только начал «Леди и джентльмены», как в глубине дома кто-то, наверное Минни, зазвонил в колокольчик. Мистер Бинфорд поднялся. – А это еще лучше, – сказал он. – Пора подзакусить. Опять-таки чему нас учит воспитание: для рта можно найти лучшее употребление, чем всякими оскорбительностями плеваться.

Мы все не спеша направились в столовую, мистер Бинфорд возглавлял шествие. Тут снова послышались шаги, на этот раз торопливые: по лестнице, слегка запыхавшись, на ходу застегивая платья, сбегали еще две леди, девушки, – вернее, одна была еще совсем молодая девушка – в красном и розовом.

– Мы очень торопились, – быстро сказала одна мистеру Бинфорду. – Мы не опоздали.

– Меня это радует, – ответил мистер Бинфорд. – Я сегодня не расположен к опозданиям.

Мы вошли в столовую. За столом с лихвой хватало места на всех, считая и меня с Отисом. Минни продолжала носить еду на стол – все в холодном виде: жареные цыплята, и гренки, и овощи, оставшиеся от обеда. Но мистеру Бинфорду подали горячий ужин: не то что тарелку – целое блюдо мяса с луковой подливкой. (Понятно тебе, насколько мистер Бинфорд опередил свое время? Он был уже республиканец. Не республиканец образца 1905 года, я не знаю, к какой политической партии штата Теннесси он принадлежал и вообще принадлежал ли; нет, я имею в виду – образца 1961 года. Более того, он был консерватор. Примерно так: республиканец это тот, который сам сколотил себе состояние; либерал – тот, который состояние унаследовал; демократ – это либерал, который участвует в беге по пересеченной местности и при этом бежит босиком; консерватор – это республиканец, научившийся читать и писать.) Мы уселись за стол, две новенькие леди тоже; к тому времени я уже столько навстречался незнакомых людей, что не способен был запоминать их имена и даже стараться перестал, кроме того, этих двух я больше никогда не видел. Мы принялись за ужин. Быть может, мясо мистера Бинфорда благоухало так сильно оттого, что остальная еда успела выдохнуться уже в полдень. Затем одна из новеньких леди, та, что постарше, сказала:

– Ну, как, мистер Бинфорд? – Вторая, молоденькая, тоже перестала есть и насторожилась.

– Что – как? – спросил мистер Бинфорд.

– Сами знаете, – сказала, выкрикнула девушка. – Мисс Реба, – сказала она, – вы ведь знаете, мы из кожи вон лезем, стараемся – уж и не шумим лишнего, и музыки по воскресеньям не заводим, хотя в других заведениях музыка вовсю играет, и на клиентов-то шикаем всякий раз, как им вздумается поразвлечься лишку. Но если мы еще не сидим за столом, когда он изволит переступить порог, так – пожалуйста, клади двадцать пять центов в его дерьмовую копилку.

– Правила есть правила, – сказал мистер Бинфорд. – Заведение без правил – не заведение. Беда с вами, потаскухами: иногда и вам нужно вести себя как леди, а вы не умеете. Вот я и учу вас.

– Не смейте со мной так разговаривать, – сказала старшая.

– Так и быть, – сказал мистер Бинфорд. – Скажем по-другому. Беда с вами, леди: не умеете вы вовремя перестать вести себя как потаскухи.

Старшая вскочила. С ней тоже что-то было неладно. Не то чтобы старая, как моя бабушка, нет, старой она не была. А какая-то одинокая. Не должна была она жить здесь, одна, и терпеть все это. Нет. и не так. Никто никогда не должен быть таким одиноким, никто. Она сказала:

– Извините, мисс Реба. Я сегодня съезжаю. Прямо сейчас.

– И куда? – спросил мистер Бинфорд. – Через дорогу, к Берди Уотс? Может, в следующий раз она позволит тебе забрать оттуда твой сундучок? Если еще не продала его.

– Мисс Реба, – сказала женщина ровным голосом, – мисс Реба.

– Ладно, – стремительно произнесла мисс Реба. – Садись и ешь, никуда ты не съедешь. Да, – сказала она, – я тоже люблю жить мирно. Поэтому я скажу еще одно, а потом об этом кончим раз и навсегда. – Теперь она обращалась через стол к мистеру Бинфорду. – Какого черта вы беситесь? Что с вами сегодня случилось, что вы на людей кидаетесь?

– Ничего, насколько мне известно, – ответил мистер Бинфорд.

– Ясно, ничего, – неожиданно сказал Отис. – Ничего не случилось. Она и с места не стронулась. – Словно электрическая искра пробежала по комнате, мисс Реба застыла на месте с раскрытым ртом, не донеся до него вилку. Я пока ничего не понял, но все остальные поняли, в том числе и Бун. А в следующую минуту понял и я.

– Кто с места не стронулся? – спросила мисс Реба.

– Лошадь, – сказал Отис. – Лошадь с коляской, на которую мы поставили. Верно я говорю, мистер Бинфорд?

Теперь тишина сделалась такая, будто по комнате не просто искра пробежала, а через всех, кто в ней был, пропустили ток высокого напряжения. Помнишь, я тебе уже говорил, что в Отисе было что-то неладное. Хотя сейчас дело было не в этом, во всяком случае, не только в этом. Но мисс Реба не сложила оружия. Женщины – замечательный народ. Они что угодно вынесут, потому что они мудрые и понимают: если горе и беда неминуемы, что ж – ныряй в них с головой и выплывешь на другой берег. По-моему, это удается им благодаря тому, что они и физическую боль не воспринимают всерьез, не удостаивают ее такой чести, и, кроме того, им не стыдно, когда их сбивают с ног.

Она и тут не сдалась.

– Ставили на лошадь? – сказала она. – В Зоологическом саду? В Овертонском парке?

– Ничего не в Овертонском парке, – сказал Отис, – А в беговом. Мы встретили в трамвае одного типа, он знал, какая лошадь придет первая, вот мы и раздумали идти в Овертонский парк. Только она не пришла первая, верно я говорю, мистер Бинфорд? Но мы все равно проиграли меньше, чем тот тип, мы даже сорока долларов не проиграли, потому что мистер Бинфорд дал мне из них двадцать пять центов, чтобы я не проболтался, так что мы проиграли только тридцать девять долларов семьдесят пять центов. Правда, в конце плакали и мои двадцать пять центов – они на пиво пошли, про которое мистер Бинфорд говорил. Верно, мистер Бинфорд?

Снова наступила тишина. Уже как будто совсем мирная. Затем мисс Реба сказала:

– Сучий ты сын. – Потом прибавила: – Давай, кончай сперва свой бифштекс, если хочешь. – Надо сказать, что мистер Бинфорд тоже был не робкого десятка. Он тоже был гордец: спуску не давал и сам пощады не просил, как бойцовый петух. Аккуратно и не спеша скрестив нож и вилку, он положил их на бифштекс, почти еще нетронутый, и даже салфетку сунул в кольцо, потом встал и сказал:

– Прошу прощения у всех присутствующих, – и вышел, ни на кого не взглянув, даже на Отиса.

– Иисусе Христе, – сказала одна из опоздавших, молоденькая. Тут я заметил, что в приоткрытых дверях кухни стоит Минни. – Как вам это понравится?

– А ну, выметайтесь отсюда, – сказала мисс Реба девушке. – Обе.

Девушка и та, которая постарше, поспешно встали.

– Как? Насовсем? – спросила девушка.

– Нет, – сказала мисс Корри. – Просто не путайтесь тут пока под ногами. Если сейчас не ждете к себе никого – ну и пойдите прогуляйтесь где-нибудь поблизости.

Они не заставили просить себя дважды. Мисс Корри встала.

– И ты тоже, – сказала она Отису. – Иди к себе наверх и носа не высовывай.

– Ему придется мимо двери мисс Ребы пройти, – сказал Бун. – Забыла, какую он порцию получит?

– Я уже получил. И не двадцать пять, а побольше, – сказал Отис. – Я целых восемьдесят пять центов заработал в субботу вечером, когда – как ее? – пианолу им крутил, пока они танцевали. Он как пронюхал про пиво, так их тоже отобрал.

Мисс Реба поглядела на него.

– Значит, ты его из-за восьмидесяти пяти центов продал? – сказала она.

– Убирайся на кухню, – сказала мисс Корри Отису. – Минни, он опять там побудет, ладно?

– Ладно, – ответила Минни. – Попробую его до ледника не допускать. Но только он чересчур для меня шустрый.

– Черт с ним, пусть тут околачивается, – сказала мисс Реба. – Теперь уже поздно. Надо было раньше отсылать его в другое место, когда он на прошлой неделе с арканзасского поезда еще не сошел.

Мисс Корри пересела на стул рядом с мисс Ребой,

– Почему вы не пойдете и вещи ему не уложите? – спросила она очень мягко.

– Ты кого это вздумала подозревать? – сказала мисс Реба. – Да я ему все свои деньги доверю, все до единого пенни. Если б только не эти сволочные лошади!

Она вдруг встала, выпрямилась – статная, стройная фигура, суровое, красивое лицо, чересчур рыжие волосы.

– Какого дьявола я не могу без него прожить? – сказала она. – Какого дьявола?

– Будет, будет, – сказала мисс Корри. – Вам надо выпить. Дайте Минни ключи… Хотя нет, пока еще в вашу комнату нельзя.

– Он ушел, – сказала Минни. – Входная дверь хлопнула. Он на сборы много времени не тратит. Всегда скоро собирается.

– Это верно, – сказала мисс Реба. – Мы с Минни тут не первый день, правда, Минни?

Она отдала Минни ключи, а сама снова села, Минни вышла и тут же вернулась с бутылкой джина, и они все выпили по стаканчику, и Минни тоже (хотя и отказалась наотрез пить при таком скопище белых зараз, и каждый новый наполненный стакан уносила в кухню, а через минуту появлялась с пустым стаканом), все, кроме Отиса и меня. Таким путем я и узнал все про мистера Бинфорда.

Он был управитель. Это был его официальный, хотя нигде не зарегистрированный титул, официальная должность. Во всех заведениях, домах такого рода, всегда есть управитель, – поневоле должен быть. В чуждом внешнем мире, которому повезло, где никому не приходится зарабатывать на жизнь таким тяжким, проклятым, самоистребительным трудом, у мистера Бинфорда имелось другое, более жестокое и презрительное наименование. Но здесь, единственный мужчина в этом не просто женском царстве, а в царстве женской истерии, он был не только правителем, но и катализатором, неблагодарным и благодарности не получающим, единственной властью, хрупкой, но обладающей видимостью респектабельности и, в силу этого, способной внести в мир истерии маломальский порядок, чтобы штат сохранял платежеспособность иди хотя бы способность прокормить себя; он был уполномоченным, который подсчитывал доходы и производил налоговые операции, имел дело с торговым и ремесленным людом, начиная от бакалейщиков и торговцев спиртным и углем и кончая водопроводчиками, отогревавшими зимой замерзшие трубы, а также со случайными рабочими, которые чистили дымоходы и «точные канавы и пропалывали двор; это его рука давала взятки представителям закона, это он надрывал голос в бесплодных перепалках с членами уличной и налоговой комиссий и осыпал бранью мальчишку-разносчика, не доставившего вовремя газету. И в этом обществе, среди подобных ему (я имею в виду управителей), мистер Бинфорд блистал как звезда первой величины, как образец совершенства; изящный, подтянутый, обладающий и стилем и идеалами, человек твердых принципов и безупречной нравственности, он за все пять лет сожительства с мисс Ребой был вернее иных мужей, и одним-единственным его недостатком, его слабостью были мчащиеся по кругу лошади, на которых можно поставить. Этому он противиться не мог; он знал свое слабое место и боролся с собой. Но всякий раз, как раздавался возглас: «Пошли! Пошли!», он становился мягкой глиной в руках любого проходимца, способного поставить доллар.

– Он и сам про себя это знает, – сказала Минни. – И стыдится перед собой и перед другими, что вот, мол, какой он слабый, не все может пересилить, а вот его можно пересилить, неважно где и как, хотя, со стороны, людям незнакомым он и кажется петух петухом. Уж сколько он нам обещаний давал, и ведь сам в них верил, как два года назад, когда нам тоже пришлось его выставить. Помнит«, сколько хлопот стоило вернуть его обратно, – сказала она мисс Ребе.

– Еще бы не помнить, – сказала мисс Реба. – Налей-ка еще.

– Не знаю уж, как он справится, – продолжала Минни. – Он, когда уходит, ничего с собой не берет, только одежду, то есть ту, что на нем, – ведь за все мисс Реба платит. Увидите, и двух дней не пройдет, посыльный постучится в дверь и доставит все сорок долларов до единого цента…

– Ты хочешь сказать – тридцать девять долларов и три четвертака, – сказал Бун.

– Ну нет, – возразила Минни, – все сорок долларов, ведь тот четвертак тоже – мисс Ребин. На меньшее он не согласен. Тогда мисс Реба пошлет за ним, а он не придет. Когда мы его разыскали в прошлом году, он с бригадой рабочих тянул канализационные трубы за вокзалом, откуда во Фриско поезда отправляются, так ей тогда пришлось прямо на коленях его умолять…

– Иди ты, – сказала мисс Реба. – Переставь трепать языком хоть на минуту и налей нам джину.

Минни начала разливать, джин по стаканам. Вдруг она застыла, держа бутылку на весу.

– Что это там за вой? – сказала она. Теперь и мы все расслышали приглушенные вопли, доносившиеся откуда-то, скорее всего е заднего двора.

– Сходи посмотри, – сказала мисс Реба. – Погоди, дай сюда бутылку.

Минин отдала ей бутылку и пошла в кухню. Мисс Реба налила себе джину и передала бутылку мисс Корри.

– Все-таки с прошитого раза два года прошло, – сказала мисс Корри. – Может, у него теперь хватит ума…

– Где это ты у него ум видела? – сказала мисс Реба. – Налей себе и передай дальше.

Минни вернулась. Она сказала:

– На заднем дворе стоит человек, уставился на заднюю стену и орет мистера Вуна Хогганбека. И с ним что-то большое.

Мы побежали вслед за Буном череа кухню на заднюю веранду. Уже совеем стемнело, луна стояла еще невысоко, и проку от нее пока было мало. Посреди двора смутно виднелись две фигуры – маленькая и большая, маленькая, задрав голову, надрывалась: «Бун Хогганбек! Мистер Бун Хогганбек! Эй! Ого-го!», пока наконец Бун hь перекрыл его мощным: «Заткнись! Заткнись! Заткнись!»

Это был Нед. А при нем – лошадь.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Мы все собрались на кухне.

– Силы небесные! – сказал Бун. – Ты сменял хозяйскую машину на лошадь? – Ему даже пришлось сказать это дважды. Потому что Нед все еще смотрел на Миннин зуб. Вернее, ждал, чтобы он снова появился. Может, мисс Реба спросила у нее что-то, может, Минни первая заговорила – помню только, Минни начала говорить, и при свете кухонной электрической лампочки вдруг ослепительно сверкнуло золото, словно зуб, наподобие конского глаза, обрел добавочный блеск, добавочный глянец от света лампы, смягченного окружающей тьмой, – помню этот сверкающий зуб и как он подействовал на Неда.

На секунду, на миг, он, точно василиск, превратил Неда в камень. Как меня, когда я впервые его увидел, – поэтому мне и было понятно, что чувствовал Нед. Только намного сильнее, чем я. Потому что я смутно понимал и это, понимал даже в свои одиннадцать лет: между нами слишком большое расстояние не только из-за разницы в цвете кожи, но и из-за разницы в летах, чтобы я чувствовал, как он; я мог лишь поражаться этому зубу, восхищаться им, изумляться, но, в отличие от Неда, не был к нему причастен. В извечной схватке полов перед ним была противница, достойная его клинка, в извечном мистическом расовом союзничестве перед ним была верховная жрица, достойная того, чтобы пойти ради нее на смерть – разумеется, если вы вообще способны на такое поклонение; но, как вскоре выяснилось, Нед собирался (во всяком случае, надеялся) совсем по-другому провести время с Минни. Так что Буну пришлось повторить свой вопрос, прежде чем Нед его услышал – или, вернее, обратил на него внимание.

– А ты не хуже моего знаешь, – сказал Нед, – Хозяину машина без надобности. Он эту штуковину купил потому, что пришлось – полковник Сарторис заставил. Пришлось купить, чтобы поставить полковника Сарториса па место – пусть не вылезает вперед. А любит Хозяин коня – не ваших с мистером Мори именитых кляч, а коня. Вот я ему и заполучил коня. Он как его увидит, так сию же минуту скажет мне – «Премного тебе признателен», – что я случился тут и ухватил его, пока другие не смекнули. – Это было как сон, как кошмар: знаешь, что спишь, что стоит дотронуться до чего-нибудь твердого, реального, ощутимого, прочного – и сразу проснешься; нам с Буном мгновенно пришла в голову одна и та же мысль, и я только потому двинулся первый, что меня было меньше и, значит, легче привести в движение. Нед остановил нас – он сразу прочел нашу общую мысль. – Можете не смотреть, – сказал он. – Тот человек уже приходил и забрал ее. – Бун застыл, еще и шагу не студив, свирепо уставившись на меня, и,, пока я шарил в кармане, мы с ним были заодно, ужасаясь и не веря. Но ключ от зажигания был на месте. – Брось! – сказал Нед. – Эта штуковина ему и не потребовалась. Он в этом деле мастак. Сказал, что сунет руку куда надо и повернет оттуда. И повернул. Я бы в жизни не поверил, когда бы своими глазами не видел. Ему это было нипочем. Он и уздечку дал в придачу к коню.

Мы – Бун и я – не бегом, но почти что, бросились к парадной двери, а за нами и мисс Реба, и мисс Корри. Машины не было. Тут только до меня дошло, что мисс Реба и мисс Корри стоят рядом с нами и что за все время они не проронили ни слова, не выразили удивления, не были потрясены – смотрели, слушали, ничего не упускали, но ничего и не говорили, словно принадлежали к какой-то совсем иной породе существ, к другому виду, чем Бун, и я, и Нед, и дедов автомобиль, и лошадь (кому бы она ни принадлежала), как будто все мы и наши поступки – для них только развлечение; и я вспомнил, что точно такое же лицо бывало у мамы, когда она смотрела на меня, и на моих братьев, и на соседских мальчишек, игравших снами, смотрела, ничего не упуская, неизменная, надежная, даже сочувственно-надежная, оживленная и снисходительная, но обособленная, пока не приходило время, не наступала надобность отнять яблоко раздора и, в случае необходимости, унять кровь.

Мы пошли на кухню к Неду и Минни. По дороге мы уже слышали голос Неда:

– …есть у меня эти деньги, красавица, а нет – так будут. Вот только определю коня и задам ему корм, и мы с тобой пойдем отсюда и найдем такое местечко, чтобы этому зубу было на что блестеть, на что-нибудь стоящее, ему под пару, на порцию усача или там свинины, если свинина ему больше по вкусу.

– Хватит, – сказал Бун. – Иди отвяжи лошадь. Где этот тип живет?

– Какой тип? – сказал Нед. – Чего тебе от него надо?

– Забрать хозяйскую машину. Тогда и решу – здесь отправить тебя в тюрягу или отвезти в Джефферсон и доставить это удовольствие Хозяину.

– А ты бы не мог на минутку придержать язык и послушать меня? – сказал Нед. – Еще бы не знать, где он живет: не я, что ли, торговал у него коня сегодня вечером? Ты его не тронь. Сейчас он нам ни к чему. Он нам только после скачек потребуется. Мы не простого коня заполучили, а скакового, и тот тип из Пассема, у которого тоже конь, только и ждет нас туда, чтобы устроить скачки. А ежели эти леди случаем не знают, где он есть, этот самый Пассем, так могу объяснить: там, где джефферсонская железная дорога пересекает мемфисскую и надо пересаживаться, ежели вы не на автомобиле, как мы…

– Ладно, – сказал Бун. – Тип из Пассема…

– Поняла, – сказала мисс Реба. – Паршем [22].

– Вот-вот, – сказал Нед. – Где легавых собак испытывают… Местечко так себе… уже выставлял своего коня против этого коня на скачки в три заезда, пятьдесят долларов за каждый заезд выкладывал, кто победит, тот все и забирает. Но это что, какие-то там сто пятьдесят долларов. А нам надо отыграть автомобиль.

– Как отыграть? – спросил Бун. – Как эта сволочная лошадь отыграет машину у типа, который уже дал тебе за нее лошадь?

– А так, что он не верит, что этот конь годен для скачек. А зачем, по-твоему, он променял мне его задарма, за какой-то автомобиль? Зачем не оставил у себя и сам не выиграл автомобиль, ежели ему уж так понадобилось, чтобы у него были оба – и конь и автомобиль?

– Лопнуть, если я что-нибудь понимаю, – сказал Бун. – Зачем?

– Да я ж тебе уже все объяснил. Этого коня уже два раза побил конь того типа из Пассема, потому что никто еще не умел заставить его скакать как следует. Так что этот тип думает, раз конь те два раза не обогнал, значит, не обгонит и в третий раз. Вот и выходит, нам теперь нужно одно: поставить на этого коня против хозяйского автомобиля. А он согласится с превеликим удовольствием, потому что кто ж откажется вернуть себе и коня, раз автомобиль он уже получил? Да и риск всего-навсего – дождаться, когда конь прибежит к финишу, а там взять его, и привязать к автомобилю, и вернуться в Мемфис…

Тут в первый раз заговорила мисс Реба. Она сказала:

– Иисусе Христе!

– …потому что он не верит, что мне удастся заставить коня выиграть. Но или я совсем из ума выжил и не понимаю что к чему, или он не так уж не верит, чтобы не заявиться послезавтра в Пассем и не посмотреть, чем это кончится. И ежели ты не наскребешь у этих леди столько монет, чтобы ему загорелось поставить на автомобиль против коня, лучше бы тебе никогда в глаза не видеть Хозяина Приста. У меня бы храбрости не хватило пригнать ему автомобиль без всякой добавки. Но, может, этот конь все-таки спасет тебя. Потому что только я его увидел, как сразу вспомнил…

– Хи-хи-хи! – в ярости, в бешенстве передразнил его Бун. – Ты меняешь хозяйскую машину на лошадь, которая и ноги-то переставлять не может, а теперь собираешься отдать и лошадь, если я наскребу столько монет, чтобы ему загорелось…

– Дай мне кончить, – сказал Нед. Бун замолчал. – Дашь ты мне кончить? – спросил Нед.

– Кончай, – сказал Бун. – Только не тяни…

– …сразу вспомнил моего мула, – сказал Нед. Теперь они оба молчали, только смотрели друг на друга. Мы, остальные, не сводили с них глаз. Потом Нед снова заговорил, негромко, даже мечтательно: – Этим леди не привелось знать того мула. Где ж им, они чересчур молоденькие, да и далеко отсюда до Йокнапатофы. Жаль, нет здесь Хозяина или мистера Мори, уж они бы порассказали о нем.

Мог порассказать и я. Потому что этот мул вошел в нашу семейную летопись. В те времена отец и Нед были совсем юнцами, а дед еще жил в усадьбе Маккаслинов, еще не стал джефферсонским банкиром. Однажды, воспользовавшись отсутствием твоего двоюродного деда Маккаслина, отца дядюшки Зака, Нед отвел на ферму чистокровную кобылу из рысистой пары, которую запрягали в карету, и случил ее с ослом. Когда вызванная этим буря поутихла и кобыла принесла муленка, твой дед Маккаслин заставил Неда купить его и еженедельно вычитал из Недова жалованья по десять центов. Неду потребовалось три года, чтобы расплатиться, и к этому времени его мул вышел победителем во всех состязаниях со всеми мулами в пятнадцати – двадцати милях вокруг, а потом и во всех состязаниях с мулами в сорока – пятидесяти милях вокруг.

Ты слишком поздно родился, не успел свести знакомство с мулами, поэтому тебе не понять, до какой степени это поразительно и даже потрясающе. Мул, который даже один-единственный раз пробежит хоть полмили, куда ему всадник велит, и то становится живой легендой в округе, ну, а который неуклонно проделывает это раз за разом – такой мул уже подлинно сверхъестественный феномен. Потому что, не в пример лошади, мул слишком разумное существо, чтобы надрываться ради победоносной пробежки по краю тарелки окружностью в милю. Вообще, по разуму я ставлю мулов сразу за крысами; потом идут кошки, собаки и в самом конце лошади – если, конечно, ты согласишься с моим определением разума как умения применяться к обстоятельствам, то есть умения принимать обстоятельства и при этом сохранять хоть малость личной свободы.

На первое место я, конечно, ставлю крысу. Она живет у тебя в доме, но не помогает ни купить его, ни построить, ни починить, ни уплатить налоги; она ест все, что ешь ты, но не помогает ни заготовить еду, ни купить, ни даже привезти в дом; избавиться от крысы невозможно: не будь у нее каннибальских наклонностей, она давно заполонила бы землю. Кошка – третья по счету, у нее есть кое-какие крысиные свойства, но она слабее, более хлипкая; кошка тоже не шьет, не жнет, живет у тебя нахлебницей и при этом не платит тебе любовью; она когда-нибудь вымрет, перестанет существовать, исчезнет с лица земли (я говорю о так называемой домашней кошке), но пока что ей это не грозит. (Существует предание, – думаю, китайского и, уверен, литературного происхождения, – будто некогда на земле владычествовали кошки [23], и вот, после многовековых попыток справиться с напастями, терзающими смертных – с голодом, чумой, войной, несправедливостью, глупостью, алчностью, словом, с цивилизованным укладом жизни, – они собрали конгресс мудрейших котов-философов, – пусть подумают, что тут можно предпринять; и те, после долгих прений, пришли к выводу, что эту проблему, эти задачи решить невозможно и единственный разумный выход – сдаться, отречься от власти, передать ее существам менее развитым, виду или отряду настолько оптимистическому, чтобы считать загадку смертного удела разрешимой, и настолько невежественному, чтобы так при этом убеждении и остаться. Потому-то кошка и живет с тобой, целиком зависит от тебя во всем, что касается еды и жилья, но лапой не шевельнет ради твоего блага и никакой любви к тебе не испытывает; короче говоря, потому-то кошка относится к тебе именно так, как относится.)

Собаку я ставлю на четвертое место. Она отважна, верна, неизменна в своей привязанности, что не мешает ей тоже быть нахлебницей; ее слабость (сравнительно с кошкой) состоит в том, что она согласна работать на тебя – я хочу сказать, готова по доброй воле, с радостью учиться всяким фокусам, самым дурацким, только бы доставить тебе удовольствие, только бы ты потрепал ее по голове; она не менее убежденная, цепкая нахлебница, чем крыса или кошка, но не может равняться с ними, потому что вдобавок еще и подхалимка, ей кажется, будто она должна выказывать тебе благодарность; она будет пресмыкаться, унижать свое достоинство ради твоей забавы, станет вилять хвостом в ответ на пинок, отдаст жизнь за тебя в драке и сдохнет от тоски на твоей могиле. Лошадь я ставлю на последнее место. Она способна переварить только одну мысль зараз, и ее главное свойство – робость, боязливость. Даже ребенок может уговорить, улестить лошадь, и она переломает ноги, доведет себя до разрыва сердца, согласившись бежать слишком далеко и слишком быстро или прыгать через препятствия слишком длинные, или слишком высокие, или слишком трудные; за ней нужен глаз да глаз, как за несмышленым младенцем, не то она обожрется и околеет; будь в ней хоть капля сообразительности самой захудалой крысы, она стала бы всадником.

Мула я ставлю на второе место. Только потому на второе, что ты все же можешь принудить его работать на тебя. Но в строжайших пределах, им самим и поставленных. Мул никогда не позволит себе обожраться. Будет тащить фургон или плуг, но не станет участвовать в скачках. Не станет прыгать через препятствие, если заранее не уверен, что перепрыгнет; лишь тогда войдет в помещение, когда твердо знает, что там происходит; будет десять лет терпеливо работать на тебя только ради того, чтобы хоть разок тебя же лягнуть. Словом, свободный от обязательств перед предками и ответственности перед потомками, он победил не только жизнь, но и смерть и, значит, стал бессмертен; исчезни он сегодня с лица земли, та же случайная биологическая комбинация, которая произвела его на свет вчера, произведет и через тысячу лет, неизменного, неуязвимого, неисправимого, по-прежнему огражденного пределами, им же самим поставленными и проверенными, по-прежнему свободного, по-прежнему на высоте положения. Потому-то Недов мул и был уникумом, неповторимым феноменом. Поставь десяток мулов на дорожку и крикни: «Пошел!» – и они разбегутся в десяти направлениях, как водяные жучки на поверхности пруда; тот из десятка, который случайно побежит по дорожке, неизбежно окажется победителем.

Но Недов мул был не такой. Отец рассказывал, что он бежал как конь, только без конского безумного азарта, без набирания скорости, заминок, испуганных, смертоубийственных бросков. Он бежал по-деловому, с места брал скорость, которую, по его расчетам, следовало взять в ответ на Недов хлыст (или окрик, или еще какой-нибудь знак), и уже не менял ее, пока не приходил к финишу и Нед не останавливал его. И никто, даже отец – а он был у Неда если и не грумом, то во всяком случае подручным и агентом, – не понимал, как Нед этого добивается. Разумеется, сразу стали создаваться и множиться легенды (что, кстати, была вполне на руку владельцам каретного двора). Я имею в виду – какое заговорное слово Нед узнал или придумал, чтобы заставить мула бежать, как до него не бежал не один мул. Но этого они – то есть мы – так и не узнали, только Нед и был его жокеем, даже когда вошел в возраст и отяжелел, пока мул не издох, ни разу за двадцать два года не потерпев поражения; его могила (все Эдмондсы по очереди наверняка показывали ее тебе) до сих пор существует в усадьбе Маккаслинов.

Вот это я имел в виду Нед, и Бун знал, что он имеет в виду, и Нед знал, что Бун знает. Они глядели друг на друга.

– Та«это же не мул, – сказал Бун. – Это конь.

– У этого коня голова варит в ту же сторону, что у того мула, – сказал Нед. – Не так хорошо варит, но в ту же сторону.

Они продолжали смотреть друг на друга. Потом Бун сказал:

– А ну пошли, поглядим на него. – Минни зажгла лампу и передала ее Буну, и мы все вышли на заднее крыльцо и во двор, мы трое, и Минни, и мисс Реба, и мисс Kopp«. Луна теперь стояла повыше, и мы уже могли что-то разглядеть. В углу двора росла белая акация, к ней и был привязав конь. Он сверкнул на нас глазами, потом отвел их в сторону, раздалось фырканье и нервное постукивание копыта о землю.

– Пусть лучше леди минутку постоят здесь, – сказал Нед. – Он еще не привык к такой большой компании. – Мы остановились; Бун высоко поднял лампу, снова холодно и пугливо сверкнули глаза, а Нед тем временем подошел к коню, что-то приговаривая, потом потрепал по холке, не переставая приговаривать, потом взял под уздцы. – Не слепи его лампой, – сказал Нед Буну. – Подойди поближе и держи лампу так, чтобы леди, ежели есть у них такое желание, посмотрели на коня. А когда я говорю конь, так разумею коня. Не всяких кляч, которых в Джефферсоне называют конями.

– Замолчи и выведя его сюда, дай нам на него поглядеть, – сказал Бун.

– А ты уже видишь его, – сказал Нед. – Подними лампу повыше. – Все же он вывел коня из-под дерева, поближе к нам. Еще бы мне его не помнить! Гнедой меринок-трехлеток, на три четверти кровный (по меньшей мере, но, может, и больше, я еще не был таким знатоком, чтобы определить точнее), некрупный, от силы шестнадцати ладоней высотой, но с длинной шеей для баланса, и косыми плечами для быстроты, и хорошо омускуленными задними ногами для устойчивости хода (и, по словам Неда, с Недом Маккаслином для рвения и ретивости). Так что даже в свои одиннадцать я, помнится, подумал о том же, о чем, как через секунду выяснилось, подумал Бун. Он посмотрел на коня. Потом на Неда. Но когда он заговорил, голос его едва шелестел:

– Этот конь…

– Погоди, – сказала мисс Корри. Больше ничего. Только тогда я заметил Отиса. У него была еще и талая особенность: ты его замечал всегда за мгновение до того, как было бы уже поздно. Но все-таки главная его неладность была в чем-то другом.

– Господи, ну конечно! – сказала мисс Реба. Говорю тебе – женщины замечательный народ. – Ступай отсюда, – сказала вна Отису.

– Иди в дом, Отис, – сказала, мисс Корри.

– И пойду, – сказал Отис. – Пошли, Люций.

– Нет, – сказала мисс Корри. – Ты один. Иди же. Подымись к себе в комнату.

– Еще рано, – сказал Отис. – У меня нока что сна ни в одном глазу.

– Я не люблю повторять, – сказала мисс Реба. Пока Отис не вошел в дом, Бун молчал. Молчали и мы, и он держал лампу таким манером, что свет падал главным образом на лицо Неда и на его собственное, и потом они заговорили, оба бесстрастно, без выражения.

– Этот конь краденый, – прошипел Буж.

– А как насчет того автомобиля? – прошипел Нед,

Да, женщины замечательный народ: голос мисс Ребы прозвучал не громче, чем голос Буна или Неда, только энергичнее:

– Его надо немедленно убрать из города.

– А я для этого и привел его сюда, – сказал Нед. – Вот поужинаю, и мы с ним махнем в Пассем.

– А ты знаешь, сколько отсюда до Пассема, а заодно и в какую сторону идти? – спросил Бун.

– На что мне знать? – спросил Нед. – Когда Хозяин уехал из города в забыл положить за пазуху этот автомобиль, очень ты ломал себе голову, сколько от Джефферсона до Мемфиса?

Мисс Реба повернулась:

– Пошли в дом, – сказала она. – Видать его с улицы? – спросила она Неда.

– Будьте покойны, – сказал Нед. – Настолько у меня смысла хватает. Уж об этом я позаботился. – Он снова, привязал коня к дереву, и мы все направились вслед за мисс Ребой к заднему крыльцу.

– Пошли на кухню, – сказала она. – Время такое, что вот-вот гости заявятся. – В кухне она сказала Минни: – Иди ко мне в спальню, там слышно, когда звонят в дверь. Отдала ты мне ключ или?… Ладно. Незнакомым в долг не отпускай. Сдачу постарайся давать, пока еще бутылку не раскупорила. И посмотри, кто сейчас дома. Если спросят мисс Корри, скажи – к ней дружок из Чикаго приехал.

– А если кто не поверит, пусть обойдет дом и постучится с заднего хода, – сказал Бун.

– Господи Иисусе, – сказала мисс Реба. – Тебе все еще мало хлопот? А если ты недоволен, что Корри принимает гостей, какого дьявола не покупаешь ее целиком со всеми потрохами, а берешь напрокат раз в полгода?

– Ладно, ладно, – сказал Бун.

– И посмотри, где сейчас кто, – сказала мисс Реба Минни.

– Где он, я сама посмотрю, – сказала мисс Корри.

– Пусть там и остается, – сказала мисс Реба. – Он сегодня уже столько наигрался с лошадьми, что я вот как сыта. – Мисс Корри вышла. Мисс Реба подошла к двери и сама ее закрыла, потом, не садясь, внимательно посмотрела на Неда. – Значит, собираешься прогуляться в Паршем, в компании с лошадью?

– Выходит, так, – сказал Нед.

– А сколько до Паршема, ты знаешь?

– А на что мне знать? – повторил Нед. – Мне ни к чему знать, сколько до Пассема. Мне сам Пассем нужен. Потому я и передумал вести его – может, это чересчур далеко. Сначала я думал, раз вы занимаетесь отношениями…

– Это еще что за околесица? – сказала мисс Реба. – Я хозяйка заведения. А кто слишком нежный, чтобы так и сказать, пусть катится подальше.

– Я только имел в виду, – сказал Нед, – может, у какой-нибудь вашей леди есть такие отношения, чтобы добыть мне верховую лошадь, или ломовую, или пусть хоть мула, а Люций поедет на жеребенке. Но нам послезавтра в Пассеме не одну милю надо проскакать, а три раза по одной миле и хотя два раза, да прийти первыми. Так что хоть лопни, а мне надо доставить его в Пассем.

– Ну хорошо, – сказала мисс Реба. – Предположим, ты привел его в Паршем. Остается малость: чтобы там были скачки.

– У кого есть скакун, тот и скачки найдет, – сказал Нед. – Только бы нам с ним до той поры на копытах продержаться.

– А ты его до той поры продержишь на копытах?

– Еще бы, – сказал Нед.

– И потом заставишь скакать?

– Еще бы! – сказал Нед.

– Откуда ты знаешь, что заставишь?

– Мула-то я заставил, – сказал Нед.

– Какого еще мула? – спросила мисс Реба. Вошла мисс Корри и прикрыла за собой дверь. – Плотней прихлопни, – сказала мисс Реба. Потом Неду: – Ладно. Расскажи про эти скачки. – Теперь Нед посмотрел на нее и смотрел добрую четверть минуты и когда заговорил, то уже не избалованным, безнаказанно-бесстыжим тоном фаворита, как с Буном, и не родственно-покровительственным, как со мной.

– Похоже, вы решили поговорить по-разумному, – сказал он.

– Попробуй – увидишь, – сказала мисс Реба.

– Ладно, – сказал Нед. – Есть еще один человек, тоже белый и тоже богатый, как звать – не скажу, но где его отыскать – знаю. Что говорить, такого коня, как этот, не то что на десять, на двадцать миль вокруг Пассема не сыщешь, но у того белого тоже есть скакун, и прошлой зимой на скачках тот конь два раза обскакал этого. В первый раз аккурат не так уж здорово обскакал, и белый богач, хозяин этого коня, поставил на него второй раз и в два раза больше, чем в первый, и опять проиграл, и так здорово, что когда этот конь послезавтра опять в Пассеме объявится, пассемский богач не удержится: тоже своего выпустит, ему, может, и совестно будет, а все ж таки лестно даром деньги загрести.

– Понятно, – сказала мисс Реба. – Продолжай.

– А чего продолжать? – сказал Нед. – Я могу заставить этого коня прийти первым. Только покамест один я и знаю про это. Так что ежели вы, леди, захотите маленечко поставить на него, мы с Люцием и мистером Хогганбеком не откажемся принять вас в компанию.

– И тот тип, у кого сейчас машина, тоже? – спросила мисс Реба. – Я хочу сказать, он тоже не знает, что ты можешь заставить лошадь прийти первой?

– Выходит, так, – сказал Нед.

– В таком случае, почему бы ему не избавить всех от лишней мороки и не отправить тебя с лошадью в Паршем, раз он думает, что если поставит против этой лошади, так положит в карман и ее и машину? – Ответа не было; теперь они просто смотрели друг на друга. – Выкладывай, – сказала мисс Реба. – Придется тебе все-таки объяснить. Как тебя звать?

– Нед Уильям Маккаслин Джефферсон Миссипи.

– Говори же, – сказала мисс Реба.

– А может, ему это не по карману, – сказал Нед.

– Сукин сын, – сказал Бун. – Нам это тоже не…

– Заткнись, – сказала мисс Реба Буну. Потом Неду: – Мне послышалось, ты сказал – он богатый.

– Я сейчас о том говорю, с которым сменялся, – сказал Нед.

– Значит, он купил лошадь у богатого?

– Лошадь у него, – сказал Нед.

– Дал он тебе какую-нибудь бумагу, когда вы менялись?

– Лошадь у меня, – сказал Нед.

– Ты же неграмотный, – сказала мисс Реба. – Ведь неграмотный?

– Лошадь у меня, – сказал Нед. Мисс Реба не спускала с него глаз.

– Ладно. Она у тебя. Ты доставишь ее в Паршем. Ты сказал, что знаешь заговорное слово, чтобы она выиграла скачки. Может, у тебя есть заговорное слово, чтобы доставать в Паршем и тот автомобиль?

– Пораскиньте вы мозгами, – сказал Нед. – У вас их хватает. Вы уже раскумекали быстрее и больше, чем другие прочие. Понатужьтесь маленько и поймете, что люди, с которыми я сменялся…

– Люди? – спросила мисс Реба. – Только что ты говорил – «человек». – Но Нед и внимания не обратил.

– …в такой же переделке, как мы: им-то ведь тоже рано или поздно, а не миновать домой вернуться.

– Звать ли его Нед Уильям Маккаслин, или Бун Хогганбек, или это люди, с которыми ты сменялся, все равно им никак нельзя вернуться домой только с конем или только с автомобилем: надо и с тем и с другим. Так я поняла? – спросила мисс Реба.

– Еще бы не так, – сказал Нед. – Я же битых два часа толкую вам про это. – Мисс Реба смотрела на Неда. Потом тихонько перевела дух.

– Значит, ты поведешь сейчас лошадь в Паршем, а все фараоны со всего западного Теннесси будут шнырять по всем дорогам вокруг Мемфиса и искать ее…

– Реба! – сказала мисс Корри.

– …с завтрашнего утра, с самого рассвета?

– Выходит, так, – сказал Нед. – Теперь уже всем поздновато попасться на этом деле. Но у вас котелок варит. Здорово варит. Так что теперь скажите вы мне. – Она смотрела на него; на этот раз она дважды перевела дух; потом, так и не отведя от него глаз, сказала мисс Корри:

– Тот тормозной кондуктор…

– Какой тормозной кондуктор? – спросила мисс Корри.

– Ты знаешь, о ком я говорю. У которого мамашин дядя, или двоюродный брат, или кто он там…

– Он не тормозной кондуктор, – сказала мисс Корри. – Он сигнальный кондуктор. На экспрессе Мемфис – Нью-Йорк. А форма у него, правда, как у тормозного…

– Неважно, – сказала мисс Реба. – Пусть будет сигнальный… – Теперь она обращалась к Буну. – Корри с ним… – она взглянула на Неда, – в отношениях. Пожалуй, мне это твое словечко даже нравится. Какой-то там дядя его мамаши что-то вроде вице-президента той железной дороги, которая проходит через Паршем…

– Его дядя начальник железнодорожного участка, – сказала мисс Корри.

– Начальник железнодорожного участка, – повторила мисс Реба. – То есть он начальствует, когда не околачивается на скачках здесь или в другом каком городе этого участка, а племянничек тем временем делает служебную карьеру, лезет в гору с самого низа на самый верх, и в рот ему уже положена серебряная ложка, и условие при этом одно – чтобы он не слишком сильно ее кусал и не привлекал к себе внимания. Понятно, что я хочу сказать?

– Багажный вагон, – сказал Бун.

– Вот именно, – сказала мисс Реба. – Тогда к завтрашнему дню они уже будут в Паршеме, и с глаз долой.

– За багажный вагон тоже надо платить, – сказал Бун. – И еще надо где-то таиться до скачек и потом еще поставить полторы сотни монет на скачках. А у меня всего-навсего не то пятнадцать, не то двадцать долларов. – Он встал. – Иди, отвяжи лошадь, – сказал он Неду. – Где, говоришь, живет тот тип, которому ты отдал машину?

– Сядь, – сказала мисс Реба. – Господи Иисусе, в Джефферсоне вас ждет такая веселенькая встреча, а ты еще медяки в кармане считаешь. – Она посмотрела на Неда. – Как, говоришь, тебя звать?

Нед повторил свое имя.

– Вы хотели узнать насчет мула. Спросите Буна Xoгганбека.

– Ты бы хоть заставил его мистером тебя называть, – сказала она Буну.

– А я всегда мистером и величаю, – сказал Нед. – Мистер Бун Хогганбек. Спросите у него насчет мула.

Она повернулась к мисс Корри:

– Сэм сегодня в городе?

– Да, – сказала мисс Корри.

– Можешь ты сейчас разыскать его?

– Да, – сказала мисс Корри.

Мисс Реба повернулась к Буну.

– Иди-ка ты отсюда. Погуляй часок-другой. Или загляни через улицу к Берди Уотс, если приспичит. Только, Христа ради, не наклюкайся. Откуда, по-твоему, Корри берет деньги на еду и жилье, пока ты там в своем дерьмовом миссипском болоте крадешь автомобили и младенцев? Из воздуха?

– Никуда я не пойду, – сказал Бун. – Ну, чего стоишь, стервец? – сказал он Неду. – Иди, отвязывай лошадь.

– Мне не обязательно его принимать, – сказала мисс Корри. – Могу просто позвонить по телефону. – Сказала не то чтобы самодовольно или жеманно – нет, безмятежно. Для самодовольства, для жеманства она была слишком большая, ее было слишком много. Но ровно столько, сколько требуется для безмятежности.

– Ты уверена? – спросила мисс Реба.

– Да, – сказала мисс Корри.

– Тогда звони, – сказала мисс Реба.

– Иди сюда, – сказал Бун. Мисс Корри остановилась. – Говорю, иди сюда, – повторил Бун. Она сделала несколько шагов, но так, чтобы ему было не дотянуться; тут я заметил, что она даже не смотрит на Буна, смотрит только на меня. Может, поэтому Бун, по-прежнему сидя, смог все-таки ухватить ее за руку прежде, чем она успела увернуться, и начал тянуть к себе, а она противилась ему, хотя и с опозданием, как и подобает такой крупной девушке, и при этом по-прежнему не сводила с меня глаз.

– Пусти, – сказала она. – Мне надо позвонить по телефону.

– Успеешь, – сказал Бун. – У нас еще куча времени, – и продолжал тянуть ее к себе.

И тогда, с тем наигранным безразличием, с тем отчаянным старанием напустить на себя бесстрашный и одновременно миролюбивый вид, с каким мы, к примеру, подкидываем на ладони яблоко и протягиваем его (или любой предмет, могущий на секунду отвлечь от нас внимание) быку, который, как мы внезапно обнаружили, оказался по одну сторону забора с нами, она быстрым движением наклонилась к Буну и поцеловала, клюнула его в макушку, в то же время стараясь вырваться от него. Но тоже с опозданием, потому что он на мгновенье отпустил ее, но тут же, на глазах у нас у всех, схватил за ягодицу, и она отклонилась от него и снова взглянула на меня, и в глазах у нее было что-то безнадежное, умоляющее – стыд, горе, уж не знаю что, – между тем как кровь медленно заливала ее крупное девичье лицо, которое вовсе не было некрасивым, разве что на первый взгляд. Но длилось это не больше секунды: потом она снова стала настоящей леди. Она и вырывалась, как настоящая леди. Просто была слишком большая, чтобы даже такой большой и сильный мужчина, как Бун, мог удержать ее одной рукой за одну ягодицу; через секунду она освободилась.

– И тебе не стыдно? – сказала она.

– До того невтерпеж, что не можешь подождать, пока она по телефону поговорит? – сказала мисс Реба Буну. – Если уж ты так трясешься над ее целомудрием, какого черта не устроишь Корри на такое место, чтобы она и целомудрие сохраняла, и с голоду не подохла? – Потом мисс Корри: – Иди, звони скорей. Уже девять часов.

Уже слишком поздно для всего, что нам еще предстояло сделать. Дом начал оживать – ходуном ходить, как вы говорите сегодня. Но пристойно, без особого рева – музыкального или просто застольного; дух мистера Бинфорда все еще властвовал там, все еще осенял гроты с прекраснозадыми нимфами, потому что только две их обитательницы знали, что он ушел, а посетители еще не успели его хватиться; мы слышали звонки, и невнятный голос Минни, открывавшей двери, и даже шаги нимф, спускавшихся по лестнице, и, пока мисс Корри, нажав на ручку, отворяла дверь, и выходила, и снова ее затворяла, – слышали звон стаканов, равномерно прерываемый басовым гудением гостей и сопранным взвизгом хозяек. Потом Минни вернулась: очевидно, впускать клиентов должна была теперь та леди, которая окажется незанятой.

Так что, как видишь, ребенок и впрямь «родитель взрослого мужчины» [24], да и взрослой женщины тоже. Там, в Джефферсоне, мне представлялось, будто я только из-за моей невинности, моего нежного возраста оказался таким жалким противником умственной порчи, Не-Добродетели, что даже этого наименования был недостоин. И все-таки сражение длилось целых три часа, – с той минуты, как я узнал о смерти дедушки Лессепа, и до той, когда поезд двинулся и я понял, что Бун по крайней мере четыре дня будет полновластным владельцем ключа от дедова автомобиля. Но тут передо мной были мисс Реба и мисс Корри, противницы если и не умудренные, то во всяком случав уже закаленные опытом постоянной, ежедневной борьбы с He-Добродетелью (или Добродетелью) и с ее хитроумными кознями, и вот они уже были ею ограблены, разорены, хотя еще полчаса назад не знали о существовании Неда, и тем паче – коня. И в довершение вдруг возник совершенно чужой человек, которого мисс Корри, только что вышедшая из комнаты, с таким спокойствием собиралась завоевать с помощью одного лишь телефонного звонка.

С ее ухода прошло минуты две. Минни взяла лампу и вышла в дверь, ведущую на заднее крыльцо; я заметил, что исчез и Нед.

– Минни, – сказала мисс Реба, обращаясь к двери. – От курицы что-нибудь?…

– Угу, – сказала Минни. – Я уже подала. Он как раз взялся за нее. – Нед что-то сказал. Его слова мы не расслышали, зато расслышали Миннины: – Ну, если для аппетита тебе требуюсь я, пожалуй, до утра с голоду помрешь. – Его ответа мы не расслышали. Мисс Корри ушла уже минуты четыре назад. Бун вскочил.

– Пропади оно все пропадом! – сказал он.

– К телефону ревнуешь? – спросила мисс Реба. – Что он может с ней сделать через эту сволочную гуттаперчевую трубку? – Но тут мы услышали Минни: короткий звонкий шлепок, потом ее шаги. Она вошла в кухню, немного задыхаясь, но не слишком. – Что там стряслось? – спросила мисс Реба.

– Ничего не стряслось, – сказала Минни. – Он как все. Хочет и того и этого, а где у него больше чешется – сам не знает.

– Дай ему бутылку пива. Если не боишься вернуться к нему.

– А чего мне бояться? – сказала Минни. – В нем естество бесится – подумаешь, невидаль. Ну, посильней, чем у других. Я уже привыкла. Все они такие: как начнет естество беситься, так никому прохода нет, пока не задрыхнут.

– Еще бы не привыкла, – сказал Бун. – Это все зуб. Чертовы бабы: ни за что не оставят человека в покое.

– Что это значит? – спросила мисс Реба.

– Будто вы не знаете, что это значит, – сказал Бун. – Нет на вас угомону: ненасытные вы. Нет чтобы мужчину пожалеть, это дерьмо несчастное. Вы только посмотрите на нее: не угомонилась, пока не насобирала, не наскребла на золотой зуб, не на какой-нибудь, а на золотой, и сунула его себе в пасть, только чтобы свести с ума разнесчастного олуха, деревенского черномазого…

– …или потратила пять минут на телефонный разговор и свела с ума разнесчастного олуха, деревенского ублюдка, который никому ничего худого не сделал, только украл чужой автомобиль, а теперь еще и лошадь. Всякого навидалась, но чтобы человеку так надо было жениться, как тебе, такого еще не видела.

– Еще как надо, – сказала Минни с порога. – Сразу дурь слетит. Сама два раза пробовала и такая ученая стала… – И тут вернулась мисс Корри.

– Все в порядке, – сказала она, безмятежная, а если и некрасивая, то лишь наподобие большой фарфоровой лампы с зажженным фитилем. – Он тоже придет. Поможет нам. Он…

– Не мне, – сказал Бун. – Мне помощь сукина сына не требуется.

– Тогда убирайся, – сказала мисс Реба. – Иди туда, откуда пришел. Вот только как ты уйдешь обратно к себе в Миссипи? Пешочком? Или на коняге? Ну, ладно. Чем стоять, пока мы будем его дожидаться, лучше сядь. Расскажи, – сказала она мисс Корри.

Ты понимаешь? – Он не тормозной кондуктор. Он сигнальный кондуктор. Но в такой же форме, как у тормозного. Он поможет нам. – Все на свете любят влюбленных, так, если не ошибаюсь, говорит Шекспир [25], – а кто глубже заглянул в человеческое сердце? Жаль только, что он не водил знакомства с лошадьми, не то обязательно добавил бы: и, судя по всему, не меньше любят краденых скакунов. Мисс Корри рассказывала, и теперь в кухне был и Отис, хотя я не заметил, как он вошел, и что-то в нем было неладное, но не из-за этого я увидел его в самую, можно сказать, последнюю минуту.

– Нам надо купить хотя бы один билет до Пассема…

– До Паршема, – сказала мисс Реба.

– Неважно, – сказала мисс Корри. -…чтобы сдать лошадь в багаж. Ну, как сдают сундук. Сэм принесет билет и багажную квитанцию. Но беспокоиться нечего: на запасном пути будет стоять пустой багажный вагон – Сэм скажет где, так что нам останется только загнать ее туда' и, Сэм сказал, отгородить досками в углу, чтобы она не выпала; Сэм приготовит и доски и гвозди, и он говорит – большего за такое короткое время сделать не сможет, потому что рассказать обо всем дядюшке опасно – как бы он не увязался за нами. И еще Сэм говорит, единственное, что опасно, – это вести лошадь отсюда на станцию. Он говорит, нельзя, чтобы… – Она поглядела на Неда и запнулась.

– Нед Уильям Маккаслин Джефферсон Миссипи, – сказал Нед.

– …чтобы Нед так поздно ночью вел лошадь даже по переулкам: его сцапает первый же полицейский. Поэтому он – Сэм – принесет попону и наденет форму, и отведем лошадь на станцию мы втроем – он, Бун и я, – и никто не обратит на нас внимания. Да, вот еще: пассажирский поезд…

– Иисусе Христе! – сказала мисс Реба. – Потаскуха, железнодорожный кондуктор и миссипская болотная крыса величиной с водяную цистерну поведут в воскресную полночь через весь Мемфис рысака и никто не обратит на них внимания!

– Перестаньте!

– Что перестать?

– Сами знаете. Говорить такие слова, когда здесь…

– А! – сказала мисс Реба. – Ну, знаешь, если бы он вместе с Буном приехал сюда, можно сказать, с дружеским визитом, тогда мы могли бы и поберечь его ушки. Но раз он вместе со своими дружками крадет автомобили и лошадей и устраивает из моего заведения свою штаб-квартиру, пусть терпит, как все прочие. Ты начала насчет пассажирского поезда?…

– Да. Вагон прицепят к пассажирскому, который отправляется в Вашингтон в четыре часа дня, и на рассвете мы уже будем в Пассеме.

– В Паршеме, черт тебя дери, – сказала мисс Реба. – Мы?

– А вы разве не поедете? – спросила мисс Корри.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Так мы и сделали. Но прежде надо было показать лошадь Сэму. Сэм вошел через черный ход, через кухню, в руках он держал попону. Он был в железнодорожной форме. Почти такой же великан, как Бун.

Так что мы – опять-таки всей компанией – еще раз сгрудились на заднем дворе, лампу на этот раз держал Нед, причем освещал не столько лошадь, сколько Сэмову куртку, и жилет с медными пуговицами, и фуражку с золотыми буквами по околышу. Честно говоря, я боялся, что Нед подымет шум, если Сэм поведет лошадь, но я ошибся.

– Кто? Я? – сказал Нед. – С какой стати? Лучше и быть не может. Ежели выбирать, кому для нас лошадь в Пассем вести – ему или полисмену, так я его выберу.

Нет, когда речь шла о Сэме, шума следовало ожидать только от Буна. Сэм оглядел лошадь.

– Подходящий конь, – сказал Сэм. – По мне, чертовски подходящий конь.

– Да ну! – сказал Бун. – А на нем ведь ни свистка, ни звонка, головного фонаря – и того нет. Как это ты вообще догадался, что это такое?

– Что ты этим хочешь сказать? – спросил Сэм.

– Ничего, – ответил Бун. – Только то, что сказал. Твое дело – железный конь. Так, может, ты лучше потопаешь на вокзал, а нас не будешь дожидаться?

– Ах ты, ублю… – сказала мисс Реба. Потом начала сначала: – Не видишь, что ли, – человек тебе помочь хочет. Из кожи вон лезет, чтобы первая скотина, которая тебя встретит дома, не был шериф? А мог бы послать куда-нибудь подальше вместе с твоей дерьмовой лошадью. Извинись.

– Ладно, – сказал Бун. – Считайте, что я ничего не говорил.

– Это называется извиниться? – сказала мисс Реба.

– А чего вы от меня хотите? – сказал Бун. – Чтобы я нагнулся и подставил ему…

– Замолчи! Сейчас же! – сказала мисс Корри.

– А от тебя тоже помощи мало, – сказал Бун. – Ты уже нас с мисс Ребой до того довела, что мы за один день все нормальные слова перезабудем.

– Что верно, то верно, – сказала мисс Реба. – Этот твой из Арканзаса тоже был хороший подарочек, одну руку запускает в ледник за пивом, а другой, стоит отвернуться, хватает все, что плохо лежит. А теперь Буну Хогганбеку приспичило еще и своего привезти, из-за которого я и вовсе рот боюсь раскрыть.

– Ничего он не хватает, – сказала мисс Корри. – Отис ничего без спроса не берет. Правда, Отис?

– Вот-вот, – сказала мисс Реба. – Его спроси. Ему. лучше знать.

– Леди, леди, леди, – сказал Сэм. – Везем мы коня сегодня в Паршем или нет?

Так что мы наконец тронулись в путь. Но мисс Корри все посматривала на нас с Отисом.

– Им давно спать пора, – сказала она.

– Вот именно, – сказала мисс Реба. – Где-нибудь в Арканзасе, или в ихнем Миссисипи, или еще подальше, будь моя воля. Но теперь поздно говорить. Одного без другого спать не пошлешь, а Бунов – тот как-никак имеет к лошади отношение. – Но в последнюю минуту мисс Реба все-таки осталась дома. Без нее и без Минни заведение обойтись не могло. И в самом деле, дом уже ходуном ходил, хотя пока еще в границах благопристойности, с соблюдением воскресного этикета: затихающая волна субботнего вечера взметнулась в последнем пенистом всплеске перед тем, как перейти в однообразно-будничную гладь поденщины ради куска хлеба и крова.

Нед с Буном накинули на коня попону. Затем мы – Нед, Отис и я – направились к вокзалу и все время шли по тротуару, глядя, как Бун и Сэм ведут коня посредине мостовой, в своем не скажу мирном, но замиренном двоемужнем единении, и мисс Корри идет между ними, как в воскресной вечерней тишине Второй и Третьей улицы они переходят от фонаря к фонарю. Уже было начало одиннадцатого, редкие окна светились, и то лишь в пансионах (теперь-то я уже стал опытным, искушенным, не знатоком, конечно, но, во всяком случае, сведущим, я уже узнавал дома, подобные дому мисс Ребы, когда они мне попадались). В барах, однако, было темно. То есть не то что я мог распознать бар, до таких высот я еще не вознесся, а просто нам – Отису и мне – сообщил Нед, что это бары и они закрыты. Я-то понятия не имел – должны они быть сейчас открыты или закрыты. Сам понимаешь, я пробыл в Мемфисе (или на Катальпа-стрит) меньше шести часов, и ни мамы, ни отца не было рядом, чтобы наставлять меня; но я делал неплохие успехи.

– Это у них называется постный закон, – сказал Нед.

– Что значит «постный закон» [26]? – спросил я.

– Кто его знает, – сказал Нед. – Разве что люди порастрясли все денежки в субботний вечер, в карманах у них пост, и теперь ради них не стоит и керосин жечь.

– Так это в барах так, – сказал Отис. – От этого урону никому нет. Не продадут в воскресенье – спрячут, а потом продадут в понедельник кому угодно, может, тем же желающим. А вот с глиномеской другой разговор. Продадут товар сегодня, а назавтра верти снова-здорово, тот же товар продают. У баб не убывает. Попробовали бы на глиномеску постный закон напустить – небось полиция живо вступилась бы.

– Что такое глиномеска? – спросил я.

– Больно много вы знаете, – сказал Нед Отису. – Недаром в Арканзасе вам тесно. Ежели и остальные парнишки у вас столько же знают, то на двадцать первом году они и в Техасе не поместятся.

– Г…, – сказал Отис.

– Что такое глиномеска? – спросил я.

– Ты лучше соображай, как бы коню корму намесить, – сказал мне Нед, повышая голос. – Чтобы задобрить его и до Пассема довезти, уж не говоря – первым делом в вагон впихнуть. Вон там кондуктор идет, он железной дорогой как своей распоряжается, пошвыривает вагоны туда-сюда, даже ручек из карманов не вынет – намекал ему кто-нибудь насчет корма? А может, он даже заодно ведро с мыльной водой раздобудет, и не мешало бы вашей тетушке, – теперь он обращался к Отису, – завести вас за угол да прополоскать вам как следует рот.

– Г…, – сказал Отис.

– А может, еще и первую попавшую палку в ход пустить, – сказал Нед.

– Г…, – повторил Отис. И тут перед нами появился полисмен. Вернее, Отис заприметил полисмена еще раньше, чем тот – лошадь. – Обалдеть, – сказал Отис. Полисмен знал мисс Корри. Сэма он, видно, тоже знал.

– Куда это вы ее ведете? – спросил он. – Украли, что ли?

– Взаймы взяли, – сказал Сэм. Они даже не замедлили шага. – Мы на воскресное моление ездили, а теперь лошадь отдавать ведем.

И мы пошли дальше. Отис снова сказал «обалдеть».

– Первый раз такое вижу, – сказал он. – Чтобы с полисменом поговорили и ничего ему не дали. У Минни и мисс Ребы – у них всегда для полисмена готова бутылка пива еще прежде, чем он на порог ступит, хотя мисс Реба и честит его до прихода и честит после ухода. Еще когда я здесь прошлым летом жил, я заприметил: всякий раз, как придешь на Корт-сквер, где итальяшка фруктами и земляными орехами торгует, полисмен тут как тут, и всякий раз у него рука сама берет яблоко или горсть орехов. – Отис почти бегом бежал, чтобы не отстать от нас – настолько он был ниже меня. То есть до тех пор, пока ему не приходилось бежать, чтобы не отстать от других, незаметно было, насколько он ниже. Что-то с ним было неладно. О себе, например, обычно думаешь так На следующий год я еще подрасту потому что подрастать естественно, более того – неизбежно, и неважно даже, что ты не можешь представить себе, как будешь выглядеть потом, каким станешь. И с другими детьми то же самое – хотят не хотят, а все равно растут. Но у Отиса был такой вид, будто он уже добрых три года назад так вырос, как другие только через год вырастут, а потом опять стал уменьшаться. Он продолжал говорить: – Так что я тогда решил, что единственно стоящее дело – пойти в полисмены. Но у меня это скоро прошло. Слишком ограничено.

– Чем ограничено? – спросил Нед.

– Пивом, яблоками и орехами, – сказал Отис. – Кому это нужно – тратить время на пиво, и яблоки, и земляные орехи? – Он три раза повторил «обалдеть». – А в этом городе водятся барашки.

– Барашки? – переспросил Нед. – Ясно, водятся. Чем Мемфис хуже других? Ему тоже и барашки и мулы нужны.

– Барашки, – повторил Отис. – Бабки. Наличные. Как подумаю, сколько я времени задаром профукал в Арканзасе, пока про Мемфис не услыхал!… А зуб? Сколько, по-вашему, он стоит сам по себе, если бы, скажем, Минни заявилась в банк, и вынула его, и положила на прилавок, и сказала: «Разменяйте мелкой монетой»?

– Н-да, – сказал Нед. – Знавал я в Джефферсоне одного парнишку вроде вас, у него тоже на уме одни деньги были. Знаете, где он теперь?

– Если не дурак, то здесь, в Мемфисе, – ответил Отис.

– Нет, так далеко он не добрался, – сказал Нед. – Добрался только до Парчменской тюрьмы. При вашей скорости хода вы тоже там кончите.

– Но еще не завтра, – сказал Отис. – И, может, даже не послезавтра. Ведь это же обалдеть, тут даже дерьмовый полисмен не может по улице пройти, чтоб ему не всучили бутылку пива, или яблоке, или горсть орехов, а он еще и попросить не успел. А те восемьдесят пять центов, которые мне дали вчера вечером за то, что я крутил им пипанолу, а этот сукин кот у меня сегодня отобрал? Подумать только – я же мог крутить им пипанолу за здорово живешь, хорошо – случайно подслушал, что они собираются заплатить. А вышел бы на минутку за дверь – и прозевал 'бы. А не случись под рукой меня, они бы кликнули любого, кого угодно с улицы. Понимаешь, про что я? Как задумаешься, так хочется отступиться, все бросить.

– Что бросить? – спросил Нед. – Ради чего бросить?

– Просто все бросить, – ответил Отис. – Когда подумаю – сколько годов я проторчал на нашей дерьмовой арканзасской ферме, когда до Мемфиса рукой подать, только реку переехать, а я этого не знал! И ведь мог узнать про это, когда мне было четыре, ну, пять лет, а я до прошлого года не знал! Нет, иногда хочется отступиться, все бросить. Но, наверно, не брошу, я еще свое наверстаю. Сколько ваша компания думает зашибить на коне?

– А вы над конем голову не ломайте, – сказал Нед. – Вы лучше подумайте, как назад до ночлега добраться и в постель лечь. – Он даже приостановился, вполоборота к Отису. – Дорогу назад знаете?

– А там поживиться нечем, – сказал Отис. – Я уже пробовал. Уж очень они настороже. Не то что в Арканзасе, когда тетя Корри жила у тетушки Фитти, – там у меня был устроен глазок. Раз вы обменяли на него машину, значит, рассчитываете не меньше как две сотни… – На этот раз Нед обернулся полностью. Отис увернулся, отскочил в сторону, выругался, обозвал Неда черномазым, – а я твердо знал, меня научили отец и дед, должно быть, еще до того, как я начал себя помнить, потому что не помню, с каких пор я это знал: джентльмен не должен никогда никого оскорблять, насмехаться над чьей-нибудь расой или религией.

– Пойдемте, – сказал я. – Они уже далеко ушли. – И в самом деле: они ушли уже на два квартала вперед и как раз заворачивали за угол; мы побежали, затрусили рысцой, в том числе и Нед, чтобы их нагнать, и в самый раз – перед нами был вокзал, Сэм беседовал с каким-то человеком в замасленном комбинезоне с фонарем в руках – должно быть, стрелочником, во всяком случае, с кем-то с железной дороги.

– Понятно, что я имел в виду? – сказал Нед. – Как ты думаешь – стала бы полиция высылать человека с фонарем посветить нам?

А ты понимаешь, что я имею в виду (это насчет украденного скакуна): те, что служат Добродетели, работают на свой страх и риск, в одиночку, в ледяном вакууме скрытого осуждения; но посвяти они себя He-Добродетели – и отбою не будет от охотников помочь. Сэм уговаривал мисс Корри обождать внутри вокзала вместе со мной и Отисом, пока они с Буном и Недом разыщут наш товарный вагон и погрузят туда коня, и даже вполне добровольно предлагал оставить нам Буна, то есть оставить нас под охраной его роста, возраста и пола, тем доказав, что по крайней мере Сэмова половина двоемужней игры вничью настроена мирно и доверчиво. Но мисс Корри от лица нас троих отвергла это предложение. Поэтому мы вслед за фонарем свернули в сторону, прошли через ворота и очутились в лабиринте товарных платформ и путей; тут уже Неду самому пришлось стать во главе шествия, и взять повод, и успокоить коня, так что мы опять смогли двинуться дальше в облаке горячих аммиачных конских испарений (ты-то не знаешь, как пахнет испуганная лошадь, ведь не знаешь?), под ровное бормотанье Неда, уговаривавшего коня; и то и другое – бормотанье и запах – сгустились, уплотнились, сконцентрировались в полумраке между неосвещенными товарными и пассажирскими вагонами, между зелеными и рубиновыми глазами стрелок; дальше, пока не оставили позади пассажирский участок и не оказались на засыпанной шлаком дорожке, бегущей вдоль подъездного пути, который вел к большому темному складу с погрузочной платформой перед ним. Тут стоял и наш вагон, а между ним ж концом платформы оставалось добрых двадцать пять футов освещенного луной пространства (да, это так, мы шли теперь при лунном свете. Тут не было уличных и станционных огней, и мы, то есть я, видели теперь луну), его нелегко было перескочить даже скаковой лошади, а уж что говорить о рысаке-трехлетке, у которого (по словам Неда) и с простой-то рысью не ладилось. Сэм вполголоса обругал всех служащих железной дороги: стрелочников, рабочих из депо, кассиров, словом, всех без разбору.

– Пойду схожу за козой, – сказал человек с фонарем.

– А на что нам коза? – сказал Нед. – Хоть бы и самая прыгучая. Нам надо либо платформу подвинуть, либо вагон.

– У нас так маневровый паровозик называют, – пояснил Сэм. – Не ходи, – сказал он человеку с фонарем. – Я этого ждал. Ведь что значит для паровозной бригады ошибиться на каких-нибудь двадцать пять футов? Ровным

счетом ничего. Потому я и просил тебя взять с собой ключ от будки. Достань ломы. Может, мистер Бун не откажется тебе помочь.

– А почему тебе самому не пойти? – сказал Бун. – железная дорога твоя, а не моя, я здесь чужой.

– А почему тебе не отвести домой мальчиков и не уложить спать, если ты с чужими такой застенчивый? – сказала Корри.

– А почему тебе самой их не отвести? – спросил Бун. – Твой дружок уже раз объяснил, что тебе тут нечего делать.

– Я сама пойду с ним за ломами, – сказала мисс Корри Сэму. – Приглядишь за мальчишками?

– Ладно, ладно, – сказал Бун. – Ради Христа, начнем мы когда-нибудь? Через четыре или там пять часов подойдет поезд, а мы всё будем ждать, кто кого переспорит. Где твоя будка, браток? – Бун и человек с фонарем ушли, и нам осталось только лунное освещение. От коня уже почти не пахло, он стоял и терся мордой о Недов сюртук, точно комнатный. А Сэм думал про то, про что думал и я с той самой минуты, как завидел платформу.

– Если обойти склад, там есть сходни, – сказал он. – Он когда-нибудь ступал по сходням? Свел бы ты его, показал их ему. Вот подгоним вагон к платформе, тогда и поможем тебе, втащим его наверх хоть на руках, коли понадобится.

– Да вы не тревожьтесь за нас, – сказал Нед. – Ваше дело поставить вагон так, чтобы нам с конем не сигать через десятифутовую канаву. Этому коню не меньше вас охота вон из Мемфиса.

Я все боялся – а вдруг Сэм скажет: «Может, и мальчугана с собой прихватишь?» Потому что я мечтал посмотреть, как будут сдвигать вагон. Я не верил, что это возможно. Но мы продолжали ждать. Ждать пришлось недолго; Бун и тот, с фонарем, принесли два лома, по меньшей мере восьми футов длиной, и я увидел (мисс Корри с Отисом тоже), как они принялись за дело. Человек поставил фонарь, залез по лесенке на крышу вагона и отпустил тормоз, а Сэм с Буном всунули концы ломов под задние колеса и стали короткими рывками, будто качая насос, пихать и толкать, и я все еще не верил, что это возможно; и вот тогда вагон, который высился перед нами, черный и массивный в свете луны, сплошной и прямоугольный, как черная стена, окаймленная узенькой рамкой лунного света, в одна длинная фигурка наверху дергалась у тормозного колеса, а две фигурки поменьше, внизу, пригибаясь, припадая, подпихивали сверкающие, как серебряные копья, ломы под задние колеса, вагон, такой громоздкий и такой устойчивый, что сперва показалось, будто не он движется вперед, а словно бы Бун и Сэм, разыгрывая пантомиму преувеличенного почтения, бесконечно малыми рывками отодвигаются назад, прочь от тяжелой неподвижной массы, как от перекрещенной лунными тенями, рельефной, словно в панораме, земли, этот вагон стал так чувствительно-послушен в своей приобретенной инерции Движения, что Сэм и Бун бросили ломы, и Бун уже один принялся легонько нажимать на него руками, легонько, словно на детскую коляску, и толкал вдоль платформы, пока наконец не дотолкал до места, и Сэм наконец сказал «Будет», и человек на крыше опять закрутил тормозное колесо. Теперь нам оставалось только переправить коня. Что было равносильно тому, чтобы сказать: «Ну, вот мы и на Аляске, теперь нам осталось только найти золотую жилу». Мы обошли склад кругом. Там с платформы спускались доски, скрепленные поперечинами. Но платформу строили как раз такой высоты, чтобы выгружать и нагружать с нее подводы, и поэтому сходни были всего лишь наклонной дорожкой для ручных тележек и тачек, достаточно крепкой, но не более пяти футов в ширину и без перил. Нед разговаривал с конем.

– Он их повидал, – сказал он. – Понимает, что мы хотим, чтобы он взобрался по ним, но покамест не решил, хочет ли сам. Хорошо бы мистер Мастак по товарным вагонам сделал нам еще одно одолжение – раздобыл хлыст.

– Так у тебя он есть, – сказал Бун. Он имел в виду меня – один из моих талантов, трюков. Я делал это языком, пользуясь ртом, горлом, гортанью как декой, звук получался необычайно резкий и громкий и, случалось, похожий на щелканье хлыста; мама под конец запретила мне производить его в пределах нашего двора, уже не говоря в пределах дома. А бабушка однажды с перепугу даже произнесла бранное слово. Но только однажды. С тех пор прошло около года, так что я, может, даже забыл, как это делается.

– Верно, – сказал Нед. – Он у нас есть. – Потом мне: – Принеси-ка длинный прут. В тех кустах наверняка найдется. – И в самом деле, поблизости рос куст бирючины; должно быть, это была чья-то частная лужайка, сад – до того, как их сменили прогресс, промышленность, коммерция, железные дороги. Я выломал прут и вернулся. Нед уже подвел коня ближе, головой к сходням. – А ну, мистер Бун и мистер Мастак, вы люди рослые, встаньте-ка с боков взамен воротных столбов. – Они встали, а сам Нед, уже на середине сходен, с поводом в руке, лицом к коню, уговаривал его: – Вот так, – сказал он. – Лезь по этой куриной жердочке прямиком к славе и к Пассему, штат Теннесси, прибудешь туда завтра на рассвете. – Он сошел на землю, завернул коня, деловито, быстро, обращаясь одновременно ко мне: – Прут он уже заметил, теперь заходи ему в хвост. Но его не тронь и не щелкай, пока не скажу, – Я зашел в хвост, и мы трое – Нед, конь и я – двинулись прочь от сходней, отошли, наверное, ярдов на двадцать, как вдруг, не замедляя хода, Нед завернул и крутанул коня, я завернул тоже, по-прежнему держась позади, и тут конь снова увидел ярдах в двадцати от себя край сходней между Буном и Сэмом. Завидев сходни, конь остановился. – Щелк, – сказал Нед. – Я щелкнул, и очень удачно, конь дернулся, а Нед уже пятился к сходням, чуточку быстрее. – Теперь, как я скажу «щелк», ты щелкни и сразу тронь его прутом. Не бей, просто дотронься, где у него хвост растет. – Нед уже прошел между Буном и Сэмом и стоял на сходнях. Конь явно обдумывал, как поступить: заартачиться, или шарахнуться вбок (вдобавок его затруднял выбор – кого сшибить: Буна или Сэма), или же просто вырваться из окружения, потоптав всех без разбору. Прямо видно было, в каком он затруднении, и, может быть, на это и рассчитывал Нед, – на разум, способный переваривать только одну мысль зараз, такой робкий и смятенный, что когда вторгается вторая, в голове получается полная каша. – Щелк, – сказал Нед. На этот раз я еще и тронул коня прутом, как велел Нед. Конь прянул, рванулся вперед, передние ноги очутились на середине сходней, одна задняя нога (с Буновой стороны) царапнула копытом край и соскользнула, но Бун, не дожидаясь команды Неда, схватил эту ногу обеими руками и водрузил на сходни, подперев коня, привалившись к нему всей тяжестью; конь застыл на месте, стоя всеми четырьмя ногами на сходнях и весь дрожа. – Теперь, – сказал Нед, – прижми прут поперек поджилок, пусть знает: сзади что-то есть, поддержит его, не даст сверзиться.

– Ты хочешь сказать – не даст ему попятиться, сойти на землю, – сказал Сэм. – Тут скорей лом понадобится. Сходи за ломом, Чарли.

– Правильно, – сказал Нед. – Мам лом сию минуту понадобится. Но покамест нам и прута хватит. В тебе весу маловато, – сказал он мне. – Отдай прут мистеру Буну и мистеру Мастаку. Жмите прут к поджилкам, будто это упор. – Они принялись жать, держа гибкий прут за концы – Теперь толкайте его вперед. Когда скажу «щелк», щелкай погромче, пускай думает, что и хлопнут его сильно. – Но мне даже не пришлось щелкать. Нед сказал коню: – Давай, милок, двинули в Пассем! – И конь шагнул вперед, Бун и Сэм за ним, нажимая на поджилки согнутым дугой прутом, и вот его передние ноги уже ступили на прочную платформу, потом заключительный рывок, отчаянный скребущий звук – и вот платформа прогрохотала, как будто конь прыгнул на дощатый мост.

– Когда надо будет загнать его в вагон, одним прутом да прищелкиванием не отделаешься, – сказал Сэм.

– А мы загоним его ломом, – сказал Нед. – Принесли его? – Лом был уже тут. – А ну, отворотите эту куриную жердочку, – сказал Нед.

– Постой, – сказал Сэм. – Зачем?

– А затем, что он перейдет по ней в вагон, – сказал Нед. – Он к ней привык. Уже знает – на том конце его не обидят, не напугают.

– Зато он с нутром вагона еще незнаком, запаха его не почуял, – сказал Сэм. – Вот что меня смущает. – Однако в Недовой идее был смысл. К тому же мы настолько далеко зашли, что остановиться теперь было немыслимо, даже если бы Нед велел, скажем, разобрать две стены склада, чтобы коню не пришлось огибать углы. Поэтому Бун и железнодорожник отворотили ломом сходни от платформы.

– Черт побери, – сказал Сэм. – А потише нельзя?

– А вы при нас на что? – сказал Нед. – Зря, что ли, вы в медных пуговицах ходите? Должен же от них быть хоть какой-нибудь прок. – Но чтобы втянуть сходни на платформу, и перетащить их, и перекинуть, как мост, с платформы в черную зияющую пасть вагона, понадобились все мы, включая мисс Корри. Затея Нед подвел коня, и я сразу понял, что имел в виду Сэм. Конь действительно был незнаком с запахом товарного вагона, зато, в отличие от нас, простых смертных, видел в темноте его нутро; помню, как я подумал Вот мы и сходни отодрали, и нам уже не суметь до света даже спустить его с платформы. Но ничего страшного не произошло. То есть не произошло ничего. То есть не понимаю даже, что произошло; никто из нас не понял. Нед подвел коня, чьи копыта гулко стучали но доскам, к сходням, которые превратились теперь в мост, и встал на мост в дверях вагона, уговаривая коня, легонько натягивая повод, пока наконец конь не поставил одну ногу на мост, – и уж не знаю, что я в тот момент подумал; секунду назад я считал, что во всем Мемфисе не хватит народу, чтобы втащить коня в этот чернеющий зев, в следующую секунду я стал ждать того же рывка, прыжка, что и в прошлый раз sa сходнях; но конь поднял ногу и опять поставил ее на платформу, и они с Недом уставились друг на друга, застыв, как в живых картинах. Я услышал, как Нед перевел дух.

– А ну-ка, отодвиньтесь все к стене, – сказал он. Мы отодвинулись. Не знаю уж, чего он такое «делая. Я только увидел, как, одной рукой держа повод, другой он погладил, потрепал коля но морде. Затем отступил, скрылся в вагоне, повод натянулся, из глубины вагона раздался голос: – Иди сюда, милок, бери.

– Будь я проклят, – сказал Сэм. Потому что это было все. Висячий мост тихонько проклацал, в пещерной черноте простучали копыта – и все. Мы внесли фонарь; в углу, где стояли конь с Недом, сверкнули холодным блеском лошадиные глаза и погасли.

– Где те доски и гвозди, про которые вы поминали? – спросил Нед Сэма. – Несите сюда вашу куриную жердочку. Вот вам уже и готовая стенка.

– Черт, – сказал Сэм. – Не пора ли остановиться?

– Когда люди придут сюда утром и хватятся целого товарного вагона, – сказал Нед, – им не до того будет, чтобы плакать по жердочке из курятника. – Так что все мы, включая мисс Корри, но опять-таки исключая Неда, перетащили похищенные сходни в вагон, и поставили набок, и держали все время, пока Бун и Сэм и железнодорожник (у Сэма и доски и гвозди были заготовлены) сколачивали стойло для коня в углу вагона: не успел Нед рта раскрыть с новым требованием, как Сэм извлек откуда-то ведро для воды, и кормушку для зерна, и даже охапку сена; мы все выстроились поодаль, под мирное и довольное похрупыванье коня. – Он уже чувствует себя все равно как в Пассеме, – сказал Нед.

– Для вашей компании, конечно, лучше, чтобы уже было послезавтра и он уже первым пришел к финишу, – сказал Сэм. – Который же это час? – И сам ответил: – Как раз перевалило за полночь. Можно и соснуть до четырех, до отхода поезда. – Теперь он обращался к Буну. – Вы с Недом небось захотите остаться тут с вашим конем, я затем и сена побольше прихватил. Так что ложитесь-ка спать, а я отведу Корри и мальчуганов домой, и мы все встретимся здесь в…

– Как бы не так, – сказал Бун не то что грубо, а неприязненно, угрюмо. – Твое дело быть здесь в четыре часа. Не проспишь, так, может, и встретимся. – Он обернулся к Корри. – Пошли.

– Собираешься оставить тут при хозяйской машине, то есть при хозяйском коне, то есть при этом коне, неважно, чей он там, одного этого цветного парня? – спросил Сэм,

– А что? – сказал Бун. – Этот конь теперь железной дороге принадлежит. Вот, пожалуйста, и багажная квитанция – доказать могу. Может, ты просто занял свою форму – на женщин и малолетних впечатление оказать, а ты вот сумей этой багажной квитанцией на твое начальство впечатление оказать, чтобы неприятностей не было.

– Бун! – сказала мисс Корри. – Ни с кем я не пойду домой! Люций, Отис, пойдемте.

– Да ладно, ладно, – сказал Сэм. – Мы всё забываем, ведь Буну пришлось трубить пять, а то и шесть месяцев на хлопковом поле или где там еще, чтобы хоть одну ночку на Катальпа-стрит заработать. Отправляйтесь все вместе. Увидимся у поезда.

– Даже спасибо не можешь сказать? – спросила мисс Корри у Буна.

– Почему же? – сказал Бун. – Только вот кому? Лошади?

– А хотя бы Неду, – сказал Сэм. Он повернулся к Неду. – Хочешь, останусь тут с тобой?

– Нам и вдвоем хорошо будет, – сказал Нед. – Ежели и вы тоже уйдете, так, может, нам и вовсе поспать удастся. Об одном жалею – не догадался я вовремя…

– Я догадался, – сказал Сэм. – Где другое ведро, Чарли?

Железнодорожник, стрелочник, или кто он там был, извлек ведро из того же угла вагона, где были свалены доски, и гвозди, и инструменты, и корм; в ведре оказался толстый ломоть хлеба с ветчиной, квартовая бутылка с вода и пинтовая бутылка виски. – Пожалуйста, – сказал Сэм. – Тут и на завтрак хватит.

– Вижу, – сказал Нед. – Как же вас звать, белый мистер, ежели не секрет?

– Сэм Колдуэлл, – ответил Сэм.

– Сэм Колдуэлл, – повторил Нед. – Сдается мне, для нашего лошадного дела лучше имени днем с фонарем не сыщешь. Еще немного – и мне, пожалуй, захочется век с вами не расставаться. От всего сердца премного вам благодарен.

– От всего сердца – на здоровье! – ответил Сэм.

После чего мы все распростились с Сэмом, и Недом, и Чарли (то есть все, кроме Буна и Отиса) и побрели домой к мисс Ребе. Улицы опустели и затихли. Истрепанный и замусоленный кончик недели Мемфис пускал на то, чтобы хоть немного отоспаться и отдохнуть перед тем, как встретить утро понедельника; мы тихонько шли мимо темных окон и стен, переходя от одного ненужного фонаря к другому, но в одном слабом еле теплящемся одиноком оконном огоньке я, благодаря моему недавнему прорезавшемуся инстинкту распутника, безошибочно признал конкурента заведения мисс Ребы; одинокий огонек, столь же тусклый, как и свет за занавесками у мисс Ребы, где к этому времени последние всплески кипучей жизни, должно быть, исчерпали себя; даже Минни, наверное, отправилась в постель, или домой, или куда там она удалялась на покой после их с мисс Ребой вечернего гимна своему ремеслу. Наверное так, потому что мисс Реба сама отперла нам входную дверь, от нее разило джином, и в ней самой было что-то схожее с джином – красивое, суровое и многоопытное. На ней было другое платье, очень открытое, кроме того, в те годы леди, женщины, не красились, так что тут я впервые увидел накрашенное лицо. И бриллиантов на ней еще прибавилось, таких же крупных и желтоватых, как и первые два. Нет, первые пять. Но и Минни тоже никуда не ушла. Она стояла в дверях мисс Ребиной комнаты, едва держась на ногах от усталости.

– Все уладили? – спросила мисс Реба, запирая за нами дверь.

– Да, – сказала мисс Корри. – Почему вы не ложитесь? Минни, заставь ее лечь.

– Ты бы мне это час назад посоветовала, – сказала Минни. – Хорошо, чтобы через два часа не пришлось того же советовать. Не было тебя тут прошлый раз, два года назад, а то бы не советовала.

– Пойдемте спать, – сказала мисс Корри. – Вот вернемся в среду из Пассема…

– Паршема, черт тебя побери, – сказала мисс Реба.

– Ладно, – сказала мисс Корри. – Вот вернемся в среду, и Минни разузнает, где он, и мы его найдем.

– Само собой, – сказала мисс Реба. – А если у меня хватит ума, то и закопаем в той же канаве вместе с его киркой и лопатой. Хочешь выпить? – спросила она Буна. – Минни у нас шибко ученая или республиканка стала или бога боится – ни за что больше не хочет выпить.

– Должен же кто-то в этом доме не пить, – сказала Минни. – Для этого республиканкой быть не надо. Всего только и надо – уходиться до смерти и хотеть спать.

– Всем надо спать, – сказала мисс Корри. – Поезд отходит в четыре, а сейчас уже больше часу. Пошли, пошли.

– Ну и ступайте, – сказала мисс Реба. – Кто вас, к черту, держит? – Мы стали подниматься по лестнице. Затем Отис и я поднялись еще выше; он знал дорогу: на чердак, где ничего, кроме сундуков, и ящиков, и тюфяка на полу вместо кровати, не было. У Отиса была ночная рубашка (на ней еще сохранились складки с тех пор, как ее, аккуратно сложенную, купила, должно быть, мисс Корри), но он, так же как и я, снял только штаны и башмаки, и выключил свет, и сразу улегся. На чердаке было одно оконце, но в него теперь глядела луна, и светила она так ярко, что я видел всю каморку. Что-то все-таки было в нем неладное. Я устал и, когда поднимался наверх, думал, что засну, не успев лечь, но я чувствовал, что лежит рядом существо и не просто сна у него ни в одном глазу, а как будто оно и не спало никогда в жизни и даже не знает, что такое спать. И вдруг со мной тоже случилось что-то неладное. Я еще не знал, что именно, только знал – что-то случилось, и я сию минуту узнаю – что, и мне станет противно; и вдруг мне захотелось не быть здесь, не быть в Мемфисе и никогда даже не слышать про Мемфис: мне захотелось быть дома. Отис снова сказал «обалдеть».

– Я насчет здешних барашков. Ими тут прямо в воздухе пахнет, – сказал он. – Несправедливо, что одни бабы могут зарабатывать глиномеской, а мужчинам – тем остается только пытаться урвать немножко, когда мимо носа плывет. – Опять он сказал то слово, значение которого я уже спрашивал дважды. Но сейчас я не спросил, не хотел; я лежал, вытянувшись, напряженный, и поперек наших ног лежал лунный квадрат окна, и я старался не слушать его, но волей-неволей слышал: -…одна из комнатенок прямо под нами, в деловую ночь вроде субботней их сквозь пол слышно. Но проку от этого никакого. Даже достань я сверло и бурав и просверли я в полу глазок, все равно ведь эта черномазая и мисс Реба не дадут мне никого сюда приводить, чтобы зашибить деньжат, а если я и исхитрюсь, так они, как пить дать, отберут их у меня, как отобрал сегодня этот сукин кот пипанольные денежки. А вот у нас дома, когда Би работала у тетушки Фитти… – он осекся. И некоторое время лежал совершенно тихо. Потом опять сказал «обалдеть».

– Би? – переспросил я. Но опоздал. То есть не то что опоздал. Просто я и сам уже догадался.

– Сколько тебе? – спросил он.

– Одиннадцать, – сказал я.

– На год, значит, меня старше, – сказал он. – Жалко, что ты надольше не останешься. Остался бы до той недели, мы бы с тобой сообразили насчет глазка.

– Для чего? – спросил я. Понимаешь, не мог не спросить. Потому что хотелось мне одного – домой. К маме. Потому что мы должны быть подготовлены к опыту, знанию, постижению, а не так, чтобы нас ни с того ни с сего хватили по голове дубиной в темноте, как делают бандиты, разбойники. Не забудь, мне было всего одиннадцать. Существуют на свете поступки, обстоятельства, ситуации, которых не должно быть, но они есть, и нам их не избежать, да мы и не захотели бы их избегнуть, даже если бы имели такую возможность, потому что они – тоже часть поступательного Движения, они означают – ты участвуешь в жизни, живешь. Но они должны открываться нам тактично, пристойно. Мне же приходилось узнавать слишком много сразу, слишком быстро и без всякой помощи; мне некуда было поместить эти знания, не было во мне еще подготовлено такого вместилища, гнезда, куда бы принять все это безболезненно, без мучений. Он лежал лицом кверху, как и я. Тело его было неподвижно, глаза тоже. Но я чувствовал, что он следит за мной.

– Не больно много ты знаешь, верно? – сказал он. – Откуда ты родом, я забыл?

– Из Миссипи, – сказал я.

– Г…, – сказал он. – Немудрено, что ты ни черта не знаешь.

– Ладно, – сказал я. – Би – это мисс Корри.

– О чем я только думаю, упускаю из рук деньги, будто сор какой, – сказал он. – Но, может, мы с тобой кое-что из этого выудим. Вот увидишь. Ее звать Эверби Коринтия, как бабку. Попробуй работать с таким имечком. Даже и для Киблита не слишком годилось, но одни там уже знали его и попривыкли, а другие так спешили, что им плевать было – есть у нее вообще имя или нет. А уж тем более не годилось для Мемфиса, для такого заведения, куда, говорят, каждая девка рвется, как только освободится место. Так что там-то, в Киблите, когда ее мамаша померла и тетушка Фитти взяла ее к себе и пустила в оборот, чуть только она подросла, имя ей не очень мешало. А после, когда она прослышала, насколько больше можно заработать в Мемфисе, и перебралась сюда, здесь про Эверби никто не знал, и она назвалась Корри. Так что всякий раз, как я у нее тут гощу, в прошлое лето, например, и сейчас, она дает мне пять центов в день, чтоб я не говорил про Эверби. Понимаешь? Вместо того чтобы проболтаться тебе, как дурак, мне бы надо пойти к ней и сказать: «Я стараюсь не проговориться за пять центов в день, но за десять центов старался бы вдвое лучше». Ну, ничего, не страшно, я ей завтра скажу, что ты теперь тоже знаешь, так, может, она нам обоим…

' – Кто это тетушка Фитти? – спросил я.

– Не знаю, – ответил он. – Все ее так звали. Может, и вправду нам родня, кто ее знает. Жила она одна на краю города, пока не взяла к себе Би после смерти ее мамаши, и как только Би подросла, а ждать этого пришлось недолго, – Би была дылдой еще до того, как ей стукнуло десять, или одиннадцать, или двенадцать, или когда она там начала…

– Что – начала? – спросил я. Понимаешь? Должен был спросить. Я не мог остановиться, я зашел уже слишком далеко, как и вчера в Джефферсоне, только вчера ли, а может, в прошлом году? В другую эпоху, в другой жизни, другой Люций Прист? – Что значит глиномеска?

Он объяснил мне, с некоторым презрением, но в основном с каким-то недоверчивым, даже благоговейным, почтительным изумлением.

– Я там устроил глазок в задней стене дома, где из доски сучок выпал, а сверху жестяную пластинку приладил, с которой только я умел управляться, пока тетушка Фитти перед домом получала деньги и караулила. Ребятам твоего роста приходилось становиться на ящик, и с них я брал по пять центов, но тетушка Фитти все-таки пронюхала, что я за погляд беру со взрослых мужчин десять центов, а они могли бы входить внутрь за пятьдесят, и она мне чуть глаза не выцарапала…

Поднявшись во весь рост, я ударил его, к большому его удивлению (и своему тоже), мне даже пришлось нагнуться и схватить его и рывком поднять, чтобы было удобнее. Я ничего не смыслил в боксе и мало что – в драке. Но я знал совершенно определенно, чего хочу: не просто отколотить его, а стереть с лица земли; на секунду я почувствовал угрызения совести из-за того, что он ниже меня ростом (откуда взялось это возрождение древнего благородно-спортивного духа Итона [27]?). Но не дольше секунды; я колошматил, молотил, пинал не только десятилетнего недоростка, но обоих – Отиса и сводницу: маленькое дьявольское отродье, осквернившее ее тайное тайных, и ведьму, поправшую ее невинность – общую плоть, которую надо избить и изничтожить, общую сеть нервов, которые надо истерзать и раздергать, и более того: не только этих двоих, но всех, кто участвовал в ее осквернении, не только сводников, но и бессердечных, подлых подростков, и жестоких бесстыдных мужчин, которые платили свои центы, чтобы любоваться ее беззащитным, никем не защищенным и не отомщенным унижением. Он шлепнулся на тюфяк, но тут же встал на четвереньки и начал рыться в штанах, брошенных на пол. Я не знал – зачем (мне было все равно), не понял даже, когда он поднял, взметнул руку вверх. Только потом я заметил раскрытый карманный нож в кулаке, но и тут мне было все равно; это нас как бы уравняло в росте, дало мне carte blanche [28]. Я вырвал у него нож. Сам не знаю – как, я не почувствовал боли; и когда я отбросил нож и снова ударил его, я решил, что кровь на его лице – его собственная кровь.

Наконец меня схватил в охапку, оторвал от пола Бун, а я вырывался и плакал. Бун был босой, в одних брюках. Мисс Корри тоже была тут, в кимоно, с распущенными волосами – они доходили ей до талии, даже ниже. Отис, прижавшись к стенке, не плакал, а скверно ругался, как тогда, с Недом.

– Что за чертовщина? – сказал Бун.

– Рука, – сказала мисс Корри. Она замолчала и сразу обернулась к Отису, потом снова заговорила: – Ступай в мою комнату, – сказала она. – Сейчас же. – Он ушел. Бун уложил меня на тюфяк. – Дай я посмотрю, – сказала Корри. – Тут только я понял, откуда взялась кровь – из глубокого пореза через всю ладонь по сгибу пальцев, – наверное, я сжал лезвие, когда Отис пытался его вырвать. Кровь все еще шла. Вернее, пошла, когда мисс Корри разжала мне пальцы.

– За каким чертом вы подрались? – спросил Бун.

– Ни за каким, – ответил я. Я отдернул руку.

– Не разжимай, пока не вернусь, – сказала мисс Корри. Она вышла и вернулась, неся таз с водой, и полотенце, и бутылку, и еще что-то, похожее на обрывок мужской рубахи. Она смыла кровь и откупорила бутылку. – Будет больно, – сказала она. Она оказалась права. Потом она оторвала от рубахи полосу и перевязала мне руку.

– Не хочет сказать – почему подрались, – сказал Бун. – Надеюсь хоть, он начал, а не ты, – он ведь ниже тебя вдвое, даром что старше на год. Не удивительно, что нож вытащил…

– Даже моложе, – сказал я. – Ему десять.

– А мне сказал – двенадцать, – сказал Бун. И тут наконец я понял, в чем была неладность Отиса.

– Двенадцать? – переспросила мисс Корри. – Да ему в тот понедельник пятнадцать будет. – Она глядела на меня. – Хочешь, я его?…

– Только не пускайте его сюда, – сказал я. – Я устал. Спать хочу.

– Об Отисе не думай, – сказала она. – Он утром уедет домой. В девять есть поезд. Я пошлю с ним на станцию Минни – пусть глаз с него не спускает, пока он не войдет в вагон, и даже когда войдет, пусть следит за ним через окно, пока поезд не тронется.

– Правильно, – сказал Бун. – И саквояж мой пускай прихватит – положит туда воспитание и манеры. Ведь ты его сюда, в мемфисский…

– Перестань, – сказала мисс Корри.

– …дом привезла за воспитанием и манерами. Может, он их даже получил. А то ведь сколько лет мог рыскать по всем арканзасским борделям и никого себе по росту не подобрать, в кого бы нож всадить…

– Замолчи! Замолчи! – сказала мисс Корри.

– Ладно, ладно, – сказал Бун. – Но должен же Люций узнать наконец, где он побывал, чтобы после хвастать. – Потом они погасили свет и оба ушли. Так я думал. Но свет опять зажегся, на этот раз Бун был один. – Может, все-таки скажешь, из-за чего каша заварилась? – спросил он.

– Ни из-за чего, – сказал я. Он постоял надо мной, посмотрел, громадный, голый по пояс, держа руку на выключателе.

– Одиннадцать лет, – сказал он, – и уже порезали в драке в публичном доме. – Он все смотрел на меня. – Хотел бы я тебя знать тридцать лет назад. Если б ты меня поучил, когда мне было одиннадцать, может, у меня сейчас тоже было бы больше мозгов в голове. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – ответил я. Оп погасил свет. Сколько-то времени я спал, но па этот раз появилась мисс Корри, она стояла на коленях возле тюфяка; я видел овал ее лица и волосы, пронизанные лунным светом. На этот раз плакала она – чересчур большая, чтобы плакать красиво, всего лишь – беззвучно.

– Я заставила его сказать, – проговорила она. – Ты дрался за меня. И раньше, бывало, мужчины, пьяные, дрались из-за меня, но ты первый дрался ради меня. Понимаешь, к этому я не привыкла. И теперь не знаю, что делать. Но одно сделать могу и сделаю. Я дам тебе обещание. Там, в Арканзасе, я сама была виновата. Но больше моей вины не будет.

Понимаешь? Приходится иногда узнавать слишком быстро; приходится делать прыжок в темноте, надеясь, что Нечто – Оно – Кто-то не даст оступиться. Так что, может быть, в конце концов, не только Бедность и Не-Доброде-тель заботятся о своих присных.

– Вы тогда были не виноваты, – сказал я.

– Нет, виновата. Можно ведь выбирать. Можно решать. Можно сказать «нет». Можно найти настоящую работу, работать. Но больше моей вины не будет. Хочу дать тебе такое обещание. И сдержу его, как ты сдержал свое, про которое говорил мистеру Бинфорду перед ужином. Но ты должен сказать, что берешь с меня обещание. Берешь?

– Ладно, – сказал я.

– Нет, ты должен сказать, что берешь. Вот такими словами сказать.

– Хорошо, – сказал я. – Беру обещание.

– А теперь попробуй опять заснуть, – сказала она. – Я принесла стул, посижу немного, и как раз пора будет подымать тебя и идти на вокзал.

– Вы тоже идите спать, – сказал я.

– Мне не спится, – сказала она. – Я просто посижу здесь. Ты засыпай. – На этот раз это опять был Бун. Лунный квадрат окна передвинулся, значит, я успел поспать; Бун говорил, и голос его изо всех сил старался изобразить шепот или хотя бы бормотанье, а сам он, по-прежнему голый по пояс, наклонялся над кухонным стулом, на котором сидела Эверби (то есть мисс Корри), и тянул ее сопротивляющуюся руку.

– Пошли. У нас всего час остался.

– Пусти. – Она тоже говорила шепотом. – Уже поздно. Пусти, Бун.

Затем опять его скрипучее бормотанье, все еще старающееся изобразить шепот:

– За каким чертом я, думаешь, такую даль перся, столько ждал, и работал, как проклятый, и деньги копил, и снова все только жди…

Затем лунное окошко передвинулось еще подальше, и где-то прокричал петух, я придавил во сне раненую руку, и она болела, потому я, наверное, и проснулся. Так что я не мог сказать – оставался он тут или уходил и снова вернулся: по-прежнему раздавались голоса, которые все еще старались изобразить шепот, но раз прокукарекал петух, значит, пора было вставать. И опять, да, она опять плакала.

– Не надо! Не надо! Оставь!

– Ладно, ладно. Но только на сегодня, а завтра, когда мы будем ночевать в Пассеме…

– Нет! H завтра нет! Я не могу! Не могу! Оставь! Ну, пожалуйста, Бун, пожалуйста!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Мы – Эверби, Бун и я – пришли на станцию загодя, во всяком случае, так нам казалось. И сразу увидели Неда – он поджидал нас у вокзала. На нем была чистая рубашка – то ли он купил новую, то ли упросил кого-то выстирать старую. Но почти сразу события стали развиваться в таком темпе, что мы только потом узнали – рубашку ему дал Сэм. Бун не успел рта раскрыть, как Нед сказал:

– Успокойся. Я тут все устраиваю, а мистер Сэм Громобоя стережет. Вагон на месте, уже к поезду прицеплен вон там, за вокзалом, так что дело за вами. Уж если мистер Сэм Колдуэлл заправляет железной дорогой, будьте покойны, все будет в лучшем виде. Мы уже коню и имя дали – Громобой. – Тут он увидел мою повязку и прямо взвился: – Что ты натворил?

– Порезался, – сказал я. – Пустяки.

– Здорово? – спросил он.

– Порядочно, – ответила Эверби. – Четыре пальца чуть не до кости. Ему нельзя шевелить рукой. – Нед и тут не стал терять время. Он только оглядел нас.

– А где тот? – спросил он.

– Какой тот? – спросил Бун.

– Вчерашний Свистун, – сказал Нед. – Недоросток, у которого только деньги па языке. Для этого коня две руки требуются. Кто, по-твоему, жокеем будет? Я, что ли, или, может, ты, при том что ты еще в два раза тяжелее меня? Я хотел Люция, но раз уж так получилось, рисковать нельзя, сойдет и тот, по весу он даже легче Люция, а что меньше ума, так зато подлости с избытком, чтобы на скачках играть, и жадности, чтобы выиграть стараться, а уж трусости и подавно, чтобы в седле держаться и не брякнуться. А нам только это и требуется. Где он?

– Укатил в Арканзас, – сказал Бун. – Сколько, по-твоему, ему лет?

– На сколько выглядит, столько и есть, – сказал Нед. – Годков пятнадцать, должно быть? Укатил в Арканзас, говоришь? Придется кому-нибудь поскорей смотаться туда за ним.

– Хорошо, – сказала Эверби. – Я привезу его в Паршем. На этот поезд мне уже не поспеть, так я останусь и привезу его следующим.

– О чем речь, – сказал Нед. – Это же поезд мистера Сэма. Вы передайте Свистуна мистеру Сэму, уж он с ним справится.

– Еще бы, – сказал Бун Эверби. – И ты на свободе сможешь целый час выламываться перед ним – «не надо, не надо!». Но он, наверно, поумнее меня, не станет тебя слушать. – Она только поглядела на него.

– Тогда ты сам поезжай и привези Отиса, а мы встретим тебя вечером в Паршеме, – сказал я. Теперь уже Бун поглядел на меня.

– Так, так, – сказал он. – Как это давеча мистер Бинфорд выразился? Никак в этой луже еще один боров завелся. Правда, пока что не боров, а подсвинок. Или, может, мне только казалось, что подсвинок.

– Прошу тебя, Бун, – сказала Эверби. Только это и сказала. – Прошу тебя, Бун.

– Забирай его и проваливай с ним вместе к чертовой матери на свою бойню. Тебе-то и уходить оттуда было незачем, – сказал Бун. На этот раз она не ответила. Просто стояла, потупившись, такая большая, что неподвижность была ей к лицу. Потом повернулась и сразу пошла прочь.

– Может, мне и вправду уехать, – сказал я. – Прямиком домой. У Неда уже есть жокей, а тебе, я вижу, просто не терпится сцепиться со всяким, кто хоть немножко хочет нам помочь.

Бун мерил, сверлил меня взглядом не меньше секунды. Потом сказал:

– Ладно, – и в два шага нагнал ее. – Я сказал, ладно, – повторил он. – Ладно?

– Ладно, – сказала она.

– Буду встречать тебя с первым поездом сегодня. А не приедешь на нем, так буду встречать, пока не встречу. Ладно?

– Ладно, – сказала она. И ушла.

– Вы, конечно, не догадались прихватить мой чемоданчик? – спросил Нед.

– Что? – спросил Бун.

– А где он? – спросил я.

– В кухне, куда я поставил, где же еще, – сказал Нед. – Шоколадная с золотым зубом видела его.

– Мисс Корри привезет его вечером, – сказал я. – Пойдем. – Мы вошли в вокзал. Бун купил билеты, и мы вышли на платформу, где уже стоял поезд, и пассажиры занимали места. Наш товарный вагон был впереди, возле него, у открытых дверей, разговаривали Сэм, и кондуктор, и еще двое мужчин, – один, наверно, был машинист. Понимаешь? Не просто какой-то сигнальный кондуктор, отработавший смену, а целая поездная бригада.

– Ему когда скакать – сегодня? – спросил кондуктор.

– Завтра, – сказал Бун.

– Ладно, сперва надо доставить его туда, – сказал тот и взглянул на часы. – Кто с ним поедет?

– Я, – сказал Нед. – Как найду ящик или какую-нибудь подставку и залезу туда, так сразу и поеду.

– Давай ногу, – сказал Сэм. Нед согнул колено, и Сэм подсадил его в вагон. – Ну, увидимся завтра в Паршеме, – сказал он.

– А я думал – ты до самого Вашингтона едешь, – сказал Бун.

– Кто, я? – сказал Сэм. – Это поезд до Вашингтона едет, а я в два ноль девять ночи пересяду в Чаттануге на обратный и вернусь. В Паршеме буду завтра в семь утра. Я бы поехал с вами и сел бы в Паршеме на два ноль восемь, но мне надо хоть немного соснуть. Да я вам сейчас и не понадоблюсь. Нед со всем управится.

Нам с Буном тоже не мешало. В смысле – соснуть. Мы и поспали, пока кондуктор не разбудил нас, и это уже был Паршем, рассветало, и мы стояли на дорожке, засыпанной шлаком, и смотрели, как паровоз оттаскивает наш вагон – на этот раз куда надо (на паршемской станции был помост для выгрузки скота), и снова подцепляет свой состав, и тащит его, и вагоны лязгают на стрелках путей, бегущих на юг, в Джефферсон. Потом мы трое разобрали стойло, и Нед вывел коня, и, разумеется, как и следовало ожидать, у самого помоста невесть откуда взялся приятный на вид негр лет девятнадцати и сказал:

– С добрым утречком, мистер Маккаслин.

– Ты, сынок? – спросил Нед. – Куда нам? – И мы ушли, а Бун остался, потому что теперь роль Двигателя перешла к нему: он должен был найти жилье для нас всех, не только для себя и меня, но и для Отиса и Эверби, когда они приедут вечером, и разыскать неведомого человека – Нед даже имени его не знал, но при этом утверждал, что он владелец какого-то коня, – и уговорить этого человека принять участие в гипотетических скачках, которые должны произойти в будущем и, значит, пока что не существуют, и убедить его поставить на своего коня – то есть убедить один плод Недовой фантазии поставить на другой, столь же фантастический плод – против нашего коня, уже дважды проигравшего (опять-таки, со слов Неда, то есть плод фантазии номер три), в результате чего Нед рассчитывал вернуть автомобиль деда; и все это Бун должен был провернуть так, чтобы никто его не спросил, кому же, в конце концов, принадлежит этот конь. Мы – Нед, молодой негр и я – уже шли по дороге, уже за городом – тогда это было совсем близко, не город, а поселок, несколько лавок на пересечении двух железнодорожных линий, станция, помост для погрузки и выгрузки скота, склад и платформа для тюков с хлопком. Впрочем, кое-что там до сих пор не изменилось: огромная, бестолковая, многоэтажная и многокоридорная гостиница готически-пароходного стиля, и по-прежнему каждый февраль там собираются на две недели болельщики в комбинезонах, и дрессировщики легавых собак, и миллионеры с Севера – собственники этих собак (я сам слышал, как однажды вечером в 1933 году, в холле этой гостиницы, Хорес Литл [29] из Огайо, над чьим предприятием, как и над прочими предприятиями, навис тогда дамоклов меч в виде повсеместно закрытых банков, отказался от пяти тысяч долларов, предложенных ему за Мери Монтроз [30]); приезжал туда и Пол Рейни [31] – ему нравились наши края или, может, наши олени, и медведи, и пумы, и он пустил часть своих уоллстритских денег на покупку участка миссисипской земли, чтобы было где поохотиться ему и его друзьям, – страстный собачник, который повез в Африку своих гончих, натасканных на медведей, только для того, чтобы выяснить, как они обойдутся со львами, а львы с ними.

– Белый парнишка на ходу спит, – сказал юноша. – У вас что, седла нет? – Но пока что я не собирался спать. Мне надо было понять, выяснить.

– А я и не знал, что у тебя тут знакомые и ты даже известил их.

Нед шел с таким видом, будто не слышал меня. Потом все-таки бросил через плечо:

– Не терпится узнать – как? – Он шел и молчал. – Мы с дедушкой этого парня масоны, – сказал он наконец.

– Почему ты шепчешь? – спросил я. – Хозяин тоже масон, но говорит об этом громко.

– А я и не заметил, – сказал Нед. – А и заметил бы, так что? Стал бы кто лезть в эту самую ложу, когда бы она не была такая секретная, что в нее никак не попасть? А если не говорить по секрету, то как сохранить секретность?

– Но как ты известил его? – спросил я.

– Вот ты меня послушай, – сказал Нед. – Ежели тебе когда-нибудь понадобится обстряпать какое-нибудь дельце, не просто обстряпать, а чтобы втихую, и быстро, и наверняка, и никто не разболтал бы и не растрезвонил, ты ходи и ищи, пока не найдешь человека, который вам не кто-нибудь, а мистер Сэм Колдуэлл, и тогда поручи это дело ему. Вдолби это себе в голову. Ох, и пригодился бы джефферсонцам такой Сэм Колдуэлл. Десяток таких Сэмов Колдуэллов.

И тут мы пришли. Солнце поднялось уже довольно высоко. Дом был не бог весть какой, некрашеный, но на совесть сколоченный, чистенький, вокруг него – белые и желтые акации, двор подметен, в заборе все колья целы, калитка легко ходила на петлях, и куры возились в пыли, и в хлеву, на заднем дворе, стояли парочка мулов и корова, и при виде юноши – нашего провожатого – два здоровенных пса замахали хвостами, и с веранды по ступенькам сразу стал спускаться старик – очень черный старый негр в белой рубашке, подтяжках и широкополой шляпе, усы и эспаньолка у него были белоснежные, – он прошел через весь двор, чтобы взглянуть на лошадь. Потому что он ее знал, помнил, и, значит, хотя бы один из плодов Недовой фантазии стал реальностью.

– Всей компанией купили ее? – спросил он.

– Покамест она наша, – сказал Нед.

– Надолго? Выпустить на скачки успеете?

– Разок успеем, – сказал Нед. Потом повернулся ко мне: – Поздоровайся с мистером Пассемом Худом. – Я расшаркался.

– Отдохните, – сказал дядюшка Паршем. – От завтрака, верно, не откажетесь? – Я уже чуял завтрак носом – пахло ветчиной.

– Очень спать хочется, – сказал я.

– Всю ночь глаз не сомкнул, – сказал Нед. – Да и я тоже. Только он сидел в доме с кучей бабья и слушал, как они орут – почему да почем, а я спокойненько провел время в пустом вагоне – я да конь. – Но я собирался сперва поставить Громобоя в конюшню и задать ему корму. Они мне не позволили. – Иди с Ликургом, поспи немного, – сказал Нед. – Ты мне скоро понадобишься, пока еще не очень знойно. Нам надо кое-что узнать насчет этого коня, и чем скорее начнем, тем быстрее кончим. – Я пошел за Ликургом. Он привел меня в пристройку, там стояла кровать, покрытая ярким, безукоризненно чистым лоскутным одеялом; мне показалось, что я уснул раньше, чем лег, и что Нед разбудил меня раньше, чем я уснул. Он держал чистый грубошерстный носок и обрывок веревки. Теперь я очень хотел есть. – Потом позавтракаешь, – сказал Нед. – На пустой желудок легче найти подход к лошади. Вот… – И он растянул носок. – Свистуна покамест еще нет. Может, лучше, чтобы и не было. Он из того сорта, что даже когда позарез тебе нужен, потом видишь, что без него было все ж таки лучше. Давай руку. – Он показал на порезанную, натянул носок прямо на повязку и обвязал вокруг кисти веревкой. – Большим пальцем ты шевелить можешь, а носок не даст забыть, что тебе нельзя распрямлять пальцы, не то порез опять раскроется.

Дядюшка Паршем и Ликург вывели коня и поджидали нас. Он был уже собран, под старым, потертым, но безукоризненно вычищенным седлом. Нед поглядел на седло.

– Мы и без седла обошлись бы, только согласятся ли они? Сейчас не снимайте, попробуем и так и этак, посмотрим, что ему больше по душе. – Выгон на берегу ручья был невелик, но ровный, без выбоин, упругий. Нед подтянул стремена – скорей по своему росту, чем по моему – и подсадил меня. – Ты знаешь, как с ним обходиться – как с маккаслинскими жеребцами. Пусть сам думает, куда ему сворачивать; похоже, его только и выучили, что скакать так быстро, как удила позволяют, и в ту сторону, куда голову повертывают. А нам ничего другого и не надо. Хлыст тебе покамест ни к чему. Нам надо с конем познакомиться, а не хлысту его учить. Ну, пошел. – Я послал его тротом по выгону. Он был чересчур податлив в поводу, его остановила бы и паутинка. Я сказал об этом. – Еще бы, – сказал Нед, – еще бы. Голову прозакладываю, у него на крупе куда больше отметин от хлыста, чем во рту ссадин от удил. Пошел. Резвее.

Но он не хотел. Я брал его в шенкеля, бил каблуками, а он по-прежнему шел ровным тротом, только на втором полукруге (я вел его по кругу – по такому примерно, как мы проложили на выгоне у дядюшки Зака) наддал, и тут я вдруг сообразил – он просто торопится добежать до Неда. Но, как прежде, не закусывая удила; он ни разу не натянул поводьев, бежал, низко пригнув голову, так что моя рука не чувствовала никакого напряжения, точно удила были свининой, а он – магометанином (или рыбной костью, а он добивается избрания на пост констебля в штате Миссисипи, меж тем его противники из баптистов кричат, будто он заигрывает с католиками [32], или письмом, собственноручно подписанным г-жой Рузвельт, а он – секретарем «Совета американских граждан» [33], или сигарным окурком сенатора Голдуотера, а он – новоиспеченным членом «Сторонников демократических действий» [34]), пока, добежав до Неда и рванувшись с такой силой, что мне отдало в плечо, не освободил голову и не начал жевать Недову рубашку.

– Угу, – сказал Нед. Одна рука была у него заведена за спину, я разглядел в ней ободранный прут. – Поверни его. – Потом Громобою: – Придется тебе выучиться, сынок, не бежать ко мне, пока я не позову. – Потом снова мне: – На этот раз он не остановится. Но ты веди себя так, будто собирается остановиться: за шаг до места, где ты поворотил бы ко мне, будь ты конем, заведи руку назад и хлопни его покрепче. Теперь держись. – И он отступил и больно хлестнул Громобоя по крупу. Тот вздыбился и понес: энергия его движения (не скорость, даже не стремительность, а именно энергия движения) была потрясающая. Потому что это была всего лишь реакция на страх, а страх не красит лошадей; их сложение – живая масса и симметрия – не приспособлено для гармоничного выражения страха, требующего движений плавных, грациозных, причудливых, которые пленяют и восторгают и даже пугают и ужасают, как движения антилопы, или жирафы, или змеи. Как только Громобой немного успокоился, я снова почувствовал, ощутил, что движение превращается просто в послушание, не более чем в покорный галоп на повороте, и что так оно будет и на левом повороте и потом на финишной прямой, и тут я сделал как велел Нед: за шаг до места, где Громобой в первый раз рванулся к Неду, я завел руку назад и что было силы шлепнул его ладонью здоровой руки; и снова прыжок, скачок, и снова галоп, полный покорности, послушания, боязни, но не гнева, даже не ретивости. – Ну и хватит, – сказал Нед. – Давай его сюда. – Мы подъехали и остановились. Громобой немного вспотел, только и всего. – Каков он? – спросил Нед.

Я попытался объяснить.

– Его передняя половина не желает скакать.

– Но он очень здорово взял с места, когда я его подхлестнул, – сказал Нед.

Я опять попытался:

– Я и не говорю – вся передняя половина. Ноги у него все понимают. А голова не желает скакать.

– Угу, – сказал Нед. Он обратился к дядюшке Паршему: – Ты был на тех скачках. Что там случилось?

– Был и на тех и на других, – сказал дядюшка Паршем. – Ничего не случилось. Он хорошо шел, а потом, наверное, вдруг поглядел вперед и увидел, что никого там нет, пустая дорожка.

– Угу, – сказал Нед. – Прыгай. – Я спешился. Он расседлал Громобоя. – Давай ногу.

– Откуда ты знаешь, что на нем без седла ездили? – спросил дядюшка Паршем.

– Ниоткуда, – сказал Нед. – Но сейчас узнаю.

– У этого парнишки только одна рука, – сказал дядюшка Паршем. – А ну, Ликург…

Но Нед уже взял меня за ногу.

– Этот парнишка учился держаться на жеребцах Зака Эдмондса у нас в Миссипи. Помню, раз смотрю на него и думаю – чем же он держится? Зубами, что ли? – Он подсадил меня. Громобой ничего особенного не учинил: присел, попятился, вздрогнул – и все. – Угу, – сказал Нед. – А теперь иди завтракай. Вечером приедет Свистун и поработает с ним. И может, Громобой тоже войдет тогда во вкус.

Мать Ликурга, она же дочь дядюшки Паршема, стряпала обед: в кухне пахло вареными овощами. Но она, видно, следила, чтобы мой завтрак не простыл – жареная свинина, овсянка, теплые булочки, не то пахтанье, не то подслащенное молоко, не то кофе с молоком. Она развязала и сняла у меня с руки ездовую рукавицу, чтобы удобнее было есть, все время немного удивляясь, что я впервые пью кофе, – Ликург с двухлетнего возраста пил его каждое воскресное утро. Мне казалось, я только хочу есть, – и вдруг уснул, носом в тарелку, и Ликург не то перетащил, не то отнес меня в пристройку и уложил в постель. И, как сказал Нед, мистер Сэм Колдуэлл это вам не что-нибудь, а Сэм Колдуэлл, поэтому Эверби и Отис приехали в служебном вагоне товарного состава – он прибыл в Паршем за несколько минут до полудня и простоял ровно столько, сколько им понадобилось, чтобы слезть. Состав должен был проследовать без остановки не то до Флоренс, штат Алабама, не то до еще какой-то станции. Не знаю, много ли ушло дополнительного угля на то, чтобы сработали воздушные насосы и остановили товарняк на полном ходу в Паршеме и чтобы котел потом снова разогрелся и паровоз набрал дополнительную скорость и наверстал упущенное время. Да, Сэм Колдуэлл – это вам не что-нибудь. Обалдеть, как говорил Отис.

А когда меня разбудил незнакомый громкий голос, и мать Ликурга завязала на моей руке ездовой носок, – она его куда-то спрятала, когда я уснул, носом в тарелку, – и я вышел во двор, там уже собрались все: дрожки были привязаны по ту сторону калитки, и дядюшка Паршем снова стоял на крыльце, по-прежнему в шляпе, и Нед сидел на предпоследней ступеньке, и Ликург стоял в углу между крыльцом и верандой, точно они втроем загораживали кому-то вход в дом, а во дворе, лицом к ним, стояла Эверби (да, она его захватила – это я о чемоданчике Неда), и Отис, и Бун, и тип с громким голосом – мужчина ростом почти с Буна и почти такой же уродливый, краснолицый, у него на рубахе была бляха, а в брючном кармане револьвер в кобуре, и он стоял между Буном и Эверби и держал ее за локоть, а она все время пыталась освободиться.

– А как же, – говорил он. – И я знаю старикашку Пассема Худа, и больше того – старикашка Пассем Худ знает меня – верно я говорю, парень?

– Мы здесь все вас знаем, мистер Бутч, – сказал дядюшка Паршем без всякого выражения.

– А если кто и не знает, так зря, придется узнать, – сказал Бутч. – Уж раз твои женщины так сейчас заняты чисткой-мойкой, что и пригласить нас в дом не могут, скажи им, пусть вынесут сюда парочку стульев, чтобы эта молодая леди могла сесть. Эй, парень, – сказал он Ликургу, – поставь-ка два стула на веранду, и мы с тобой, – теперь он обращался к Эверби, – сядем в холодке и познакомимся как следует, а Красавчик (это он о Буне; не знаю почему, но я сразу догадался, что о Буне) пойдет с теми парнями и посмотрит лошадку. Есть такое дело? – Все еще держа Эверби за локоть, он неспешно отклонял ее от себя, так что она чуть не падала, потом немного быстрее, но не рывком, притягивал к себе, а она все время старалась освободиться, уже и другой рукой старалась разжать его пальцы. Теперь я глядел на Буна. – Говоришь, уверена, что раньше мы нигде не встречались? У Берди Уотс, к примеру? Где же это ты раньше пряталась – такая красотка? – Нед не спеша встал со ступеньки.

– Доброе утро, мистер Бун, – сказал он. – Может, вы с мистером шерифом имеете желание, чтобы Люций вывел лошадь? – Бутч перестал раскачивать Эверби. Но крепко держал за локоть.

– Это кто такой? – спросил он. – В общем-то, мы здесь пришлых черномазых не очень жалуем. Но и не обижаем, если они говорят кому следует, кто они такие, а потом держат рот на замке.

– Нед Уильям Маккаслин Джефферсон Миссипи, – сказал Нед.

– Больно много у тебя имен, – сказал Бутч. – Нам здесь надо, чтобы ты отвечал быстро и коротко, пока не доживешь до белых усов и шпаньолки, как старикашка Пассем, не заработаешь их. Нам наплевать, откуда ты заявился, важно, чтобы тебе было куда убраться. Но с тобой, видно, будет все в порядке: у тебя хватило ума сразу распознать, кто здесь начальство.

– Да, сэр, – сказал Нед. – Я с начальством знаком. У нас в Джефферсоне тоже есть начальство. – Он обратился к Буну: – Имеете желание посмотреть лошадь?

– Нет, – сказала Эверби; она ухитрилась освободить руку и отошла в сторону; могла бы и раньше освободиться, если бы сказала Буну хоть слово – только этого и ждал Бутч, помощник шерифа, или кто он там был, и мы все тоже это понимали. Она отошла в сторону, очень быстро для такой крупной девушки, пока между ней и Бут-чем не оказался я, и взяла меня за локоть, и когда она ухватилась за меня, я почувствовал, что ее рука немного дрожит. – Пойдем, Люций, покажи нам дорогу, – сказала она напряженным, даже каким-то страстным шепотом. – Как твоя рука? Болит?

– Нет, все прошло, – сказал я.

– Правда? Ты мне скажешь, если будет больно? Носок помогает?

– Все прошло, – сказал я. – Если заболит, скажу. – Мы тем же порядком пошли к конюшне, Эверби почти тащила меня, чтобы я был между нею и Бутчем. Но ничего из этого не вышло, он просто втиснулся между нами, я теперь почувствовал запах пота и виски и видел в другом кармане его брюк головку пинтовой бутылки; он – Бутч – снова держал ее за локоть, и я вдруг испугался, потому что знал, что пока еще не очень хорошо знаю Эверби, и не был уверен, что Бун знает лучше. Нет, не за себя испугался, не в этом дело; не за себя, потому что нам, вернее Буну, было бы проще простого отобрать у него револьвер и потом отколотить, а испугался за Эверби, и за дядюшку Паршема, и за его дом, и за его семью, если бы Бун это сделал. Но я больше чем испугался. Я почувствовал стыд, что существует такая причина для страха за дядюшку Паршема, которому и впредь придется здесь жить; ненависть (ненавидел не дядюшка Паршем, а я) ко всему этому, ко всем нам за то, что мы такие жалкие, хрупкие жертвы нашей собственной жизни, нашей необходимости жить этой жизнью, – к Эверби за то, что она такая уязвимая, такая беспомощная и притягательная жертва, и к Буну за то, что он уязвим и беспомощен и позволяет превращать себя в жертву, и к дядюшке Паршему и Ликургу за то, что они живут там, где принуждены жить, и волей-неволей видят, как ведут себя белые люди – точь-в-точь как, по хвастливому утверждению этих белых, ведут себя только негры, – такую же ненависть, какую я чувствовал к Отису за его рассказ об Эверби в Арканзасе, и к Эверби за то, что она так беспомощна и так притягательна для измывательств над человеческим достоинством, о которых он мне рассказал, и к себе за то, что слушал его, хотел слушать, хотел все узнать и понять; ненависть за то, что это не только есть, но и не может не быть, всегда будет, пока не прекратится жизнь, пока человеческий род составляет часть жизни.

И вдруг мне так нестерпимо захотелось домой, что все внутри стало переворачиваться, и ныть, и сжиматься; быть дома, не просто вернуться, а чтобы все вернулось вспять, стало на прежние места: чтобы Нед отвел лошадь назад, неважно, как он ее получил, и где, и у кого, и чтобы мы доставили дедов автомобиль в Джефферсон, и все путешествие развернулось, раскрутилось, распуталось в обратном порядке, стало He-бывшим, Никогда-не-бывавшим, вся эта последовательность событий – грязные дороги, лужи, человек с теми мулами, которые цвета не различают, мисс Болленбо, и Элис, и Ифем – чтобы все это, по крайней мере все, что касалось меня, перестало существовать; и тут внезапно, и очень спокойно, и очень ясно какой-то голос внутри меня произнес За чем дело стало? Потому что я мог повернуть; стоило мне сказать Буну: «Едем домой», – и Нед отвел бы лошадь назад, и полиция, выслушав мое постыдное признание, нашла бы и доставила автомобиль деду, и ценой этого был бы только мой позор. Нет, уже не мог. Было слишком поздно. Может, вчера, когда я еще был ребенком, но не сегодня. Я слишком много узнал, слишком много увидел. Я уже больше не был ребенком; невинность, детство навсегда ушли, навсегда покинули меня. И Эверби снова вырвалась. Я не заметил, как ей удалось справиться с ним на этот раз, но видел – он уже не держал ее, она стояла, повернувшись к нему лицом, потом что-то быстро, неразборчиво сказала, и он уже не дотрагивался до нее, просто смотрел сверху вниз и ухмылялся.

– Ну что ж, – сказал он. – Поболтайся тут покуда; может, так оно и мне удобнее, да и Красавчик малость попривыкнет. А теперь, парень, – обратился он к Неду, – покажи-ка нам лошадь.

– Ты останься здесь, – сказал мне Нед, – мы с Ликургом выведем ее. – И я остался рядом с Эверби у забора; она опять взяла меня за локоть, и ее рука все еще немного дрожала. Нед и Ликург вывели Громобоя. Нед взглянул в нашу сторону и спросил скороговоркой: – А другой где?

– Их два у тебя, что ли? – спросил Бутч. Я понял, кого имеет в виду Нед, поняла и Эверби. Она быстро оглянулась.

– Отис! – сказала она. Но он как сквозь землю провалился.

– Быстро! – сказал Нед Ликургу. – Ежели он еще не в доме, может, ты успеешь его перехватить. Скажи, его зовет тетушка. И не спускай с него глаз. – Ликург не стал терять времени даже на то, чтобы сказать «Да, сэр», просто перебросил поводья Неду и умчался. Мы продолжали стоять рядом у забора, Эверби напряженно-неподвижная, потому что неподвижность была ее единственным прибежищем, но чересчур крупная для этого, как самка оленя слишком крупна, чтобы спрятаться в зарослях дикой сливы, когда другого укрытия у нее уже нет, и Бун, взбешенный, кипящий от ярости, но обуздывающий себя – он, который до сих пор никогда себя не обуздывал. Не из страха: говорю тебе, он не боялся ни этого револьвера, ни этой блахи, мог бы отнять и отнял бы их у Бутча, и в тщеславном порыве бросил бы револьвер на землю на полдороге между собой и Бутчем, и подождал бы, пока тот первый сделает к нему шаг; и только наполовину из преданности, из желания оградить меня и мою семью (которая была и его семьей) от последствий такой драки, кто бы ни взял верх. Потому что вторая половина была чистым рыцарством: желанием оградить женщину, пусть даже проститутку, от одного из тех хищников, которые оскверняют полицейский значок, ибо носят его, чтобы безнаказанно выбирать себе добычу среди таких вот беззащитных существ. И немного поодаль, отстранившись, хотя и присутствуя, дядюшка Паршем, патриций (даже имя его говорило о том, как связан он с этим городом, с этой землей, на которой мы сейчас стояли), аристократ среди всех нас, судья над всеми нами.

– Сдурели вы, что ли? – сказал Бутч. – Разве ж он выиграет скачки, если все время будет стоять? А ну, давай. Сделай ему проминку.

– Мы послали за жокеем, – сказал Нед. – Тогда увидите, как этот конь работает. – Потом прибавил: – Разве что вы торопитесь назад.

– Куда назад? – спросил Бутч.

– Туда, где вы начальник, – сказал Нед. – В Пассем или не знаю куда.

– Ну нет! Я в такую даль приперся, чтобы посмотреть на скачки, а пока вижу только сонного одра, – сказал Бутч.

– Спасибо вам на добром слове, – сказал Нед, – а то я боялся, что вам неинтересно. – Он повернулся к Буну. – Так что, может, вам с мисс Корри лучше отправиться сейчас в город и встретить остальных, когда они приедут поездом? Дрожки отошлете обратно за мистером Бутчем, и Люцием, и другим парнишкой, а мы покамест проветрим Громобоя.

– Ха-ха-ха! – сказал Бутч, но в его голосе не было веселья, в нем вообще ничего не было. – Неплохая мыслишка, а? Как по-твоему, Красавчик? Ты с милашкой, взявшись за ручки, покатите в гостиницу, а я, и этот дядюшка Римус, и лорд Фаунтлерой [35] прискачем к полуночи на палочке верхом, если, конечно, справимся тут. – Он вразвалку зашагал вдоль забора к Буну, пристально глядя на него, хотя обращался к Неду: – Не может Красавчик уйти без меня. Мне никак нельзя оставить его одного, не то он всех в беду впутает. Они тут выпустили закон насчет провоза через границу штата смазливых бабенок в безнравственных целях, – они это так называют. А Красавчик здесь чужак, не знает, где проходит эта самая граница, может ненароком залезть ногой в чужой штат, у него сейчас голова другим занята, не об ноге думает. По крайней мере, мы здесь это место не ногой называем. Верно, Красавчик? – Он хлопнул Буна по спине, все еще ухмыляясь, наблюдая за ним, – так хлопают друг друга приятели-весельчаки, только он хлопнул сильнее, хотя и не чересчур сильно. Бун стоял неподвижно, крепко ухватившись за верхнюю перекладину забора. Костяшки пальцев не побелели – были слишком черны от загара, а может – от въевшейся грязи. Но я видел мускулы. – Да, сэр, – продолжал Бутч, наблюдая за Буном и ухмыляясь. – Все дружки в сборе и не расстанутся – еще не время расставаться. Либо все уйдут, либо никто не уйдет – сейчас еще не уйдет. Пока чего-нибудь не стрясется – мало ли что человек натворит и его изымут из обращения – к примеру, чужак, которого никто не хватится. Правильно я говорю, Красавчик? – И снова хлопнул Буна по спине, на этот раз еще сильнее, наблюдая за ним и ухмыляясь. Но тут и Эверби увидела руку Буна; она сказала быстро и негромко:

– Бун. – Только это и сказала: – Бун. – Увидел и дядюшка Паршем.

– А вон и другой парнишка идет, – сказал он. Из-за угла дома появился Отис и вплотную за ним, в два раза выше его – Ликург. Хотя я уже знал, в чем дело с Отисом, все равно, милее он от этого не становился. Нед сурово воззрился на него. Отис шел спокойно, будто прогуливался.

– Кому я тут понадобился? – спросил он.

– Мне, – сказал Нед. – Но я вас в первый раз на дневном свету вижу, так что, может, еще передумаю. – Он сказал Ликургу: – Собери коня. – И мы – они – собрали Громобоя, и, во главе с Ликургом и Недом, все снова пошли вдоль изгороди к выгону у ручья, и теперь даже Бутч был поглощен тем, что нам предстояло, разве что он тут действовал как рыболов: умышленно давал Эверби возможность передохнуть, чтобы потом она с новыми силами еще раз вступила в единоборство с крючком – жестяной звездочкой на его потной рубахе. Когда мы дошли до выгона, Нед и Отис уже стояли там, лицом к лицу, шагах в восьми друг от друга; немного поодаль Ликург держал Громобоя. У Неда было напряженное, усталое лицо, – по-моему, он всю ночь не спал, разве что часок вздремнул на охапке сена в товарном вагоне. Но не измученное: бессонная ночь утомила его, но не вымотала. Отис все так же спокойно ковырял в носу. – Ученый парень, – сказал Нед. – Ученее я не видывал. Когда вам в два раза годов прибавится, хорошо бы ваша ученость вполовину по-уменьшилась.

– Премного благодарен, – сказал Отис.

– Ездить верхом умеете? – спросил Нед.

– Я прожил на арканзасской ферме порядочно годков, – сказал Отис.

– Ездить верхом умеете? – повторил Нед. – Мне без надобности, где вы прожили или проживаете.

– Ну, это, как говорится, зависит, – сказал Отис. – Я задумал уже сегодня уехать домой. И давно был бы уже в Киблите, штат Арканзас, уже сейчас был бы. Но моя планы изменили, не спросясь меня, так что я еще не решил, что мне делать дальше. Сколько вы заплатите жокею?

– Отис! – сказала Эверби.

– Об этом покамест еще рано говорить, – сказал Нед так же спокойно, как Отис. – Сперва надо три раза на нем проскакать и уж не меньше двух выиграть, тогда и поговорим, сколько будет причитаться жокею.

– Хе-хе-хе! – даже не улыбнувшись, сказал Отис. – Выходит, никто ни шиша не получит, пока ты не выиграешь – ты, а не кто другой. А сам ничего не можешь, чужого дядю на конягу сажаешь, меня, а не кого другого, так?

– Отис! – сказала Эверби.

– Правильно, – сказал Нед. – Мы тут все на паях работаем, чтобы потом было что делить. Вот и вам вместе с нами тоже придется подождать своей доли.

– Угу, – сказал Отис. – Я уже насмотрелся, как делят доходы от хлопка в Арканзасе. Беда в одном, – кто свой труд вкладывает, тот малость меньше получает, чем кто доходы делит. Вкладчик свою долю получает после дождика в четверг, потому что даже и не знает, где ее искать. Так что я теперь свое авансом беру, а вы потом делитесь как хотите.

– Сколько ж это выходит? – спросил Нед.

– А тебе это сейчас ни к чему знать, ты пока что на первых скачках не поставил, не говорю – выиграл. Но все равно, могу и сказать – по секрету, как говорится: десять долларов.

– Отис! – сказала Эверби. Она шевельнулась, крикнула: – И тебе не совестно?

– Погодите, мисс, – сказал Нед. – Я сам с ним договорюсь. – Лицо у него было усталое, не больше. Не спеша он вытащил из заднего кармана мешочек из-под муки, развернул, вынул оттуда потертый кошелек и открыл его. – Давай руку, – сказал он Ликургу, и тот протянул, и Нед медленно отсчитал ему в ладонь шесть мятых долларовых бумажек и горсть мелких монет разнообразного достоинства. – Тут не хватает пятнадцати центов, но мистер Бун Хогганбек добавит.

– До скольких добавит? – спросил Отис.

– До скольких вы сказали. До десяти долларов, – сказал Нед.

– Ты что, оглох вдобавок, – сказал Отис. – Я сказал – двадцать. – Тут зашевелился Бун.

– Сволочь, – сказал он.

– Погодите, – сказал Нед. Без малейшей запинки он стал перекладывать из Ликурговой ладони в кошелек сперва мелочь, монету за монетой, потом мятые бумажки, потом защелкнул кошелек, положил его в мешочек, а мешочек сложил и сунул в карман. – Значит, решили отказаться, – сказал он.

– Ты мне недодал… – начал Отис.

– Мистер Хогганбек как раз думал добавить вам, – сказал Нед. – Что ж вы прямо не скажете, как полагается мужчине, что не будете скакать на этом коне? Никто вас не спросит – почему. – Они смотрели друг на друга. – Давайте, говорите начистоту.

– А чего ж, – сказал Отис – Не желаю – и все тут. – И еще кое-что добавил – похабное, это было в его натуре, злобное, и это было в его натуре, совершенно ненужное, и это тоже было в его натуре. Да, тут не помогало и знание этой самой натуры, Отис все равно милее не становился. На этот раз Эверби схватила его за руку. Она больно дернула его, он огрызнулся. Скверно выругался. – А ну, полегче! Не то смотри, как бы я еще чего не сказал.

– Только знак подай, и я из него душу вытрясу, – сказал Бутч. – И даже не для удовольствия, а из принципа. Как это Красавчик так долго терпел и ни разу шкуру с него не спустил?

– Нет! – сказала Эверби Бутчу. Она все еще держала Отиса за руку. – Следующим же поездом отправишься домой.

– Чего кудахчешь? – сказал Отис – Когда б не ты, так я уже сейчас был бы дома. – Она отпустила его.

– Ступай и жди в дрожках, – сказала она.

– Ну нет, так рисковать нельзя, – скороговоркой сказал Бун. – Придется тебе поехать с ним. – Он добавил: – Ладно. Езжайте все в город. К вечеру пошлете дрожки за мной и Люцием.

И я понял, что это значит, какое решение он все время напряженно искал и вот нашел. Но Бутч перехитрил нас: самоуверенный рыболов позволял рыбке самой прыгнуть на сковородку.

– Отлично, – сказал он. – Потом пошлешь дрожки за нами. – Эверби и Отис ушли. – Ну, с этим кончено, а вот кто будет жокеем?

– Этот парнишка, – сказал Нед. – Он и одной рукой справится.

– Хе-хе-хе! – сказал Бутч. На этот раз он вправду засмеялся. – Я видел прошлой зимой, как скачет эта лошадь. Может, ее можно разбудить одной рукой, но чтоб она обскакала лошадь полковника Линскома – на это ни у паука, ни у сороконожки рук не хватит.

– Может, вы правы, – сказал Нед. – Вот мы это и проверим сейчас. Сынок, – сказал он Ликургу, – дай-ка мне сюртук. – До сих пор я никакого сюртука не видел, но тут он вдруг оказался в руках у Ликурга, так же как и прут. Нед взял то и другое, надел сюртук, потом сказал Буну и Бутчу: – Станьте вон там, где дядюшка Пассем уже стоит, в тенек под деревьями, тогда Громобой не увидит вас и отвлекаться не будет. Давай ногу, – сказал он мне. Мы так и сделали. То есть Нед подсадил меня, а Бун, и Бутч, и Ликург стали под деревьями рядом с дядюшкой Паршемом. Хотя утром мы проскакали всего три круга по выгону, дорожка была уже проложена, и даже если для моих глаз она неразличима, Громобой ее увидит. Нед поставил его на то место, откуда мы утром стартовали. Говорил он лаконично и спокойно. Теперь он уже не был черномазым пустобрехом – да и никогда не был, если имел дело со мной или с людьми своей расы.

– В завтрашней дорожке всего полмили, так что придется скакать два круга. А сейчас держись так, будто это уже скачки, чтобы завтра, когда он увидит настоящую дорожку, ему было понятно, чего ожидать и что делать. Ясно?

– Да, – сказал я. – Сделать два круга…

Он протянул мне прут.

– Заставь его идти во всю прыть, изо всех сил. Огрей разок, когда он совсем и не ждет, но потом больше не трогай, пока не скажу. Заставь идти быстро, горячи шенкелями, голосом, но не суетись: крепко сиди, и все. Держи в уме, что тебе надо сделать два круга, старайся, чтобы и Громобой это помнил. Ну, как ты работал с Маккаслиновыми жеребцами. С этим так не выйдет, но на то тебе и прут даден. Но не пускай его в ход, пока не скажу. – Он повернулся ко мне спиной, расстегнул сюртук и начал копаться в кармане, – видно было только, как его руки перебирают что-то очень мелкое; внезапно до меня донесся запах – слабый и вместе острый; теперь мне удивительно, что тогда я не узнал этого запаха, но у меня просто не хватило времени. Нед снова повернулся лицом и, как утром, когда он уговаривал коня войти в вагон, ласково дотронулся до его морды, секунду, не больше, поглаживал, потом отступил. Громобой было потянулся за ним, но я осадил. – Пошел! – сказал Нед. – Хлестни его.

Я хлестнул. От испуга он дернулся, подскочил – и все. Через полшага я справился с ним, еще через шаг он понял, что нам надо: скакать по выгону, по дорожке, и он понесся во весь опор, а я натянул наружный повод, чтобы он шел по кругу, и взял его в шенкеля, пока он еще не совсем опомнился от страха. Но очень быстро все пошло, как было утром: хороший аллюр, полная покорность, запас сил – и при этом такое ощущение, что головой он не желает скакать; так продолжалось до левого поворота, пока он не увидал Неда. И тут снова был точно взрыв: он закусил удила, сошел с круга и помчался напрямик, и я не сразу обрел достаточно равновесия, чтобы здоровой рукой натянуть повод и, преодолевая сопротивление, на полной скорости вернуть, втащить его на дорожку, и все-таки, действуя наружным поводом, я повернул его, и тут он снова увидел Неда и попытался закусить удила, и мне пришлось пустить в ход и порезанную руку, чтобы он снова не сошел с дорожки; мне казалось – прошла вечность, прежде чем Нед сказал:

– Хлестни его и брось прут.

Я так и сделал и отбросил прут назад; опять скачок, но тут я совладал с ним, тут довольно было одной руки, чтобы удержать его на поле, и он опять шел ровным тротом, и таким манером мы прошли противоположную прямую второго круга, и на этот раз я был наготове, когда мы повернули, и он опять увидел Неда, и нам надо было пройти финишную прямую, а Нед стоял ярдах в двадцати за тем местом, где должен был быть финиш, и говорил не громко, но так, чтобы Громобой его слышал, говорил тем же тоном, что в вагоне накануне ночью – и прут мне был бы теперь без пользы, все равно я не успел бы пустить его в ход, даже если бы и не отбросил; до сих пор я думал, что хоть на одном-то горячем скакуне я поездил – на том жеребце-полукровке дядюшки Зака, который вел родословную от Моргана – но ни разу в жизни я не испытал ничего подобного этому рывку, этому порыву вперед, точно до сих пор нас держала веревка, привязанная к деревянному колу, а теперь голос Неда перерезал ее:

– Сюда, сынок, бери.

И вот мы уже стоим, и голова Громобоя по ноздри погружена в Недову ладонь, хотя на этот раз я чую только резкий запах лошадиного пота и вижу только пучок травы, которую жует Громобой.

– Хи-хи-хи! – сказал Нед так тихо и ласково, что и я перешел на шепот.

– Что это? – сказал я. – Что? – Но тут подошел Бун, и уж он не шептал.

– Будь я проклят! Какое ты ему слово сказал?

– Никакое, – сказал Нед. – Просто – ежели, мол, хочет ужинать, пусть идет и ужинает.

Не шептал и Бутч: наглый, самоуверенный, непробиваемый, бесстыдный, безжалостный.

– Так, так, – сказал он. Он не приподнял голову Громобоя, уткнувшегося в Недову ладонь, он ее вздернул, а когда конь попытался снова опустить, сунул ему удила в рот.

– Дайте я сделаю, – скороговоркой сказал Нед. – Что вы ищете?

– Если я сам не слажу с лошадью и мне понадобится помощник, я кликну, – сказал Бутч. – Но не тебя. Тебя пусть в Миссипи зовут. – Он оттянул губу Громобою, осмотрел десны, потом и глаза. – Ты что ж, не знаешь, что нельзя давать лошадям допинг перед скачками? Может, у вас там, в болотах, не слышали про это, так вот, знай.

– У нас в Миссипи тоже есть конские доктора, – сказал Нед. – Позовите любого, пусть скажет, наелся этот конь какого-нибудь зелья или нет.

– Ладно, ладно, – сказал Бутч. – Только почему ты дал ему допинг за день до скачек? Хотел посмотреть, подействует ли?

– Выходит, так, – сказал Нед. – Ежели бы дал, так для этого. Но я не давал. Вы же разбираетесь в лошадях, значит, сами знаете, что не давал.

– Ладно, ладно, – снова сказал Бутч. – В каждом деле свои секреты, я в них не мешаюсь, был бы прок от них. Будет этот мерин скакать и завтра, как сегодня? Не раз, а все три раза?

– Ему довольно и двух, – сказал Нед.

– Неважно, – сказал Бутч. – Два раза. Выиграет?

– Спросите у мистера Буна Хогганбека, что будет, если этот конь не выиграет два раза, – сказал Нед.

– Я у тебя спрашиваю, а не у Красавчика, – сказал Бутч.

– Два раза выиграет, – сказал Нед.

– Ну что ж, – сказал Бутч. – Так-то говоря, если у тебя этого зелья еще только три порции, я тоже больше двух раз не стал бы рисковать. Если он второй раз отстанет – скормишь ему остаток, чтобы добежать до Миссипи.

– Я и сам так подумал, – сказал Нед. – Отведи его в конюшню, – сказал он мне. – Пусть остынет, потом мы его обмоем.

Бутч и тут следил за нами, почти до самого конца. Мы вернулись в конюшню, расседлали Громобоя, Ликург принес ведро и тряпку, и обмыл его, и обтер мешковиной, и только потом поставил в стойло и задал корму, вернее, собрался задать. Потому что Бутч сказал:

– А ну-ка, парень, слетай в дом, принеси кувшин с водой и сахар и поставь на веранду, мы с Красавчиком сварганим себе грогу.

Ликург не сдвинулся с места, пока дядюшка Паршем не сказал:

– Иди, – и он сразу пошел, а за ним и Бун с Бутчем. Дядюшка Паршем стоял в дверях конюшни и смотрел им вслед (то есть вслед Бутчу) – старчески-поджарая, полная драматизма черно-белая фигура: черные брюки, белая рубашка, черное лицо, черная шляпа, под ней белые волосы, и усы, и эспаньолка.

– Начальство, – сказал он. Сказал спокойно, с холодным равнодушным презрением.

– Раз у человека мозгов нет, стоит ему обзавестись бляхой, пусть самой завалящей, она так здорово ударяет ему в башку, что и у других голова кругом идет, – сказал Нед. – Но не бляха главное, а пистолет. Когда этот начальник был маленьким мальчонкой, верно, об одном только и думал – вот бы с пистолетом поцацкаться, только с самого начала знал – как вырастет и заведет себе такую цацку, так ему закон сразу запретит ее в ход пускать. Ну, а теперь-то у него бляха, значит, нечего бояться, что в тюрьму засадят и эту штуку отнимут, и он снова может побыть мальчишкой, хотя уже взрослый дядя. Худо одно, – пистолет так засел в его умишке, что он и подумать не успеет, как прицелится во что-нибудь живое и выстрелит.

Тут вернулся Ликург.

– Они дожидаются тебя, – сказал он мне. – В дрожках.

– Уже вернулись? – спросил я.

– Все время были здесь, – сказал Ликург. – С самого начала. Она все время сидела с тем парнишкой, вас дожидалась. Она говорит, иди к ней.

– Погоди, – сказал Нед. Я остановился: у меня на руке все еще был ездовой носок, и я подумал – он хочет его снять. Но он просто смотрел на меня. – Теперь тебе покоя не будет от людей.

– От каких людей? – спросил я.

– Уже слух прошел. Насчет скачек.

– Кто его распустил?

– А кто всегда слухи распускает? – сказал он. – Для них разносчика не надо, хватит участка в десять миль и пары скаковых лошадей. Откуда, по-твоему, взялся здесь этот начальник? Не унюхал же, как пес, что в четырех пли там в пяти милях белая девушка объявилась? Ну да, я сперва надеялся, а Бун Хогганбек, может, и сейчас надеется, что мы шито-крыто сведем этих лошадей вместе, и устроим скачки, и выиграем или проиграем, а потом я, и ты, и он отправимся то ли домой, то ли куда подальше, чтобы Хозяин Прист не дотянулся. Но теперь уже нет. Теперь люди начнут тебя вопросами донимать. А завтра от них и вовсе отбоя не будет.

– Но скачки мы сможем устроить?

– Теперь должны. Может, с самого начала были должны, с того самого часа, как мы с Буном поняли, что Хозяин на сутки или там на сколько снял руку со своего автомобиля. Но уж теперь-то должны наверняка.

– Что же ты хочешь, чтобы я сделал? – спросил я.

– Ничего не хочу. Я к тому говорю, чтоб ты не удивлялся. У нас теперь одно дело – поставить лошадей на дорожку и показать им, куда скакать, а тебе сидеть на Громобое и делать как я сказал. Ну, иди, а то они начнут вопить, тебя звать.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Нед был прав. То есть насчет того, что слух уже прошел. Когда Эверби сняла у меня с руки носок, ничего страшного я там не увидел. Рука как рука, как у всякого, кого полоснули накануне по сгибу пальцев. Думаю, кровь так больше и не шла, даже когда я днем натягивал поводья, чтобы сладить с Громобоем. Но Эверби думала по-другому. Так что сперва мы заехали к доктору, жившему примерно в миле от этого конца города. Бутч знал доктора и знал, где тот живет, но вот как удалось Эверби уговорить его отвезти нас туда, этого я сказать не могу – то ли пустила в ход попреки, или угрозы, или обещания или просто вела себя как крупная молодая форель, которая до того суетится вокруг форели-дитяти, что не обращает никакого внимания на острый крючок, привязанный к леске, и рыбаку поневоле приходится что-то предпринять самому – ну, хотя бы отделаться от форели-дитяти. А может, не в Эверби было дело, а в пустой фляге, поскольку следующая возможность выпить ожидалась только в паршемской гостинице. Потому что, когда я зашел за дом, мать Ликурга стояла на верхней ступеньке веранды, держа сахарницу и кувшин с водой и тыквенным черпаком, а Бутч с Буном как раз опрокидывали в рот по стаканчику, а Ликург вытаскивал пустую флягу из розового куста, куда ее зашвырнул Бутч.

Так или иначе, Бутч отвез нас к доктору: маленький, когда-то белый домик, маленький дворик, буйно заросший буйно пахнущими пыльными растениями, которые цветут в конце лета и осенью; полуседая толстуха в пенсне, похожая на бывшую учительницу, которая и через пятнадцать лет все еще ненавидит восьмилетних ребятишек, отворила дверь, окинула нас взглядом и (Нед был прав) сказала кому-то в глубине дома: «Эти, которые с рысаком», повернулась и исчезла в недрах дома, а Бутч сразу шагнул за порог, не дожидаясь разрешения, веселый, словно его уже пригласили войти (попробовали бы не пригласить – опять-таки, сам понимаешь, бляха; носить ее или просто быть, как ведомо всем, ее обладателем и при этом войти в чужой дом по-иному значило бы не только предать себя, но и предать целую корпорацию, унизить ее достоинство), говоря:

– Как поживаете, док, у меня для вас пациент, – мужчине (он тоже был бы полуседой, если бы отмыть от табака его неряшливые усы) в белой, как на Неде, но не такой чистой рубашке, и тоже в черном, как у Неда, сюртуке, но с длинным, трехдневной давности яичным подтеком, и вообще вид у него был и дух от него шел такой… но не просто спиртной, во всяком случае, не только спиртной. – Мы с братцем Хогганбеком обождем в гостиной, – сказал Бутч. – Не провожайте, я знаю, где искать бутылку. Насчет дока не беспокойся, – сказал он Буну, – Он до виски, считай, и не дотрагивается, разве когда очень приспичит. Но зато по закону на лечение ему отпускается по одной порции эфирного спирта на каждого пациента, у которого идет кровь или сломана кость. Если у кого пустяковая засохшая царапина, или палец сломан, или, как у этого, шкура малость пропорота, доктор делит с пациентом лечение по-братски: себе – весь спирт, а тому – все остальное. Хо-хо-хо. Сюда.

Так что Бутч с Буном прошли туда, а Эверби и я (ты, наверное, заметил, что никто пока не хватился Отиса. Мы вылезли из дрожек, – они, видимо, принадлежали Бутчу, по крайней мере, он на них разъезжал; у дядюшки Паршема мы замешкались, потому что Бутч пытался уговорить, потом улестить, потом силой принудить Эверби сесть вместе с ним на переднее сиденье, но она расстроила его планы, быстро взобравшись на заднее и держась одной рукой за меня, а другой придерживая Отиса, а тем временем Бун сел впереди вместе с Бутчем, и потом, когда Бутч, а за ним и все мы втиснулись в докторскую прихожую, никто не вспомнил об Отисе), мы вдвоем последовали за доктором в другую комнату, где стоял диван, набитый конским волосом, с грязной подушкой и ватным одеялом, и столик с вертящейся столешницей, уставленный пузырьками, и еще больше пузырьков толпилось на каминной доске, а в камине с зимы, с последней топки, так и не выгребли золу, и в одном углу комнаты стояли умывальник с тазом и кувшином и до сих пор не вылитый ночной горшок, а в другом был прислонен дробовик, и если бы мама была тут, она не допустила бы, чтобы его ногти коснулись любой родственной ей царапины, а тем более – такого пореза. Очевидно, Эверби думала так же, она сказала:

– Я сама развяжу, – и развязала.

Я сказал, что рука не болит. Доктор осмотрел мою ладонь сквозь очки в металлической оправе.

– Чем вы ее смазали? – спросил он. Эверби объяснила. Теперь-то я знаю – чем. Доктор посмотрел на нее: – Как это оказалось у вас под рукой? – Потом приподнял за уголок очки и снова посмотрел на нее и сказал: – Ах вот что. – Потом сказал: – Так, так, – потом снова опустил очки и со вздохом – да, именно со вздохом – сказал: – Я уже тридцать пять лет как не был в Мемфисе. – Постоял с минуту и, говорю тебе, со вздохом сказал: – Да, тридцать пять лет. – И еще: – На вашем месте я бы ничего с ней не делал. Забинтуйте, и все.

Да, Эверби – совсем как мама: хотя достал бинт он, забинтовала мне руку она сама.

– Это ты завтра будешь жокеем? – спросил он.

– Да, – ответила Эверби.

– Обгони-ка наконец чертову Линскомову лошадь.

– Постараемся, – сказала Эверби. – Сколько мы вам должны?

– Нисколько, – сказал он. – Вы ее уже залечили. Лучше обгоните чертову Линскомову лошадь.

– Я хочу вам заплатить за то, что вы посмотрели руку, – сказала Эверби. – Сказали, что она в порядке.

– Не надо, – сказал он. Он посмотрел на нее своими старческими глазами, увеличенными стеклами очков, но взгляд был расплывчатый, несосредоточенный, его было не собрать, как не собрать разбитое яйцо, так что начинало казаться, что он не способен воспринять, запечатлеть предметы, столь приближенные во времени, как я и Эверби.

– Нет, надо, – сказала Эверби. – Назовите, сколько.

– Ну, может быть, у вас найдется лишний носовой платок или что-нибудь в этом роде. – Потом сказал: – Да, тридцать пять лет. У меня там была одна, когда я был молодой, тридцать, тридцать пять лет назад. Потом я женился и уж после этого… – Потом сказал: – Да, тридцать пять лет.

– А-а-а, – сказала Эверби. Она повернулась к нам спиной и нагнулась, юбки ее зашуршали; но стояла она нагнувшись недолго, тут же юбки ее опять зашуршали, и она повернулась к нам лицом. – Возьмите, – сказала она. Это была подвязка.

– Обгоните эту чертову лошадь, – сказал он. – Обгоните! Вы можете ее обогнать!

Тут мы услышали голоса, вернее, один голос – Бутча, его громыхание, еще до того, как вошли в маленькую прихожую.

– Кто бы подумал! Красавчик отказывается выпить еще по стаканчику! То приятели – водой не разольешь, и все любезно, деликатно, друг у дружки из-под носу не тащим, а тут он меня обижает. – Он стоял, глядя на Буна с ухмылкой, торжествующий, наглый. Бун сейчас казался и впрямь по-настоящему опасным. Как и Нед (и все мы), он измучился от недосыпания. Но у Неда была одна забота – конь, а Эверби и Бутчева бляха его не касались. – Ну так как, парень? – сказал Бутч; он приготовился опять хлопнуть Буна по спине, как хлопают приятели-весельчаки, но посильнее, хотя и не чересчур сильно.

– Больше не хлопайте, – сказал Бун. Бутч задержал руку, не опустил, а только задержал на весу, по-прежнему с ухмылкой глядя на Буна.

– Меня зовут мистер Сердцеед. Но ты называй меня Бутч, – сказал он.

Помолчав, Бун сказал:

– Сердцеед.

– Бутч, – сказал Бутч.

Помолчав, Бун сказал:

– Бутч.

– Вот теперь молодец, – сказал Бутч. Потом к Эверби: – Док все вам подправил? Мне, наверное, надо было тебя предупредить насчет дока. Болтают, будто, когда он был молодым охальником, лет этак пятьдесят – шестьдесят назад, он при встрече сперва залезал женщине под юбку, а потом уже приподнимал шляпу.

– Пошли, – сказал Бун. – Ты ему заплатила?

– Да, – сказала Эверби. Мы вышли па улицу. И тут кто-то спросил: «А где же Отис?» Нет, не кто-то, а, конечно, Эверби; она оглянулась и произнесла «Отис!» очень громко, выразительно, даже настойчиво, с тревогой, с отчаяньем.

– Не мог же он струсить, привязанного к воротам коня испугаться, – сказал Бутч.

– Пошли, – сказал Бун. – Он просто не дождался, ушел в город, больше ему уйти некуда. Подберем его по дороге.

– Но почему? – сказала Эверби. – Почему он не…

– Откуда я знаю, – сказал Бун. – Может, он прав. – Это про Бутча. Затем про Отиса: – Хоть он и самый смышленый малолетний стервец во всем Арканзасе, а то и в Миссипи, но трус он отъявленный. Пошли.

Так что мы залезли в дрожки и поехали в город. Но я-то вполне понимал Эверби: если Отис был не на глазах, значит, стоило задуматься – куда он девался и почему. Я в жизни не видел, чтобы человек так быстро падал в общественном мнении; вряд ли теперь нашелся бы кто-нибудь в дрожках, кто бы повел его в Зоологический сад или вообще куда бы то ни было. А еще немного – и вряд ли нашелся бы во всем Паршеме.

Но мы его не подобрали. Доехали до гостиницы, так его и не обнаружив. И Нед тоже был неправ. То есть насчет все растущей толпы любителей скачек, которые отныне будут нас окружать. Может, я ждал, что вся веранда гостиницы будет забита ими, они будут нас караулить, встречать. Если я ждал этого, то ошибся: на веранде вообще никого не было. Конечно, зимой, во время перепелиной охоты и особенно в течение двух недель Национальной Собачьей выставки все бывало иначе. Но в те годы в Паршеме, в отличие от Лондона, летнего сезона не было; люди уезжали отдыхать в другие места: к воде или в горы, – в Роли близ Мемфиса, или в Айюку неподалеку, в Миссисипи, или в Озаркские или Камберлендские горы. (Если на то пошло, то в Паршеме летнего сезона и нынче нет, как, впрочем, нет нынче ни в каком другом месте ни летних, ни зимних сезонов; какие могут быть сезоны, когда температура в помещениях искусственно доводится до 60 градусов по Фаренгейту летом и до 90 градусов зимой, так что закоренелые ретрограды вроде меня вынуждены спасаться на улице летом – от холода, а зимой – от жары; и к этому еще надо прибавить автомобили, которые теперь уже не только экономическая потребность, но и социальная, и недалек тот час, когда – стоит человечеству одновременно остановиться, перестать двигаться – и поверхность земли застынет, затвердеет, слившись в единую сплошную массу; нас слишком много; род человеческий себя уничтожит не поголовным разъединением, а повальным соитием, и это не просто существительное, а условие существования; я не доживу, но ты, наверное, доживешь до того времени, когда закон, порожденный, навязанный жестоким, беспросветным социальным – не экономическим, а именно социальным – отчаяньем, позволит женщине иметь только одного ребенка, как сейчас ей позволено иметь только одного мужа.)

Но зимой, конечно, бывало иначе: сезон перепелиной охоты, Большая Национальная выставка, бешеные деньги нефтяных и пшеничных магнатов с Уолл-стрита, из Чикаго и Саскачевана, и великолепные собаки с родословными, каким могли бы позавидовать принцы крови, и великолепные собачьи питомники, до которых теперь всего несколько минут езды на машине, – Ред-Бенкс, и Мичиган-Сити, и Ла-Грейндж, и Джермантаун, и имена – полковник Линском, против чьей лошади (по нашим предположениям) мы должны были выступить завтра, и Хорес Литл и Джордж Пейтон [36], имена, такие же магические для любителей легавых собак, как Бейб Рут [37] и Тай Кобб [38] среди болельщиков бейсбола, и мистер Джим Эвант из Хикори-Флэт [39], и мистер Пол Рейни, живший всего в нескольких милях от Паршема по железной дороге полковника Сарториса в сторону Джефферсона – два собачника, которые (как подозреваю) среди этих просто породистых пойнтеров и сеттеров чувствовали себя как филантропы в трущобах; огромная бестолковая гостиница тогда гудела как улей, набитая прислугой, элегантная, пестрящая цветными лентами, заваленная серебряными кубками, – казалось, даже воздух в ней шуршал и благоухал деньгами.

Но сейчас там никого не было, на тихой пустынной улице (шел седьмой час, в Паршеме ужинали пли собирались ужинать) – только майская пыль, не было даже Отиса, хотя, возможно, он был, обретался где-то внутри. И, что еще удивительнее, по крайней мере для меня, не было Бутча. Он просто подвез нас к дверям, высадил и уехал, задержавшись ровно настолько, чтобы взглянуть пристально, с издевательски-злобной насмешкой на Эверби и, кажется, еще пристальнее, с насмешливо-злобной издевкой на Буна, и, прибавив:

– Не тужи, парень, скоро вернусь. Если ты не со всеми делишками управился, управляйся поскорее, пока я не вернулся, а то ведь может кое-что и сорваться, – укатил. Так что он, видно, тоже время от времени уезжал туда, где ему изредка все же приходилось бывать – домой; я все еще был несведущ и неопытен (в меньшей степени, чем сутки назад, по все еще заражен этим), однако я был на стороне Буна, верен ему, уже не говоря – Эверби, и со вчерашнего дня столько всего наглотался (другой вопрос – переварил ли), что знал совершенно точно, почему мне так хочется, чтобы дома у него была жена – невинное создание, похищенное из монастыря, и чтобы неверность ей, беспомощной и беззащитной, добавила еще одно обвинение при конечном подведении итогов его подлой жизни; или еще лучше: ловкая ведьма, которая удерживает его при себе только тем, что то и дело напоминает, с кем он ей изменил. Потому что, возможно, добрая половина удовольствия от прелюбодеяния и заключается для него в том, чтобы имя его жертвы стало известно. Но я был несправедлив к нему. Он был холостяк.

Отиса не оказалось и внутри: лишь одинокий временный управляющий в вестибюле, наполовину затянутом чехлами, и одинокий временный официант, помахивающий салфеткой в дверях ресторана, полностью затянутого чехлами, если не считать одинокого столика, накрытого в расчете на таких безвестных проезжих, как мы, – то есть пока еще безвестных. Но Отиса и в помине не было.

– Где он – ладно, – сказал Бун, – а вот что он за это время успел натворить – одному черту известно.

– Ничего! – сказала Эверби. – Он еще ребенок.

– Само собой, – сказал Бун. – Маленький вооруженный ребеночек. Зато когда подрастет и сможет накрасть…

– Перестань! – сказала Эверби. – Я не позволю…

– Ладно, ладно, – сказал Бун. – Пусть не накрасть – наскрести деньжат и купить нож с шестидюймовым лезвием вместо двухдюймового карманного ножичка, вот тогда – захочешь повернуться к нему спиной, напяливай железный комбинезон, ну, какие теперь только в музеях стоят. Мне надо с тобой потолковать, – сказал он ей. – Скоро ужин, а там поезд встречать. И этот жеребец с бляхой вот-вот опять начнет тут ржать и выкобениваться. – Он взял ее за руку. – Пошли.

И тут мне хочешь не хочешь, а пришлось подслушивать Буна. То есть у меня не было другого выхода. Из-за Эверби. Она не желала никуда идти с ним без меня. Мы – они – отправились в дамскую гостиную; времени оставалось в обрез, нужно было поужинать и идти на станцию встречать мисс Ребу. В те времена женщинам не полагалось запросто захаживать в гостиничные номера к джентльменам, как, я слыхал, они делают теперь, даже если на них, как я слыхал, надето только то, что рекламы называют шортами или трусиками, дарующими женщинам ту свободу, которая им так необходима в борьбе за свою свободу; в общем, мне до тех пор ни разу не приходилось видеть в гостинице одинокую женщину (мама не бывала без отца), и, помню, я недоумевал, как это Эверби, не имея обручального кольца, вообще ухитрилась туда попасть. В них, в гостиницах, всегда были эти самые дамские гостиные, вроде той, куда мы сейчас направились – комната поменьше, но еще более элегантная, почти целиком затянутая полотняными чехлами. Но я все еще был на стороне Буна; я остался стоять за дверью, не двинулся с места, так что Эверби хотя и не видела меня, но знала, – я тут и меня в любую минуту можно позвать. Поэтому я все слышал. Нет, слушал. Так или иначе, я все равно бы слушал, зашел к этому времени слишком далеко в искушенности, в постижении жизненной правды, чтобы сейчас остановиться, так же как зашел слишком далеко в краже машин и лошадей, чтобы сейчас выйти из игры. Так что я слышал их – Эверби, она почти сразу опять заплакала.

– Нет! Не надо! Оставь!

И Бун:

– Но почему? Ты же говорила, что любишь меня. Значит, врала?

И снова Эверби:

– Нет, люблю. Потому и не хочу. Оставь! Пусти меня! Люций! Люций!

И снова Бун:

– Замолчи. Перестань.

Потом – с минуту – молчание. Я не смотрел, не подглядывал, только слушал. Вернее, нет: слышал.

– Если только ты меня морочишь, спуталась с этим гадом, с жестяной бляхой…

Потом Эверби:

– Нет! Нет! Не было этого!

Дальше я не расслышал, а затем Бун сказал:

– Что? Покончила? Как это покончила?

Затем Эверби:

– Да! Покончила! Больше этого не будет. Никогда!

Затем Бун:

– А как ты жить будешь? Есть-пить надо? И где-нибудь спать?

И Эверби:

– Найду себе место. Я могу работать.

– Работать? Где? Ты не больше моего обучалась. Чем ты можешь заработать на жизнь?

– Могу мыть посуду. Могу стирать и гладить. Могу научиться стряпать. Что угодно – даже мотыжить и хлопок собирать. Пусти меня, Бун. Прошу тебя, прошу! Мне иначе нельзя. Неужели ты не понимаешь? – Затем топот ног, даже несмотря на толстый ковер, – она убежала в другую дверь. Так что на этот раз Бун меня застиг. Лицо у него было все перекошено. Неду повезло, – всего и изводиться-то из-за скачек.

– Погляди на меня, – сказал Бун. – Погляди хорошенько. Ну, чем я плох? Чем я стал плох, пропади оно все пропадом? Раньше-то ведь она… – Казалось, лицо его вот-вот взорвется. Он начал сызнова: – И почему – я? Почему, черт подери, я? Почему, черт подери, она вздумала с меня начать исправляться? Стерва такая, не понимает, что ли, что она – шлюха? Ей платят за то, что она целиком моя, когда я рядом, все равно как мне платят за то, что я целиком Хозяина и мистера Мори, когда они рядом. А она, видите ли, покончила. По каким-то там личным причинам. Больше не может, ей иначе нельзя. Да нет у нее никакого личного права покончить без моего согласия, все равно как нет у меня без согласия Хозяина и мистера Мори… – Он замолчал, негодующий и растерянный, взбешенный и беспомощный, более того – перепуганный. Теперь в дверях комнаты стоял официант-негр и помахивал салфеткой. Бун невероятным усилием взял себя в руки; Нед, с его единственной заботой – выиграть скачки – знать не знал, что такое настоящие заботы. – Иди позови ее ужинать. Нам скоро на станцию поезд встречать. Она в пятом номере.

Но она отказалась выйти. Так что мы с Буном поужинали вдвоем. Лицо у него все еще было перекошено. Он жевал, как жует мясорубка: не то чтобы охотно или неохотно, а просто потому, что в нее заложили мясо. Немного погодя я сказал:

– Может, он просто в Арканзас пешком пошел. Он сегодня не один раз говорил, что давно был бы там, если бы ему не помешали.

– А как же, – сказал Бун. – Просто пошел пешочком место судомойки ей подыскать. А может, он тоже исправился и теперь они оба попрут прямиком на небо и ни в Арканзасе, ни в другом каком месте задерживаться не станут, а он, может, просто забежал вперед разведать, как бы им незаметно Мемфис проскочить. – Но пора было идти. Я-то уже минуты две видел подол ее платья за дверью, а теперь и официант вошел.

– Два-ноль-восемь, сэр, – сказал он. – Только что прогудел у переезда на первой миле.

Так что мы направились к вокзалу – он был совсем рядом, – все трое в добром согласии, как и полагается людям, нашедшим ночлег в одной гостинице. Я хочу сказать, что мы – они – больше не ссорились; мы – они – могли бы даже мирно разговаривать, беседовать о пустяках. То есть Эверби могла бы, но только если бы Бун заговорил первый. Совсем рядом: надо было всего лишь перейти через пути, и вот она, платформа, и уже показался поезд, и оба они (Бун и Эверби) шли, как бы скованные вместе и в то же время далекие, шли отчужденные, но неразрывно связанные, разъединенные, но неразлучимые ничем, а тем более этим, как считал Бун, капризом: он (Бун), несмотря на свой возраст, был ничуть не старше меня и даже не ведал, что женщинам не более свойственны капризы, чем колебания, или иллюзии, или неполадки с предстательной железой; поезд, паровоз миновал нас, обдав свистящим громом, искрами, летевшими от тормозных колодок; состав, длинный, бесконечный, особо скорый экспресс – багажные вагоны, вагон для курящих, где половина выделена для негров, сидячие вагоны, бесконечные пульмановские и в заключение вагон-ресторан – постепенно замедлял ход; это и был поезд Сэма Колдуэлла, и если Эверби и Отис путешествовали до Паршема в служебном вагоне товарняка, то мисс Реба, безусловно, ехала в салон-вагоне, если не в личном вагоне президента; поезд наконец остановился, но ни одна дверь не открылась, не показался ни один носильщик в белой куртке или проводник, хотя Сэм, конечно же, должен был высматривать нас; и вдруг Бун сказал:

– Черт. В курительном, – и бросился бежать. И тут мы тоже их увидели, далеко впереди: Сэм Колдуэлл, в форме, стоя на шлаке, помогал слезть мисс Ребе, а за ней спрыгнула еще одна женщина, и совсем не из курительного, а из негритянской половины; поезд (это был экспресс до Вашингтона и Нью-Йорка, особо скорый, мягко мчавший в роскошной отъединенности по земному шару богатых дам в бриллиантах и мужчин с долларовыми сигарами во рту) снова тронулся, так что Сэм только успел помахать нам со ступеньки, а поезд между тем все уменьшался, удаляясь к востоку, испуская короткие стаккато пара и протяжные гудки, и наконец мы увидели два удаляющихся красных огонька-близнеца, а на шлаке среди саквояжей и сумок остались две женщины – мисс Реба, решительная, красивая, шикарная, и Минни, страшная как смерть.

– У нас беда. – сказала мисс Реба. – Где гостиница? – Мы повели их в гостиницу. Внутри, в освещенном вестибюле, мы лучше разглядели Минни. Она была страшна не как смерть. Смерть означает покой. Ее же сосредоточенное, озабоченное лицо и сжатые губы не сулили покоя ни ей и никому другому. Вошел управляющий. – Я – миссис Бинфорд, – сказала мисс Реба. – Вы получили мою телеграмму насчет лишней кровати для горничной в моем номере?

– Да, миссис Бинфорд, – сказал управляющий. – Но у нас слугам отведены специальные помещения с отдельной столовой…

– Ну и на здоровье, – сказала мисс Реба. – А я хочу положить ее у себя в номере. Она мне нужна. Мы подождем в гостиной, пока вы это улаживаете. Как туда пройти? – Но она уже и сама увидела, как туда пройти, и мы пошли за ней в дамскую гостиную. – Где он? – спросила она.

– Кто он? – спросила Эверби.

– Сама знаешь, – ответила мисс Реба. И вдруг я понял – кто, и понял, что сию минуту пойму, в чем дело. Но не успел. Мисс Реба уселась. – Сядь, – сказала она Минни. Минни не шелохнулась. – Ладно, – сказала мисс Реба. – Скажи им. – Минни улыбнулась. Это было ужасно: невообразимо-хищная ротовая пещера, страдальчески-жадная щель, в которой посредине дуги прекрасных, несравненных зубов, там, где раньше сиял золотой зуб, теперь зияла черная брешь; и я понял, почему Отису понадобилось удрать из Паршема, даже если бы пришлось проделать весь путь пешком и, конечно, конечно, в ту минуту, пятьдесят шесть лет назад, я, как и ты сейчас, ужаснулся, был потрясен, не верил, пока Минни и мисс Реба не рассказали нам все подробно.

– Это он! – сказала Минни. – Больше некому! Выкрал, когда я спала.

– Что за дьявольщина, – сказал Бун. – У тебя вытащили зуб прямо изо рта, а ты и не почувствовала?

– Слушай ты, черт тебя подери, – сказала мисс Реба. – Зуб сделан по Минниному заказу, его можно вставлять и вынимать; уж она и работала лишнее, и откладывала, и отказывала себе во всем – сколько лет, Минни? три, кажется, – пока не накопила столько, что ей вырвали ее собственный зуб и вставили этот проклятущий золотой. Уж как я ее отговаривала – погубить такой подбор натуральных зубов, за которые другая выложила бы по тысяче долларов за штуку и все остальное в придачу; не говоря уже, сколько ей денег стоило сделать его так, чтобы вынимать на время еды…

– Вынимать на время еды? – переспросил Бун. – А на кой его так беречь?

– Я так давно его хотела, – сказала Минни, – и столько работала лишнего, и откладывала – и потом позволить, чтобы он от слюней и всякой жвачки портился?

– Так что она вынимала его на время еды, – продолжала мисс Реба, – и клала перед тарелкой, чтобы на глазах был, и не только караулила его, пока ела, но и радовалась на него. Но он его не тогда украл, она говорит, что вставила его на место, когда кончила завтракать, и я ей верю, – она никогда про него не забывает, потому что он – ее гордость, он ценный, он слишком ей дорого обошелся, вы бы тоже небось не могли поставить где-нибудь своего дерьмового коня, который вам наверняка в тыщу раз дороже обошелся, чем золотой зуб, а потом вдруг забыть про него…

– Да не забывала я, – сказала Минни. – Я его сразу после завтрака и вставила. Как сейчас помню. Только я до того вымоталась, вся разбитая была…

– Это верно, – сказала мисс Реба. Теперь она обращалась к Эверби. – Я, похоже, была здорово не в себе, когда вы вчера ночью ввалились. Только к рассвету очухалась, решила – хватит, уже солнце всходило, когда я наконец уговорила Минни глотнуть как следует джина, проверить, заперта ли входная дверь, и пойти спать, а сама поднялась наверх, и разбудила Джеки, и велела ей не отпирать дверей – пусть хоть все ублюдки южнее Сент-Луиса себе кулачищи обобьют, никого не впускать до шести вечера. Так что Минни пошла спать в свою кладовку около задней веранды, и я сначала думала, что она не заперлась.

– Как же не заперлась, – возразила Минни. – Раз там пиво хранится. Я все время ту дверь на ключе держала с первой минуты, как опять этот парень приехал, я его с прошлого лета запомнила.

– Ну вот, – сказала мисс Реба, – вымоталась и спала, как убитая, и дверь была заперта, и она ничего не чувствовала, пока…

– Пока не проснулась, – сказала Минни. – Я до того устала и вымоталась, что уснула, будто провалилась куда-то, знаете, как бывает. Лежу, и показалось мне, будто во рту что-то не так. Но я подумала, может, какой кусочек застрял, хоть я и аккуратно ем, но когда я встала и подошла к зеркалу и посмотрела…

– Удивляюсь, как ее в Чаттануге не услыхали, не говорю уж в Паршеме, – сказала мисс Реба. – А дверь-то заперта…

– Это он! – сказала, выкрикнула Минни. – Я точно знаю! Он каждый день ко мне приставал: сколько зуб стоит, да почему бы мне его не продать, да сколько за него можно получить, да куда бы я снесла его продавать…

– Все ясно, – сказала мисс Реба. – Потому и орал утром как бешеный, когда узнал, что он не домой, а с тобой в Паршем поедет, – она обращалась к Эверби. – Значит, как он заслышал гудок паровоза, так сразу и сбежал, верно? Куда, по-твоему, он девался? Потому что я лопну, а Миннин зуб верну.

– Мы не знаем, – сказала Эверби. – Он пропал из дрожек примерно в половине шестого. Мы думали, он нас тут ждет, больше ему некуда деться. Но пока не нашли.

– Значит, плохо искали, – сказала мисс Реба. – Такого свистом не выманишь. Такого только выкурить можно, как крысу или змею. – Управляющий вернулся. – Ну как, все в порядке? – спросила мисс Реба.

– Да, миссис Бинфорд, – ответил управляющий. Миссис Реба поднялась.

– Отведу Минни и посижу с ней, пока не заснет. А потом я бы хотела поужинать, – сказала она управляющему. – Что у вас там найдется, то и ладно.

– Уже поздновато, – сказал управляющий. – Ресторан уже…

– А дальше еще позднее будет, – сказала мисс Реба. – Что у вас найдется, то и ладно. Пойдем, Минни. – Они с Минни ушли. Управляющий тоже. Мы остались стоять, никто из нас не сел; она (Эверби) тоже стояла как вкопанная – крупная девушка, которой неподвижность была к лицу и горе тоже, пока оно выражалось вот так – неподвижно. Вернее, не столько горе, сколько стыд.

– Что он там видел на ферме, – сказала она. – Вот я и думала… Прошлым летом на недельку его забрала. И нынче тоже, а когда вы все приехали, я как увидела Люция, сразу поняла: мне же и хотелось, чтобы Отис был именно таким, только я не умела объяснить, научить его. Вот я и решила: может, если он побудет с Люцием хоть песколько деньков…

– А как же, – сказал Бун. – Воспитание. – Он неуклюже подошел к ней. На этот раз он не сделал попытки обнять ее. И вообще не хватал ее. Он просто похлопал ее по спине; с виду почти с такой же силой, так же безразлично и тяжело, как хлопал его самого Бутч. Но только с виду. – Все в порядке, – сказал он. – Это ничего. Тебе хотелось как лучше. Ты все правильно делала. А теперь пошли. – Тут опять появился официант.

– Ваш кучер в кухне, сэр, – сказал он. – Говорит, должен сказать что-то очень важное.

– Мой кучер? – переспросил Бун. – Нет у меня никакого кучера.

– Это Нед, – сказал я, уже шагнув к двери. Эверби шагнула тоже, опередив Буна. Мы пошли за официантом в кухню. Нед стоял вплотную к кухарке, необъятной негритянке, которая вытирала около раковины тарелки. Он говорил:

– Ежели ты, красавица, о деньгах беспокоишься, так ты как раз на того… – Тут он увидел нас и с ходу прочел мысли Буна: – Успокойся. Он тут, у Пассемов. Что он опять натворил?

– Кто? – спросил Бун.

– Отис, – сказал я. – Нед его нашел.

– И не думал, – сказал Нед. – Я его и не терял. Его собаки дядюшки Пассема нашли. Час назад загнали на акацию за курятником, а Ликург его оттуда снял. Он со мной не пожелал ехать. Похоже, он никуда пока уходить не собирается. Что он опять натворил? – Мы рассказали ему. – Она, значит, тоже тут, – сказал он. Потом тихонько добавил: – Хи-хи-хи. – Потом сказал: – Значит, я его уже не застану у Пассемов.

– Как это? – спросил Бун.

– А тебя бы я застал, будь ты на его месте? – сказал Нед. – Он знает, что девушка уже проснулась и хватилась зуба. Ну, а с мисс Ребой он тоже хорошо знаком, знает – она не успокоится, пока его не сцапает, и не перевернет вверх тормашками, и не вытряхнет из него этот зуб. Я ему сам выложил, куда на муле еду, и всякий ему скажет, когда приходит поезд и сколько времени нужно, чтобы до станции добежать. Сидел бы ты на месте, ежели бы спер зуб?

– Ладно, – сказал Бун. – Что он с ним делать собирается?

– Будь это кто другой, – ответил Нед. – он бы мог сделать одно из трех: продать, или спрятать, или отдать кому попало. Но раз это он, то может сделать одно из двух: продать или спрятать; опять-таки ежели спрятать, тогда и вытаскивать изо рта у этой красавицы не стоило. Так что самое лучшее и самое скорое – продать зуб в Мемфисе. Но до Мемфиса пешком далеко, а чтобы сесть на поезд – а это денег стоит, но деньгами он скорее всего разжился н скорее всего ему сейчас такой зарез, что он их готов выложить, – надо вернуться в Пассем, но там его перехватить могут. Стало быть, ежели не в Мемфисе, то самое лучшее и самое скорое – продать зуб завтра на скачках. Вы или я наверняка поставили бы зуб на одну из лошадей. Но он ставить не будет, это не по нем – ждать долго, да и ненадежно. Но начинать искать его нужно со скачек – это дело верное. Жаль, не знал я про зуб, когда парень у меня в руках был. Может, я бы у него этот зуб выманил. Завтра утром в шесть сорок мистер Сэм Колдуэлл будет тут проезжать в западную сторону, так, будь парень мой, я бы свел его на станцию, и сдал на руки мистеру Сэму, и попросил бы держать его за шиворот, пока он не отправит его первым поездом в Арканзас.

– Ты сумеешь разыскать его завтра? – спросила Эверби. – Мне его нужно найти. Все-таки он ребенок. Я заплачу за зуб, куплю Минни другой. Но мне нужно его найти. Он, конечно, станет отпираться, дескать, нет у него зуба, в глаза не видел, но мне нужно…

– Само собой, – сказал Нед. – Я на вашем месте тоже так считал бы. Попробую. Заеду завтра с утра пораньше за Люцием, но вернее всего попытать счастья прямо на месте перед скачками. – Он сказал мне: – Народ начал захаживать к Пассемам, и всё будто ненароком, не иначе как пытаются разведать – какие такие чудаки все еще думают, будто этот конь годится для скачек. Так что не иначе завтра толпа соберется – будьте покойны. Сейчас уже время позднее, ложись поспи, а я отведу домой в постельку пассемского мула. А где носок? Ты его не потерял?

– В кармане, – сказал я.

– Смотри не потеряй, – сказал он. – А то непарный левый останется, а левый носок без правого надевать нельзя – дурная примета. – Он отошел, но недалеко, не дальше толстой стряпухи; теперь он обращался к ней: – На тот случай, ежели я передумаю и в городе заночую – когда у тебя завтрак готов, красавица?

– Да уж расстараюсь, подам чуть свет, когда и духа твоего здесь не будет, – сказала толстуха.

– Всем спокойной ночи, – сказал Нед. И ушел. Мы снова отправились в ресторан, и официант, уже в жилете, без воротничка и галстука, принес мисс Ребе свиных отбивных, и овсянки, и булочек, и черносмородинного варенья – все, что ели на ужин мы, не вполне горячее, но и не вполне холодное, так сказать, не в полной форме, как и официант.

– Заснула? – спросила Эверби.

– Да, – ответила мисс Реба. – Этот малолетний выб… – И осеклась и сказала: – Прошу прощения. Я-то думала, что всякого навидалась, пока занимаюсь моим ремеслом, но никогда не думала, что у меня в заведении сопрут зуб. Хуже нет этих маленьких ублюдков. Все равно как змееныши. Со взрослой змеей справиться можно, известно, чего от нее ждать. А змееныш кусит тебя в зад раньше, чем сообразишь, что у него уже зубы есть. А где кофе?

Официант подал кофе и ушел. И вдруг в этом огромном, затянутом чехлами ресторане стало тесно; каждый раз, как Бун и Бутч оказывались вместе в одних и тех же четырех стенах, вокруг все словно умножалось, разрасталось, так что больше ни для чего не оставалось места. Он, Бутч, то ли опять заглянул к доктору, то ли, если состоишь при бляхе, знаешь всех, кто не посмеет отказать в даровой выпивке. Было поздно, я устал, но вот он опять появился, и я вдруг понял, что до сих пор он еще не показал себя, только сейчас все и начинается; он стоял в дверях, выпирал из них, пялил блестящие глазки, наглый, оживленный, еще более краснолицый, чем раньше, и бляха на его пропотевшей рубахе тоже пялилась на нас как живая. Казалось, Бутч ее носит не как официальное подтверждение присвоенных ему полномочий, а как бойскаут – похвальный значок, как редкостную, поистине нелегко доставшуюся награду и вместе символ своей особости, символ безнаказанности любых поступков, входящих в некий мистический круг деятельности или этим кругом обусловленных; в ту же минуту Эверби вскочила и, можно сказать, юркнула к стулу мисс Ребы, на которую теперь выпялился Бутч. И вот тут я передвинул назад Буна, а на первое место по заботам поставил Эверби. У Буна была одна забота – Бутч, а у нее две – и Бун и Бутч.

– Так, так, – сказал Бутч. – Похоже, вся Катальпа-стрит переселилась к нам в Пассем? – Я сперва даже решил, что он приятель или по крайней мере деловой знакомый мисс Ребы. Но если и так, имени ее он не помнил. Но даже в свои одиннадцать лет я уже начал понимать, что бывают люди, вроде Бутча, которые вспоминают только о тех, кто им в данную минуту нужен, а сейчас ему нужна была (во всяком случае, он не отказался бы) еще одна женщина, неважно – кто, лишь бы более или менее молодая и сносная на вид. Нет, не то что нужна: просто она подвернулась ему по пути; так лев, который собирается дать бой другому льву из-за антилопы и уверен в победе (над львом, а не над антилопой), будет олухом, если не задерет, так сказать на всякий случай, еще одну антилопу, подвернувшуюся ему по пути. Только мисс Реба была совсем не антилопа. Бутчу подвернулся другой лев. Бутч сказал: – Вот это что называется Красавчик пошевелил мозгами, а то какой прок нам с ним цапаться из-за одного куска мяса, когда тут есть еще один, в точности такой же во всех важных подробностях, разве что шкурой чуть отличается.

– Это кто такой? – спросила мисс Реба у Эверби. – Твой дружок?

– Нет, – сказала Эверби. Она даже вся съежилась, хотя была большая, слишком большая, чтобы съеживаться. – Прошу вас…

– Она вам объяснить хочет, – сказал Бун. – У нее нет больше дружков. Они ей не нужны. Она завязала, вышла из дела. Как только мы кончим проигрывать скачки, она уедет неизвестно куда и поступит судомойкой. Спросите ее.

Мисс Реба посмотрела на Эверби.

– Прошу вас! – повторила Эверби.

– Что вам надо? – спросила мисс Реба Бутча.

– Ничего, – сказал Бутч. – Ровным счетом ничего. Мы с Красавчиком немного повздорили, но объявились вы, и теперь все в лучшем виде. Лучше не бывает. – Он сделал шаг к Эверби и взял ее за руку. – Пойдем. Дрожки у входа. Без нас тут больше места будет.

– Позови управляющего, – сказала мне мисс Реба очень громко. Я даже не успел с места двинуться; если бы я смотрел на дверь, я бы, вероятно, заметил его краешек. Он тут же вошел. – Это что – здешнее начальство? – спросила мисс Реба.

– Ну, как же, миссис Бинфорд, кто же у нас не знает Бутча, – сказал управляющий. – У него в Паршеме друзей полным-полно. Так-то говоря, он в Хардуике начальствует, нам здесь в Паршеме начальства не полагается, мы еще до этого не доросли. – Бутчева выпирающая жирная теплая масса обволокла, втянула управляющего буквально еще до того, как тот переступил порог комнаты, он (управляющий) словно окунулся, весь погрузился в нее, как мышь – в незастывшую серую амбру. Но сейчас глаза Бутча стали холодными и недобрыми.

– Может, потому у вас тут и идет все вкривь и вкось, – сказал он управляющему. – Может, потому вы и не растете, вперед не двигаетесь, что вам начальства не хватает.

– Ну, Бутч, – сказал управляющий.

– У вас что – любой может завернуть сюда с улицы и повалить на ближайшую кровать любую женщину из постояльцев, которая ему приглянулась, будто у вас тут публичный дом? – сказала мисс Реба.

– Кого повалить? Куда? – сказал Бутч. – Чем повалить? Двухдолларовой бумажкой?

Мисс Реба встала.

– Пошли, – сказала она Эверби. – Сегодня есть еще один поезд в Мемфис. Я знаю владельца этого притона. Завтра я с ним поговорю…

– Ну, Бутч, – сказал управляющий. – Погодите, миссис Бинфорд…

– Ступай-ка за свою конторку, Вирджил, – сказал Бутч управляющему. – До ноября всего четыре месяца ждать осталось, не ровен час, зайдет какой-нибудь миллионер с двумя призовыми лягавыми, а показать, где ему расписаться, некому. Шагай. Мы сами поладим. – Управляющий ушел. – А теперь помех больше нет… – сказал Бутч, опять протягивая руку к Эверби.

– Тогда и вы сгодитесь, – сказала мисс Реба Бутчу. – Выйдем куда-нибудь в вестибюль, или где тут еще можно с глазу на глаз потолковать.

– Насчет чего? – спросил Бутч. Она, не отвечая, уже шла к двери. – С глазу на глаз, говорите? – сказал Бутч. – С моим удовольствием. Если уж я сам не ублаготворю С глазу на глаз такую милашку, я Красавчика приглашу. – Они ушли. Нам из вестибюля не было видно, что происходит за закрытой дверью дамской гостиной, должно быть, с минуту, а то и дольше, потом оттуда вышла мисс Реба, по-прежнему решительная, суровая, красивая и невозмутимая, а еще через секунду – Бутч со словами: – Так, значит? Ну, это мы посмотрим.

Мисс Реба продолжала решительным шагом идти прямо к нам, а мы следили, как Бутч, ни разу не взглянув на пас, шел по вестибюлю к выходу.

– Все в порядке? – спросила Эверби.

– Да, – ответила мисс Реба. – Это и тебя касается, – сказала она Буну. Потом взглянула на меня. – Иисусе Христе, – сказала она.

– Что вы с ним, черт подери, сделали? – спросил Бун.

– Ничего, – сказала она через плечо, так как глядела на меня. – Думала, всяких чудес в моем борделе навидалась. Но это только до той поры, пока в нем дети не завелись. Ты, – она теперь обращалась к Эверби, – привезла такого, который управителя выжил, и наворовал на четырнадцать долларов пива, и растащил все чужие зубы, которые плохо лежали; но мало того, Бун Хогганбек привез другого, который довел моих окаянных девок до нищеты и порядочности. Я иду спать, а вы…

– Да ну же, – сказал Бун. – Что вы ему такого сказали?

– Как твой город называется? – спросила мисс Реба.

– Джефферсон, – ответил Бун.

– Вам, жителям таких столиц, как Джефферсон и Мемфис, с вашими столичными понятиями, откуда вам знать, что такое начальство. Для этого надо попасть в местечко вроде Паршема. Я-то знаю, росла в таком. Он – полицейский. Проживи он хоть целую неделю в Джеффер-соне или в Мемфисе, вы его и не заметите. Но здесь, где его выбирали (большинством в двенадцать или тринадцать человек, которые голосовали за него, и меньшинством в девять, или десять, или одиннадцать, которые голосовали против и уже успели пожалеть об этом, а нет – так скоро пожалеют), ему плевать и на шерифа округа, и на губернатора штата, и на президента Соединенных Штатов, на всех вместе взятых. Потому что он баптист. То есть прежде всего баптист, а потом уже закон, начальство. Когда можно быть и баптистом и начальником в одно и то же время, он – с удовольствием. Но при этом знает, куда ему можно совать нос, а куда нельзя. Рассказывают про одного древнего фараона, будто он здорово умел управлять, и еще про одного из библейских времен, его Цезарем звали, так тот тоже в своем деле отличался. Вот бы им заглянуть в Арканзас, или в Миссипи, или в Теннесси и поучиться у тамошних полицейских.

– А откуда вы узнали, кто он такой? – спросила Эверби. – Откуда вы узнали, что здесь вообще такой есть?

– Всюду такой есть, – ответила мисс Реба. – Разве я сию минуту не сказала, что жила в местечке вроде этого – пока терпение не лопнуло. Мне и узнавать не надо было, кто он такой. Мне только и надо было дать попять этому ублюдку, что в Паршеме и на него найдется управа. Я иду…

– Но что вы ему сказали? – спросил Бун. – Ну же. Может, мне когда-нибудь сгодится.

– Говорю тебе, ничего особенного, – сказала мисс Реба. – Если бы я до сих пор не научилась усмирять этих сволочных жеребцов, которые одной рукой за свой значок держатся, а другой за ширинку, – давно бы в богадельне была. Я ему сказала: если сегодня еще раз увижу тут его поганую рожу, сразу посылаю управляющего, этого, с овечьей мордой, к здешнему констеблю, чтобы разбудил его и сказал, что с ведома помощника шерифа из Хардуика в паршемской гостинице только что зарегистрировали двух мемфисских шлюх. Я иду спать и вам советую. Идем, Корри. Я уже сделала этому управляющему официальное заявление насчет твоей оскорбленной добродетели, так что изволь держать марку, хотя бы пока ты у него на глазах.

Они ушли. Бун тоже куда-то исчез; возможно, решил пойти вслед за Бутчем до входной двери – проверить, уехал ли тот на своих дрожках. И тут внезапно Эверби нагнулась ко мне, такая большая, что казалось – она падает, и быстро прошептала:

– Ты ведь ничего с собой не захватил? То есть из одежи. На тебе та же, в которой ты из дому уехал.

– А что в ней плохого? – сказал я.

– Я тебе ее постираю, – сказала она. – Белье, и носки, и рубашку. И носок, с которым ты верхом ездишь. Пойдем, ты все снимешь.

– Но мне не во что переодеться, – сказал я.

– Неважно. Ляжешь сразу в постель. А к твоему вставанию я все приготовлю. Пойдем.

Она постояла за дверью, пока я раздевался, а потом я просунул в дверь рубашку, и белье, и носки, и ездовой носок, и тогда она сказала: «Спокойной ночи», и я закрыл дверь и забрался в постель; но оставалось еще нечто, чего мы не сделали, о чем не позаботились: тайное совещание перед скачками; мы не обсудили, сдвинув головы, яростным, зловещим, заговорщицким шепотом стратегию на завтра. И вдруг я понял, что, в общем, никакой стратегии у нас и быть не может, нам нечего разрабатывать; не совсем ясно, вернее, совсем неясно (разве только самому Неду ведомо), чей это конь, и о его прошлом мы знаем лишь, что он неизменно шел как раз с такой быстротой, чтобы в состязании двух коней прийти к финишу вторым, и надо выставлять его на скачках завтра, а где – неизвестно (мне, по крайней мере), против коня, которого никто из нас в глаза не видел, само существование которого (нам, во всяком случае) приходилось принимать на веру. И я вдруг осознал, что из всех людских занятий конские состязания и все, что с ними связано и имеет к ним отношение, находится, как ничто другое, в руках божьих. И тут вошел Бун, и я уже лежал в постели и засыпал.

– Куда ты подевал одежу? – спросил Бун.

– Эверби ее стирает, – сказал я. Он уже снял башмаки и брюки и как раз протянул руку к выключателю, но так и застыл, замер.

– Как ты сказал? – Сон слетел с меня, но было уже поздно. Я лежал стиснув веки, не двигаясь.

– Какое ты сказал имя?

– Мисс Корри, – сказал я.

– Ты сказал какое-то другое. – Я чувствовал, что. он смотрит на меня. – Ты назвал ее Эверби. – Я чувствовал, что он продолжает смотреть на меня. – Ее так зовут? – Я чувствовал, что он все еще смотрит на меня. – Значит, она назвала тебе свое настоящее имя? – Затем сказал, совсем тихо: – Будь я проклят, – и я сквозь веки увидел, что в комнате стало темно, потом заскрипела кровать, как, сколько я себя помню, под его махиной скрипели все кровати, когда мне случалось спать с ним в одной комнате: раз или два дома, когда уезжал отец и Бун ночевал у нас, чтобы маме не было страшно, и потом у мисс Болленбо две ночи назад, и прошлой ночью в Мемфисе, только нет, я вспомнил, что ночевал в Мемфисе не с ним, а с Отисом.

– Спокойной ночи, – сказал он.

– Спокойной ночи, – сказал я.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

И вот уже было утро, было завтра: день, которому предстояло увидеть меня жокеем на моих первых настоящих скачках (выиграв их, я дал бы возможность вернуться домой Буну, и Неду – и, разумеется, себе тоже, но я-то был в безопасности, мне ничто не грозило, я же мальчишка, и к тому же Прист, их родная кровь, – не с почетом, конечно, и даже не безнаказанно, но все же возвратиться); день, к которому вели все уловки, и барахтанья, и хитрости, и жульничества (и другие, мне пока еще неведомые преступления, воспоследовавшие, – ладно, оказавшиеся следствием бесхитростного и, в общем, непредумышленного и в каком-то смысле даже невинного похищения дедова автомобиля) – тот день наступил.

– Значит, она назвала тебе свое настоящее имя, – сказал Бун. Потому что, сам понимаешь, отпираться было поздно: накануне ночью в полусне я проговорился.

– Да, – сказал я и тут же понял, что это прямая ложь: она не только не назвала, но даже и не знала, что я знаю и с той воскресной ночи зову ее про себя Эверби. Но было слишком поздно. – Дай мне слово, – сказал я. – Не ей, а мне. Дай слово. Никогда вслух не называть ее так, пока она сама тебе не скажет.

– Даю, – сказал он. – Пока что я никогда тебе не врал. Ну, не врал по-настоящему. В общем, никогда… Ладно, – сказал он. – Даю. – Потом повторил, как прошлой ночью, тихо, даже испуганно: – Будь я проклят!

Моя одежда – блуза, носки, и белье, и ездовой носок лежали на стуле по ту сторону двери, аккуратно сложенные, выстиранные и выглаженные. Бун передал их мне.

– Ну, раз у тебя вся одежка чистая, придется и самому еще раз помыться.

– Ты уже заставил меня мыться в субботу.

– В субботу мы всю ночь в дороге были. – сказал он. – В Мемфис только в воскресенье приехали.

– Ну хорошо, в воскресенье.

– А сегодня вторник, – сказал он. – Два дня прошло.

– Один, – сказал я. – Две ночи, но день один.

– С тех пор ты все время в дороге, – сказал Бун. – Значит, на тебе два слоя грязи.

– Но уже почти семь, – сказал я. – Мы и без того опаздываем к завтраку.

– Все-таки сперва помойся, – сказал он.

– Мне надо поскорей одеться и поблагодарить Эверби за то, что она все выстирала.

– Сперва помойся, – сказал Бун.

– Повязка намокнет.

– Заложи руку за шею. Шею-то ты все равно мыть не станешь, – сказал Бун.

– А ты сам почему не моешься? – сказал я.

– Разговор о тебе, не обо мне.

Пришлось пойти в ванную, и помыться, и опять одеться, и только тогда мы спустились в ресторан. И Нед оказался прав. Накануне вечером там был только один стол и только один его конец был прибран и накрыт для нас. Теперь в ресторане было не то семь, не то восемь человек, всё мужчины (заметь, не приезжие, не чужаки; мы их не знали только потому, что сами были нездешние. Никто из них не вылез из пульмановского вагона, не носил шелкового белья, не курил апманских сигар; мы не открыли в середине мая паршемский международный зимний спортивный сезон. Кое-кто был в комбинезоне, все, кроме одного, без галстуков – в общем, люди вроде нас, с той разницей, что они-то были здешние, с теми же пристрастиями, и надеждами, и говором, и все, в том числе и Бутч, держались за наше неотъемлемое, вписанное в конституцию право на свободное волеизъявление и частную инициативу – без этого наша страна не была бы тем, чем стала, – то есть на устройство состязаний между двумя местными лошадьми; если бы какое-нибудь общество или частное лицо, пусть даже из соседнего окрyгa, попыталось вмешаться, или внести изменения, или запретить скачки, или просто принять в них участие иным способом, чем ставкой на одну из лошадей, мы все, болельщики за ту пли другую лошадь, встали бы, как один, и дали бы ему отпор). В ресторане был официант, и, кроме того, я увидел в вертящейся двери служанку, вернее, ее спину, она шла не то в буфетную, не то в кухню, а за нашим столом двое мужчин (один из них при галстуке) разговаривали с Буном и мисс Ребой. Эверби с ними не было, и на миг, на секунду передо мной возникла страшная картина – вдруг Бутч, наконец, подстерег ее и насильно увел, может быть, напал из засады в коридоре, когда она несла стул с моей выстиранной одеждой к дверям комнаты, где спали мы с Буном. Но только на секунду и слишком неправдоподобная: раз Эверби стирала мои вещи прошлой ночью, она, возможно, наверняка стирала допоздна и свои, а может, и мисс Ребины и сейчас все еще спит… Я подошел к Столу, и один из мужчин спросил:

– Это и есть жокей? Скорей похоже – вы готовили парнишку в кулачные бойцы.

– Угадали, – сказал Бун и, когда я уселся за стол, придвинул ко мне тарелку с ветчиной, а мисс Реба придвинула яйца и овсянку. – Он ел вчера горох и порезался.

– Хо-хо, – сказал тот. – Что ж, груз у лошади на этот раз будет полегче.

– Еще бы, – сказал Бун. – Разве что он наглотается ножей, и вилок, и ложек, когда мы зазеваемся, и съест на закуску каминную решетку.

– Хо-хо, – сказал тот. – Кто помнит, как эта лошадь бежала в прошлом году, тот знает – одна убавка груза ей не поможет, тут еще много кое-чего нужно. Но это, надо думать, ваш секрет?

– Вот-вот, – сказал Бун; он опять взялся за еду. – Когда бы и не было секрета, мы все равно прикинулись бы, будто есть.

– Хо-хо, – снова сказал тот. Он и второй встали. – Ладно, все равно желаю удачи. Вашей лошади хоть удачи желай, хоть убавляй груз – прок один. – Вошла служанка и поставила передо мной стакан молока и блюдо с теплыми булочками. Это была Минни в чистом переднике и чепце – мисс Реба не то дала ее взаймы, не то сдала внаем гостинице, – и лицо у нее по-прежнему было ограбленное и непрощающее, но спокойное, утихшее; наверное, она отдохнула, даже поспала, хотя все еще никому ничего не простила. Незнакомые мужчины ушли.

– Понятно? – сказала мисс Реба в пространство. – Так что нам теперь не хватает самой малости – призовой лошади и миллиона долларов, чтоб поставить на нее.

– Вы в воскресенье вечером слушали Неда, – сказал Бун. – И поверили ему. Захотели поверить и поверили. А я дело другое. Когда эта вонючая машина пропала и у нас только лошадь и осталась, я хоть тресни, а должен был поверить.

– Ладно, – сказала мисс Реба. – Уймись.

– И ты тоже перестань с ума сходить, – сказал он мне. – Она просто пошла на станцию посмотреть, авось собаки опять сцапали Отиса ночью и Нед привел его к поезду. Так она объяснила…

– Значит, Нед его нашел? – спросил я.

– Нет, – сказал Бун. – Нед сейчас на кухне. Спроси у него сам. Так она объяснила. Да. Так что, пожалуй, у тебя есть от чего сходить с ума. Мисс Реба убрала с твоей дороги того типа с бляхой, но другой тип – как его, Колдуэлл, что ли, – проехал нынче утром на этом поезде…

– Что ты такое городишь? – спросила мисс Реба.

– Ничего не горожу, – сказал Бун. – Мне теперь городить пи к чему. Я с этим покончил. Тип с бляхой и тот в пульмановской фуражке теперь соперники Люция. – Но я уже встал из-за стола, потому что знал, где ее искать.

– И это весь твой завтрак? – спросила мисс Реба.

– Не трогайте его, – сказал Бун. – Он влюбился. – Я прошел через вестибюль. Может быть, Нед был прав, и для конских скачек только и нужно, что два коня, у которых нет других дел, кроме скачек, и чтобы этих коней разделяло не больше десяти миль, и тогда сам воздух разнесет новость. Но в дамскую гостиную она еще не проникла. Наверное, говоря – слезы к лицу Эверби, я имел в виду, что она такая большая и поэтому могла позволить себе разливаться в слезах, сколько ей требовалось, и для всех этих слез хватало места, и они успевали высохнуть, не размазавшись. Она сидела одна в дамской гостиной и опять плакала, в третий, нет, в четвертый раз, считая две воскресных ночи. Так что даже хотелось спросить – почему. То есть – ее же никто не заставлял ехать с нами, она могла вернуться в Мемфис любым проходящим поездом. Но она была здесь, значит, ей этого хотелось. Но с нашего приезда в Паршем она плакала уже второй раз. То есть – пусть у нее запас слез и сверх положенного, все равно не так уж он велик, чтобы столько расходовать на Отиса. Поэтому я сказал:

– Ничего с ним не случилось. Нед найдет его сегодня. Премного благодарен за то, что вы выстирали мои вещи. А где мистер Сэм? Я думал, он приедет этим поездом.

– Ему пришлось поехать в Мемфис переодеться, – сказала она. – Не может же он прийти на скачки в форме. Вернется в полдень товарным. Куда девался мой носовой платок?

Я нашел ее платок.

– Вам бы лучше, умыть лицо, – сказал я. – Когда Нед его найдет, он отнимет у него зуб.

– Я не из-за зуба, – сказала она. – Я закажу новый зуб для Минни. Я из-за… Что он там видел, на ферме… Он там… Ты и это обещал маме – что не станешь брать чужого?

– Этого и обещать не надо, – сказал я. – Чужого не берешь – и все тут.

– Но обещал бы, если бы она попросила?

– Она бы не попросила, – сказал я. – Чужого не берешь – и все тут.

– Да, – сказала она. Потом добавила: – Я не останусь в Мемфисе. Утром поговорила на станции с Сэмом, и он согласился, что я это хорошо придумала. Обещал найти работу в Чаттануге или еще где-нибудь. Но ты еще будешь тогда в Джефферсоне, и, может, я напишу тебе открытку, где я, и если будет у тебя такое желание…

– Да, – сказал я. – Я вам напишу. Пойдемте. Они, наверное, еще завтракают.

– Ты не все обо мне знаешь. Даже не догадываешься.

– Знаю, – сказал я. – Насчет Эверби Коринтии. Я уже дня три так вас называю. Да, Отис рассказал. Но я никому не расскажу. Хотя не понимаю, почему нельзя.

– Не понимаешь? Такое старомодное деревенское имя? Представляешь, в Ребином заведении кто-нибудь говорит – позовите Эверби Коринтию? Да они постеснялись бы. Померли бы со смеха. Вот я и решила назваться Ивонной, или Билли, или Кен. Но Реба сказала – сойдет и Koppи.

– Вот глупости! – сказал я.

– По-твоему, оно не такое плохое? Скажи его вслух! – Я сказал. Она слушала и, когда я замолчал, продолжала вслушиваться – как мы, когда ждем эха. – Да, – сказала она. – Теперь, кажется, мне уже можно так называться.

– Тогда идите и позавтракайте, – сказал я. – Мне пора, меня ждет Нед. – Но тут появился Бун.

– Там слишком много народу набралось, – сказал он. – Может, не надо было мне говорить тому болвану, что жокеем будешь ты. – Он посмотрел на меня. – Может, не надо было мне вообще выпускать тебя из Джефферсона. – В другом конце комнаты была небольшая дверь, скрытая занавеской. – Пошли, – сказал он. Мы вышли еще в один коридор. Он вел в кухню. Необъятная кухарка по-прежнему мыла посуду у раковины. Нед сидел за столом и кончал завтрак, но больше говорил, чем ел.

– Ежели я сулю женщине, так попусту не болтаю. Она и купить себе кое-чего сможет… – Осекся, и сразу встал, и сказал мне: – Готов? Пора нам с тобой за город. Здесь слишком много народу толчется. Ежели бы у них у всех водились деньжата, и они все поставили бы, да притом не на того коня, и у нас набралось бы, что поставить против них всех, да еще знать бы – на какого коня, мы бы не то что этот автомобиль привезли в Джефферсон, мы вдобавок прихватили бы весь Пассем, – может, хоть немного умаслили бы Хозяина Приста. Он еще ни разу городом не владел, может, ему понравилось бы.

– Да погоди ты, – сказал Бун. – Нам же надо позаботиться…

– Ежели кому и надо заботиться, – сказал Нед, – так одному Громобою. И заботиться об одном: скакать впереди того коня и до той поры, пока ему не скажут «стоп!». Но я знаю, что у тебя на уме. Скачки на кругу у полковника Линскома. В два часа. В четырех милях отсюда. Мы с Громобоем и Люцием придем за две минуты до начала. А вам надо заявиться пораньше. Как мистер Сэм вылезет из своего товарняка, так вы и идите. Это уж твоя с ним забота: прийти загодя, и поставить на Громобоя, и раздобыть денег, чтобы было что поставить, когда вы придете загодя.

– Да погоди ты, – сказал Бун. – Лучше скажи, как насчет машины? На кой нам деньги, если мы вернемся домой без?…

– Выбрось ты из головы эту машину, – сказал Нед. – Я же говорил тебе, этим парням тоже надо вернуться, сегодня вечером уже надо вернуться.

– Каким парням? – спросил Бун.

– Так-то! – сказал Нед. – Хорошо Рождество, да Новый год на носу. – Вошла Минни с подносом, уставленным грязной посудой, – коричневая, спокойная, трагическая, алчущая и безутешная маска. – А ну, – сказал Нед, – покажи мне еще разок твою улыбку. Должен же я знать, придется ли тебе впору тот зуб, когда я притащу его вечером.

– И не вздумай ему улыбаться, девушка, – сказала толстая кухарка. – Может, у них в Миссипи посулы в цене, а у нас в Теннесси на них ничего не укупишь. А в моей кухне и подавно.

– Погоди, – сказал Бун.

– Погоди, пока не приедет мистер Сэм, – сказал Нед. – Он тебе все объяснит. Пока мы с Люцием будем выигрывать скачки, вы с ним потолкайтесь среди народа, посмотрите, нет ли где Свистуна с тем зубом. – На этот раз Нед приехал в двуколке дядюшки Паршема, запряженной одним мулом. И он опять оказался прав: за ночь поселок стал неузнаваем. Не то чтобы на улице было так уж много народу, не больше, чем накануне. Но что-то новое появилось в самом воздухе – ликование, что ли. Тут я впервые всем своим сознанием осознал, что пройдет совсем немного часов – и я выступлю жокеем на скачках, и вдруг почувствовал острый вкус слюны на языке.

– А мне показалось, ты вчера сказал, будто Отис уже уберется, когда ты вернешься из города.

– Он и убрался, – сказал Нед, – но недалеко. Ему ж некуда деться. Собаки ночью два раза взлаивали у конюшни – собак от него тоже с первого взгляда воротит не хуже, чем людей. Уж будь покоен, как только я уехал оттуда утром, так он наверняка заявился завтраком подкрепиться.

– А если он продаст зуб до того, как мы его поймаем?

– Об этом я позаботился, – сказал Нед. – Не продаст. Никто у него не купит. Ну, а ежели он не придет завтракать, Ликург опять возьмет собак, и опять загонит его на дерево, и скажет, что я вечером вернулся из Паршема и рассказал, будто тип из Мемфиса давал шоколадной двадцать восемь долларов за тот зуб и прямо наличными. И он поверит. Ежели бы сказали сто или даже пятьдесят, не поверил бы, а двадцать восемь цена несуразная, он и поверит. Больше всего потому поверит, что решит – больно дешево, верно, тот тип хочет облапошить Минни. А ежели нынче к вечеру попробует продать его на скачках, никто ему и столько не даст, так что ему одно останется – ждать, пока не удастся вернуться с тем зубом в Мемфис. Так что сейчас ты не о зубе думай, а о скачках. О двух последних заездах то есть. Первый мы проиграем, так что о нем пускай у тебя голова не болит…

– Как? – спросил я. – Почему?

– А почему нет? – спросил Нед. – Нам же только два и нужно выиграть.

– Но зачем проигрывать первый? Почему не выиграть и первый заезд, поскорей набрать как можно больше? – С полминуты Нед молча правил мулом.

– Больно много лишнего припутано к этим скачкам, вот в чем беда.

– Чего лишнего? – спросил я.

– Всего, – ответил Нед. – Чересчур много народу. А главное, надо чересчур много раз скакать. Ежели бы надо было проскакать только один раз, один заезд где-нибудь за кусточками, чтобы никого людей не было, только я, да ты, да Громобой, да еще тот конь с жокеем, все у нас было бы в порядке. Вы вчера проверили – один раз Громобой может выиграть. Но скакать-то надо три раза.

– Но тот мул скакал у тебя всякий раз.

– Этот конь не тот мул, – сказал Нед. – Тот мул был разумнее всякого коня. Всякий мул разумнее. А у этого коня смысла еще меньше, чем у других коней. Вот и сообрази, в каком мы переплете. Мы знаем – один раз я могу заставить его выиграть, и надеемся – смогу заставить и второй. И все. Заметь, надеемся. Выходит, нам никак нельзя рисковать тем разом, про который мы знаем, что могу заставить его прискакать первым, нам надо выиграть наверняка. Так что, если повезет, два раза будут наши. Ну, а ежели один раз все равно проигрывать, будем проигрывать тот, который научит нас чему-нибудь полезному для других разов. Значит, первый.

– А Буну ты сказал? Чтобы он не…

– Пусть проиграет первый раз, только бы не просадил всех денег, которые ему эти леди дали. Но ежели я правильно понимаю мисс Ребу, всех не просадит. А для двух других разов нам первый проигрыш на руку. Да и к тому же, придет время, вот тогда мы и скажем Буну все, что ему требуется знать. Так что ты…

– Я не о том, – сказал я. – Я о хозяйском…

– Я ж тебе все время долблю, что помню о нем, – сказал Нед. – Выбрось ты это из головы. Не скачки выбрось, о них ты не можешь не думать, а мысли, как бы тебе первым прийти. Думай, чему тебя научил вчера Громобой, когда ты скакал на нем. А обо всем другом думать буду я. Носок взял?

– Да, – сказал я. Но мы ехали не к дядюшке Паршему. Ехали даже не в том направлении.

– Для этих скачек мы заполучили собственную личную конюшню, – сказал Нед. – Есть у одного здешнего прихожанина лощинка с ручьем, оттуда до дорожки от силы четверть часа, и никто нас там не увидит, не станет голову морочить, разве что сами попросим. Ликург и дядюшка Пассем отвели туда Громобоя сразу после завтрака.

– Дорожка, – сказал я. Разумеется, без дорожки не обойтись. Но я как-то ни разу не подумал об этом. Если я и думал о чем-нибудь, то, пожалуй, только о том, что кто-то приедет на другой лошади или приведет ее, и мы устроим скачки на лугу у дядюшки Паршема.

– Ну да, – сказал Нед. – Настоящая дорожка, как на больших скачках, только не в милю, а в полмили, и еще там нет всяких трибун и киосков с пивом-виски, а не мешало бы, раз уж человек задумал скачки устраивать. Круг на лугу у полковника Линскома, хозяина той лошади. Мы с Ликургом вчера ночью ходили смотреть на нее. Не на лошадь, на дорожку. Лошадь я пока что не видел. Но нынче у нас будет случай посмотреть и на нее. Правда, может, только с хвоста. Но нам-то надо так все устроить, чтобы тот конь последние заезды смотрел на хвост Громобоя. Так что придется мне потолковать с тем парнем, который будет его жокеем. Он цветной – Ликург знает его. Да так потолковать, чтобы он только потом уразумел, о чем это я с ним толковал.

– Да, – сказал я. – А как?

– Сперва давай доберемся туда, – сказал Нед. Мы ехали по местам мне, разумеется, незнакомым. Сейчас, очевидно, проезжали по плантации то ли полковника Линскома, то ли кого-то другого – обширные, заботливо возделанные поля, всходы хлопка и кукурузы, пастбища, обнесенные крепкими изгородями, домишки арендаторов и склады для хлопка в конце каждого участка; потом я увидел амбары, конюшни и – да, так и есть, – небольшой аккуратный белый овал дорожки; мы, то есть Нед свернул по заросшей тропе в лесок, и вот оно, это местечко, уединенное, безопасное и при желании даже потаенное: буковый лесок на берегу ручья, Громобой, перед ним, держа его за повод, Ликург, и Громобой начищен, надраен, он даже слегка поблескивает в этом пятнистом свете, а позади к дереву привязан второй мул, и в седле, которое Ликург снял и прислонил к дереву, устроив подобие кресла, дядюшка Паршем, черно-белая фигура, полная драматизма, даже царственная, князь и ревнитель порядка, облеченный достоинсивом лет, уже свое отработавших, уже оплатиз-ших по всем счетам. И все они ожидали нас. В следующее мгновение я понял, почему мне стало так не по себе: все они ожидали меня. И лишь в эту секунду, когда мы с Гро-мобоем стояли, ощущая кожей, не говорю уже – вдыхая легкими – один и тот же воздух меньше, чем в тысяче шагов от беговой дорожки, и не больше, чем в одной десятой от тысячи минут до начала скачек – лишь в эту секунду я по-настоящему понял, что не только наши судьбы – моя и Громобоя – стали одной судьбой, но и что эта сдвоенная судьба несет на себе все остальные судьбы, уж во всяком случае Буна и Неда, и от нас зависит, на каких условиях они смогут вернуться домой и вообще смогут ли вернуться, и в этом было нечто мистическое, такое, что не должно ложиться на плечи одиннадцатилетнего мальчишки. Поэтому, возможно, я ничего не заметил или. во всяком случае, не понял того, что увидел, а именно, что Ликург отдал повод дядюшке Паршему, подошел к нам, взял мула под уздцы и Нед спросил у него:

– Передал ему? – и Ликург сказал:

– Да, сэр.

И Нед сказал мне:

– Что ж ты не переймешь Громобоя у дядюшки Пас-сема, чтобы ему не вставать?

И я сразу пошел и взял повод, а Нед с Ликургом, сблизив головы, продолжали стоять возле двуколки, но скоро Нед подошел к нам, а Ликург распряг мула, заправил вожжи в постромки, подвел к другому мулу, привязал к дереву и тоже присоединился к нам. Нед сидел теперь на корточках рядом с дядюшкой Паршемом.

– Расскажите еще раз о тех двух скачках, – сказал он. – Вы говорите, ничего не случилось. А в каком роде ничего?

– В обыкновенном, – сказал дядюшка Паршем. – В тех скачках решили скакать по три раза, в аккурат как в этих, но хватило и двух, третий был уже ни к чему. Или, может, кому-то надоело.

– Может, надоело лазить в задний карман, – сказал Нед.

– Может, и так, – сказал дядюшка Паршем. – В первый раз ваша лошадь наддала слишком рано, а во второй слишком поздно. Или, может, в первый раз хлыст хлестнул слишком рано, а во второй запоздал. Ну, в общем, после первого хлыста ваша лошадь вышла вперед, и намного вперед, и весь первый круг шла впереди, даже когда к хлысту привыкла – тут что люди, что лошади, разницы нет: как привыкнут к хлысту, так потом хоть бей, хоть плюй, им все нипочем. А на последней прямой ваша лошадь заметила, что перед ней никого нет, и вроде бы сказала себе: «Уж больно это получается невежливо, я же тут пришлая», – и поотстала маленько, аккурат головой дотягивалась до колена того жокея, и так держалась, пока ей не сказали – «стоп, приехали». А во вторых скачках ваша лошадь будто с самого начала решила, что это все те же первые скачки, и все время вежливо, любезно держала голову у колена жокея полковника Линскома, пока мемфисский жокей не огрел ее в первый раз, но, видать, чересчур рано, потому что сперва она здорово припустила и вырвалась вперед, но потом все ж таки заметила, что впереди на дорожке никого нет.

– Но не чересчур рано, чтобы нагнать страху на Маквилли, – сказал Ликург.

– Большого страху? – спросил Нед.

– Порядочного, – сказал Ликург. Нед продолжал сидеть на корточках. Этой ночью он, кажется, немного поспал, даже при том, что собаки то и дело лаяли на Отиса. Но вид у него был невыспавшийся.

– Ладно, – сказал он мне. – Иди-ка сейчас прогуляйся до той конюшни с Ликургом. Стой там спокойно – пришел, мол, поглядеть на коня, который нынче с твоим тягается. Стой, и всё, разговоры разговаривать будет Ликург, а когда пойдешь назад, не оглядывайся. – Я даже не спросил – почему? Он все равно не объяснит бы. Идти было недалеко: конюшня стояла на скотном дворе за аккуратной дорожкой окружностью в полмили с выкрашенным белой краской барьером – он был бы хорош, когда бы не так жидок, – и будь подобная конюшня в маккаслинском поместье дядюшки Зака, не сомневаюсь, тетушка Луиза переселилась бы в нее со всеми чадами и домочадцами. Кругом не было ни души. Не знаю, чего я ожидал: может быть, еще больше болельщиков в комбинезонах и без галстуков, сидящих на корточках вдоль стены и жующих табак, чем видел утром из ресторана. Но, вероятно, для этого было слишком рано – да, конечно, слишком рано, потому Нед и послал нас; мы, то есть Ликург ленивой походкой вошел в помещение, то есть в конюшню, она была ничуть не меньше нашего обреченного на бесприбыльность каретного заведения и, уж конечно, куда чище; по одну сторону дверь вела в кладовую для упряжи, по другую, видимо, в контору, совсем как у нас; конюх-негр чистил денник в глубине, а молодой парень, по росту, возрасту и цвету словно близнец Ликурга, валялся у стены на охапке сена.

– Привет, браток, – сказал он Ликургу. – Хочешь на лошадь взглянуть?

– Привет, браток, – сказал Ликург. – На обеих. Мы думали, может, и вторая у вас.

– Как так? Разве мистер Вантош не приехал?

– А он и не приедет, – сказал Ликург. – Сейчас Коппермайна другой белый на скачки выпускает. Мистер Бун Хогганбек. А этот белый парнишка – его жокей. Это Маквилли, – сказал он мне. Маквилли с минуту рассматривал меня. Потом подошел к двери в контору, открыл ее, что-то сказал и посторонился, а из двери вышел белый мужчина («Тренер, – шепнул Ликург. – Мистером Уолтером звать») и сказал:

– Доброе утро, Ликург. Где, скажи на милость, вы этого коня прячете? Может, просто морочите нам голову? Признавайся.

– Нет, сэр, – сказал Ликург. – Его, верно, еще из города не привели. Мы думали, может, они у вас его поставили. Вот мы и пришли посмотреть.

– И от самого дома твоего отца сюда пешим ходом шли?

– Нет, сэр, – сказал Ликург. – Мы на мулах приехали.

– Куда же вы привязали их? Я никаких мулов не видел. Разве что выкрасили краской-невидимкой, как того коня, когда вывели его вчера утром из товарного вагона.

– Нет, сэр, – сказал Ликург. – Мы просто распрягли их и пустили пастись на лугу. А остаток дороги пешком прошли.

– Ну, в общем, раз вы хотите посмотреть коня, мы вас разочаровывать не станем. Выведи его, Маквилли, пусть разглядят как следует.

– Посмотрите на него для разнообразия спереди, – сказал Маквилли. – Жокеи Коппермайна всю зиму любовались акроновой задницей, а его перёд пока что никто не видел.

– Ну, так пусть этот парнишка начнет с того, что увидит, как он выглядит спереди. Как тебя зовут, сынок? Ты не здешний?

– Нет, сэр. Джефферсон, штат Миссисипи.

– Он приехал с мистером Хогганбеком, который выпускает Коппермайна на скачки, – сказал Ликург.

– А! – сказал мистер Уолтер. – Мистер Хогганбек его купил?

– Вот уж не знаю, сэр, – сказал Ликург. – Он выпускает Коппермайна на скачки. – Маквилли вывел лошадь. Вдвоем с мистером Уолтером они сняли с нее попону. Она была вороной масти, крупнее, чем Громобой, но очень нервная; когда ее вывели, она косила глазом, а когда рядом с ней кто-то делал движение или начинал говорить – прядала ушами и приподнимала заднюю ногу, словно собиралась лягнуть; мистер Уолтер и Маквилли успокаивали ее, что-то ей шептали, но все время были настороже.

– Ну, ладно, – сказал мистер Уолтер. – Напои Ахерона и отведи в денник. – Он пошел к выходу, мы – вслед за ним. – Не падайте духом, – сказал он. – Это же в конце концов всего только скачки.

– Да, сэр, – сказал Ликург. – Все так говорят. Премного благодарны, что позволили нам взглянуть на него.

– Благодарю вас, сэр, – сказал я.

– До скорого, – сказал мистер Уолтер. – Не заставляйте мулов ждать. Встретимся днем на старте.

– Не заставим, сэр, – сказал Ликург.

– Встретимся, сэр, – сказал я. Мы опять прошли мимо конюшен и дорожки.

– Помни, что тебе велел мистер Маккаслин, – сказал Ликург.

– Мистер Маккаслин? – не понял я. – Ага, ясно. – Но не спросил – почему велел? На этот раз, кажется, сам додумался. Но, возможно, не хотел поверить, что додумался, все еще не хотел поверить, что в одиннадцать лет можно так быстро двигаться по утомительному пути утраты иллюзий, а вопрос «почему?» означал, может быть, признание, что додумался.

– Та лошадь в плохой форме, – сказал я.

– Она напугана, – сказал Ликург. – Так говорил мистер Маккаслин вчера ночью.

– Вчера ночью? – спросил я. – А я-то думал, вы на дорожку ходили смотреть.

– А чего ему смотреть на нее? – сказал Ликург. – Дорожка не скачет. Он на лошадь ходил смотреть.

– В такой темноте? – спросил я. – А у них что – ни сторожей, ни запоров, ничего нет?

– Ежели мистер Маккаслин что замыслит, уж он это сделает, – сказал Ликург. – Будто ты до сих пор сам этого не знаешь. – Так что никто, то есть я не поглядел назад. Мы дошли до нашего святилища, где в пятнистой тени Громобой, я имею в виду – Коппермайн, и два мула били копытами и обмахивались хвостами, а Нед сидел на корточках возле седла дядюшки Паршема, и напротив через ручей сидел еще один человек, тоже негр; мне показалось, я уже где-то видел его, встречал и даже почти узнал еще до того, как Нед сказал мне:

– Это Бобо. – И все стало на свои места. Он тоже звался Маккаслином. этот Бобо Бичем, родственник Лукаса – Лукаса Квинтуса Карозерса Маккаслина Бичема, который, как говорила бабушка – а она знала это со слов своей матери, – по внешности (да и по характеру тоже, заносчивому, ослино-упрямому и невыносимому) весь уродился в старика Люция, не считая разницы в цвете. Бобо был очередным бичемским отпрыском, которого растила не мать, а тетушка Тенни, пока три года назад зов внешнего мира не пересилил всего остального и он не удрал в Мемфис. – Бобо раньше работал на человека, который раньше был хозяин Громобоя, – сказал Нед. – Пришел поглядеть, как он будет скакать сегодня. – Значит, теперь все было в порядке и с тем последним, что еще продолжало мучить нас, то есть меня: Бобо, конечно, знал, у кого машина. Скорей всего, у него-то она и была. Но, конечно же, этого не могло быть, иначе Бун и Нед попросту забрали бы ее у Бобо, и тут я вдруг понял – не могло быть только потому, что я не хотел, чтобы так было; будь у нас возможность вернуть машину, коротко и ясно сказав Бобо – а ну, приведи ее, да побыстрее, – что, в таком случае, мы делаем здесь? И зачем все наши беспокойства и волнения? Зачем было, таясь, вести ночью на станцию по мемфисским трущобам укрытого попоной Громобоя? Зачем, бессовестно играя на чьем-то женолюбии и чьем-то кумовстве, красть у железнодорожной компании ни много ни мало как товарный вагон и перевозить потом коня в Паршем, не говоря уже обо всем остальном – о вынужденном сообщничестве с Бутчем, о Миннином зубе, о вторжении в дом дядюшки Паршема и поругании этого дома, о бессонных ночах, и (да, да!) о тоске по дому, и (опять-таки я о себе) о невозможности даже сменить белье? Зачем все усилия, и старания, и жульничества, цель которых – устроить скачки, и выпустить на них какую-то чужую лошадь, и вызволить таким манером автомобиль, который, во-первых, мы не имели права уводить, а, во-вторых, могли бы вернуть, просто-напросто послав за ним молодого негра, выросшего в нашем доме? Понимаешь, что я хочу сказать? Если победа на сегодняшних скачках не главная ось событий, если мы с Громобоем не единственная спасительная преграда между Буном и Недом с одной стороны и гневом деда (а может, и его карающей рукой) – с другой; если даже без выигрыша на скачках, да и без самих скачек Бун и Нед все равно могут вернуться в Джефферсоп (единственное место на земле, где Нед был у себя дома, единственная среда, где Бун способен был выжить), вернуться как ни в чем не бывало и начать все сызнова, будто и не уезжали, – значит, сейчас мы прикидываемся друг перед другом, как мальчишки, которые играют в разбойников. Но знать, где сейчас этот автомобиль, Бобо вполне мог, это было допустимо, честно: он же свой человек. Я так и сказал Неду.

– Я тебе уже говорил – перестань ты морочить себе голову из-за автомобиля. Я же обещал – придет время, займусь я автомобилем. У тебя без него есть о чем подумать, у тебя скачки на носу. Мало тебе этого, что ли? – Он обратился к Ликургу: – Все правильно?

– Пожалуй что так, – сказал Ликург. – Мы не оборачивались, не смотрели.

– Наверное, так, – сказал Нед. А Бобо уже испарился. Я не заметил, не услышал – он испарился, и все. – Принеси банку, – сказал Нед Ликургу. – Самое время подзакусить, пока мы здесь еще в тишине и покое. – Ликург принес жестяную банку из-под сала, прикрытую чистым кухонным полотенцем; в ней были ломти кукурузного хлеба, переложенные кусками жареного мяса. Такая же банка с пахтаньем охлаждалась в ручье.

– Ты утром поел? – спросил меня дядюшка Паршем.

– Да, сэр, – сказал я.

– Тогда много не ешь, – сказал он. – Пожуй хлебца, запей водой, и все.

– Вот это правильно, – сказал Нед. – На пустое брюхо легче ездить. – Он отломил мне кусок хлеба, и мы все уселись на корточки в кружок возле дядюшки Паршема, а обе банки поставили в середку, и тут на берегу за нами раздались шаги и сразу же голос Маквилли:

– Доброго здоровьечка, дядюшка Пассем, привет, почтеннейший (это Неду). – И он подошел к нам, уже (или еще) глядя на Громобоя. – Угу, значит, все-таки Коппермайн. Эти парнишки перепугали нынче утром мистера Уолтера, он подумал, вдруг какой-нибудь другой конь. Кто его выпускает, ты, почтеннейший?

– Зови его мистер Маккаслин, – сказал дядюшка Паршем.

– Хорошо, сэр, – сказал Маквилли. – Мистер Маккаслин. Ты его выпускаешь?

– Белый выпускает, мистер Бун Хогганбек, – сказал Нед. – Мы как раз его поджидаем.

– Жаль только, что поджидаете с этим самым Коппермайном, а не с другим конем, чтоб Акрону было с кем потягаться, – сказал Маквилли.

– Я и сам так говорил мистеру Хогганбеку, – сказал Нед. Он дожевал хлеб. Не спеша взял банку с пахтаньем, не спеша отпил. Маквилли внимательно смотрел на него. Нед поставил банку на землю. – Садись, поешь чего-нибудь, – сказал он.

– Премного благодарен, – сказал Маквилли. – Я уже поел. Может, поэтому мистер Хогганбек и подзадержался, что ищет другого коня?

– Уже поздно искать, – сказал Нед. – Хочет не хочет, а выпускать придется этого. Вся загвоздка в том, что тут только один человек и понимает, что это за конь, но он-то и не позволит ему скакать сзади. Этому коню не по душе скакать впереди. Он одного хочет – скакать впритирку за чужим хвостом, пока не увидит финиша, не увидит, что ему есть куда спешить. Я еще не видел его на скачках, но побьюсь об заклад – чем медленнее скачет другой конь, тем больше этот старается его не обогнать, не остаться без компании, пока не увидит финиша, не догадается – это же, мол, скачки и, значит, есть куда спешить. Кто хочет его побить, тот должен помнить одно – не раззадоривать его, пусть додумается, что он на скачках, когда уже будет поздно. Когда-нибудь кто-нибудь оставит его так далеко позади, что он испугается, и уж тогда берегись. Но не на этих скачках. Вся загвоздка в том, что понимает это здесь один-единственный человек, и не тот, кому бы надо.

– Кто ж такой? – спросил Маквилли. Нед снова откусил от своего ломтя.

– Кто сегодня жокей на том коне?

– Я, – сказал Маквилли. – Уж будто бы дядюшка Пассем и Ликург не сказали тебе, что я.

– А тогда ты лучше моего должен знать, – сказал Нед. – Садись, поешь, у дядюшки Пассема здесь на всех хватит.

– Премного благодарен, – снова сказал Маквилли. – Так, так, – сказал он. – Мистер Уолтер будет доволен, что опять этот самый Коппермайн. Мы было испугались, не пришлось бы какого нового уму-разуму учить. Ну, встретимся на старте. – И он ушел. Но я еще с минуту чего-то ждал.

– Почему ты так? – спросил я.

– Не знаю, – сказал Нед. – Может, нам это и не понадобится. Но ежели понадобится, мы уже свое сделали. Помнишь, утром я тебе сказал, беда с этими скачками, больно много в них лишнего припутано. Дорожка не наша, а чужая, и край чужой, да и конь – не то чтоб совсем чужой, но все ж таки одолженный, так что нам самим ничего тут не распутать. А значит, лучше всего добавить и от себя кое-чего лишнего. Вот мы сейчас и добавили. Тот конь у них чистопородный дутыш. Как ты думаешь, почему его не выпускают на настоящих скачках в Мемфисе, или Луисвилле, или Чикаго, а только здесь, на задворках, на самодельном деревенском кругу, против всякого, кто потихоньку просунется, вроде как мы? Да все потому, говорю тебе: я его прошлой ночью посмотрел и знаю – он слабак, из тех коней, что три четверти мили бегут во весь дух, но еще пятьдесят шагов – и ты опомниться не успеешь, а он уже с копыт долой. До нынешнего дня у этого парня…

– У Маквилли, – сказал я.

– …у Маквилли только и было заботы, что сидеть на Акроне да голову ему повертывать куда нужно; он два раза взял верх и теперь в башку себе забрал, что дай ему случай – так он и Эрла Сэнди [40] и Дэна Пэтча [41] переплюнет. А мы ему сейчас мыслишку подкинули, и теперь у него в мозгах две мыслишки и одна к другой никак не приладятся. Так что подождем и поглядим. А пока ждем, ты иди вон за те кусты, ляг и поспи. Теперь слух уже везде прошел, народ начнет шляться туда-сюда, вынюхивать и высматривать, а там тебе мешать не будут.

Что я и сделал. Но спал не все время, слышал голоса, и мне не нужно было приподниматься на локте и подглядывать сквозь кусты, чтобы их увидеть: в тех же комбинезонах, без галстуков, в пропотевших шляпах, жующие табак, сидящие на корточках, медлительные, неразговорчивые, с непроницаемыми лицами оглядывающие лошадь. И все-таки спал, потому что Ликург уже стоял надо мной, мое время истекло, даже освещение было послеполуденное.

– Пора идти, – сказал Ликург. Возле Громобоя были только Нед и дядюшка Паршем; все остальные, вероятно, уже собрались у круга, и, значит, час был еще более поздний. Я ожидал увидеть Буна и Сэма и, возможно, Эверби и мисс Ребу. (Но не Бутча. О нем я даже не вспоминал; может, мисс Реба и вправду избавилась от него, спровадила в Хардуик или как там управляющий назвал вчера вечером город, откуда он явился. Я его начисто забыл, но теперь вдруг понял, что это спокойное утро означало.) Я спросил:

– Они еще не пришли?

– А им никто не говорил, куда приходить, – сказал Нед. – Нам Бун Хогганбек здесь не надобен. Ну, вставай. Поедешь на Громобое, проминку сделаешь. – Он подсадил меня; потертое седло было в безукоризненном порядке, в таком же безукоризненном порядке была потертая узда – часть военной добычи дядюшки Паршема (или кого-то другого), привезенная с той войны, которую если кто и проиграл, так уж, конечно, не мы – чем дольше я живу, тем больше в этом убеждаюсь, в отличие от твоих незамужних тетушек.

– Может быть, они ищут Отиса, – сказал я.

– Может, и так, – сказал Нед. – Не знаю, найдут или не найдут, но местечко для охоты на него самое подходящее.

Мы двинулись в путь, дядюшка Паршем и Нед шли вровень с головой Громобоя; тем временем Ликург должен был запрячь мула в двуколку, прихватить второго мула и поехать кружным путем, по дороге, если только ему удастся обнаружить в ней щель и втиснуться в нее. Потому что выгон возле скакового круга был уже забит: распряженные лошади и мулы, которые, поменявшись местами с фургонами, были привязаны к их задкам или стойкам; двуколки; верховые лошади и мулы, привязанные прямо к изгороди; и теперь мы, то есть я видел людей, белых и черных – рубахи без галстуков, комбинезоны, – уже кучу народа вдоль барьера и вокруг паддока. Потому что, не забывай, то были скачки домашнего производства, то была демократия, но не торжествующая – торжествовать может что и кто угодно, лишь бы его хрупкую невинность заботливо и неусыпно охраняли, и оберегали, и защищали, – нет, то была демократия в действии: сам полковник Линском, аристократ, феодал, сюзерен, даже не присутствовал. По-моему, никто понятия не имел, куда он делся. По-моему, никто этим и не интересовался. Он был владельцем одного из скакунов (кто владелец того, на котором сидел я, мне по-прежнему было неведомо), и пыли, которую нам предстояло топтать, и красивого белого барьера вокруг дорожки, и прилегающего выгона, расчерченного теперь фургонами и двуколками, и изгороди, целое звено которой только что разнесла в щепки чем-то раздраженная или испуганная верховая лошадь, но никто понятия не имел, куда он делся, никто не интересовался, не вспоминал его.

Мы направились к паддоку. Да, да, там был и паддок, было все, чему надлежит быть на настоящем ипподроме, кроме, как сказал Нед, трибун и киосков с пивом-виски, и вдобавок к этому была настоящая демократия: судьями выбрали ночного станционного телеграфиста и мистера Макдайармида, владельца вокзального буфета, о котором ходила легенда, будто он умел так тонко нарезать ветчину, что доходов с одного ломтика хватило всему его семейству на летнее путешествие в Чикаго, а распорядителем и стартером был собачий дрессировщик, он же охотник на перепелов, торговавший ими на рынке, недавно выпущенный до суда под залог из тюрьмы, куда попал за участие (делом или только присутствием) в убийстве, совершенном зимой на ближней винокурне; говорю тебе, свобода волеизъявления, и выборов, и частной инициативы предстала перед нами на этих скачках в самом своем незапятнанном виде. И нас уже ожидали Сэм с Буном.

– Не могу его найти, – сказал Бун. – Он вам, часом, не попадался?

– Кто не попадался? – спросил Нед. – Слезай, – сказал он мне. Другая лошадь уже тоже стояла там, по-прежнему беспокойная, по-прежнему не в форме, – так сказал бы я, но Нед, по словам Ликурга, сказал, что она чем-то напугана. – Ну, так чему Громобой?…

– Сволочной недоносок! – сказал Бун. – Ты же утром сказал – он притащится сюда.

– Может, еще что-нибудь затеял, – сказал Нед. Потом снова обратился ко мне: – Так чему этот конь научил тебя вчера? Ты уже сделал на нем два круга. Чему же он научил тебя? Вспомни. – Я изо всех сил стал вспоминать, но так и не вспомнил.

– Ничему, – сказал я. – Я только не пускал Громобоя скакать напрямик, когда он видел тебя, вот и все.

– А в первый раз с тебя ничего другого и не требуется. Держи его на поле, пусть себе скачет, и не тронь, оставь в покое: мы первый раз все равно проиграем, так что…

– Проиграем? – спросил Бун. – Какого дьявола?…

– Мне заниматься скачками, или, может, ты сам займешься? – спросил Нед.

– Ладно, – сказал Бун. – Но сдохнуть мне на месте, если я… – Потом сказал: – Ты говорил, этот пащенок…

– Ну, так я тебя по-другому спрошу, – сказал Нед. – Может, хочешь заниматься этими скачками, а я чтобы тот зуб искал?

– Идут, – сказал Сэм. – У нас уже нет времени. Давай ногу. – Он подсадил меня. Так что у нас не осталось времени на Недовы наказы и вообще ни на что. Но нам ничего и не понадобилось: нашей победой в этот раз (мы не выиграли, просто получили дивиденд, который, как оказалось впоследствии, окупил все убытки) мы были обязаны не мне и не Громобою, а Неду и Маквилли; я даже толком не понял, что произошло, узнал только потом. Из-за моей мизерности (факта неоспоримого) и неопытности (факта еще более неоспоримого), не говоря уже – из-за другой лошади, которая с каждой минутой становилась все менее управляемой, было оговорено и решено, что к старту нас подведут конюхи и отпустят не раньше, чем раздастся команда «Пошел!». Что мы и сделали (вернее, с нами сделали), и Громобой вел себя как обычно, когда Нед был рядом с ним и можно было тыкаться в его сюртук или руку, и Ахерон тоже вел себя как обычно (так я решил, хотя видел его до этого всего один раз), если кто-нибудь стоял у его головы, то есть вскидывался, брыкался, старался укусить конюха, и все-таки мы постепенно подходили к старту; до начала оставались секунды; мне уже казалось – я вижу, как распорядитель-убийца набирает воздух в легкие перед тем, как гаркнуть «Пошел!» – и тут произошло нечто непонятное, а именно:

– Держись! – вдруг сказал Нед, и мои руки, плечи, шея и прочие части организма хрустнули. Не знаю, что он пустил в ход – шило, свайку или просто зажатый в кулак гвоздь, – но Громобой прыгнул, подскочил, и стартер уже не заорал «Пошел!», напротив, он заорал:

– Стой! Стой! Тпру! Тпру! – что мы – Громобой и я – покорно исполнили, после чего смогли созерцать и конюха, все еще на коленях, все еще в позе, в которую его поставил Ахерон, и Ахерона, на полной скорости скачущего по кругу, и Маквилли, который неистово осаживал Ахерона, сворачивая ему шею на сторону. Но тот закусил удила, и хотя распорядитель с несколькими болельщиками бежали ему наперерез, чтобы вернуть на старт, они с таким же успехом могли вопить на Сэмов экспресс между двумя полустанками. И все-таки Маквилли постепенно справился с ним, но теперь это был уже вопрос вкуса – скакать ли по дорожке вперед или вернуться назад, дистанция была одинаковая; Маквилли (а может быть, Ахерон) выбрал первое, а Нед тем временем торопливо шептал у моего колена:

– Все ж таки полмили мы выгадали. Но теперь придется тебе действовать в одиночку, судьи меня… – Да, судьи шли к нам. Нед продолжал: – Запомни. Этот раз можно в расчет не брать… – Да, они его дисквалифицировали. Хотя видеть ничего не видели: только то, что он отпустил Громобоя до того, как раздалась команда «Пошел!». Так что на этот раз Громобоя держал некий зритель-доброволец, а Маквилли сверлил меня взглядом, а Ахерон вскидывался и приседал, а конюх шаг за шагом вел его к старту. На этот раз пальма первенства перешла к Маквилли. Понимаешь, что я хочу сказать? Даже если Не-Доброде-тель ничего не смыслила в деревенских скачках, ей и не требовалось смыслить: довольно было, что она дала мне Сэма в качестве стартера, и продвижение по пути зла продолжалось, как некий изначально существующий, безразличный ко всему процесс, вроде осмоса или, скажем, простого наслаивания. Сам не знаю почему, я сразу отпустил поводья и (не без помощи, вернее, с энергичной помощью упомянутого добровольца, нашего с Громобоем личного стартера) застыл в таком положении и, конечно, увидел подметки ахеронова конюха, а потом и самого Ахерона, уже начавшего второй круг, меж тем как мы с Громобоем так и не сдвинулись с места. Но на этот раз Маквилли совладал с ним еще на прямой, так что аварийная команда не только добежала до Ахерона, но и схватила его и привела назад. И наш (мой и Неда) чистый выигрыш равнялся только трем четвертям мили, причем кончик последней мог быть оспорен. Но главным выигрышем был сам Маквилли, не просто разозленный, но и напуганный, снова сверливший меня взглядом, но уже не только с яростью, в то время как два конюха держали Ахерона, и он стоял уже достаточно долго, чтобы считать нас на старте, и мы с Громобоем тоже стояли, но с полевой стороны, чтобы дать им место, когда раздастся команда «Пошел!».

Вот и все. Мы стартовали, и Громобой был силен и послушен, что угодно, только не ретив, он все еще не мог сообразить, что это скачки, а Маквилли теперь придерживал Ахерона, так что первую половину дистанции вели мы, и Громобой, обнаружив, что остался в полном одиночестве, скакал все медленнее и медленнее, и Ахерон стал обгонять нас и наконец обогнал, несмотря на все усилия Маквилли, и тогда Громобой тоже наддал из чувства солидарности и второй круг уже шел во весь опор, только на голову отстав от Ахерона, и наши зрители уже начали орать, они явно не зря поставили деньги; впереди был финиш, и тут Маквилли со страшной силой хлестнул Ахерона, и этот удар словно пришелся по Громобою: еще двадцать футов – и мы обогнали бы Ахерона по одной только инерции. Но у пас этих двадцати футов не было, и Маквилли в последний раз бросил мне через плечо взгляд, не только злобный и напуганный, но и торжествующий, а я придержал Громобоя и повернул его и тут увидел выгон: не столько драку, сколько водоворот, мелькание голов, и плеч, и спин в самой гуще толпы вокруг судейской трибуны, и из этой гущи внезапно возник Бун, как молодая сосна среди мелкой поросли, рубаха на нем была разодрана пополам, и он размахивал рукой, а на ней висело не то два, не то три человека; я даже видел, как он вопит. Потом он исчез, а ко мне по дорожке бежал Нед. Потом от толпы отделились и направились к нам Бутч и еще какой-то человек.

– В чем дело? – спросил я Неда.

– Начхать, – сказал Нед. Одной рукой он взялся за повод, другой рылся в заднем кармане. – Опять этот Бутч, какая разница – почему. На вот. – Он протянул мне руку. Не торопливо, не суетливо, но быстро. – Бери. Тебя они не тронут. – Это был матерчатый кисет, в нем лежал какой-то довольно твердый комок величиной с орех пекана. – Спрячь и береги. Не вырони. И помни, кто тебе его дал: Нед Уильям Маккаслин. Не забудешь? Нед Уильям Мак-каслин Джефферсон Миссипи.

– Да, – сказал я. Я спрятал кисет в задний карман. – Но в чем?… – Он даже не дал мне кончить:

– Как сможешь, так сразу найди дядюшку Пассема и оставайся с ним. Не с Буном или с кем-нибудь из тех, что с ним. Ежели заберут Буна, заберут и тех. Иди прямиком к дядюшке Пассему и оставайся с ним. Он знает, что делать.

– Хорошо, – сказал я. Бутч и другой уже подошли к воротам круга; на Бутче рубаха тоже была разодрана. Они смотрели на нас.

– Этот? – спросил другой.

– Угу, – сказал Бутч.

– Давай-ка лошадь сюда, парень, – сказал другой. – Она мне нужна.

– Сиди смирно, – сказал мне Нед. Он подвел к ним Громобоя.

– Слезай, сынок,– добродушно сказал мне спутник Бутча. – Ты мне не нужен. – Я спешился. – Давай мне поводья, – сказал он Неду. Нед передал. – Я тебя забираю – снова сказал он Неду. – Ты арестован.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Вокруг нас собиралось все больше зрителей, а мы по-прежнему стояли, глядя на Бутча и того, другого, который держал теперь Громобоя за повод.

– По какой причине, белый мистер? – спросил Нед.

– По причине тюрьмы, сынок, – сказал тот. – По крайней мере, у нас это так называется. Может, в ваших краях как-нибудь иначе.

– Нет, сэр, – сказал Нед. – У нас она тоже есть. Только у нас объясняют – за что, даже и неграм объясняют.

– Ишь ты, какой законник! – сказал Бутч. – Хочет, чтобы ему бумагу предъявили. Покажите ему… Ладно, я сам покажу. – Он вытащил из брючного кармана какую-то бумажку, – письмо в замусоленном конверте. Нед взял его. Он молча стоял, с конвертом в руке. – Как вам это нравится, – сказал Бутч. – Неграмотный, а предъявляй ему бумагу. Ты ее обнюхай. Может, определишь по запаху, все ли в порядке.

– Да, сэр, – сказал Нед. – В порядке.

– А если недоволен, так давай говори, – сказал Бутч.

– Нет, сэр, – сказал Нед. – В порядке. – Вокруг нас собралась уже целая толпа. Бутч отобрал конверт у Неда, спрятал в карман и крикнул:

– Все в порядке, ребята. Просто небольшая неувязка насчет того, кто законный владелец этой лошади. Скачки не отменяются. Первый заезд засчитывается, остальные откладываются на завтра. Там, в задних рядах, слышите меня?

– Если ставки отменяются, то не слышим, оглохли, – сказал кто-то. Раздались смешки.

– Ну, не знаю, – сказал Бутч. – Кто видел, как этот мемфисский конь скакал те два заезда прошлой зимой против Акрона и теперь снова поставил на него, тот сам отменил свои деньги еще до того, как поставил. – Он подождал, но на этот раз никто не засмеялся. И снова кто-то – тот же самый или другой – сказал из толпы:

– А Уолтер Клэп тоже так думает? Еще десять футов – и сегодня этот гнедой побил бы Акрона.

– Ладно, ладно, – сказал Бутч. – Завтра будет видно. Ничего не изменилось, следующие два заезда переносятся па завтра, вот и все. Пятидесятидолларовые ставки остаются в силе, полковник Линском пока что выиграл только одну. А теперь поехали: чтобы завтра состоялись скачки, нам надо доставить сейчас в город этого коня и свидетелей и кое-что выяснить. Пусть там крикнут, чтобы мои дрожки сюда подали. – Тут я увидел Буна, на голову выше всех. Теперь лицо у него было спокойное, только по-прежнему в крови (я думал, на него надели наручники, но нет, мы все еще были демократией, он все еще был меньшинством, не ересью), и кто-то завязал ему вокруг шеи рукава разодранной рубашки, чтобы немного прикрыть. Потом я увидел и Сэма – его лицо почти не было разукрашено, он первый протиснулся к нам. – Такие дела, Сэм, – сказал Бутч. – Мы полчаса пытались подступиться к тебе, но ты не давался.

– А на дьявола мне было даваться? – сказал Сэм. – Так вот, я в последний раз спрашиваю: под арестом мы или нет?

– Кто это «мы»? – спросил Бутч.

– Хогганбек. Я. Этот негр.

– Еще один законник выискался, – сказал Бутч тому, второму. Но я уже догадался, что второй как раз и был главный начальник в Паршеме, это о нем накануне вечером нам говорила мисс Реба: выборный констебль района, где Бутч, невзирая на бляху и пистолет, – самый обыкновенный гость, вроде нас, поскольку он (Бутч) был всего-навсего назначенным чиновником, каких хоть пруд пруди в семейственной конторе шерифа в Хардуике, в тридцати милях отсюда. – Может, и ему предъявить бумагу?

– Нет, – сказал Сэму тот человек, констебль. – Можете отправляться на все четыре стороны.

– Что ж, отправлюсь в Мемфис, попробую хоть там какой-нибудь закон найти. Такой закон, чтоб человек вроде меня мог подойти к нему и чтоб при этом с него штаны не содрали и в придачу исподнее. Если не вернусь сегодня вечером, ждите меня завтра спозаранку. – Тут он увидел меня. – Едем, – сказал он. – Едем со мной.

– Нет, – сказал я. – Я останусь здесь.

Констебль смотрел на меня.

– Хочешь, так поезжай с ним, – сказал он.

– Нет, сэр, – сказал я. – Останусь здесь.

– С кем он тут? – спросил констебль.

– Со мной, – сказал Нед.

Констебль продолжал, будто не слышал, будто Нед и не говорил ничего:

– Кто его привез сюда?

– Я, – сказал Бун. – Я работаю у его отца.

– А я у его деда, – сказал Нед. – Мы так и сговорились – вдвоем смотреть за ним.

– Держись, – сказал Сэм. – Я постараюсь вечером вернуться. Тогда все и уладим.

– Только не забудьте, когда вернетесь, – сказал констебль, – что вы не в Мемфис приехали и не в Нэшвилл. И неважно, что в Хардуикский округ. А важно, что приехали на Четвертый участок – и сейчас, и всякий раз, как вылезете на этой станции.

– Это вы здорово им объяснили, судья, – сказал Бутч. – Свободный штат Пассем, Теннесси.

– Это и к вам относится, – сказал констебль Бутчу. – Вам-то, может, больше других надо зарубить это у себя на носу. – К тому месту, где держали Буна, подкатили дрожки. Констебль жестом показал на них Неду. Но Бун вдруг стал вырываться. Нед что-то ему сказал. Потом констебль снова обратился ко мне: – Этот негр говорит, ты поедешь со старым Пассемом Худом.

– Да, сэр, – сказал я.

– Не очень-то мне по душе, чтобы белый мальчик жил у черномазых. Пойдем ко мне.

– Нет, сэр, – сказал я.

– Да, – сказал он, все еще добродушно. – Пойдем. Мне некогда.

– Тут ваша власть кончается, – сказал Нед. Констебль застыл вполоборота к нему.

– Как ты сказал? – спросил он.

– Тут власть кончается, тут начинаются просто люди, – сказал Нед. Но еще секунду констебль стоял неподвижно, – человек старше годами, чем казалось на первый взгляд, сухощавый, крепкий, но старше годами, и он не таскал с собой пистолета, ни в кармане, ни где-нибудь еще, и если у него и была бляха, он не выставлял ее напоказ.

– Что ж, ты прав, – сказал он. Потом мне: – Значит, ты хочешь там ночевать? У старого Пассема?

– Да, сэр, – сказал я.

– Ладно, – сказал он. Потом Буну и Сэму: – Влезайте, ребята.

– А как быть с черномазым? – спросил Бутч. Он взял вожжи из рук человека, который подъехал на дрожках, уже занес ногу, чтобы влезть на переднее сиденье; Бун и Сэм уже сидели сзади. – Поедет на вашей лошади?

– На моей лошади поедете вы, – сказал констебль. – Влезай, сынок, – сказал он Неду. – Ты же здесь лошадиный знаток. – Нед взял вожжи у Бутча, придержал колесо для констебля, и тот сел рядом с ним. Бун все еще смотрел на меня сверху, лицо у него было в ссадинах и синяках, но спокойное под запекшейся кровью.

– Поезжай с Сэмом, – сказал он мне.

– Обо мне не тревожься, – сказал я.

– Нет, – сказал Бун. – Я не могу…

– Я знаю Пассема Худа, – сказал констебль. – Если что-нибудь будет не так, вернусь к ночи и заберу парнишку. Трогай, сынок. – Они уехали. Скрылись из виду. Я остался в одиночестве. Я хочу сказать, если бы вокруг меня не было ни души, – ну, как когда два охотника расходятся в разные стороны в лесу или в поле, чтобы потом снова встретиться, пусть даже поздно вечером, в охотничьем лагере, – я не чувствовал бы себя таким одиноким. Но сейчас вокруг меня толпились люди. Я был остров, со всех сторон окруженный пропотевшими шляпами, и рубахами без галстуков, и комбинезонами, и чужими безымянными лицами, которые отворачивались от меня, когда я начинал вглядываться в них, и хоть бы кто сказал мне – «да», или «нет», или «иди», или «останься»; остров, то есть я, уже раз покинутый и, значит, покинутый теперь вторично, а в одиннадцать лет человек еще слишком мал, чтобы на него стоило обрушивать такую покинутость: он уничтожится, сотрется, растворится, превратится в пар под ее тяжестью. И тут кто-то из них сказал:

– Пассема Худа ищешь? Он там, кажись, в двуколке, тебя поджидает. – Он меня поджидал. Фургоны и двуколки разъезжались – собственно, почти все уже разъехались; не осталось ни одной верховой лошади, ни одного мула. Я вплотную подошел к двуколке и остановился. Не знаю почему – просто подошел и остановился. Может, дальше некуда было идти. Я хочу сказать – чтобы сделать еще хоть шаг, надо было отпихнуть двуколку.

– Влезай, – сказал дядюшка Паршем. – Поедем домой и подождем Ликурга.

– Ликург, – сказал я, точно слышал это имя впервые.

– Он поехал в город на муле. Разузнает там, из-за чего эта каша заварилась, воротится и все нам расскажет. И узнает, когда сегодня вечером поезд в Джефферсон.

– В Джефферсон? – переспросил я.

– Чтобы тебе домой уехать. – Он не смотрел на меня. – Если захочешь.

– Мне еще нельзя домой, – сказал я. – Нужно Буна дождаться.

– Я сказал – если захочешь, – сказал дядюшка Паршем. – Влезай. – Я влез. Он выехал по выгону на дорогу. – Закрой ворота, – сказал он мне. – Должен же кто-нибудь их закрыть сейчас. – Я закрыл ворота и снова влез. – Правил когда-нибудь мулом, запряженным в двуколку?

– Нет, сэр, – сказал я. Он передал мне вожжи. – Но я не умею, – сказал я.

– Вот сейчас и научишься. Мул тебе не лошадь. Если лошадь не то понятие в голову забрала, тебе одно нужно – вдолбить ей правильное понятие. Тут все сгодптся – и хлыст, и шпоры, а то и просто напугай ее окриком. С мулом так нельзя. У него в голове сразу два понятия помещаются, и он одно на другое сменит, только если ты сделаешь вид, будто думаешь, что он уже и сам решил сменить. Он, ясно, не верит, что ты так думаешь, потому что мулу дано разумение. Но мул к тому же еще и джентльмен, и коли ты с ним вежливый и уважительный и не пытаешься подкупить или напугать, он с тобой тоже будет вежливый и уважительный – только не пересаливай. Мула не улестишь, как лошадь: он знает, что ты его не любишь, а только стараешься одурачить, хочешь, чтобы он сделал, чего не собирался делать, и это его оскорбляет. А править им надо так. Он знает дорогу домой и сразу почует, что правлю не я. Вот ты и покажи ему вожжами, что тоже знаешь дорогу, но он. мол, здешний, а ты еще только парнишка и полагаешься на него.

Мы теперь ехали очень быстро, мул бежал аккуратно и легко, поднимая вдвое меньше пыли, чем лошадь, и я уже начал понимать смысл того, что мне объяснил дядюшка Паршем, потому что чувствовал вожжами не только силу, но и разум, сообразительность, не только способность, но и желание, в случае необходимости, сделать выбор, сразу принять правильное решение.

– Чем ты занимаешься дома? – спросил дядюшка Паршем.

– Работаю по субботам, – сказал я.

– Ну, значит, и деньги скопить сможешь. Что ты на них купишь? – И я ни с того ни с сего стал говорить, стал рассказывать: о гончих, о том, что хотел научиться охотиться на лисиц, как дядюшка Зак, и что дядюшка Зак сказал – сперва надо научиться травить гончими зайцев, и что отец каждую субботу выплачивал мне на конюшне десять центов и обещал к деньгам, которые я скоплю, добавить еще столько же, чтобы я мог купить пару гончих, положить начало своре, но такая пара стоит двенадцать долларов, а у меня накоплено восемь долларов десять центов, и тут, опять-таки ни с того ни с сего, я расплакался, разревелся: я очень устал, но не из-за того, что проскакал милю, я однажды скакал на большую дистанцию, пусть и не на настоящих скачках, а из-за того, наверное, что очень рано встал, и ездил взад-вперед, и вместо обеда съел один только кусок кукурузного хлеба. Наверное, дело было в этом: я просто был голоден. Но так или иначе, я сидел в двуколке и ревел, как младенец, еще хуже, чем Александр или даже Мори, уткнувшись в рубаху дядюшки Паршема, и он одной рукой обнял меня, а другой перенял у меня вожжи и ничего не говорил, но потом все-таки сказал: – Ну, хватит. Мы, считай, приехали. Прежде чем в дом войдешь, ополосни лицо в лотке: не годится, чтобы женский пол тебя таким видел.

Что я и сделал. То есть сперва мы распрягли мула, и напоили его, и повесили упряжь, и обтерли его, и поставили в стойло, и задали корму, и закатили двуколку под навес, а потом я поплескал воды из лотка себе на лицо и вытерся (приблизительно) ездовым носком, и мы пошли в дом. И, хотя еще не было пяти, вечерняя трапеза – ужин – уже дожидалась нас, как заведено у деревенских жителей, у фермеров; мы сели за стол, дядюшка Паршем, его дочь и я – Ликург еще не вернулся из города, – и дядюшка Паршем сказал:

– Дома у тебя тоже читают благодарственную молитву?

– Да, сэр, – сказал я.

– Склони голову, – сказал он, и мы все склонили головы, и он прочитал молитву, коротко, смиренно, но с чувством собственного достоинства, без уничижения и раболепства, – один порядочный и разумный человек выражал признательность другому, ставил провидение в известность, что мы собираемся приступить к еде и благодарим его за плоды земные, но в то же время напоминал, что оно не обошлось без посторонней помощи, что если бы некто по имени Худ или Бриггинс (видимо, это была фамилия Ликурга и его матери) не поработал в поте лица, пришлось бы им всем благодарить за порожние тарелки, а потом он сказал «Аминь», развернул салфетку и заткнул ее углом за воротник, точь-в-точь как дед, и мы приступили к еде: овощи остыли, их, по деревенскому обычаю, полагалось есть горячими в одиннадцать утра, но булочки были теплые, и к ним варенье трех сортов и пахтанье. А солнце все еще не закатилось: долгие сумерки, и потом вечер, тоже долгий, и потом долгая ночь, а я так и не знал, где буду спать или на чем, но дядюшка Паршем, сидевший и ковырявший в зубах золотой зубочисткой, в точности такой, как у деда, и видевший мои мысли словно с помощью волшебного фонаря, спросил:

– Хочешь поудить рыбу? – Мне не очень хотелось. Я не научился хотеть или, может, не хотел научиться так долго сидеть без движения. Я быстро проговорил:

– Да, сэр.

– Тогда пойдем. А там и Ликург воротится. – На задней веранде висели на двух гвоздях три тростниковые удочки – лески, поплавки, грузила, крючки, все в полном порядке. Он снял две удочки. – Пойдем, – сказал он. В кладовушке для инструментов стояло жестяное ведро с крышкой, в которой гвоздем были пробиты дырки. – В нем Ликург сверчков держит, – сказал он. – Я-то на червяка ужу. – Черви были в глубоком деревянном корытце, набитом землей.

Он – нет, не он, а я сказал:

– Дайте я достану, – взял у него ломаную вилку и стал вытаскивать из земли длинных, неистово извивающихся червей и перекладывать их в жестянку.

– Пойдем, – сказал он, вскидывая удочку на плечо, миновал хлев, сразу свернул и стал спускаться к ручью, который протекал совсем близко; хорошо утоптанная тропинка шла сперва среди кустов ежевики, потом среди ив, и вот уже ручей, и казалось, вода осторожно вбирает меркнущий свет и так же осторожно возвращает его; там даже было бревно, чтобы сидеть. – Здесь удит моя дочка, – сказал он. – Мы так и говорим – омут Мэри. Сейчас будешь здесь удить ты. А я буду там, подальше. – И ушел. Стало быстро темнеть, приближалась ночь. Я сидел на бревне, тихо ныли москиты. Не очень это и трудно – просто в нужную минуту надо сказать себе: «Не хочу думать». Немного погодя я решил закинуть удочку – тогда можно будет следить, как постепенно исчезает в обступающей темноте поплавок. Я даже подумал, не насадить ли на крючок одного из Ликурговых сверчков, но ловить сверчков не так-то просто, а Ликург живет у ручья, ему еще удить и удить, и каждый сверчок на счету. Так что я просто подумал: «Не хочу думать»; поплавок на воде был виден с особенной отчетливостью: должно быть, он последний скроется в темноте, а сама вода будет предпоследней; я не видел и не слышал дядюшку Паршема, не знал, как далеко это его «там, подальше», так что и время и случай были просто идеальные, чтобы опять повести себя как младенец, но какой смысл вести себя как младенец, когда все равно без толку, кругом никого нет и никто не посочувствует – если, предположим, ты действительно нуждаешься в сочувствии или, скажем, действительно хочешь вернуться домой – на самом-то деле единственное, чего ты хочешь, это для разнообразия снова очутиться в собственной мягкой постели, снова в ней уснуть; и уже начали кричать козодои, и где-то за ручьем заухала сова – очень большая, судя по уханью; может, здесь тоже есть большие леса и, если собаки Ликурга (а может, их хозяин дядюшка Паршем) так здорово прошлой ночью выследили Отиса, они наверняка умеют выслеживать и зайцев, и енотов, и опоссумов. Я спросил его об этом. Было уже совсем темно. Он тихо сказал за моей спиной – я даже не слышал, как он подошел:

– Ну, как, клюет?

– Я неважный рыболов, – сказал я. – Твои собаки хорошо выслеживают дичь?

– Хорошо, – ответил он. Потом позвал, даже не повышая голоса: – Дедуся! – Белая рубашка дядюшки Паршема тоже не слилась с темнотой, он подошел к нам, Ликург взял обе удочки, и мы стали подниматься по тропинке, обе собаки встретили нас, а затем мы вошли в дом, там горела лампа, и на столе стояла тарелка с едой для Ликурга, прикрытая полотенцем.

– Садись, – сказал дядюшка Паршем. – Ешь и рассказывай.

Ликург сел.

– Они все еще там, – сказал он.

– Их до сих пор не увезли в Хардуик? – спросил дядюшка Паршем. – В Пассеме нет тюрьмы, – объяснил он мне. – Их запирают в сарае за школой, пока не пришлют машину из Хардуика. Мужчин то есть. Женщин до сих пор не приходилось.

– Нет, сэр, – сказал Ликург. – Эти леди по-прежнему в гостинице, только у дверей полицейский стоит. В сарае один мистер Хогганбек. Мистер Колдуэлл уехал в Мемфис тридцать первым. Он и парнишку прихватил с собой.

– Отиса? – спросил я. – А нашли у него зуб?

– Вот уж чего не знаю, – сказал Ликург, продолжая жевать; он мельком взглянул на меня. – А конь в порядке.

Я пошел туда, посмотрел, как он там. Стоит в гостиничной конюшне. Мистер Колдуэлл внес перед отъездом залог за мистера Маккаслина, чтобы ему можно было присматривать за конем. – Ликург продолжал есть. – Поезд в Джеф-ферсон отходит в девять сорок. Как раз поспеем, если поторопимся. – Дядюшка Паршем вынул из кармана огромные серебряные часы, посмотрел на них. – Как раз поспеем, – повторил Ликург.

– Я не могу, – сказал я. – Я должен ждать. – Дядюшка Паршем опустил часы в карман. Он встал. Негромко позвал:

– Мэри! – Она была в чистой половине. Я не слышал ни звука – и вдруг она возникла в дверях.

– Уже постелила, – сказала она. Потом Ликургу: – Тебе тюфяк в сенях положен. – Потом мне: – Будешь спать на кровати Ликурга, как вчера.

– Зачем мне кровать Ликурга, – сказал я. – Я и с дядюшкой Паршемом могу лечь. Мне это не помешает. – Они смотрели на меня, совершенно неподвижные, совершенно одинаковые. – Я сколько раз спал с Хозяином, – сказал я. – Он тоже храпит. Мне это не мешает.

– С хозяином? – спросил дядюшка Паршем.

– Мы так дедушку называем, – объяснил я. – Он тоже храпит. Мне это не мешает.

– Пусть спит со мной, – сказал дядюшка Паршем. Мы пошли к нему в спальню. Фарфоровый абажур на лампе был разрисован цветами, в углу стоял большой портрет в золоченой раме на золоченой подставке: женщина, еще не старая, но в старомодном платье; кровать была прикрыта таким же, как у Ликурга, ярким лоскутным одеялом, а в камине даже сейчас, даже в мае тлели угли. Еще там был стул, была качалка, но я не сел. Вошел в комнату и остановился. Дядюшка Паршем вернулся, он был уже в ночной рубашке и на ходу заводил часы. – Раздевайся, – сказал он мне. Я разделся. – Разве мама позволяет тебе дома спать без всего?

– Нет, сэр, – сказал я.

– Ты хоть что-нибудь с собой захватил?

– Нет, сэр, – сказал я. Он положил часы на каминную доску, подошел к двери и сказал:

– Мэри! – Она отозвалась. – Принеси чистую рубаху Ликурга. – Мы подождали, Мэри приоткрыла дверь и просунула в щель рубашку. Он взял ее. – Надень, – сказал он. Я подошел к нему и надел рубашку. – Ты молишься перед сном в постели или на коленях?

– На коленях, – сказал я.

– Помолись, – сказал он. Я стал на колени у кровати и прочитал молитву. Постель была уже приготовлена. Я забрался в нее, он потушил лампу, и я услышал скрип пружин, и хотя луна в ту ночь взошла поздно и стояла еще невысоко, но в спальню она уже глядела, и я увидел его, черно-белого на белой подушке, его белые усы и эспаньолку, он лежал на спине, скрестив руки на груди. – Завтра утром повезу тебя в город, повидаем мистера Хог-ганбека. Если он скажет – ты все здесь сделал, что мог, и пора тебе домой – согласен тогда уехать?

– Да, сэр, – сказал я.

– А теперь спи, – сказал он. И он еще не договорил, а я уже понял, что только этого и хочу, даже, может быть, со вчерашнего дня хочу: вернуться домой. То есть, конечно, кому ж приятно проигрывать, но, может быть, иногда другого выхода нет, и остается одно – не отступаться. И Бун с Недом не отступились, иначе не сидели бы сейчас там, где сидели. И может быть, они не скажут, что я отступился, если сами велят мне вернуться домой. Может быть, я просто слишком мал, слишком малолетен, может быть, просто еще не способен справиться с тем, что легло на меня, и будь у них кто-нибудь побольше, или постарше, или просто поумнее, мы и не проиграли бы. Понимаешь? Если быть честным, то дело обстояло именно так: неоспоримо, явно, совершенно безусловно я хотел домой, но у меня не хватало мужества признаться в своем желании, не говоря уже – исполнить его. Но теперь, когда я прямо сказал себе, что я не только неудачник, но еще и трус, можно было наконец успокоиться, примириться с собой и уснуть сном младенца, как спал дядюшка Паршем, чуть-чуть похрапывая (послушал бы он, как храпит дед!). Не это вторгалось в сон – ведь уже завтра я буду дома, там никто не помешает мне спать, ни краденые кони, ни взыскующие целомудрия проститутки, ни бродячие пульмановские кондукторы, ни Нед, ни Бун Хогганбек, который был в том своем состоянии, в которое приходил всегда, когда срывался с отцовского поводка – сну мешал чей-то голос, он что-то выкрикивал, раз, и другой, и третий, – и только тогда я выплыл на поверхность, заставил себя проснуться, и был уже день, светило солнце, и дядюшки Паршема в постели не было, и кто-то вопил на улице:

– Эй! Эй! Ликург! Ликург! – Я вскочил, выпрыгнул из постели, пробежал по комнате к окну и выглянул во двор. Там стоял Нед. И при нем конь.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

И вот, в два часа пополудни, мы с Маквилли опять сидели на наших взбрыкивающих – во всяком случае, Ахерон взбрыкивал – скакунах, ожидая, чтобы мистер Клан (он вчера натерпелся такого страху, что теперь стоял в стороне, где мы с Маквилли тянули жребий, кому бежать у бровки – выиграл Маквилли), наш распорядитель-стартер, он же дрессировщик легавых – охотник – торговец дичью – убийца, гаркнул: «Пошел!»

Но до этого возникли разные обстоятельства. Прежде всего возник Нед. Он плохо выглядел. Выглядел ужасно. Не только из-за недосыпа – мы все недосыпали. Но мы с Буном хотя бы провели в постели все четыре ночи после выезда из Джефферсона, а Нед всего две, третью он провел в товарном вагоне с Громобоем, четвертую в конюшне с ним же, и обе эти ночи в лучшем случае на охапке сена. Плохо выглядел отчасти из-за своего костюма. Его рубаха стала как грязная тряпка, да и черные брюки тоже. Мою одежду все же позавчера ночью выстирала Эверби, а Нед свою даже не снимал – впервые за четверо суток снял только сейчас: он сидел за кухонным столом в чистом выгоревшем комбинезоне и джемпере дядюшки Паршема, а Мэри тем временем стирала его рубаху и пыталась привести в порядок брюки, и мы с ним завтракали, а дядюшка Паршем сидел рядом и слушал.

Нед рассказал, что перед самым рассветом какой-то белый – не мистер Полимас, констебль, а другой – разбудил его, поднял с сена й приказал забирать коня и выметаться из города.

– Только тебе с Громобоем? – спросил я. – А Буну и остальным? Где они?

– Там, куда их определили белые, – сказал Нед. – Так что я сказал – «Премного благодарен, белый мистер», взял Громобоя за повод…

– Но почему? – спросил я.

– Какая тебе разница – почему? У нас теперь одно дело – быть сегодня в два часа на старте, и выиграть два заезда, и забрать хозяйский автомобиль, и вернуться в Джефферсон, – нам оттуда и уезжать было не след…

– Нам нельзя уехать без Буна, – сказал я. – Если они отпустили тебя с Громобоем, почему не отпустили его?

– Вот ты меня послушай, – сказал Нед. – У нас с тобой и без того хватает дела с этими скачками. Так что кончай завтракать, иди и ложись отдыхай, пока я не разбужу тебя и…

– Брось ты ему врать, – сказал дядюшка Паршем. Нед ел, низко наклонившись над тарелкой, быстро-быстро жевал. Лицо у него было усталое, белки глаз уже не просто порозовели, они стали красные.

– Мистер Бун Хогганбек на время крепко к месту пришит. Они его сейчас по-настоящему в каталажку упрятали. Сегодня утром отвезут в Хардуик и посадят под замок. Но ты об этом забудь. Нам с тобой одно нужно…

– Расскажи ему, – сказал дядюшка Паршем. – Он все выстоял, во что вы его впутали, когда привезли сюда, почему ж ты думаешь, что и остального не выстоит, пока вы как-нибудь не выкрутитесь из этой заварухи и не отвезете его домой? Не ему, что ли, пришлось смотреть – вот здесь, на моем дворе, и у меня в доме, и там, на моем выгоне, не говорю уж чего он наверняка потом в городе навидался, – как тот жеребец приставал к барышне и изгилялся над ней, и как она старалась вырваться от него и только ей и было помощи, что от этого одиннадцатилетнего парнишки? Не на Буна Хогганбека надеялась и рассчитывала, и не на законное начальство, и не на взрослых белых людей, а только на него одного? Расскажи ему. – И сразу голос внутри меня сказал Нет, нет, не спрашивай, не надо тебе знать, не надо! Я спросил:

– Что Бун натворил? – Нед жевал, наклонившись над тарелкой, моргая покрасневшими глазами, как будто ему насыпали в них песок.

– Отдубасил начальника. Этого Бутча. Чуть не прикончил его. Они выпустили его еще до меня с Громобоем. Он даже не остановился дух перевести. Прямо пошел к девушке…

– К мисс Ребе, – сказал я. – К мисс Ребе.

– Нет, – сказал Нед. – К другой. К этой большой. Мне не назвали ее по имени… и отлупцевал ее и сразу…

– Ударил ее? – сказал я. – Бун ударил Эвер… мисс Корри?

– Ее мисс Корри зовут? Да… и сразу пошел и отыскал этого начальничка и отдубасил его, не посмотрел на пистолет и прочее, еле его оттащили.

– Бун ударил ее, – сказал я. – Он ее ударил.

– Да, – сказал Нед. – Это ей спасибо, что меня с Громобоем выпустили. Когда Бутч увидел, что ему никак не заполучить ее, и когда он пронюхал, что мне, и тебе, и Бу-ну хоть задавись, а надо выиграть скачки, иначе нам нельзя вернуться домой, и вся наша надежда на Громобоя, он взял да и запер его. Вот и все. Вот так оно было. Дядюшка Пассем только что сказал тебе, что еще в понедельник видел, к чему все клонится, и, может, я тоже должен был увидеть и, может, увидел бы, когда бы у меня мозги не были заняты Громобоем или знай я этого Бутча поближе…

– Не верю, – сказал я.

– Да, – сказал он. – Все так и было. Что говорить, не повезло, да еще таким манером, что заранее и не рассчитаешь. Это ж чистый случай, что он пришел в понедельник туда, где увидел ее, и ему в голову ударило, будто хватит и того, что у него бляха и пистолет, привык, что в этих местах ему ничего другого и не нужно. А на этот раз вышло, что мало бляхи и пистолета, и он стал прикидывать и так и этак, и тут подвернулся Громобой, и на Громобоя была вся наша надежда, чтобы выиграть скачки, и вернуть хозяйский автомобиль, и, может, самим вернуться домой…

– Нет! – сказал я. – Это была не она. Ее даже и нет здесь. Она вчера вечером уехала с Сэмом в Мемфис. Тебе просто не сказали. Была какая-то другая, не она!

– Нет, – сказал Нед, – она самая. Ты же своими глазами все видел в понедельник.

Да, и днем в дрожках на пути назад видел, и у доктора, и вечером, в гостинице, пока мисс Реба не припугнула его, не заставила, как думали мы или по крайней мере я, убраться восвояси. Но и мисс Реба все-таки только женщина. Я сказал:

– Почему ей никто не помог? Какой-нибудь взрослый мужчина, ну, тот, который забрал тебя с Громобоем, а Сэму и Бутчу сказал, пусть они хоть кто в Мемфисе, или Нэшвилле, или Хардуике, но здесь, в Пассеме, он один… – Я сказал, крикнул: – Не верю!

– Да, – сказал Нед. – Это она откупила Громобоя, чтобы можно было его выпустить сегодня. Я не о себе говорю, и не о Буне, и не об остальных. Бутч на нас плевать хотел, разве что не прочь был убрать Буна с дороги до утра. Бутчу только Громобой и требовался, но пришлось припутать и меня, и Буна, и всех гуртом, иначе мистер Полимас ему бы не поверил. Потому что Бутч и его обманул, и его обвел вокруг пальца, а потом нынче утром что-то случилось – может, он уже получил свою плату, ну, и сказал, что, мол, вышла ошибка, конь не тот, а может, к тому времени уже и сам мистер Полимас сложил один и один, и учуял дохлую мышь, и всех выпустил, но не успел опомниться, как Бун пошел и отлупцевал эту девушку и сразу вернулся и голыми руками чуть не прикончил Бутча, не посмотрел на пистолет и прочее, и тут мистер Полимас учуял уже целую дохлую крысу. И пускай мистер Полимас ростом не вышел и старик к тому же, он мужчина что надо. Мне тут говорили, его жену в прошлом году хватил удар, она обезножела и обезручела, а дети все женаты и замужем, разъехались кто куда, так он ее и кормит, и моет, и каждое утро поднимает с постели, и каждый вечер укладывает в постель, и стряпает вдобавок, и порядок в доме наводит, разве что придет какая-нибудь соседка и поможет. Но по его виду и повадке ни за что этого не скажешь. Он пришел туда – сам я там не был, но мне говорили, – и увидел, что не то двое, не то трое держат Буна, а еще один старается не дать этому Бутчу избить Буна пистолетом, и тогда прямиком подошел к Бутчу и выхватил у него пистолет, а потом стал на цыпочки и сорвал бляху, а с ней и половину рубахи вырвал, и дал по телефону звонок в Хардуик, чтобы прислали машину и забрали всех в тюрьму, женщин тоже. Когда женщины, это называется бляжничество.

– Бродяжничество, – сказал дядюшка Паршем.

– А я что говорю? – сказал Нед. – В общем, зовите как хотите, а я называю – каталажка.

– Не верю, – сказал я. – Она это бросила.

– Значит, скажем ей «премного благодарны», что снова начала, – сказал Нед. – Не то я, и ты, и Громобой…

– Она это бросила, – сказал я. – Обещала мне, что бросит.

– Так почему нам вернули Громобоя? – сказал Нед. – Почему у нас теперь одно дело осталось – выпустить его на скачки? Не обещал разве мистер Сэм вернуться сегодня, а уж он-то знает, как быть дальше, и тогда я, и ты, и Бун уже почитай что дома.

Я продолжал сидеть. Было еще рано. То есть было всего еще восемь утра. День обещал быть жарким – первый по-настоящему жаркий день, предвестник лета. Понимаешь, просто повторять не верю облегчало, но только на секунду, стоило словам, звуку голоса замереть – и оказывалось, что она – мука, ярость, обида, боль, называй как хочешь – ничуть не притупилась.

– Мне надо в город, – сказал я дядюшке Паршему. – Если вы позволите мне взять одного мула, я, как вернусь домой, сразу вышлю вам деньги. – Он тут же встал.

– Пойдем, – сказал он.

– А зачем? – сказал Нед. – Все равно уже поздно, мистер Полимас послал за машиной. Они уже все равно уехали.

– Он поедет им наперерез, – сказал дядюшка Паршем. – Отсюда до дороги, которой они поедут, меньше чем полмили.

– Мне надо хоть немного поспать, – сказал Нед.

– Знаю, – сказал дядюшка Паршем. – Я сам с ним поеду. Еще вчера сказал, что поеду.

– Я пока что домой не собираюсь, – сказал я. – Мне просто надо на минутку в город. Потом сразу вернусь.

– Ладно, – сказал Нед. – Дай мне хоть кофе допить. – Но мы не стали его ждать. На одном из мулов Ликург, вероятно, уехал в поле, но второй был на месте. Мы еще не успели его запрячь, как пришел Нед. Дядюшка Паршем показал нам кратчайший путь к дороге на Хардуик, но мне было все равно. То есть все равно, где встретиться с ним. Не замучайся я так со скачками, и женщинами, и помощниками шерифов, и вообще со всеми, кому лучше бы сидеть дома и никуда не уезжать, я, наверное, и ради себя, и ради Буна, предпочел бы устроить это краткое свидание в каком-нибудь уединенном месте. Но сейчас мне было все равно: хоть на проезжей дороге, хоть посреди городской площади, меня это не трогало; пусть даже все они будут сидеть в автомобиле. Но никакого автомобиля мы по дороге не встретили, кто-то, несомненно, мне покровительствовал; сделать это при свидетелях было бы невыносимо всякому, но особенно невыносимо тому, кто целых четыре дня так верно служил He-Добродетели и так мало просил взамен. То есть всего-навсего больше не встречаться с ними без особой нужды. Что мне и было даровано: мы подъехали к гостинице вслед за пустым еще семиместным «стенли-стимером», достаточно просторным для вещей двух, нет, считая Минни, трех женщин, на двое суток укативших из Мемфиса в Паршем; сейчас они, вероятно, паковали их наверху, так что, как видишь, даже конокрадство заботится о своих присных. Нед придержал колесо, чтобы я мог слезть.

– Так и не скажешь, что тебе здесь надо? – спросил он.

– Нет, – сказал я. Длинный ряд кресел на веранде был пуст; вздумай Цезарь праздновать там свой триумф, он праздновал бы его в полной изоляции, подобающей новому положению Буна и Бутча; вестибюль тоже был пуст и вполне годился бы для целей мистера Полимаса, но мистер Полимас был мужчина что надо, поэтому они все сидели в дамской гостиной – сам мистер Полимас, шофер машины (тоже помощник шерифа, во всяком случае, он носил бляху), Бутч и Бун, отмеченные свежими следами недавнего сражения. Но для меня существовал единственно Бун, и он все понял по моему лицу (он его знал уже порядочно лет), а может, это была подсказка его собственного сердца или, скажем, совести. Он быстро проговорил:

– Погоди, Люций, слушай, погоди! – уже заслонясь рукой и быстро вставая со стула, уже делая шаг назад, отступая, а я шел на него, старался дотянуться до него, вполовину меньше ростом, чем он, и у меня не было никакой подставки (хуже, чем позор – пародия на него!), но я должен был достать, пусть даже подпрыгнув, должен был изловчиться и дать ему пощечину; и я плакал, да, да, я опять ревел и уже не видел его, просто ударил так высоко, как мог, и для этого мне пришлось подпрыгнуть, иначе как бы я добрался до его твердых как Альпы и высоких как Альпы уступов и скал, и мистер Полимас повторял за моей спиной: «Правильно, так его! Он ударил женщину, какая разница, кто она!» – и он (или кто-то другой) придерживал меня, пока я не стал вырываться, не вывернулся и, ничего не видя, пошел к двери, к тому месту, где, мне казалось, была дверь, и чья-то рука все время направляла меня.

– Погоди, – сказал Бун. – Ты же, наверное, хочешь повидать ее? – Понимаешь, я устал и у меня болели ноги. Я был вконец измочален, мне нужно было выспаться. Хуже того: я был грязен. Я мечтал о свежем белье. Она выстирала мои вещи в понедельник ночью, но мне было мало только что снятого и выстиранного белья, я мечтал о свежем, успевшем отдохнуть, как бывало дома, чтобы оно пахло отдыхом и тишиной ящиков комода, и крахмалом, и синькой; но главное были ноги: я мечтал о чистой паре носков и других башмаках.

– Никого я не хочу видеть, – сказал я. – Хочу домой.

– Ладно, – сказал Бун. – Слушайте… нет ли у кого-нибудь… не посадит ли его кто-нибудь сегодня утром в поезд? Деньги у меня есть… Достану…

– Заткнись, – сказал я. – Никуда я сейчас не поеду. – Я шел к двери, все еще ничего не видя; вернее, меня вела чья-то рука.

– Погоди, – сказал Бун. – Погоди, Люций.

– Заткнись, – сказал я. Рука повернула меня; я уткнулся в стену.

– Вытри лицо, – сказал мистер Полимас. Он протянул мне цветной носовой платок, но я не взял: их отлично впитает и повязка. Во всяком случае, ездовой носок впитал: он уже привык, что в него плачут. Если побудет со мной еще немного, кто знает, может, и на скачках научится побеждать. Теперь я уже видел: мы стояли в вестибюле. Я было повернул к выходу, но он меня остановил: – Погоди минутку, – сказал он. – Если по-прежнему не хочешь никого видеть. – По лестнице спускалась Эверби и мисс Реба с саквояжами в руках, но Минни с ними не было. Шофер, он же помощник шерифа, поджидал их. Он взял у них саквояжи, и они прошествовали, не поглядев в нашу сторону, мисс Реба сурово и непреклонно, высоко вздернув голову; если бы шофер-помощник не отскочил, она сбила бы его с ног, не пожалев саквояжи. Они вышли из гостиницы. – Я куплю тебе билет до дому, – сказал мистер Полимас. – И посажу в поезд. – Ему я не сказал «заткнитесь». – Ты, я вижу, совсем один тут остался. Я провожу тебя и скажу кондуктору…

– Я дождусь Неда, – сказал я. – Мне без него нельзя уехать. Если бы вы вчера не испортили нам всего, мы уже были бы в дороге.

– Кто такой Нед? – спросил он. Я ответил. – Ты хочешь сказать, что вы собираетесь выпустить эту лошадь на скачки и сегодня? Вы вдвоем – ты и Нед? – Я ответил. – А где сейчас этот Нед? – Я ответил. – Пойдем, – сказал он. – Выйдем через боковую дверь. – Нед стоял возле мула. Я увидел задок машины. А Минни так и не было. Может, она вместе с Сэмом и Отисом вернулась вчера в Мемфис; может, теперь, когда Отис попал к ней в руки, она разожмет их, только когда выжмет из него свой зуб? Так, во всяком случае, поступил бы я.

– Ага, значит, все-таки мистер Полимас сцапал и тебя, – сказал Нед. – Что приключилось? А где наручники? Не нашлось твоего размера?

– Заткнись, – сказал я.

– Когда ты отвезешь его домой, сынок? – спросил мистер Полимас.

– Надеюсь, нынче вечером, – сказал Нед. Он сейчас не был ни дядюшкой Римусом, ни остряком, ни нахалом, ни чем-нибудь еще. – Как только развяжусь со скачками и смогу подумать о возвращении.

– Денег у тебя хватит?

– Да, сэр, – сказал Нед. – Премного благодарен. После скачек у нас все будет в порядке. – Он придержал колесо, и мы с ним сели в двуколку. Мистер Полимас стоял, держась за перекладину. Он сказал:

– Значит, вы и вправду собираетесь выпустить нынче вашу лошадь против лошади Линскома.

– Мы нынче побьем ту лошадь, – сказал Нед.

– Ты на это надеешься, – сказал мистер Полимас.

– Я в этом уверен, – сказал Нед.

– На сколько долларов уверен? – спросил мистер Полимас.

– Будь у меня сотня своих собственных, все бы на Громобоя поставил, – сказал Нед. Они смотрели друг на друга, долго смотрели. Потом мистер Полимас снял руку с перекладины и вынул из кармана потертый кошелек с защелкой – я посмотрел и решил, что у меня двоится в глазах, кошелек был точная копия Недова, такой же потрепанный, и потертый, и еще длинней ездового носка, так что нельзя было понять, кто кому и за что дает деньги, – и расстегнул его, и вынул две долларовые бумажки, и снова застегнул, и протянул бумажки Неду.

– Поставишь за меня, – сказал мистер Полимас. – Если выиграешь, половину возьмешь себе. – Нед взял деньги.

– Поставлю за вас, – сказал он. – Но премного благодарен. К вечеру смогу одолжить вам в три, а то и в четыре раза больше. – И мы, то есть Нед повернул мула; мы не проехали мимо автомобиля. – Опять нюнишь, – сказал Нед. – Жокей, а все еще не отучился нюнить.

– Заткнись, – сказал я. Но он снова повернул мула, мы пересекли железнодорожное полотно и поехали вдоль того, что называлось бы противоположной стороной городской площади, когда бы Паршем дорос до того, чтобы позволить себе городскую площадь, и остановились перед какой-то лавчонкой.

– Держи вожжи, – сказал он, слез, зашел в лавку и почти сразу вышел, держа в руке бумажный мешок, взял вожжи, и теперь мы поехали домой – я хочу сказать, к дядюшке Паршему; свободной рукой Нед вынул из большого мешка маленький – там были мятные леденцы. – Возьми, – сказал он. – Я и бананов купил. Как приведем Громобоя на наш частный ручьевой выгон, так сразу закусим и, может, я попробую немного соснуть, пока еще не совсем разучился. И брось убиваться из-за этой девушки, раз ты уже выложил Буну Хогганбеку, что хотел. Женщине нипочем, ежели ее стукнуть, потому что она не даст сдачи, как мужчина, а спокойненько примет зуботычину, зато чуть повернешься к ней спиной, сразу хватается за утюг или там кухонный нож. Так что ежели женщину стукнуть, ничего худого не случится – ну, в крайности, фонарь у нее под глазом засветится или губа распухнет. А это женщине хоть бы что. А почему? Да потому, что кому ж не ясно – раз мужчина ей глаз подбил или губу расквасил, значит, она крепко у него в мозгах засела.

И вот еще раз удерживаемые на линии старта своими личными конюхами, мы с Маквилли сидели на наших лошадях, и они вскидывались и гарцевали (да, да, Громобой тоже вскидывался и гарцевал; если он и не усвоил вчера, что должен оправдать наши расчеты или надежды и прийти к финишу первым, то хотя бы додумался сам или, во всяком случае, запомнил, что на старте должен быть вровень с Ахероном).

На этот раз последние наставления Неда были просты, ясны и лаконичны:

– Ты одно помни: я знаю, что один раз заставлю его прискакать первым, может, и второй заставлю. Но который знаю, что заставлю, тот мы отложим на тогда, когда он нам позарез будет нужен. Так что в первый раз ты одно помни: перед тем, как судьи или все равно кто заорет: «Пошел!», ты должен себе сказать Меня зовут Нед Уильям Маккаслин и потом сделай что требуется.

– А что требуется? – спросил я.

– Покамест я и сам не знаю, – сказал Нед. – Акрон конь, а с конем всякое может случиться. А с негритянским парнем на коне и подавно. Так что смотри в оба, и ко всему приготовься, и, ежели что случится, сразу скажи себе Меня зовут Нед Уильям Маккаслин и сделай что требуется, и побыстрее. И не беспокойся. Ежели у тебя не получится или ничего не случится, я буду ждать у финиша, – там уж дело мое. Потому что мы знаем, один-то раз я заставлю его прискакать первым.

Потом раздался вопль – «Пошел!», и наших конюхов как ветром сдуло, и мы вырвались вперед (я уже говорил тебе, на этот раз мы тянули жребий, и у бровки скакал Маквилли). То есть вырвался вперед Маквилли; не знаю, то ли сознательно, то ли инстинктивно, но когда он пустил Ахерона, я натянул поводья, и Громобой так рванул, что мне отдалось в плечи, в больную руку, всюду. Ахерон уже скакал во весь опор, уже на три корпуса обогнал нас, и тут я отпустил поводья, но все время сохранял дистанцию, все время держался на три корпуса позади, и тут с Маквилли произошло то, что теперь вы назвали бы запоздалой реакцией: он бросил взгляд в сторону, скосил глаза, уверенный, что увидит меня где-то у своего колена, потом секунду или две продолжал все так же стремительно нестись по дорожке, и только тогда его глаза донесли мозгу, что на ожидаемом месте нас с Громобоем не оказалось. Тогда он оглянулся, повернул голову назад, выворачивая шею, и я до сих пор помню белки его глаз и разинутый рот, до сих пор вижу, как яростно он натягивает повод, стараясь сдержать Ахерона, и, честное слово, я даже услышал его вопль: «Чтоб ты сдох, белый, если вышел на скачки, так скачи!», и расстояние между нами стало быстро сокращаться, потому что он осаживал Ахерона, старался повернуть его, пока тот не стал поперек дорожки, не занял ее почти всю, головой к полевой стороне, и на миг, на мгновение, на секунду словно застыл; ручаюсь, что в бешено работающем мозгу Маквилли даже промелькнула мысль, не повернуть ли ему назад и, миновав Громобоя, пристроиться в хвост. Непреднамеренно, непредумышленно, нет, я просто сказал себе Меня зовут Нед Уильям Маккаслин и изо всех сил хлестнул Громобоя, повернув его голову так, чтобы, когда он рванется вперед, в просвет между тылом Ахерона и бровкой, нам задеть не барьер, а Ахерона; помню, я подумал Он сломает мне ногу и сидел, опустив хлыст, от всего отрешившись, с интересом, не больше, ожидая столкновения, удара, треска, фонтана крови, осколков костей и прочее. Но то ли нам как раз хватило места, то ли скорости, то ли просто везения, но по Ахеронову заду скользнула не моя нога, а бедро Громобоя, и в эту секунду я снова изо всех сил хлестнул, и никакой судья или распорядитель, дрессировщик легавых, охотник-торговец или убийца, ни один педант или болельщик из самых дотошных и неподкупных не посмел бы сказать, что хлыст пришелся не по Громобою: в эту секунду мы четверо так перепутались, что только Ахерон и знал, по кому пришелся хлыст.

И во весь опор вперед. То есть мы с Громобоем. Я не оглянулся, не мог еще оглянуться, и не тогда, а только потом узнал, что произошло. Рассказывали, что Ахерон не пытался перепрыгнуть через барьер, он просто сперва встал на дыбы, а потом проскочил сквозь него в крутящемся смерче белых щепок, но удержался на ногах и, обезумев, не разбирая дороги, помчался по выгону, и зрители бросились врассыпную, пока Маквилли не удалось повернуть его; и еще рассказывали, что Маквилли заставлял его, словно гунтера, взять барьер (возвращаться к проломленной дыре было поздно, мы, то есть Громобой скакал далеко впереди). Но Ахерон не пожелал и вместо этого на предельной скорости понесся вдоль барьера, но с его внешней стороны, и зрители голосили и выскакивали у него из-под копыт, как лягушки, меж тем как он создавал то ли новую дорожку, то ли прецедент. И тут я снова услышал его: он – они – Маквилли с Ахероном быстро догоняли нас, хотя и по ту сторону барьера; Громобой, теперь единоличный обладатель поля, шел своим всегдашним ритмичным галопом, и была в нем мощь, был полный запас сил, только ему еще не приходило в голову, что неплохо бы поспешить; и вот уже Ахерон, который проскакал ярдов пятьдесят лишних и до финиша должен будет проскакать еще столько же лишних, идет вровень с нами по прямой за барьером, и мы уже в левом повороте, и я просто вижу, как, доведенный до последней крайности, Маквилли лихорадочно пытается в считанные секунды решить – то ли ему круто повернуть Ахерона и через им же проложенную дыру попытаться вернуть его на дорожку, с риском, что тот заартачится перед грудой обломков, то ли, действуя наверняка, продолжать скачку по вновь проложенной дорожке, уже свободной от препятствий.

Как оно следует, как оно всегда бывает, победу одержал консерватизм: снова противоположная прямая (на этот раз второго круга), и поворот (опять-таки второго круга), и даже на внешней, более длинной дорожке они шли впереди, и вот уже финиш, и Ахерон по крайней мере на корпус впереди, и, помню, у меня даже мелькнула мысль, не пустить ли в ход хлыст – просто чтобы посмотреть, что из этого выйдет, – и финиш все ближе, наши зрители уже вопили во всю глотку, и кто их осудит за это? Мало кому – если вообще кому-нибудь доводилось присутствовать на таких скачках, когда две лошади скачут по разные стороны барьера; вперед и вперед, и Ахерон по-прежнему на предельной скорости мчится по своей дорожке, такой же пустынной, такой же открытой ему, как дорога на небеса, и он уже обогнал нас на два корпуса, и тут мы с Громобоем финишировали, а Ахерон (ему явно нравилось идти по ту сторону барьера) начал свой третий круг, и тут Маквилли неслыханным усилием повернул его на выгон и назад, к финишу, но теперь даже ему было не догнать нас. А за нами рев зрителей, выкрики: «Не в счет!», «Нет, в счет!», «Нет, не в счет!», «Спроси у судьи!», «Спроси у Эда!», «Эд, скажи ему!» – и зрители, которых распугал Ахерон, лезли теперь через дыру на дорожку и присоединялись к толпе у финиша. Я поискал глазами Неда, даже как будто нашел его, но это был Ликург, он бежал по дорожке навстречу мне и сразу взял Громобоя под уздцы и повернул. – Пошли, – сказал он. – Можно передохнуть. Ему надо остыть. Мистер Маккаслин сказал – отвести его вон туда, под акации, где стоит двуколка, там ему будет спокойно и мы разотрем его. – Но я попытался остановить Громобоя.

– Что случилось? – спросил я. – Будет этот заезд считаться? Мы же выиграли, верно? Первые пришли к финишу, а они просто его обогнули. Слушай, – сказал я, – ты его отведешь, а я пойду и узнаю.

– Говорю тебе, нет, – сказал Ликург. Они с Громобоем уже шли рысцой. – Мистер Маккаслин тебе тоже не велел оставаться здесь. Велел нам с тобой быть при коне, приготовить его – до следующего заезда меньше часа осталось, и уж его-то мы должны выиграть, потому что если этот нам не зачтут, так следующий кровь из носу, а нам надо выиграть. – Дорожка кончилась. Ликург поднял перекладину, и мы направились к купе акаций ярдах в двухстах от круга. Я уже видел двуколку дядюшки Паршема, она была привязана к одной из акаций, и все еще слышал, как орут возле судейской трибуны, и мне по-прежнему хотелось вернуться и узнать. Но Ликург и это предусмотрел: у него уже были наготове и ведра, и щетки, и тряпки, и в двуколке даже стояла маслобойка с водой, чтобы нам сразу же расседлать Громобоя и начать его обрабатывать.

Так что, до прихода Неда, первую информацию о том, что произошло (и продолжало происходить) я получил из вторых рук – сперва от Ликурга, который мало что успел увидеть до того, как Нед отправил его за мной, потом и от других: вопли, истошные крики против и за (да, да, нашлись люди, которые все-таки поставили на Громобоя, хотя уже дважды проиграли на прошлогодних скачках или в прошлогодних заездах, называй как хочешь, и вчера в первых скачках; потому что мне было только одиннадцать, и я еще не усвоил, что нет на свете такой клячи, на которую кто-нибудь да не поставил бы – разумеется, если ей удалось доковылять до старта на своих четырех), чуть ли не рукопашная, и Нед в центре всего, вернее, средоточие всего, учтивый и спокойный, но и упорный, и настойчивый, и отбивающий все атаки.

– Да это же не скачки! Для скачек нужны хотя бы две лошади, а тут одна вовсе даже и не по дорожке скакала.

И Нед:

– Нет, сэр. В правилах не сказано, сколько лошадей. В них только об одной лошади сказано, – что ежели она нарушений не сделала, и все время скакала вперед, и жокей с нее не сверзился, и она пришла первая к финишу, считать ее победительницей.

– Вот ты и доказал, что победила вороная; она ничего не нарушила, ну, разве что двадцать футов этого барьера, и уж наверняка все время скакала вперед, я же своими глазами видел, как добрых двадцать человек, а то и больше, еле-еле у нее из-под копыт выскочили, и ты сам видел, что к финишу она пришла на целых два корпуса раньше, чем гнедая.

И Нед:

– Нет, сэр. Линия финиша пересекает дорожку только от барьера до барьера. До Миссипи она не доходит. А ежели бы доходила, ее с нынешнего утра всякие лошади пересекли, а мы о них и слыхом не слыхивали. Нет, сэр. Что говорить, с этим барахляным барьеришком неладно получилось, но мы своей лошадью были заняты, никак не могли остановиться и ждать, покуда та лошадь на дорожку воротится.

И тут внезапно на сцене появились трое пришлых – так, во всяком случае, выходило по рассказам: не трое незнакомцев, потому что один из них был сам полковник Линском и все его знали, он ведь был их соседом. Так что они, видимо, разумели, что двое других были просто его гостями, приезжими из города, или, возможно, что они были его лет и платежеспособности, тоже в сюртуках и при галстуках, и один из них взял дело в свои руки, протискался в середину толпы, которая орала вокруг Неда и растерявшихся судей и распорядителей, и сказал:

– Джентльмены, у меня есть предложение. Этот человек, – подразумевая Неда, – говорит, что его лошадь скакала согласно правилам и пришла к финишу первая. Но все мы видели, что другая лошадь скакала быстрее и лидировала у финиша. Вот тут, за мной, стоят владельцы этих скакунов: полковник Линском, ваш сосед, и мистер Вантош, который живет в Мемфисе, то есть так близко от вас, что вы и его признаете соседом, когда лучше познакомитесь. Они договорились – и я уверен, судьи одобрят их решение – считать этот раз, так сказать, условным вкладом – есть такой термин у банкиров. Вам всем приходилось иметь дело с банкирами, хотели вы того или не хотели… – говорят, он даже сделал в этом месте паузу, ждал, чтобы ему заплатили смехом – и дождался, – и знаете, что они для всего придумали названия.

– И со всего дерут проценты, – сказал кто-то из толпы, и тут приезжий получил смех бесплатно и сам засмеялся.

– В данном случае условный вклад означает отсрочку. Не отмену, не аннулирование, а именно отсрочку. Все ставки остаются в силе; никто не выиграл и не проиграл; вы можете увеличить сумму, или поставить сразу на обеих лошадей, или сделать вообще все, что вам заблагорассудится; ставки действительны и на следующий раз, владельцы скакунов добавляют еще по пятьдесят долларов, а победитель в следующем заезде будет признан победителем и в этом. Кто выиграет следующий раз, тот выиграет всё. Как вы смотрите на мое предложение?

Вот что я, то есть мы, то есть я и Ликург узнали позднее. Но пока что мы ничего не знали, просто ожидали, что Нед или еще кто-нибудь придет или пошлет за нами, Громобой был уже растерт и накрыт попоной, и Ликург все время проминал его, а я сидел, прислонившись к дереву и сняв ездовой носок, чтобы просохла повязка, и мне казалось, это длится часы, вечность, а потом казалось – времени вообще не существует, оно не то куда-то провалилось, не то спрессовалось. Потом появился Нед, он шел очень быстро. Я говорил тебе, как ужасно он выглядел сегодня утром, но в этом отчасти была виновата его одежда. Сейчас он уже был в чистой (приблизительно) рубахе, брюки тоже имели приличный вид. Но на этот раз дело, очевидно, было не в его одежде, даже если бы она все еще была грязной. Дело было в его физиономии. Он выглядел так, как если бы без всякой подготовки оказался лицом к лицу не с каким-то там простеньким, невинным привидением, а с самой Судьбой, но Судьба при этом сказала ему: Успокойся. Ты мне потребуешься только минут через тридцать – сорок. К этому времени будь готов, а пока успокойся и занимайся своими делами. Но мне – нам – Нед времени не дал. Подошел к двуколке, вынул свой черный сюртук и, надевая его, сказал:

– Устроили условный вклад – они это так называют. Это значит – кто проиграет следующий раз, тот все проиграет. Собери его. – Но Ликург уже успел снять попону, мы управились очень быстро. Потом меня подсадили, Нед стал у головы Громобоя, одной рукой держа повод, другой шаря в кармане сюртука. – На этот раз тебе будет легче. Вчера мы его немного поманили, а сегодня ты здорово его надул. Так что теперь его уже нельзя обманывать. Но это все равно. Обманывать и не придется. Дальше мое дело. А ты знай одно: усиди на нем до финиша. Не упади – других забот у тебя нет. Не давай ему сойти е поля ж не надай. Помни, чему он научил тебя в понедельник. Когда он будет кончать первый круг и прежде, чем начнет прикидывать, где заприметил меня в понедельник, огрей его хлыстом. И пусть себе скачет. О другом коне не думай, далеко ли он или близко и что делает. Занимайся своим – и все. Запомнил?

– Да, – сказал я.

– Ладно. И еще одно затверди: когда войдешь в поворот на финишную прямую, тебе надо знать, понимаешь, не думать, а знать, что Громобой видит всю дорожку до самого конца. Когда придешь к финишу, сам все поймешь. А до тех пор не гадай, видит он или нет, не пора ли ему уже увидеть – тебе надо знать, что видит до самого финиша и еще дальше. Ежели тот кань будет впереди тебя, поставь Громобоя ближе к полевой стороне, сделай так, чтобы никто не загораживал ему дорожку до самого финиша и еще дальше. Не бойся, что потеряешь дистанцию: тебе надо одно – так поставить Громобоя, чтобы он видел все, что впереди. – Теперь он вынул руку из сюртука, и опять Громобой присосался к его ладони, и опять до меня донесся слабый тонкий запах, который я впервые учуял в понедельник, на выгоне у дядюшки Паршема, запах, который я, да и любой другой, должен был бы сразу узнать и узнал бы, будь у меня время на узнавание. – Запомнил?

– Да, – сказал я.

– Тогда все, – сказал он. – Веди его, Ликург.

– А ты разве не пойдешь? – спросил я. Ликург потянул за повод; ему пришлось силой отрывать Громобоя от Недовой ладони – кончилось тем, что Нед сунул руку в карман.

– Все, – сказал Нед. – Ты знаешь, что делать.

Ликург попробовал увести Громобоя, но тот сопротивлялся, даже сделал попытку дотянуться до Неда, тогда Ликург дернул его.

– Подхлестни его малость, – сказал мне Ликург. – Пусть вспомнит, что от него теперь требуется.

Я так и сделал, и мы выехали на дорожку, и вот мы с Маквилли в третий раз на старте припали к нашим занявшим позицию четвероногим экспрессам. Конюх Маквилли наотрез отказался еще и в третий раз лететь вверх тормашками, никто не вызвался добровольцем, даже не отозвался на призыв, так что пришлось двум представителям демократии взять джутовую веревку – такими перевязывают тюки хлопка – и туго натянуть ее поперек дорожки. Этот старт был, кажется, самый удачный. С легкостью проскочив в тот раз сквозь шестидюймовую доску, Ахерон, естественно, держался теперь в шести футах от нее, а Громобой, который чуть ли не утыкался мордой в барьер, стоял смирнее коровы и, думаю, пытался высмотреть Неда в толпе, и тут стартер гаркнул «Пошел!», и веревка очутилась на земле, и в ту же секунду Ахерон и Маквилли промчались мимо нас, и Маквилли крикнул мне, можно сказать, в самое ухо: «Сейчас я тебя проучу, белый парень!» Но не успели они обогнать нас на корпус, как Громобой тоже поддал и опять чуть не касался головой колена Маквилли – мощь, ритм, все качества, только его мозгам по-прежнему было невдомек, что это – скачки. В общем, впервые – во всяком случае впервые с тех пор, как я принял в этом участие, сделался действующим лицом, – все стало похоже на настоящие скачки: две лошади на кругу, словно скрепленные болтами, но крепление немного ослабло, и мы мчимся по противоположной прямой, и наше положение по отношению друг к другу меняется с какой-то дремотной медлительностью – Ахерон вырывается вперед, и начинает казаться, что он вот-вот оторвется от нас, но тут Громобой как будто замечает разрыв и сокращает его. Это и впрямь выглядело как настоящее состязание; я слышал их рев по ту сторону барьера – тех, кто еще не знал Громобоя как следует, не знал, что он просто не желает быть в одиночестве так далеко позади, и вот уже левый поворот и выигрышная прямая первого круга, и даю тебе слово, Громобой уже искал глазами Неда, даю слово, он даже тихонько заржал – заржал, не замедляя галопа: первый раз в жизни я услышал, что конь ржет на скаку, я и не подозревал, что это возможно.

Я изо всех сил хлестнул его. Он подпрыгнул, сбился с ноги, опять перешел на галоп; мы уже подарили Маквилли два корпуса, и я снова хлестнул его, но второй круг мы все равно начали с разрывом в два корпуса, и я хлестал его до тех пор, пока просвет между ним и Ахероном не вытеснил Неда из его сознания, или того, что Громобой считал своим сознанием, и он опять не поравнялся с коленом Маквилли, покорно, безотказно, и только – этот великолепно оснащенный и организованный организм, чьи мышцы ни разу не получили сигналов от мозга или чей мозг ни разу не получил сигналов с аванпостов наблюдения и опыта, что единственная цель и единственный смысл этого безумного напряжения в том, чтобы прийти к некоему пункту первым. Теперь Маквилли нахлестывал Ахерона, так что у меня надобность в хлысте отпала: он так же не мог оторваться от Громобоя, как и отстать от него, и вот уже левый поворот, и финишная прямая, и я по-прежнему на Громобое, и Громобой по-прежнему на поле, и мне оставалось только выполнить последний пункт инструкции Неда: немного осадить его, дать Маквилли возможность обогнать нас на корпус, чтобы Громобой увидел всю дорожку до самого финиша и дальше. И конечно, Громобой увидел Неда первый. Первое, что почувствовал я, это бросок, рывок, от которого у меня хрустнули позвонки, точно он, Громобой, сбросил с себя невидимые путы или ярмо. Потом увидел Неда и я – ярдах в сорока за финишем маленькую, тщедушную, одинокую фигурку на пустой дорожке, и мы все приближались к Ахерону и Маквилли, который не переставал его нахлестывать, потом на миг мелькнуло перекошенное лицо Маквилли и тоже исчезло, потом мы промчались мимо финишного столба.

– Иди сюда, сынок, – сказал Нед. – На, бери.

Он – Громобой – остановился как вкопанный, чуть не сбросив меня, повернулся, заняв почти всю дорожку (где-то за нашей спиной был Ахерон и – я очень на это надеялся – тоже пытался остановиться), потом, закусив удила, понесся к Неду и, добежав до него, одновременно остановился и уткнулся ему в ладонь, а я, сидя где-то у него между ушей, хватался за что попало и чем попало, включая порезанную руку.

– Выиграли! – орал я. – Выиграли! Побили их!

– Прошло гладко, – сказал Нед. – Молись своим звездам, чтобы и дальше не споткнуться. – Потому что, не забывай, я только что провел и выиграл свои первые скачки. Я хочу сказать – взрослые скачки, на которых были зрители, взрослые зрители, больше зрителей, чем мне когда-нибудь приходилось видеть, и все они присутствовали при моей победе и ставили на меня – ну, не все, так некоторые. И я не успел обратить внимания на лицо Неда, на его голос, на смысл его слов, потому что зрители уже перелезали через барьер и были на дорожке, шли к нам: мелькание, мельтешение пропотевших шляп, рубах без галстуков, лиц с еще разверстыми от недавних воплей ртами. – Теперь посмотри, – сказал Нед, но для меня по-прежнему были только лица, только голоса, похожие на шум моря.

– Здорово прошел, парнишка! Ну и жокей! – Но мы не останавливались, Нед вел Громобоя, повторяя:

– Пропустите нас, белые люди, пропустите, белые люди! – пока они не расступились перед нами, а потом хлынули вслед, как волна, и тут мы наконец добрались до места, где нас ждали судьи, и Нед снова сказал: – Теперь посмотри, – и дальше я ничего не помню: только неподвижный конь, и Нед держит его под уздцы, застыв, как в живых картинах, и я гляжу поверх ушей Громобоя на деда, слегка опершегося на палку (ту, с золотым набалдашником), и за его спиной еще двое, которых когда-то, в незапамятные времена, я, кажется, знал.

– Хозяин, – сказал я.

– Что у тебя с рукой? – спросил он.

– Да, сэр, – сказал я. – Хозяин.

– Ты занят сейчас, – сказал он. – Я тоже. – Очень любезным, очень холодным тоном. Нет, никаким тоном. – Поговорим, когда вернемся домой, – сказал он. И ушел. А те двое оказались Сэмом и Минни, и она смотрела на меня, подняв ко мне спокойное, мрачное, безутешное лицо, и время как будто остановилось, меж тем как Нед дергал меня за ногу.

– Я дал тебе вчера кисет, где он? – повторял Нед. – Уж не потерял ли ты его?

– Нет, нет, – сказал я, доставая кисет из кармана.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

– Покажи им, – сказала мисс Реба Минни. Они сидели в нашей, то есть в Буновой, нет, в дедовой машине: Эверби, и мисс Реба, и Минни, и Сэм, и шофер полковника Линскома, отец Маквилли; у полковника Линскома тоже была машина. Они – шофер, Сэм и Минни – съездили в Хардуик за мисс Ребой, Эверби и Бупом и привезли всех в Паршем, откуда мисс Реба, Минни и Сэм должны были уехать поездом в Мемфис. То есть всех, кроме Буна, – он с ними не приехал. Он опять оказался за решеткой – в третий раз; сейчас они остановились у дома полковника Линскома, чтобы рассказать все деду. Рассказывала мисс Реба, сидя в машине, а дед, полковник Линском и я стояли вокруг, потому что мисс Реба не захотела войти в дом; она рассказывала про Буна и Бутча.

– Ехать с ними в машине до Хардуика тоже было маленькое удовольствие. Но с нами хоть ехал помощник шерифа, уже не говоря о вашем здешнем старикашке-констебле, с виду он не очень-то, но с ним, я вижу, шутки плохи. Спасибо, у них там в Хардуике хватило ума сунуть этих двух в разные камеры. Но вот сунуть кляп в рот новому Корриному дружку они не могли… – Она осеклась, а я не хотел, не хотел смотреть на Эверби: такую большую, чересчур большую для разных мелочей вроде синяка под глазом или разбитой губы, а либо то, либо другое у нее наверняка было, разве что чем-то одним она не удовольствовалась бы, не могла удовольствоваться; она сидела там, потому что куда же ей было деваться, где укрыться, и краска медленно и мучительно заливала ей ту щеку, которую я все-таки видел с того места, где стоял.

– Прости, детка, это я нечаянно, – сказала мисс Реба. – О чем бишь я?

– О том, что на этот раз выкинул Бун, – сказал дед.

– Ах, да, – сказала мисс Реба, – значит, сунули их в камеры по разные стороны коридора, а нас с Корри – ничего не скажу, они обращались с нами очень прилично, как с настоящими леди, – повели к жене тюремщика, там мы и должны были остаться, и вдруг этот, как его, Бутч, подает голос, начинает орать: «Что ж такого, малость крови, и кожи, и пару рубах мы с Красавчиком, конечно, потеряли, но зато доброе дело сделали, этих – вы уж извините, что я по-французски выражаюсь, – сказала мисс Реба, – мемфисских шлюх с улицы увели». Тут Бун сразу начал ломиться в дверь, но ее успели запереть, так что это как будто должно было его немного охладить, знаете, что значит посидеть и поглядеть на запертую дверь. Так, по крайней мере, думали мы. Но когда явился Сэм с выправленными бумагами или чем там еще, кстати, премного вам обязана, – сказала она деду. – Не знаю, сколько вы внесли, но если пришлете мне домой счет, я его оплачу. Бун знает мой адрес и знает меня.

– Спасибо, – сказал дед. – Если будут издержки, я извещу вас. Но что выкинул Бун? Вы еще не рассказали.

– Ах, да. Первым они выпустили Как-там-его-звать, и дали маху, потому что они еще ключа из Буновой двери не вынули, а он уже выскочил и прямо на этого…

– Бутча, – сказал я.

– Бутча, – повторила мисс Реба. – Сшиб его одним ударом и навалился. Так что Бун на воле не задержался, только и прогулялся по коридору и обратно в камеру, и его опять заперли, благо ключа еще не успели вынуть. Все-таки поневоле восхитишься… – Она вдруг замолчала.

– Чем? – спросил я.

– Что ты спросил? – сказала она.

– Что он такого сделал, что им надо восхищаться? Вы не сказали. Что он сделал?

– А ты думаешь, пытаться оторвать этому…

– Бутчу, – сказал я.

– Бутчу голову, когда тебя еще из тюрьмы не выпустили, ничего не стоит? – сказала мисс Реба.

– А как он мог поступить иначе? – сказал я.

– Вот это да! – сказала мисс Реба. – Поехали. А то на поезд опоздаем. Так не забудьте прислать счет, – сказала она деду.

– Да зайдите вы в дом, – сказал полковник Линском. – Сейчас будет ужин готов. Поедете ночным в двенадцать.

– Премного вам обязана, – ответила мисс Реба. – Но сколько бы ни гостила ваша жена в Монтигле, когда-нибудь она воротится, и тогда придется вам держать ответ.

– Ерунда, – сказал полковник Линском. – Я пока хозяин у себя в доме.

– Надеюсь, им и останетесь, – сказала мисс Реба. – Ах, да, – обратилась она к Минни. – Покажи им. – Она – Минни – улыбнулась, но не нам, она улыбнулась мне. Это было прекрасно: ровная, прочная, беспорочная, безупречная фарфоровая дуга, в центре которой, сжатый, можно сказать, страстно стиснутый с двух сторон, сиял вновь обретенный золотой зуб, казавшийся больше трех простых белых вместе взятых. Затем она опять сомкнула губы, спокойная, безмятежная, опять неприкосновенная, опять неуязвимая настолько, насколько хрупкая вязь костей и плоти, подвластная любой случайности, может притязать, предъявлять права на Неуязвимость.

– Вот и все, – сказала мисс Реба. Отец Маквилли завел мотор и сел в машину; она тронулась. Дед и полковник Линском повернулись и пошли к дому, я тоже двинулся за ними, но за спиной у меня прогудел рожок, негромко, всего один раз, и я обернулся. Машина остановилась. Сэм стоял возле нее и махал мне рукой.

– Иди сюда, – сказал он. – Мисс Реба зовет на минутку. – Он не спускал с меня глаз, пока я подходил, – Почему ни ты, ни Нед не предупредили меня, что лошадь и в самом деле придет первая? – спросил он.

– Я думал, вы и так знали, – сказал я. – Я думал, мы потому сюда и приехали.

– Конечно, конечно, – сказал он. – Нед мне говорил. Ты говорил. Все говорили. Но почему никто не заставил меня поверить? Само собой, я не внакладе. Но мне бы хватку мисс Ребы, я бы, может, товарный вагон окупил. Держи, – сказал он. Это была плотная пачка денег, банкнот. – Это Недовы. Передай ему: когда в другой раз откопает лошадь, которая не хочет выигрывать скачки, пусть не тратит время на разъезды, а прямо даст мне телеграмму. Мисс Реба облокотилась на раму, суровая и красивая. Эверби сидела рядом с ней, не шевелясь, но такая большая, что невозможно было не поглядеть на нее. Мисс Реба сказала:

– Я тоже не думала не гадала, что под конец угожу здесь в тюрьму. Правда, я, наверно, и наоборот не думала – что не угожу. В общем, Сэм и за меня поставил. Я дала пятьдесят за мистера Бинфорда и пять за Минни. Сэм выиграл три к двум. Я, то есть мы хотим пополам с тобой выигрыш поделить. Сейчас-то у меня столько наличных при себе нет, еще эта сегодняшняя поездка свалилась на голову…

– Мне не надо, – сказал я.

– Так и знала, что ты это скажешь, – сказала она. – Потому и дала Сэму еще пять, чтобы он и за тебя поставил. Тебе причитается семь с половиной долларов. Держи, – она протянула руку.

– Мне не надо, – повторил я.

– Что я вам говорил? – сказал Сэм.

– Из-за того, что деньги игровые? – спросила она. – Ты и это обещал? – Я не обещал. Быть может, азартные игры пока не приходили маме в голову. Но мне этого никому и обещать не надо было. Только я не знал, как объяснить мисс Ребе, я и сам толком не знал – почему: разве что я это делал не ради денег, деньги были самое маловажное, а просто раз мы в это влезли, я обязан был продолжать, обязан завершить начатое, я и Нед, даже если бы остальные отступились; словно только заставив Громобоя скакать и прискакать первым, могли мы оправдать (не избежать последствий, а только оправдать) себя хотя бы в какой-то мере. Не надеясь придать благовидность началу, то есть тому, что Бун и я умышленно и добровольно начали четыре дня назад в Джефферсоне, но и не увиливая, не уклоняясь, завершить то, что сами затеяли. Но я не знал, как объяснить. Поэтому я сказал:

– Не обещал. Но мне не надо.

– Брось ты, – сказал Сэм. – Бери и дай нам уехать. Нам нужно поспеть на поезд. Отдай Неду или тому старикану, который ночью с тобой нянчился. Уж они найдут, куда их пристроить. – Так что я взял деньги, две пачки – толстую и тоненькую. А Эверби так и не шевельнулась ни разу, сидела неподвижно, положив руки на колени, большая, чересчур большая для разных мелочей. – Ну хоть по голове ее погладь, – сказал Сэм. – Нед ведь не учил тебя бить лежачего?

– Не хочет, – сказала мисс Реба. – Поглядите на него. Эх вы, мужчины. И ведь этому всего одиннадцать. Ну какая, к черту, разница – одним больше, одним меньше? Да она с воскресенья только и доказывала, что покончила с этим. Напилил бы ты в жизни столько бревен, сколько она, какая, к черту, была бы разница – одним бревном больше, одним меньше, если уже и договор расторгнут, п вывеска снята? – Так что я обошел машину и встал с другой стороны. Но она по-прежнему сидела не двигаясь, чересчур большая для разных мелочей, такая большая, что всякие незначительные, пустяковые отметины выглядели на ной так же, как птичий помет на рекламном щите или па турецком барабане; она сидела – и все, чересчур большая, чтобы даже съежиться, пристыженная, потому чю (Нед был прав) губа у нее немного распухла, но главное – под глазом был фонарь; даже обыкновенный синяк на ней не мог казаться обыкновенным, он был больше, заметнее, чем на других людях, резче бросался в глаза.

– Это ничего, – сказал я.

– Я думала, так надо, – сказала она. – А другого способа не знала.

– Видали? – сказала мисс Реба. – До чего просто! Больше и говорить ничего не надо, мы и так тебе поверим. Нет среди вас, мужчин, такого, пусть самого паршивого, самого захудалого, чтобы женщина, в случае он моложе семидесяти, не убедила себя, будто другого способа не было.

– Вы иначе не могли, – сказал я. – Зато мы вовремя к скачкам получили Громобоя. Теперь это уже неважно. Поезжайте, а то опоздаете на поезд.

– Золотые слова, – сказала мисс Реба. – А ей еще ужин готовить. Ты ведь не слыхал, это для тебя новость. Она не едет в Мемфис. Она не только от блудного ремесла открестилась, она от самого блуда открестилась, если, конечно, правду говорят, что в таких местах, как Паршем, никакого блуда в помине нет, а есть только натуральные мужские вожделения и потребности. Она устроилась в Паршеме у ихнего констебля, будет стирать, и стряпать, и поднимать с кровати его жену, и укладывать в кровать, и мыть. Tак что она и от того отреклась, чтобы половину заработка и половину себя самой первой попавшейся жестяной бляхе отдавать – теперь, если потребуется, выставит вперед кофейник или грязную сковородку, и дело с концом. Поехали, – сказала она Сэму. – Даже тебе не под силу заставить поезд дожидаться нас.

Они уехали. Я повернулся и пошел назад, к дому Он был большой, с колоннами, и портиками, и английским парком, и конюшнями (где-то там стоял Громобой), и каретниками, и постройками, где прежде жили рабы – словом, бывшее (и ныне существующее) имение Паршемов, то, что осталось от поместья, от человека, семейства, давшего свое имя городу, местности и даже людям, к примеру, – дядюшке Паршему Худу. Солнце уже скрылось, скоро вслед за ним уйдет и день. И вдруг я впервые осознал, что все кончено, позади – все четыре дня суеты, и возни, и вранья, и уверток, и треволнений; позади все, кроме расплаты. Дед, и полковник Линском, и мистер Вантош уже сидели где-то в доме, пили перед ужином грог; до того, как зазвонит колокольчик к ужину, оставалось, вероятно, не меньше получаса, так что я свернул и прошел розарием к заднему крыльцу. И в самом деле – на ступеньках сидел Нед.

– Держи, – сказал я, протягивая толстую пачку. – Сэм сказал, это твои. – Он ваял пачку. – Пересчитывать разве не будешь? – спросил я.

– Так он наверняка их пересчитал, – ответил Нед. Я достал из кармана тоненькую пачку. Нед взглянул на нее. – Он тебе и эту дал?

– Мисс Реба дала. Она за меня поставила.

– Это игровые деньги, – сказал Нед. – Ты еще мал, игровые деньги не про тебя. А хоть бы и стар был – игровые деньги не про кого, а про тебя и подавно. – И ему я тоже не мог сказать, объяснить. Но тут же понял, что ему, Неду, и объяснять не надо. И в ту же минуту он это доказал. – Мы же не из-за денег это делали, – сказал он.

– А ты свои тоже отдашь?

– Нет, – сказал он. – Для меня уже поздно. Но для тебя еще нет. Вот я и хочу дать тебе случай спастись, потому и отбираю случайные деньги.

– Сэм сказал, я могу отдать свои дядюшке Паршему. Но он, наверное, тоже не возьмет игровые деньги?

– А ты точно хочешь их отдать?

– Да, – сказал я.

– Ладно, – сказал он. Он забрал у меня и тонкую пачку тоже, достал кошелек с защелкой, сунул туда обе пачки; теперь уже почти стемнело, но я наверняка услышал бы здесь колокольчик к ужину.

– А как ты отобрал у него зуб? – спросил я.

– Это не я, – ответил он. – Это Ликург. В то самое утро, когда я заезжал за тобой в гостиницу. Дело было нехлопотное. Собаки один раз уже загнали его на дерево, вот Ликург и думал сперва напустить на него собак, загнать опять Свистуна на акацию и держать собак внизу, пока он не завернет зуб в свою шапчонку или во что другое и не сбросит вниз. Но Ликургу засело в голову, что Свистун больно пугливый на лошадей, особенно на Гро-мобоя. Но Громобою было днем бежать, а до этого требовалось отдохнуть, вот Ликург и надумал заменить его мулом. Свистун замахнулся было на него своим дрянным ножиком, но Ликург живо отобрал ножик и теперь только взрослому отдаст. – Нед замолчал. Вид у него все еще был неважный. Ему все еще не удалось поспать. Но, может быть, чувствуешь облегчение, когда наконец уже встретился лицом к лицу с судьбой и та определила, когда начать волноваться.

– Ну? – спросил я. – И что?

– Я же сказал тебе. Мул все и сделал.

– Как? – спросил я.

– Ликург посадил Свистуна на мула без узды и без седла, и связал ему ноги у мула под брюхом, и сказал, как он надумает завернуть зуб в шапку и бросить, так Ликург мигом мула остановит. Потом, значит, слегка стеганул мула, и этак на половине дистанции Свистун сбросил шапку, но сначала пустую. Так что Ликург шапку ему назад подал и еще раз стеганул мула, только позабыл, что мул-то у него прыгучий – через изгороди прыгает, тот и перемахнул через четыре фута колючей проволоки, Ликург говорит, похоже было, что мул нацелился вместе со Свистуном дунуть до Пассема. Но далеко он не убежал, а завернул и прыг опять обратно на участок, так что когда Свистун другой раз бросил шапку, она была с зубом. Только мог и не бросать – мне от этого проку никакого. Ведь она тоже в Мемфис укатила?

– Да, – сказал я.

– Такая и у меня мыслишка была. Она, поди, не хуже моего знает, что Мемфису теперь долго не видать ни меня, ни Буна Хогганбека. А раз Бун опять за решеткой, то не думаю, что и Джефферсон, Миссипи, тоже нас сегодня увидит.

Я тоже не думал и вдруг понял, что и не хочу думать; не хочу не только опять делать выбор, принимать решения, но и не хочу знать, что другие решили за меня, пока не придется идти к ответу. Тут у нас за спиной в дверях появился отец Маквилли в белой куртке; он был еще и дворецким. Но колокольчика я так и не слышал. Я уже успел помыться раньше (и переодеться тоже; дед привез саквояж с моими вещами, даже другие башмаки), так что дворецкий провел меня в столовую и я остановился посредине комнаты; вошли дед, и мистер Вантош, и полковник Линском, у ноги полковника шел его старый разжиревший сеттер, и мы все постояли, пока полковник Линском читал молитву. Затем сели за стол, старый сеттер – возле стула полковника, и приступили к ужину, и подавал не только отец Маквилли, но еще и горничная в наколке и переднике. Я выбыл из игры: я больше не принимал решений, не делал выбора. Я даже чуть не заснул в тарелке с десертом, и тут дед сказал:

– Ну-с, джентльмены, приступим?

– Перейдем в кабинет, – сказал полковник Линском. Красивее комнаты я никогда не видел. Жаль, что у деда такой не было. Полковник Линском был еще и адвокат, так что там стояли шкафы с судебными книгами и с деловыми бумагами, относившимися к хозяйству и конному заводу, и стулья, и диван, и шкаф со стеклянными дверцами, где хранились складные удочки и ружья, и перед камином лежал коврик для старого сеттера, и на стенах висели изображения лошадей и жокеев в венках из роз и с датами побед, и на каминной доске красовалась бронзовая статуэтка Манассаса (я не знал, что полковник Линском был его владельцем), и на отдельном столике лежала огромная книга – родословная племенных лошадей, и еще на одном столике стояли коробка сигар, графин, кувшин с водой, сахарница и стаканы, французское окно было открыто на веранду, выходившую в розарий, так что даже в комнатах чувствовался запах роз и жимолости, а откуда-то из глубины сада доносился голос пересмешника.

Затем дворецкий привел Неда и поставил для него стул в углу у камина, и они – мы – сели: полковник Линском в белой полотняной паре, мистер Вантош, одетый как тогда одевались в Чикаго (где он жил, пока не побывал в Мемфисе, и там ему так понравилось, что он купил участок и стал разводить, выращивать и даже тренировать скаковых лошадей и пять-шесть лет назад взял на службу Бобо Бичема), дед в долгополом сюртуке серого цвета, доставшемся ему, по традиции, от конфедератов (достался не сюртук, а серый цвет, потому что сам дед не воевал, в Каролине ему было всего четырнадцать лет; единственный сын, он оставался с матерью, пока его отец служил сержантом-знаменосцем в отряде Уэйда Хэмптона [42], и однажды, в утро после битвы при Гейнз-Милл пикетчик Фиц-Джона Портера вышиб его выстрелом из седла у переправы через Чикахомини, и дед оставался с матерью до 1864 года, до ее смерти, и продолжал оставаться в Каролине до тех пор, пока в 1865-м генерал Шерман окончательно не выставил его оттуда [43], и тогда дед приехал в Миссисипи искать потомков одного дальнего родственника по фамилии Маккаслин – с этим родственником они даже наречены были одинаково: Люций Квинтус Карозерс – и разыскал-таки одного потомка в лице его правнучки Сары Эдмондс и в 1869 году женился на ней).

– Ну, – сказал дед Неду, – начинай с начала.

– Погодите, – сказал полковник Линском. Он наклонился и налил в стакан виски и протянул Неду. – Держи, – сказал он.

– Премного вам благодарен, – сказал Нед. Но пить не стал. Отставил стакан на каминную доску и снова сел. На деда он ни разу не взглянул, ни раньше, ни сейчас – просто выжидал.

– Ну, – сказал дед.

– Выпей, – сказал полковник Линском. – Для храбрости. – Так что Нед взял стакан, проглотил виски одним глотком и продолжал сидеть, держа в руке пустой стакан и по-прежнему не глядя на деда.

– Ну, – сказал дед. – Начинай.

– Погодите, – сказал мистер Вантош. – Каким образом ты заставил эту лошадь выиграть?

Нед сидел неподвижно, зажав пустой стакан в руке, а мы, не спуская с него глаз, ждали. Затем он сказал, впервые обращаясь к деду:

– Белые джентльмены простят меня, ежели я поговорю с вами секретно?

– О чем? – спросил дед.

– Тогда и объясню, – ответил Нед. – Ежели решите, что им тоже надо знать, сами и расскажете.

Дед поднялся.

– Вы извините нас? – сказал он. Он направился к двери в коридор.

– Может быть, лучше на веранду? – сказал полковник Линском. – Там темно, – удобно и для заговоров и для исповедей.

Так что мы повернули туда. То есть я тоже встал. Дед опять остановился. Он сказал Неду:

– А как быть с Люцием?

– Он тоже этим пользовался, – сказал Нед. – Всякий имеет право знать, что ему службу сослужило. – Мы вышли на веранду, и нас сразу обступила темнота я запах роз и жимолости, и, кроме пересмешника на ближнем дереве, мы услышали двух козодоев вдали, а еще дальше, как это всегда бывает по ночам у нас в Миссисипи, так что Теннесси мало чем от него отличался, брехала собака. – Я его сурдинками приманивал, – сказал Нед.

– Что ты врешь, – сказал дед. – Лошади не едят сардин.

– Этот мерин ест, – сказал Нед. – Вы там были, собственными глазами видели. Мы с Люцием его испытали загодя. Но могли и не испытывать. Как только я в прошлое воскресенье глаз на него положил, так сразу смекнул – у него голова варит в ту же сторону, что у моего мула.

– А-а-а! – протянул дед. – Вот, значит, что вы с Мори проделывали с тем мулом.

– Нет, сэр, – сказал Нед. – Мистер Мори ничего про это не ведал. Никто не ведал, только я да тот мул. И этот мерин такой же. Когда он сегодня последний круг бежал, я его поджидал с сурдинками, и он это знал.

Мы вернулись в комнату. Они уже смотрели на дверь, в которую мы входили.

– Да, – сказал дед. – К сожалению, семейная тайна. Я, конечно, открою ее, если возникнет необходимость. Но при условии, что вы разрешите мне быть судьей в этом вопросе. Вантош, разумеется, имеет право получить объяснение первым.

– В таком случае я должен либо купить Неда, либо продать вам Коппермайна, – сказал мистер Вантош. – А не подождать ли нам до того, как появится этот ваш Хогганбек?

– Не знаете вы моего Хогганбека, – сказал дед. – Он привел мой автомобиль в Мемфис. Когда завтра утром я его вызволю из тюрьмы, он отведет автомобиль назад в Джефферсон. Между этими двумя действиями присутствие его будет ощущаться не больше, чем отсутствие. – На этот раз ему даже не пришлось понукать Неда.

– Бобо связался с белым, – сказал Нед. На этот раз «А-а-а!» протянул мистер Вантош. И вот постепенно мы узнали всю историю от обоих – от Неда и от мистера Вантоша. Потому что мистер Вантош был пришлый, был чужак, он прожил в наших краях недостаточно долго и еще не понимал, с какого сорта белым мерзавцем может снюхаться молодой деревенский негр, который раньше из дома никуда не выезжал, а теперь приехал в большой город, чтобы зашибить деньгу и весело провести время. Вероятно, это была картежная игра или началось с картежной игры, – самая естественная почва для общения. Но к этому времени дело зашло гораздо дальше; даже Нед как будто не знал в точности, до чего дошло, а может быть, наоборот, в точности знал, только это уже относилось к миру белых. Так или иначе, но, по словам Неда, дела стали из рук вон плохи – речь шла о сумме в сто двадцать восемь долларов – и белый уверил Бобо, что, ежели закон проведает об этом, потеря места у мистера Вантоша будет еще наименьшей бедой; он, в сущности, убедил Бобо, что главные неприятности начнутся тогда, когда при нем не будет этого самого белого, чтобы выгораживать его. И наконец, когда положение стало отчаянным, крах стал почти неминуемым, Бобо пошел к мистеру Вантошу и попросил сто двадцать восемь долларов, на что получил ответ, какого, вероятно, и ожидал, поскольку человек, у которого он просил, был не только белый и чужак, но и в летах, перешедший границу того возраста, когда понимаешь страсти и проблемы юности, и ответ был «Нет». Это было прошлой осенью…

– Помню, – сказал мистер Вантош. – Я сказал ему, чтобы его ноги здесь больше не было. И считал, что он уехал.

Понимаешь, что я хочу сказать? Он, мистер Вантош, был хороший человек. Но чужак. Тогда Бобо, лишившись последней надежды, которую, впрочем, и не питал всерьез, «раскопал», как он выразился (Нед, как и мы, тоже не знал, каким способом, а может, и знал, а может, способ, каким Бобо «раскопал», был таков, что он не мог открыть его даже человеку своей расы и притом родственнику), пятнадцать долларов, и отдал своему белому, и получил за них то, что и следовало ожидать, чего, вероятно, ожидал сам Бобо (но что ему было делать, к кому обратиться?) – новые угрозы, новый нажим, так как доказал, что все-таки может достать деньги, если на него как следует надавить. – Но почему же он не пришел ко мне? – спросил мистер Вантош.

– Он пришел, – ответил Нед. – Вы ему сказали «нет». – Наступило молчание. – Вы – белый, – мягко сказал Нед. – А Бобо негритянский парень.

– Тогда почему он не приехал ко мне? – спросил дед. – Где, вообще, ему и следовало быть, а не воровать лошадей?

– А как бы вы поступили? – сказал Нед. – Ежели бы он прибежал, высуня язык, из Мемфиса и сказал вам: «Ничего не спрашивайте, просто дайте сто с лишком долларов, и я побегу обратно в Мемфис и начну выплачивать вам долг с первой же субботы, когда у меня заведутся деньжата»?

– Он мог объяснить, в чем дело, – сказал дед. – Как-никак, я тоже Маккаслин.

– Но вы как-никак белый, – сказал Нед.

– Дальше, – сказал дед.

Итак, Бобо обнаружил, что пятнадцать долларов не только не спасли его, как он надеялся, но, напротив, окончательно погубили. Теперь, по словам Неда, Бобо уже не знал ни минуты покоя от своего демона. А может быть, белый начал побаиваться Бобо, решил, что тянуть так, по мелочам, по несколько долларов – слишком долгая история; или, может, решил, что Бобо с перепугу, с отчаяния и вдобавок по недомыслию, свойственному, как, несомненно, полагал белый, людям этой расы, совершит ошибку или даже преступление, после чего все полетит к черту. Как бы то ни было, именно тогда он, белый, и начал подстрекать Бобо к такому поступку, который разом избавил бы того от долга, от кредитора и от вечной тревоги. Сперва белый задумал обчистить мистера Вантоша, то есть чтобы Бобо обчистил кладовую с упряжью, нагрузил до отказа двуколку или фургон, все равно что, седлами, и уздечками, и сбруей, и чтобы они оба смылись; разумеется, сразу заподозрят Бобо, но белый к тому времени будет далеко, и, если у Бобо хватит ума поторопиться, а даже у него должно хватить, к его услугам все Соединенные Штаты – беги и устраивайся, где хочешь. Но (как сказал Нед) даже тот белый отказался от этой мысли; он не только сделался бы наутро обладателем двуколки или фургона с безлошадной упряжью, но ушло бы еще много дней на то, чтобы распродать ее в розницу, даже если бы у него были эти дни.

Вот тогда-то и возникла мысль о лошади: собрать разрозненные, набитые в фургон или двуколку куски кожи в единое целое, которое можно продать оптом, и если белый проявит расторопность и не станет мелочиться, то и без особых проволочек. То есть белый, а не Бобо, полагал, что Бобо украдет для него лошадь. Если же не украдет, то, как полагал уже сам Бобо, в понедельник утром (кризис достиг апогея в прошлую субботу, в тот день, когда Бун и я – и Нед – уехали в машине из Джефферсона) придет конец всему – работе, свободе, всему на свете вообще. А кризис потому дошел в этот момент до кульминации и требовал безотлагательного решения, что им как будто нарочно подсовывали коня мистера Вантоша – так легко было его украсть. Это и был, конечно, Громобой (то есть Коппермайн), стоявший в конюшне с лошадьми на распродажу, всего в полумиле от Паршема, и Бобо, как давнишний, всем известный конюх мистера Вантоша, мог увести лошадь в любую минуту (он, собственно, и привел ее туда), и для этого нужно было только накинуть на Коппермайна уздечку и вывести из конюшни. Само по себе это было вполне выполнимо. Сложность заключалась в другом, и белый это знал: конь, выращенный и тренированный для состязаний, состязаться не хотел, вследствие чего был на таком плохом счету у мистера Вантоша и мистера Клэпа, тренера, что его поставили на продажу и ждали только первого попавшегося покупателя, а значит, Бобо мог пойти и взять его, и мистеру Вантошу, возможно, даже не доложат об этом, если он сам не спросит; вследствие всего этого Бобо непременно должен был что-то предпринять до следующего утра (до понедельника).

Таково было положение дел, когда в тот воскресный вечер Нед оставил нас перед домом мисс Ребы, и обогнул угол, и очутился на Бийл-стрит, и зашел в первый подвернувшийся нелегальный бар, и увидел там Бобо, который пытался отпугнуть судьбу, глядя на нее сквозь донышко бутылки с виски.

Дед сказал:

– Так, так. Теперь начинаю понимать. Негры в субботний вечер. Бобо уже пьян, а ты высунув язык мчался от самого Джефферсона к первому притону… – Он замолчал и потом сказал, нет, прямо накинулся на него: – Погоди, погоди. Не так. Даже и не суббота. Вы приехали в Мемфис в воскресенье вечером, – а Нед неподвижно сидел, зажав стакан в руке. Затем сказал:

– У моего народа субботний вечер переходит в воскресный.

– И в утро понедельника, – сказал полковник Линском. – Вы просыпаетесь в понедельник, еле живые с похмелья, грязные, в грязной камере, и валяетесь там, пока не придет белый, и не заплатит за вас штраф, и не отведет прямо на хлопковое поле или куда там еще, и заставит работать, даже не дав поесть. И вы трубите до седьмого пота и только к закату приходите в себя и чувствуете, что помирать еще рано; и то же на другой день, и еще на следующий, и еще, и наконец опять настает суббота, и вы бросаете плуг или мотыгу и мчитесь со всех ног к вонючей камере в понедельник. Почему вы так делаете? Не могу понять.

– И не поймете, – сказал Нед. – У вас кожа не того цвета. Ежели бы вы разок побыли субботним вечером в черной шкуре, вам бы до конца жизни не захотелось снова стать белым.

– Хорошо, – сказал дед. – Продолжай. – Так вот, Бобо рассказал Неду, в каком он затруднении: ближе чем в полумиле стоит конь, которого просто грех не украсть, и белый знает это, и он поставил ультиматум Бобо, и времени осталось всего несколько часов… – Хорошо, – сказал дед. – Переходи к моему автомобилю.

– Мы и подошли к нему, – сказал Нед. Они – Нед и Бобо – побывали в конюшне, поглядели на коня. – Как только я на него глаз положил, так сразу того моего мула вспомнил. – Бобо, как и я, был слишком молод, чтобы помнить самого легендарного мула, но, как и я, с детства постоянно слышал о нем. – Вот, значит, мы и решили пойти к его белому и сказать, будто все переменилось, и Бобо не может увести из конюшни коня, как обещал, зато мы взамен добудем ему автомобиль. Нет, погодите, – быстро сказал он деду. – Мы не хуже вашего знали, что автомобиль никуда не денется, покуда мы свои дела не справим. Может, через тридцать или там сорок лет, ежели встанешь в Джефферсоне на углу, то насчитаешь с утра до заката с десяток автомобилей, но покамест этого нет. И, может, ежели тогда украдешь автомобиль, то найдешь покупателя, который не станет донимать расспросами – кто, да откуда, да почему. Но покамест еще этого нет. Так что тому белому, ежели он такой, как я думал (сам я тогда его еще не встречал), ходить с автомобилем и продавать его быстро и по секрету было бы все равно как продавать быстро и по секрету слона. Как только вы с мистером Вантошем взялись за дело, так и вам никакого труда не стоило разыскать и забрать его, верно?

– Продолжай, – сказал дед. Нед продолжал:

– Тогда белый спросит – какой такой автомобиль? И тут уж наступает мой черед, и тогда белый, скажем, спрашивает – чего я суюсь, и тогда Бобо говорит, что мне тот конь нужен, потому что я знаю, как его заставить выиграть. Дескать, у нас уже договорено о скачках на вторник, и ежели белый желает, то может пойти с нами и выиграть на коне столько, что вернет себе в три, а то и в четыре раза больше тех ста тринадцати долларов, а тогда он и на автомобиль может плюнуть, ежели пожелает. Потому что такой, видать, бывалый человек должен знать, что легко с рук сбыть, а с чем влипнуть можно. Вот что мы, значит, собирались провернуть, когда бы не приехали вы и нам всего не испортили: пускай бы тот белый просто посмотрел первый заезд, а ставить ни на кого не ставил, и скорее всего он так бы и поступил и увидел, как Громобой, по своему обычаю, этот заезд проиграл, а белый про его обычай уже к тому времени наверняка знал бы; тогда мы сказали бы: «Ну и что, вы подождите второго заезда», и сами поставили бы коня против автомобиля, а уж белый, конечно, твердо держал бы в голове, что ежели Громобой во второй раз проиграет, он и его в придачу к автомобилю получит. – Здесь они – дед, полковник Линском и мистер Вантош – уставились на Неда. Не стану и пытаться описать, какие у них были лица. Все равно не выйдет. – Но тут приехали вы и все испортили, – сказал Нед.

– Понятно, – сказал мистер Вантош. – И все это, чтобы спасти Бобо. Ну, а если бы Коппермайн у тебя пришел вторым и ты проиграл его? Как тогда с Бобо?

– Он у меня пришел первым, – сказал Нед. – Сами видели.

– Ну, а если бы? Предположения ради, – сказал мистер Вантош.

– Тогда пускай Бобо сам бы и выкручивался, – сказал Нед. – Не я ему советовал бросать миссипский хлопок и браться за мемфисские плутни, и карты, и что там еще.

– Но мистер Прист, кажется, говорил, что Бобо тебе родня, – сказал мистер Вантош.

– Так ведь в семье не без урода, – ответил Нед.

– Н-да, – сказал мистер Вантрш.

– Давайте все выпьем грогу, – быстро сказал полковник Линском. Он встал, приготовил грог и разлил по стаканам. – Ты тоже, – сказал он Неду. Тот протянул свой стакан, и полковник Линском налил ему. На этот раз, когда Нед отставил нетронутый стакан на каминную доску, никто не сказал ему ни слова.

– Так, – сказал мистер Вантош. Потом добавил: – Ну что ж, Прист, вы получили назад ваш автомобиль. А я – мою лошадь. И может быть, теперь тот мерзавец проучен и отвяжется от моих конюхов. – Все молчали. – А что же мне делать с Бобо? – Все молчали. – Я тебя спрашиваю, – сказал мистер Вантош Неду.

– Оставьте его у себя, – сказал Нед. – Людей моего племени – я о парнях, о молодых говорю – не так-то просто научить разуму.

– Почему только негров? – спросил мистер Вантош.

– Может, он имеет в виду Маккаслинов, – сказал полковник Линском.

– Верно, – сказал Нед. – Что Маккаслины, что черные – повадка одна, а уж их помесь – и того хуже. Но сейчас речь о молодых парнях, а что он еще и чернокожий Маккаслин, так это к делу не идет. Может, они туги на ухо. В общем, они на своей шкуре должны узнать, что от жульничанья добра не жди. Может, Бобо теперь узнал. Разве вам не проще его оставить, чем нового объезжать?

– Да, – сказал мистер Вантош. Все молчали. – Да, – повторил мистер Вантош. – Значит, мне придется либо купить Неда, либо продать вам Коппермайна. – Все молчали. – Можешь ты еще раз заставить его прийти первым?

– Тогда заставил, – ответил Нед.

– Я говорю – еще раз, – сказал мистер Вантош. Все молчали. – Прист, – сказал мистер Вантош, – вы верите, что он еще раз может заставить лошадь прийти первой?

– Да, – ответил дед.

– И сколько вы ставите на эту веру? – Все молчали.

– Вы меня как банкира спрашиваете? – спросил дед.

– Скажем, как обыкновенного натурального провинциала из северо-западного Миссисипи, проводящего обыкновенные, натуральные, богом данные и конституцией Соединенных Штатов утвержденные каникулы среди толстосумов юго-западного Теннесси, – сказал полковник Линском.

– Хорошо, – сказал мистер Вантош. – Ставлю Коппермайпа против Недова секрета – один заезд в одну милю. Если Неду удастся заставить Коппермайна обогнать Линскомова вороного, мне достается секрет, а вам – Коппермайн. Если Коппермайн проигрывает, секрет мне ни к чему, и тогда вы можете взять или не взять Коппермайна за пятьсот долларов.

– То есть если он проиграет, я могу получить Коппермайна за пятьсот долларов или за те же деньги не брать его, – сказал дед.

– Совершенно верно, – сказал мистер Вантош. – А чтобы дать вам шанс отыграться, ставлю два доллара против одного, что Неду не удастся заставить этого коня прийти первым. – Все молчали.

– Значит, я должен либо его выиграть, либо купить, хочу я того или не хочу, – сказал дед.

– Либо вы никогда не были молодым, – сказал мистер Вантош. – Попробуйте вспомнить. Вы среди друзей, забудьте хоть на время, что вы банкир. Попробуйте. – Все молчали.

– Два с половиной, – сказал дед.

– Пять, – сказал мистер Вантош.

– Три с половиной, – сказал дед.

– Пять, – сказал мистер Вантош.

– Четыре с четвертью, – сказал дед.

– Пять, – сказал мистер Вантош.

– Четыре с половиной, – сказал дед.

– Четыре девяносто пять, – сказал мистер Вантош.

– По рукам, – сказал дед.

– По рукам, – сказал мистер Вантош.

Так что в четвертый раз Маквилли сидел на Ахероне, а я на Громобое (то есть Коппермайне), и они вскидывались и гарцевали позади все той же натянутой непрочной ненадежной джутовой веревки. Маквилли больше со мной не разговаривал, напуганный и оскорбленный, сбитый с толку и полный решимости; он понимал, что накануне произошло что-то, чего не должно было произойти, чего, собственно, не должно происходить ни с кем, а тем более с девятнадцатилетним парнем, который попросту старался победить в простых, как ему казалось, конских скачках, пусть и без соблюдения всех правил, но во всяком случае с уговором не прибегать к помощи черной магии. В этот раз мы не тянули жребий, кому где встать. Нам – Маквилли и мне – предложили выбирать, но Нед торопливо сказал: «Сегодня наплевать. Маквилли после вчерашнего надо самочувствие поправить, так пускай у какого столба хочет, у того и поправляет», от чего Маквилли, не знаю уж, со злости или по благородству, отказался, задав нам всем неразрешимую, по-видимому, задачу, которую находчиво разрешил распорядитель – выпущенный под залог убийца, сказав:

– А ну, ребята, скачки так скачки, становитесь за вашу веревку, где вам положено стоять.

В этот раз Нед обошелся без предварительной ворожбы или ритуала и не стал натирать Громобою губы. Я не говорю – забыл, Нед ничего не забывал. А значит, я проглядел, не уследил; во всяком случае время для этого уже прошло. И последних наставлений он мне тоже не давал; а впрочем, о чем он мог предупреждать? Накануне вечером мистер Вантош, полковник Линском и дед порешили между собой, что поскольку скачки сугубо частные и почти, можно сказать, принудительные, следует постараться самим и наказать всем причастным держать их в тайне Что в Паршеме было сделать не легче, чем удержать в тайне и в пределах выгона полковника Линскома вчерашнюю погоду, поскольку в Паршеме, в городишке, состоявшем из одной зимней гостиницы, и двух лавок, и помоста для погрузки и выгрузки скота, и узловой железнодорожной станции, и церквей, и школ, и ферм, разбросанных по всей округе, любые слухи, уже не говоря сведения о любых скачках, а тем более – повторных состязаниях тех же двух коней, – распространялись мгновенно, как погода. Так что сегодня все опять собрались здесь, включая судью – ночного телеграфиста, которому не мешало бы и поспать когда-нибудь, – числом меньше, чем накануне, но куда больше, чем того, судя по всему, хотелось бы деду и мистеру Вантошу, – засаленные шляпы, трубки, рубахи без галстуков, комбинезоны, – и наконец кто-то заорал «Пошел!», и веревка упала на землю, и мы ринулись вперед.

Мы ринулись, Маквилли, как всегда, успел вырваться на два корпуса вперед, пока Громобой сообразил, что скачки начались, и тогда пошел быстро и послушно и уже мог кое-как дотянуться до колена Маквилли и положить на него морду (если бы ему захотелось); правый поворот, противоположная прямая, мы с Маквилли поменялись мостами, сойдясь и разойдясь замедленным, плавным движением, нереальным, как во сне, знакомом, вероятно, тем, кто летает на самолетах сомкнутым строем; левый поворот, финишная прямая, я механически начал нахлестывать Громобоя за шаг до того места, где он мог вспомнить, что надо искать Неда; я жадно пробежал глазами лица вдоль ограды, выискивая Неда, и Громобой одолел всю прямую, не разбирая, куда скачет, тоже всматриваясь в несущиеся навстречу лица, но тоже напрасно; опять правый поворот, опять противоположная прямая, левый поворот и – прямая к финишу; я стал отжимать Громобоя от бровки к полю, откуда (пусть Ахерон уйдет еще дальше вперед, но зато не заслоняет нам вид) он разглядит все, что нужно. Но если он и увидел на этот раз Неда, то мне не сказал. И я не мог крикнуть ему: «Смотри! Смотри туда! Вон он!» Потому что Неда там не было: лишь пустая дорожка за натянутой веревкой, непрочной, словно процеженный или просеянный лунный луч; теперь Маквилли бешено нахлестывал Ахерона, и Громобой как зачарованный следовал за ними, отставая ровно на одну голову; если бы Ахерон нашел способ скакать со скоростью шестьдесят миль в час, мы скакали бы так же – отставая ровно на одну голову; если бы Ахерон вздумал остановиться в десяти шагах от столба, мы бы остановились тоже – на одну голову дальше. Но он не остановился. Мы продолжали скакать, по-прежнему спаренные, но немного наискось, как слегка перекошенная, слабо схваченная болтами конструкция; вот и финиш; мы с Маквилли снова разговаривали, вернее он с каким-то людоедским ликованием гоготал, обернувшись ко мне – «го-го-го-го-го!», замедляя шаг, но не останавливаясь, направляясь прямо (как я полагал) в конюшню; они с Ахероном, безусловно, заслуживали отдыха. Я завернул Громобоя и поехал шагом обратно. Навстречу нам рысцой спешил Нед, а за ним – дед, но не рысцой; наши вчерашние почитатели и угодники покинули нас, – Цезарь перестал быть Цезарем.

– Пошли, – сказал Нед, беря поводья, быстро, но спокойно, чуть нетерпеливо, но почти рассеянно. – Передай…

– Что случилось? – спросил дед. – Какого дьявола?…

– Ничего, – сказал Нед. – Просто у меня сегодня не было сурдинок, и он это знал. Разве я вам не говорил, в какую сторону у этого коня голова варит? – Потом мне: – Там Бобо ждет. Передай ему одра, он отведет его в Мемфис. Мы сегодня едем домой.

– Как же так, – сказал я. – Погоди…

– Да забудь ты про коня, – сказал Нед. – Он нам не нужен. Хозяин получил назад свой автомобиль и потерял всего четыреста девяносто шесть долларов, а чтобы не иметь этого коня, стоит потерять четыреста девяносто шесть долларов. А ну как перестанут изготовлять эти вонючие рыбешки, что мы, скажи на милость, станем делать с ним? Пускай мистер Ван-как-бишь-его забирает Коппермайна обратно; может, когда-нибудь он расскажет ему и Бобо про вчерашний день.

Но мы не уехали домой в тот вечер. После ужина мы снова сидели в кабинете у полковника Линскома. Вид у Буна был потрепанный, залатанный, укрощенный, но вполне спокойный и миролюбивый. И опрятный: он побрился и надел свежую рубаху. То есть новую, которую, должно быть, купил в Хардуике; он сидел на том же жестком стуле с прямой спинкой, на котором накануне вечером сидел Нед.

– Да нет, – сказал он. – Я вовсе не из-за этого его отколошматил. У меня из-за этого злость уже прошла. Ее дело. А потом, человек не может бросить так сразу: приходится… приходится…

– Закругляться понемногу? – сказал дед

– Нет, сэр, – сказал Бун. – Не то. Бросать-то бросаешь, но приходится еще чистоту наводить, мусор подметать, хотя в общем-то уже и покончил. Нет, дело не в этом. Я за то хотел ему свернуть шею, что он мою жену шлюхой обозвал.

– Так ты решил жениться на ней? – спросил дед.

Но Бун ответил не деду: он набросился, буквально наскочил на меня.

– Черт подери, – сказал он, – тебе можно из-за нее с голыми руками на нож переть, а мне жениться на ней нельзя? Чем я хуже тебя, пусть мне и не одиннадцать лет?

Ну вот, почти и все. На следующий день около шести вечера мы перевалили через последний гребень и увидели поверх деревьев, окружающих городскую площадь, часы на здании суда. Нед произнес:

– Хи-хи-хи. – Он сидел впереди с Буном. И еще: – Прямо будто два года здесь не был.

– Вот задаст тебе Дельфина вечером жару, так захочешь, чтобы и впрямь не был, – сказал дед.

– Или вовсе не возвращался, – добавил Нед. – Но ведь женщина цельный день только и делает, что метет, да стряпает, да стирает, да прибирается, надо же и ей иной раз поразвлечься.

И наконец мы приехали. Машина остановилась. Я сидел не двигаясь. Затем дед вылез, тогда вылез и я.

– Ключ у мистера Бэллота, – сказал Бун.

– Ошибаешься, – сказал дед. Он достал ключ из кармана и протянул Буну. – Пойдем, – сказал он. Мы пересекли улицу, подошли к дому. И знаешь, о чем я думал? Я думал Ничего даже не изменилось. Потому что должно было измениться. Должно было стать другим хоть в чем-то. То есть не само измениться, а это я, вернувшись и принеся с собой то, что за последние четыре дня стало другим во мне, должен был все изменить. То есть если после этих четырех дней вранья, и обмана, и уловок, и твердых решений, и нерешительности, и всего того, что я сделал, и увидел, и услышал, и узнал, чего мама и отец не дали бы мне сделать, и увидеть, и услышать, и узнать, всего, что мне поневоле пришлось узнать и к чему я не был готов, чего мне негде было хранить, даже спрятать на время некуда; если и после этого не изменилось ничего, все осталось прежним, будто ничего не произошло – не стало меньше, или больше, или старше, или умнее, или милосерднее, – значит, что-то было потеряно, упущено, истрачено зря; либо это что-то было изначала неправильно, ошибочно и не должно было существовать, либо я ошибался, был неправ, или слаб, или, во всяком случае, недостоин этого.

– Пойдем, – сказал дед, сказал ни ласково, ни неласково – никак; я подумал Хотя бы тетушка Кэлли выбежала, с Александром или без Александра, и заорала на меня! Но нет – ничего: только дом, который я знал раньше, чем узнал другие дома, майский вечер после шести, когда люди подумывают об ужине; и мама вскользь целует меня, и глядит не отрываясь, и хоть бы единый волосок поседел у нее за это время, и отец, которого я всегда немного… «боялся» не то слово, но другого мне не подобрать… боялся, потому что если бы не боялся, то, наверное, стыдился бы и его и себя. Дед сказал: – Мори…

– Только не в этот раз, Хозяин, – сказал отец. И мне: – Давай покончим с этим.

– Да, сэр, – сказал я и пошел за ним по коридору к ванной и подождал в дверях, пока он снимал с крюка ремень для правки бритв, и отступил в сторону, пропуская его, и мы пошли дальше; мама стояла на площадке лестницы, которая вела в подвал; я увидел слезы, но и только; а ведь она могла бы сказать: «не надо», или «пожалуйста», или «Мори», или хотя бы «Люций». Но ни слова не сказала, и я спустился вслед за отцом вниз и снова подождал, пока он отпирал дверь в погреб, и мы вошли внутрь; мы держали там растопку зимой и лед в оцинкованном ящике летом, у мамы и тетушки Кэлли там были полки с вареньями, джемом, консервами, и даже стояла старая качалка для мамы и тетушки Кэлли, где они сидели, пока обвязывали банки, а тетушка Кэлли иногда спала после обеда, хотя и утверждала, что и не думала спать. Так что наконец мы подошли к тому, к чему привели меня четыре дня барахтанья, жульничества и суетни; и это было неправильно, и мы с отцом оба понимали это. То есть если после всего моего вранья, и обмана, и своевольства, и соучастия он мог всего лишь выпороть меня, то такой отец был недостаточно хорош для меня. И если все, что я делал эти четыре дня, уравновешивалось ремнем для правки бритв, то, стало быть, мы оба с ним низко пали. Понимаешь? Положение было безвыходное, пока не постучался дед. Дверь не была заперта, но отец деда научил его, а дед научил моего отца, а отец научил меня, что никакая дверь и не требует замка: достаточно прикрыть ее, и ты должен дожидаться, чтобы тебя пригласили войти. Но на этот раз дед дожидаться не стал.

– Нет, – сказал отец.– Двадцать лет назад ты поступил бы со мной точно так же.

– Быть может, с тех пор я немного поумнел, – сказал дед. – Уговори Элисон, пусть поднимется наверх и перестанет хныкать. – И отец ушел, дверь снова закрылась. Дед уселся в качалку, – не толстый, но брюшко заполняло белый жилет ровно настолько, чтобы тяжелая золотая цепочка от часов была натянута.

– Я лгал. – сказал я.

– Поди сюда, – сказал он.

– Не могу, – сказал я. – Говорю тебе, я лгал.

– Знаю, – сказал он.

– Так сделай что-нибудь. Что угодно. Только сделай.

– Не могу, – сказал он.

– Ничего нельзя сделать? Ничего?

– Я этого не говорю, – сказал дед. – Я говорю, что я не могу ничего сделать. Но ты можешь.

– Что? – спросил я. – Как мне это забыть? Скажи – как?

– Тебе этого не забыть, – ответил он. – Ничто никогда не забывается. Ничто не утрачивается. Оно для этого слишком ценно.

– Так что же мне делать?

– Так и жить, – сказал дед.

– Жить с этим? Ты хочешь сказать – всегда? До конца жизни? И никогда не избавиться от этого? Никогда? Я не могу. Разве ты не понимаешь – не могу?

– Нет, можешь, – сказал он. – И должен. Настоящий мужчина только так и поступает. Настоящий мужчина может пройти через все. Через что угодно. Он отвечает за свои поступки и несет бремя их последствий, даже когда начал не он, а он только уступил, не сказал «нет», хотя и знал, что должен был сказать. Поди сюда. – И тут я расплакался, заревел в голос, стоя (не просто стоя, а на коленях – такой я был уже длинный) между его колен, а он держал одну руку у меня на пояснице, а другую – на затылке, прижимая мое лицо к накрахмаленной рубашке, и я вдыхал его запах – крахмала, бритвенного лосьона, жевательного табака и бензина (там, где бабушка или Дельфина выводили пятно с сюртука) и, как обычно, слабый запах виски, сохранявшийся, по-моему, с первого стаканчика натощак в постели. Когда мне приходилось спать вместе с ним, утром первым делом появлялся Нед (без белой куртки, порой вообще без куртки или даже без рубахи, и даже когда дед стал ставить лошадей па каретном дворе, от Неда все равно пахло лошадьми) с подносом, на котором стоял графин, кувшин с водой, сахарница, ложка и бокал, и дед, сидя в постели, смешивал грог и выпивал его, а потом добавлял еще немножко сахара в опивки, и размешивал, и добавлял еще немножко воды, и давал мне, пока однажды бабушка, зайдя неожиданно в спальню, не положила этому конец. – Ну, будет, – сказал он. – Запас, наверное, израсходован. Пойди умойся. Настоящие мужчины тоже плачут, но потом всегда умываются.

Вот и все. Был понедельник, я вернулся из школы (отец не позволил маме послать объяснительную записку, так что мне записали пропущенную неделю. Но мисс Роде собиралась дать мне возможность наверстать пропущенное), Нед снова сидел на ступеньках заднего крыльца, на этот раз бабушкиного, но и на этот раз в тени. Я сказал:

– Если бы мы догадались поставить в тот последний раз деньги, которые дал нам Сэм на Громобоя, мы бы все уладили.

– Я и так все уладил, – сказал Нед. – Получил пять к трем. Старому Пассему Худу перепало теперь двадцать долларов на его церковь.

– Но мы же проиграли, – сказал я.

– Это вы с Громобоем проиграли, – возразил Нед. – А я ставил те денежки на Акрона.

– Ах так! – сказал я. Потом прибавил: – И сколько ты выиграл? – Он не шелохнулся. То есть будто и не слышал меня. То есть он вообще нисколько не изменился; словно это все та же прошлая пятница; четыре дня барахтанья, и уловок, и необходимости решать быстро, точно и правильно никак на нем не отразились, хотя я-то видел его, пусть однажды, но видел, когда у него не то что не было возможности поспать, но и надеть было нечего. (Замечаешь, как я упорно твержу «четыре дня»? Ведь мы с Буном – вдвоем, как мы думали – уехали из Джефферсона в субботу, и только в пятницу вечером мы с Буном и Недом снова увидели Джефферсон. Но для меня прошло всего четыре дня – от позднего вечера в субботу, когда мы заночевали у мисс Болленбо и когда Бун наутро повернул бы домой, скажи я только слово, и до той минуты, когда в среду я глянул с Громобоя вниз, и увидел деда, и подъехал к нему; все эти дни Нед нес бремя один, предотвращал наводнение, чинил обваливающуюся дамбу с помощью тех орудий, какие оказались под рукой – включая меня, – пока они не сломались. При том, что нал! вообще незачем было находиться позади дамбы, но настоящий мужчина всегда продолжает начатое, независимо от того, он начал или нет). Мне было всего одиннадцать, не знаю уж, каким образом я понял, но я понял: нельзя спрашивать у человека, сколько он выиграл или проиграл. Поэтому я сказал: – То есть я хочу знать, хватило бы выигрыша, чтобы отдать Хозяину его четыреста девяносто шесть долларов или нет?

А он по-прежнему сидел, ничуть не переменившийся; так с чего было у мамы появиться за это время седым волосам? Раз и мне суждено ничуть не измениться? Потому что теперь я понял, что имел в виду дед: что оболочка человека, в которой он живет, в которой спит, имеет мало отношения к тому, кто он, и еще меньше – что делает. Затем Нед сказал:

– Ты за эту поездку успел немало узнать про людей; удивляюсь, как ты про деньги не узнал. Ты что же, хочешь, чтобы Хозяин обидел меня, или я обидел Хозяина, или мы оба друг друга обидели?

– Как это? – сказал я.

– Ежели я предлагать ему полезу, что, мол, заплачу за него игровой долг, я, выходит, так прямо и выскажу ему, что он ничего в скачках не смыслит. А ежели объясню при этом, из каких денег заплачу, выходит, еще и докажу, что ничего не смыслит, так ведь?

– Все равно не понимаю, в чем тут обида для тебя, – сказал я.

– А вдруг он их возьмет, – сказал Нед.

Наконец настал тот день. Эверби послала за мной, и я пошел через весь город и пришел в улочку, где стоял кукольный с виду домишко, Бун купил его на те деньги, которые выплачивал деду по пятьдесят центов каждую субботу. При ней была сиделка, и ей следовало бы лежать в постели. Но она ждала меня, сидела в халате на стуле и даже подошла к люльке и стояла, опираясь на мое плечо, пока я его разглядывал.

– Ну что? – спросила она. – Как он тебе показался? Мне он никак не показался. Младенец как младенец, уже такой же уродливый, как Бун, но не такой громадный – до этого ему оставалось ждать еще лет двадцать. Я так и сказал.

– Как оно зовется?

– Не «оно», а «он», – сказала она. – Не догадываешься?

– О чем? – спросил я.

– Его зовут Люций Прист Хогганбек, – сказала она.

Послесловие

Весной 1940 года, вскоре после выхода «Поселка», Фолкнер сообщал своему редактору Р. Хаасу, что у него возник замысел нового романа. «Это будет нечто в духе Гека Финна,– писал он.– Обыкновенный мальчишка лет двенадцати – тринадцати; взрослый белый мужчина с умом ребенка – сильный, добрый, храбрый, честный и совершенно безответственный; впавший в детство негр-слуга – своевольный, ворчливый, эгоистичный и весьма плутоватый; уже немолодая проститутка, обладающая сильным характером, благородством и здравым смыслом; и украденная скаковая лошадь, которую на самом деле никто из них не собирался красть. История состоит в том, как они – без гроша за душой – проделывают путь в тысячу миль, пытаясь скрыться от полиции, чтобы успеть вернуть лошадь владельцу. Их путешествие продолжается несколько недель…За это время мальчик взрослеет, становится мужчиной и, главное, хорошим человеком, в первую очередь под влиянием проститутки. Его опыт в миниатюре повторяет весь опыт юности, который формирует характер человека. Он проходит через такие испытания, которые для его родителей, принадлежащих к среднему классу, равнозначны разврату, разложению и даже преступлению; но это учит его храбрости, и чести, и благородству, и гордости, и состраданию. Он пропадает из дома всего лишь на несколько недель, но как только его мать снова встречается с ним, она понимает, что произошло с сыном, и говорит, рыдая: «Он больше не мой ребенок».

На протяжении двадцати с лишним лет этот замысел так и оставался неосуществленным. Правда, Фолкнер использовал сам пикарескный сюжет путешествия через всю Америку с украденной лошадью для вставной новеллы к роману «Притча» (1954), но с другим набором персонажей и без какой-либо связи с темой взросления юноши. И только в 1961 году, когда писатель, несколько неожиданно для самого себя, снова ощутил прилив творческой энергии, он вернулся к старому замыслу и начал работу над романом «Похитители», первоначально названному «Конокрады» («The Horse Stealers»).

Тематически «Похитители» примыкают к довольно большой группе произведений Фолкнера («Непобежденные», «Сойди, Моисей», «Осквернитель праха» и ряд рассказов), в которых определяющее значение имеет становление юного героя, теряющего нравственную «невинность» и получающего новый статус, его «инициация» в сложный и противоречивый мир взрослых, в диалектику нравственных антиномий. Однако здесь – пожалуй, впервые у писателя – тема «инициации» разрабатывается преимущественно в комическом плане («Эта книга становится все смешнее и смешнее»,– говорил о «Похитителях» сам Фолкнер). Возможно, со сменой тональности связано и появление в романе целой группы новых для йокнапатофского цикла персонажей. Из всех главных действующих лиц «Похитителей» лишь квартерон Бун Хогганбек, «горе-охотник» из книги «Сойди, Моисей», относится к постоянным йокнапатофцам. Остальные же – члены семьи Пристов и Нед Маккаслин – в других произведениях Фолкнера даже не упоминались. Для того чтобы новые жители Йокнапатофы не выглядели в ней чужаками, Фолкнер породняет их с кланом Маккаслинов, о котором рассказывалось в книге «Сойди, Моисей» (см. генеалогию в комментарии к т. III наст. изд.): дед рассказчика «Похитителей», банкир Люций Квинтус Карозерс Прист (Хозяин) оказывается мужем родной сестры Карозерса Маккаслина Эдмондса (Каса), а квартерон Нед – внуком основателя клана, старого Люция Квинтуса Карозерса Маккаслина, и одной из его наложниц-негритянок и, следовательно, приходится единокровным родственником всевозможным Бичемам.

Кроме Маккаслинов и Бичемов, в романе упоминаются и многие другие постоянные персонажи йокнапатофского цикла: шериф Хэмптон («Поселок») и его внук, тоже шериф («Сарторис», «Осквернитель праха», «Город», «Особняк» и др.); доктор Пибоди («Сарторис», «Шум и ярость», «Когда настал мой смертный час», «Поселок» и др.); аптекарь Билл Кристиан («Город», «Особняк», рассказ «Дядюшка Билл»), судья Стивене, отец окружного прокурора Гэвина Стивенса (трилогия о Сноупсах и др.); майор де Спейн («Авессалом, Авессалом!», «Сойди, Моисей», «Осквернитель праха» и др.) и его сын Манфред («Город», «Особняк» и др.); генерал Компсон, дед героев «Шума и ярости» («Авессалом, Авессалом!», «Сойди, Моисей», рассказ «Справедливость» и др.); потомок индейских вождей Сэм Фазерс («Сойди, Моисей», рассказ «Справедливость», «Осквернитель праха»); охотники из книги «Сойди, Моисей» Уолтер Юэлл и Боб Легейт; механик Баффало («Город»); хозяйка публичного дома в Мемфисе мисс Реба Риверс со своим окружением («Святилище», «Особняк»).

Для понимания романа весьма важен его подзаголовок «Ромап-воспоминанне», имеющий несколько функциональных значений. Во-первых, он прямо указывает на сам способ построения повествования от лица шестидесятипятилетнего Люция Приста, который рассказывает внуку о своем детстве, вспоминая далекое прошлое. Большая временная дистанция между описываемыми событиями и единой точкой зрения на них (прием, уникальный для Фолкнера) сообщает рассказу героя интонацию ностальгической грусти по утраченному раю детства. Его позиция, более чем когда-либо у Фолкнера, приближена к позиции авторской, и весь роман приобретает черты лирической реминисценции, преобразованного «воспоминания» самого писателя, который намеренно подчеркивает автобиографичность книги, включая в нее материал собственной семейной хроники. Так, отец рассказчика, Мори Прист, носит то же имя и занимает в Джефферсоне то же положение, что и отец Фолкнера, владелец конюшни в Оксфорде. У Пристов, как и у родителей писателя,– четверо детей, причем их няньку-негритянку, как и няньку четырех братьев Фолкнеров, зовут Кэлли.

И наконец, подзаголовок романа имеет непосредственное отношение и к его тематическому ядру, ибо «инициация» юноши совершается у Фолкнера в традиционном, упорядоченном обществе, которое имплицитно противопоставляется распавшемуся порядку современного мира – противопоставляется как воспоминание о «золотом веке», сменившемся «веком железным». В этом смысле «Похитителей» можно рассматривать как реплику на известный роман Дж. Сэлинджера «Над пропастью во ржи», юный герой которого, подобно Люцию Присту в «Похитителях», впервые сталкивается с жестокими реальностями «взрослого» бытия. Выступая перед студентами Виргинского университета, Фолкнер говорил, что трагедия Холдена Колфилда, который «хотел стать частью человечества, приобщиться к человечности… и – потерпел крах», заключается в том, что «когда оп сделал попытку соединиться с человеческим родом, то человечности там и не оказалось. И ему ничего не оставалось делать, как в неистовом одиночестве, словно муха, жужжать за стеклянными стенками своего стакана до тех пор, пока он не остановится или сам себя не уничтожит этим неистовым жужжанием» (Фолкнер У. Статьи, речи, интервью, письма. М., 1985, с. 346). Воспитание же Люция Приста, происходящее в принципиально иной, патриархальной обстановке, приносит прямо противоположные результаты – сталкиваясь с той же «изнаночной», низменной стороной жизни (ср., например, сцепы общения героя с проституткой и последующего избиения), он усваивает преподанные ему уроки человечности, усваивает этический кодекс истинного джентльмена, блюстителями которого в «традиционном» обществе оказываются все, кроме нескольких негодяев,– от старых аристократов до негров и проституток. В отличие от прямого литературного предшественника обоих героев, марк-твеновского Гека Финна, которому, говоря словами Фолкнера, «пришлось бороться только с собственным малым ростом» и который не испытывает мук становления, ибо заранее «инициирован» и всегда равен самому себе, Люций Прист, как и Холден Колфилд, претерпевает сложный и порой мучительный процесс перехода, но он не прячется в отвращении за «стеклянными стенами стакана», а принимает на себя бремя нравственной ответственности за содеянное и «становится частью человечества».

Роман был закончен Фолкнером в сентябре 1961 года и оказался его последним произведением. Он вышел в свет в июне 1962 года, за месяц до смерти писателя.

А. ДОЛИНИН


Примечания

1

Имеется в виду таблица антропометрических данных и признаков разыскиваемого преступника, составленная по особой системе, которую разработал и ввел в криминалистическую практику французский антрополог Альфонс Бертильон (1853-1914).

2

Благородное взаимопонимание (искаж. фр.).

3

Noblesse oblige – благородство обязывает (фр. поговорка).

4

Как явствует из романа «Авессалом, Авессалом!» и книги «Сойди, Моисей», после окончания Гражданской войны де Спейн скупил часть плантации Томаса Сатпена, заложенную или конфискованную за неуплату налогов, и устроил охотничий лагерь на том самом месте, где при Сатпене находилась рыбацкая лачуга, в которой жил его арендатор Уош Джонс (см. карту на форзацах тома).

5

Речь идет о крупном сражении в юго-западной части штата Теннесси, где армия северян под командованием генерала Гранта нанесла поражение конфедератам (6-7 апреля 1862 г.).

6

В мае 1864 г. стотысячная армия северян под командованием генерала Шермана начала наступление на столицу штата Джорджия Атланту. Ей противостояла армия южан численностью в шестьдесят тысяч человек, которой командовал генерал Джозеф Эглстон Джонс-тон (1807-1891). Кампания продолжалась четыре месяца, причем Джонстон, стремясь сохранить свою армию, уклонялся от сражения и отступал в сторону Атланты. Недовольное его тактикой, руководство Конфедерации в июле сместило Джонстона. Заменивший его генерал Худ проиграл несколько решающих сражений, и 1 сентября войска южан оставили Атланту.

7

Тепнин Джим, внук старого Люция Маккаслина и негритянки Томи,– персонаж книги «Сойди, Моисей» (см. генеалогию семейства Маккаслинов в комментарии к т. III паст. изд.). Называя ого дедом Бобо Бичема, Фолкнер допускает ошибку, поскольку в 1905 г. ему не могло быть более сорока лет.

8

Во время Гражданской войны в США конфедераты носили серо-голубую, а северяне – синюю форму.

9

«Уинтон Флайер» – автомобиль с паровым двигателем, выпускавшийся в начале XX в. компанией инженера Александра Уинтона.

10

Генри Форд (1863 – 1947) – «автомобильный король», выдвинувшийся как талантливый инженер-конструктор и ставший владельцем крупнейших в мире автомобильных заводов.

11

В Америке дома и лечебницы для престарелых носят обычно поэтические названия.

12

Перифраз строк из трагедии английского драматурга Джона Вебстера (1580 – 1625) «Белый дьявол» (акт I, сц. I):

Фортуна – настоящая потаскуха: Если она и дает, то всем помаленьку…

13

Наготове (фр).

14

Имеется в виду архитектурный стиль «Греческое возрождение», получивший широкое распространение в США в первой половине XIX в. Построенные в этом стиле здания имитировали древнегреческие постройки.

15

Согласно ветхозаветному преданию, Исав продал Исааку право первородства за чечевичную похлебку. Фолкнер соединяет здесь этот библейский сюжет с фаустовским мифом о продаже души дьяволу.

16

Ураганный ручей.– Как объясняется в рассказе Фолкнера «Моя бабушка Миллард, генерал Бедфорд Форрест и битва при Угонном ручье», этот ручей протекал через выгон в имении Сарторисов и «назывался Ураганным, но даже белые звали его Угонным…».

17

Фолкнер имеет в виду реальный поселок Оулд Уайэт на реке Тэлла-хетчи, процветавший до Гражданской войны, но впоследствии оставленный жителями.

18

Индейская предыстория Йокнапатофы у Фолкнера целиком вымышлена. Вожди племени чикасо Иссетибеха и Иккемотуббе действуют или упоминаются в целом ряде произведений Фолкнера, начиная с рассказов «Справедливость» и «Красные листья». Их родственные отношения представлены в различных вариантах: Иккемотуббе выступает то как сын, то как отец, то как племянник Иссетибехи. В «Справедливости» впервые появляется и вождь-отравитель Дуум, имя которого (искаж. фp. du Homme) по-английски значимо: doom – рок, судьба.

19

Имеется в виду Кальвин Верден, двадцатилетний юноша-аболиционист, которого убил полковник Сарторис (см. роман «Сарторис» и повесть «Непобежденные» – т. I и III наст, изд.).

20

Герой носит ту же фамилию, что и один из персонажей романа «Свет в августе» (см. т. II наст, изд.).

21

Как установили американские историки, такой эпизод действительно имел место во время рейда конницы генерала Форреста на Мемфис. Врат Форреста Уильям на лошади въехал в вестибюль гостиницы «Гейозо», чтобы застать врасплох шившего там генерала федеральной армии Уошберна. В суматохе Уошберну удалось скрыться

22

Имеется в виду город в штате Теннесси Грэнд Джанкшен, где ежегодно проводятся всеамериканские собачьи выставки.

23

Возможно, отклик на сатирический роман китайского писателя Лао Шэ «Записки о Кошачьем городе» (1933).

24

Цитата из стихотворения английского поэта Уильяма Вордсворта (1770 – 1850) «Ликует сердце…» (1807). В романе «Город» та же строка переведена как «в ребенке с малых лет таится зрелый муж».

25

Герой Фолкнера ошибочно приписывает Шекспиру изречение американского философа и поэта Ральфа Уолдо Эмерсона (1803 – 1882) из его эссе «Любовь» (1841).

26

«Постный закон» – речь идет о строгих пуританских законах, посредством которых в США в XIX – начале XX в. осуществлялся контроль за общественной и личной нравственностью.

27

Имеется в виду спортивный принцип «честной игры», на котором основан кодекс чести английской аристократии. В его духе воспитывают мальчиков в привилегированной средней школе Итон (осн. в 1440 г.), где учатся в основном выходцы из аристократических фамилий.

28

Здесь – свобода действий (Фр).

29

Известный в Америке охотник.

30

Охотничья собака-рекордсменка, троекратная победительница состязаний на всеамериканской собачьей выставке в Грэнд Джанкшен (см. коммент. выше). Ее владельцем в действительности был не Хорее Литл, а некий Уильям Зиглер из Нью-Йорка

31

Богатый спортсмен и охотник, владелец огромного поместья недалеко от Оксфорда Шесть лет провел в Кении, где охотился на львов со своими гончими собаками

32

Подавляющее большинство населения в южных штатах составляют протестанты, принадлежащие к различным церквам и сектам. По традиции, они относятся к католикам как к иноверцам, и поэтому любой кандидат на выборную должность стремится доказать свою верность протестантизму. В этой связи рыбная кость – опасная для кандидата «улика», ибо католики по пятницам едят только рыбные и постные блюда.

33

Комическое противопоставление полярных противоположностей. Элеонора Рузвельт (1884-1962) – жена президента Рузвельта – была общественной деятельницей либерального толка, председателем Комиссии по правам человека, выступала против расовой дискриминации. «Совет американских граждан», напротив,– крайне реакционная, расистская организация.

34

Тот же комический прием, что и выше. Сенатор от штата Аризона Барри Моррис Голдуотер (р. 1909), известный мракобес, был лидером крайне правого крыла республиканской партии. Организация же «Сторонники демократических действий» занимала противоположную политическую позицию.

35

Дядюшка Римус – старый негр, герой-рассказчик серии книг американского писателя Джола Чандлера Харриса (1848 – 1908), Лорд Фаунтлерой – юный аристократ, герой романа американской писательницы Фрэнсис Бернетт (1849 – 1924) «Маленький лорд Фаунтлерой» (1886).

36

Джордж Пейтон – известный тренер охотничьих собак, постоянный участник выставок в Грэнд Джанкшен.

37

Бейб Рут – знаменитый американский бейсболист-рекордсмен Джордж Герман Рут (1895-1948), выступавший за клуб «Янки» с 1920 по 1933 г.

38

Тай Кобб (1886 – 1961) – звезда и рекордсмен американской профессиональной бейсбольной лиги.

39

Джим Эеант из Хикори-Флэт – Джеймс Монро Эвант (1860 – 1936), собаковод и охотник из города Хикори-Вэлли в штате Теннесси. Восемь его собак выходили победительницами на всеамериканских выставках.

40

Эрл Сэнд (1898 – ?) – самый знаменитый жокей Америки в 1920-1930-е годы, многократный победитель крупных скачек.

41

Дон Пэтч – знаменитый скаковой жеребец, рекордсмен в беге на одну милю. В 1903 г. был продан за 60 тысяч долларов.

42

Уэйд Хэмптон (1818 – 1902) – генерал кавалерии конфедератов. Сыграл важную роль в битвах при Мекапиксвилле (26 июля 1862 г.) и при Гейнз-Милл (27 июля 1862 г.), когда южанам удалось прорвать центр обороны противника и заставить его отступить на другой берег реки Чикахомини. Войсками северян в этих сражениях командовал генерал Фиц-Джон Портер (1822 – 1901).

43

Имеется в виду знаменитый «марш к морю», предпринятый армией генерала северян Уильяма Шермана (1820 – 1891) после захвата Атланты. Дойдя до города Саванна, Шерман перегруппировал свои силы и нанес удар по Южной Каролине (февраль 1865 г.).


home | my bookshelf | | Похитители |     цвет текста