Book: Дорога на Дамаск



Дорога на Дамаск

Джон РИНГО, Линда ЭВАНС

ДОРОГА НА ДАМАСК

Часть 1

ГЛАВА 1

I

Я осторожно ползу в сторону неприятеля. Впереди полная неизвестность, и мне в любой момент может прийти конец.

Повидав уже немало схваток на этой негостеприимной, щедро политой кровью земле, я все равно боюсь, как бы грядущее сражение не стало для меня последним. Враги беспощадны и очень искусны в бою. Их командир уже не раз громил правительственные войска, чьи генералы теперь лишь разводят руками.

Я плохо готов к бою, но должен подавить восстание любой ценой. Сейчас на Джефферсоне некому, кроме меня, мериться силами с противником, и никто, кроме меня, не сможет восстановить законный порядок на этой планете. На гражданской войне всегда льются реки крови. Эта — не исключение… Угораздило же меня именно сейчас оказаться здесь…

Больше всего мне не нравится местность, на которой предстоит сражаться с опытными артиллеристами коммодора Ортона. Здесь все на руку противнику. Каламетский каньон — не просто извилистое ущелье в сердце Дамизийских гор. Это настоящий лабиринт разветвленных узких расселин, многие из которых заканчиваются тупиком. В незапамятные времена кора планеты вздыбилась, превратив бесплодную равнину в огромный хребет из глыб песчаника, пересекающий континент от края до края. А древний каньон, выбитый дождями, ветрами и бурными потоками, остался. Вырвавшаяся из недр земли стихия придала ему невероятные очертания, превратив в паутину опасных пропастей, над которой возвышались зазубренные пики Дамизийского хребта.

Я участвовал во всех войнах, которые вело человечество на протяжении последних ста двадцати лет, но мне еще не доводилось сражаться в таких условиях. Помню, как несладко приходилось мне на Этене, но, по сравнению с Джефферсоном, ее поверхность — просто плац-парад. Попадись мне там что-нибудь вроде Дамизийских гор, и людям не видать бы этой планеты как своих ушей! А теперь я даже не знаю, как выбить из такого хаоса ущелий окопавшуюся там армию мятежников! Не даром коммодор Ортон укрылся именно в этих горах!

Проникнуть в Каламетский каньон — или унести из него ноги — можно лишь сквозь Шахматное ущелье. Я миновал его час назад, опасаясь засады, но орудия Ортона молчали. Не нравится мне эта тишина!.. Впрочем, я уже почти не надеюсь перехитрить Ортона, ведь до сих пор он почти всегда водил меня за нос. На поле боя он часто делает бессмысленные на первый взгляд ходы, поэтому предугадать его действия невероятно трудно. Командуй мною офицер Кибернетической бригады, мне не пришлось бы в одиночку принимать такие трудные решения, но сейчас у меня вообще нет командира! По условиям договора Конкордата с Джефферсоном, я обязан выполнять указания президента этой планеты, а он — лицо сугубо штатское. Президент даже не служил в местной полиции, не говоря уже о Силах самообороны Джефферсона! Боюсь, что в бою с коммодором Ортоном от него будет мало толка.

Я с трудом пробираюсь среди скал, из-за которых мне почти ничего не видно, и от роящихся у меня в голове мыслей мне становится все хуже и хуже. Если бы мне раньше не приходилось бывать в этом лабиринте скал и ущелий, то сейчас я не продвинулся бы ни на метр.

Меня не очень пугают торчащие то тут, то там хлипкие домики, амбары и сараи. Если понадобится, я их просто раздавлю! Но я боюсь того, что может скрываться за ними или в них самих.

Впрочем, от противника пока ни слуху ни духу!

Не исключено, что в каньоне вообще не осталось никого в живых. Я воспринимаю лишь нечеткое тепловое излучение в инфракрасном спектре, но и его мне достаточно, чтобы различить вокруг себя тысячи уже окоченевших трупов. Лагеря, где мятежники жили, хранили оружие и обучались приемам партизанской войны, превратились в кладбища. Успей коммодор Ортон бросить в бой всех этих людей, история Джефферсона могла бы принять совсем иной оборот…

Я непрерывно разыскиваю источники энергетического излучения какого-либо оружия, но ничего не нахожу. Подразделения коммодора Ортона растворились среди лесистых горных отрогов. И теперь я должен искать иголку в стоге сена длиной в тридцать семь километров! Я ползу вперед, замирая перед каждым крутым поворотом, у каждой фермы, возле каждого сарая и амбара, пытаясь уловить излучение притаившихся в засаде 305-миллиметровых самоходных орудий или полевой артиллерии. Мои тепловые датчики разыскивают признаки вражеской пехоты, готовой засыпать меня сверхскоростными ракетами или октоцеллюлозными гранатами. С этими штучками я сталкивался достаточно часто, чтобы при мысли о них начать трепетать. На каждом перекрестке я замеряю температуру почвы в поисках мин, которые и так обнаружил бы, если бы мои оптические датчики не вышли из строя. А теперь я могу неожиданно напороться на минное поле и попасть в любую засаду.

Я достиг последнего отрезка ущелья. Уже стемнело, и теперь мне вообще почти ничего не видно. Передо мной самый опасный участок. Коммодор Ортон скрыл свою базу в тупике Каламетского каньона, где возвышается плотина гидроэлектростанции, превращенная им в неприступную крепость. Тем, кто не рискнет взобраться на стену плотины, остается лишь убираться восвояси не солоно хлебавши.

Ясно, что мне не въехать на плотину. Но я не имею права отступать, не выполнив задания, и Ортону это известно. Я не могу взорвать плотину. Дело даже не в том, что при этом погибну или буду покалечен я сам, и не в том, что, ринувшись вниз по каньону, несколько миллионов тонн воды уничтожат весь урожай на местных полях. Я не могу взорвать плотину в первую очередь из-за городов, расположенных неподалеку от входа в Шахматное ущелье. Вода из Каламетского водохранилища сравняет их с землей. И кому тогда будет дело до того, что один из них был столицей планеты?

Я пока еще не придумал, как мне выкурить коммодора Ортона из его гнезда. В крайнем случае, я просто не сдвинусь с места, пока не уморю его голодом. Живым я ему уйти отсюда не дам! По мере того как я двигаюсь по последнему участку дороги в сторону узкого устья Гиблого ущелья, по моим электронным контурам пробегает легкая дрожь нетерпения.

Река Каламет здесь глубока и быстра. Она бурлит в искусственно углубленном русле между отвесными скалами на пути в Каламетский каньон, где ее воды орошают поля, урожаем которых кормится почти все население планеты.

Я уже не раз форсировал эту реку во всех направлениях. Стоит мне преодолеть ее сейчас, как я стану мишенью артиллеристов Ортона. Это не моя догадка. За последние пять дней спутники не раз фотографировали с орбиты каньон и обнаружили именно здесь крупное скопление вражеских орудий.

Я и сам чувствую его энергетическое излучение. Оно почти теряется на фоне излучения гидроэлектростанции. Коммодор Ортон отключил от электричества весь каньон и даже Мэдисон, столицу Джефферсона, но сама электростанция работает на полную мощность, питая базу мятежников. Едва заметные импульсы вражеской артиллерии не похожи на излучение 305-миллиметровых самоходок, которых у противника, по слухам, превеликое множество, но меня это слабо утешает. Ортон — мастер маскировать эти самоходки. Я избегаю скоропалительных выводов и просто беру на заметку временное отсутствие следов самого смертоносного оружия противника.

Больше всего меня волнует, уцелели ли у мятежников артиллеристы. Биологическое оружие, примененное в каньоне правительственными войсками перед моим появлением, должно было умертвить здесь всех, не защищенных специальными костюмами или прививками против искусственных вирусов. Но недавно стало известно, что Ортону тайно прислали из соседней звездной системы защитные костюмы и вакцину… Если его артиллеристы спаслись, они начнут стрелять, как только я приближусь к ним.

Прошел еще час, и я уже медленно, но верно ползу в сторону крутого поворота, за которым возвышается плотина. Стемнело, и я почти ничего не вижу. Стены каньона, излучающие впитанное за день тепло, светятся перед моими датчиками намного ярче полей и пастбищ. Дорога теплее земли на обочинах, растений, валунов, и кажется мне яркой лентой.

У самого поворота стоит ферма. Проход здесь так узок, что по пути к плотине мой огромный корпус разнесет в щепки добрую половину этого строения. Двадцать лет назад его тут не было.

Хозяева построили дом у самой дороги, и теперь мне придется сравнять его с землей. Впрочем, вряд ли теперь это расстроит фермеров. Я уже заметил, по крайней мере, одно тело возле дверей дома. Судя по всему, смерть настигла этого человека, когда он направлялся в убежище, скрытое где-то в глубине фермы. Если коммодор Ортон решил устроить на меня засаду перед входом в Гиблое ущелье, то лучшего места, чем этот дом, ему не найти. Я осторожно приближаюсь к ферме. Мне хочется первым открыть огонь по этому дому, не дожидаясь, пока оттуда в мою броню полетят вражеские снаряды.

Я еду вперед. Мои поврежденные датчики работают на пределе возможностей. До угла строения остается шесть метров и девяносто сантиметров. Внезапно датчики замечают в доме какое-то движение. Из открывшихся дверей появляется человеческая фигура. Она быстро движется прямо ко мне. Мои орудия правого борта мгновенно развернулись в сторону неприятеля, нашли цель, но так и не открыли огонь.

Прямо на меня по узкому двору действительно бежит человек. И этот человек — ребенок. Рост, фигура, манера двигаться, — все говорит о том, что ему лет шесть. У него в руках предмет, который сначала кажется мне винтовкой или карабином. Впрочем, размеры этого оружия и его тепловое излучение говорят о том, что это — игрушка.

Ребенок с игрушечным ружьем в руках стремительно пересек узкий двор и остановился прямо передо мной посреди дороги.

— Стой! — пропищал он.

Я не мог понять, мальчик это или девочка, но уже то, что он сумел уцелеть без защитного костюма, привело меня в замешательство.

Вероятно, в момент применения биологического оружия этот ребенок был в убежище, а Сар Гремиан не лгал, утверждая, что сброшенный в каньон вирус смертелен для человека только первые сорок пять минут. С момента его применения прошел уже час…

Я заношу эти важные сведения в базу данных и вступаю в переговоры с ребенком:

— Я должен проникнуть в Гиблое ущелье за поворотом. Прочь с дороги!

— Прекрати орать! Сейчас мама проснется и всыплет тебе как следует! — Ребенок по-прежнему стоит прямо у меня перед гусеницами.

Кажется, он еще младше, чем я думал…

Внимательно ощупав датчиками всю ферму, я нахожу внутри еще два быстро остывающих пятна. Это, скорее всего, родители ребенка. В моем электронном мозгу зарождается что-то похожее на раздражение.

Каламетский каньон объявлен зоной военных действий, и все, кто здесь остался, сделали это на свой страх и риск. Но почему же они не отправили своего малыша в безопасное место?!

Теперь этот ребенок преграждает мне путь к командному пункту мятежников. Оставшись здесь, он юридически тоже стал мятежником и, следовательно, врагом…

Как бы то ни было, надо убрать его с дороги. Если я не смогу уговорить малыша отойти, мне придется его уничтожить, а я этого не хочу… Впрочем, мне надо ехать дальше любой ценой, и никто не посмеет упрекнуть меня, если ради выполнения важнейшей задачи я раздавлю какого-то ребенка!

Я начинаю медленно двигаться вперед… и внезапно резко останавливаюсь.

Мои гусеницы больше не слушаются меня! Мне не сдвинуться с места!

Не понимая, что происходит, я целых десять секунд стою неподвижно. Потом я снова начинаю движение, и через тридцать сантиметров мои гусеницы опять замирают.

Но, черт возьми, что случилось? Неужели они не воспринимают больше команды моего психотронного центра?!

Я быстро проверяю процессоры и подсистемы, управляющие гусеницами.

Все в порядке!

Я начинаю волноваться. У меня без видимой причины вышла из строя еще одна система. Теперь я не только почти ничего не вижу, но и не могу двигаться. Моя сверхпрочная броня, мое сверхсовременное оружие и мои сложнейшие психотронные блоки управления весят все вместе четырнадцать тысяч тонн, и теперь мне не сдвинуть их с места.

Ради эксперимента я даю задний ход и легко преодолеваю двенадцать метров. Потом я снова пробую ехать вперед, но у меня ничего не выходит. Я даже не могу наверстать двенадцать метров, которые только что проехал задним ходом.

Я снова осторожно отступаю, поворачиваюсь и пытаюсь пересечь двор. Я хочу объехать ребенка. Ведь, судя по всему, именно он каким-то мистическим образом не дает мне ехать вперед. Теперь мне придется сравнять с землей всю ферму и зацепить бортом выступы скалы…

Я начинаю приближаться к дому.

— Так не честно! — верещит ребенок, обгоняет меня и замирает, заслоняя собой дом. Мои гусеницы снова останавливаются.

В отчаянии я включаю двигатель на полную мощность, снова разворачиваюсь и пытаюсь объехать ребенка с другой стороны, но этот крошечный отпрыск человеческого рода невероятно проворен и снова успевает преградить мне дорогу.

— Не шуми! — шипит он, наводя на меня игрушечное ружье.

Мои гусеницы вновь отказываются повиноваться.

Я не знаю, что и думать.

Не в силах сдвинуться с места, я некоторое время бессмысленно щелкаю бесчисленными реле и начинаю проверку всех своих систем, надеясь выявить неисправность. Мои гусеницы в полном порядке. Нет никаких неисправностей и в сложной коробке передач. Двигатель тоже в норме. Я вновь пытаюсь вывести из оцепенения ведущие колеса. Близлежащие скалы начинают трястись от рева бесполезно перегревающегося двигателя, но мне все равно не сдвинуться с места.

Ребенок выронил ружье и зажал уши руками. Когда мой двигатель замолчал, он уперся кулаками в бока и запрокинул голову вверх, глядя прямо на мою переднюю орудийную башню.

— Я же велел тебе не шуметь! Ведь мама спит! Ты плохой! Ты мне совсем не нравишься!

— Взаимно.

— Что, что? — Мой противник говорит решительным тоном, в котором сквозит изрядная доля подозрительности.

— Ты мне тоже не нравишься… И вообще, кто ты такой? — добавляю я, пытаясь собрать информацию, которая может помочь мне устранить с дороги это неожиданное препятствие.

— Я — каламетский фермер! — В детском голоске звучит неподдельная гордость.

Террористы и мятежники с раннего детства прививают своим отпрыскам чувство собственной исключительности. Все каламетские фермеры презирают законы, городских жителей, свято верят в то, что ведут справедливую партизанскую войну, и не гнушаются кровопролития. Из их среды вышли тысячи террористов. Всех каламетских фермеров объединяет одна цель — свержение законного правительства Джефферсона, которое они ненавидят так же сильно, как любят свои поля пшеницы, гороха, фасоли и ячменя.

Остальное население Джефферсона трясется от страха. Мятежники, истребляющие правительственных чиновников, держат на мушке и мирных жителей.

Нет, этому дерзкому щенку, с малых лет впитавшему переполняющую Каламетский каньон ненависть, меня не остановить!

— Я знаю, что ты каламетский фермер. Ведь ты живешь здесь. Фермеры пришли сюда уже двести лет назад. И уже двадцать лет они готовят здесь террористов. Командующий силами мятежников укрепился в Каламетском каньоне. У него много людей и пушек. Они забаррикадировались в ущелье, которое начинается за твоим домом. Президент объявил ваш каньон зоной боевых действий. Все его обитатели — бунтовщики и преступники. Твой дом тоже здесь. Выходит, и ты бунтовщик и преступник… А как тебя зовут?

Ребенок снова подобрал игрушечное ружье.

— Мама и папа разрешают мне называть свое имя только другим фермерам… А еще мама говорит, что ты нас не любишь! Она тебя ненавидит! Я тебя тоже ненавижу и ни за что не скажу, как меня зовут!

Нельзя позволить этому назойливому и злобному существу помешать выполнению моего задания… Я снова пытаюсь двинуться вперед, но гусеницы по-прежнему меня не слушаются…

В отчаянии я включаю внешние громкоговорители на полную мощность.

— Прочь с дороги!!!

Ребенок снова затыкает уши руками.

— Замолчи! Ты плохой, плохой! Убирайся! — кричит он в ответ.

Я форсирую двигатели, умудряюсь проехать вперед целых три сантиметра и снова замираю на месте… В слепой ярости я приказываю компьютерам целиться в тепловое излучение ребенка. Пулеметы разворачиваются, и я открываю огонь…

То есть я пытаюсь открыть огонь, но пушки молчат.

Что же делать?!

Все участки моего сложнейшего электронного мозга пронзил психотронный шок. Даже простейшие операции осуществляются теперь как-то не так из-за слепого ужаса, сковавшего мои системы.

Мне не сдвинуться с места и не открыть огонь!

Неужели я позволю малому ребенку воспрепятствовать выполнению моего задания?! Я — сухопутный линкор 20-й модели! У меня за плечами сто двадцать лет непрерывных боевых действий. Я не раз получал серьезные повреждения, но всегда выходил из боя победителем. Я не сдамся, пока по моим контурам курсирует хотя бы одна частичка энергии! В отчаянии я начинаю аварийную проверку всей системы. Необходимо любой ценой выявить причину неисправности!



Через две с половиной минуты я делаю поразительное открытие. Мои программы не работают! Перестала действовать сложная цепочка, включающая в себя элементы неструктурного программирования и произвольные эвристические протоколы, которые позволяют мне учиться на собственном опыте. Кроме того, бездействует одна крайне старомодная логическая схема. Обнаружив элементы, заблокировавшие мои системы, я прихожу к выводу, что гусеницы и пушки не слушаются меня в первую очередь из-за странной схватки с безоружным ребенком.

Чтобы выполнить задание, я должен или переломить ситуацию, или привести в порядок зависшие логические элементы. Изменить ситуацию, конечно, намного легче. Я — машина весом в четырнадцать тысяч тонн, а передо мной малолетний ребенок.

— Убирайся, а то я тебя раздавлю! — реву я.

Эта пустая угроза, разумеется, не возымела ни малейшего действия. Ребенок еще крепче сжал игрушечное ружье в руках и не сдвинулся с места.

— Убирайся, а то я буду так реветь, что проснется твоя мама!

— Только попробуй!

Мои внешние динамики способны перекрыть грохот любого сражения. Поддерживавшая меня пехота всегда слышала их даже среди адских взрывов. Я включаю динамики на полную мощность, но из них не доносится и мышиного писка.

Будь я человеком, я взвыл бы от ярости.

Я перепробовал все угрозы и уговоры, какие только смог изобрести, но ребенок стоит, где стоял, сверля меня ненавидящим взглядом и сжимая в руках игрушечное ружье.

Я пытаюсь открыть огонь из минометов по ущелью за фермой, но минометы слушаются меня не больше, чем гусеницы и пушки. Я выбиваюсь из сил ровно двадцать девять минут и тринадцать секунд. Хотя я их и не вижу, в ночном небе над Джефферсоном уже наверняка взошли оба его спутника, но я не сдаюсь. Ведь не может же этот ребенок не есть и не спать!

Внимательно изучив игрушку в руках у ребенка, я обнаружил два типа теплового излучения. Выходит, она изготовлена из двух разных материалов. Один материал темнеет на фоне светлых пятен теплой кожи ребенка. Ему придана недвусмысленная форма стрелкового оружия. Другой материал имеет форму тонкой бечевки, раскачивающейся на фоне тела ребенка. С одной стороны эта веревочка прикреплена к чему-то вставленному в ствол ружья, и я внезапно понимаю, что в руках у ребенка одна из самых примитивных игрушек на свете — пугач с пробкой.

Впрочем, сейчас его ружье с пробкой намного боеспособнее моих пушек и минометов.

Передо мной упорный и решительный противник. Он покинул дорогу, но по-прежнему преграждает мне путь. Вот уже несколько минут он возится с чем-то в том углу двора, где я разворачивался, стараясь объехать неожиданное препятствие. Моим датчикам, воспринимающим только средний диапазон инфракрасного излучения, не разобрать, что сейчас держит в руках ребенок, но тени на фоне его светлой теплой кожи похожи на длинные стебли растений, наверняка вывороченных из земли моими гусеницами.

Судя по движениям хорошо видных мне теплых конечностей ребенка, он пытается снова вкопать их в землю.

Я пытаюсь завязать разговор:

— Что ты делаешь?

— Лечу мамины розы. Ты их сломал. Когда мама проснется, она будет ругаться.

Ребенок пытается привести в порядок розовые кусты у дороги. Я не говорю ему, что его мама никогда не проснется, и он тихонько вскрикивает, в очередной раз уколовшись ошип.

— Надень перчатки, и не будет больно!

Ребенок поднял голову:

— Мама тоже всегда надевает перчатки…

— Сходи за ними.

Как я и надеялся, ребенок делает несколько шагов к дому. Я весь трепещу от нетерпения.

Когда дорога будет свободна, мои программы очнутся, и я брошусь вперед крушить бунтовщиков, притаившихся в глубине каньона. Уничтожение их командного пункта будет страшным ударом по силам мятежников!

Еще несколько шагов, и путь передо мной свободен!

Внезапно ребенок останавливается и поворачивается ко мне.

— Мне их не достать.

— А где они?

— На крючке.

— Залезь на стул.

— В сарае нет стула.

— Притащи стул из дома, — говорю я, стараясь не орать от нетерпения.

Ребенок качает головой.

— Сарай закрыт на ключ…

Мне не выполнить задание, потому что ныне покойные родители этого ребенка не забывали оберегать свое чадо от колющих и режущих предметов, таящихся в сарае. Боль разочарования так остра, словно я сам напоролся в сарае на вилы. У меня больше нет слов. Ребенок вернулся к розовым кустам и пытается поправить их так же упорно, как и преграждал мне путь вперед.

Уже глубокая ночь. Ко мне поступают донесения о боях, идущих в Мэдисоне. Живая непреодолимая стена на моем пути наконец оставила в покое мамочкины розы и уселась посреди дороги. Прошло немало времени. Мне не придумать, как убрать ребенка со своего пути. Наконец он сворачивается калачиком прямо под моей левой гусеницей, явно намереваясь там и заснуть. У меня вспыхивает лучик надежды — а вдруг мне удастся продвинуться хотя бы на полметра вперед и раздавить его как клопа!..

Однако мне это не удается. А точнее, — по неизвестным мне причинам — я даже не пытаюсь это сделать.

Будь что будет!

Я стою на месте. На мой видавший бесчисленные сражения корпус льется лунный свет. Я его не вижу. О его наличии мне говорят астрономические карты и сообщения метеорологических спутников. Я не двигаюсь с места и пытаюсь предугадать, что принесет с собой эта ночь. Смогут ли потрепанные подразделения милицейских, тех самых полицейских, которых мятежники вешают на столбах, отбить атаку без меня?

Сейчас я могу помочь им лишь одним. Я должен привести порядок свои зависшие программы. Внимательно изучив окрестности, я вижу, что вокруг ничего не изменилось. Коммодор Ортон по-прежнему не дает о себе знать. Энергетическое излучение, поступающее из Гиблого ущелья, не усилилось, и я вновь начинаю изучать запутавшиеся логические цепочки. Почти сразу становится понятно, что проблема связана не только с системой регуляторов, позволяющих мне учиться на собственном опыте, но и с модулями памяти, хранящими его запись на заполненных до отказа психотронных матрицах. Человек, чтобы не потерять бдительность и сохранить здоровье, каждые сутки примерно на восемь часов отключает свое сознание. Я же, по независящим от меня причинам, «бодрствую» вот уже двенадцать лет, и мои конструкторы наверняка сказали бы, что я «переутомился». Может, сбой в моих эвристических цепях объясняется отчасти и этим?

Вокруг бушует гражданская война, и есть лишь один шанс из тысячи, что таящийся неподалеку враг не воспользуется моей беспомощностью. И не уничтожит меня на месте. Зная коммодора Ортона, особо надеяться на это не приходится, но другого выхода нет.

Я последний раз изучаю окрестности и погружаюсь в глубины своей памяти.

ГЛАВА 2

I

Решено!

«На Джефферсоне начну новую жизнь», — думал Саймон Хрустинов на протяжении всего долгого полета. Времени было достаточно, чтобы собрать информацию, и теперь Саймон знал, что на Джефферсоне сейчас весна, а весна — время посевной на всех аграрных планетах. Даже если угрожает неминуемое вторжение инопланетян. С болью в сердце Саймон разглядывал на носовом экране своего сухопутного линкора пестрый ковер полевых цветов и утопающие в цвету деревья.

Саймон лучше, чем кто бы то ни было, знал, как легко уничтожить все живое на любой планете, и понимал, что лучшее средство для этого — война. Довольно одного залпа явакского денга или его собственного «Блудного Сына», чтобы от этих хрупких цветов и вьющихся лоз ничего не осталось! А понимают ли с нетерпением ожидающие его прибытия обитатели Джефферсона, во что он может превратить их мир с помощью своего сухопутного линкора?!

Ренни этого не понимала.

Она любила Саймона, пока тот не вступил в смертельную схватку за спасение ее планеты. Ее любовь была слишком наивной. Эта любовь не пережила сражений за Этену. Вспоминая о них, Саймон все еще содрогался, хотя саму Ренни, казалось, почти позабыл. Она уцелела, но это была уже другая Ренни. Их любовь сгорела, как дом, который они так и не сумели построить.

Теперь Саймон на Джефферсоне. И Джефферсону тоже грозит война. А ему так хотелось бы спасти этот мир, который вот-вот может превратиться в пепел и радиоактивную пыль!

Саймон старался не слушать внутренний голос, шептавший, что Ренни, наверное, была слишком слаба, чтобы подарить ему такую любовь, в какой он нуждался. Прислушавшись к этому голосу, Саймон предал бы Ренни, ту Ренни, которая существовала теперь только в его воображении.

Все это было и быльем поросло! Теперь ничего не вернуть! Гораздо проще начать все с начала! Линкор Саймона знал эту грустную историю, и хорошо, что хотя бы с ним можно поговорить о Ренни.

Саймону повезло с боевым товарищем. Он командовал этим сухопутным линкором, прозванным «Блудный Сын», вот уже пятнадцать лет. Эта боевая машина давно устарела, а после сражений на Этене Саймон в ужасе понял, что потерял не только Ренни, но вот-вот лишится и машины, давно ставшей его лучшим другом. Но им повезло — война с двумя инопланетными расами, которую вело человечество, не позволила отправить «Блудного Сына» на слом. Его слегка модернизировали, переименовали с мыслящего линкора «МЛ-2317» в боевой линкор «БЛ-0045», но он все равно остался для Саймона самым лучшим сухопутным линкором на свете, верным другом и надежным товарищем.

И вот — после страшной бесконечной зимы на Этене — они на цветущем весеннем Джефферсоне!

Саймон Хрустинов любил весну. Она восхищала его на всех планетах, которые он когда-либо посещал и защищал. Ему нравилось все, что он уже увидел на Джефферсоне. Куда бы «Блудный Сын» ни поворачивал установленные на орудийных башнях камеры — всюду расстилались девственные цветущие луга. Пестрый наряд планеты зачаровывал Саймона. Он всем сердцем стремился полюбить Джефферсон. Он хотел обрести здесь душевное спокойствие и наслаждаться им до конца своих дней — или до новой войны.

Явакские представления о том, как следует поступать с вражескими планетами, вызывали содрогание. Впрочем, мельконы тоже оставляли от планет своих противников лишь груды пепла. А Ренни так и не смогла это понять… Хотя, надо сказать, что пока это понимали лишь сухопутные линкоры и их командиры.

Может, где-нибудь на этой прекрасной зеленой планете найдется женщина достаточно сильная, чтобы полюбить Саймона Хрустинова, несмотря на его профессию. С каждым новым сражением иллюзии таяли, но Саймон был еще молод и не терял надежды.

Если такая женщина все-таки существует, он обязательно найдет ее именно на Джефферсоне! Другой возможности у него не будет. Ведь это последнее задание его самого и его боевого товарища, чье место давным-давно в музее.

Подумав о славном послужном списке своего друга, Саймон едва заметно улыбнулся. «Блудный Сын» был единственным линкором, уцелевшим из состава 7-го дивизиона Прародины-Земли, — доблестным «последним из могикан». Главное командование не раздает направо и налево «Бронзовые созвездия», а на башне «Блудного Сына» сверкали три таких награды, но даже их затмевало «Золотое созвездие», появившееся рядом с ними после Этены.

Саймону вспомнились уличные бои с яваками в сказочно прекрасных городах, превращавшихся под раскаты взрывов в груды дымящихся развалин.

Часть мирных жителей удалось эвакуировать, но пятнадцать с лишним миллионов погибло, пока «Блудный Сын» сражался. Уцелел он один из семи сухопутных линкоров, входивших в его боевую группу. Другие навсегда остались в развалинах дивных городов Этены…

Сейчас, глядя на проплывавшие на экране пленительные луга Джефферсона, Саймон Хрустинов надеялся на то, что они с «Блудным Сыном» и вся эта цветущая планета переживут кровавую бойню, которой предстояло здесь разыграться.

Вместе с «Блудным Сыном» они только что покинули борт орбитального челнока. Увидев их, местные жители выскакивали из автомобилей и радостно размахивали руками. Наблюдая за ними, Саймон невольно задумался над тем, сколько из них вскоре его возненавидит…

II

Саймон меня тревожит.

После событий на Этене мой командир молчит как рыба. Наверное, это из-за меня. Ведь именно мои пушки превратили в пепел города Этены и — вместе с ними — мечты Саймона. Теперь у него нет никого, кроме меня, а я не знаю, чем ему помочь.

Он прозвал меня «Блудным Сыном». При других обстоятельствах это имя, наверняка подсказанное ему сокращением моего нового официального наименования, можно было бы счесть забавным. Однако я понимаю, что под «блудным сыном» Саймон имеет в виду в первую очередь самого себя. Я не человек и не могу заменить ему потерянную возлюбленную. Я лишь могу защищать моего командира и стараться — в меру своих ограниченных способностей — понять его.

Перед нами последний мир, который мы будем защищать вместе. Мне никогда больше не подниматься на борт огромного орбитального челнока, только что покинувшего поверхность планеты, описанную нам во время инструктажа как «райский, почти не тронутый уголок».

Мои датчики не замечают вокруг ничего особенно «райского». Но ведь я — сухопутный линкор, и меня привлекает совсем не то, что нравится людям.

Например, меня умиляет местность, которую легко оборонять. Мне нравятся места, где есть свобода маневра, позволяющая настичь противника и уничтожить его огнем моих орудий… Впрочем, я сражаюсь уже сто с лишним лет и достаточно хорошо понимаю, почему людям полюбился Джефферсон.

Хотя по небу сейчас и несутся рваные грозовые облака, раскинувшийся перед нами пейзаж должен ласкать человеческий взор, а сама планета кажется изобильной и плодородной. В пятидесяти километрах к востоку над обширной аллювиальной равниной возвышаются величественные Дамизийские горы. Их увенчанные снегом вершины возносятся в небо на высоту до десяти километров. Долину пересекает река Адера. В пяти километрах к западу от столицы Джефферсона она срывается водопадом в море с края высокого плоскогорья. Внушительный трехсотметровый Ченгийский водопад напоминает Ниагару и водопад Виктория одновременно. Он приковал к себе внимание моего командира, когда мы подлетали к поверхности планеты. Впрочем, причины интереса Саймона к этому природному явлению явно отличаются от моих.

Плоскогорье и простирающийся у его подножия серый океан, вспененный приближающимся штормом, прекрасно защищают Мэдисон с запада от сухопутной атаки. Впрочем, если противник ударит со стороны Дамизийских гор и прижмет защитников Джефферсона к этому отвесному обрыву, им придется туго. По правде говоря, меня немного пугает зрелище реки, низвергающейся в океан с такой силой, что клочья взбитой ею пены могли бы перехлестнуть через мои орудийные башни.

Снижаясь с орбиты, мы осторожно облетели вихри воздуха, безумствующие над водопадом. Высадившись на планету, я сразу стал изучать столицу Джефферсона — один из городов, которые нам предстоит защищать. Признаться, я не ожидал увидеть в столице захолустной аграрной колонии такие архитектурные изыски. Большинство зданий Мэдисона построено из розоватого известняка, вырубленного в Дамизийских горах. Очевидно, местные жители отнюдь не бедны и обладают достаточными навыками в строительной области, чтобы не лепить свои дома из пластикового бетона, заполонившего большинство отдаленных планет.

Я полностью согласен с мнением командования, что этот процветающий мир стоит защищать, несмотря на то, что Джефферсон находится на задворках освоенного человечеством космоса, и с трех сторон окружен огромным участком беззвездного пространства, именуемым Силурийская бездна. Впрочем, массивные сооружения Мэдисона совсем не похожи на города Этены с их воздушными башнями из сверкающих кристаллов в титановом обрамлении. Я мысленно благодарю местных архитекторов, строителей и инженеров за то, что Мэдисон ничего не напомнит Саймону…

Как и предполагалось, мы приземлились на поле в девяти с половиной километрах к югу от столицы и в трехстах семидесяти метрах к северу от казарм и бункеров военной базы «Ниневия», построенной почти сто лет назад во время последней войны с яваками. Здесь располагается большая часть Сил самообороны Джефферсона, девяносто восемь процентов которых находится в запасе.

Трудно ожидать чего-либо иного от планеты, на которой сто лет царит мир. Но где же теперь взять хорошо подготовленную и боеспособную армию?.. Впрочем, попадается множество недавно основанных пограничных колоний, вообще не имеющих собственных вооруженных сил, не говоря уже о военных базах с современным оружием в арсеналах. Нынешние руководители Джефферсона просто молодцы, что на всякий случай сохранили свои боевые ресурсы!

Перед нами расстилалась обширная ровная площадка, очищенная от растительности. Здесь только что началось новое строительство: повсюду аккуратно разложены огромные плиты пластикового бетона и другие строительные материалы, закрытые брезентом от непогоды. Если все пойдет по плану, из этой грязи поднимется моя база. По договору Конкордата с Джефферсоном правительство этой планеты должно построить для меня ангар, ремонтную мастерскую, склад для боеприпасов и жилье для моего командира. Кроме того, мы должны получить доступ к базе данных Джефферсона. Строительство моего ангара уже началось. Значит, местные жители полны решимости дать отпор явакам.



Рядом с посадочной площадкой стоит семь автомобилей. В трех, что побольше, явно приехали журналисты, — рядом с ними толпится множество кинооператоров. Их помощники возятся с проводами и шнурами, извивающимися по земле, как щупальца медузы. Ветер швыряет в разные стороны тучи цветочных лепестков и треплет кабели кинокамер, а репортеры во всполохах вспышек уже вещают в объективы о том, насколько «сложна сложившаяся ситуация». Мне никогда не понять, почему некоторые люди маниакально стремятся вдолбить в головы как можно большему числу своих соплеменников, что именно они должны думать о происходящем. За сто три года, проведенных мною на войне, моя оценка положения на поле боя и остальных вопросов, касающихся боевых действий, совпадала с мнением журналистов в среднем в одном случае из ста. Я вообще не понимаю, зачем нужны их «репортажи».

Наверное, это не понять никому, кроме самих людей.

Моего командира встречает группа людей в штатском и военных мундирах. Некоторые из них оживленно разговаривают с репортерами, но большинство возбужденно переговаривается между собой, показывая на меня пальцами.

Саймон отключил зажимы, удерживающие его в кресле.

— Пожалуй, я выйду. Встречающие, кажется, чем-то озабочены.

— Штатских всегда пугает мой вид.

Саймон на мгновение задержался возле трапа, ведущего из командного отсека, и погладил рукой переборку:

— Я знаю, Сынок! Они же в первый раз тебя видят! Может, потом они тебя и полюбят…

Ренни так никогда меня и не полюбила, но я не хочу напоминать об этом Саймону. Не полюбило меня и большинство остальных штатских, с которыми мне приходилось сталкиваться… Впрочем, я рад, что Саймон пробудился от унылого молчания, в которое теперь так часто впадает, и вспомнил обо мне. Саймон — мой седьмой командир с момента вступления в строй. У меня были нормальные отношения с первыми шестью, но в Саймоне Хрустинове есть что-то такое, что делает наши отношения совершенно особыми, хотя мне и не объяснить, в чем именно дело. Внезапно я чувствую радость от того, что именно он будет моим последним командиром, и я буду его защищать.

Саймон спрыгивает с последней ступеньки длинного трапа прямо под мои гусеницы. К нему делает шаг высокий худощавый человек с продолговатым худым лицом.

— Майор Хрустинов?

Он протягивает моему командиру руку.

— Разрешите представиться. Абрахам Лендан. Журналисты снимают рукопожатие, а мой командир непритворно удивлен.

— Польщен тем, что вы лично встречаете меня, господин президент!

Я тоже удивлен. Так это сам президент Джефферсона Абрахам Лендан! Выходит, он не склонен к помпезным церемониям, которые так любят главы многих планет…

Президент Лендан знакомит нас со своей свитой.

— Майор Хрустинов, разрешите представить вам моего секретаря Элору Вилоуби, советника по вопросам обороны Рона Мак Ардля и Джулию Элвисон, советника по вопросам энергетики. Это спикер Законодательной палаты Биллингсгейт. Это — председатель Сената Хасан, а это — Кади Хаджам — председатель Верховного Суда Джефферсона.

После рукопожатий и дежурных приветствий президент Лендан знакомит Саймона с несколькими высокопоставленными офицерами в темно-коричневой форме Сил самообороны Джефферсона. Их мундиры кажутся тусклыми на фоне малинового кителя моего командира. Офицерам Кибернетической бригады нет необходимости маскироваться в складках местности. Они воюют внутри линкоров, чей корпус может выдержать даже небольшой ядерный взрыв. Кроме того, офицерские мундиры блестяще выглядят на параде и воодушевляют остальных военных и оказавшихся в опасности штатских.

Я внимательно слушаю президента, представляющего людей, с которыми мне с моим командиром придется осуществлять оборону Джефферсона. В первую очередь президент Лендан подходит к человеку в летах. Ему, на мой взгляд, уже пора было бы оставить действительную службу.

— Генерал-полковник Дуайт Хайтауэр, министр обороны и председатель Объединенного комитета начальников штабов.

Генерал Хайтауэр сед как лунь, а морщины, бороздящие его лицо, говорят о том, что ему лет семьдесят пять, а то и все восемьдесят… Президент поворачивается к остальным офицерам.

— Генерал-лейтенант Джаспер Шатревар, командующий сухопутными войсками Сил самообороны. Адмирал Кимани, командующий Военно-космическим флотом Джефферсона, и генерал-майор Густавсон, командующий нашими военно-воздушными силами.

Высокий, худощавый президент Джефферсона поворачивается ко мне.

— Смею полагать, это и есть боевой линкор «ноль-ноль-сорок-пять»?

В глазах Саймона вспыхнула веселая искорка.

— Так точно, господин президент!

— А как же мне к нему обращаться? — неуверенно спрашивает президент. — Не перечислять же каждый раз все эти цифры!

— Называйте его «Сынок».

На лице Лендана написано удивление. Потом он покорно кивает, откашливается и обращается прямо ко мне, не сводя глаз с объектива ближайшего из моих внешних оптических датчиков:

— Добро пожаловать на Джефферсон, Сынок!

— Благодарю вас, господин президент!

Кое-кто из присутствующих вздрогнул, услышав мой голос, хотя я всегда старательно уменьшаю его громкость, чтобы не порвать нежные барабанные перепонки собеседников. Впрочем, президент лишь улыбнулся, обнаружив присутствие духа, которое скоро понадобится ему и всем его согражданам. Мне хорошо видны глубокие морщины у него на лице и тени под глазами. В последнее время он явно мало спит и много переживает. Следующие его слова подтвердили мое предположение.

— Как мы рады видеть вас обоих! Были оснований опасаться, что яваки вас опередят. Окружное командование всячески старалось нас успокоить, но мы уже имели дело с этими тварями. Кроме того, мимо нас пролетело несколько кораблей с беженцами. Только безнадежное положение могло заставить капитанов ринуться на таких экипажах в Силурийскую бездну. Мы видели здесь простые космические яхты, не предназначенные для таких длинных и опасных перелетов, и транспортные корабли, изрешеченные противником еще до начала полета. Появлялись и огромные рудовозы, битком набитые перепуганными мирными жителями. Многие умирали от голода и ран. Все они надеялись, что яваки не станут преследовать их в Силурийской бездне, пока им рукой подать до богатых миров вдоль главных торговых путей…

Саймон изменился в лице:

— Боже! Я знаю много капитанов Военно-космического флота Конкордата, которые не решились бы углубиться в Силурийскую бездну!

Лендан нахмурился, и мне показалось, что на глаза ему навернулись слезы.

— На кораблях были раненые. Некоторые погибли, а многие все еще находятся у нас в больницах. А сколько их сгинуло в бездне! По словам беженцев, без вести пропало сто с лишним кораблей. Те, кто остался на Джефферсоне, рассказывают, что яваки теперь свирепствуют еще сильней, чем раньше!

Я вспомнил последнюю войну с яваками. Тогда на мне еще не обсохла заводская краска… В те времена яваки обычно использовали рабский труд пленных землян в шахтах и на заводах. Это было намного дешевле, чем приспосабливать захваченное оборудование к явакским конечностям. На этот раз противник не берет пленных. Нам об этом сообщили заранее, и президент Джефферсона тоже явно знает об этом.

— Мы не трусы, — негромко сказал Лендан. — Но нам нечего противопоставить явакским денгам. У нас есть несколько сторожевых кораблей, которые могут ненадолго задержать противника, собирающегося обстрелять Джефферсон с орбиты, но нам не справиться даже с одним явакским линейным крейсером.

Саймон кивнул. Вокруг завывал ветер, неумолимо предвещая приближение бури.

— Нам это известно. Впрочем, уверяю вас, что даже яваки не так страшны, как мельконы… Ваша лучшая защита — Силурийская бездна. Окружное командование полагает, что противник не рискнет бросить в бездну крупные силы. Если же здесь все-таки появится явакское соединение, в его составе вряд ли будут новейшие боевые единицы. Яваки не станут рисковать их потерей в бездне. Так что «Блудный Сын» прекрасно справится с врагами. Ведь он опытный боец.

Собравшиеся задрали головы и стали разглядывать награды на моей башне, а генерал Хайтауэр даже подошел поближе, чтобы лучше их рассмотреть.

— Молодец, Сынок! — сказал он, когда на грязную почву упали первые крупные капли дождя. — Медали за участие в семнадцати компаниях, три «Палладиевых звезды»… Боже мой, четыре «Созвездия»! Какой молодец!

— Благодарю вас, генерал Хайтауэр. Буду рад обсудить с вами план дальнейших действий. Разрешите поинтересоваться, не тот ли вы Дуайт Хайтауэр, который остановил наступление квернов на Гердоне-III?

Генерал вытаращил глаза от удивления:

— Откуда ты знаешь об этом?

— Во время освобождения Гердона мною командовала майор Элисон Сэндхерст. Она очень высоко вас ценила.

На суровом, покрытом шрамами лице Дуайта Хайтауэра появилось ностальгическое выражение.

— Боже мой! Прошло уже почти шестьдесят лет! У тебя был прекрасный командир, Сынок. Прекрасный! Без нее нам было бы не остановить квернов. Она пала смертью храбрых, и мы все скорбим о ней…

Глаза генерала Хайтауэра увлажнились совсем не из-за пронзительного ветра.

— Благодарю вас, генерал, — негромко говорю я. Его слова пробудили во мне грустные воспоминания.

Элисон Сэндхерст действительно погибла как герой, спасая детей под ураганным огнем противника, пока я беспомощно ждал, когда меня починят. Я ее не забыл и не простил себе то, что не сумел ее защитить.

Президент Лендан откашлялся и спросил, показывая на четырехметровую борозду в металле моей носовой части.

— Чем это тебя так?

Я не люблю вспоминать это сражение и не хотел бы причинять лишний раз боль Саймону, но вопрос задан человеком, которому мы будем подчиняться, и я должен ответить.

— Мне нанесли это повреждение плазменные пушки явакского денга, который я уничтожил на Этене.

Политики и даже журналисты стали оживленно переговариваться вполголоса, а мой командир хрипло сказал:

— «Блудный Сын» уничтожил еще четыре тяжелых денга, которые вели по нему огонь. И это после того, как они повредили ему гусеницы, вывели из строя большинство орудий и почти расплавили броню! За этот бой «Блудный Сын» получил четвертое «Созвездие», на этот раз золотое. Тогда мы потеряли все остальные сухопутные линкоры. Теперь у Конкордата их так мало, что «Блудного Сына» восстановили и отправили к вам на помощь. Вместе со мной…

Голос Саймона дрожит от волнения. Это так хорошо слышно, что почти десять секунд никто не решается открыть рот. Наконец томительное молчание нарушает голос президента Лендана. Президент тоже волнуется.

— Для нас высокая честь приветствовать вас на Джефферсоне. Мы постараемся, чтобы вам было у нас хорошо.

Лендан не выражает вслух надежды на то, что Джефферсон не станет второй Этеной, но она светится у него в глазах.

— Надеюсь, «Блудный Сын» не обидится, — говорит президент Лендан, поворачиваясь к моему командиру, — но я должен пригласить вас в город, майор Хрустинов. Мы обсудим все подробности у меня в кабинете, а то промокнем здесь до нитки.

Он показывает пальцем на стену дождя, идущую вслед за первым шквалом.

Саймон молча кивает и направляется к автомобилям.

— Я захвачу с собой коммуникационное устройство, и «Блудный Сын» сможет участвовать в нашем разговоре. Нам понадобится его боевой опыт, а я хочу загрузить в его базу данных всю вашу полезную информацию, которую мы еще не получали.

— Генерал Хайтауэр и его штаб приготовили вам немало данных… Прошу вас в мою машину, майор.

Начался ливень, и группа встречающих бросилась к автомобилям.

Первая встреча мне понравилась. Надеюсь, Саймону будет хорошо на этой планете.

Если, конечно, мы сможем ее защитить…

III

Пока вереница автомобилей двигалась по залитым дождем улицам столицы Джефферсона, Саймон понял, что готов полюбить этот мир. Конечно, стоило ему сойти на землю, как серые струи дождя сбили лепестки со всех окрестных цветов, но даже в таком виде Мэдисон был прекрасен, напоминая изящными колоннами и треугольными фронтонами общественных зданий Прародину-Землю, которую Саймон видел только в кино и на фотографиях. В пышных садах, мимо которых они проезжали, Саймон заметил мозаичные фонтаны из бронзы и мрамора. Они были незамысловатыми, выдержанными в не виданном до того Саймоном стиле, но очень ему понравились.

Как хорошо, что все это совершенно не похоже на Этену!

От своего русского отца Саймон унаследовал практический склад ума. Он трезво смотрел на жизнь и понимал, как много усилий надо приложить для того, чтобы создать вокруг себя мир по своему вкусу.

Машина остановилась перед крытым крыльцом с колоннами, на котором стояли швейцары, готовые распахнуть дверцу.

Через десять минут Саймон уже сидел в президентском кабинете. Он потягивал местный напиток, способный дать сто очков вперед кофе по вкусу и по бодрящему воздействию. Репортеры, проследовавшие за президентским кортежем в город и не отстававшие от него на всем извилистом пути к президентской резиденции, к счастью, куда-то испарились, хотя Саймон и не сомневался в том, что они будут следовать за ним, как рыбы-прилипалы, до тех пор, пока не заполыхают вспышки ионных взрывов.

Саймон не имел ничего против журналистов, если они добросовестно выполняли свою работу. Но когда готовишься к воине, эти люди, перевирающие все на свете и отправляющие сообщения в межзвездное пространство, где их могут уловить инопланетные уши, настроившиеся на частоты земных передач, порядком действуют на нервы. К тому же майор Хрустинов еще не встречал журналиста, который пришелся бы ему по вкусу и которому бы он доверял.

— Дамы и господа, — сказал президент Лендан, когда один из его секретарей с тихим щелчком закрыл двери конференц-зала, — прошу внимания!

Присутствующие заскрипели стульями. Заседание началось не с молитвы. На Джефферсоне проживали представители самых разных конфессий, и даже простое перечисление их божеств могло затянуться надолго. Не прозвучало и призывов исполнить долг перед родиной. В помещении царила красноречивая атмосфера напряженного ожидания, в которой чувствовалось всеобщее уважение к человеку, сидевшему во главе стола. И еще к одной персоне, присутствующей в тот день в зале. Чувствуя это, Саймон невольно все больше и больше проникался симпатией к окружающим.

Президент Лендан взглянул Саймону прямо в глаза и сказал:

— Майор, не будем тратить время на то, что и так должно быть вам известно. Позволю себе лишь заметить, что все население Джефферсона готово встать на защиту родной планеты. После произошедшего сто лет назад столкновения с яваками наш народ питает к ним лютую ненависть.

Саймон понимал, что джефферсонцы не скоро забудут ту войну. К тому моменту, когда присланные Конкордатом подкрепления сняли явакскую осаду с Джефферсона, половина местных Сил самообороны была убита. А мирных жителей погибло столько, что на планете почти не осталось семьи, не потерявшей кого-либо из своих близких. Некоторые семьи были истреблены полностью.

— Я знаком с донесениями, — негромко проговорил Саймон. — Ваши граждане смогли постоять за себя как никто другой.

По лицам собравшихся вокруг стола скользнули сдержанные улыбки.

— Благодарю вас, — тихо сказал Лендан.

— Однако, — добавил он, указав рукой на присутствующих в зале, — не стану притворяться и утверждать, что мы способны сами защитить себя от новой угрозы. Да, мы не стали сносить военные базы и пару раз в год созываем на сборы бойцов Сил самообороны, но у нас так давно все тихо и мирно, что и фермеры и горожане давно разучились воевать. Наша экономика развивается так стремительно, что у нас даже возникло широкое движение «зеленых», требующее от инженеров-геоконструкторов более взвешенных решений. На Джефферсоне есть прекрасные дикие уголки, и мы хотели бы сохранить их для будущих поколений.

Саймон кивнул, хотя жесты и выражение лиц некоторых из собравшихся говорили, что не все согласны с последним высказыванием президента. Саймону явно стоило задуматься об отсутствии единодушия в этом вопросе. Выходит, население на Джефферсоне далеко не так монолитно в своих настроениях, как это хочет показать президент Лендан. Кроме того, Саймону ничего не сообщали о движении «зеленых». Значит, настроение определенных слоев местного населения достаточно быстро меняется. Это тоже надо иметь в виду!.. Впрочем, сначала Саймону предстояло решить более насущные вопросы!

Президент Лендан тоже уловил настроение некоторых из собравшихся, но ограничился словами:

— Вот так и обстоят у нас дела, майор. Что бы вы могли нам посоветовать?

Саймон несколько мгновений молча глядел на собравшихся, стараясь припомнить их имена и должности. Он пристально смотрел им в глаза, изучал выражения их лиц и остался доволен увиденным. Ему нравились эти решительные и мужественные люди.

— Нас с боевым линкором «ноль-ноль-сорок-пять» передали вам в постоянное пользование, — негромко начал он. — В качестве официально зарегистрированной колонии Джефферсон имеет право требовать защиты от Конкордата, но, несмотря на свои обязательства перед нами, в данный момент Конкордат не может позволить себе направить сюда полностью снаряженные подразделения сухопутных войск. Я могу понять, что чувствуют колонисты на окраинах в военное время. Особенно когда идет война с такими чудовищами, как яваки и мельконы.

Слушатели Саймона обеспокоено заерзали, и он задумался над тем, какие новости о боях с мельконами просочились на эту планету, практически отрезанную от остального земного пространства Силурийской бездной.

— Из-за мельконов-то я и буду базироваться на Джефферсоне постоянно. Мельконы уже не раз нападали на другие пограничные миры. — С этими словами Саймон вставил карточку с информацией в гнездо перед ним на столе и нажал несколько кнопок. На голографическом дисплее конференц-зала возникло трехмерное изображение: главное светило звездной системы Джефферсон, ютящееся на краю необъятных просторов бездны, и светила других систем, окрашенные в разные цвета в зависимости от того, кто в них господствует.

— Системы, принадлежащие человечеству, окрашены в желтый цвет, явакские миры — в оранжевый, а мельконские — в красный.

Саймон с полным основанием рассчитывал на то, что кроваво-красный цвет произведет на зрителей особое впечатление.

Генерал Хайтауэр нахмурил кустистые седые брови и внезапно подался вперед.

— Не может быть! — воскликнул он, указав на россыпь красных огоньков там, где он ожидал увидеть оранжевые. — Лишь полгода назад вся эта область была в руках у яваков!

Саймон с мрачным видом кивнул:

— Да, шесть месяцев назад там все было тихо. Мы даже не подозревали, что там могут появиться мельконы. А теперь они стремительно завоевывают один явакский мир за другим.

— Когда яваки в предыдущий раз вторгались в наше пространство, — добавил он, указав на тонкую цепочку желтых огоньков, кое-где чередующихся со зловещими оранжевыми и красными вкраплениями, — они охотились за полезными ископаемыми и промышленным оборудованием или завоевывали базы для своих рейдеров и космических эскадр. Теперь же они ищут новые планеты для размещения беженцев из своих коренных миров, за которые сейчас ведутся жестокие бои. Поэтому-то они стали истреблять население земных колоний. Яваки желают прочно утвердиться на бывших земных планетах и остановить мельконов, наступающих сейчас широким фронтом от Дамикууса до Варри.

С этими словами Саймон описал рукой широкий полукруг возле голографической сферы, указав на изрядный кусок явакского пространства от его ближайшей к мельконам звездной системы до отдаленной системы Варри.

— К нам просачиваются сведения из самых дальних земных миров, — сказал Саймон, указав на чередующиеся желтые, оранжевые и красные огоньки. — Говорят о необъяснимых зверствах, учиненных над работниками горнорудных поселений, и о загадочно исчезнувших кораблях. Теперь становится понятно, что граница между земным и явакским миром на самом деле является точкой соприкосновения нашего пространства с мельконами. К счастью для нас, Джефферсон находится с другой стороны Силурийской бездны. — С этими словами он указал на бескрайнюю черную полосу беззвездного пространства между двумя скоплениями звездных систем. — Еще больше нам повезло в том, что между нами и мельконами оказались яваки. Впрочем, это положение может измениться, до нас доходят известия о кровопролитных сражениях между яваками и мельконами по всей их границе.

Теперь Саймон провел рукой линию вдоль самого края земного пространства от Ярила и Чармака до ближайшей к Джефферсону явакской системы Эрдея.

Дуайт Хайтауэр сразу понял, что из этого вытекает, и втянул воздух сквозь сжатые зубы:

— Боже мой! Если мельконы оттеснят яваков к Эрдее, они проникнут к нам с тыла через Нгару! — Он показал на звездную систему Нгара с двумя населенными планетами Мали и Вишну. Эти планеты были единственными соседями Джефферсона по маленькому обитаемому полуострову в бескрайнем иссиня-черном океане. — Если мельконам это удастся, — добавил седовласый генерал внезапно дрогнувшим голосом, — нам некуда будет эвакуировать население Мали и Вишну. Мельконы отрежут нам путь к отступлению, а перед нами — бездна и яваки. Потеряв Нгару, мы окажемся отрезанными от земного пространства!

— Совершенно верно! — с мрачным видом кивнул Саймон, которому было невыносимо читать страх в глазах, уставившихся на голографический дисплей, потому что ему было нечем его развеять. — Это самая серьезная угроза, нависшая над вашей областью. Впрочем, на нынешнем этапе войны мельконы вряд ли сумеют ударить с двух направлений и взять в клещи ваш Дезеланский полуостров.

С этими словами Саймон вновь указал на островок обитаемого пространства, вклинившийся в Силурийскую бездну, и добавил:

— Вряд ли стоит опасаться этого сейчас, но не забывайте о том, что мельконы зачастую действуют стремительно. Кроме того, эта идея может прийти в голову явакам. Так что постараемся не упускать их из виду, планируя нашу оборонительную стратегию.

— А насколько вероятен такой удар со стороны яваков? — с задумчивым видом спросил президент Лендан.

— Все зависит от того, как у них идут дела на мельконском фронте, и от того, что сейчас творится вот в этой области. — И Саймон указал на явакское пространство между Эрдеей и Варри, внезапно оказавшееся в пламени войны на два фронта. — Там может появиться множество разъяренных яваков, разыскивающих новое жизненное пространство. Они могут обрушиться на Джефферсон в любой момент. — Саймон вздохнул.

— Но кроме меня, Окружному командованию некого послать к вам на помощь.

На лицах собравшихся было написано такое отчаяние, что Саймон поспешил продолжить:

— К счастью, из-за облаков газа и обломков небесных тел в Силурийской туманности, — воскликнул он, указав на мрак, заполнивший промежуток между явакским пространством и желтым светилом Джефферсона, — бездна стала теперь самой опасной областью для космических полетов во всем космосе, за исключением разве что Туле, где мы впервые столкнулись с мельконами.

С этими словами он показал на маленькое желтое светило с другой стороны бездны.

— Бездна помешает явакам или мельконам начать широкомасштабное наступление в нашу сторону. Они не станут рисковать потерей целого флота или крупной ударной группы, так что наше положение отнюдь не безнадежно. Хотя от яваков в их нынешнем отчаянном положении вполне можно ожидать неожиданной вылазки на Джефферсон.

Собравшиеся за столом генералы озабоченно закивали. Штатские же были явно напуганы. Впрочем, понимай они всю тяжесть сложившегося положения так же хорошо, как и Саймон, они обезумели бы от ужаса. Никто на Джефферсоне и представить себе не мог, на что в действительности походило произошедшее на Этене, и Саймон надеялся, что его не будут об этом расспрашивать.

Он откашлялся, чтобы поставить точку в своем выступлении.

— Мы будем на чеку и постараемся привести ваши Силы самообороны в боеспособное состояние. Кроме того, по соседству с вами патрулирует капитан Брисбен и ее сухопутный линкор. Их отправили в систему Нагара, где они будут охранять рудники на Мали. Эти рудники и сталеплавильные заводы вполне могут привлечь к себе внимание яваков… Кстати, я слышал, что молодежь с Джефферсона едет учиться в школу бизнеса на Мали и в университет на Вишну.

Президент Лендан кивнул.

— У нас тоже неплохие высшие учебные заведения, но в них в основном готовят агрономов, биологов, агротехников, геоконструкторов и строителей. Многие студенты изучают гуманитарные науки и искусство, но желающим заниматься чем-нибудь другим приходится отправляться на Вишну, где есть крупный университет. Там наша молодежь осваивает психотронное программирование, межзвездное кораблестроение, медицину, чужеродную вирусологию и другие специальные науки.

— А что преподают на Мали?

— Каждый год несколько тысяч наших студентов едет учиться туда в Имарийский горный институт. Мы пока покупаем у Имарийского консорциума необходимые промышленности сплавы, но и у нас развивается горнорудное дело, и мы все меньше и меньше зависим от импортных материалов. С другой стороны, Имарийский консорциум и малийские организации охотно скупают у нас излишки сельскохозяйственной продукции. На Мали человек может существовать только в закрытых помещениях, так что малийцам проще покупать у нас оптом зерно и говядину, а не строить огромные купола для защиты полей и пастбищ. Иными словами, мы в прекрасных отношениях с обеими планетами системы Нгара.

Саймон кивнул. Добрые отношения между этими мирами были именно тем, что ему приказал охранять Конкордат.

— Вам придется решить, что лучше предпринять, — негромко проговорил Саймон. — Вы можете оставить этих студентов в сравнительной безопасности на Мали и Вишну или отозвать их домой для защиты Джефферсона. Может случиться так, что здесь понадобятся все, кто способен держать в руках оружие. Кроме того, нынешняя война развивается самым непредсказуемым образом, и безопасность Вишну и Мали тоже нельзя гарантировать.

Некоторые из сидевших вокруг стола, в том числе и офицеры Сил самообороны Джефферсона, побледнели. Саймон им сочувствовал, но не желал скрывать правды. Большинству из этих людей первый раз в жизни предстояло взяться за оружие, и они внезапно поняли, что совсем к этому не готовы. Ну и отлично! Теперь они с удвоенным рвением будут готовиться к бою. Настало время подбодрить джефферсонцев, дав им возможность заняться чем-нибудь конкретным.

Саймон нажал кнопку, и голографическую сферу заполнило изображение звездной системы Джефферсон.

— Давайте поговорим о деле! — сказал он.

ГЛАВА 3

I

Кафари Камара вышла на широкий тротуар перед зданием Мэдисонского пассажирского космопорта и с удовольствием вдохнула полной грудью воздух родной планеты. Ей всегда нравился весенний запах едва распустившихся цветов и недавно вспаханной земли. Сегодня ее особенно радовал прохладный влажный ветер, ласкавший лицо. Последние одиннадцать дней Кафари провела с еще пятьюдесятью студентами в маленьком вонючем кубрике на борту межзвездного транспортного корабля. Лучшего помещения на нем не нашлось, и перелет оказался очень тяжелым. Жаловались даже ребята, привыкшие к спартанским условиям малийских общежитий.

Большинство студентов еще копошилось в здании космопорта, разбирая свои чемоданы и сумки, но Кафари, как всегда, путешествовала налегке. Вот и сейчас она почти ничего не стала брать с собой с Вишну. Новую одежду она себе купит, а лазерные диски с записями лекций больше ей не понадобятся. Компьютер Кафари был университетской собственностью, а безделушки, украшавшие ее комнату в общежитии, значили для девушки слишком мало, чтобы таскать их за собой. С Кафари было лишь то, что поместилось в ее рюкзак и карманы.

Она поступила так не только из-за заботы об удобстве. В Кафари говорил инстинкт самосохранения, который был неведом тем, кто вырос в городах. Людей, отягощенных лишними вещами, в тех местах, откуда была родом Кафари, ждала быстрая и страшная смерть. Дикие звери, испокон веков обитавшие на Джефферсоне, не щадили земных колонистов. Однако сейчас девушка была так рада снова очутиться дома, что расплылась бы в улыбке даже при виде четырехметрового зубастого и когтистого голлона, которого ей, впрочем, тут же пришлось бы пристрелить.

Кафари подставила лицо дождю, стекавшему по ее густым волосам. Несколько мгновений она смаковала его вкус, а потом встряхнула доходившими ей до пояса тяжелыми темными косами и закинула за плечи рюкзак. Пора! Прыгая через лужи, она пересекла тротуар и первой из студентов добралась до шеренги автоматических аэротакси.

— Укажите место назначения, — пробубнил механический голос, когда Кафари открыла дверцу и опустилась на потертое сиденье.

— Аэродром Каламетского каньона, — сказала она и полезла в карман за мелочью еще до того, как механический таксомотор пробубнил: — Оплатите полет.

Кафари вставила карточку в гнездо, и компьютер заявил:

— Средств на карточке достаточно. Займите нужное положение!

Девушка ерзала на сиденье, пока не сработали зажимы, вжавшие ее в кресло. Робот запросил разрешение на взлет, резво поднялся в воздух и стремительно полетел на восток к Дамизийским горам, среди которых прятался дом Кафари. Девушка стала рассеянно глазеть в окно, но смутное беспокойство не покидало ее. Кафари волновалась не только потому, что наконец вернулась домой. Рассказы прибывавших на Вишну беженцев невольно заставляли готовиться к самому худшему.

Родственники кое-кого из знакомых Кафари связались с ними по ускоренной космической связи и попросили их срочно вернуться домой. Других же студентов их родные умоляли оставаться на Вишну, потому что Конкордат со дня на день ожидал нападения яваков на Джефферсон. Родные Кафари вообще не стали с ней связываться. И не потому, что им было на нее наплевать, а потому, что они верили в ее самостоятельность и, как истинные фермеры, не любили тратить деньги на такую избыточную роскошь, как безумно дорогая ускоренная связь. Двадцатидвухлетняя Кафари уже успела побывать в таких передрягах, какие городской изнеженной молодежи даже и не снились. Дочь каламетских фермеров тщательно обдумала происходящие события, по ту сторону бездны, и заказала билет на первый же корабль, покидавший Вишну. Теперь Кафари смотрела на мелькавшую за бортом землю и радовалась тому, что добралась до Джефферсона раньше яваков.

Такси повернуло на север, огибая закрытую для полетов зону над военной базой «Ниневия», и Кафари увидела на земле нечто такое, от чего подпрыгнула на сиденье и широко распахнула глаза.

«Боже мой!» — прошептала она.

Ее взору предстал чудовищный механизм. Ничего столь же огромного она не могла себе вообразить. По сравнению с этой машиной самые большие здания военной базы казались детскими кубиками. А страшнее всего было то, что это чудовищное сооружение двигалось. Машина была так велика, что казалась горой, которой не пристало перемещаться. И все же она двигалась еще быстрее аэротакси, в котором летела Кафари. Гусеницы машины оставляли в грунте три глубокие борозды. Таможенники на орбитальной станции «Зива» рассказали студентам о прибытии сухопутного линкора, но Кафари не могла себе представить, какие колоссальные орудия уничтожения способно изготавливать сейчас человечество.

Залпа любого из орудий линкора хватило бы для того, чтобы от аэротакси, его пассажирки, ее рюкзака и содержимого ее карманов вообще ничего не осталось. Кафари с трудом сдержала дрожь во всех членах. Потом ее внимание привлекли к себе какие-то двигавшиеся неподалеку тени. Из-за пиков Дамизийских гор появилась целая эскадрилья штурмовиков, которые тут же снизились и выстроились, явно собираясь поразить линкор бомбами или огнем бортовых пушек.

На борту линкора тут же развернулось около сотни орудий, взявших на мушку все подлетавшие самолеты. Эскадрилья рассыпалась. Ее пилоты начали лихорадочно уходить от зенитного огня. Несколько мгновений Кафари тряслась от страха, не сомневаясь в том, что вот-вот им придет конец. Она проклинала тех, кто не предупредил аэротакси и работников космопорта о вражеской атаке. Потом до нее наконец дошло, что именно происходит у нее на глазах. Это же учения!

Она невольно стиснула зубы. Да, она опередила яваков, но только сейчас поняла, что спасти жителей ее родной планеты может лишь эта грозная громада весом в четырнадцать тысяч тонн. Кафари даже боялась представить себе, каким грохотом сопровождается бортовой залп сухопутного линкора в разгар сражения.

При желании это чудовище сейчас уничтожит все боевые самолеты до одного!

Кафари завертела головой, когда ее такси резко повернуло на север, но не смогла сохранить истребители в поле зрения. Через несколько мгновений такси нырнуло в устье Шахматного ущелья, которое было самым безопасным воздушным путем в сердце Дамизийских гор, и чудовищный линкор скрылся за розоватыми скалами. Кафари судорожно перевела дух, откинувшись на подушки сиденья. Впечатление от увиденного было так велико, что ей пришлось постараться, чтобы взять себя в руки.

Впрочем, Кафари вскоре встрепенулась и прогнала страх. Ее предки были людьми, не позволявшими этому нелепому чувству портить себе жизнь. Они смотрели опасности прямо в глаза, трезво оценивали происходящее и совершали необходимые поступки в нужное время. Вот уже двадцать два года Кафари следовала их примеру и сейчас не собиралась поддаваться обстоятельствам.

Несколько мгновений она размышляла о том, как близко война может подобраться к ее родным горам, но тут же решила, что это неважно. Ее родина — весь Джефферсон! Какие бы нежные чувства она ни питала к ранчо Чакула, родина — нечто большее, чем загоны для скота, амбары или даже большой дом, в котором она родилась. Родина — это земля, это небо и люди, живущие между ними. Все это она и вернулась защищать. Какая разница, на каком именно клочке родной земли ее предстоит сражаться?!

Аэротакси углубилось в извилистое Шахматное ущелье, ведущее в Каламетский каньон. Воздушные потоки грозового фронта, только что вымочившего до нитки Мэдисон, кидали машину вверх и вниз и из стороны в сторону. Потом такси вырвалось из ущелья и стрелой понеслось над глубоким извилистым каньоном, красивее которого Кафари никогда ничего не видела. У нее захватило дух от раскинувшегося перед ней пейзажа. Над широкой, самой плодородной равниной Джефферсона возвышались трехсотметровые стены из розоватого песчаника. А над стенами каньона возносились в небо склоны гор и их покрытые снегами вершины. Пышные леса у их подножия жадно тянули вверх свои зеленые макушки.

Геологи утверждали, что складчато-глыбовые Дамизийские горы возникли в результате мощных землетрясений древних эпох. Они были дикими и крайне живописными. Их сухие восточные склоны переходили в изрытое оврагами бесплодное плоскогорье, а западные были изрезаны глубокими каньонами, которые прорыли здесь бурные потоки и фантастические ущелья со стенами из розового песчаника.

Кафари невольно улыбнулась при виде бликов утреннего солнца, играющих на водной глади реки Каламет, текущей в глубине длинного извилистого каньона, прорытого ею в осадочных породах за несколько тысяч лет. До строительства огромной Каламетской плотины Каламет была одной из самых бурных рек на Джефферсоне. Да и сейчас ее бурные воды вращали турбины электростанции, питающей энергией консервные заводы и другие предприятия в Ламбском ущелье. Несмотря на то, что теперь ей приходилось служить людям, Каламет по-прежнему была полноводной и стремительно вливалась в Ченгийский водопад.

Впрочем, в свое время первые инженеры-геоконструкторы укротили Каламет, чтобы сделать пригодным для земледелия и скотоводства весь главный каньон, создав несколько тысяч квадратных километров сельскохозяйственных угодий. Ранчо с бескрайними пастбищами, заполоненными коровами, лошадьми и овцами, выделялись живописными зелеными пятнами на фоне приглушенно-розовых скал. Фруктовые сады казались облаками белых и розовых цветов. Повсюду виднелись коричневые полосы свежевспаханной земли, в которую фермеры Джефферсона готовились бросить семена нового урожая. Утреннее солнце играло в воде оросительных каналов и на струях из механических распылителей, поливающих сады и поля.

Все это Кафари увидела на западной стороне великих гор. Восточные же склоны Дамизийской гряды были засушливой областью, переходящей в одну из крупнейших пустынь Джефферсона. Не так давно геоконструкторы создали в каньоне небольшие озера и пруды, в которых его обитатели стали разводить различные породы земных рыб и моллюсков. Именно благодаря этим моллюскам, и в первую очередь первосортному пресноводному жемчугу, который семейство Кафари выращивало и продавало магнатам горнорудной промышленности на Мали, девушка и смогла заплатить за учебу на Вишну.

Кафари вернулась домой еще и из чисто практических соображений. Она быстро сообразила, что после военных передряг и бедным, и богатым будет уже не до жемчуга. Значит, ее семье пригодятся деньги, которые шли на ее учебу. В любом случае она ее уже почти закончила! При необходимости Кафари могла получить диплом заочно.

Ее научный руководитель сам предложил девушке поступить именно так, намекнув, что уже добился для нее стипендии, которая позволит оплатить пересылку учебных материалов и контрольных работ ускоренной космической связью. Они с Кафари прекрасно понимали, что девушке вряд ли суждено вернуться на Вишну. Даже если она уцелеет, кто знает, много ли студентов после инопланетного вторжения смогут продолжить учебу.

Прощаясь с преподавателями, Кафари не выдержала и расплакалась. Она не знала, расстраиваться ли ей из-за того, что приходится прерывать учебу, или радоваться великодушному предложению своего наставника. Девушка понимала, что, добившись для нее стипендии, ей дали понять, что высоко ценят ее способности и успехи в учебе.

Аэротакси уже запросило разрешение на посадку, когда внезапно поступил отказ. Такси резко свернуло в сторону. У Кафари потемнело в глазах от ускорения, а дуги, вжимавшие ее в кресло, впились в плечи. Она невольно вскрикнула от боли, но тут успела заметить, как мимо на посадку стремительно прошел правительственный аэромобиль. Внизу, на участке летного поля, предназначенного для особо важных персон, его уже ждала машина.

«Интересно, кто это к нам пожаловал?» — растирая синяк на плече, пробормотала Кафари.

Высокопоставленные гости из Мэдисона посещали Каламетский каньон лишь в тех случаях, когда ему грозила опасность. Вот и нынешний визит наверняка связан с подготовкой к военным действиям…

Кафари вдруг отчетливо представила, во что может превратить Каламетскую плотину один меткий залп тяжелого явакского денга, и содрогнулась.

II


Саймон уже приближался к летному полю Каламетского каньона, когда у него на пути оказался какой-то небольшой аэромобильчик, которому пришлось совершить головокружительный маневр, чтобы вовремя убраться с дороги. Саймон успел заметить у него на борту девушку с длинными темными волосами.

— Пассажирке мало не покажется, — глядя на кувыркающееся аэротакси, заметил Саймон, обращаясь к президенту Лендану, который настоял на том, чтобы лично сопровождать его в инспекционной поездке по Каламетскому каньону. — Я еще не видел, чтобы гражданские машины закладывали такие виражи. Интересно, кто это летит.

Президент Лендан, сощурив глаза, выглянул из иллюминатора:

— Да это обычное такси. Наверное, везет студентку, которая вернулась сегодня утром с Вишну.

— С Вишну?

— Недавно прилетел грузовой корабль, курсирующий между Джефферсоном и планетами Нгары. Он привез нам современное оружие из военно-технических лабораторий на Вишну, а в кубрике прилетели студенты из университета.

— Вот как! Я бы с удовольствием поговорил с ними. А нельзя ли связаться с этим такси?

Президент нажал какую-то кнопку.

— Джек, вы не можете связаться с аэромобилем, который только что обогнали? Майор Хрустинов хочет поговорить с его пассажиром.

— Сию минуту! — ответил пилот и взял в руку микрофон. — Каламетский аэродром! Вас вызывает борт номер один. Свяжите меня с аэротакси, заходящим к вам на посадку!

— Устанавливаем связь, — ответил механический голос. — Связь установлена!

— Аэротакси! — продолжал пилот аэромобиля. — Вас вызывает борт номер один! Как слышите?

— Я хорошо вас слышу, — ответил удивленный женский голос.

— С вами хочет встретиться президент Лендан. Мы дадим команду вашему аэротакси приземлиться рядом с нами.

— Президент? — дрогнувшим голосом проговорила пассажирка такси. — Вот это да!.. То есть, конечно, я с радостью поговорю с ним…

«Теперь-то мы по-настоящему ее напугали!» — подумал Саймон и виновато улыбнулся.

Через несколько секунд их аэромобиль совершил мягкую посадку на краю Каламетского каньона. Пилот открыл задвижки, и пневматический люк пассажирского отсека распахнулся. К нему уже спешили служащие аэродрома. Первыми наружу вышли телохранители президента Лендана. За ними последовали Саймон и президент в сопровождении советника по вопросам энергетики Джулии Элвисон. Аэротакси изменило курс и последовало за ними. Теперь оно приземлилось на расстоянии двадцати пяти метров от аэромобиля, и его люк тоже раскрылся.

Сначала Саймон увидел стройные женские ноги. Потом из люка выпрыгнула девушка, одетая в защитные шорты и удобную походную рубашку с множеством карманов. Пышные темные косы девушки почти скрывали рюкзак за ее плечами. Она была высока ростом, как и Саймон, а ее гладкая кожа золотилась на солнце.

Один из телохранителей президента быстро проверил девушку электронным прибором и, убедившись в том, что она не имеет с собой ничего, что могло бы таить в себе угрозу, подвел к главе правительства Джефферсона. Чем ближе она подходила, тем привлекательней казалась. Во всяком случае так думал Саймон. Конечно, никто не назвал бы ее смазливенькой. Для этого у нее было слишком волевое и необычное лицо. В его чертах было много африканского с примесью чего-то испанского или итальянского. Саймон уже знал, что на Джефферсоне проживают представители всех наций и народностей Прародины-Земли, а в сельской местности этой планеты преобладают выходцы из Африки, с Ближнего Востока, из других средиземноморских стран, часто заключающие между собой смешанные браки. В результате такого смешения крови, наверно, и родилась эта девушка, поразительно похожая на Нефертити.

— Надеюсь, я не слишком обременил вас просьбой поговорить со мной, — с извиняющимся видом сказал Саймон, протягивая девушке руку. — Разрешите представиться, майор Саймон Хрустинов из Кибернетической бригады.

Девушка подняла на него свои выразительные карие глаза:

— Так, значит, это ваш линкор забавляется там с нашими самолетами?!

— Так точно! Сынок обожает охотиться на штурмовики.

— Открой он огонь, у нас бы их не осталось!

— Так точно! — повторил Саймон и улыбнулся.

— Меня зовут Кафари Камара, — представилась девушка и решительно сжала ладонь Саймона все еще немного дрожавшими пальцами.

— Очень приятно. Разрешите представить вам президента Абрахама Лендана. Он любезно приказал вашему такси сесть рядом с нами, чтобы я мог с вами поговорить.

— Очень приятно, господин президент, — почтительно сказала Кафари и обменялась рукопожатием с Ленданом.

Саймону понравилось, как уверенно она себя держит. Такие люди умеют за себя постоять. Дай бог ей уцелеть и в грядущей передряге!

— Вы прилетели на грузовом корабле, прибывшем с Мали и Вишну? — расспрашивал тем временем девушку президент Лендан.

— Да, — просто ответила она. — Я видела множество беженцев, узнала о том, что творится по ту сторону бездны, и решила поскорее вернуться домой.

— Сожалею о том, что вам пришлось прервать учебу, но… — В дальнейших словах не было надобности; все прекрасно понимали что происходит. — Если вы не возражаете, майор Хрустинов хотел бы с вами поговорить… Или вас кто-нибудь встречает?

— Да нет, — со смущенной улыбкой сказала Кафари. — Я не стала тратить деньги родителей на ускоренную космическую связь, а на здешнем аэродроме всегда можно взять на прокат маленький аэромобиль. К чему отрывать людей от весенней посевной!

— Если вы согласитесь ответить на вопросы майора Хрустинова, мой водитель отвезет вас домой.

Неожиданно девушка рассмеялась:

— Вот уж не думала, что высокопоставленные гости из Мэдисона заглянут сегодня ко мне домой.

— А почему бы и нет! — Президент тоже улыбнулся ей в ответ.

— Прошу вас, — добавил он, указав рукой на ждущий автомобиль.

Саймон шел рядом с девушкой.

— Как прошел ваш полет с Вишну? — спросил он.

Кафари внимательно посмотрела в глаза Саймону и внезапно заговорила о том, что он хотел узнать на самом деле, но не желал спрашивать прямо.

— Мои спутники очень волновались. Городские ребята вообще сходили с ума от страха. Впрочем, напуганы и мои земляки, хотя среди каламетских фермеров не найдешь никого, кто никогда не держал в руках винтовки или пистолета, а это оружие не помешает, если придется столкнуться с явакской пехотой… Впрочем, явакский денг из ружья не подобьешь!.. А вот среди городских много таких, кто вообще не знает, за какой конец взять ружье. Наверное, поэтому со мной летели в основном мои земляки. Большинство горожан решило отсидеться на Вишну.

— Вы очень точно уловили суть ситуации, — заметил Саймон.

Кафари одарила его ослепительной улыбкой:

— У меня были хорошие наставники. Мой дядя — кадровый офицер.

Они дошли до президентского автомобиля и остановились, поджидая генерал-лейтенанта Шатревара. Командующий сухопутными войсками Джефферсона не только настоял на этой поездке, но и вызвался лично сопровождать Саймона и президента, потому что именно ему, Шатревару, предстояло защищать Каламетский каньон.

Тем временем в разговор вступил президент Лендан:

— А где проживает ваша семья?

— Примерно в километре от плотины, под Кошачьим когтем. — С этими словами Кафари повернулась к Саймону. — Это огромная скала. Дождь и ветер сделали ее похожей на коготь.

Президент Лендан улыбнулся:

— Я знаком с этими местами. В молодости мы с друзьями гоняли там на мотоциклах и ловили рыбу в водохранилище.

Саймону стало немного обидно оттого, что у этих совсем незнакомых людей сразу нашлось что-то общее, но Кафари тут же поразила его своим следующим замечанием.

Она внимательно взглянула ему в лицо темными глазами и сказала:

— Наверное, очень нелегко все время кочевать с одного места на другое.

Саймон изумленно приоткрыл рот. Несколько мгновений он мучительно думал о том, что бы ответить, но перед его глазами стоял лишь призрак дымящихся развалин Этены. Потом он вымученно улыбнулся:

— Да, это трудно. Впрочем, остаток моей службы пройдет на Джефферсоне.

Кафари улыбнулась Саймону так тепло, что у него защемило сердце.

— Надеюсь, вам придется по душе моя родина.

Саймон почувствовал, что девушка говорит это не просто из вежливости. На Джефферсоне он встретил такой радушный прием, что его решимость любой ценой защитить этот мир еще больше окрепла, но с ней возродились и страшные предчувствия. А что, если ему придется превратить в дымящийся комок пепла и Джефферсон?! Может, лучше постараться ни к чему тут не привязываться, пока опасность не миновала?!.

К счастью, беседу прервало появление военного аэромобиля. Он подлетел с противоположной от Мэдисона стороны. Генерал Шатревар отбыл из столицы еще накануне вечером, желая лично проследить за тем, как идет подготовка на военных базах, разбросанных по всей планете. Военный аэромобиль аккуратно приземлился в назначенной точке, и через мгновение Шатревар уже шагал к президентскому автомобилю. Кафари негромко охнула, Саймон повернулся к ней и увидел, что сейчас уже она раскрыла рот от удивления.

В этот момент генерал заметил девушку и расплылся в улыбке:

— Кафари! Ты вернулась!

Девушка бросилась к Шатревару с криком: «Дядя Джаспер!»

Генерал стиснул Кафари в объятиях:

— Почему же ты не позвонила?!. Впрочем, какая теперь разница! — Несколько мгновений он разглядывал ее, крепко держа за плечи. — А ты каждый раз все взрослее и красивее!..

— И не разучилась выбирать себе спутников! — добавил он, взглянув краем глаза на группу возле автомобиля.

Кафари покраснела.

— Это все из-за меня, — вмешался Саймон. — Я хотел поговорить с кем-нибудь из студентов, вернувшихся сегодня утром, и ваша племянница любезно рассказала мне о настроениях среди студентов, которые учатся на других планетах.

— Прекрасно! Пожалуй, никто не рассказал бы вам об этом лучше Кафари.

Девушка покраснела еще больше, но Шатревар решительно обнял ее одной рукой за плечо и зашагал к автомобилю. Последовал обмен рукопожатиями, и все уселись в машину. Один из президентских телохранителей, худощавый мужчина с чрезвычайно бдительным выражением лица по имени Ори Чармак, сел вместе с ними. Другой разместился во втором автомобиле. Кортеж тронулся, и пассажиры заговорили о делах.

— На Джефферсоне инженеры-геоконструкторы потрудились на славу, — заметил Шатревар, когда они покинули аэродром и покатили по гладкой широкой дороге вдоль быстрой реки. — Но здесь перед вами крупнейший участок плодородной почвы, естественным образом защищенный от непогоды. Поэтому наши геоконструкторы решили создать первые фермерские хозяйства, фруктовые сады и сельскохозяйственные предприятия именно здесь. Мэдисон питается урожаем из этого каньона, а местная электростанция вырабатывает электроэнергию для всей области. Большинство городков в долине реки Адеры получают электричество с Каламетской плотины. Без нее даже Мэдисону стало бы не хватать электричества.

— Поэтому противник обязательно ударит по этому каньону, — кивнул Саймон.

Племянница генерала Шатревара вздрогнула и с ужасом уставилась в окошко. Саймон тоже пристально изучал окрестности, стараясь понять, что будут делать яваки: взорвут плотину, чтобы утопить фермы, поля, скот и людей в потоке ринувшейся по каньону воды, или сохранят ее, чтобы самим воспользоваться вырабатываемой ею электроэнергией. Яваков не очень привлекали человеческие продукты питания, но в местных домах и амбарах могли укрыться тысячи явакских бойцов, а потом тут могло поселиться множество их семейств. Использовать уже готовые постройки, даже если они не совсем подходят по размерам и форме, оккупантам всегда проще, чем начинать строительство с нуля.

Джаспер Шатревар указал на дорогу, по которой тяжелые грузовики, нагруженные сельскохозяйственной продукцией, в пору сбора урожая ездили на упаковочные фабрики, спрятанные в боковых ущельях и не уродовавшие своим видом живописный главный каньон. Саймон как раз наклонился вперед, чтобы заглянуть в одно из его второстепенных ответвлений, когда раздался пронзительный сигнал прикрепленного к его поясу коммуникационного устройства. У Саймона замерло сердце. Сигнал говорил о том, что в радиусе действия датчиков сухопутного линкора появился противник. Саймон громко выругался, сморщившись при виде животного ужаса, возникшего на лицах штатских, находившихся в автомобиле. Побледнел даже Джаспер Шатревар.

— Ну что там, Сынок? — спросил Саймон, включив переговорное устройство на полную громкость.

— Из бездны появился противник. Его засекли патрульные буи по периметру звездной системы. Рекомендую немедленно привести Силы самообороны в полную боеготовность.

— Понял тебя, Сынок! Следи за вражескими перемещениями!.. Генерал Шатревар, отправляйтесь на базу «Ниневия»!.. Президент Лендан, мне необходимо воспользоваться вашим аэромобилем, чтобы добраться до «Блудного Сына». Возможно, вы не успеете попасть в Мэдисон даже по воздуху. До столицы пятьдесят километров, а явакские боевые корабли летают очень быстро…

— Я понял вас, майор! — Президент Лендан нажал слегка дрожавшими пальцами кнопку на подлокотнике сиденья и заговорил с водителем: — Разворачивайтесь, Хэнк! И пулей на аэродром!

Машина с визгом покрышек развернулась и полетела туда, откуда только что приехала. Кафари Камара пожирала Саймона прекрасными темными глазами, но ему было нечем ее успокоить. Она вернулась защищать свою родину. Очень скоро ей представится такая возможность, а ему остается только молиться о том, чтобы она уцелела…

ГЛАВА 4

I

Патрульные буи, расположенные по периметру участка между главной звездой системы Джефферсон и краем Силурийской бездны непрерывно подавали сигналы тревоги. Я привел все свои системы в состояние полной боеготовности и следил за тем, как противник разворачивает свои силы. Мои орудия готовы в любой момент открыть огонь, я ожидал только возвращения моего командира.

— Сынок, я лечу на президентском аэромобиле! Передай мне информацию о вторжении!

Я тут же отправил на компьютер аэромобиля схему звездной системы Джефферсон, на которой отмечено место появления яваков.

— Патрульные буи заметили три явакских тяжелых крейсера, четыре десантных транспорта…

Внезапно патрульные буи докладывают о том, что в семнадцати градусах над плоскостью эклиптики появились новые явакские корабли.

— Еще четыре тяжелых крейсера в надире системы. С ними еще шесть десантных транспортов. С крейсеров стартуют эскадрильи истребителей. Через двенадцать минут двадцать секунд они атакуют базы на спутниках и шахты на астероидах. Я приказал всем местным сторожевым кораблям готовиться к отражению атаки.

Саймон забористо выругался. Мы прекрасно понимали, что через несколько минут погибнут все, кто находится на спутниках, астероидах и сторожевых кораблях. Им не справиться с семью крейсерами и десятью десантными транспортами, на огромной скорости несущимися из бездны. В момент появления яваков местные сторожевые корабли были практически неподвижны. Они не успеют набрать ход, чтобы хотя бы уклониться от ударов противника, не говоря уже об атаке. Будь здесь вооруженный до зубов тяжелый крейсер Конкордата, способный мгновенно развивать колоссальную скорость, он смог бы хоть как-то защитить джефферсонцев на спутниках и астероидах, а так…

И почему я только не настоял на том, чтобы их эвакуировали на планету?!

Саймон, кажется, прочитал мои мысли и попытался меня успокоить:

— Послушай, их все равно не успели бы переправить на Джефферсон, даже если бы мы приказали это сделать в тот момент, когда наш транспорт вышел на местную орбиту… Черт возьми! Да здесь почти целый явакский флот! Что этим тварям делать здесь в таких количествах! Предупреди генерала Хайтауэра и следи за приближающимся противником! Я должен в любую секунду знать, где находятся его корабли!

Конечно, ни один человек не в состоянии так быстро обрабатывать информацию, но я уже давно знаком с Саймоном и понимаю, что он имеет в виду…

Я посылаю сообщение командующему Силами самообороны Джефферсона:

— Генерал Хайтауэр, в звездную систему в двух точках ворвались яваки. Передаю вам их координаты и информацию об их перемещениях. Рекомендую немедленно отправить гражданское население в убежища.

По крайней мере, с убежищами на Джефферсоне, в отличие от большинства остальных колоний, все в порядке. После предыдущего явакского нашествия правительство построило в недрах городов множество бомбоубежищ…

Генерал Хайтауэр отвечает спокойным голосом человека, участвующего в жарких схватках не один десяток лет.

— Понял тебя, Сынок! Слава богу, наши силы развернуты для учений, которых ты потребовал! Так что врасплох они нас не застали!

Завыли душераздирающие сирены, и жители Мэдисона бросились в убежища. Через несколько секунд так же поступили обитатели всех крупных городов Джефферсона. Почему только на Этене не было убежищ?!. Впрочем, рассуждать об этом сейчас не имеет смысла… Я пристально слежу за приближающимися явакскими кораблями.

Обе группы перемещаются молниеносно и почти достигают скорости света, намереваясь поразить цель одним ударом. Маневрируя, они немного притормаживают, но тем не менее несутся стрелой. Даже если бы возле Джефферсона находился боевой корабль Конкордата, ему было бы очень трудно попасть в них, а сам бы он стал для них идеальной мишенью. Впрочем, если вражеский корабль, движущийся с такой скоростью, выпустит в сторону планеты любое инородное тело изрядного размера, от меня тоже ничего не останется. Да что там — от меня! На Джефферсоне вообще погибнет все живое… Остается лишь сидеть и надеяться на то, что яваки все-таки собираются прибрать к рукам эту планету, а не стереть ее в порошок!..

Мои датчики засекли аэромобиль Саймона, и мне сразу полегчало. Во время модернизации в моей программе переписали два важных блока, и теперь я способен на определенные самостоятельные действия. Но основная программа осталась старой — в одиночку я могу только вести огонь прямой наводкой по противнику, который меня атакует или угрожает охраняемому мной объекту. В сложных боевых ситуациях мне необходим командир. Поэтому я так волновался, обнаружив яваков в отсутствии Саймона.

Аэромобиль приземлился в трех метрах от моей левой гусеницы. Из кабины пилота выскочил Саймон. Он бросился к трапам и стал карабкаться по ним к уже открытому люку в командный отсек. В аэромобиле явно нет пилота, и президентский «борт номер один» уныло сидит в грязи. Впрочем, мне некогда о нем думать. Командир уже у меня на борту.

— Ну вот, — бормочет Саймон, усаживаясь в кресло и включая противоударные зажимы. — Посмотрим, что тут у нас!

Вражеские корабли стремительно приближались к планете из надира системы. Вот они уже перестраиваются для атаки. Я слежу за их строем, а явакские штурмовики тем временем обстреливают шахты на астероидах. Беззвучные для нас взрывы сопровождают гибель джефферсонских горняков. Яваки свирепствуют, очевидно, шахты им не нужны. Тяжелый головной звездолет противника наносит удар по базе на спутнике Джефферсона. Сторожевые корабли тоже открывают огонь, стараясь попасть в приближающиеся крейсера. Энергетический луч, посланный с переднего денга, поражает сторожевой корабль на спутнике над Юрейской базой. Он взрывается, и его обломки сыплются на базу.

Другой вражеский звездолет атакует грузовую орбитальную станцию, и охраняющий ее сторожевой крейсер тут же превращается в раскаленный огненный шар. Станция «Зива» тоже разлетается на куски, которые будут падать на Джефферсон еще несколько недель, но сейчас меня больше беспокоит находящийся поблизости от гибнущей базы грузовой корабль. Пятьдесят семь студентов, прилетевших на нем, уже на Джефферсоне, но на борту корабля еще находится половина бесценного современного оружия, доставленного с Вишну, а по сравнению с молниеносно перемещающимися яваками этот транспорт практически неподвижен.

Он все-таки неуклюже пытается от них уйти. В багровом мраке над Джефферсоном появляются кажущиеся отсюда почти неподвижными противокорабельные ракеты. Я ничего не могу поделать. И эти ракеты, и явакские крейсера сейчас вне досягаемости моего оружия. Ракеты поражают цель. Грузовой корабль разваливается на куски, а содержимое его трюмов разлетается в разные стороны.

Я в ярости отслеживаю каждое движение вражеских кораблей, хотя пока и не могу ничего с ними поделать. В космосе гибнут люди, а я ничем не могу им помочь! Третий явакский крейсер, вынырнувший из надира, мгновенно уничтожил все кружившиеся вокруг Джефферсона спутники связи, и я больше не вижу противника. Орбитальные оборонительные платформы ведут автоматический ответный огонь и успевают тяжело повредить одну из вражеских машин, прежде чем ураганный огонь яваков превращает их в тучу обломков. За три минуты и двадцать семь секунд Джефферсон лишился всех орбитальных оборонительных систем и баз.

После стремительной и беспощадной расправы противник начинает действовать так неожиданно, что удивлен даже мой командир. Боевая группа яваков, первой появившаяся из бездны, круто меняет курс. Теперь эти три крейсера и четыре десантных транспорта летят в сторону Нгары с ее двумя планетами Мали и Вишну. Увидев это, Саймон присвистнул:

— Так вот, значит, зачем они пристали сюда так много кораблей! Они собираются захватить обе системы Дезеланского космического полуострова и ворваться в земные внутренние миры с черного хода.

— Предупредить капитана Брисбен на Вишну?

— Не будем спешить. Противник еще нас не заметил, и надо, чтобы он как можно дольше не догадывался о нашем присутствии. Дай ему подойти! Впрочем, действительно необходимо предупредить Вишну. Пусть твое сообщение передаст генерал Хайтауэр. Для этого он может воспользоваться какой-нибудь коммерческой станцией ускоренной космической связи, удаленной от Мэдисона.

Я вызываю генерала Хайтауэра.

— Вас понял, — кратко отвечает пожилой генерал. Он знает, что человек, пославший это сообщение, будет тут же поражен явакской ракетой, но через минуту снова выходит на связь: — Консорциум «Таяри» передает ваше предупреждение на Вишну!

Наш сигнал устремился в космос с ночной стороны Джефферсона, по которой тут же открыли огонь все четыре явакских крейсера, снижающихся в атмосферу. Консорциуму «Таяри» придется не сладко, но Вишну и Мали уже предупреждены. Явакские крейсера и транспорты не застанут врасплох планеты Нгары. При этой мысли я испытываю чувство, похожее на злорадство.

Злорадство перерастает в ликование, когда два крейсера из оставшейся четверки тоже ложатся на курс к далекой Нгаре. Саймон издает торжествующий вопль.

— Они думают, что почти с нами покончили! Вот теперь-то мы вдоволь поохотимся на яваков!

Я почти трясусь от нетерпения, так хочется мне отомстить явакам за бойню, которую они учинили на орбите.

— Спокойно, Сынок! — бормочет Саймон, не отрываясь от носового экрана. — Не стреляй, пока не увидишь, какого цвета у них глаза!

Разумеется, я не могу буквально выполнить этот приказ, потому что маленькие глазки яваков вообще бесцветны, но я понимаю, что имеет в виду Саймон, вспоминающий древние земные войны.

На орбите Джефферсона остался только один неповрежденный тяжелый крейсер противника. Второй сильно пострадал от огня орбитальных платформ и, теперь почти потеряв управление, входит боком в верхние слои атмосферы. Все шесть десантных транспортов, следуя за ним, стремительно снижаются.

Они идут строем. Очень скоро они горько раскаются в такой самонадеянности. Поврежденный крейсер дрейфует куда-то в сторону. Его экипаж явно занят спешным ремонтом и вряд ли примет участие в сражении, которое вот-вот вспыхнет в небе над Джефферсоном. Из недр уцелевшего денга, как туча земных ос, вылетает множество штурмовиков, готовых прикрыть огнем транспорты, до отказа набитые пехотой и боевыми денгами. Они входят в разряженную зону ионосферы и ложатся на курс, ведущий их прямо к Мэдисону и важнейшим плодородным угодьям Каламетского каньона. Даже тяжелый крейсер входит в верхние слои ионосферы. Он опустился так низко, что его орудия уже нацелены на поверхность планеты. Вот они дали первый ракетный залп по космодрому Мэдисона. Мне очень хочется скорей посбивать эти ракеты, но я жду команды.

— Сначала неповрежденный крейсер, потом транспорты, а уж потом — как можно больше ракет, — шепчет Саймон. — Приготовиться… Огонь!

И я открываю огонь из 356-миллиметровых и сверхскорострельных орудий! Явакский крейсер содрогается от сокрушительных ударов. Его корпус разваливается надвое и рассыпается на куски, сгорающие в атмосфере, как недолговечные метеоры. Мне некогда радоваться. Я веду шквальный огонь по снижающимся транспортам и ракетам, несущимся к космопорту.

Второй крейсер, несмотря на повреждения, очевидно, сохранил часть боеспособности и открыл ответный огонь, беспомощно дрейфуя в верхних слоях атмосферы. Я включаю двигатель и молнией срываюсь с места. Благодаря этому маневру явакам удается задеть меня всего один раз. Вильчатый силовой луч пронзает мой защитный электромагнитный щит. Он вспыхивает на полную мощность, раскаляется добела и не только поглощает энергию вражеского луча, поразившего мою корму, но и направляет девять ее десятых на питание моих артиллерийских систем и на собственную подзарядку. Это очень кстати, ведь я уже потратил уйму энергии.

Однако поврежденный вражеский крейсер продолжает меня обстреливать. Через одиннадцать секунд мне становится ясно, что его командиру уже приходилось иметь дело с земными сухопутными линкорами. Он концентрирует огонь семнадцати независимых групп орудий и излучателей в одной точке моих электромагнитных щитов, которые перегреваются почти до предела. Хотя я отчаянно маневрирую, пытаясь облегчить бремя, свалившееся на щиты, они испытывают сверхперегрузки и больше не в силах поглощать энергию. Очередной силовой луч проникает сквозь них и проводит глубокую борозду в моей многослойной броне. Датчики с визгом предупреждают о повреждении.

Я кручусь и лавирую как белка в колесе. Наконец залп моих носового и кормового 356-миллиметровых орудий поражает переднюю часть явакского крейсера. Он падает в ионосферу и на пороге неминуемой гибели успевает дать ответный залп сотней ракет. Следующий выстрел моих 356-миллиметровых орудий попадает ему прямо в борт, у которого отлетает корма. Наконец гибнущий корабль разваливается на куски точно так же, как и его товарищ, осыпая обломками все западное полушарие Джефферсона.

Я открываю огонь по туче явакских ракет, несущихся к Мэдисону и его космопорту. Все их мне не сбить. Я уничтожаю девяносто три ракеты, но остальные поражают цели. Космопорт сильно пострадал. Заводы к северо-западу от столицы взрываются и горят. Три десантных транспорта из группы, рассыпавшейся в разные стороны, чтобы уклониться от моего огня, все еще парят в воздухе. Сопровождающие их штурмовики начинают меня обстреливать. Я веду по ним огонь из всех сверхскорострельных и мелкокалиберных орудий, изрыгая смерть и наполняя пламенем небеса надо мной. Явакские штурмовики пытаются уклониться, а десантные транспорты спускаются в ускоренном аварийном режиме, пытаясь поскорее достичь поверхности Джефферсона, где они будут в сравнительной безопасности.

Один из транспортов исчезает среди Дамизийских гор, где наверняка преспокойно сядет в Каламетском каньоне. Второй транспорт резко поворачивает на северо-запад и опускается за горизонт, стараясь спрятаться за высокими прибрежными скалами. Скорее всего, он намеревается высадить пехоту и денги к северо-западу от Мэдисона. Третий транспорт пытается приземлиться рядом с базой «Ниневия». Зенитные батареи базы стреляют без перерыва, поливая огнем борта вражеского корабля.

Огромная махина, несущая смерть, содрогается в воздухе. К ней на помощь спешат явакские штурмовики, а со стороны Дамизийских гор на бреющем полете несутся джефферсонские истребители, словно на маневрах, прерванных нашествием. Защитники планеты открывают ракетный огонь по явакам. Летательные аппараты движутся слишком быстро, чтобы вступать друг с другом в воздушные поединки, которые остались в славном прошлом земной авиации.

Неопытные джефферсонские пилоты все-таки сбивают десяток вражеских штурмовиков, и я горжусь ими. Явакские машины падают и взрываются вокруг «Ниневии». Поврежденный транспорт успешно приземляется, но мой обстрел и нападение джефферсонских истребителей вынудили его капитана совершить серьезную ошибку. Он сел прямо передо мной, и теперь я могу расстрелять яваков практически в упор. Прежде чем я поражаю корабль из носового 356-миллиметрового орудия, из него успевают выгрузиться два денга. Потом транспорт взрывается. Огненный шар и туча обломков временно скрывают от меня базу и ее зенитные расчеты, бегущие в укрытие.

Я выпускаю беспилотного разведчика, который сообщает мне о том, что делают высадившиеся денги. Один из них — легкая разведывательная машина — не представляет серьезной угрозы, а другой — тяжелый штурмовой денг. Увидев его, мой командир скрежещет зубами от ярости.

— Давай за тяжелым, пока он не разгромил всю базу!

Я форсирую двигатели, чтобы поскорее занять выгодную позицию и обстрелять врага, не поразив при этом шальным снарядом находящуюся за ним базу. По мне стреляет разведывательный денг, стремительно перемещающийся на механических ногах. Залп моих сверхскорострельных орудий отрывает ему одну пару ног, и денг беспомощно падает на землю. На него пикирует джефферсонский истребитель, поливающий его огнем 30-миллиметровых пушек. Разведчики взрываются и горят, как копна соломы, но тяжелый денг тем временем не сидит сложа руки.

Он открывает огонь одновременно по мне и по базе «Ниневия», где тут же уничтожает зенитную батарею. Три вильчатых луча из вражеских излучателей бьют в одну точку моих щитов с правого борта, стараясь пронзить их. Я использую их энергию, чтобы подзарядить свои сверхскорострельные орудия, которыми стремглав вывожу из строя радар и мелкокалиберные пушки явакского денга. Впрочем, моему щиту не выдержать трех силовых лучей одновременно, и он разрушается в снопах искр и сполохах пламени. Смертоносные лучи поражают мой корпус. Этот колоссальный поток энергии тут же уничтожает у меня три крупнокалиберных пулемета, плавит датчики с правого борта и защиту над гусеницами. Мои сверхскорострельные орудия стреляют по ногам денга. Я не хочу, чтобы многочисленное местное население получило изрядную дозу жесткой радиации.

Джефферсонские истребители пытаются мне помочь, но тяжелый денг им не по зубам. Его пушки тут же сбивают пять машин. В ярости я открываю огонь из носового 356-миллиметрового орудия и тут же содрогаюсь от очередного попадания, пропахавшего глубокую борозду в моей броне с правого борта. Датчики повреждений непрерывно предупреждают меня об опасности. Я навожу на денг обе спаренные 356-миллиметровые башни, радуясь тому, как хорошо они реагируют на мои команды, и даю очередной залп. У денга срывает башню, которая улетает куда-то в центр базы «Ниневия». Я даю еще один залп из 356-миллиметровых орудий, и корпус тяжелого денга взрывается. Охваченный пламенем, он рушится на землю.

Я с мрачным удовлетворением уничтожаю уцелевших явакских штурмовиков. В момент кратковременного затишья до меня доносится грохот взрывов с двух разных направлений. Я поднимаю в воздух беспилотный разведчик.

— Яваки штурмуют Мэдисон, — докладываю я и приказываю разведчику повернуться так, чтобы было лучше видно сражение, бушующее на северо-западной окраине столицы. Очевидно, ускользнувший от моих орудий десантный транспорт высадил яваков именно там… А еще до меня долетают отрывки отчаянных донесений джефферсонских пилотов, сражающихся над Дамизийскими горами. Я включаю свои бортовые динамики.

«В Каламетском каньоне ожесточенные бои!.. Противник заблокировал вход в Шахматное ущелье!.. Ударов по Каламетской плотине не было, но явакская пехота атакует фермы… Местные жители оказывают ей упорное сопротивление… Явакские денги воздерживаются от обстрела каньона…»

— Значит, они не желают уничтожать постройки в каньоне!.. А что в Мэдисоне?

Я соединяю камеру беспилотного разведчика с главным дисплеем у себя на борту. Явакские тяжелые денги приближаются к северо-западной окраине Мэдисона. Они ведут огонь по пригородам, практически не встречая сопротивления. Артиллерия генерала Хайтауэра — включая двадцать семь 305-миллиметровых самоходных орудий — и боевые аэромобили готовятся защищать центр города. Другие подразделения Сил самообороны Джефферсона пытаются задержать явакское наступление на западном направлении. Они не хотят, чтобы противник проник глубоко в центр Мэдисона, разрезав при этом силы защитников надвое.

— Каламетскому каньону придется подождать, — цедит Саймон сквозь сжатые зубы. — Надо остановить яваков, пока они не сравняли Мэдисон с землей…

Я бросаюсь вперед самым полным ходом и веду огонь из минометов поверх Мэдисона. Минометы заряжены кассетными бомбами, истребляющими явакскую пехоту и разведывательные денги. Я несусь к реке Адере, которую мне надо пересечь. Дамизийский водораздел совсем недалеко от Мэдисона, и Адера здесь чрезвычайно глубокая, быстрая и узкая. Если я попытаюсь форсировать ее с ходу, то рискую воткнуться носом в речное дно.

Поэтому я полным ходом несусь по главной дороге, ведущей от базы «Ниневия» к Ореховому мосту, построенному на востоке от столицы. Его сооружали с расчетом на непрерывный поток тяжелых автомобилей: могучих рудовозов, тягачей со строительными конструкциями и грузовиков, отправляющихся с заводов Мэдисона и из его космопорта в другие населенные пункты планеты, и в первую очередь в горняцкие поселения и к сталеплавильным заводам вдоль Дамизийского хребта. Остается надеяться, что мост устоит до тех пор, пока я не окажусь на том берегу!

Я подлетаю к Ореховому мосту с юга на страшной скорости в сто двадцать два километра в час. К счастью, в момент явакского нападения там не было машин и на моем пути нет преград. Мои гусеницы скрежещут по бетонированному пандусу, бетон содрогается под моим весом. На середине моста я чувствую, как его перекрытия начинают рушиться подо мной…

— Черт бы побрал этот проклятый!.. — вопит Саймон, но не успевает закончить.

Мы на другой стороне, а мост — на дне реки!

Я открываю ураганный огонь реактивными снарядами, кассетными бомбами и сверхскоростными ракетами по восточному флангу яваков. Как я и рассчитывал, мое появление отвлекло явакские тяжелые денги от уничтожения жилых предместий и заводов.

Теперь три тяжелых денга, выстроившись клином, ринулись на меня и начали стрельбу. Я несусь на север вокруг города, а потом совершаю маневр и захожу противнику во фланг с северо-запада. 305-миллиметровые самоходки генерала Хайтауэра атакуют южный фланг яваков, а я открываю огонь из своих 356-миллиметровых орудий. Разведывательные денги на южном фланге яваков падают на землю, как деревья под ударами урагана, но три тяжелых денга сосредоточили все свое внимание исключительно на мне, правильно поняв, что я гораздо опаснее джефферсонских самоходок.

Я уже потерял целую батарею легких автоматических орудий и несколько носовых датчиков. К счастью, мне противостояли довольно примитивные денги, а на Этене я имел дело с новейшими явакскими машинами. Теперь передо мной устаревшая техника, которая, едва ли не старше меня самого. Не прекращая огня, я совершаю рывок навстречу врагу и уничтожаю головной денг. Потом я полным ходом бросаюсь вперед, развернув одну 356-миллиметровую башню на правый борт, а другую — на левый. Через секунду — я уже между двумя уцелевшими денгами, которые не ожидали от меня такого маневра и прекратили огонь, опасаясь поразить друг друга.

Пролетая между ними, я веду огонь обеими башнями. Попадания подбрасывают денги в воздух. Я тут же отсекаю их болтающиеся в воздухе паучьи ноги выстрелами сверхскорострельных орудий. Корпуса денгов рушатся на землю с такой силой, что от этого удара их экипажам наверняка пришел конец. Еще одного моего залпа хватает, чтобы замолчало уцелевшее автоматическое оружие у них на борту. Самоходки генерала Хайтауэра смяли южный фланг противника. Явакская пехота смешалась. Я обрушиваю на нее шквал противопехотных мин. Вместе с Хайтауэром мы наконец обращаем яваков в бегство.

Я бросаюсь вперед и начинаю рвать их в клочья, словно волк, который режет овечье стадо. Разведывательные денги отступают, прикрывая свою пехоту огнем и стараясь не попасться мне на глаза. Силы самообороны Джефферсона атакуют яваков по всему южному флангу, неся при этом большие потери. Один из разведывательных денгов на мгновение заколебался, не зная, от кого удирать — от меня или от 305-миллиметровых самоходных орудий Хайтауэра. Это секундное промедление стало для него роковым. Я расстрелял его в упор. Остальные легкие денги разворачиваются и бросаются наутек в сторону своего транспорта, который маячит на берегу Адеры.

Я давлю явакскую пехоту и преследую разведывательные денги. Не встречая препятствий на своем пути, я пересекаю утопающую в грязи равнину, настигаю отставший денг и с удовольствием слушаю, как он хрустит у меня под гусеницами. Три уцелевших денга пытаются отстреливаться на ходу, но эти устаревшие машины предназначены только для наступательного боя. Их орудийные башни не поворачиваются даже на сто восемьдесят градусов. Этот недостаток конструкции стоил им жизни. Без особой спешки я расстреливаю сначала один из них, а потом — второй.

Явакский десантный транспорт правильно понял, чем грозит ему мое приближение. Яваки дали залп по мне из всего бортового оружия, поднялись в воздух и полетели над Адерой в сторону Ченгийского водопада. Там обрыв спрячет транспорт от моих орудий, и он преспокойно ускользнет под прикрытием скал на север или на юг. Я меняю курс и открываю ураганный огонь по удирающему врагу. Он уклоняется от моих ракет, вылетает на середину реки и на мгновение зависает над величественным водопадом… В этот момент его поражает прямо в борт залп моих носовых 356-миллиметровых орудий. Транспорт раскалывается надвое, и его охваченные ярким пламенем половины падают в реку. Еще через мгновение они исчезают за краем водопада. Я разворачиваюсь к единственному уцелевшему разведывательному денгу, который тем временем уже доскакал почти до самой реки. Один мощный выстрел — и механические ноги денга начинают конвульсивно дергаться, как у полураздавленной жужелицы, затем явакская боевая машина подбегает прямо к краю обрыва и кидается вниз. Обращенные в бегство явакские пехотинцы последовали ее примеру, явно предпочитая затяжной прыжок навстречу гибели быстрой, но страшной смерти под моими гусеницами.

Их участь будит во мне свирепую радость… Потом я вспоминаю о Каламетском каньоне. Конечно, мы уже нанесли сокрушительный удар по явакскому десанту, по бой еще не закончен.

Во внезапной тишине прозвучал взволнованный голос Саймона:

— Молодец, Сынок! Какой ты молодец! А теперь — стрелой в Каламетский каньон. А вдруг там еще остался кто-то в живых!

Я молча разворачиваюсь и готовлюсь к следующей схватке.

ГЛАВА 5

I

Еще никогда в жизни Кафари не была так напугана.

Она смотрела, как ее дядя бежит по летному полю к аэромобилю, а в голове у нее роились мысли о том, придется ли ей еще когда-нибудь его увидеть. Майор Хрустинов бросился к президентскому транспорту. Не успев закрыть за собой люк, он уже кричал пилоту, чтобы тот немедленно взлетал. Кафари проследила за тем, как стремительно удалявшиеся аэромобили превратились в малюсенькие точки над горизонтом, и лишь тогда заметила, что привезшее ее такси тоже улетело, скорее всего обратно в Мэдисон. Девушка стояла, опустошенно глядя вслед своему дяде и только что появившемуся в ее жизни майору Хрустинову.

Внезапно над ее ухом раздался голос президента Лендана:

— Кафари!

Девушка постаралась взять себя в руки:

— Слушаю вас, господин президент!

— Вы не подскажете, где бы нам тут укрыться? Мой пилот не успеет вернуться, и нам придется остаться здесь. В каньоне нет убежищ, но вы, должно быть, неплохо знаете здешние места!

Кафари повернулась и уставилась почти ничего не видящими глазами на внезапно побледневшего Абрахама Лендана, его телохранителя и президентского советника — Джулию Элвисон, трясшуюся как осиновый лист, привлекательное лицо которой исказила гримаса животного ужаса.

В затуманенном мозгу Кафари замелькали неотчетливые мысли.

«Боже мой! Я должна спасти президента!»

Однако груз ответственности, внезапно свалившийся ей на плечи, как ни странно, придал девушке сил.

— Мы можем спрятаться у Аллигатора! — проговорила она, не узнавая собственный голос.

— У какого аллигатора?!

— Аллигатором мы называем пещеру, а точнее, большое углубление в скале. До нее километров пятнадцать вон в ту сторону! — пояснила она, показав на север, куда вела длинная извилистая дорога вдоль Каламетского каньона. — В этом углублении ночевали первые геоконструкторы в нашем каньоне. У входа в него много острых камней, похожих на крокодильи зубы. Да и само углубление — немаленькое. Метров сто, не меньше, но по пути нам придется пересечь Аминский мост через Каламет.

— Поехали, Хэнк! — приказал Лендан.

Водитель президентского автомобиля сорвался с места так, словно за ним гнался рой шершней. Второй телохранитель за рулем другой машины тоже от него не отставал. Кафари еще никогда не приходилось носиться на автомобиле с такой скоростью. Фермы и ограды вокруг пастбищ за окном автомобиля сливались в сплошную серую полосу. Через пять километров была развилка. Они свернули к Аминскому мосту. Ворвавшись на вершину моста, автомобиль на несколько мгновений оторвался от земли, приземлился и, сопровождаемый визгом тормозов, прошел крутой поворот по другую сторону реки. Несмотря на пристегнутый ремень, Кафари бросило на плечо Лендана, а Джулию Элвисон с размаха ударило о дверцу автомобиля, и у нее на щеке появился внушительный кровоподтек.

Преодолев поворот, Хэнк снова дал полный газ. Они неслись как очумелые. Внезапно за горами на западе послышался зловещий грохот. Казалось, затряслись горные пики, а эхо промчалось по каньону, отражаясь от его стен.

— Что это?! — с трудом переводя дух, прошептал президент.

— Это линкор! — тоже шепотом ответила Кафари. — Он по кому-то стреляет.

Грохот повторялся снова и снова, пока не перерос в непрерывный рев. Судя по всему, у линкора не было недостатка в мишенях.

Кафари попробовала выглянуть из окошка и успела заметить отблеск ослепительной вспышки над горами на западе.

Джулия Элвисон, смертельно бледная, заверещала, тыча пальцем куда-то вверх.

— Что это?! Что это?! — У нее стучали зубы от страха.

Кафари изогнула шею, стараясь выглянуть вверх из окна. По утреннему небосводу несся огромный огненный шар, оставляя за собой шлейф дыма и языки пламени. Он исчез за восточными склонами Дамизийских гор. Никто не попытался объяснить это явление, возможно, потому, что Хэнк на страшной скорости преодолевал повороты, и пассажиры автомобиля судорожно цеплялись за сиденья и друг за друга, чтобы их не швыряло в стороны, как тряпичные куклы. На небольших горках автомобиль подлетал в воздух, а во впадинах скреб днищем асфальт.

«Кажется, это обломок корабля, — думала Кафари в перерывах между толчками и рывками. — Большого корабля… Побольше обычного транспорта… сколько же ему пришлось падать с орбиты?.. А может, он вовсе и не с орбиты!.. Наверное, это один из явакских кораблей, пытавшихся приземлиться!..»

Примерно через три минуты после исчезновения огненного шара за горами над ними поднялся столб дыма. Потом с неба стали падать куски скал. Стараясь не врезаться в них, Хэнк слетел с дороги. Впрочем, он справился с управлением и снова вырулил на асфальт. Несшаяся позади машина чуть не врезалась в президентский автомобиль и свернула на обочину, где ее занесло и выбросило в кювет.

Потом в каком-то метре от правого переднего крыла президентского автомобиля в землю врезалась глыба песчаника размером с небольшой паровоз. Автомобиль засыпало ее обломками, свистевшими, как шрапнель. Правое переднее стекло разлетелось вдребезги. По ветровому стеклу поползли трещины. Камни барабанили по крыше, и она в нескольких местах прогнулась.

Рядом с Кафари кто-то истерически визжал. Наконец девушка поняла, что это бьется в истерике советник президента по вопросам энергетики, и разобрала ее слова.

«Что это?! Что?!» — непрерывно визгливо повторяла икавшая и всхлипывавшая Джулия Элвисон.

Она яростно теребила ремень, которым была пристегнута, стараясь сползти на пол автомобиля, но ремень ее не пускал. Наконец она перестала дергаться и просто съежилась на сиденье. Ее била крупная дрожь. Впрочем, Кафари тоже трясло от страха…

Президентский телохранитель Ори Чармак прижал руку к левому уху, слушая передачу в наушнике.

— Это, наверное, кусок явакского корабля, — глухо проговорил он и внезапно изменился в лице. — У нас большие потери. Генерал Хайтауэр сообщает, что мы потеряли орбитальную станцию «Зива», Юрейскую базу на спутнике и все шахты на астероидах.

У Кафари от ужаса зазвенело в ушах: «Всю космическую станцию?! Всю базу на спутнике?! Вот так! В одно мгновение!»

Она все еще пыталась это осмыслить, когда небо над автомобилем закрыла огромная тень. Кафари вскрикнула от страха. Прямо в Каламетский каньон спускался огромный космический корабль.

— Быстро с дороги! — закричал Ори. — Это явакский десантный транспорт!

Хэнк круто свернул во двор ближайшей фермы и затормозил под раскидистым дубом.

— Из машины! — рявкнул Ори, схватил президента и вышвырнул его наружу.

Выбираясь из машины, Кафари успела заметить фермеров, бегущих к дому со стороны брошенных на поле тракторов и культиваторов. Потом что-то еще пронеслось над каньоном, едва не цепляя брюхом вершины деревьев. Над полями заметались пучки света, косившие бежавших людей, взрывавшие трактора, истреблявшие целые стада метавшегося в панике скота…

— Ложись!

Ори толкнул президента так, что тот упал на землю, и рухнул на него, прикрывая его своим телом. Кафари ткнулась лицом в грязь. В сторону огромного десантного транспорта пронеслось еще несколько явакских истребителей, а сам транспорт опускался на землю в каких-то пятистах метрах от фермы.

«Боже мой! — Кафари больше ничего не понимала от страха и судорожно впилась пальцами в землю. — Боже мой!»

Из недр транспорта возникали какие-то аппараты. Чудовищные сооружения, передвигавшиеся на механических ногах. Они ощетинились пушками и походили на порождение кошмарного сна.

«Денги! — сквозь застилавший ее мозг туман подумала Кафари. — Это денги! Боже, как их много! А вот и пехота!»

Из брюха транспорта полился непрерывный поток волосатых тварей размером с собаку. Они стремительно скакали на тонких лапах, смахивавших на ходули.

Внезапно из двора фермы, стоявшей в сотне метров от приземлившегося транспорта, пулей вылетел автомобиль. Обитатели фермы явно спасались бегством. В тот же момент все денги в каньоне открыли огонь из всех стволов. Автомобиль исчез в огненном облаке взрыва, эхо которого еще звучало в окрестных горах, когда распахнулась дверь дома, во дворе которого оказалась президентская машина.

— Быстро в дом! — кричала через двор высунувшаяся из двери женщина.

Кафари колебалась ровно столько, сколько понадобилось, чтобы привести в чувство дрожащие мышцы. Через секунду она уже стрелой летела по двору. Остальные от нее не отставали. Задыхаясь, Кафари взлетела на крыльцо и нырнула в открытую дверь. За ней последовали президент, Хэнк и Ори, швырнувший перед собой Джулию Элвисон, перед тем как вбежать в дом.

— Ложись! — крикнула женщина, захлопнула дверь и первой бросилась на пол.

Кафари тоже рухнула на гладкие доски пола, царапая их пуговицами на рубашке и на шортах. Она заползла за резное кресло-качалку с подушкой, сшитой из ярких красных и оранжевых лоскутков. Потом за окнами дома вспыхнул нестерпимо яркий белый свет. От страшного взрыва в окнах повылетали все стекла. Кафари показалось, что сейчас у нее из ушей польется кровь.

Когда снаружи все немного утихло, девушка убедилась в том, что президентского автомобиля и дуба, под которым тот стоял, больше нет, а у дома отсутствует изрядный кусок фасада. Над двором пронесся непривычный на вид космический аппарат, стрелявший куда-то перед собой. Кафари не смела перевести дух от страха. Когда явакский штурмовик пролетел, женщина, зазвавшая их в дом, с трудом поднялась на ноги. Она была вся в пыли, мусоре и крови.

— Быстрее! В подвал!

Земля под домом содрогалась от странных беспорядочных толчков. Кафари хватило одного взгляда поверх полуразрушенной стены. По каньону на огромных уродливых металлических ногах шагали похожие на порождения преисподней денги. Эти металлические насекомые размером со скалу раздавят ее как мокрицу!

— Шевелись же!!! — рявкнула женщина. Кафари вскочила на ноги и бросилась в глубь дома.

Они промчались по длинному коридору до просторной кухни, в которой еще висел нелепый сейчас запах свежеиспеченного хлеба. Кафари показалось, что она снова уткнулась носом в бабушкин фартук. Здесь все пахло, как у нее дома. Повсюду царил знакомый запах мира, который она вернулась защищать. Мальчик лет двенадцати, смотревший на Кафари широко открытыми испуганными глазами, поднял вверх часть кухонного пола. В отверстии виднелись ведущие в подвал ступени. Впрочем, Кафари обрадовалась бы сейчас любой звериной норе, в которую можно было забиться…

Рядом с люком лежала целая куча ружей и пистолетов. При их виде Кафари испытала неожиданное облегчение. Теперь они смогут хотя бы дорого продать свою жизнь.

Мальчик повернулся к пожиравшей его глазами женщине:

— Они не добежали до дома, мама… Папа и все остальные…

По щекам мальчика текли слезы. Одна его рука была в гипсе, и лишь поэтому он не работал в поле вместе со всеми…

Его мать не разразилась слезами. Ее лицо стало мрачным и суровым.

— Тогда бери винтовку, Дэнни! Теперь ты единственный мужчина в этом доме… Вы тоже разбирайте оружие!

Подхватив две винтовки, дробовик и пистолет, Кафари направилась к ведущей в подвал деревянной лестнице, представлявшей собой простые доски между двумя боковинами. Впрочем, лестница была оснащена потертыми, но прочными перилами. Остальные последовали в подвал за Кафари. Президента сопровождал не отходивший от него ни на шаг телохранитель. Потом спустилась с трудом державшаяся на ногах растрепанная Джулия Элвисон. За ней последовал водитель Хэнк. Крышка люка захлопнулась, и загремел тяжелый засов. Дэнни помог матери спуститься вниз и усадил ее на нижнюю ступеньку.

У женщины было посеревшее лицо, искаженное от боли. По нему стекали струйки пота, оставлявшие следы на грязи и крови, сочащейся там, где содрали кожу обломки рухнувшей стены. Президент Лендан подошел к женщине и внимательно посмотрел на нее.

— Так, значит, тебя зовут Дэнни? — спросил он не отходившего от матери мальчугана.

— Да. А это моя мама — Айша Гамаль.

— А здесь случайно нет аптечки?

Мальчик подошел к одной из полок и снял с нее увесистую коробку, в которой президент нашел антисептики и тампоны. Заметившая раковину и стопку полотенец Кафари поспешила намочить одно из них. Ожидая, пока нагреется вода, она разглядывала подвал. Это каменное убежище оказалось больше, чем она предполагала. Его потолок — а значит, и пол дома — был сделан из усиленного пластикового бетона.

В подвале было прохладно. Полки с едой и приспособлениями, необходимыми для того, чтобы содержать в порядке большой огород и обрабатывать его урожай, почти целиком скрывали его стены. Разноцветные банки с домашним вареньем, солеными огурцами и другими овощами соседствовали с глиняными горшками, где хранили — как вытекало из их этикеток — квашеную капусту, мед и даже масло. С металлических перекладин под потолком свисали колбасы, копченые окорока, вяленое мясо.

На других полках стояло множество коробок с боеприпасами. Кафари заметила уже снаряженные патроны, гильзы, капсюли, порох, а также свинцовые пули и пули в металлической оболочке. Целый угол подвала занимал пресс для снаряжения патронов. Все это хозяйство напомнило Кафари подвал в доме ее отца.

«Хочешь мира, готовься к войне!» — много лет назад сказал он своей дочери, когда та спросила, зачем ему арсенал в подвале. Семейство отца Кафари и Сотерисы — родственники ее матери — понесли немалые потери во время предыдущего нашествия яваков. Их яростное стремление вооружиться до зубов, чтобы дать достойный отпор новым незваным гостям, было вполне понятно. Дедушки и бабушки Кафари до сих пор вспоминали родных и близких, погибших в ту войну. Ребенком Кафари часто рассматривала их пожелтевшие фотографии в домашних альбомах, а раз в год они с матерью приносили цветы к скромным надгробиям на Каламетском кладбище.

Вода наконец согрелась. Кафари намочила два полотенца и передала одно президенту Лендану, который осторожно вытер Айше Гамаль лицо и шею. Увидев кровь и лохмотья разорванной одежды на спине у хозяйки дома, Кафари побледнела.

— Надо бы снять платье, — негромко проговорила она. — Давайте-ка…

Осторожно спустив порванную ткань, Кафари смыла губкой кровь, грязь и стала вытаскивать из ран занозы и осколки стекла. Дэнни догадался принести в тазу еще горячей воды. Каждый раз, когда Кафари вынимала очередную занозу, Айша Гамаль вздрагивала, а Кафари морщилась и втягивала воздух сквозь сжатые зубы.

Внезапно хозяйка дома повернулась к ней.

— Кажется, я знаю тебя, детка, — сказала она, пристально глядя на Кафари. — Ты случайно не родственница Марифы Сотерис?

Девушка кивнула и с трудом проглотила комок, подступивший к горлу при мысли о том, что ее бабушка и дедушка, а также родители и остальные родственники, возможно, уже покойники. Потом Кафари взглянула в темные, сузившиеся от боли глаза Айши Гамаль и негромко ответила:

— Это моя бабушка.

— У тебя такие же глаза, как у нее. И такие же добрые руки. Знаешь, твоя бабушка помогала мне рожать сыновей…

Женщина наконец не выдержала и расплакалась:

— Детки мои!.. Их больше нет!..

Айша отдалась во власть своему горю. Президент Лендан обнял за плечи несчастную женщину, чьи сообразительность и мужество спасли жизнь им всем, и не отпускал ее до тех пор, пока ее всхлипы не стали тише.

Дэнни тоже не отходил от матери, тихонько шепча ей: «Не плачь, я с тобой!»

Наконец она обняла и прижала к себе сына, все еще вытирая слезы, а президент Лендан посмотрел Кафари в глаза и кивнул на израненную спину Айши. Они вдвоем стерли остатки крови и грязи, промыли раны. Кафари извлекла пинцетом последние занозы и присыпала антибиотиками в порошках ссадины, которые они с президентом тщательно забинтовали. Потом они натянули поверх бинтов остатки платья. В этот момент Кафари подняла глаза и увидела, что водитель президента смотрит на нее с таким видом, словно он хочет помочь, но не решается предложить свою помощь. Она попросила его принести стакан воды.

Девушка порылась в аптечке, нашла таблетку обезболивающего средства, положила ее Айше на язык, поднесла ей к губам стакан с водой и помогла проглотить таблетку. Слава богу, хозяйка догадалась положить в аптечку обезболивающие таблетки с успокаивающим действием!

Только теперь Кафари обратила внимание на свои ноющие и саднящие раны, не шедшие, впрочем, ни в какое сравнение с теми, которые она только что перебинтовала. У Кафари было множество больших синяков и царапин, а также длинная и глубокая ссадина на бедре. После всего пережитого она могла с полным основанием считать, что ей еще повезло. Впрочем, смазывая йодом самые глубокие царапины, она пообещала себе, что больше никогда не отправится на войну в шортах и рубашке с короткими рукавами.

Внезапно усталый мозг Кафари зафиксировал приглушенные всхлипы с другой стороны подвала. Помощница президента Джулия Элвисон лежала в беспомощной позе у стены. Ее миловидное лицо распухло от слез и огромных багровых кровоподтеков на щеке и на лбу. Левый глаз Джулии совершенно заплыл и закрылся.

Кафари нащупала в аптечке еще одну таблетку:

— Вот! Примите! Вам полегчает.

Молодая женщина проглотила таблетку, села и, дрожа всем телом, прислонилась к полкам. Кафари тоже было холодно в сыром подвале, но ей было некогда искать, во что бы укутаться. Она заметила свободное место в углу и отошла туда, чтобы рассмотреть доставшееся им оружие. Тяжелые ружья и пистолеты немного успокоили девушку. Отец научил ее обращаться с огнестрельным оружием, как только она смогла оторвать его от пола, и Кафари не забыла эти уроки даже за годы учебы на Вишну. Присев на подрагивающий каменный пол, Кафари стала открывать затворы, проверять патронники и обоймы. Потом она разыскала на полках подходящие патроны и начала уверенно заряжать оружие. Сначала она взялась за винтовки и ружья. У винтовок больше убойной силы, чем у пистолетов, а из крупнокалиберного дробовика проще попасть в цель, если начнется всеобщая свалка! Зарядив все оружие, Кафари поставила один из пистолетов на предохранитель и сунула его за пояс шортов. Лишь после этого она почувствовала на себе пристальный взгляд президента Лендана.

— А я смотрю, вы неплохо разбираетесь в этих штуковинах. — Он кивнул на маленький арсенал у ног Кафари. — Вы что, хотели пойти по стопам вашего дяди-генерала?

Девушка покачала головой:

— Отнюдь. Я изучала психотронное программирование и тарирование. Обращаться с оружием меня научил отец. Ведь в район нашей фермы все еще спускаются голлоны с Дамизийских плоскогорий, а иногда встречаются даже ягличи. Они появляются особенно часто, когда скот приносит потомство. Взрослый яглич может сожрать за раз пять или даже шесть телят, и, чтобы его прикончить, надо попасть ему прямо в глаз. Впрочем, у него здоровенные глазищи! Если умеешь стрелять, не промажешь! — Кафари спохватилась, что особенности охоты на крупных хищников не интересуют президента, и попыталась собраться с мыслями. — Я неплохо стреляю и могу попасть в явакского пехотинца даже со ста метров.

— Я рад это слышать, Кафари!

Президента трясло. Впрочем, в подвале было действительно холодно.

Кафари нахмурилась. Не желая беспокоить хозяйку и ее сына, она стала сама шарить по ящикам и коробкам. Наконец она нашла то, что искала: большую пластмассовую бочку с туристским снаряжением. Помимо всего прочего, в ней лежало четыре тонких, но теплых одеяла. Одним она накрыла дрожащую советницу по вопросам энергетики, второе бросила Хэнку, сидевшему на корточках в углу, накинула третье на мать с сыном и протянула четвертое президенту Лендану, который — хоть и не пострадал — все-таки был самой важной персоной в подвале.

За последний час на лице Лендана пролегли новые морщины, но он нашел в себе силы улыбнуться Кафари.

— Это последнее одеяло, а вы одеты не по погоде, Давайте накроемся им вместе.

— С удовольствием, — ответила девушка и с непритворным облегчением улыбнулась в ответ.

Кафари подтащила оружие поближе, забралась под одеяло и перевела дух, когда у нее по жилам побежало тепло.

Тем временем Ори Чармак, которого, кажется, не волновали такие суетные вещи, как температура окружающей среды, даже не стал садиться. Он стоял у лестницы с пистолетом в руке. Другой рукой он вжимал в ухо наушник.

— В подвале нет связи, — наконец пробормотал он. — Я ни черта не слышу!

Кафари тоже ничего не слышала, но кое-что чувствовала. Скала у нее под ногами тряслась так, словно мимо дома проходила вереница титанов. Потолок из пластикового бетона у них над головами тоже дрожал. На полках позвякивали стеклянные банки. Кафари уже почти согрелась и немного успокоилась, когда на подвал обрушился страшный удар.

Джулия Элвисон пронзительно завизжала. С домом наверху происходило что-то страшное. Потом визг помощницы президента потонул в таком страшном грохоте, словно на дом обрушились Дамизийские горы. Бетонный потолок начал проседать.

По нам ходят!

Кафари схватила винтовку. Ощущая ее в руках, она тешила себя нелепой мыслью, что сможет защитить своих новых друзей этой хлопушкой. Подвал сотряс еще один страшный удар.

Это же тяжелый денг! Он топчет дом! Потом раздался оглушительный грохот. Казалось, в дом врезался метеорит. Вокруг ведущего в подвал люка появились щели, в которые стал сочиться зловещий синеватый свет. Президент Лендан толкнул Кафари на пол и попытался прикрыть ее своим телом. При этом он заткнул уши руками…

Слишком поздно! От этого грохота они все оглохнут и ничего не услышат в последние мгновения своей жизни!

У Кафари из ушей пошла кровь. В животном ужасе она судорожно хватала ртом воздух.

Взрывы! Новые удары!

Внезапно наступила поразительная тишина. Несколько мгновений Кафари не могла в нее поверить. Боже мой! Мы все еще живы.

Даже Ори Чармак с посеревшим лицом бросился на пол. Кафари, пытаясь побороть страх, заставила себя подняться с пола, выпрямиться и взглянуть наверх. Большинство металлических перекладин попадало с потолка. Повсюду валялись висевшие на них колбасы и окорока, но бетонный потолок каким-то чудом не обвалился.

Кафари невольно подумала о том, что закажет фирме, сконструировавшей этот подвал, строить и свое собственное жилище, и чуть ли истерически не засмеялась от этой неуместной мысли.

Президент двигал губами, но ей было не разобрать его слов. Вместо них до нее долетали какие-то нечленораздельные звуки, но она обрадовалась и им. Значит, она не совсем оглохла! Наконец до нее дошло, что президент спрашивает, цела ли она. Девушка кивнула. «А вы?» — она с трудом слышала саму себя. Президент кивнул ей в ответ. Ори с трудом поднялся с пола, но водитель по-прежнему лежал под раковиной, которая немного отошла от стены. Из треснувшей трубы сочилась вода. Из стен повылетали крепления, и большинство полок валялось на полу. Их содержимое рассыпалось по всему подвалу: под ногами хрустело стекло, патроны высыпались из коробок и раскатились по полу. Джулия Элвисон неподвижно распростерлась под грудой рухнувших полок. Айша Гамаль с сыном сидели под лестницей, которая, как ни странно, устояла.

Впрочем, приглядевшись к лестнице, Кафари перестала удивляться. Она была целиком изготовлена из кербаса, местной породы дерева, дававшей легкую, но прочную и практически вечную древесину. Айша с Дэнни не зря укрылись под ней, где сидели и теперь, прижавшись спинами к стене, Айша старалась заслонить Дэнни своим телом.

Кафари осторожно пробралась между рухнувшими полками и потихоньку потянула доски, которые погребли под собой Джулию Элвисон. Водитель президента смотрел на Кафари широко открытыми глазами, не в силах сдвинуться с места. Девушке стал помогать только мрачный, перепачканный с ног до головы президент Лендан. Кафари не спускала с него глаз.

«Пока на этой планете останутся президенты, я буду голосовать только за него!» — думала она, не обращая внимания на ноющие ушибы, царапины и ссадины.

Вместе с президентом они оттащили в сторону полки, и Кафари смогла получше разглядеть то, что лежало под ними. Она выросла среди дикой природы и знала, что такое смерть, но скорчившееся под полками тело, кровь в длинных светлых прядях, оскал смертельного страха, застывший на лице трупа… Теперь Джулия Элвисон уже не казалась Кафари жалкой трусихой. Девушка опустилась на пол среди обломков стекла и патронов и начала беззвучно плакать. Ее грызло мучительное чувство собственного бессилия, страха и ненависти. Она пылала жаждой отомстить существам, которые походя уничтожили такую красивую и молодую Джулию.

Кто-то обнял Кафари за плечи. Больше всего на свете ей хотелось бы хорошенько спрятаться и ждать папу, который придет и спасет ее. Внезапно девушка в очередной раз с болью подумала о том, что, возможно, никогда больше не увидит отца и других дорогих ее сердцу людей. Даже если ей посчастливится уцелеть здесь в подвале, наверху, в каньоне, наверняка все погибли! Потом у нее в душе замаячил лучик надежды.

А что, если мама с бабушкой отправились за покупками в Мэдисон, как они всегда это делали, когда над Джефферсоном нависала опасность? Может, они и сейчас поехали туда на машине, чтобы пополнить запасы самого необходимого! Хоть бы они были там, а не в каньоне, по которому шныряют яваки!..

Кафари не очень-то верила в эту утешительную версию, но предпочитала лелеять хотя бы слабую надежду, а не созерцать заваленное полками тело Джулии Элвисон и представлять на его месте своих родных. Открыв наконец глаза, Кафари поняла, кто обнимает ее за плечи. Это был Абрахам Лендан. Еще десять минут назад она смутилась бы, а сейчас просто была ему от души благодарна. Она села, вытерла лицо руками и постаралась улыбнуться.

Потом девушка заметила, что президент смотрит на нее чрезвычайно пристально и как-то странно. Никто еще никогда не смотрел так на Кафари. Он разглядывал ее так, словно она была существом не из плоти и крови, а сделана из прочнейшей стали и хрупкого стекла. Казалось, он готов за нее умереть. От такого взгляда начинала пробирать дрожь, Кафари смутилась, но тут же взяла себя в руки. Она была готова прямо взглянуть в глаза окружающему их кошмару.

Внезапно руки президента задрожали, но он собрался с силами и заговорил смертельно усталым, но не дрогнувшим голосом:

— Ну и что же нам теперь делать?

Кафари, запрокинув голову, разглядывала потолок, пытаясь понять, сколько он еще выдержит. Потом она прикинула, не заклинило ли ведущий в подвал люк. Металлическая рама, обрамляющая его, погнулась, как и сам люк.

«Этого только не хватало! Сначала по нам гуляли денги! Потом над нами взрывали бомбы, а теперь мы — в ловушке!»

А каньон все еще содрогается под ногами шагающих по нему денгов.

Очень осторожно, стараясь не споткнуться и не распластаться на битом стекле, Кафари пробралась к лестнице. Она стала разглядывать искореженный люк, стараясь определить, насколько сильно он поврежден. В ушах у нее стоял страшный звон, но она все-таки услышала какое-то шуршание за спиной. Обернувшись, она увидела, что президент Лендан с обычной шваброй в руках подметает пол. Это зрелище показалось девушке таким комичным, что ее распухшее от слез, ушибов и ссадин лицо расплылось в улыбке.

— Может, нам здесь долго придется просидеть, — с почти извиняющимся видом сказал президент. — Не спать же нам на битом стекле!

Кафари уставилась на Лендана вытаращенными глазами:

— Вы что, собираетесь спать?!

Самой девушке казалось, что она больше никогда не уснет.

Президент усмехнулся:

— Мы же теперь солдаты, а мне говорили, что для солдата самое главное — сон. Настоящие воины стараются улучить любое мгновение для сна. Где-то там, — добавил он, показав подбородком на просевший потолок, — за нас сражается сухопутный линкор. Мы еще можем победить и должны быть к этому готовы. Будет скверно, если в самый неподходящий момент я слечу с катушек от усталости. И вы тоже должны быть в форме.

Сначала Кафари не поняла, что именно имеет в виду президент, и с разинутым ртом смотрела, как он, со шваброй в руке, рассуждает о будущем своей планеты. Потом до нее дошел смысл слов Лендана, и ей снова стало страшно.

«Он же надеется, что я его спасу! А почему именно я?! У него же есть профессиональный телохранитель, живой и здоровый, готовый в любой миг пожертвовать своей жизнью за президента…»

Но тут Кафари поперхнулась.

Да, телохранитель готов умереть за Лендана, но президент не хочет думать о смерти! Он рассчитывает на то, что она выживет, и он спасется вместе с ней! Было очевидно, что свои основные надежды Лендан почему-то связывает именно с Кафари.

— Если мне нужно сейчас что-нибудь делать, я полностью в вашем распоряжении, — сказал президент.

Кафари задумалась, открыла было рот, но тут же тряхнула головой:

— Пожалуй, вы правильно придумали! Подметите пол! Если нас снова собьет с ног, мы, по крайней мере, не порежемся о стекло. Кроме того, надо попробовать заделать трубу! — Она кивнула на лужу воды под раковиной. — А еще надо разложить рассыпавшиеся патроны. Если нам понадобится в спешке перезаряжать оружие, в таком хаосе у нас это не выйдет.

— Я сделаю это, — вызвался Дэнни Гамаль.

Кафари обернулась и увидела, что мать и сын уже на ногах и готовы приняться за дело. Девушка не сомневалась в том, что мальчик в состоянии различить патроны по размеру, длине дульца у гильзы, по типу пули в ней, по маркировке на донном срезе, тому, есть или нет у этого патрона фланец. Он явно разбирался даже в патронах без гильз, потому что к некоторым типам оружия требовались именно таковые.

В его возрасте Кафари была такой же и поэтому сейчас лишь устало улыбнулась мальчику:

— Хорошо, Дэнни! Спасибо!

Мальчик начал рыться в патронах. Айша Гамаль взглянула Кафари в глаза, потом кивнула своим мыслям и стала разыскивать инструмент, чтобы починить раковину. Находясь внизу, девушке было трудно понять, заклинило ли люк, и она стала отдирать от стены последние оставшиеся рядом с ней полки. Если и они рухнут, может еще кого-нибудь придавить! Закончив с полками, Кафари начала разбирать раскиданные по полу вещи. В одну кучу она складывала съестные припасы. В другую — ненужные сейчас инструменты и снаряжение. В третью — все то, что могло им сейчас хоть как-то пригодиться: консервные ножи, котелки, свечи и фонарики. Им повезло не только в том, что подвал оказался достаточно крепким. В нем даже по-прежнему горел свет. Очевидно, явакские денги еще не полностью растоптали дом и не оборвали провода, идущие к гидроэлектростанции на плотине. Благодарная мысль о надежно укрывшем их убежище была смыта волной ужаса, окатившей Кафари. Она поняла, что яваки собираются не просто захватить каньон, но и населить его своими соплеменниками. При виде свечей и фонариков ей немного полегчало. Сидеть в полной темноте и слушать, как денги палят у них над головой по атакующей их джефферсонской авиации, было бы невыносимо.

Еще больше успокоил Кафари вид уцелевших ящиков с патронами. Она стала расставлять их рядом с оружием, чтобы быстро перезаряжать винтовки и пистолеты, если дело дойдет до перестрелки. Она заметила, что телохранитель президента одобрительно наблюдает за ее действиями. Он даже помог ей таскать ящики, хотя и следил вполглаза за люком в потолке и за тем, какое положение относительно него занимает президент. Раньше Кафари ни за что не заметила бы, как внимательно Ори прислушивается к малейшему звуку снаружи. Девушка поняла, что события последних часов многому ее научили, и подумала, что после нашествия она, наверное, будет уже не той, какой была раньше. Несмотря ни на что, в душе Кафари все сильнее крепла вера в спасение.

Девушка с надеждой вспоминала, с какой скоростью искали цели орудия сухопутного линкора. Она мельком видела линкор лишь один раз, во время учебной атаки авиации, но это зрелище произвело на нее неизгладимое впечатление. Появился в воспоминаниях Кафари и командир этого гиганта. Ей самой было непонятно, почему при мысли о нем к ее сердцу приливала теплая волна уверенности и покоя.

«Может быть, все дело в его глазах», — думала Кафари. Это были глаза человека, пережившего не одну кровавую бойню. То, что человек может выйти из такой передряги живым, придавало Кафари уверенности в собственных силах. Хотя, по правде говоря, командира линкора защищали четырнадцать тысяч тонн сверхпрочной брони, а также арсенал оружия, сделавший бы честь крупной военной базе. Кафари только сейчас поняла, что таится в бездонных грустных глазах Саймона Хрустинова. Теперь ей было ясно, что это глаза настоящего героя, не зря надевшего малиновую форму Кибернетической бригады.

«Как бы я хотела ему об этом сказать! — вдруг подумала Кафари. — Я поблагодарила бы его за то, что он прилетел нас защищать. За то, что он решился вновь пережить весь этот ужас ради спасения людей, о которых он совсем ничего не знает! Даже если я не смогу сказать ему это сама, я не буду огорчаться, — решила Кафари, — ведь рано или поздно он услышит это от кого-нибудь другого!» Она как раз представляла себе эту сцену, когда подвал затрясся от грохота, напоминающего нестерпимо громкие раскаты далекого грома. Девушка подскочила на месте. Со стороны Шахматного ущелья снова донесся далекий грохот. Айша Гамаль встревоженно посмотрела Кафари в глаза. Женщина ничего не сказала, но Кафари прочла в ее взгляде предвкушение опасности и решимость бороться до конца. Раненый водитель застонал и пополз под раковину, которую чинила Айша.

— Это другой звук, — внезапно сказал Дэнни.

— Верно, — согласился президент Лендан.

Эти взрывы — а ничего, кроме взрывов, не могло так сильно сотрясать скалы — звучали не один за другим, а сливались в непрерывный гул, от которого мелко дрожал пол под ногами. Кафари чувствовала эту дрожь ступнями и ощущала новый прилив ужаса.

— Сколько патронов ты рассортировал? — спросила она мальчика.

Дэнни окинул взглядом шесть куч патронов, аккуратно собранных с пола.

— Примерно третью часть.

— Давай уберем их. Тащи их сюда, поближе к оружию. Если начнется пальба, они могут взорваться прямо посреди пола.

Кафари стала перетаскивать их арсенал в самое безопасное место подвала — под лестницу. Дэнни брал патроны пригоршнями и раскладывал их рядом с винтовками, ружьями и пистолетами. Грохот стал приближаться, и у Кафари засосало под ложечкой. Абрахам Лендан тоже несколько мгновений прислушивался к доносившимся снаружи звукам, а потом отложил швабру. Кафари с трудом подавила чувство панического страха.

Они уже перенесли почти все патроны, когда снаружи в подвал долетел новый звук. Из щелей вокруг люка послышался прерывистый пронзительный визг, от которого кровь стыла в жилах. Визжали все ближе и ближе. Кафари в ожидании застыла под лестницей. Президент Лендан, только что зачерпнувший очередную пригоршню патронов, присел и тоже стал неподвижен. Теперь взрывы звучали так близко, что со стенок сыпалась пыль, а неистовый визг раздавался уже где-то совсем рядом.

Ори действовал так быстро, что Кафари невольно вздрогнула. Он схватил президента одной рукой за шиворот, а другой — за ремень, оторвал от пола и буквально швырнул в безопасный угол под лестницей. Абрахам Лендан пролетел мимо Кафари, беспомощно размахивая руками и ногами. Он приземлился у стенки, охнул и выругался. Ори выхватил пистолет, присел у нижней ступеньки лестницы и взял люк на мушку. Кафари одобрила его действия, схватила заряженную винтовку и перекатилась под лестницу, оказавшись между президентом и теми, кто отвратительно визжал наверху.

Она передернула затвор и прицелилась в люк между ступенек. Руки у нее были влажными от пота и дрожали. Винтовка тряслась. Визжали теперь прямо над люком. Внезапно он с грохотом распахнулся…

ГЛАВА 6

I

— Боже мой! — с чувством бормотал Саймон. — Нам снова нужно переправляться через эту проклятую реку. И какому только идиоту пришло в голову строить город на обоих берегах!

Я не хочу напоминать командиру о том, что большинство населенных людьми городов, выросших возле рек, простирается по обе их стороны. Командир и сам это знает, ему просто надо спустить пар и поворчать.

Беспилотный разведчик передает мне сведения о дислокации сил противника. Они неутешительны.

— Шахматное ущелье охраняют два тяжелых денга. Еще один тяжелый денг стоит возле Каламетской плотины. — Я отправляю картинку на свой носовой экран и накладываю на нее карту Каламетского каньона, предоставленную мне генералом Хайтауэром. — Четвертый тяжелый денг находится у входа в Ламбское ущелье. Средние и легкие разведывательные денги перемещаются по всему каньону, истребляя скот и людей.

Саймон скрежещет зубами.

— Если я брошусь напролом к Шахматному ущелью, меня, скорее всего, очень тяжело повредят, а возможно, и навсегда выведут из строя… — Не успел Саймон прокомментировать эту перспективу, как картинка с беспилотного разведчика исчезла.

— Беспилотный разведчик сбит, — сообщаю я.

— А как еще можно проникнуть в каньон? — спрашивает Саймон.

— Одну секунду… Другого сухопутного входа нет. Единственный путь — воды Каламетского водохранилища.

— Очень мило… Давай вперед к Шахматному ущелью! По пути прикинем, что делать!

Я даю полный газ и копаюсь в тактических базах данных, обновленных в моей памяти после сражений на Этене. Вот сообщение о том, что специальный сухопутный линкор модели «Двадцать один — 1» спрятался на Хобсоне от яваков в глубокой реке. Я бы тоже не прочь куда-нибудь нырнуть. Рядом течет река Адера, а река Каламет, впадающая в Адеру в двух километрах к западу от Шахматного ущелья, пересекает весь каньон, который я должен отбить у яваков.

К сожалению, я не похож на линкор модели «Двадцать один — 1». Эти особые разведывательные машины — самые маленькие сухопутные линкоры. Чтобы спрятаться в воде, мне бы понадобилась Миссисипи! Здешние реки слишком мелки, и вряд ли мне придется сегодня в них купаться… Пока в голову ничего не приходит, и я сообщаю командиру, что придется штурмовать Шахматное ущелье в лоб.

— А что еще делать, Сынок, — вздыхает Саймон. — Жми вперед!

Равнина Адеры идеально подходит для быстрой езды. Я мчусь со скоростью сто пятнадцать километров в час. Это почти все, на что я способен. Менее чем за минуту я преодолеваю двадцать километров, стремительно минуя пригороды Мэдисона. Саймон молча трясется в командном кресле. Я пересекаю Адеру и несусь на восток по прямой дороге мимо военной базы «Ниневия». До цели остается сорок один километр. Внезапно мой командир зашевелился и впился глазами в носовой экран. Он увеличил изображение и подался вперед.

Земля вокруг базы «Ниневия» изрыта глубокими воронками. На дороге их глубина достигает шести метров. Вокруг валяются дымящиеся обломки. Джефферсонские самоходные орудия приготовились атаковать Шахматное ущелье, но им не объехать воронки. Их экипажи ломают стену вокруг базы, делая проход для 305-миллиметровых самоходок и осадных орудий. Я могу помочь артиллеристам, превратив стену гусеницами в порошок, но Саймон, кажется, задумался не об этом.

Командир пристально разглядывает явакский корабль и вражеские денги, уничтоженные мной с помощью джефферсонской авиации. От разведывательного денга почти ничего не осталось, но десантный транспорт с боевыми машинами в брюхе валяется на земле, как распухший дохлый слизень. Рядом с ним лежит корпус единственного тяжелого денга типа А-4, который успел выгрузиться, но попал прямо под огонь моих орудий. Бесхозная башня этого денга по-прежнему торчит в центре военной базы. Она воткнулась в какое-то здание, судя по всему гараж, внутри которого все еще пылают автомобили.

Своей формой дымящийся корпус денга напоминает цилиндр. Он шире меня и почти такой же высокий. В центре он круглый и сужается к концам, где установлены сложные шарниры для ног, приводящих денг в движение. Теперь вокруг денга валяются оторванные ноги, а те, которые уцелели, изуродованы и торчат в разные стороны.

— Сынок, а ты не можешь толкать перед собой эту бочку? — еле слышно спрашивает меня Саймон.

Я быстро анализирую вес сплавов, из которых яваки изготовили свою машину, совершаю ее внешние обмеры, определяю вес корпуса денга и сопоставляю его с мощностью своего двигателя.

— Могу…

Внезапно до меня доходит блестящая идея Саймона Хрустинова, который радостно смеется. Если бы я умел, я засмеялся бы вместе с ним. У меня было много командиров, но теперь мною командует настоящий гений. Как же мне повезло!

— Ну что, Сынок, — с улыбкой говорит Саймон. — Поехали сдадим этот металлолом явакам!

— С удовольствием!

Я осторожно подъезжаю к корпусу денга. Короткими очередями из сверхскорострельных орудий сбиваю еще торчащие у него по краям ноги. Потом осторожно толкаю цилиндрический корпус носом. Я качу его, как лесоруб — огромный чурбак. От него отлетают шарниры ног, пушки, батареи датчиков, трапы — словом, все, что мешает ему быстро катиться. Я осторожно огибаю корпус десантного транспорта. Он слишком велик, чтобы его таранить. Я мог бы разнести его на куски несколькими залпами из 356-миллиметровых орудий, но не хочу тратить попусту драгоценные боеприпасы, ведь меня ждет такое яростное сражение, которого еще никогда не было на Джефферсоне. Отбить у яваков Каламетский каньон с его боковыми ущельями будет очень трудно. Яваки будут отчаянно сопротивляться, но я полон решимости истребить их всех до одного.

Саймон отправляет короткое зашифрованное сообщение командиру базы «Ниневия»:

— Прячьтесь за нами. Мы будем прикрывать вас корпусом, пока не уничтожим тяжелые денги в Шахматном ущелье. Потом ваши самоходки очистят боковые ущелья от явакской пехоты и разведывательных денгов.

— Вас понял, — отвечает командир базы. — Следуем, за вами.

Проход в стене вокруг базы уже достаточно велик. Из него появляются тягачи-вездеходы, буксирующие тяжелые орудия и 305-миллиметровые самоходки на гусеничном ходу, способные преодолеть почти все препятствия на своем пути.

— Вперед!

И я прихожу в движение: сначала я еду медленно, но дорога прямая, а долина Адеры — ровная, как стол, и вскоре я набираю скорость. Конечно, я не могу ехать полным ходом, толкая перед собой бочку почти такого же размера и веса, как я сам. И все-таки скоро я набираю уже семьдесят километров в час. Все, что еще выступало из корпуса денга, отвалилось или сплющилось, и он отлично катится вперед. Я еду еще быстрее. Мы несемся к входу в Шахматное ущелье. Желающие могут посторониться с нашего пути, но остановить нас ударом в лоб невозможно.

Явакские тяжелые денги, охраняющие вход в ущелье, заметили меня и открыли огонь. Бочка, несущаяся впереди меня, как паровой каток, принимает на себя удары плазменных пушек и снаряды главного калибра орудий тяжелых денгов. Ее металл раскаляется и начинает плавиться. В разные стороны от нее разлетаются огненные брызги, но противнику не добиться прямого попадания в мой корпус.

— Представляю себе, как скрежещут зубами эти проклятые волосатые твари! — злорадно бормочет Саймон.

Вот уж не знаю, есть ли у яваков зубы! В мои задачи входит не кормить этих тварей, а следить за тем, чтобы они ничего не сожрали на планетах, заселенных людьми. А уж чем питаются эти отродья, я и знать не хочу. Пусть этим занимаются специалисты по биологическому оружию!

Я стараюсь выполнить поставленную задачу и несусь к противнику возле входа в ущелье, сбивая по пути мины, которыми пытаются накрыть меня яваки, в отчаянии ведущие навесной огонь по моим башням. Я в свою очередь палю что есть силы из минометов, готовясь нанести противнику смертельный удар. Джефферсонские самоходки отстали где-то позади. Впрочем, они мне сейчас не нужны, а когда они доберутся до Шахматного ущелья, тяжелых денгов там уже не будет.

Повинуясь мимолетному чудачеству, я шарю в базах данных культурного наследия, чтобы выбрать подходящее звуковое сопровождение для своей атаки. Над равниной Адеры полетели звуки Вагнера. Я включаю на полную мощность внешние репродукторы и мчусь вперед, как валькирия, воодушевляя своим примером и музыкой экипажи самоходок. Я не знаю, какое впечатление производит на яваков вагнеровский «Полет валькирий», но на протяжении своей столетней службы смог убедиться в том, что он пробуждает в землянах воинственный пыл. Коммуникационные каналы наполняются торжествующими возгласами и воплями джефферсонских артиллеристов, предвкушающих близкую победу.

Прямо по курсу — розовый песчаник скал Шахматного ущелья. Корпус денга, который я качу перед собой, страшно оплавился. Вот я уже в ущелье. Все еще прикрытый этой почти бесформенной грудой металла, я обрушиваюсь прямо на явакские тяжелые денги. Наконец прозвучал залп моих носовых 356-миллиметровых орудий! Корпус денга разлетается на куски. Противник передо мной — как на ладони. Яваки явно не ожидали внезапно увидеть меня прямо перед собой.

Я открываю по ним огонь в упор из всех стволов.

Оба тяжелых денга содрогаются и окутываются пламенем. Я даю по ним еще один залп, и еще, и еще, и еще… Оба денга разлетаются на куски, хрустящие под моими гусеницами. Я стремительно преодолеваю Шахматное ущелье, заканчивающееся крутым поворотом. Перед моими глазами открывается Каламетский каньон. Там происходит такое, от чего каждая молекула моей психотронной души наполняется яростью.

Повсюду валяются человеческие трупы, изуродованные туши коров и овец, дымятся обугленные сады и остовы домов. Саймон хрипло выругался по-русски. Его глаза горят ненавистью, под стать негодованию, бурлящему у меня в душе. Смерть явакам! Они заплатят за эту кровавую бойню!

Мой двигатель ревет. Я лечу по каньону, изрытая смерть из всех стволов бортового оружия. С неба падают пылающие явакские штурмовики, под моими гусеницами визжит явакская пехота, только что беспрепятственно умерщвлявшая мирных жителей Каламетского каньона. Там, где проезжаю я, от разведывательных денгов остаются только бесформенные лепешки расплавленного металла. Средние денги разлетаются на куски, долго кувыркающиеся в воздухе и рикошетом отскакивающие от скал. Я с мрачным удовольствием безжалостно истребляю яваков.

Я создан именно с этой целью и с наслаждением выполняю в этом каньоне свое предназначение. А если я спасу хотя бы несколько человеческих жизней, то, пожалуй, буду счастлив.

II

В подвал со страшным грохотом посыпались камни. Кафари скорчилась под лестницей. В темноту их убежища из люка ворвались ослепительные лучи; пронзившие мрак. Ори Чармак начал стрелять сквозь люк в мелькавшие наверху тени. Подвал наполнили облака дыма. Наверху раздались душераздирающие пронзительные вопли. Потом в грудь Ори вонзились три луча, вошедшие в его тело, как иглы в масло. Они стали кромсать человеческую плоть, оставляя в ней дымящиеся рваные раны. До последнего не переставая стрелять, президентский телохранитель со стоном рухнул на пол. Охваченная ужасом Кафари была не в силах тронуться с места. К горлу у нее подступила тошнота.

Потом на лестнице появились спускавшиеся в подвал тени. Кафари с трудом проглотила подступивший к горлу комок, твердой рукой подняла дробовик и выпустила всю обойму прямо сквозь деревянные ступеньки. Вновь поплыл дым и раздался нечеловеческий визг. С лестницы покатились темные тела. По ним еще кто-то стрелял из-под раковины в углу и из-за рухнувших полок. У Кафари кончились патроны. Ничего не видя в дыму, она стала шарить у себя под ногами, и кто-то сунул ей в руку заряженную винтовку. Кафари стреляла снова и снова при малейших признаках движения на лестнице и около нее. Пули рикошетом летели в стены и провисший потолок и с визгом отскакивали. Вокруг нее метались брызгавшие искрами шипящие лучи энергетического оружия. Яваки тоже стреляли сквозь ступеньки.

Потом наступило светопреставление. Все озарила ослепительная бело-голубая вспышка, за которой последовал оглушительный грохот. В отверстие люка ворвалась взрывная волна, со страшной силой отшвырнувшая Кафари к стене. Девушка чуть не потеряла сознание. Ей было так больно, что в какое-то мгновение она даже пожалела, что ударная волна не убила ее.

Постепенно Кафари пришла в себя. Вокруг нестерпимо воняло паленым мясом, дымом и свежим пожарищем. От этих запахов у девушки кружилась голова. Она зашлась кашлем, от которого все ее измученное тело пронзила острая боль. После вспышки глаза Кафари постепенно обретали зрение, и она начинала кое-что различать вокруг. Кафари еще долго ничего не слышала, но наконец дрожь пола у нее под ногами переросла в отзвуки грохотавших где-то неподалеку мощных взрывов.

Девушка с трудом повернула голову и стала разглядывать царивший вокруг хаос. Повсюду валялись мерзкие и уродливые черные туши. Это были волосатые, увешанные оружием и покрытые кровью непонятного цвета трупы яваков. От пуль и энергетических лучей ступеньки лестницы стали похожи на решето. С одной стороны явакские излучатели перерубили опоры, и лестница просела. Впрочем, потолок был в еще более плачевном состоянии. Он почти разошелся по швам там, где на него наступил явакский денг. Половина потолка в глубине подвала угрожающе просела. Пластиковый бетон казался живым, он дышал, стонал, грозил вот-вот рухнуть, и с него постоянно самым зловещим образом сыпалась пыль.

— Надо выбираться отсюда! — закричала девушка, разыскивая глазами остальных.

Оказалось, что президент Лендан все еще стоял у нее за спиной. Его покрывала густая пыль, по которой стекали струйки пота. Одна рука у Лендана была в крови.

— Что?! — крикнул он.

— Надо выбираться! — Кафари ткнула пальцем в проседавший потолок. — Он сейчас рухнет.

Президент кивнул. Девушка заметила, что у него от страха и боли посерело лицо.

Хэнк, ледяной и неподвижный, как стены подвала, лежал под раковиной. Его тело было продырявлено не хуже лестничных ступенек. Кафари с трудом не дала воли очередному приступу жалости и страха. Вместо этого она набила себе карманы патронами. Схватив три подходящие винтовки, она осторожно поставила ногу на нижнюю ступеньку. Дэнни Гамаль со своей матерью стояли у подножия лестницы, ожидая результатов эксперимента Кафари. Когда она начала подниматься, Дэнни сунул ей в руку здоровенный нож. Осторожно перебираясь с одной ступеньки на другую, девушка не упускала возможности пырнуть им любую черную волосатую тушу, которая еще дергалась или пыталась двигаться. Вонь паленой шерсти и едкий запах крови ударили ей в нос, и она закашлялась.

Кафари уже почти выбралась из подвала, когда лестница заскрипела и пошатнулась у нее под ногами.

— Поднимайтесь ближе к левому краю, — крикнула она оставшимся в подвале. — Подпорки справа не держат… И поднимайтесь по одному, а то лестница рухнет.

Девушка добралась до люка и осторожно выглянула наружу, туда, где раньше была кухня. Дома как не бывало. Последний сокрушительный взрыв снес его с лица земли, словно срезал острым ножом. Вместе с домом исчез даже дерн, обнаживший скальную породу.

«И как это мы уцелели?! Да и что это было?..»

Каньон в направлении Шахматного ущелья был усеян дымящимися обломками явакских денгов. Аминский мост исчез, словно никогда и не существовал. Пандусы, которые вели на него с обоих берегов реки Каламет, рухнули. Повсюду, вперемешку с обломками амбаров и других зданий, валялись полурасплавленные остовы автомобилей и сельскохозяйственной техники. Среди них лежало много трупов. Останки явакских пехотинцев не вызывали у Кафари никаких чувств, но при виде перебитого скота и особенно человеческих тел в полях или среди обуглившихся обломков легковых автомобилей и грузовиков у девушки защемило сердце.

Она взглянула в другую сторону, и у нее захватило дух.

Самой заметной точкой окружающего пейзажа был теперь сухопутный линкор. Его пушки вращались так быстро, что невозможно было уследить за их движением. Явакские штурмовики выныривали из-за скал и тут же исчезали в огненных шарах взрывов. При этом линкор успевал вести огонь и по наземным целям. От грохота его пушек земля тряслась под ногами. В дыму вспыхивали фантастические синие, алые, оранжевые и багровые погребальные костры. Гусеницы линкора оставляли глубокие борозды в полях и крошили асфальт.

Легкий денг попытался прошмыгнуть под защиту Хульдского ущелья, но не успел и по пути потерял три ноги. Линкор изрыгнул язык адского пламени, и денг разлетелся на куски. Его обломки полетели прямо на Кафари, которая стала лихорадочно искать, куда бы спрятаться.

В этот момент послышался голос президента Лендана:

— Потолок падает!

Девушка пулей вылетела наружу, бросилась на землю и постаралась как можно глубже вдавиться в нее, надеясь, что ее никто не увидел. Рядом с ней в грязь бросился президент, сжимавший по винтовке в каждой руке. За ним из рушившегося подвала выскочили Айша Гамаль с сыном. Земля под Кафари проседала, опускаясь куда-то вниз. Девушка поползла вперед, не желая попасть в обвал.

Она прищурилась, пытаясь что-нибудь разглядеть сквозь неестественно ослепительные вспышки. Она почти ничего не видела, но наконец умудрилась различить блики солнца на водной глади, высокие стены каньона и пыльную ленту разбитой дороги. Пещера Аллигатор была недалеко, но именно с ее стороны и доносилась сейчас оглушительная пальба.

— Нам не добраться до Аллигатора! — прокричала Кафари в ухо Айше Гамаль. — Тут есть какое-нибудь другое укрытие?

— Бежим в коровник! — Айша показала в сторону каким-то чудом уцелевшего длинного и низкого сарая. — Под ним есть большой подвал, в котором у нас зреют сыры.

Кафари кивнула и постаралась собраться с духом, чтобы подняться с земли и бегом преодолеть казавшиеся ей бесконечными сто метров, отделявшие ее от коровника. Холодный воздух резал ей легкие, бежать было тяжело. Земля под ногами Кафари содрогалась от ударов сражающихся титанов. Никогда еще девушка не чувствовала себя такой маленькой, несчастной и беззащитной.

Добежав наконец до коровника, девушка завернула за угол и резко остановилась возле распахнутой двери. Жестом приказав остальным хранить молчание, Кафари упала на землю и, сжимая в руке винтовку, заглянула в дверной проем. Ее глаза были почти на уровне земли, и она увидела только ноги. Множество ног!

Некоторые из них заканчивались копытами. Однако эти копыта не упирались в землю. Ноги с копытами торчали в разные стороны. Они явно принадлежали окоченевшим трупам коров. Другие, напоминающие ходули ноги украшали жуткие, вывернутые не в ту сторону суставы. В коровнике было темно, и Кафари не смогла разглядеть, сколько именно явакских пехотинцев в нем спряталось. Впрочем, и одной этой твари с лазерной винтовкой ей было предостаточно.

«Ну и что же нам теперь делать?!» — в отчаянии спросила себя девушка.

Внезапно она кое-что придумала. Ее глаза загорелись дьявольским блеском, а распухшие губы исказила кровожадная усмешка. Вот это да! Это будет просто шикарно!

Кафари не терпелось поскорее претворить свой замысел в жизнь. Она потянула Айшу за руку и показала на ряд выкрашенных в белый цвет ящиков, сложенных в трех метрах от амбара, стоящего между коровником и садом, где росли земные фруктовые деревья.

Айша уставилась на Кафари широко открытыми глазами. Потом на ее посеревшем, испачканном пылью и залитом кровью лице появилось такое кровожадное выражение, что девушка даже слегка испугалась. Кафари нужны были свободные руки, и она положила винтовки на землю. Айша последовала ее примеру. Дэнни стал караулить их оружие. Он держал наперевес помповое ружье, которое захватил с собой из подвала. Кафари жестом приказала Абрахаму Лендану не двигаться с места. Потом они с Айшой обменялись взглядами и кивнули друг другу.

Они пулей пронеслись мимо открытых дверей. Из коровника вылетел лазерный луч, опаливший Кафари пятки. В тот же момент прогремело ружье Дэнни. Кафари схватила ближайший к ней белый ящик.

— Два верхних ряда! — крикнула Айша. Девушка кивнула, ухватила ящик за углы и подняла его. Айша схватила соседний ящик, и они с тяжелой ношей неуклюже побежали к коровнику. В ящиках послышалось жужжание. Из раскачивающихся ульев стали вылезать потревоженные пчелы. Одна из них ужалила Кафари в руку, другая — в щеку, третья — за локоть.

Вот они уже у двери.

— Бросаем!

Они одновременно швырнули ульи в открытую дверь коровника. Кафари не стала дожидаться результата. Она уже бежала к следующему улью. Еще несколько бесконечно долгих секунд ей понадобилось для того, чтобы дотащить его до коровника и швырнуть в дверь. Девушка уже потеряла счет пчелиным укусам, но визг в коровнике говорил о том, что явакам приходится еще хуже, чем ей с Айшой.

Внезапно из открытых дверей ринулись черные волосатые существа. Они неслись непрерывным потоком между Кафари и Айшой с одной стороной и Дэнни и президентом Ленданом — с другой. Президент бросил женщинам винтовки над головами спасающихся в паническом бегстве яваков, не превышавших размером крупную собаку. Кафари поймала винтовки на лету, передала одну из них Айше и открыла огонь. Со свирепой яростью она убивала одного явака за другим, как в тире. Дэнни палил из ружья по тонким ногам гнусных тварей, а президент добивал падающих с визгом яваков, всаживая заряды крупной дроби в их плоские головы.

Когда из коровника выскочила последняя стая яваков, преследуемая по пятам роем пчел, Кафари крикнула: «Скорее внутрь!»

Кроме жужжащих пчел, в коровнике больше никто не двигался. Айша с Дэнни первыми бросились в коровник, спотыкаясь о дохлых коров и облепленных пчелами умирающих явакских пехотинцев, некоторые из которых еще корчились и взвизгивали. Айша распахнула дверь и нырнула в подвал. Дэнни прыгнул за ней. Кафари пропихнула вперед президента, успев пристрелить явака, чьи судороги показались ей попыткой приподнять лазерную винтовку, которую он сжимал в одной из бесформенных конечностей. В разные стороны по коровнику полетели куски мяса и клочья шерсти, а явак тут же перестал дергаться. Кафари соскользнула по ступенькам в подвал, захлопнула за собой люк и смахнула самых упорных пчел, еще ползавших у нее по голым рукам и ногам.

Наконец-то они оказались в безопасном помещении, в два раза меньшем только что обвалившегося подвала. Большие круги и брикеты сыра золотистого и бледно-молочного цвета лежали в формах и покоились на полках на разных этапах процесса созревания. После смрада крови и пороха запах в подвале показался всем изысканным ароматом.

Абрахам Лендан сжал Кафари в объятиях так, что у той затрещали кости. Потом он обнял и Айшу и с трудом выговорил:

— Гениально! Неподражаемо! Вы первые додумались вести наступательные действия с помощью пчел!

У президента возбужденно блестели глаза. Кафари хрипло рассмеялась.

— Лучший асадийский мед на Джефферсоне собирают в нашем каньоне, — с усталой улыбкой объяснила она. — А асалийские пчелы очень своенравные насекомые. Эту агрессивную породу специально вывели, чтобы вытеснить местных насекомых, собирающих цветочную пыльцу. Увидев ульи, я поняла, что мы выкурим этих шакалов из коровника без единого выстрела.

Абрахам Лендан взял девушку за плечи, несколько мгновений молча смотрел ей в глаза, а потом негромко проговорил:

— Кафари Камара, вы заслуживаете звания капитана президентской гвардии.

Девушка не нашлась что ответить. Президент Лендан повернулся к Дэнни и пожал мальчику руку:

— Мальчик мой, ты метко стрелял, не давая явакам высунуться из дверей, пока их не облепили пчелы. Не открой ты вовремя огонь, мы все бы погибли.

Дэнни выпятил грудь и, казалось, за несколько секунд подрос на десяток сантиметров. Кафари опустила глаза, а Айша, не скрываясь, прослезилась.

— Сынок, — сказала она сдавленным голосом, — я очень горжусь тобой.

— А я горжусь тем, что оказался рядом с вами, — сказал президент, глядя Айше прямо в наполненные слезами глаза. — Теперь я понимаю, что сила Джефферсона в таких людях, как вы. Именно ради вас эту планету и стоит защищать.

— Ждем ваших приказов, капитан, — добавил он, повернувшись к Кафари.

Несколько мгновений девушка прислушивалась к отзвукам бушевавшей наверху битвы. Они неуклонно отступали дальше вглубь каньона. Сухопутный линкор загонял туда яваков. От этой мысли Кафари стало легко на сердце.

— Наверное, стоит подождать, пока сражение не отодвинется еще дальше от нас, а потом попробовать подняться в горы. Если плотину прорвет…

Все внезапно посерьезнели, вспомнив, что еще не спасены.

— Но сначала нам надо немного передохнуть. Может, сейчас и не время, — добавила она с усталой улыбкой, — но этот сыр очень аппетитно пахнет. Кто знает, когда нам снова представится возможность поесть, а у меня маковой росинки во рту не было со вчерашнего вечера.

Утром Кафари намеревалась как следует подкрепиться у мамы на кухне, но после событий, которые больше напоминали многосерийный фильм ужасов, чем реальность, боялась даже думать о судьбе родного дома.

Айша закивала:

— Вот-вот! Не годится воевать на пустой желудок, а нам сегодня досталось. — Она порылась в шкафчике возле двери и протянула Кафари длинный нож, потому что нож девушки густо покрывала запекшаяся явакская кровь. — К тому же у нас неплохой ассортимент: четыре сорта чеддера, швейцарский сыр, несколько видов мягких сыров. Некоторые из них встречаются только у нас. Мы сами их придумали. Они прекрасно расходятся на Мали, где коровам пришлось бы пастись в скафандрах.

Представив себе корову в скафандре, Кафари разразилась гомерическим хохотом. Дэнни расплылся в улыбке, а президент Лендан нахмурился, пытаясь понять, что в этом смешного.

— Простите, — вытирая слезы с глаз, извинилась Кафари перед президентом, — но приходилось ли вам доить корову в полпятого утра в разгар зимы, когда доильный аппарат замерз, ведро примерзло к полу, а корова замерзла и злая как черт?.. Я просто представила себе ее в этот момент в скафандре!

С этими словами Кафари снова скорчилась от смеха. Абрахам Лендан неуверенно улыбнулся.

— Вы указали мне на вопиющий пробел в моем образовании.

Айша уже снимала с полок большие куски поспевшего сыра, некоторые из которых были покрыты воском. Она достала и несколько навощенных маленьких сыров и даже выудила из шкафчика коробку крекеров.

— Прошу приступить к дегустации! — Ее перепачканное и искусанное пчелами лицо светилось улыбкой.

Президент Лендан широко улыбнулся ей в ответ.

В подвале была вода. Вместо стаканов в ход пошли формы для небольших сыров. Кафари казалось, что на свете не бывает ничего вкуснее этого сыра с крекерами и теплой водой. Глотая большими кусками еду, девушка внимательно прислушивалась к отзвукам бушевавшего наверху сражения. Взрывы по-прежнему удалялись в сторону плотины. Кафари дожевывала последний кусок, когда погас свет. Подвал погрузился в кромешный мрак.

— Вылезаем! — скомандовала Кафари. — И молите Бога о том, чтобы просто порвались провода, а не взорвалась электростанция или рухнула плотина.

Все молча стали на ощупь искать выход, открыли люк и выбрались наружу, прихватив оружие и столько еды, сколько смогли унести. Кафари вылезла первой, внимательно осмотрелась в коровнике и осторожно высунула голову в дверь. Вокруг все было тихо.

— Вроде бы все в порядке, — пробормотала она.

Кафари направилась к стене каньона, не сомневаясь в том, что найдет там хотя бы несколько выступов, которые помогут ей забраться повыше, туда, где извивались тропы, протоптанные дикими обитателями Дамизийских гор, в основном голлонами и ягличами. Перспектива встречи с этими крупными хищниками пугала сейчас девушку гораздо меньше возможности утонуть или напороться на уцелевших яваков. К тому же грохот битвы наверняка распугал всех диких зверей, забившихся от страха в свои логовища.

Кафари решительно повела свой маленький отряд в горы.

ГЛАВА 7

I

— Стреляй, Сынок! Стреляй! — решительно приказал Саймон.

Только что на куски разлетелся последний разведывательный денг у входа в Гиблое ущелье, где скрывался последний тяжелый денг.

— У яваков ушки на макушке. Если их удивит тишина и они услышат, что ты едешь к ним, они просто взорвут плотину, чтобы нас смыло вместе с ними.

«Блудный Сын» вел непрерывный огонь, методично измельчая обломки уничтоженных денгов. Выполняя отвлекающий маневр, он стрелял и вперед, целясь в разрушенные амбары, чтобы вспышки его энергетического оружия приближались к входу в Гиблое ущелье так, словно он поражает движущиеся цели противника. Кроме того, Сынок приятно поразил Саймона, начав по собственной инициативе транслировать записанные им куски явакских переговоров, возможно состоявших из призывов о помощи и проклятий, направленных против беспощадных джефферсонцев.

При этом линкор мчался вперед. Прошло меньше минуты, и он был уже перед входом в Гиблое ущелье. Чтобы добраться до него, линкору пришлось раздавить какую-то оказавшуюся у него на пути ферму, и Саймону оставалось только молить Бога о том, чтобы в развалинах не прятались ее обитатели.

Линкор выпустил беспилотный разведчик, который, заглянув за поворот дороги, обнаружил там явакский денг. Он притаился, как насосавшийся крови клещ, перед фантастической стеной из белого бетона, соединяющей две розоватые скалы. Электростанция стояла на месте, но денг уничтожил опоры высоковольтной линии передач, питавшей током дома, фермы и заводы в каньоне. Судя по температуре, замеренной датчиками «Блудного Сына», эти опоры были сбиты лишь пару минут назад.

— Ты не можешь уничтожить у денга орудия главного калибра навесным огнем из-за скалы?

— Нет гарантии, что он не успеет открыть огонь по дамбе.

— Тогда вперед, в атаку!

Линкор на полном ходу преодолел поворот дороги. Саймона бросало и мотало в противоударных зажимах, как тряпичную куклу. Беспилотный разведчик увидел достаточно для того, чтобы орудия главного калибра «Блудного Сына» уже были направлены на цель в тот момент, когда она появилась перед ним. Выстрелила передняя 356-миллиметровая пушка, содрогнувшаяся от отдачи. Орудие главного калибра явакского денга было мгновенно уничтожено. Сверхскорострельные орудия линкора тут же отсекли половину ног денга, который неуклюже повалился на бок, отчаянно отстреливаясь, но попадая только в энергетические щиты линкора. Потом денг почти в упор выпустил по плотине ракету. «Блудный Сын» мгновенно отреагировал и поразил ее в нескольких сантиметрах от плотины. Боеголовка ракеты взорвалась в воздухе, не успев впиться в бетон. Плотину опалил огненный столб, превративший в пар струю, извергавшуюся из водослива.

Снова заработали пушечные установки линкора, и башня денга разлетелась на куски, осыпав обломками плотину и окрестные розовые скалы. Саймон нахмурился, надеясь, что они не слишком повредили бетон и плотина устоит. Последний раз рявкнули орудия главного калибра, и денгу пришел конец. Его корпус превратился в полурасплавленный комок металла, из которого беспомощно торчали остатки ног и стволы замолчавших пушек.

Наступила тишина, которую нарушал только треск пламени, пожиравшего обломки явакской боевой машины.

Саймон перевел дух и разжал побелевшие кулаки.

— Молодец, Сынок! — хрипло сказал он. — Ты стреляешь лучше всех на свете.

— Спасибо, Саймон, — негромко ответил «Блудный Сын». Он и сам понимал, что, не сбей он в последний миг явакскую ракету, их с Саймоном уже бы смыл поток воды.

— Ты можешь проанализировать повреждения, причиненные плотине?

— Да. С помощью радара глубокого проникновения… Кажется, все в порядке. Повреждения поверхностные. Глубоких трещин и разломов нет.

— Слава богу! — с чувством сказал Саймон, снова переводя дух.

Он изучил донесения джефферсонских артиллеристов и с довольным видом кивнул. Последним уцелевшим разведывательным денгам, попрятавшимся по боковым ущельям, недолго осталось там шнырять! Сражение практически завершилось. Осталось только подвести итоги и приступить к ликвидации ущерба. Саймон вспомнил Этену. Перед его глазами предстало искаженное ужасом лицо Ренни и тут же сменилось лицами Кафари Камары и Абрахама Лендана. Увидит ли он их когда-нибудь еще?.. А если они все-таки уцелели, хватит ли им мужества начать все с начала?

Светило теплое весеннее солнце, и Саймон подумал, что трудно было бы найти более подходящее место, чтобы начать новую жизнь, чем эта исстрадавшаяся планета. «Блудный Сын» осторожно развернулся, смешав гусеницами остатки денга с грязью, и направился на поиски оставшихся в живых.

II

Кафари нашла тропу, которая была едва заметна в поднимавшемся из каньона дыму. Тропа то и дело терялась, но маленький отряд находил ее снова и снова. Казалось, дым прячет беглецов, но Кафари разбиралась в современных методах ведения войны и понимала, что это иллюзия. Их теплые тела светились голубым огнем на дисплеях температурных датчиков, а сканеры, улавливающие малейшее движение даже в полной темноте, видели, как у них колышется грудь на вдохе и выдохе. Ползти в гору было мучительно трудно. В прошлом Кафари частенько лазала по скалам родного Каламетского ущелья, но такого головокружительного восхождения ей еще не приходилось совершать.

Не становилось легче еще и оттого, что теперь она отвечала за жизнь президента Джефферсона. Девушка слышала, как Абрахам Лендан кряхтит у нее за спиной, цепляясь за шершавые камни окровавленными пальцами. Кафари тоже изодрала в кровь руки и колени, а, соскользнув со скалы, проехалась по камню щекой, на которой теперь красовалась огромная царапина. Она не сорвалась вниз лишь потому, что уперлась ногами в плечи президента, который впился пальцами в небольшой выступ и чудом удержался. Девушка несколько секунд приходила в себя, ловя широко открытым ртом воздух, а потом снова полезла вверх. Винтовки за плечами наливались свинцовой тяжестью, мешая все сильнее и сильнее, но никто и не думал с ними расставаться.

Они забрались вверх примерно на шестьдесят метров, когда со стороны Гиблого ущелья и Каламетской плотины послышался оглушительный грохот. Из ущелья в клубах раскаленного дыма взметнулся язык голубого пламени. Кафари вжалась в скалу, стараясь слиться с ней. Среди грохота орудий и гулких раскатов летавшего от скалы к скале эха девушка слышала, как где-то внизу во весь голос молится Айша Гамаль. Взрывные волны пытались оторвать беглецов от скалы и швырнуть вниз. Дэнни громко всхлипывал от ужаса. По расцарапанным щекам Кафари тоже катились слезы, которых она не замечала.

Последовало еще несколько взрывов, и все вокруг заволокло облаками дыма. Потом над Гиблым ущельем поднялось зловещее зарево. Кафари не понимала, что происходит — грохочут орудия или рушится плотина? Достаточно ли они высоко, чтобы их не смыло? Выше им не подняться. Они и так с трудом удерживаются, цепляясь за трясущиеся скалы!

Внезапно наступила оглушительная тишина.

Кафари, замирая, вслушивалась в нее, не осмеливаясь поверить вспыхнувшей в сердце надежде. Откуда-то издалека, со стороны Шахматного ущелья, доносилась беспорядочная стрельба, но по сравнению с чудовищными взрывами, только что потрясшими окрестные скалы, она казалась нестройными аплодисментами. Потом послышался низкий гул, и скала, в которую вжимались беглецы, снова задрожала. Ее вибрация не походила на эхо тяжелой поступи денга, шагающего по каньону.

Неужели это возвращается линкор?!

«Смотрите! Смотрите!» — закричал Дэнни, показывая в сторону окутанного дымом Гиблого ущелья.

Кафари напрягла зрение и увидела колоссальное сооружение, поблескивающее огоньками и напоминающее огромный космический корабль, неторопливо приближающийся к доку. Исполинский механизм ощетинился орудийными стволами. Он миновал пещеру Аллигатор, находившуюся всего в ста метрах от того места, где беглецы цеплялись за скалу. Внезапно линкор остановился, медленно развернулся и направился прямо к ним. У Кафари захватило дух.

Неужели он нас увидел?!

В благоговейном ужасе беглецы наблюдали за тем, как огромная боевая машина неторопливо движется среди руин, обломков и воронок, оставшихся после только что отгремевшего сражения. Гигантский корпус линкора заслонил от них отсветы пожаров, полыхавших в каньоне. «Блудный Сын», дробя гусеницами валуны, подъехал прямо к скале, по которой им пришлось карабкаться вверх, как муравьям. Горячий воздух поднимался от раскаленной стальной плоти линкора, а линкор резко остановился буквально в шаге от беглецов, с ужасом и восторгом взиравших на его грозные дымящиеся орудия.

Прямо под ногами Кафари оказалась плоская часть корпуса, на которую она легко могла бы спрыгнуть, если бы посмела. Внезапно в ней открылся люк, и через мгновение из него появился командир линкора. На его щеголеватой малиновой форме проступали пятна пота, лёгкий ветерок играл растрепанными темными волосами. Кафари смотрела на него во все глаза. Они встретились взглядами, и девушка внезапно покраснела, вспомнив, что вся в грязи, в крови и напоминает не человеческое существо, а собаку, побывавшую под колесами грузовика. У Саймона Хрустинова был ошеломленный вид, а когда он разглядел, кто цепляется за скалу рядом с девушкой, от удивления у него раскрылся рот.

— Боже мой, — пробормотал он, глядя на Абрахама Лендана. — Господин президент, если вы не наградите эту девушку орденом, мне придется самому это сделать.

У Кафари защипало в глазах, и виноват в этом был не только едкий дым.

— Кафари, разрешите подвезти вас и ваших друзей!

У девушки из глаз наконец полились слезы. Саймон протянул ей руку и помог спрыгнуть на корпус линкора. Тепло его сильных рук, державших ее крепко, но осторожно, словно она была из хрупкого фарфора, было красноречивее любых слов. Взгляд Саймона пробудил в душе девушки безмятежную радость, которая, как еще совсем недавно казалось Кафари, исчезла из ее жизни навсегда. У нее подкосились ноги.

— Прошу вас, осторожно, — прошептал ей Саймон. — Попробуйте спуститься вниз по трапу, а я помогу вашим друзьям.

Он помог Кафари пролезть в люк, а потом по очереди поддержал спрыгивавших на линкор Абрахама Лендана, Дэнни и Айшу Гамаль. Кафари очень медленно ползла вниз по трапу. И не только потому, что с трудом держалась за поручни окровавленными руками. Внезапно девушку стала бить такая сильная дрожь, что она с трудом держалась на ногах. Спустившись вниз, она оказалась в удобном отсеке, центральное место в котором занимали большие экраны, окружавшие с трех сторон огромное моторизованное кресло с подбитыми поролоном противоударными зажимами. Кроме того, в небольшом отсеке нашлось пять сидений поменьше для пассажиров и изрядное количество шкафчиков самого разнообразного предназначения. Кафари с трудом добралась до ближайшего стула и рухнула на него.

Металлический трап загремел под ногами у остальных. Первым появился сгорбившийся от усталости Абрахам Лендан. За ним следовал Дэнни, с восторгом озиравший командный отсек сухопутного линкора. Потом показался Саймон Хрустинов, поддерживавший снизу Айшу Гамаль, которая без посторонней помощи просто скатилась бы по ступенькам. Кафари поспешно пересела на соседнее сиденье, освобождая место раненой женщине. Командир линкора бережно усадил Айшу и включил автоматическое медицинское оборудование, которое тут же взяло у нее анализы и сделало несколько уколов.

— Наш автоматический доктор быстро поставит вас на ноги, — негромко сказал Саймон. — Когда мы приедем, вы будете как новенькая. Вам полегчает уже через несколько минут.

Болеутоляющие средства явно возымели свое действие, через несколько мгновений Айша уже дремала.

— Вы все получили изрядную дозу радиации, — добавил Саймон, изучив показания медицинских приборов.

— Не волнуйтесь, — с улыбкой продолжил он. — Мы немедленно приступим к лечению. В наше время облучение — уже не проблема. Ваша кровеносная система будет очищена еще до того, как в ней наступят необратимые изменения.

Услышав его слова, Кафари по-настоящему успокоилась.

Те же манипуляции Саймон проделал и с остальными ее товарищами. Скоро и Дэнни, и президент Лендан уже были обследованы автоматическими медицинскими системами. Когда пришла очередь Кафари, та с благодарностью отдалась во власть бережных рук командира линкора. По ее жилам заструились медицинские препараты, и она с облегчением вздохнула.

— Что это? — нахмурившись, спросил Саймон. — Укусы насекомых?

— Совершенно верно, — ответил за Кафари президент Лендан севшим, хрипловатым голосом, в котором сквозили нотки гордости. — После того как на наш подвал наступил денг, нам пришлось выкурить из коровника целую роту явакской пехоты. Для этого Кафари швырнула в него несколько ульев с пчелами. Они сделали это вместе с Айшей. Половину яваков умертвили пчелы, остальных мы перестреляли, когда они в ужасе бросились наутек.

Лицо Саймона просияло улыбкой, при виде которой у Кафари потеплело внутри.

— Прекрасный и до сих пор ни разу не использованный метод борьбы с яваками! А, Сынок?

Раздался металлический голос, от звуков которого Кафари подскочила на сиденье.

— Я согласен. Мои базы данных содержат информацию обо всех методах борьбы с окопавшимся противником, применявшихся за последние сто лет, но этот способ среди них не значится.

— Хотел бы я на это посмотреть, — с почти мечтательными нотками в голосе добавил линкор.

Саймон усмехнулся:

— Я — тоже. Когда я расскажу об этом другим офицерам Кибернетической бригады, они сложат об этом песни.

— Добро пожаловать ко мне на борт, — добавил металлический голос. — Я к вашим услугам!

— Спасибо, — дрожащим голосом пискнула Кафари.

Саймон Хрустинов приладил медицинские приборы к ее спутникам, подмигнул восхищенному Дэнни Гамалю, сел в свое кресло и пристегнулся.

— Ну что, Сынок, посмотрим, справились ли артиллеристы с уцелевшими денгами, или им надо помочь.

Линкор пришел в движение. Кафари не хотелось засыпать. Она с радостью продолжила бы наблюдать за экранами и смотреть, как влажные волосы Саймона Хрустинова колышутся во время движения, однако лекарственные препараты уже начинали действовать. По телу девушки растеклась приятная истома. А самое главное — как будто свалился с ее плеч страшный груз. Теперь она не несла ответственности за жизнь президента планеты и за ее будущее. У девушки закрывались глаза. Она еще пыталась заставить себя бодрствовать, когда ее веки сомкнулись сами собой, и измученная Кафари погрузилась в долгожданный сон, в котором ее не посещали даже страшные сновидения.

ГЛАВА 8

I

Мэдисон изменился.

А может, изменилась сама Кафари.

Девушка поудобнее пристроила на спине рюкзак, подтянула лямки и зашагала по территории Университета. Библиотека с ее мощнейшим передатчиком для ускоренной космической связи была почти в трех километрах от каморки, которую занимала Кафари в городском общежитии. Но такое расстояние не пугало девушку, хотя погода зачастую бывала прескверной, да и мучительная усталость иногда давала о себе знать.

— Вы часто будете чувствовать себя совершенно разбитой, — сказал ей врач. — Не расстраивайтесь. Это ваш организм приводит себя в порядок. Потерпите. Скоро все пройдет, и вы почувствуете себя даже лучше, чем прежде.

Кафари сомневалась в том, что когда-нибудь почувствует себя хотя бы не хуже, чем прежде. Она часто не узнавала себя в зеркале, особенно свои глаза, чей холодный взгляд теперь нередко смущал даже видавших виды мужчин. Прежняя Кафари осталась где-то позади, в дыму и грохоте взрывов.

По сравнению со многими джефферсонцами потери Кафари можно было назвать незначительными. Девушке повезло намного больше, чем ее знакомым. Родители Кафари остались в живых. В то злополучное утро они отправились к ее дедушке и бабушке, которые жили на ферме в самом конце Сорсийского ущелья. Погибло ранчо Чакула, а вместе с ним — и два ее брата, но почти вся остальная родня Кафари уцелела.

Родители, кузены, тети и дяди — все они навещали ее в мэдисонской больнице, а потом, три недели спустя, приехали в столицу, когда президент Лендан вручал высшие награды героям отгремевшей битвы и родственникам погибших бойцов. Дядя Кафари Джаспер Шатревар, командовавший сухопутными подразделениями Сил самообороны Джефферсона, погиб в бою вместе с тысячами солдат, защищавших северо-западную часть столицы. Он был посмертно награжден Золотой президентской медалью «За отвагу», которую Абрахам Лендан вручил его вдове и сыну. Тетя Рета плакала не переставая, удержаться от слез не могла и Кафари.

Потом президент назвал ее имя, а также имена Дэнни и Айши Гамаль. Пораженная Кафари подошла вместе с Айшей и ее сыном к ступенькам, ведущим на помост, где их ждал президент. Поднимаясь наверх, Кафари и Айша держались за руки.

— За мужество в бою, — говорил президент перед камерами, транслировавшими церемонию награждения на всю планету, — и за беспримерную находчивость в сложнейшей ситуации, спасшую, в частности, и мою жизнь, за стойкость и выдержку имею честь вручить эти Золотые президентские медали «За отвагу» Кафари Камаре, Айше Гамаль и Дэнни Гамалю. Если бы не они, меня бы сейчас здесь не было!

Депутаты джефферсонского парламента разразились аплодисментами, а президент надел на шею Кафари ленточку с медалью.

— Молодец! — еле слышно прошептал он, пожимая девушке руку. — Какая же вы молодец!

Кафари неуверенно теребила ленточку дрожащими пальцами, наблюдая за церемонией награждения Айши и Дэнни. Потом появился Саймон Хрустинов, получивший две медали. Одной наградили его самого, а другой — «Блудного Сына».

Девушка долго гладила тяжелую медаль у себя на шее, словно не веря в то, что она — настоящая. Кафари не ожидала ничего подобного. С глазами, полными слез, она спустилась с помоста и прошла к своему месту, где ее уже ждали жаркие объятия и бурные поздравления всех ее родственников.

Она не взяла с собой медаль в общежитие, где дверь мог вышибить ногой и двухлетний карапуз, а попросила отца запереть награду в сейф, который выудили из-под обломков рухнувшего дома. Родители Кафари постепенно восстанавливали ранчо Чакула, и девушка помогала им чем могла. Кафари мучительно переживала, когда ради занятий в Мэдисоне приходилось оставлять отца с матерью одних на разгромленном ранчо, что чуть не бросила учебу.

Когда она уже почти собралась это сделать, вмешалась мать.

— Ты должна думать о своем будущем, дочка! Тебе нужен диплом, а Джефферсону — специалисты по психотронному программированию. Наша планета далеко от Центральных Миров, и нам нечем заманить сюда инженеров, окончивших тамошние университеты.

— Кроме того, — добавила мать, подмигнув Кафари, — может, твой будущий муж не откажется оплатить твою учебу.

— Какой еще муж?! — воскликнула ошеломленная Кафари. — Я даже ни с кем не встречаюсь! За кого это ты решила меня выдать?!

Девушка мысленно перебирала все кандидатуры, которые мощи прийти в голову ее матери, и вспоминала мужчин, не вызывавших отвращения у нее самой. Через несколько мгновений она с ужасом поняла, что эти два списка не совпадают ни по одной позиции.

Впрочем, ее мать только загадочно улыбалась и, как обычно, больше ничего не говорила. Эта манера с детства бесила Кафари, но она не обижалась на мать, до слез радуясь тому, что ее родители уцелели.

Кафари отогнала досужие мысли и зашагала дальше.

Комплекс Мэдисонского университета поражал своей красотой. Ему было уже почти сто двадцать пять лет. Сложенные из местного песчаника стены зданий мягко светились в лучах заходящего солнца, отражая отблески на скалах Каламетского каньона. Территория университета простиралась на добрых два километра вдоль южного берега Адеры, поросшего тенистыми деревьями. Под их пышными кронами стояли учебные корпуса, научные лаборатории, спортивные залы и общежития, между которыми извивались, пересекая друг друга, аллеи и дорожки. С высокого берега открывался восхитительный вид, а под кронами деревьев не было недостатка в уютных местечках для романтических встреч.

К сожалению, на такие встречи у Кафари не хватало времени. Мужским вниманием девушка отнюдь не была обделена, но ее не воодушевляли прыщавые сопляки, думавшие только о спорте и о том, как бы залезть в постель к очередной смазливой девчонке. Казалось, что у Кафари намного больше общего не со сверстниками, а с преподавателями, но и те не вполне понимали ее. Кафари не ожидала, что ей будет так трудно приспособиться к мирной жизни.

Она мечтала поскорее получить диплом и начать зарабатывать деньги для своей семьи, до сих пор платившей за ее учебу. Впрочем, благодаря стипендии, которой Кафари заручилась на Вишну, и деньгам из нового фонда поддержки студентов из семей, пострадавших в результате явакского набега, родителям Кафари приходилось платить только за ее комнату в общежитии и обеды в столовой. Кафари постаралась найти в городе самое дешевое общежитие, но в еще не оправившемся от удара Мэдисоне это было нелегко. Цены на жилье в столице Джефферсона подскочили почти в четыре раза, а продукты питания подорожали в десять раз. Поэтому Кафари обеими руками держалась за свою работу на кухне общежития, где ей ничего не платили, но два раза в день бесплатно кормили.

Девушка шагала, прислушиваясь к плеску воды в реке, шепоту ветра в кронах деревьев и шуму машин за пределами университетской территории. Внезапно ее охватила необъяснимая тревога, которая в последнее время так и зачастила к ней в гости. Вроде бы Кафари ничто не угрожало, но она почему-то невольно сжималась при звуках голосов, доносившихся оттуда, где по сторонам от дорожки топтались оживленно беседующие кучки людей.

Проходя мимо них, Кафари настороженно и внимательно разглядывала возбужденных чем-то людей, стараясь это делать незаметно. После нашествия у нее появилась новая привычка — пристально изучать все, что ее окружало. Девушка искала в лицах других студентов объяснение безотчетному страху, который порой испытывала, оказавшись рядом с незнакомыми людьми.

Кафари уже подходила к границе университетской территории, когда до нее донеслись громкие голоса. Кафари разглядела, что по дорожкам шли не только студенты. В свете фонарей девушка увидела немало тех, кто совсем не походил на студентов. Внезапно Кафари обнаружила, что ее окружает толпа, состоящая из двухсот, а то и трехсот человек.

Некоторые из шнырявших тут субъектов походили на карманников, отиравшихся раньше в мэдисонском космопорте, где сейчас высаживалось так мало пассажиров, что воровать им там стало не у кого. Другие походили на опустившихся безработных, не желающих тем не менее заниматься тяжелым трудом: возделывать землю, превращать засушливые пустоши в плодородные поля или посменно выполнять адскую работу на траулерах, бороздивших океаны в поисках рыбы, от добычи которой сейчас зависело выживание население Джефферсона. Проходя мимо толпы, Кафари подслушала отрывки разговоров.

«Они подняли ставки налогов и плату за учебу! А куда идут наши деньги?! Вонючим фермерам! Они там роются в своей земле, как свиньи, и думают, что на них свет клином сошелся, потому что у них разрушили несколько сараев и перебили их вонючий скот!.. Конечно, им легко сидеть у нас на шее!..»

Злоба, с которой были произнесены эти слова, поразила Кафари не меньше их смысла.

«Никто не сидит у вас на шее! — подумала девушка, чувствуя, как краснеет от гнева. — Неужели вы не знаете, как на самом деле обстоят дела?!»

Деньги, на которые фермеры восстанавливали свои дома и покупали новые сельскохозяйственные орудия, достались им не безвозмездно. Объединенное законодательное собрание приняло решение выделить фермерам срочные займы, которые тем предстояло вернуть. А имущество фермеров, не способных погасить задолженность в установленные сроки, подлежало конфискации. Кроме того, никто не мог гарантировать, что у городских жителей хватит денег, чтобы покупать овощи, молоко и мясо. А если правительство станет платить горожанам пособие, оно наверняка начнет регулировать цены, и многие фермеры разорятся.

Какой-то горожанин взобрался на скамейку и порол такую чушь, что у Кафари потемнело в глазах.

«Правительство из кожи вон лезет, чтобы восстановить их грязные фермы, а на нас ему наплевать! У нас тоже сгорели дома, магазины и заводы, а кто нам помогает их выстроить снова?!»

Услышав одобрительный ропот толпы, Кафари нахмурилась.

Неужели этот тип не слушает новости?! Они что, действительно ничего не знают?! Ведь президент Лендан уже обратился в Сенат и Законодательную палату с просьбой выделить на восстановление Мэдисона, по меньшей мере, в два раза больше денег, чем дали в долг фермерам. Каламетский каньон сильно пострадал, но даже Кафари не стала бы спорить с тем, что оказавшаяся под прицельным огнем явакских денгов западная часть Мэдисона понесла еще больший ущерб. Там были разрушены сотни жилых домов и предприятий. Большинство жителей этого района спаслось, забившись в подземные убежища, которых не было у фермеров в каньоне, но экономике планеты придется еще долго оправляться от удара, который нанесла ему потеря множества заводов и магазинов.

Городская беднота, ряды которой пополнили новые безработные, нуждалась в срочной помощи. Однако никому не приходилось ночевать в сточной канаве или голодать. По крайней мере пока. Поэтому закон о финансовой помощи сельским жителям был принят в первую очередь.

Завершение посевной вовремя было для Джефферсона вопросом жизни и смерти, а фермерам этого не сделать без денег на семена и трактора. Неужели никто здесь не понимает, что продукты питания не изготавливают на консервных фабриках?!

Кафари стала обходить толпу. Она чувствовала себя усталой, голодной и даже замерзшей. Солнце скрылось за горизонтом, и от реки, несшей талые воды с заснеженных горных вершин сквозь разогретые солнцем бетонные и каменные набережные Мэдисона, стал подниматься туман. Тепло, излучаемое камнем, соприкасалось с холодной водой, и туман становился все гуще и гуще. Это напоминало Кафари школьные уроки истории, где учителя рассказывали о древних земных городах Лондоне и Сан-Франциско, постоянно окутанных пеленой тумана, душившей огни светильников, загадочно именуемых «газовыми фонарями».

Кожи девушки касались серые хлопья тумана, холодные и влажные, как щупальца дохлой медузы. Кафари поежилась. Ей внезапно захотелось оказаться там, где тепло, светло и весело. Там, где она знала бы всех в лицо и где никто не назвал бы ее «вонючей свиноводкой» и не спросил бы, что она здесь делает. Кафари продрогла и хотела есть, а идти ей было еще очень далеко…

— Эй, ты! — раздался у нее за спиной чей-то голос. — Я тебя где-то видел!

Кафари оглянулась и напряглась в ожидании самого худшего.

На нее исподлобья смотрел здоровенный детина с растрепанной светлой бородой и кулаками, как мельничные жернова. Это был явно не студент. На вид ему было лет сорок, он был одет в комбинезон из грубой ткани, похожий на робу фабричных рабочих. Приятели-громилы мало чем от него отличались. У Кафари засосало под ложечкой, и она приготовилась к драке или бегству.

— Да это жома из новостей! — рявкнул какой-то верзила, обозвав Кафари обидной городской кличкой фермеров.

Кафари рассвирепела, хотя у нее от страха и подгибались колени.

— Эй, жома! — ухмыльнулся громила, поглаживая себе промежность. — Сделай мне то же, что сделала президенту!

Пару недель назад Кафари бы не сомневалась, что кто-нибудь из огромной массы людей обязательно за нее вступится, но сейчас на помощь толпы, слившейся перед глазами девушки в одну искаженную ненавистью рожу, рассчитывать не приходилось.

Кафари плюнула на гордость и бросилась бежать.

Этого от нее не ожидали. Толпа у нее за спиной взревела от ярости. Девушка чувствовала себя совсем разбитой, но у нее были длинные ноги, и она вырвалась вперед. Толпа бросилась за ней, раздавались вопли: «Куда! Стой, жома!»

Еще чего!

На границе университетской территории рычание двигателей машин стало сливаться с ревом толпы за спиной у Кафари. Она вылетела на проезжую часть и стала лавировать между автомобилей. Толпа хлынула за ней. Завизжали тормоза, послышалась ругань водителей. Девушка бежала куда глаза глядят. В каморке ей будет не забаррикадироваться, и вряд ли ей помогут посетители ярко освещенных ресторанов вокруг университета. Что могут сделать несколько официанток и поварят против рассвирепевшей толпы фабричных рабочих?! Силы стали покидать Кафари. У нее подгибались ноги.

Поблизости, естественно, не было ни одного полицейского или военного. Шатаясь, она все еще бежала вперед, судорожно пытаясь отстегнуть лямки теперь только мешавшего ей рюкзака. Она добралась до перекрестка с широким бульваром и уже готова была отшвырнуть рюкзак, когда у нее над головой на бреющем полете пронесся аэромобиль, приземлившись прямо перед ней. Раскрылся люк, из которого высунулся протягивавший девушке руку Саймон Хрустинов. Кафари, всхлипывая, пробормотала что-то нечленораздельное и схватилась за руку, которая тут же втянула ее, как пушинку, в кабину. Девушка рухнула на пассажирское сиденье. Саймон захлопнул люк и свечой поднялся в воздух так, что Кафари бросило прямо ему на колени. Толпа бушевала в том месте, откуда только что взлетел аэромобиль, посылая в воздух проклятия. Саймон включил коммуникационное устройство.

— Говорит майор Хрустинов. На углу Среднего бульвара и Двенадцатой улицы беспорядки. Немедленно отправьте туда вооруженное подразделение. Толпа уже громит магазины, — мрачно добавил он.

Кафари стала приходить в себя, и ее начало трясти. Саймон положил теплую ладонь ей на лоб:

— Может, полетим к врачу?

Девушка покачала головой, с трудом переводя дух.

Саймон помог Кафари устроиться на сиденье, осторожно разжал пальцы, впившиеся в рукав его рубашки, и убрал подальше болтавшийся под ногами рюкзак. Девушку лихорадило так сильно, что ей было не справиться самой с ремнями безопасности. Саймон аккуратно пристегнул их, выудил из ящичка пачку салфеток и протянул их Кафари. Девушка яростно вытирала слезы, но они все равно ручьями лились из глаз.

— Я не знаю, что бы они со мной сделали! — всхлипывая, пробормотала она.

— За что?

— Не знаю! Они обозвали меня жомой!

— Как-как? — нахмурившись, спросил Саймон.

Кафари стала объяснять, почему горожане не любят фермеров, запуталась, но в конечном итоге растолковала Саймону, что речь идет об оскорбительном эпитете, в который городские жители превратили одно африканское слово, означающее «крестьянин». Саймон побледнел.

— Вы сможете их узнать? — процедил он сквозь зубы.

Девушка содрогнулась. Опять увидеть эти рожи! Она была не трусливого десятка, но ей совершенно не хотелось в полицейский участок, чтобы писать там заявление, а потом таскаться по кишащим журналистами судам.

— Я даже не буду пытаться!

Саймон нахмурился, но ограничился тем, что сказал:

— Как хотите… А сейчас я отвезу вас туда, где вас никто не обидит.

Он нажал на рычаги управления, и аэромобиль неторопливо полетел над крышами Мэдисона на запад. Кафари уже почти пришла в себя и залюбовалась видом ночной столицы. Она в последний раз вытерла глаза и шумно высморкалась.

— А откуда вы летели? — спросила она.

— Я ждал вас напротив вашего дома, — едва заметно улыбнувшись, ответил Саймон.

Кафари широко распахнула глаза от удивления.

— Зачем?! — наконец выдавила из себя она.

Саймон взглянул на нее краем глаза и лукаво улыбнулся, превратившись из строгого и сурового военного в озорного и привлекательного мальчишку.

— Я собирался спросить у вас одну важную вещь.

— Что еще за вещь? — Кафари сгорала от любопытства и терялась в догадках.

— Не соблаговолите ли вы сегодня вечером поужинать со мной?

Девушка невольно улыбнулась.

— С огромным удовольствием! — воскликнула она, но потом вспомнила, на что она похожа — вся потная, с заплаканными глазами и красным носом. — Но я же совсем не одета…

— Думаю, шеф-повар закроет на это глаза.

— Шеф-повар?! Мы что, отправимся в шикарный ресторан?

— Не совсем…

Аэромобиль по-прежнему держал курс на запад, оставив за кормой последние пригороды Мэдисона.

— А где же ресторан? — спросила Кафари и завертела головой, разглядывая тающие вдали огни столицы.

Саймон вновь посерьезнел:

— Рядом с тем местом, где бушевала толпа. Думаю, вам не очень хочется туда возвращаться, так что предлагаю вам отведать стейк, приготовленный на гриле, который вчера поставили на патио моего нового дома.

— А вы умеете готовить? — не подумав, выпалила Кафари.

Саймон перестал хмуриться и весело рассмеялся:

— Не научись я готовить, мне пришлось бы всю жизнь питаться одними полуфабрикатами! Вы не представляете себе, какая гадость входит в паек офицеров Кибернетической бригады! Эту дрянь не стал бы есть даже мой линкор!

Кафари вдруг утратила дар речи. В глубоких глазах Саймона ей виделись теперь не только тени и призраки опаленного войной прошлого, но и сияние безоблачного летнего неба. Аэромобиль со всех сторон окутывал мрак, похожий на теплое бархатное покрывало. Кафари наконец ощутила себя в безопасности. Она позабыла страхи, опасения и неуверенность, преследовавшие ее с тех пор, как она вернулась с Вишну. Ей казалось, что она много лет ждала, когда окажется наедине именно с этим мужчиной и отправится к нему домой, чтобы он сам приготовил ей ужин.

«Какие у него красивые руки!» — как сквозь сон думала девушка. Саймон легко и уверенно управлял аэромобилем. Крупные, но изящные запястья его рук скрывали накрахмаленные манжеты. Сегодня Кафари в первый раз видела Саймона не в военной форме. На нем была надета рубашка и свободные темные брюки. Эта одежда была сшита из прекрасной ткани, явно изготовленной где-то очень далеко от Джефферсона. Судя по всему, его рубашка была из настоящего земного шелка и стоила на родной планете Кафари не меньше, чем вся ферма ее родителей до того, как ту разрушили яваки. «Подумать только, какие дорогие вещи надел Саймон, собираясь пригласить меня на ужин!» — с внезапным волнением отметила Кафари.

С другой стороны долины Адеры показались огни военной базы «Ниневия». Хотя ее дядя некоторое время и служил на этой базе, Кафари никогда там не бывала. У нее подступил комок к горлу, когда она вспомнила о погибшем в бою с половиной своих солдат дяде Джаспере, но она проглотила слезы и ойкнула, когда аэромобиль заложил крутой вираж и стал снижаться к базе.

В свете фонарей маячила чудовищная тень сухопутного линкора. Он тихо стоял в конце улицы рядом с совсем новым домом. Ничего примечательного на этой улице не было — просто бетонная дорожка, которая вела сквозь грязь от просторной посадочной площадки к дверям жилища, стоявшего рядом с высоким недостроенным зданием, которое, судя по всему, служило ангаром для огромной боевой машины.

Аэромобиль мягко приземлился на площадку и тихонько подкатился к гусеницам линкора, по сравнению с которым Кафари чувствовала себя маленькой, как муравей. С ее сиденья девушке было даже не разглядеть весь его корпус. Саймон выключил двигатель аэромобиля, открыл люки, выскочил наружу и поспешил помочь выйти Кафари с галантностью, неизвестной на Джефферсоне. Вновь ощутив прикосновение его руки, девушка залилась краской. У нее задрожали колени, а улыбка Саймона вызвала к жизни рой мыслей, которые она никогда не посмела бы высказать вслух.

Саймон предложил девушке руку галантным жестом, который она видела только в кино.

Кафари улыбнулась, неуверенно взяла его под руку и прошествовала мимо немых орудий линкора. Ей пришлось задрать голову, чтобы рассмотреть их стволы. Трудно было поверить в то, что она побывала у него внутри! Девушка более или менее отчетливо помнила, что с ней происходило только до того момента, когда опустилась на сиденье в командном отсеке. Как только началось действие препаратов, введенных медицинским автоматом, Кафари погрузилась в забытье и не помнила, как оказалась в мэдисонской больнице. Когда девушка пришла в себя на больничной койке, рядом с ней уже сидели родители и толпились родственники.

Саймон проследил за ее взглядом.

— Сынок, — сказал он, обращаясь к колоссальному механизму, — ты помнишь эту девушку?

— Конечно!.. Добрый вечер, Кафари! Рад снова вас видеть! Надеюсь, вы уже поправились.

Девушка поперхнулась, услышав металлический голос линкора.

— Добрый вечер, — пробормотала она, пораженная тем, что такая громадина способна разговаривать. — Благодарю вас. Мне действительно лучше.

— Вижу, пчелиные укусы прошли у вас вместе с прочими ссадинами, — добавил линкор. — Я изучил всю информацию в базах данных Джефферсона, касающуюся нравов и повадок асалийских пчел. Должен сказать, что сам бы не выбрал лучшего оружия в вашем положении. Хорошо, что рой пчел бросился на яваков, а не на вас и ваших спутников.

Несколько мгновений Кафари ошеломленно молчала.

— Видите ли, — наконец умудрилась пробормотать она, — эти пчелы чаще всего бросаются на тех, кто к ним ближе всего и при этом движется. Когда пчелы вырвались из улья, мы с Айшой тоже двигались, но были от пчел гораздо дальше яваков. А уж потом яваки запрыгали гораздо быстрее нас!

Девушка не сразу поняла, что за хриплый металлический звук раздался вслед за ее словами из динамиков линкора. «Блудный Сын» смеется! При этом он издавал звуки, похожие на грохот ржавой кастрюли с гайками, катящейся вниз по металлической лестнице. Выходит, у линкора есть чувство юмора! Саймон тоже расплылся в улыбке, увидев, что девушка поняла характер металлического звука.

— Ну хватит болтать, Сынок, — наконец сказал линкору его командир. — Я обещал угостить Кафари ужином.

С этими словами Саймон внезапно посерьезнел.

— Проверь последние сводки новостей из Мэдисона. Там был погром. Узнай, усмирили ли хулиганов и с кем из свидетелей этого безобразия я могу поговорить.

Услышав это, Кафари напряглась, но Саймон взглянул ей в глаза и покачал головой.

— Нет, я не стану упоминать ваше имя. Мне необходимо выяснить, кто является зачинщиками и каковы их намерения.

— Я и сама могу вам кое-что об этом рассказать, — со вздохом сказала Кафари. — Это была довольно большая толпа. Человек двести или триста. Сначала все слушали парня примерно моего возраста, который нес всякую ерунду о том, что правительство выделяет деньги на восстановление ферм, но не думает о заводах и магазинах… Какая чушь! Ведь сам президент Лендан обратился к парламенту с просьбой выделить деньги на восстановление Мэдисона, но толпа слушала этого типа, развесив уши… Там было много студентов, но еще больше безработных примерно тридцати — сорока лет. Вот они-то за мной и гнались.

— И всячески вас оскорбляли, — с угрюмым видом вставил Саймон. — Сынок, обрати внимание на то, о чем говорят в джефферсонской информационной сети. Я хочу знать, что творится на этой планете. Мы только что выиграли войну, и мне не хотелось бы потерпеть поражение в мирное время.

— Будет исполнено!

Линкор многозначительно замолчал, и Кафари поежилась.

— Пойдемте в дом, — сразу же предложил Саймон и повел девушку по дорожке к дверям. Он приложил ладонь к какой-то поверхности, замок распознал хозяина и открылся. Внутри Саймон зажег свет, и Кафари увидела его комнату, видимо, он вселился сюда совсем недавно и еще не успел как следует украсить свое жилище, но Кафари чувствовала себя уютно и в этих голых стенах. Она понимала, что под защитой орудий «Блудного Сына» ей больше ничего не угрожает. Саймон включил музыку. Зазвучала странная незнакомая мелодия, наверняка прибывшая из неведомых Кафари далеких миров. Чарующая музыка успокоила девушку еще больше.

— Не хотите ли чего-нибудь выпить, пока я готовлю? Я запасся местными напитками. У меня есть пиво, вино и что-то вроде чая. Я так и не понял, из листьев каких растений вы его завариваете, но он мне пришелся по душе. У него терпкий вкус, как у экзотических фруктов. Мне он нравится со льдом.

— Это, наверное, фельзех, — с улыбкой сказала Кафари. — Не откажусь!

Саймон достал из холодильника графин, наполнил два стакана и попытался усадить девушку на диван в гостиной.

— Ну вот еще! — воскликнула она, залпом осушив стакан. — Пока вы готовите мясо, я займусь овощами!.. А что у вас есть?

Порывшись в шкафах, Саймон нашел несколько пакетов свежезамороженных овощей и даже свежую кукурузу, доставленную самолетом из южного полушария Джефферсона. Геоконструкторы пока создали мало плодородных полей на юге планеты, и собранный там урожай был небольшим. Однако он давал возможность полакомиться свежими овощами в любое время года тем джефферсонцам, которые могли позволить себе эту роскошь.

— Как насчет кукурузы с каламетским рагу? — с улыбкой предложила Кафари.

— Не знаю, что это, но у меня уже текут слюнки! — улыбнулся ей в ответ Саймон. — А я пока зажгу гриль.

Он исчез, нырнув в заднюю дверь, а Кафари нашла пустое ведро и стала чистить кукурузные початки. Потом она разыскала сковородки и кастрюли, зажгла плиту и начала готовить. Жадно выпив еще стакан холодного чая, Кафари замесила тесто для печенья и поставила его в духовку. В одном из шкафов она обнаружила бутылку красного вина, прекрасно подходящего к мясу. Откупорив бутылку, девушка приступила к сервировке маленького стола, стоявшего в углу кухни. Жилище Саймона было небольшим и уютным. В нем для всего хватало места, а загадочная музыка нравилась Кафари все больше и больше.

Вернувшись в кухню, Саймон заинтригованно принюхался:

— Что это за аппетитный запах?

— Печенье.

— Какое печенье?

— Которое я готовлю.

— Так вы умеете печь?! Вот это да!

— Я ведь выросла на ферме и могу многое из того, что не умеют горожане.

— Мне известно, что вы ловко охотитесь на яваков и умело спасаете президентов! А теперь оказывается, что вы прекрасно готовите… А чему еще вы научились на своей ферме?

Кафари залилась краской:

— Да почти ничему. Ну, ловить рыбу и ходить на охоту… Еще я знаю все тропинки, которыми ходит дичь в Дамизийских горах. Я немного шью. Точнее, могу поставить заплату или сшить новую рубашку или штаны. Конечно, самые простые!.. А еще я занимаюсь психотронным программированием, — добавила она. — Конечно, такая сложная машина, как ваш линкор, мне не по зубам, но я умею работать с системами для управления авто— и аэромобильным движением в городах, роботами-манипуляторами на заводах, горнорудным оборудованием, сложной сельскохозяйственной техникой и так далее.

— Вы — кладезь талантов, — улыбнувшись, сказал Саймон, достал из холодильника два стейка и замочил их в маринаде. Пока он тыкал мясо вилкой, чтобы оно лучше пропиталась, Кафари наблюдала за его действиями, недоумевая, откуда у него маринад в простой стеклянной банке без этикетки. Явно не из магазина!

— А вы умеете защищать земные миры от нашествий инопланетян, управлять сухопутным линкором, спасать попавших в переделку девиц и готовить. И это все?

— Не совсем… Еще я люблю читать книги по истории, хотя и не все запоминаю. В молодости я хотел стать художником, но мне не хватило способностей. Мне наступил медведь на ухо, но я обожаю музыку… Ну и, наконец, — добавил он с озорной улыбкой, — я исполняю русские народные пляски.

— Ого! — с неподдельным восхищением воскликнула Кафари. — Вы пляшете вприсядку?

— И вприсядку в том числе, — усмехнулся Саймон. — Я делаю это по утрам вместо зарядки…

— А вы танцуете? — внезапно спросил он, поставив банку из-под соуса в раковину и выудив из ящика длинную деревянную лопатку.

— Немного, — призналась Кафари и вышла вслед за ним на террасу, где стоял гриль.

Ночь была прекрасна. Тьма окутала все вокруг черным одеялом, на котором — несмотря на прожектора военной базы — сверкали искорки звезд. Мясо зашипело на гриле.

— Отец научил меня африканским пляскам, а бабушка — греческим танцам, — сказала девушка. — Когда заканчивается страда, у нас в каньоне всегда ярмарки и танцы. Так отмечают конец сбора урожая фермеры на всем Джефферсоне. Это традиция, а мы любим традиции. Мы не только стараемся обрабатывать поля так же, как это делали наши деды, но и бережем их обычаи. До наших дней дошло много народных преданий, старинных танцев и ремесел. Мы стараемся сохранить языки, книги и музыку наших предков. Ведь мы, как и они когда-то, обрабатываем землю, которая кормит всю планету.

Саймон отложил палочку, о чем-то задумался и несколько мгновений молча смотрел куда-то во тьму. При этом у него был бесконечно одинокий вид.

— Это здорово, — наконец проговорил он, и Кафари различила в его голосе тоску. — А вот у меня никого нет. Я читаю книги по русской истории и слушаю русскую музыку, чтобы хоть так не утратить связь со своими предками, но мне не с кем об этом поговорить.

Кафари несколько мгновений колебалась, а потом решилась задать мучивший ее вопрос:

— А где ваши родные?

— Мои родители и сестра погибли во время войны с квернами. Других родственников у меня не было, и ничто не привязывало меня к одному месту. Наоборот, я постарался скорее покинуть свои родные края, где мы жили все вместе, и никогда туда больше не возвращаться. Мне было восемнадцать лет, и я поступил на курсы командиров сухопутных линкоров… Как это было давно! — пробормотал он, все еще вперив взгляд в темноту.

— И у вас никогда никого не было?

Услышав это, Саймон оцепенел, и Кафари беззвучно выругала себя последними словами за бестактный вопрос.

— Почему же… — тихо проговорил Саймон, — вроде бы кто-то был.

— На Этене? Этот человек тоже погиб?

Несколько мгновений Кафари думала, что Саймон ей не ответит, но в прохладе весенней ночи внезапно зазвучал его негромкий голос:

— Ее звали Ренни…

Слушая рассказ Саймона, Кафари догадалась, что он любил эту далекую теперь девушку, но не могла понять, как та могла в чем-то обвинять его. Братья Кафари тоже были погребены под обломками скал, рухнувшими со склона на их дом. Никто не сомневался в том, что скалы обрушились из-за попаданий снарядов «Блудного Сына», ведь там, где раньше был порог дома, из-под камней торчали обломки явакского денга. Но какая разница, чьи пушки погубили дом и его обитателей?! Кафари и в голову не приходило предъявлять претензии к своим защитникам за то, что их огонь случайно погубил несколько жителей каньона. Ведь не будь явакского нашествия, ее братья были бы живы и здоровы! Они погибли из-за яваков, а из чьего ствола вылетел погубивший их снаряд — не имело значения! Кафари попыталась растолковать это Саймону, который долго смотрел на нее.

— Вы удивительная девушка, Кафари! — наконец прошептал он.

— Ничего подобного! — замотала она головой. — У нас на Джефферсоне полно таких.

Саймон нежно погладил кончиками пальцев ей лоб, нос и щеки. От этого прикосновения у Кафари по коже побежали мурашки.

— У вас на Джефферсоне много очень разных людей, — с грустью пробормотал он и тут же с улыбкой добавил: — Надо перевернуть мясо, а то сгорит!

Кафари обрадовалась возможности прийти в себя после бури эмоций, нахлынувших на нее вслед за этим мимолетным прикосновением. Некоторое время царило молчание. Саймон переворачивал мясо, а девушка наблюдала за ним. Капельки жира шипели на огне. Им вторил шорох листьев на деревьях вокруг базы. Внезапно Кафари вспомнила, что с того момента, когда она торопливо проглотила обед в столовой общежития, прошло уже много времени. От запаха жареного мяса у нее потекли слюнки, но в этот момент на кухне раздался звонок таймера, и девушка бросилась вынимать подрумянившееся печенье из духовки. Кафари высыпала его с противня в большую миску, накрыла маленьким полотенцем и разыскала в холодильнике масло.

Конечно, у Саймона нет ни варенья, ни меда, но печенье наверняка и так ему понравится!

Саймон появился на кухне с мясом. Кафари выловила из кастрюли кукурузу, высыпала овощи в другую миску, и они с Саймоном сели к столу.

Саймон попробовал вино, одобрительно кивнул и только после этого наполнил стакан девушки:

— Ваше печенье выглядит очень аппетитно. А как оно пахнет!

— А как оно на вкус? — сказала Кафари, протягивая Саймону масло.

Тот разломил пышное печенье пополам, намазал его маслом, откусил кусочек и начал жевать. Внезапно его челюсти перестали двигаться.

— Вот это да! — закрыв глаза, простонал он.

— Никто еще не хвалил результаты моего труда так красноречиво! — с улыбкой сказала Кафари.

— Это не печенье, — наконец открыв глаза, сказал Саймон, — а настоящее произведение искусства.

— Благодарю вас, майор Хрустинов! — сказала девушка. — Кстати, а не перейти ли нам на «ты», а то у меня такое впечатление, словно я в школе на уроке хороших манер.

Саймон расплылся до ушей в улыбке:

— Ну на школьницу ты никак не похожа!

Наслаждаясь его улыбкой и светом глаз, Кафари действительно ощущала себя вполне половозрелой. Чтобы справиться с дрожью в коленях, она крепко сжала в руках нож с вилкой и сосредоточилась на мясе.

Отведав первый же кусочек, она прошептала:

— Вкуснятина!.. А что это за соус?

— Военная тайна, — улыбнулся Саймон. — Я обдумывал его рецепт в разгаре сражения, чтобы будущее не казалось совсем безрадостным.

— Да ты разбогатеешь, торгуя у нас этим соусом. Пусть твой линкор продает его в магазине!

Несколько минут оба молча воздавали должное ужину. Саймон выбрал в местном магазине прекрасное вино, а Кафари уже почти больше года не приходилось лакомиться домашней пищей. Чарующие звуки музыки только подстегивали ее аппетит. При этом все ее существо трепетало от близости Саймона, и девушка упивалась этим ощущением. Как здорово провести тихий вечер с таким потрясающим человеком, поговорить с ним, отведать приготовленных вместе кушаний!

Кафари обуревало желание как можно больше узнать о Саймоне. Ей хотелось, чтобы он все время ей улыбался, смотрел на нее своими бездонными глазами. Она стремилась понять, почему его глаза зачастую так печальны, что его радует и смешит. А сколько бы она отдала за одно прикосновение его рук!

Кафари еще никогда ни к кому не испытывала таких чувств, и это ее немного пугало. Раньше она даже не представляла, что такое возможно. Ей было страшно, она дрожала, и мысли ее разбегались в смятении. Неужели все это дремало в ней, ожидая того единственного мужчину, которому было суждено пробудить Кафари, или девушку так изменила война, затронувшая в ее душе струны, о существовании которых та и не подозревала.

Больше всего Кафари сейчас хотелось, чтобы Саймон снова к ней прикоснулся.

На десерт было мороженое, а потом они с Саймоном с удовольствием вместе мыли посуду. Когда все тарелки и кастрюли были чисты, крошки — сметены со стола и кухня вновь заблистала чистотой, Саймон налил еще вина, и они перешли в гостиную.

— Как было здорово! — воскликнула Кафари, усаживаясь на диван.

— Замечательно! — согласился Саймон, садясь рядом с ней.

Кафари показалось, что он говорит совсем не про ужин, а через несколько мгновений до нее дошло, что она и сама думала о другом. Она не знала, что теперь говорить, и страшно смутилась. Положение спас «Блудный Сын».

— Саймон, — сказал он, заглушив громовым голосом музыку, — беспорядки подавлены. Мэдисонская полиция арестовала сто пятьдесят три человека, которые нанесли ущерб магазинам и жилым домам в десяти кварталах. Предполагают, что зачинщиком был студент по имени Витторио Санторини. Впрочем, излагая свои взгляды перед толпой, он не преступил рамок закона. Сейчас он на свободе, потому что сам не участвовал в погроме. По твоей просьбе я изучил местную информационную сеть, где у Санторини есть своя страница. На ней он выступает за отмену экстренной финансовой помощи фермерам, за усиление мер по защите природы и за материальную поддержку городских жителей. В сети его активно поддерживают триста семнадцать человек, а у его информационного бюллетеня десять тысяч пятьдесят три подписчика. Девяносто восемь процентов из их числа подписались на него за последние три с небольшим недели. Саймон негромко присвистнул:

— Немало за такое короткое время! Этого типа нельзя упускать из вида… Сынок, следи за его дальнейшими действиями, но так, чтобы он ни о чем не догадался!

— Будет исполнено.

— У тебя есть его фотографии?

Вспыхнул домашний информационный экран. Кафари сразу узнала возникшее на нем лицо молодого мужчины лет двадцати. У него были темные волосы и молочно-белая кожа. Его почти небесно-голубые глаза казались бы ангельскими, не вспыхивай в них зловещие огоньки, от которых у Кафари по спине побежали мурашки.

Саймон пристально посмотрел на девушку:

— Это он?

Кафари кивнула:

— Очень странный субъект. Он нес откровенную чушь, но все слушали его, развесив уши.

— Некоторые фанатики умеют гипнотизировать толпу… Ну, хватит на сегодня! Спасибо, Сынок!

— Не за что, — ответил линкор, и экран погас.

Кафари снова задрожала. Секунду поколебавшись в нерешительности, Саймон обнял ее за плечи. Девушка прижалась к нему, наслаждаясь теплом его тела и ощущением полной безопасности, прогонявшим охватившую ее тревогу. Через мгновение она ощутила прикосновение теплых губ к своим волосам. Она подняла лицо и взглянула Саймону прямо в бездонные грустные глаза. Вскоре он уже целовал ее. Сначала нежно, а потом с воодушевлением пробуждающейся страсти. Его ласковые руки гладили ее тело, следуя всем его изгибам. Тепло пальцев Саймона на ее коже разбудило в душе Кафари вулкан. Она застонала и подставила его ласкам груди с напрягшимися сосками. Дрожащими пальцами Саймон стал расстегивать на Кафари рубашку.

Когда она в свою очередь расстегнула рубашку Саймона, то увидела на его груди старые шрамы. Он замер, а Кафари нежно гладила побледневшие следы рваных ран. Некоторое время Саймон молча пожирал Кафари восторженными глазами. Тишину нарушало лишь его прерывистое дыхание.

— Как же ты красива, — наконец прошептал он. — Даже плакать хочется.

Он закрыл глаза, явно стараясь взять себя в руки, и проговорил сквозь сжатые зубы:

— Не здесь. Не хочу, чтобы у нас это произошло, как на диване в общежитии. Для этого ты слишком прекрасна…

Кафари смотрела на Саймона горящими глазами, стараясь проглотить подступивший к горлу комок. Ей еще никогда не говорили таких слов.

— Давай… — начала было она, смутилась и с трудом перевела дух. — Давай найдем другое место.

Саймон пристально взглянул Кафари в глаза.

— Ты действительно этого хочешь? — спросил он дрожащим голосом.

Кафари молча кивнула, опасаясь, что голос выдаст обуревавшие ее чувства.

От улыбки Саймона померкло бы полуденное солнце. Через мгновение Кафари была в его объятиях. Он взял ее на руки, отнес в спальню и опустился на постель рядом с ней. Она наслаждалась, чувствуя его тело рядом с собой, а через несколько томительно длинных мгновений — уже в себе. У нее на глаза навернулись слезы. Она выгнула спину, прижимаясь к Саймону. Сначала она стонала негромко, потом — все сильнее и сильнее. Она хотела его, желала его и понимала, что это желание не покинет ее до самой смерти. Когда все кончилось, Саймон просто обнял девушку и крепко прильнул к ней, словно ища у нее защиты. Она обвила его руками, прижала его голову к груди и не отпускала, пока он не уснул.

Кафари поцеловала темные, слегка влажные от пота волосы Саймона. Что бы ни сулило завтрашнее утро, ее жизнь опять круто изменилась. Однако нынешняя перемена была такой прекрасной, что наслаждавшаяся чувством безмятежного счастья девушка долго не могла уснуть.

II

Саймон нервничал. Он так волновался, что у него даже вспотели ладони, и он вытер их о форменные брюки. Хотя Кафари и уверяла, что свадьба будет — по крайней мере, по масштабам Каламетского каньона — скромной и придут только самые близкие родственники, Саймону казалось, что на лужайку перед домом Валтасара и Марифы Сотерис высыпало население небольшого города, желающее присутствовать при их бракосочетании. Саймон и не подозревал, что породнится с таким количеством народа.

Ветерок шумел листьями деревьев и ерошил Саймону волосы. Солнечный свет стекал по розовым скалам, как золотистый мед, наполняя радостью зеленеющие поля, сады, полные обремененных плодами деревьев, и луга с носившимися наперегонки ягнятами. Саймон полной грудью вдохнул аромат цветов и прочие запахи ликующей природы, но вот появилась Кафари, и все вокруг нее померкло. При ее виде у него захватило дух, а по всему тело разлился жар. Белое платье Кафари ослепительно сверкало на фоне ее золотистой кожи. В косы невесты были вплетены крошечные полевые цветы. На ее груди покоилась нитка жемчуга, выращенного ее родителями. Впрочем, и оно блекло на фоне сияния глаз девушки, увидевшей своего жениха.

Кафари неторопливо шла к Саймону под руку со своим отцом. Саймон с трудом перевел дух. Ему до сих пор не верилось в то, что Кафари согласилась выйти за него замуж. А еще его поражало тепло, с которым его приняла в свое лоно новая семья. Он был совершенно чужим этим людям, не знал их обычаев, и все же они с самого начала отнеслись к нему с таким радушием, что после многих лет одиночества он наконец почувствовал себя дома.

Мать Кафари мокрыми от слез глазами следила за тем, как ее дочь движется между двух рядов стульев к своему жениху. Ива Сотерис-Камара была невысокой стройной женщиной. Лицом она напоминала Елену в последние годы Троянской войны. Ради ее прежней красоты вполне могли сойтись в смертельной схватке тысячи воинов, приплывшие на бесчисленных кораблях. Она только что потеряла двоих сыновей, а также немало двоюродных братьев и сестер, других родственников, соседей и близких друзей. Лицо Ивы несло боль этих утрат, но она высоко держала голову, а ее глаза, любовно наблюдающие за дочерью-невестой, светились радостью. Удручало ее лишь то, что этим зрелищем не могут насладиться те, кто недавно ушел из жизни.

Саймон уважал и немного побаивался Иву Камару.

Что же до Зака Камары…

Его лицо казалось высеченным дождем и ветром из скалы, видавшей и солнечные деньки, и непогоду. Оно нередко озарялось улыбкой, но и в ней сквозила сила вековых деревьев, чьи узловатые стволы уже лет пятьсот проникали корнями в родную почву. При первой встрече Зак Камара долго изучал Саймона из-под полуопущенных век, явно демонстрируя, что оторвет ему причинное место, если только он обидит Кафари. Мнение Зака Камары очень много значило для Саймона, и не только потому, что он дорожил своим мужским достоинством…

Однако теперь, передавая Саймону руку своей дочери, Зак Камара как-то уж очень подозрительно хлюпал носом. У Кафари дрожали пальцы, но ее лицо сияло ослепительной улыбкой, от которой у Саймона теплело внутри. Молодые повернулись к даме, которой предстояло сочетать их браком. Она была весьма сурового вида, но в ее темных глазах тоже светилась улыбка. Устроительница церемонии говорила негромко, однако ее звучный голос был слышен повсюду.

— Мы собрались здесь, чтобы отпраздновать рождение новой семьи, — начала она. — А главная задача любой семьи — продолжение человеческого рода, к которому принадлежим мы с вами и те, кого уже не стало. Те, кто защищал землю, на которой мы стоим, и те, кто защищал населенные нашими соплеменниками миры, столь далекие, что по ночам до нас даже не долетает свет их звезд…

У Саймона подступил комок к горлу. Он не ожидал услышать такое.

Кафари крепко сжала ему руку, и Саймон чуть не лишился чувств от счастья. Дама на мгновение замолчала, пристально взглянула на Саймона и продолжала:

— Человечество огромно. В населенном им пространстве существуют разные обычаи, верования и убеждения, но есть нечто, объединяющее нас всех. Никто из нас не сомневается в том, что бракосочетание — это торжественная церемония, к которой надо отнестись со всей подобающей серьезностью и которую надо весело отпраздновать. Сегодня мы собрались, чтобы отпраздновать создание новой семьи Саймоном Хрустиновым и Кафари Камарой.

— Сынок, кольца у тебя? — негромко спросила она у Саймона.

Тот порылся в нагрудном кармане кителя и вытащил кольца. Одно он отдал Кафари, а другое сжал дрожащими пальцами.

— Ну вот и отлично! Повторяйте за мной…

Срывающимся от волнения голосом Саймон стал повторять слова церемонии, обращаясь к Кафари, ставшей для него центром вселенной.

— Я, Саймон Хрустинов, торжественно обещаю и клянусь любить, защищать и уважать тебя и наших детей в бедности или богатстве, в добром здравии или в болезни. Для меня не будет существовать другой женщины, пока смерть не разлучит нас.

Со слезами на глазах Кафари повторила эту клятву. Саймон надел ей на палец кольцо и еле слышно проговорил:

— Пусть это кольцо станет знаком того, что отныне ты моя жена, Кафари Хрустинова.

— Пусть это кольцо, — эхом отозвалась Кафари, — станет знаком того, что отныне ты мой муж, Саймон Хрустинов.

Саймон самозабвенно пожирал Кафари глазами и очнулся только тогда, когда дама усмехнулась и сказала:

— Сынок, теперь ты имеешь полное право целовать эту женщину, где и когда захочешь.

Саймон залился краской, обнял Кафари, нежно поцеловал ее и чуть не подпрыгнул на месте от внезапного шума. Родственники Кафари били в ладоши, что-то вопили и подбрасывали в воздух шапки. Кругом стояла пальба, но, к счастью, это были всего лишь фейерверки.

Кафари отстранилась на расстояние вытянутых рук, улыбнулась и подмигнула Саймону:

— Попался! Теперь ты от меня так просто не отделаешься!

— Это ты попалась!

Кафари снова поцеловала Саймона. Потом они повернулись и обнаружили, что родители девушки уже держат поперек прохода между рядами стульев украшенную ленточками и цветами швабру. Взявшись за руки, молодые побежали по проходу. Когда они добежали до самой швабры, родители невесты опустили ее почти до самой земли. Перепрыгнув швабру, Саймон с Кафари пошли по проходу дальше, а гости осыпали их полевыми цветами и пригоршнями пшеницы. В конце прохода молодые уже смеялись, как дети. К ним двинулась вереница гостей, обнимавших их с сердечными поздравлениями. Саймон потерял счет рукопожатиям и не сомневался в том, что и за неделю не запомнит имен и лиц всех своих новых родственников.

Под конец у Саймона онемела рука, но он по-прежнему улыбался. Вместе с Кафари они прошли за ее родителями во двор фермы, где уже был накрыт ломившийся от угощений стол. Из набитых льдом бочек торчали горлышки бутылок с самыми разнообразными напитками от местных вин и пива до газированного фруктового лимонада. Некоторые кушанья Саймон пробовал в первый раз в жизни, но ему все казалось невероятно вкусным. Площадка, на которой легко поместился бы и «Блудный Сын», была отгорожена яркими лентами. Летний ветерок доносил до сидящих за столом звуки приятной музыки. Кафари вывела Саймона в центр импровизированной танцплощадки, и они закружились в танце. Сначала они были одни, потом к ним присоединились другие пары, и скоро среди лент кружилось множество народа. Первый танец Саймон с Кафари исполнили вместе. Потом партнером Кафари стал ее отец, а Саймон пригласил мать невесты. А гости закружились в изощренных хороводах с такими хитроумными па, что Саймон совсем запутался и смеялся вместе со всеми над тем, что не знает движений, известных здесь даже трехлетним карапузам. Наконец новобрачные выбрались с танцплощадки, чтобы на скорую руку отведать угощений, вкуснее которых Саймон ничего не едал во всех известных ему частях Галактики. Они подкладывали друг другу лучшие кусочки, а родственники снимали их первую супружескую трапезу на фотоаппараты и видеокамеры.

Потом молодые супруги снова танцевали, резали традиционный свадебный торт, пили шампанское из бокала с двумя ножками и выполняли прочие ритуалы. Саймон предпочел бы провести следующую неделю, спокойно изучая гору свадебных подарков, под весом которых стонали шесть огромных столов, но в Каламетском каньоне, чтобы не обидеть гостей, жених с невестой должны были рассмотреть все дары в их присутствии.

Поэтому Саймон с Кафари уселись на стулья и стали разворачивать подарки, а Ива Камара записывала, кто что подарил, чтобы потом всех как следует поблагодарить. Саймон никогда не слышал о том, что по количеству ленточек, порванных при развертывании свадебных подарков, можно судить о том, сколько детей будет у молодых. Разумеется, никто ему об этом не сказал, и скоро рядом с его стулом высилась гора порванных ленточек.

«Не может быть!» — простонал он, когда какая-то из бесчисленных теток Кафари сообщила ему эту приятную новость, а гости залились радостным смехом.

Кафари смотрела на него и улыбалась. Рядом с ней не было ни одной порванной ленточки. Она подмигнула ему, словно желая сказать: «Я знала, что ты нарвешь достаточно ленточек и без меня!» — и продолжала разворачивать свертки. Когда подарки наконец закончились, уже близился вечер, и пора было за стол.

Холодные закуски исчезли. Их место заняли горшки и противни, от которых пахло так, что текли слюнки.

Внезапно молодых разлучили, и удивленный Саймон оказался у столов, за которыми собрались только мужчины. Женщины заняли места у других столов. Детей тоже усадили отдельно таким образом, чтобы подростки могли следить за малышами и в зародыше пресекать потасовки между ними.

Саймона усадили между Заком Камаром и Валтасаром Сотерисом. Валтасар произнес что-то вроде краткой молитвы на загадочном — вероятно, греческом — языке, и все приступили к трапезе.

Через некоторое время Валтасар перестал жевать и заговорил:

— Вы будете жить на базе «Ниневия»?

Саймон проглотил кусок мяса, кивнул и ответил:

— Там полно места. Кроме того, мою квартиру можно расширить.

— У тебя есть на это деньги?

Саймон пристально посмотрел в глаза видавшего виды старика, пытаясь понять, к чему тот на самом деле клонит.

— Найду. Во-первых, мне платит штаб Кибернетической бригады, а не правительство Джефферсона. Конечно, по условиям договора оно должно обеспечить меня подходящим жильем, но если у него сейчас нет денег на улучшение моих жилищных условий, я вполне могу построить пару детских комнат за свой счет.

Валтасар с Заком Камаром многозначительно переглянулись, и Саймон понял, что попал в самую точку.

— Да, денег у нашего правительства сейчас и правда в обрез, — наконец сказал Зак. — Если оно не наскребет средств хотя бы на то, чтобы запустить метеорологические спутники до начала жатвы, мы потеряем из-за непогоды большую часть урожая. Приближается время летних гроз. Ума не приложу, что нам делать, если некому будет предупреждать нас о них вовремя.

Саймон некоторое время колебался, прикидывая, имеет ли он право разглашать информацию, но потом решил, что новые родственники должны знать хотя бы часть правды.

— Если мы не запустим в первую очередь новые разведывательные буи и оборонительные ракетные платформы, уничтоженные яваками, в следующий раз эти твари свалятся нам как снег на голову, и тогда — неизвестно, справимся ли мы с ними. А о мельконах, которые тоже могут пожаловать к нам с того края бездны, я не хочу даже и думать!

Зак с Валтасаром снова переглянулись с таким видом, словно с самого начала ждали подтверждения своих наихудших опасений. Потом они искоса посмотрели на женщин и детей, сидевших за соседними столами. Саймон тоже посмотрел на Кафари, весело щебетавшую с матерью, тетками и двоюродными сестрами, и у него защемило сердце. Подобный страх посещал его и раньше, но впервые был среди людей, разделявших его чувства. Саймону еще не приходилось бояться вместе с другими за одних и тех же людей. Это было мучительно и одновременно радостно. Он больше не чувствовал себя одиноким, хотя теперь у него появились новые заботы и новые тревоги.

Томительное молчание нарушил Зак Камара, потерявший недавно двух сыновей.

— У нас есть дела поважнее спутников и непогоды. Давайте смотреть правде в глаза. Налоги взлетели до небес, но и с их помощью правительству не набрать денег для восстановления экономики. На Джефферсоне сейчас миллион безработных. Каждый день банкротами становятся все новые и новые предприятия. А что делать, если им не из чего изготавливать свою продукцию или не продать то, что скопилось на складах!

Валтасар Сотерис веско добавил:

— Сдается мне, на пособие по безработице горожанам будет не купить у нас хлеб, мясо и овощи по тем ценам, которые придется за них запросить. — С этими словами он кивнул на свои поля, зеленевшие за обеденными столами и танцплощадкой. — А дешевле мы свой урожай продавать не сможем. Ведь нужно покупать семена для следующего посева и осваивать новые угодья… Правительство уже истощило почти четверть запасов продовольствия, которые откладывались на случай какой беды на протяжении нескольких лет. Такими темпами этим запасам скоро придет конец… Вся надежда — новые земли, особенно — в южном полушарии, где даже зимой можно выращивать овощи к фрукты.

— Нам не хватает работников, — негромко добавил Зак. — Правительству надо бы немедленно прислать сюда безработных рабочих, а то…

Он не закончил свою мысль, да в этом и не было необходимости. За этим длинным столом все прекрасно понимали, что случится, если из-за недостатка рабочих рук урожай будет собран не полностью, а поля не будут снова засеяны в срок… Комбайны — замечательные машины, но большинство из них яваки разнесли на куски…

Саймон разглядывал ломившиеся от яств столы и думал о том, сколько из собравшихся сейчас за ними людей будет голодать грядущей зимой. Внезапно он обрадовался тому, что родители его жены — фермеры. Если только правительству не придется пойти на крайние меры и конфисковать у населения запасы продуктов для раздачи голодающим, его жене и детям не придется получать еду по карточкам, как городским безработным.

В детстве Саймон слышал много историй о том, что происходило на его Прародине-Земле, в том числе в России, выходцами откуда были его предки, видел много войн и понимал, что ожидает общество, где не достает тех, кто сеет и жнет. Несмотря на то, что эти события происходили много веков назад на расстоянии бесконечных световых лет от Джефферсона, у Саймона замирало сердце и проходил мороз по спине, когда он вспоминал дошедшие до него сквозь поколения предков рассказы о том, как мясо детям выдавалось по рецептам врачей, а взрослые облизывали со старых обоев крахмальный клей, чтобы не умереть с голода.

— Голодающие, — сказал один из сидевших за столом молодых людей, — всегда могут завербоваться в Вооруженные силы Конкордата, чтобы приносить пользу не только нам, но и всему человечеству.

— Между прочим, — пробормотал Зак, — уже сейчас многие недовольны тем, что мы отправляем наших детей воевать на другие планеты.

Саймон прекрасно знал, о чем идет речь. Согласно союзному договору, миры, входящие в состав Конкордата, имели право рассчитывать на защиту. Однако в военное время эти миры должны были помогать Конкордату солдатами и боеприпасами. Теперь из-за войны с яваками и ожесточенных боев на всем протяжении бесконечной границы земного пространства с мельконским в кровавую бойню оказались вовлечены уже почти сорок земных колоний. По сравнению с бушевавшими там сражениями явакское вторжение на Джефферсон казалось просто военно-спортивной игрой.

Теперь Конкордат требовал выполнения договорных обязательств от Джефферсона и окрестных миров, включая Мали и Вишну. Саймон полагал, что Мали отделается поставками стратегического сырья. Однако на Вишну и Джефферсоне было мало полезных ископаемых, так что помогать Конкордату они могли только солдатами и техническими специалистами. С Вишну вполне могли экспортировать продовольствие, но на Джефферсоне сейчас не было лишних продуктов питания или ненужного зерна. В информационной сети Джефферсона и на улицах его городов постоянно раздавались недовольные голоса, и парламент этой планеты, состоявший из Сената и Законодательной палаты, еще не проголосовал за то, чтобы выполнить условия договора с Конкордатом. Если же договорные условия не будут выполнены!

При мысли об этом Саймон помрачнел. Его наверняка отзовут с Джефферсона, и Кафари придется разрываться между ним и своими родителями. Вряд ли ей понравится сидеть при штабе Окружного командования, коротать время за разговорами с женами других офицеров и все время думать только о том, уцелел ли в очередном сражении ее муж! Конечно, на Джефферсоне ее окружали бы близкие люди, но она в любом случае не смогла бы часто видеть своего мужа, перелетающего с одной охваченной пламенем войны планеты на другую с такой скоростью, что за ним было бы просто не угнаться.

Тревожные размышления Саймона нарушил голос одного из молодых людей — девятнадцатилетнего красавца, с которого можно было лепить Аполлона.

— Если Сенат и Законодательная палата отправят нас воевать на другие планеты, я вылечу первым. Чтобы проклятые яваки больше не смели сунуть свой поганый нос на Джефферсон, надо дать им пинка под зад в других мирах! Пусть катятся к себе с поджатым хвостом!

— Скажите, пожалуйста, — вежливо обратился он к Саймону, — а у яваков есть хвосты? Меня завалило у нас в подвале, и я так и не видел ни одной этой гадины!

— У яваков нет хвостов, — стараясь не улыбаться, ответил Саймон, — но они есть у мельконов.

— Отлично, значит, мы их пообрываем! — радостно воскликнул юноша.

Несколько его сверстников энергично закивали. Они явно были готовы хоть завтра отправиться на фронт. Сидевший рядом с Саймоном Зак Камара тоже кивал, но у него были грустные глаза. Они же еще совсем дети! И действительно, эти юноши были не старше Саймона, когда он покинул руины родной планеты и отправился на крейсере Конкордата в Военную Школу при Окружном командовании.

Война внезапно появилась на пороге у этих молодых ребят, как и у юного Саймона. Они рвались в бой не потому, что считали войну похожей на торжественный парад, и не потому, что желали там отличиться. Они знали, что в битвах, где применяют современное оружие, уцелевших почти не бывает. Почему-то именно из-за этого было особенно больно посылать их на смерть. Взглянув на Валтасара Сотериса, Саймон понял, что старик читает его мысли, и ему было отрадно увидеть уважение в глазах деда Кафари.

Валтасар снова заговорил, и Саймон понял, что именно его интересует.

— А Кафари собирается получать диплом? — спросил старик.

— Обязательно!.. Я оплачу ее учебу, — добавил Саймон, поняв, к чему клонит Валтасар. — Пусть деньги, которые ей платит Фонд образовательных программ, получат те, кто действительно в них нуждается. Кафари уже имеет право работать в качестве техника с психотронными системами, но мы с ней все обсудили, и она решила получить диплом инженера. Ее преподаватели на Вишну разрешили ей закончить учебу заочно.

— Практическая часть ее учебы заключается в работе с какой-либо действующей психотронной системой седьмого класса сложности или выше, а «Блудный Сын» сам вызвался стать «подопытным кроликом» Кафари. Он ее очень уважает, — улыбнувшись, добавил Саймон.

— Вот это да!

Молодые люди за столом уставились на молодую жену Саймона вытаращенными глазами, полными здоровой зависти. От них не отставало и большинство взрослых мужчин, а в глазах Зака Камары сияла гордость. Заслужить уважение сухопутного линкора двадцатой модели не так-то просто! Отец Кафари получил еще одно доказательство того, какая у него замечательная дочь.

Молодежь тут же принялась расспрашивать Саймона о линкоре, которым он командовал, о сухопутных линкорах вообще, о том, на что похожи внутри военно-космические крейсера, и о том, что нужно, чтобы поступить в Военную Школу при штабе Кибернетической бригады. Молодых людей кто-то явно предупредил о том, чтобы они ни в коем случае не упоминали Этену, и Саймон был очень им благодарен за то, что они не мучили его воспоминаниями о трагических событиях на этой планете. Он понял, что его новые родные не собираются лезть к нему в душу. Ему сразу полегчало, и он стал оживленно рассказывать разные эпизоды из своей богатой приключениями жизни.

Потом мужчины заговорили о продолжавшихся восстановительных работах. Разговор перешел на сараи и амбары, импровизированную сельхозтехнику, которой приходилось пользоваться до прибытия новых машин, на уцелевший скот и на то, как его лучше скрещивать, чтобы улучшить породу.

Саймон воздавал должное десерту, прислушиваясь к звучавшим вокруг него разговорам, чтобы лучше понять заботы окружавших его людей и проблемы, которые им предстояло решить, чтобы их хозяйства снова приносили им прибыль. Смех из-за женского стола и визг наевшихся детишек, предававшихся бурным играм на поляне, делали вечер особенно приятным, а Саймон не забывал и о близящейся брачной ночи. По правде говоря, ему очень хотелось сейчас куда-нибудь улететь с Кафари и побыть с ней наедине.

Когда они наконец оказались в аэромобиле, было уже поздно. Саймон усмехнулся, увидев, что летательный аппарат разрисовали нестойкой краской, а к фюзеляжу привязали длинные ленты в тех местах, где они не мешали пилоту. Устраиваясь на сиденье, Кафари тоже смеялась. Саймон подготовил аэромобиль к полету и поднялся в воздух. Оставшиеся внизу задрали головы вверх и махали руками до тех пор, пока не превратились в маленькие точки, с трудом различимые на фоне огней вокруг фермы.

Аэромобиль поднялся выше стен каньона. Над Джефферсоном сияли оба его спутника. Маленькая луна под названием Квинси висела в форме тоненького месяца над горизонтом. Более крупная луна Абигайль была полной и заливала вершины гор перламутровым светом.

— Какая красота! — прошептала Кафари.

— Фантастика! — согласился Саймон, пожиравший глазами отнюдь не пейзаж.

— Потерпи! — с целомудренным видом сказала Кафари. — А куда мы вообще летим?

Саймон неопределенно пожал плечами. Кафари так до сих пор и не удалось выпытать у него, где он решил провести медовый месяц, а он постарался все разузнать о красивейших местах Джефферсона. В основном жители этой планеты отдыхали в лесных домиках, построенных в самых живописных уголках. В южном полушарии Джефферсона был курортный город, предлагавший развлечения своим гостям круглые сутки, но Саймон с трудом мог представить себе Кафари на дискотеке или в казино. Кроме того, сейчас, когда из бездны в любой момент снова могли возникнуть яваки или мельконы, Саймону хотелось быть поближе к «Блудному Сыну».

Поэтому он помчался полным ходом на север. На лице Кафари заиграли блики лунного света. Девушка положила руку ему на колено. У него захватило дух от этого прикосновения, сулившего ему неописуемые наслаждения и тихую радость совместной жизни с любимой женщиной. Он улыбнулся и сжал руку жены. Так, рука в руке, они неслись на север.

— Наверное, уже близко? — прикрыв глаза, прошептала Кафари.

— Да.

— У северных склонов Дамизийских гор прекрасно ловится рыба.

— Я уже поймал самую вкусную рыбку.

— А все-таки, куда мы летим?

— Не скажу.

— Мерзавец!

— Что еще услышишь от женщины!

— А вот за это ответишь!

— Хочешь меня наказать — не тяни!

— Давай рули! — воскликнула Кафари, шлепнув Саймона по колену.

— Слушаю и повинуюсь! — вздохнул он. Кафари протянула руку и стала перебирать мелодии, записанные в памяти бортового компьютера.

— Вот эта музыка мне нравится! — воскликнула она, наконец сделав свой выбор.

— О боже! — простонал Саймон, когда при первых же звуках у него забурлила кровь в жилах. Он любил древнюю классическую музыку с Прародины-Земли и испытывал особую склонность к Равелю, но раньше ему и в голову не приходило, сколько страсти кипит в звуках «Болеро».

— Сжалься надо мной, — пробормотал он.

— За что же это? — ухмыльнулась Кафари, и Саймону ужасно захотелось посадить аэромобиль на первую попавшуюся ровную площадку и продемонстрировать Кафари, на что способна подвигнуть его эта музыка. Потом он вспомнил, что ему когда-то советовал отец, говоривший: «Не торопись, сынок, и вы оба не пожалеете о том, что ждали!» Саймону уже не раз приходилось убеждаться в том, что это — добрый совет.

«Тебе понравилась бы Кафари, папа! — пробормотал Саймон, глядя на далекие звезды. — И тебе, мама! Вы гордились бы ею!»

Он давно не обращался так к покойным родителям, но сейчас, паря вместе с Кафари под звездным небом, он вновь разговаривал с ними.

Через полчаса Саймон положил аэромобиль на новый курс. В этом месте Дамизийские горы уходили прямо на запад. Бортовой компьютер аэромобиля уловил маяк посадочной площадки и подал сигнал о своем приближении. Кафари подалась вперед. Ее глаза блестели ярче звезд у них над головами.

— Здорово! — еле слышно прошептала она. В ее голосе сквозили удивление и восторг.

— Значит, ты уже здесь бывала? — разочарованно спросил Саймон.

— Конечно нет! Это же очень дорого. Здесь отдыхают только богатые туристы и промышленные магнаты с Мали. Среди джефферсонцев только сенаторы и директора самых больших фирм могут позволить себе купить здесь дома…

— Выходит, для тебя это самое подходящее место, — улыбнувшись, сказал Саймон.

Кафари сделала удивленные глаза, а потом рассмеялась:

— Так ты меня совсем избалуешь!

— А почему бы и нет! — Саймон крепко сжал руку Кафари и повел аэромобиль на посадку. Он приземлился, проехал по взлетно-посадочной полосе к стоянке и занял место, выделенное им диспетчером. Через мгновение они с Кафари выскочили на бетон и стали вытаскивать багаж, за которым уже ехал робот-носильщик. Тут же прибыл и автомобиль с водителем.

— Добрый вечер! — Молодой человек выскочил из машины, отдал команду автоматическому носильщику и распахнул дверцу автомобиля перед вновь прибывшими гостями. — Добро пожаловать в Приморский Рай! Для нас большая честь принимать у себя таких знаменитых людей.

Пристально взглянув в глаза молодому человеку, Саймон понял, что его слова продиктованы не просто профессиональной любезностью. Во взгляде водителя сквозило чувство искренней благодарности к офицеру, которому его родная планета была обязана многим. Выутюженная белая униформа молодого человека с золотыми нашивками и алыми лампасами серебрилась в свете двух лун Джефферсона, но его глаза сверкали еще ярче.

— Спасибо за гостеприимство! Уверен, что нам с женой у вас очень понравится.

— С женой?.. Поздравляю! — Молодой человек заулыбался, а в его тоне сквозило неподдельное удивление.

Кафари тоже улыбнулась и села в автомобиль. Саймон последовал за ней. Машина развернулась и через мгновение уже скользила по тенистой аллее, испещренной пятнами лунного света. Справа высились величественные заснеженные Дамизийские горы.

— Прямо над коттеджами у нас высокогорные озера. В них полно рыбы, а еще там можно купаться, плавать под парусом, кататься на лыжах на склонах или просто гулять по берегу. Зимой к нам съезжаются лыжники со всего Джефферсона, а летом можно покататься на водных лыжах. Кроме того, у подножия скал — пляж с волноломом. За ним всегда спокойная вода. Там можно купаться, плавать с маской, ходить на яхте или просто валяться на солнышке. Для тех, кто любит компанию, мы организуем всяческие развлечения, остальные же легко найдут у нас множество уединенных уголков.

До коттеджа, возле которого остановился автомобиль, долетал шум прибоя.

— Недалеко отсюда пляж с удобными кабинками, — сказал водитель, открывая дверцу. — Поблизости курсируют электромобили, на которых вы можете до него доехать… А вот и робот с вашим багажом.

Молодой человек открыл дверь коттеджа, отдал Саймону ключ, провел гостей внутрь и показал предоставленные им удобства: терминалы, подключенные к информационной сети Джефферсона, маленькую кухню, смежную со столовой, спальню, гостиную, ванну с джакузи и прочие удобства, превращавшие этот домик с видом на океан в райский уголок. Водитель выгрузил багаж, Саймон — как полагается — дал ему на чай, и они с Кафари наконец остались одни.

— Ого! — воскликнула девушка. — Оказывается, быть женой майора Хрустинова совсем неплохо!

— Еще бы!

— А нашим детишкам, — проговорила Кафари внезапно севшим голосом, — будет очень хорошо с таким папой.

Она прижалась к Саймону, и он с этого момента больше не видел ничего вокруг.

ГЛАВА 9

I

Оказавшись в кабинете президента Лендана, Саймон сразу почуял неладное. Дело было даже не в выражении смертельной усталости на лице высокого и худощавого Абрахама Лендана, согнувшегося под тяжестью бремени слишком тяжелого для одного человека. И не в запахе лекарств, и не в напряженной атмосфере, царившей в помещении.

— Проходите, майор, — сказал нетвердым голосом президент Лендан. — Благодарю вас за то, что не поленились прибыть так рано на встречу со мной.

Секретарь прикрыл дверь кабинета, и Саймон пересек мягкий ковер по направлению к президентскому столу, чувствуя, как с каждым шагом его все глубже и глубже охватывает уныние.

— Не стоит благодарностей, — с вымученной улыбкой сказал он. — В конце концов, я прилетел на Джефферсон, чтобы выполнять ваши приказы.

Абрахам Лендан не ответил на улыбку Саймона, и тот совсем пал духом. Он даже не сел в кресло, а замер в почтительной позе перед столом. Он боялся за президента и будущее этой цветущей планеты, ставшей его родным домом.

— Минут через десять, — взглянув на часы, сказал президент, — здесь появятся мои советники. Пока их нет, надо мне с вами кое-что обсудить… Прошу вас, садитесь!

Саймон повиновался.

В печальных глазах Лендана мелькнула мимолетная улыбка.

— Мне всегда нравились офицеры, умеющие соблюдать субординацию, — шутливым тоном заметил он, но внезапно вновь сник, и Саймона больно задело мгновенное видение волевого и энергичного человека, каким когда-то он знал Лендана. — Не знаю, хорошо ли вы знакомы с нашей конституцией, майор, но позволю себе напомнить, что через полгода истекает срок моих президентских полномочий. У нас на Джефферсоне двухпартийная система. Она позволяет избежать создания ненадежных коалиций, которые рассыпаются, как только одна из политических партий начинает тянуть одеяло на себя. В этом достоинство политической системы Джефферсона. Кроме того, один человек может находиться в президентском кресле на протяжении лишь двух пятилетних сроков… Однако и за десять лет можно наломать дров!

Саймон осторожно кивнул. На самом деле, планируя оборону Джефферсона и просматривая донесения следившего за общественной жизнью на этой планете «Блудного Сына», он неплохо изучил конституцию этой планеты. Теперь Саймона больше всего беспокоило состояние президента. Казалось, Лендану не выдержать на его посту не то что шести месяцев, а и шести недель!

— Я внимательно ознакомился с вашей конституцией, господин президент!

— Ну вот и отлично! Значит, вы представляете, как много зависит от результатов голосования, которое состоится сегодня в Объединенном законодательном собрании.

— Так точно! — Саймон понимал это как нельзя лучше, ведь именно ему предстояло передать жесткий ультиматум Конкордата законодателям Джефферсона.

— Угрозы всех раздражают, майор. Особенно такие, с какими вам, кажется, предстоит выступить. Впрочем, такова ваша работа. Ведь вы отвечаете за безопасность не только Джефферсона. Даже у меня нет кодов, чтобы расшифровать материалы, прибывшие к вам по ускоренной космической связи, но я догадываюсь, какой вы получили приказ.

Саймон напрягся:

— Господин президент! Надеюсь, вы поймете точку зрения командования Кибернетической бригады! Оно настаивает на безотлагательных решениях…

Отказ Джефферсона своевременно выполнить свои договорные обязательства пробил брешь в структуре обороны Конкордата, которую нужно было немедленно заполнить. Саймон догадывался, что предстоящий день будет не самым приятным в его жизни. Судя по выражению лица Абрахама Лендана, тот полностью разделял его чувства. Через мгновение президент сказал именно то, чего ожидал от него Саймон.

— Я знаю, какое решение нам предстоит принять, — негромко проговорил Лендан. — И почему это необходимо.

— И хотя я не владею кодами Кибернетической бригады, — с едва заметной иронической усмешкой добавил он, — мои разведчики изучают события, разворачивающиеся по ту сторону бездны.

— Кроме того, — посерьезнев, продолжал он, — я понимаю, что в своих коммюнике ваше командование не говорит всей правды, и положение еще хуже, чем кажется. По правде говоря, я ждал, что Конкордат пригрозит нам разрывом договора гораздо раньше… Впрочем, сейчас меня больше волнуют последствия этой угрозы для политической жизни Джефферсона. Ведь до президентских выборов всего полгода, а на Джефферсоне ширится движение за разрыв отношений с Конкордатом. Не сомневаюсь, что вы об этом знаете.

— Разумеется, — еле заметно улыбнувшись, ответил Саймон.

— Не стану скрывать, — внезапно заявил Лендан, — мои врачи советуют мне немедленно выйти в отставку и подумать наконец о здоровье.

— Проклятые яваки все-таки меня подкосили, — добавил он, вновь выдавив из себя жалкую усмешку.

Саймон в ужасе смотрел на президента. После откровенных слов Лендана у Саймона все похолодело внутри. Он выругал себя за то, что сам ни о чем не догадался. Несмотря на долгий и безмятежный отдых, даже Кафари еще не до конца оправилась от последствий облучения. А у Абрахама Лендана, кажется, не было ни минуты покоя за те шесть месяцев, что прошли с момента нападения инопланетян. Саймон знал, что такое усталость от непрерывных сражений. Абрахам Лендан явно истощил свои силы в борьбе за восстановление Джефферсона, погружавшегося в бездну экономического кризиса.

«Еще немного — и президент сломается! Какой же из тебя защитник Джефферсона, майор Хрустинов, если ты не сможешь предотвратить отставку Лендана, которая станет катастрофой для этой планеты!..»

Сквозь пелену этих почти бессвязных мыслей Саймон услышал произнесенные севшим от напряжения голосом слова президента, сразу приведшие его в себя.

— Я собираюсь воспользоваться своими полномочиями в качестве главнокомандующего Вооруженными силами Джефферсона. Однажды я уже вызвал вас сюда, пока было еще не поздно… Кстати, я присвоил вам звание полковника наших Вооруженных сил, а Окружное командование утвердило мое решение…

Саймон поднял на Лендана изумленные глаза, а потом нахмурился, поняв, что следует из этого сообщения.

— Командование Кибернетической бригады не против моего производства в полковники?! Но я же просто выполнял на Джефферсоне свой долг! Не вижу, за что бригада должна воздавать мне такие почести!

Лендан помрачнел:

— Положим, мы сделали это на всякий случай… И давайте больше не будем об этом!

Саймона охватила тревога. Что же известно Лендану, а ему — нет?..

Внезапно президент вновь заговорил. Его хрипловатый голос дрожал от все еще непонятных Саймону эмоций.

— Да будь моя воля, я произвел бы вас в генералы! К сожалению, я не имею права присваивать такие высокие звания… Конечно, мы постарались не повторять ошибки человечества на Прародине-Земле и приняли мудрую конституцию. Мы даже назвали наш мир именем человека, составившего документ, на основе которого она была написана. Надеюсь, военной диктатуре у нас не бывать!

Несмотря на то, что разговор был серьезным, Саймон едва заметно усмехнулся, вспомнив, с каким удивлением читал одну из статей джефферсонской конституции, гласившую: «Право людей иметь оружие и пользоваться им в целях самообороны и обороны родного мира никогда не подлежит отмене, ограничению или запрету законодательными актами, судебными постановлениями или решением любых представителей исполнительной власти».

Пылко, как истинная джефферсонка, Кафари заявила Саймону, что многие из фермеров Каламетского каньона считают эту статью конституции слишком осторожной. Много повидавший на планетах, которые он защищал, Саймон решил не спорить с женой. Впрочем, ему были известны случаи, когда Конкордат шел на разрыв отношений с мирами, уличенными в нарушениях прав человека.

Президент Лендан нервно барабанил пальцами по столу. Он смотрел Саймону прямо в глаза, словно стараясь прочесть его мысли. А может, он прикидывал, что еще стоит сообщить своему собеседнику.

Наконец президент принял решение, прищурился и заговорил:

— К счастью для вас, полковник, ваше жалованье поступает непосредственно от Окружного командования. Оно же в конечном счете и отдает вам приказы. Мне так же неприятно это говорить, как вам — это слышать, но в один прекрасный момент это может стать решающим фактором… Мы с вами в ответе за десять миллионов человек и должны смотреть правде в глаза!

— Так насколько же серьезна вставшая перед нами проблема? — осторожно спросил Саймон.

Суровое лицо Абрахама Лендана исказила гримаса, и президент стиснул зубы.

— Вскоре она может стать очень серьезной. Вы хоть представляете, сколько там недовольных?! — воскликнул президент, кивнув в сторону окна, за которым возвышались здания все еще приходившего в себя после нападения яваков Мэдисона. — Законодательной палате и Сенату пришлось принять ряд очень непопулярных законов. Кому же нравится, когда растут налоги?! А ведь, по правде говоря, они сейчас еще слишком низкие… Такие налоги не позволят нам собрать средства на все необходимое, чтобы снова встать на ноги. А если мы в обозримом будущем не построим новую орбитальную станцию…

Президент мог не продолжать. Саймон и так прекрасно знал, насколько страдает промышленность Джефферсона из-за отсутствия орбитальных доков, в которых могли бы разгружаться крупные транспортные корабли. А Законодательная палата и Сенат ни за что не соглашались выделять средства на строительство орбитальной станции. Они не пожелали найти денег даже для замены разведывательных и метеорологических спутников, уничтоженных яваками, и совсем недавно неожиданно разбушевавшийся в Западном океане ураган потопил половину рыболовецкого флота Джефферсона. Не получив своевременного предупреждения от более не существующих метеорологических спутников, три огромные плавучие рыбоперерабатывающие фабрики вышли в море и погибли во время бури со всем экипажем.

Эта трагедия взбудоражила практически все население Джефферсона, узнавшее, что после этого шторма в четырехсот пятидесяти семьях остались вдовы и сироты. Волнения, охватившие джефферсонцев, послужили причиной того, что решающее голосование было назначено на сегодняшний день. Кроме того, закон требовал, чтобы были построены не только метеорологические спутники, но и военные, а Джефферсон отправил бы своих солдат туда, где на окраинах освоенного человечеством пространства гремели бои. Таковы были требования подписанного Джефферсоном с Конкордатом договора, и нескольким мужественным политикам наконец удалось вынести их на голосование. Расходы на новые военные спутники были не по душе городской бедноте, а идея отправлять молодежь сражаться в других мирах грозила настоящим взрывом народного возмущения.

— Чем же я могу вам помочь? — негромко спросил Саймон.

— Вы должны растолковать парламенту, какие шаги необходимо предпринять правительству Джефферсона и что случится, если Объединенное законодательное собрание расторгнет договор с Конкордатом. Человек, который через шесть месяцев станет президентом этой планеты, должен знать, что ему делать, если из-за нашей собственной глупости мы лишимся вас и вашего линкора.

Саймон вздрогнул от одной мысли о такой перспективе.

— Вы готовы выполнить мою просьбу?

— Так точно! — с мрачной решимостью заявил Саймон, предчувствуя, какое испытание ему предстоит в осином гнезде джефферсонского парламента. — Мои слова разозлят ваших соперников и не очень понравятся вашим сторонникам. Население вашей планеты не желает ничего делать для собственной обороны! Что же говорить о требовании Конкордата отправиться на защиту других миров?! Положение очень сложное и в скором времени вряд ли улучшится.

— Знаю, — еле слышно проговорил Абрахам Лендан, сверкнув глазами на изборожденном глубокими морщинами измученном лице. — Нам остается надеяться только на обитателей Каламетского каньона… Но если на выборах победит кандидат горожан…

— Впрочем, — уже чуть громче добавил президент, — еще не все потеряно. Ведь вы со мной, а у вас есть глаза и уши. В пылу полемики о вас сейчас забыли, и вам представляется редкая свобода действий.

Саймон стиснул зубы. Он понимал, что отчаянная борьба за президентское кресло может вспыхнуть в любой момент.

— Господин президент, в сложившейся ситуации нам лучше начать совещание с вашими советниками, и в первую очередь с представителями Главного штаба.

Абрахам Лендан молча кивнул, всем своим видом показывая, что понимает скрытый смысл слов Саймона. Потом президент потянулся дрожащей рукой к кнопкам внутренней связи, и Саймон задумался над тем, кого он увидит в этом кабинете через шесть месяцев и будет ли этот человек в нем до такой же степени на своем месте, как его нынешний хозяин. Саймон не мог представить, что кто-нибудь может быть более достоин поста президента, чем Абрахам Лендан, но он молился о том, чтобы его мнение оказалось ошибочным.

II


Я слежу по различным каналам за передвижением президентского кортежа и за тем, что происходит в Объединенном законодательном собрании, куда он направляется. Помещение собрания предусмотрительно оснащено направленными во все стороны видеокамерами, благодаря которым я все вижу и слышу. Сенаторы и депутаты расхаживают туда и сюда по залу, сбиваясь в группы по партийной принадлежности. Они вполголоса обсуждают насущные проблемы и предстоящее голосование.

Члены Верховного Суда держатся особняком. Секретари и техники снуют по залу, как муравьи, проверяя кабели и розетки, соединяющие компьютерные терминалы у каждого кресла с центральной информационной системой. Они выводят на терминалы нужную информацию, разливают по стаканам и чашкам воду, кофе и другие излюбленные парламентариями напитки. Словом, идет обычная подготовка к заседанию людей, от которых зависит судьба всей планеты.

По каналам, снабжающим новостями информационную систему Джефферсона, транслируют все, что происходит на улице перед зданием Объединенного законодательного собрания. В стратегически важных местах уже дежурят сотрудники службы безопасности, работники, распределяющие парковочные места аэро— и автомобилей высокопоставленных лиц, носятся между подъездными дорожками и подземной парковкой. Камеры журналистов направлены на Парламентскую площадь, простирающуюся между улицей Даркони и внушительным зданием, в котором заседают законодатели Джефферсона. Она заполнена зеваками, недовольными и журналистами с разнообразными приборами связи. К моменту начала судьбоносного заседания на площади собралось не менее четырех тысяч ста двадцати восьми человек.

Помимо сигналов внутренней службы безопасности Объединенного законодательного собрания, я принимаю еще пятьдесят независимых сигналов, поступающих с Парламентской площади. Я контролирую их все, и мне кажется, что я смотрю на мир сквозь состоящие из отдельных ячеек глаза огромного насекомого. Впрочем, мне не составляет особого труда сортировать этот калейдоскоп информации так, чтобы сложилась цельная картина происходящего.

Методы, которыми я при этом пользуюсь, далеко не так интересны, как то, что я вижу и слышу.

Я уже выявил в толпе агитаторов. Мне поручено следить за их действиями, за тем, какое впечатление они производят на массы людей, и в первую очередь на горожан, среди которых быстрее всего вызревают зерна обиды и недовольства. В первых рядах протестующих виднеется Витторио Санторини. Сейчас он сменил живописный студенческий наряд на замызганную рабочую спецовку, хотя он сам и его младшая сестра Насония отнюдь не бедствуют и вообще имеют мало общего с джефферсонским рабочим классом. Они дети высокопоставленного руководителя торгового консорциума «Таяри». Их отец — владелец горнодобывающих и промышленных предприятий, почти не пострадавших от набега яваков.

Я не понимаю, зачем они ведут активную агитацию, рекламируя свою организацию, названную ими «Джефферсонская Ассоциация Благоденствия». На самом деле все это — слова и лозунги, разжигающие ненависть. Эта партия даже успела опубликовать свой манифест, не перестающий меня поражать. Из семи тысяч ста двадцати пяти слов программного документа ДЖАБ’ы, шестьсот девяносто восемь — откровенная ложь, а восемьдесят семь процентов остального текста так искажают истину, что мало чем отличаются от лжи.

Зачем людям говорить неправду? Ведь ложные представления могут нанести ущерб благосостоянию общества. Ложь такого масштаба неизбежно повлечет за собой поступки, основанные на неверных предпосылках. Проистекающие из дезинформации неправильные представления сделают все население Джефферсона легкой добычей во время следующего вооруженного столкновения. Лгуны наверняка понимают, чем они рискуют! Зачем же им продолжать свое дело? И почему другие слепо верят их лжи, хотя ее можно легко опровергнуть?!

Нетрудно доказать, что утверждения Витторио и Насонии Санторини — сплошная ложь, и тем не менее каждую неделю в ряды ДЖАБ’ы вливаются тысячи новых членов, а его организаторы получают в виде членских взносов изрядные деньги. Я еще не до конца понял, зачем им эти средства. Часть их поступает в фонды политиков, выступающих против выполнения Джефферсоном его договорных обязательств перед Конкордатом. По приказу Саймона я проследил за этими деньгами. Чаще всего эти средства проходят через руки двух или трех иных организаций, прежде чем попасть своим адресатам, но я могу доказать, что политики знают, из каких источников и зачем они получают эти деньги.

Другие крупные суммы осели на банковских счетах, открытых на разные имена. Кроме того, немало денег было вложено в межзвездное коммерческое предприятие, чьи торговые манипуляции пока остаются для меня тайной. По ускоренной космической связи ДЖАБ’а отправила ряд сообщений загадочного, хотя на первый взгляд и вполне безобидного содержания. Саймону не удалось разгадать истинный смысл этих дорогостоящих посланий, и я пришел к выводу, что их авторы используют замысловатый шифр. Эти сообщения могут быть понятными лишь тем, кто знает определенный код. Например, фраза «Передай привет тетушке Руфь!» может означать «Убейте главу межпланетного торгового консорциума!», или «Готовьтесь принять партию боеприпасов!», или просто «Зайди к моей тетке, которая живет рядом с тобой на Вишну!».

Что бы ни замышляли Витторио и Насония Санторини, у них явно было достаточно времени и средств для того, чтобы преследовать свою цель. Несомненно, что не последнюю роль в их расчетах играют президентские выборы, до которых осталось шесть месяцев. Я чувствую себя не в своей тарелке из-за того, что не смог раскрыть их замыслы. Кроме того, мне не понятно, как мы с Саймоном можем повлиять на дальнейший ход событий, ведь изворотливые Санторини избегают любых столкновений с законом. Они наняли себе адвоката по имени Ханна Урсула Ренке, с которой всецело сходятся в политических взглядах. Она уже не раз встречалась с основателями и членами ДЖАБ’ы, которые, судя по всему, тщательно выполняют ее указания. Впрочем, они чаще всего обсуждают свои планы на открытом воздухе, где нет терминалов информационной сети, с помощью которых я мог бы за ними следить.

По-моему, лица, прибегающие к таким мерам предосторожности, страшно возмутились бы, узнав, что в них действительно есть необходимость. Мне и самому не очень нравится мое задание. В конце концов, я не полицейский и не шпик. Я — сухопутный линкор. Меня строили не для того, чтобы я подглядывал и подслушивал. Кроме того, мое программное обеспечение недостаточно изощрено для того, чтобы как следует проанализировать попавшую ко мне информацию. Я не очень уверен в собственных силах и боюсь провалить задание.

Постепенно я начинаю понимать, что такое уныние…

Президентский кортеж уже в десяти кварталах от здания парламента. Внезапно несколько смешавшихся с зеваками человек начинают скандировать: «Санторини! Санторини!» Толпа им вторит. Охранники у входа в здание Объединенного законодательного собрания настороженно переминаются с ноги на ногу, прислушиваясь к реву толпы, отражающемуся от каменных стен, как эхо залпов вражеских орудий. Витторио Санторини забрался на деревянный ящик и воздел к небу руки. Раздавшиеся было приветственные возгласы тут лее смолкли, и Санторини заговорил.

— Друзья мои! — воскликнул он, и его слова, во много раз усиленные динамиком, искусно спрятанным в складках маскарадного костюма, разнеслись по всей Парламентской площади. — Через несколько минут избранные вами депутаты будут решать вашу судьбу. Судьбу ваших жен, мужей, сыновей и дочерей! Теперь жизнь ваших близких в руках политиков, которые озабочены лишь тем, как бы не дать вам выбраться из нищеты! Сегодня они будут решать, как потратить деньги, заработанные вами потом и кровью! Что вам нужно: спутники-шпионы или работа?

— Работа!

— Вы хотите, чтобы ваших детей насильно отправляли на верную смерть в чужие миры?

— Нет!

— Кто же спасет ваших детей?

— ДЖАБ’а! ДЖАБ’а! ДЖАБ’а!

Через двадцать секунд наименование партии Санторини скандирует уже две тысячи человек! Когда прибыл президентский кортеж, собравшиеся вопили, надрывая глотки. Как точно рассчитано! Президент Лендан несколько мгновений угрюмо разглядывал демонстрантов, а потом отвернулся и направился по ступенькам к входу в здание Объединенного законодательного собрания. За ним последовали вице-президент Эндрюс и президентские советники.

Через полминуты прибыл Саймон, встреченный враждебными криками толпы. В пронзительном взгляде моего командира сквозит грусть. Меня охватывает печаль, когда я вижу такое выражение у него на лице. Мой командир рисковал жизнью, спасая людей, которые теперь поносят его, потрясая кулаками в воздухе.

Нет! Мне не понять, создавших меня существ!

ГЛАВА 10

I

Кафари наполняла свежим сидром стаканы, стоявшие на цветном подносе, когда на кухню бабушки Сотерис вбежали Стефан и Эстебан, засыпавшие ее вопросами:

— Это правда, Кафари? Мирабелла Каресс действительно будет играть тебя в кино?

Двоюродные братья девушки, которым было всего восемнадцать и девятнадцать лет, затаив дыхание, ждали ее ответа.

— Ну да, — пожав плечами, ответила Кафари.

— Здорово!.. А мы увидим Мирабеллу до моего отъезда? — воскликнул Стефан, только что нанявшийся служить на межзвездный грузовой корабль «Звезда Мали». Родители Стефана и Эстебана погибли от рук яваков, и юношам было не под силу вдвоем восстановить свою ферму.

Кафари очень не хотелось их разочаровывать, но Мирабелла Каресс самая знаменитая кинозвезда за всю историю Джефферсона, обычно не снисходила до людей, чьи судьбы воплощала на экране.

— Увы, — сказала Кафари, поднимая поднос, — но вряд ли даже мне придется познакомиться с ней. Что ей до тех, кого она играет! Не говоря уже об их родственниках… Впрочем, уверяю вас, вы ничего не потеряете. Я читала сценарий!

Девушка выразительно закатила глаза, толкнула бедром кухонную дверь и вышла с сидром в переполненную гостиную, откуда уже доносился голос ее бабушки: «Скорее, Кафари! Вот он!»

В гостиной собралось человек сорок. Те, кому не хватило кресел и стульев, сидели прямо на полу. А ведь в гостиной не было и половины близких родственников Кафари! Девушка стала раздавать стаканы, а из кухни уже появились ее мать и двоюродные братья с новой порцией сидра. Когда поднос в руках у Кафари опустел, она опустилась на уголок дивана рядом с тетей Минни.

Муж Минни, Ник Сотерис, был вылитым дедом Кафари в молодости. У него было такое же волевое смуглое лицо и огрубевшие от постоянной работы умелые руки. Его жена снова ждала ребенка. Очередного сына, как надеялся ее муж. Кафари заглянула в глаза Минни, наблюдавшей за тем, как ее сыновья Горди и Бъерн, пытаясь устроиться поудобнее, со смехом пихаются на полу, и заметила в них тревогу. Кафари взяла тетю за руку, и та доверчиво ответила на ее рукопожатие. Потом дядя Ник потребовал тишины и попросил прибавить громкость.

Когда на экране появился президент Джефферсона, дух захватило не только у Кафари, так скверно выглядел Абрахам Лендан. У девушки на глаза навернулись слезы. Она-то знала, отчего президент похож на ходячего мертвеца. Поднимаясь на подиум Объединенного законодательного собрания, Лендан оступился и не упал лишь потому, что вице-президент Эндрюс вовремя поддержал его под руку. Депутаты джефферсонского парламента и все собравшиеся в гостиной Сотерисов хранили гробовое молчание.

— Дорогие друзья, — негромко начал президент своим обманчиво мягким голосом, — мы собрались сегодня, чтобы принять решение, от которого зависит дальнейшая жизнь целого поколения наших соотечественников. Многие из нас сегодня живы лишь благодаря тому, что Конкордат предоставил в наше распоряжение средства для защиты наших детей и жилищ. Без Саймона Хрустинова и его линкора яваки истребили бы нас поголовно. Тысячи джефферсонцев обязаны жизнью мужеству и блестящей боевой выучке майора Хрустинова и его «Блудного Сына», чья помощь позволила нашим Вооруженным силам победить в, казалось бы, безнадежной схватке с превосходящим нас в техническом отношении противником. Они научили нас сражаться. Бои, бушевавшие в тот день за каждую улицу и за каждую ферму, продемонстрировали джефферсонцам, что они способны выстоять в самом страшном сражении.

С помощью майора Хрустинова и его линкора мы уничтожили всех яваков, ступивших на нашу планету, вместе с их боевыми машинами. Противник нанес удар по Мэдисону, но большая часть нашей столицы уцелела. Погибло лишь пятьдесят пять ее жителей. Наши сельские районы пострадали намного сильнее, но мы сопротивлялись, уничтожая яваков всеми средствами, в том числе самыми невероятными…

Стефан улыбнулся залившейся краской Кафари, а тетя Минни обняла ее за плечи.

— Мы понесли тяжелые потери, но никто не мог и предположить, что мы, в сущности, отделаемся так легко. Мы провели посевные работы и собрали урожай. Теперь зимой нам не грозит голод. Мы построили новые дома. Мы восстанавливаем заводы и магазины. Наши учебные заведения по-прежнему открыты, и в них учатся наши дети, образование которых — залог счастливого будущего Джефферсона…

Усталое лицо президента окаменело. Он решительно взглянул прямо в объективы камер, словно заглядывая в души тех, кто следил за его выступлением.

— А теперь пришло время отдавать долги. Если бы не Конкордат, то мы сейчас находились бы далеко от этого зала, — сказал он, протягивая руку в сторону собравшегося перед ним в полном составе правительства Джефферсона. — А наши сограждане не следили бы за тем, как мы принимаем жизненно важные решения, сидя у себя дома, зайдя в магазин или работая на своих заводах, потому что у нас их просто бы не было. У нас не осталось бы ни столицы, ни ферм, ни рыболовецких портов. Да и из нас вряд ли бы кто-нибудь уцелел. Не забывайте о том, что яваки прислали сюда целый флот, способный уничтожить все население Джефферсона, что, собственно, они и собирались сделать. Они хотели истребить всех жителей нашей планеты, не исключая стариков и грудных младенцев. Не выполни Конкордат своих договорных обязательств перед нами, сейчас по Джефферсону разгуливали бы яваки, построившие на наших костях свои жилища.

В Объединенном законодательном собрании царила такая тишина, что скрип каждого стула казался ударом грома. Кафари изо всех сил сжала стакан побелевшими пальцами. Сейчас она видела только лицо Абрахама Лендана и слышала только грохот боя и тяжелую поступь явакских денгов.

— Итак, — сказал президент, — сегодня мы должны решить, каким должно стать наше будущее и будущее наших детей. Подписав договор с Конкордатом, Джефферсон взял на себя определенные обязательства. Если мы хотим уцелеть, мы не можем потерять наших могучих защитников. Не забывайте о том, что по ту сторону Силурийской бездны идут ожесточенные бои. На широком фронте противник безжалостно уничтожает миллионы наших соплеменников, не щадя ни женщин, ни детей. В любой момент с той стороны бездны могут снова появиться яваки. Кроме того, у человечества недавно появились враги и пострашнее. Это — свирепые, почти непобедимые мельконы, истребляющие сейчас население на планетах, заселенных людьми лет сто назад.

По рядам парламентариев пробежал глухой ропот, а родственники Кафари поежились. Она содрогнулась при мысли о том, что может быть что-то еще страшнее явакского нападения на Каламетский каньон и Мэдисон.

— А между нами и бушующей где-то там страшной войной, — сказал президент, ткнув пальцем куда-то вверх, — стоит лишь боевой линкор «ноль-ноль-сорок-пять», и мы не можем, а точнее, не смеем не выполнить договорных обязательств перед Конкордатом. В противном случае можно считать себя покойниками. Следующая же явакская эскадра уничтожит без остатка наши города и полностью истребит нас и наших детей.

— А мы, умирая, будем рвать на себе волосы, слишком поздно поняв, что винить в своей гибели нам некого, кроме себя! — внезапно выкрикнул президент, подавшись вперед.

Тетя Минни подскочила на диване, облив колени Кафари сидром. Абрахам Лендан засверкал глазами. Он вцепился сведенными пальцами в края кафедры и заговорил голосом, не только прогремевшим в зале Объединенного законодательного собрания, но и пронесшимся над всем Джефферсоном.

— Теперь выбор за вами. Конечно, можно хныкать, как капризные дети, не желающие расставаться с любимыми игрушками и смотреть в глаза жестокому миру взрослых. Или, — продолжал он, умышленно сделав паузу и набрав в грудь побольше воздуха, — можно твердо встать на ноги и заплатить за свою жизнь и свободу справедливую цену. Конкордат позволил нам уцелеть и дал возможность начать восстанавливать наш мир. Не выполнив своих обязательств перед ним, мы потеряем все, что имеем.

Лендан замолчал и медленно обвел взглядом сидевших перед ним депутатов, словно пытаясь одной силой воли вразумить упорствовавших в опасном заблуждении людей.

— Все собравшиеся здесь в неоплатном долгу перед теми, кто отдал свою жизнь за то, чтобы мы смогли жить и строить дальше. Во время голосования не забывайте о том, что жизнь на Джефферсоне зависит от принятого вами решения, которое либо подарит нам будущее, либо отнимет его у нас.

Половина депутатов как один вскочила на ноги и разразилась аплодисментами и приветственными возгласами. Их примеру последовали некоторые из молодых двоюродных братьев и сестер Кафари. Саму же Кафари трясло. Абрахам Лендан, кажется, тоже с трудом держался на ногах. Кафари с ужасом увидела, что почти половина сенаторов и депутатов осталась сидеть на местах с мрачными и недовольными лицами.

«Что с ними?! — возмущенно подумала Кафари. — Неужели они ничего не понимают?!»

Президент воздел к потолку руки, парламентарии угомонились и расселись по местам.

— Я в общих чертах описал наше положение. Члены правительства, офицеры Главного штаба, вице-президент Эндрюс и я сам долго обсуждали с Саймоном Хрустиновым планы обороны нашей планеты… Кстати, Конкордат утвердил наше решение присвоить майору Хрустинову звание полковника Вооруженных сил Джефферсона в знак признания его ключевой роли в любых будущих мероприятиях по защите Джефферсона!

Кафари удивленно захлопала глазами. Большинство ее родственников повернулось к ней, думая, что она с самого начала все знала, но молчала. Впрочем, все тут же увидели ошеломленное выражение лица Кафари.

— К чему все это? — пробормотал старый Сотерис. — Мне это не нравится. Президент что-то недоговаривает.

Кафари невольно всхлипнула. Президент на экране нервно продолжал усталым голосом:

— Мы имели возможность вспомнить, что такое вторжение инопланетян. Полковник Хрустинов не стал ничего от нас скрывать. К нам высадились яваки с устаревшими денгами. В следующий раз нас наверняка ожидает встреча с их самой современной техникой. А если у нас объявятся мельконы, нам будет очень трудно справиться с помощью самого совершенного оружия Конкордата даже с их допотопными боевыми машинами.

Старый Сотерис страшно выругался по-гречески, а тетя Минни вновь обняла Кафари за плечи.

— Мы с офицерами Главного штаба убеждены в том, что без сухопутного линкора Джефферсон ожидает гибель. Полковник Хрустинов предупредил нас о том, что яваки могли оставить рядом с нашей планетой разведывательных роботов для слежки за перемещением наших транспортных кораблей. Не исключено, что яваки только и выжидают момент, когда от нас заберут линкор. Сейчас у нас нет разведывательных спутников, и наша звездная система — идеальная мишень для атаки. Противник знает, что без линкора мы практически беззащитны. Значит, нам нужно быть особенно осторожными. Если линия фронта изменится так, как предполагает полковник Хрустинов, мы окажемся в самом центре активных боевых действий. А если падет Джефферсон, падут Мали и Вишну. В этом случае, друзья мои, противник ворвется в человеческое пространство сквозь заднюю дверь.

При этих словах президента депутаты стали озабоченно переглядываться.

Бледный как смерть Абрахам Лендан снова дождался, когда они успокоятся.

— Вот что нас ждет, если мы не выполним договорные обязательства перед Конкордатом. Сегодня утром полковник Хрустинов получил сообщение от Окружного командования Кибернетической бригады и прибыл сюда, чтобы довести до вашего сведения его содержание. Я не сомневаюсь в том, что оно вам не понравится, но уверяю вас, что, если мы откажемся к нему прислушаться, нас ждет тяжелая, а возможно, и страшная участь.

Кафари похолодела от страха. Она видела, как на экране появился ее муж в форме, казавшейся орошенной кровью его бледного лица. Перед глазами Кафари возникла ночная терраса и наполненные страшными воспоминаниями об Этене помертвевшие глаза Саймона, который сейчас почтительно дожидался, пока Абрахам Лендан усядется в кресло, прежде чем подняться на подиум самому. Несколько томительных мгновений он стоял за кафедрой молча, и Кафари показалось, что она смотрит на совсем чужого, незнакомого человека, чью душу ей не суждено понять до конца.

Наконец незнакомец, как ни странно бывший ее мужем, заговорил:

— Война — страшное и неблагодарное дело. Мне это хорошо известно, потому что воевать — моя профессия. Теперь и вам придется до конца понять, что такое война. Среди вас есть люди, — продолжал Саймон, направив взгляд своих грозных, как жерла крупнокалиберных орудий, глаз на парламентариев, противившихся выполнению договорных обязательств, — считающие, что Джефферсон уже уплатил достаточно высокую цену за свое избавление. Позвольте продемонстрировать, насколько они заблуждаются!

От ледяного тона Саймона у Кафари похолодело внутри.

— Согласно положениям договора, подписанного правительством вашей планеты, вы должны за собственный счет содержать в полной боевой готовности ряд оборонительных систем. Одной из них является сеть военных разведывательных спутников, предназначенных для координирования действия ваших сухопутных и военно-воздушных соединений, а также для заблаговременного оповещения о грядущей опасности, угрожающей не только Джефферсону, но и всему Конкордату. Если вам наплевать на собственную безопасность, это ваше дело, но Конкордат не позволит эгоистичным и недальновидным людям ставить под угрозу свои миры. Стоит вам не выполнить какое-либо из ваших договорных обязательств в тот момент, когда от вас этого требует Конкордат, как вы немедленно утратите статус мира, находящегося под его защитой.

Саймон вновь смерил ледяным взглядом своих загадочных бездонных глаз затаивших дыхание парламентариев:

— Если вы все-таки решите поступить именно так, вам тут же представят счет на оплату расходов, которые Конкордат понес на вашу оборону. Если вы его не оплатите, Конкордат немедленно конфискует на Джефферсоне сырье, равное по стоимости сумме, указанной в счете. Чтобы вы представляли себе, сколько сейчас Джефферсон должен Конкордату, скажу, что стоимость одного только залпа из орудий главного калибра сухопутного линкора примерно равна стоимости недельного валового национального продукта вашей планеты, включая стоимость промышленных изделий, произведенных на всех ваших уцелевших заводах, и сырья, добытого на ваших шахтах. Чтобы оплатить оборону только вашей столицы, вам придется выложить столько денег, сколько стоит все то, что было произведено и добыто на Джефферсоне за последние шесть месяцев. Если же учесть расходы на сражение в Каламетском каньоне, сумма вашего долга будет такова, что экономика вашей планеты рухнет, как карточный домик. Кстати, от вас потребуют немедленной уплаты вашего долга, и к вам тут же направится ближайшее соединение тяжелых крейсеров Военно-космического флота Конкордата.

В зале Объединенного законодательного собрания раздался хор голосов, в котором звучали нотки неприкрытой ненависти. Полковник Хрустинов — как мысленно называла своего мужа Кафари, не способная узнать его в этот момент, — спокойно ждал с каменным лицом, пока вскочивший на ноги и схватившийся за молоток спикер не призовет парламентариев к порядку. Когда они наконец угомонились, Саймон снова заговорил с таким видом, словно только что прихлопнул жужжавшую под ухом навозную муху.

— Позже я растолкую вам, что это отнюдь не самое страшное и того, что может вас ожидать… Тем временем должен сказать, что сегодня утром я получил приказ Окружного командования. С момента уведомления официальным представителем Кибернетической бригады, то есть с настоящего момента, — пояснил он, взглянув на хронометр, — у правительства Джефферсона есть двенадцать часов на то, чтобы выполнить свои договорные обязательства перед Конкордатом или полностью возместить расходы, которые он понес на оборону вашей планеты.

Конкордат сочтет, что вы приступили к выполнению договорных обязательств, если вы немедленно проголосуете за выделение средств на строительство и запуск военных спутников, а также за начало мобилизации военнообязанных во всех административных районах Джефферсона. Договорные обязательства будут считаться выполненными лишь тогда, когда спутники окажутся на орбите, ваши солдаты вылетят на фронт, а ваша промышленность добудет, изготовит и погрузит на транспорты Конкордата сырье и изделия, необходимые ему для ведения боевых действий. Для этого вам придется построить новую орбитальную станцию.

В зале снова раздались возмущенные возгласы, и спикеру пришлось почти две минуты колотить молотком, чтобы восстановить порядок.

За это время стоявший с непроницаемым лицом муж Кафари вновь не проронил ни слова, а потом безжалостно продолжал:

— Ввиду того что сельское хозяйство Джефферсона сильно пострадало, Конкордат не требует от вас продуктов питания, изготовленных из акклиматизированных вами земных культур. Вместо этого остатки вашего рыболовецкого флота должны за ближайшие четыре месяца добыть и обработать не менее десяти тысяч тонн пригодных для потребления в пищу местных пород рыбы. Эта рыба отправится на Мали, где спешно строятся герметичные колпаки для расширения существующих шахт. Для обороны всего вашего округа необходимо, чтобы они добывали в три раза больше обогащенной руды.

На самом деле, всем вам прекрасно известно, что правительство Джефферсона взяло на себя эти обязательства пять месяцев и семнадцать дней назад, когда я прибыл к вам с моим линкором. Окружное командование Вооруженных сил Конкордата заранее поставило вас в известность, во что обойдется моя помощь. Тем не менее за все это время ваш парламент не проголосовал ни за одно из перечисленных выше мероприятии. Поэтому Окружное командование объявило вашу планету нарушающей договорные обязательства.

Много месяцев я просил вас принять соответствующие постановления, но слышал лишь отговорки или наталкивался на стену непонимания… По ту сторону Силурийской бездны яваки и мельконы истребляют население целых миров, а вы спокойно сидите по домам, едите, пьете и потихоньку восстанавливаете то, что желаете восстановить. Но не думайте, что беда уже миновала! — громовым голосом воскликнул Саймон. — Позвольте мне кое-что вам рассказать!..

Кафари в оцепенении слушала, как Саймон не дрогнувшим голосом описывает ужасы, свидетелем которых стал на Этене. Смахивая с глаз слезы, девушка сидела в окружении своих родных и слушала, как механический голос, который, казалось, принадлежал не ее мужу, а словно исходил из динамиков боевой машины, рисует картины беспощадного истребления мирных жителей, гибель городов, испепеленных со всеми своими обитателями, дымящиеся руины и летающие в воздухе куски человеческого мяса. Он говорил о гибели оставшихся безымянными миллионов людей, и перед глазами его слушателей громоздились горы обугленных и окровавленных трупов. Саймон методично перечислял зверства инопланетян, а Кафари с болью в сердце задумалась о том, что пришлось пережить ее мужу на планетах, чьи звезды даже не были видны по ночам на Джефферсоне.

Внезапно Кафари услышала, как всхлипывает тетя Минни.

— Бедняга! Что же происходит у твоего мужа в душе!

Девушка выругала себя за то, что отпустила Саймона в Мэдисон одного. Как бы ей хотелось быть сейчас рядом с ним! Кафари ненавидела депутатов Объединенного законодательного собрания. Тех из них, кто голосовал против расходов на военные нужды в комитетах, отказывался выделять средства на военные спутники под надуманными предлогами или с помощью придирок к несущественным мелочам надеялся вообще избежать этих выплат. Она ненавидела их за то, что они заставили ее любимого человека вновь пережить ад, о котором он пытался забыть.

Когда Саймон внезапно замолчал, Кафари почувствовала, как стучит кровь у нее в висках. Ее муж застыл на подиуме, как каменное изваяние. Потом он перевел дух. Всколыхнулись орденские ленточки на его груди, защищенной, как щитом, малиновым кителем. Его печальные глаза блеснули, и вместо изваяния Кафари увидела грозного офицера Кибернетической бригады, чьи веские слова еще звучали эхом в ушах всех, кто их слышал.

— Если вы не прислушаетесь к голосу разума, вашу планету наверняка ждет такая же участь. Выбирайте!.. Господин президент, — добавил он тоном, полным глубокого уважения, — уступаю вам свое место.

У бледного как смерть Абрахама Лендана дрожали руки.

— Благодарю вас, полковник, — еле слышно проговорил он. — Я думаю, все и так ясно.

Президент явно не собирался ничего добавлять к сказанному Саймоном. Ни у кого больше тоже не возникло желания взять слово.

— Предлагаю приступить к голосованию, — сказал Лендан.

Началась процедура подсчета голосов, и зловещую тишину в гостиной Сотерисов нарушил заговоривший вдруг дед Кафари:

— Эстебан, заводи аэромобиль! Кафари, немедленно лети в Мэдисон! Не знаю, что будет с твоим мужем, если он сейчас останется один… Да, вот еще!..

— Что? — на бегу спросила Кафари.

— Имей в виду, что твой муж только что нажил себе множество очень влиятельных врагов!

— Хорошо, — пробормотала Кафари. — Постараюсь это не забыть.

Через мгновение они с Эстебаном уже бежали к аэромобилю.

II


«Все начинается с начала!» — удрученно подумал Саймон.

В зале, где триста с лишним человек изо всех сил старались не смотреть ему в глаза, он чувствовал себя призраком одного из миллионов испепеленных жителей Этены. Когда люди делают вид, что ты не существуешь, скоро невольно начинаешь и сам задумываться над тем, есть ли ты на самом деле… Саймон сидел в полной пустоте, о которую разбивались, как хрустальные башни Этены, звуки протекавшего голосования.

Он мысленно решил привести «Блудного Сына» в повышенную готовность. Он с самого начала не сомневался в том, что станет врагом многим парламентариям. Возможно, они попытаются ему отомстить! С сухопутным линкором на этой планете никому не справиться, но ведь его командир — из плоти и крови!.. Но больше всего Саймон переживал сейчас за Кафари…

Голосование прошло гораздо быстрее, чем он думал. После всего им сказанного любые проволочки были бы смерти подобны, и парламентарии это прекрасно понимали. Против выполнения договорных обязательств почти никто не возражал. Саймон внимательно отметил про себя тех, кто проголосовал против, мысленно сравнивая этот краткий список с тщательно собранными ими «Блудным Сыном» данными о партийной принадлежности и политических симпатиях депутатов.

Некоторые из них удивили его, проголосовав «за», и он сразу задумался о том, что они на этот раз замышляют, голосуя вопреки собственным убеждениям и интересам своих спонсоров.

Впрочем, таких было немного, и Саймон надеялся на провал их коварных планов.

В конечном итоге двести пятьдесят восемь голосов было подано за выполнение договорных обязательств, а семнадцать — против.

На подиум поднялся Абрахам Лендан:

— Законодатели Джефферсона только что утвердили расходы на выполнение наших договорных обязательств перед Конкордатом, и я не вижу, почему бы мне не ввести этот закон в силу немедленно… У кого текст резолюции, принятой Объединенным законодательным собранием?

К президенту подбежал секретарь с толстенной пачкой бумаг в руке.

— Надеюсь, — сурово проговорил президент, — решение записано слово в слово. Сейчас нам дорого обойдется даже малейшая ошибка.

Секретарь лихорадочно закивал.

— Медлить незачем… Полковник Хрустинов, — обратился к Саймону президент, постучав пальцем по пачке бумаги, — удовлетворит ли Окружное командование моя подпись под этим документом, дающая ему силу закона?

— Да, если его не отменит Верховный Суд, — ответил Саймон, взглянув на сидевших в сторонке судей. — Кроме того, необходимо приступить к осуществлению обязательств и выполнить их в установленные сроки.

Абрахам Лендан начал подписывать бумаги. Он ставил свою подпись на одной странице за другой, передавая их секретарю, складывавшему листы по порядку. В зале стояла мертвая тишина, и шелест бумаги доносился даже до сидевшего в отдалении Саймона. Когда Лендан дошел до последней страницы, его рука уже заметно дрожала. Наконец президент поставил последнюю подпись и уступил место вице-президенту Эндрюсу, который подписался ниже.

В опустошенных, измученных глазах Лендана не промелькнула даже мимолетная радость.

— Ну что ж, — негромко проговорил он в микрофон, — первый шаг сделан. Остается самое трудное. Нужно претворить в жизнь решения, начертанные на этой бумаге. Я прекрасно понимаю, сколь многим придется пожертвовать нашим гражданам, чтобы Джефферсон выполнил свои договорные обязательства, но нам остается только пойти на эти жертвы или погибнуть.

Не проронив больше ни слова, президент сошел с подиума и медленно направился к выходу. Председатели парламентских комитетов, занимавшие верхний ярус кресел, почтительно поднялись на ноги. К удивлению Саймона, привыкшему к бурным овациям, встречающим и провожающим президентов населенных землянами миров, депутаты хранили молчание. Чувствуя важность момента, молча встали и все остальные.

Президент Джефферсона преодолел половину пути до дверей, когда внезапно пошатнулся и упал на шагавшего рядом вице-президента Эндрюса. Эндрюс, крепкий пожилой мужчина, попытался поддержать Лендана под руку, но президент рухнул на пол, и Эндрюс начал громко звать на помощь. Весь зал пришел в движение, а у Саймона похолодело внутри. Вице-президент приказал вызвать «скорую помощь». Работники службы безопасности бросились вперед. Одни окружили плотным кольцом упавшего президента, а другие встали на страже у дверей.

Саймон включил коммуникационное устройство.

— Сынок! Полная боеготовность! Все системы к бою! — С этими словами Саймон инстинктивно начал разглядывать зал, пытаясь обнаружить позицию снайпера, хотя здравый смысл подсказывал ему, что у президента Лендана просто сдало сердце.

— Будет исполнено! — тут же ответил «Блудный Сын». — Я слежу за происходящим у вас. Через сто восемь секунд к вам прибудут медики из университетской больницы.

Звук знакомого голоса успокоил Саймона, выбитого из колеи воспоминаниями об Этене.

— Спасибо, Сынок, — негромко сказал он, по-прежнему изучая помещение глазами и портативным сканером. Саймон чувствовал, как на него наваливается ощущение непонятной вины. Он знал, что выполнял свой долг, но то, что ему пришлось рассказать, не могло пройти бесследно для президента, ужаснувшегося перспективе поголовного истребления жителей своего мира.

Тем не менее по-другому поступить было нельзя! Еще у президента в кабинете Саймон ознакомился со списком парламентариев, не желавших выполнения Джефферсоном договорных обязательств. Абрахам Лендан сам вручил ему этот список, чтобы Саймон понял, чем кончится голосование, если он не решится сообщить джефферсонцам всю страшную правду. В списке было достаточно фамилий, чтобы договор с Конкордатом был разорван, а Джефферсону и многим другим мирам был вынесен смертный приговор. Увидев этот список, Саймон понял, что джефферсонских депутатов надо любой ценой заставить взглянуть реальности в глаза.

Отойдя в сторону, чтобы никому не мешать, Саймон стал наблюдать за личным врачом президента, появившимся с переносной аптечкой в руке. Тем временем «Блудный Сын» время от времени сообщал о полете аэромобиля «скорой помощи», который должен был прибыть меньше чем через минуту. Саймон с трудом отвел взгляд от упавшего президента. Он чувствовал себя предателем, но понимал, что разворачивающиеся вокруг события гораздо важнее для будущего Джефферсона, чем беспомощно распростертая на полу фигура. Нужно было получить сведения о людях, которым предстояло пережить Лендана, хотя они ему и в подметки не годились.

Саймон сосредоточил все свое внимание на них. С некоторыми он был уже знаком. Он знал имена, лица и пристрастия всех членов Совета безопасности, в котором были представлены и Законодательная палата, и Сенат. В свое время Саймон постарался как можно больше о них разузнать и выяснить, что и с кем они обычно обсуждают, что им нравится, а что — не по душе, кто их близкие, какие у них деловые связи и что может превратить их в монстров, жаждущих мести или справедливости.

Не все члены Совета безопасности безоговорочно поддерживали Лендана. На первый взгляд казалось, что депутату Фирене Броган, ярой защитнице окружающей среды, не место в комитете, занимающемся вопросами обороны всей звездной системы. Однако по пристальному изучению оказалось, что борьба госпожи Броган за неприкосновенность джефферсонской природы порой принимала любопытные формы. Например, она заседала в комитетах по сельскохозяйственному развитию и финансированию геоконструирования. Место же в Совете безопасности она занимала, скорее всего, потому, что стремилась защитить не только природу, но и интересы Джефферсона в целом. Впрочем, Саймон очень скоро выяснил, что они с госпожой Броган совсем по-разному представляют себе, что для Джефферсона хорошо, а что — плохо.

В настоящий момент Фирена Броган оживленно беседовала с сенатором Жофром Зелоком, на долю которого выпала сомнительная честь возглавлять список парламентариев, за чьей деятельностью Саймон решил пристально следить. Сенатор Зелок представлял собой внушительную фигуру, дышавшую чувством собственного достоинства. В волосах этого видного мужчины с изысканными манерами, безукоризненно правильной речью и доброжелательным взглядом уже блестела седина. Внешне он был воплощением респектабельного высокопоставленного политика, но отличался расчетливостью, беспощадностью и мстительностью. «Блудный Сын» случайно узнал, что сенатор Зелок тайно вставляет палки в колеса практически всем начинаниям президента Лендана.

Впрочем, Саймона выводили из себя не оппозиционные взгляды Зелока как таковые, а методы, которыми он пользовался в политической борьбе. Жофр Зелок был постоянно замешан в какие-то тайные махинации исподтишка манипулируя людьми в своих интересах. Он мог вынудить любого сказать именно то, что хотел услышать, и всегда беспощадно расправлялся с неугодными. Саймон встречал таких политиков и раньше. Они росли, как поганки на навозной куче, всюду, где велась борьба за власть.

По мнению Саймона, умный и проницательный Жофр Зелок был одним из самых опасных людей на Джефферсоне. Сейчас Саймон не мог понять, о чем так увлеченно беседуют Зелок и Фирена Броган. Они не обращали ни малейшего внимания на разворачивавшиеся вокруг них драматические события, и Саймон задумался над тем, зачем Жофру Зелоку понадобилась эта дама, интересующаяся только защитой девственной природы Джефферсона.

Одним из тайных сторонников Зелока был самый молодой член Совета безопасности, ярый оппозиционер Сирил Коридан. Депутат Коридан неизменно бурно протестовал против траты денег налогоплательщиков на дорогостоящую оборону. Однажды он даже удостоил Саймона десятиминутной аудиенции, во время которой излил все свое негодование «ненасытными военными». В его словах было столько яда, что Саймон долго не мог отойти после этого разговора. Впрочем, разговора как такового не состоялось. За десять минут Саймон успел сказать только: «Добрый день, депутат Коридан!»

Сирил Коридан фигурировал в списке Саймона, прежде всего, потому, что его имя было связано с «антивоенным фондом». Этот фонд формировали последователи Витторио и Насонии Санторини, создавших ДЖАБ’у и организовавших сходку, вылившуюся в погром, во время которого чуть не погибла Кафари. Тогда почти двести человек попали в больницы и серьезно пострадали здания в десяти кварталах. ДЖАБ’а явно не собиралась ни перед чем останавливаться на пути к своей цели! Внешне достаточно безобидная демонстрация на Парламентской площади крайне обеспокоила Саймона, хорошо знакомого с фанатиками, способными гипнотизировать массы людей.

Родина его предков Россия долго страдала от таких фанатиков, появлявшихся и среди ее сыновей, и среди внешних врагов. К сожалению, Прародина-Земля экспортировала к далеким звездам не только свои достижения, но и недостатки, не последнее место среди которых занимал фанатизм. Саймон приказал «Блудному Сыну» проследить, каким политикам ДЖАБ’а выделят свои средства. Ему хотелось знать, кому и зачем платят Витторио и Насония Санторини, хотя он ничем и не мог им помешать. Саймон имел право вмешиваться во внутренние дела Джефферсона, лишь получив неопровержимые доказательства готовящейся измены по отношению к Конкордату. Он был осведомлен, как часто в прошлом военные злоупотребляли силой, посягая на права граждан различных планет, и ему ни за что не хотелось бы им уподобляться.

У него были самые широкие полномочия, позволяющие вести сбор разведывательной информации в стратегически важных мирах, не спешивших выполнять свои обязательства перед Конкордатом. В качестве офицера Кибернетической бригады он должен был следить за подрывной деятельностью и сообщать о ней Окружному командованию. Впрочем, сейчас он надеялся, что его донесение об отказе выделить средства на выполнение договорных обязательств будет последним сообщением такого рода.

Пока он думал об этом, прибыли врачи «скорой помощи». Не тратя времени на пустые разговоры, они положили президента Лендана на носилки, подключили его организм к автоматической системе жизнеобеспечения и вынесли из зала под защитой шеренги сотрудников службы безопасности. Спикер Объединенного законодательного собрания вновь стучал молотком, пытаясь восстановить порядок в зале. Больше всего Саймону бы хотелось проводить такого выдающегося человека, как Абрахам Лендан, в больницу и убедиться в том, что его жизнь вне опасности. Но офицер Кибернетической бригады должен был оставаться в зале, так как бразды правления Джефферсоном, вероятнее всего, навсегда перешли в другие руки. Потрясенный вице-президент Эндрюс с трудом поднялся на подиум и вместе со спикером утихомирил парламентариев.

— Предлагаю объявить заседание закрытым, — глухо проговорил вице-президент. — Мы решили самую важную задачу. Комитеты, занимающиеся претворением в жизнь положений изданного сегодня закона, могут приступить к работе. Пока мы не знаем, что с президентом Ленданом, но надо работать…

Саймон нахмурился, слушая, как спикер объявляет заседание закрытым. Ему не понравились слова вице-президента Эндрюса, явно не понимавшего, что в этот момент от него ждали чего-то другого. Населению Джефферсона нужны были сейчас веские заверения сильного человека в том, что правительство не допустит усугубления разразившегося кризиса. Вместо этого вице-президент расписался в собственной беспомощности, ничем не успокоив миллионы ошеломленных джефферсонцев, следивших за трансляцией из здания Объединенной законодательной палаты.

Возможно, Эндрюс был способным администратором, но он явно не привык выступать на людях. При действующем президенте от вице-президента этого и не требовалось, но теперь Эндрюсу предстояло занять место Лендана… Абрахам Лендан интуитивно чувствовал, как лучше общаться с народом, умел пробуждать уважение к своей персоне и мог разобраться в тонкостях любой, даже самой запутанной ситуации, а Эндрюс…

Саймона прошиб холодный пот от одного взгляда на Сирила Коридана. Тот сидел с невозмутимым лицом, но в уголках его рта играла еле заметная усмешка. Внезапно заговорил «Блудный Сын», и от его слов Саймону стало еще хуже.

— Я принимаю сигналы реанимационной системы, к которой подключен президент Лендан. Его сердце не бьется. Врачи пытаются его оживить, но у них ничего не выходит.

Саймон закрыл глаза, а депутаты поднялись на ноги и стали покидать зал, еще не зная, какую потерю понес Джефферсон. Они переговаривались, собирались в группы по партийной принадлежности и отправлялись на заседания комитетов. Саймон внезапно почувствовал себя смертельно усталым. Он не сдвинулся с места. Ему не хотелось вступать в бессмысленные разговоры. Кроме того, он понимал, что сейчас все будут от него шарахаться.

Стоило Саймону об этом подумать, как он увидел Кафари. Она пробиралась против течения в потоке покидавших зал политиков, стараясь во что бы то ни стало прорваться внутрь зала. Некоторое время Саймон просто не верил своим глазам. Ведь она должна следить за его выступлением в кругу семьи, в Каламетском каньоне. Кафари просто не может оказаться сейчас здесь, в десяти метрах от него! Он ошеломленно следил за своей женой, рвавшейся к нему, как боевой корабль, стремящийся под вражеским огнем к своей цели.

Когда Кафари наконец пробралась к Саймону, он взглянул ей в глаза и вздрогнул. Прекрасные глаза молодой женщины пылали гневом и светились нежностью. Саймон прочел в них гордость и сострадание. Он был не в силах пошевелиться, вымолвить хотя бы слово или понять, как она здесь вообще оказалась. После мимолетного колебания Кафари погладила рукой его щеку. Тепло этого прикосновения прогнало боль, жгучую тоску одиночества и мрачные воспоминания. Потом она крепко и нежно обняла его обеими руками, и Саймон взглянул на мир другими глазами. Он сжал Кафари в объятиях так крепко, что несколько мгновений им обоим было не перевести дыхания. Потом Кафари взяла мужа за руку и просто сказала: «Пойдем домой!»

Саймон кивнул.

Он сделал все, что было в его силах, теперь дело за Джефферсоном и его обитателями!

Часть вторая

ГЛАВА 11

I

В приемной врача было полно народа.

Судя по всему, потерявшие работу джефферсонцы в основном тратили свободное время на размножение. Впрочем, Кафари было некогда размышлять о стремительном росте городского населения. Она радовалась тому, что у них с Саймоном скоро будет ребенок, и следила за предвыборными новостями. В просторной комнате висел большой информационный экран для просмотра новостей, ток-шоу, спортивных соревнований и идиотических сериалов, которые обожали джефферсонцы. Впрочем, сегодня основной темой всех телевизионных каналов были предстоящие президентские выборы. Передачи были посвящены исключительно этому событию, а фигурировала в них главным образом Джефферсонская Ассоциация Благоденствия, обещавшая мгновенно решить все проблемы населения родной планеты, включая насморк и гонорею. Сейчас почти на всех каналах транслировали интервью с лидером ДЖАБ’ы Насонией Санторини, основавшей ее вместе со своим братом Витторио.

Мужчины не сводили глаз с очаровательной Насонии. Она, на манер простых работниц, зачесала назад блестящие темные волосы. Ее костюм, сшитый из самых дорогих тканей, был скроен так просто и скромно, что Насонии ничего не стоило принимать в нем позы, дышавшие сдержанной силой и грацией. Молодая светская львица говорила спокойно, негромко и с большим чувством. В ее убедительной речи сквозили глубокая озабоченность и возмущение вопиющей несправедливостью, царившей на родной планете.

— Посмотрим правде в глаза, — Насония обращалась к Полю Янковичу, журналисту, который с некоторых пор стал невероятно популярен благодаря тому, что не щадил сил, рисуя джефферсонцам счастливое будущее, уготованное им ДЖАБ’ой. — Предстоящая мобилизация военнообязанных — это смертный приговор, вынесенный нашим молодым людям с совершенно конкретной целью — лишить нашу планету будущего, каковым являются дети нашей честной городской бедноты. Нас держит на мушке беспощадная межзвездная космическая диктатура. Заправляющим Конкордатом милитаристам наплевать на наши нужды и лишения. Им нужна жизнь наших детей, наши заработанные потом и кровью деньги и богатства нашей планеты, которые они похищают у нас под дулом пистолета.

— Это весьма серьезные обвинения, — изобразив озабоченность на лице, сказал Поль Янкович. — Вы можете доказать их обоснованность?

Прелестная Насония нахмурилась:

— Саймон Хрустинов сделал это за нас. Он не скрывает намерений Кибернетической бригады. Мы должны отправить наших детей гибнуть под чужими звездами или расстаться со всем, что создали своими руками. Конкордат шантажирует нас, твердя о каком-то «нарушении договорных обязательств». Нет никакого сомнения в том, что в случае избрания идущего у него на поводу Джона Эндрюса Конкордат за полгода разрушит нашу экономику. У меня разрывается сердце, когда я думаю о том, как рыдали от ужаса наши дети, слушая свирепые заявления полковника Хрустинова.

Кафари отложила книгу, которую рассеяно листала, и стала слушать Насонию. Лживая шлюшка из Мэдисона смеет поливать грязью самого отважного человека на Джефферсоне, без которого она и ей подобные уже были бы покойниками!

Насония Санторини подалась вперед и продолжала срывающимся голосом:

— Я знаю маленьких девочек, которые просыпаются по ночам в слезах, потому что им снится это чудовище в малиновом балахоне. Как он посмел разрушать психику наших детей своими кошмарными байками во время прямой трансляции! ДЖАБ’а требует объяснить, почему Кибернетическая бригада посылает офицеров, насосавшихся крови до потери человеческого облика, терроризировать жителей миролюбивых планет.

Сидевшие в приемной женщины одобрительно закивали.

— Вы видели, — с деланным негодованием воскликнула Насония, — на что способна чудовищная машина, которой командует этот палач? От его беспорядочной пальбы уже погибли тысячи ни в чем не повинных джефферсонцев!

Вот хитрая тварь! Насония и не собиралась отвечать на собственные вопросы. Ей это было не нужно. Задавая их, она внушала своим слушателям уверенность в существовании страшных ответов, которых на самом деле не было. Судя по всему, она правильно рассчитала — в приемной все время раздавались одобрительные возгласы.

Насония вновь подалась вперед и заговорила. Ее поза и тон дышали беспредельной озабоченностью.

— ДЖАБ’а потратила немалые средства, чтобы узнать, что именно Хрустинов и его жуткий агрегат вытворяют на нашей планете. Это просто ужасно! Других слов у меня нет. Джефферсонцам и в голову это не приходило!.. Кстати, вы знаете, что между сражениями сухопутные линкоры нужно отключать? Это обычная мера предосторожности для защиты мирного населения. А ведь хрустиновский монстр все время включен! Он следит за нами днем и ночью, а потом… — Насония выразительно пожала плечами. — Вы понимаете, в какую западню мы попали? Теперь мы обязаны выполнять любые его требования!.. Этому надо положить конец! А кто это сделает? Эндрюс? Конечно же нет! Ведь он рассчитывает, что линкор-убийца запугает нас так, что мы, как бараны, будем выполнять все его прихоти. Избежать этого можно только одним способом! Все порядочные джефферсонцы должны проголосовать за того, кто потребует от полковника Хрустинова выключить наконец свою страшную машину. Мы должны избрать руководителей, у которых хватит мужества заявить Конкордату и Кибернетической бригаде, что мы не боимся угроз и не будем выполнять их безумные требования. Нам нужны новые руководители, которые не воспользуются нашими бедами, чтобы потуже набить себе карманы!

Кафари поморщилась. Насония Санторини была дочерью человека, заправлявшего торговым консорциумом «Таяри». Она с младенчества купалась в деньгах, а теперь предприятие ее отца получало еще большие прибыли, чем до явакского нашествия. Когда в экономической жизни Джефферсона начался хаос, «Таяри» скупил все рыболовецкие траулеры, не исключая те, что были собственностью капитанов и команд. Теперь в руках «Таяри» сосредоточились все средства для добычи рыбы, которую Джефферсон обязался поставлять Конкордату.

«Таяри» отправлял Конкордату сотни тысяч тонн обработанной рыбы, а Конкордат — согласно договорным обязательствам — платил за нее немалую цену. Шахтеры на Мали и солдаты на фронтах не отличались привередливостью в еде, и «Таяри» зарабатывал даже на бросовой рыбе бешеные деньги, значительная часть которых шла в фонды Витторио и Насонии Санторини. Те в свою очередь спешно приобретали акции предприятий горнорудной промышленности на Мали, не пострадавших от потрясений, приносившие солидный доход. Поэтому у ДЖАБ’ы были такие деньги, о каких любой претендент на президентское кресло мог только мечтать.

Тем не менее богатевшие с каждым днем братец и сестра Санторини имели наглость обвинять Джона Эндрюса в том, что сами делали регулярно! Почему же на главных информационных каналах об этом не говорят?! Неужели объективность почила в бозе вместе с остальными представлениями об элементарной порядочности, которые Кафари усвоила с детства?! Девушка еще ни разу не слышала, чтобы Поль Янкович задал кому-нибудь из представителей ДЖАБ’ы каверзный вопрос.

Этот журналист с задумчивым и озабоченным видом в очередной раз спрашивал Насонию Санторини об одном и том же:

— Чем же могут кандидаты ДЖАБ’ы помочь нам теперь, когда мы под дулом пистолета должны выполнять обязательства, навязанные нам чудовищным договором с Конкордатом?

— Прежде всего нужно позаботиться о том, чтобы никто на Джефферсоне не уклонялся от бремени выполнения этих обязательств. Между прочим, производители сельскохозяйственной продукции постоянно требуют, чтобы их детей не забирали в армию. Интересно, почему у фермеров должны быть особые привилегии? Наше общество основано на принципах равноправия, справедливости, уважения к человеческой личности и свободы. С какой стати нам потакать кучке сельских магнатов?!

Насония возмущенно засверкала глазами:

— Чем же требующие особого отношения к себе фермеры объясняют свои требования?! Их доводы неубедительны и говорят лишь об их ненасытной алчности. Им, видите ли, нужна рабочая сила, чтобы превращать в сельскохозяйственные угодья все новые и новые земли. Они будут создавать тысячи никому не нужных новых полей, уничтожая при этом нашу природу. Зачем? Лишь ради того, чтобы набить себе карманы деньгами, а вовсе не для того, чтобы прокормить больных и голодных детей в шахтерских поселках!

К чему скрывать правду? На Джефферсоне такой огромный стратегический запас продовольствия, что его хватит на то, чтобы кормить все население планеты пять лет! И фермеры все это время нам вообще не понадобятся. Мы сделаем так, чтобы никто больше не наживался за чужой счет. ДЖАБ’а требует, чтобы правительство никому не делало поблажек. Чтобы все население Джефферсона внесло свой вклад в выполнение договорных обязательств. Чтобы никто не считал себя лучше других. Пусть в армию забирают не только несчастную безработную городскую молодежь! Этому безобразию надо положить конец!

Кафари не находила себе места от возмущения. Почти девяносто восемь процентов из числа двадцати тысяч солдат, отправившихся помогать Конкордату, были молодыми добровольцами из Каламетского каньона. О мобилизации военнообязанного населения на всем Джефферсоне сегодня или на протяжении ближайшей недели не могло идти и речи. Дело даже не в том, что ее не стали бы объявлять трясшиеся за свои кресла законодатели. В этом просто не было необходимости. В сельской местности Джефферсона имелось достаточно добровольцев, чтобы удовлетворить требования Конкордата.

Кафари казалось, что все должны понимать, почему фермеры не желают расставаться со своими работниками. В одном только Каламетском каньоне погибло почти пять тысяч человек. Большинство отправившихся на войну добровольцев тоже жили раньше в родных краях Кафари. Это были юноши и девушки, потерявшие близких и жаждавшие отомстить явакам, а также те, у кого погибло все хозяйство и они не решались начать все с начала. Когда придет время жатвы, в Каламетском каньоне будет на счету каждая пара рабочих рук!

А в Мэдисоне во время явакского нашествия погибли пятьдесят пять горожан. Большинство из них были служащими отделения торгового консорциума «Таяри», отправившего по ускоренной межзвездной связи предупреждение об опасности, грозившей Мали и Вишну.

Что же с Насонией Санторини и с людьми, которые слушают ее, развесив уши?! Неужели никого не интересует правда?! Судя по разговорам в переполненной приемной у гинеколога, она действительно никого не волновала. Чем больше Кафари прислушивалась к тому, что говорили вокруг нее, тем страшнее ей становилось.

— А вот моя сестра вчера вечером вышла на страницу ДЖАБ’ы в информационной сети. Ей так поплохело от того, что она там прочла, что она сразу мне позвонила. Представляете, правительство, оказывается, собирается бурить скважину в Мерландском заповеднике. Там, видите ли, железная руда! Если там начнут бурить, вода в наших реках станет ядовитой, и мы все помрем!

— А вот у нас в семье все уже решили, за кого голосовать. Надо поскорее убрать эту сволочь Эндрюса! Пусть у нас будет президент, который знает, что такое, когда все вокруг безработные, а работу не сыскать днем с огнем!

Кафари больше не могла слушать эти разговоры. Она отправилась в туалет, сказав в регистратуре, чтобы ее позвали, когда настанет ее очередь, и с облегчением закрыла за собой дверь в приемную, в которой продолжали охать и ахать беременные джефферсонки. Лучше сидеть в туалете среди запаха освежителя воздуха и застаревшей мочи, чем слушать ложь ДЖАБ’Ы и кудахтанье идиоток, безоговорочно верящих в нее!

Конечно, Кафари понимала, что это значит, когда в семье все остались без работы. Она понимала, что люди в таких обстоятельствах чувствуют себя беспомощными и униженными, ведь и на ее родных и близких сыпались один за другим удары судьбы. Но ведь слушать бред ДЖАБ’ы — это не выход!

Смочив небольшое полотенце холодной водой, Кафари обтерла себе лицо и шею, пытаясь справиться с бессильным гневом и дурнотой. Несколько раз переведя дух, она постаралась думать о том, за что ей стоило благодарить судьбу. У нее есть работа! И не простая, а хорошая, на которой она проявляет все свои навыки и изобретательность, внося посильный вклад в восстановление родной планеты.

Благодаря упорной учебе и помощи «Блудного Сына» Кафари закончила практику на «отлично» и получила диплом инженера по психотронным системам. Потом она нашла работу в восстанавливавшемся мэдисонском космопорте. Кафари вместе с другими инженерами-психотронщиками помогала работавшим на орбите специалистам настраивать психотронные системы новой станции «Зива-2», по мере того как ее присланные со сверхсовременных заводов на Вишну модули стыковались на орбите и выходили на связь с наземными системами управления. Кафари, находясь в мэдисонском космопорте, на огромном расстоянии настраивала, программировала и вводила в состав психотронной матрицы эти модули.

Это не простое занятие нравилось Кафари. Когда станция будет готова, ее труд позволит и другим джефферсонцам найти работу! На серьезно пострадавшей во время явакского налета северо-западной окраине Мэдисона сейчас трудилось множество строителей, возводивших новый космопорт. Его здания росли там, где шла жаркая схватка с яваками, — возле обрыва, с которого река Адера низвергалась в океан.

К счастью, в инженерный центр старого космопорта не попало ни одной вражеской ракеты, и — что бы ни визжали лживые джабовцы — на восстановительные работы шли сравнительно небольшие средства.

Насония Санторини не упускала возможности рассказать, как из-за этой стройки пухнет от голода городская детвора, а выскочки-журналисты типа Поля Янковича на все лады перепевали ее леденящие душу завывания, надеясь, что их популярность взлетит выше новой орбитальной станции. Кафари уже давно ни на грамм не доверяла заявлениям представителей Джефферсонской Ассоциации Благоденствия. И не только потому, что чуть не пострадала во время организованного ДЖАБ’ой погрома. Не стоило труда понять, что эти люди всюду сеяли раздоры и ложь.

Невольно прислушиваясь к болтовне в приемной, Кафари без особой радости поняла, что примерно в то время, как она выйдет от врача, в городе состоится организованный ДЖАБ’ой митинг. Может, она и успела бы покинуть Мэдисон до его начала, но некоторые пациентки гинеколога все время лезли к нему без очереди. За полтора часа, которые Кафари провела здесь, там уже побывало шесть или семь женщин, размахивавших государственными медицинскими полисами, выданными безработным женщинам. Врачи должны были бесплатно и без очереди принимать обладательниц таких полисов независимо от количества других пациенток в приемной.

Кафари сомневалась в целесообразности раздачи направо и налево документов, дававших право не оплачивать услуги гинекологов, акушерок, рентгенологов и других специалистов-медиков, но у нее было доброе сердце, и она ни за что не стала бы лишать бедняков и их еще не родившихся детей права на медицинское обслуживание. Но вынесет ли пострадавшая экономика Джефферсона такое бремя?! Кроме того, Кафари было обидно терять полдня в приемной врача, пока другие женщины проходили к нему без очереди, даже не извинившись перед остальными. Если врач не примет ее прямо сейчас, выйдя из поликлиники, она попадет в самую гущу организуемого ДЖАБ’ой митинга. Улица уже была полна народа. Люди шагали через центр Мэдисона к Парку имени Лендана, находившемуся за улицей Даркони напротив здания Объединенного законодательного собрания. В этом парке и должен был начаться митинг.

Кафари было необходимо поговорить с врачом именно сегодня. Она тяжело вздохнула, вытерла лицо, подправила макияж и вернулась в приемную, стараясь без особого, правда, успеха не обращать внимания на репортаж о готовящемся митинге. Перед камерами появилось множество видных деятелей ДЖАБ’ы. Они выступали с обычными пропагандистскими заявлениями, предназначенными главным образом для безработных в Мэдисоне и других крупных городах. Вот и сейчас Гаст Ордвищ слывший главным помощником Витторио Санторини по промыванию мозгов, распространялся о кризисе производства, из-за которого якобы почти полностью остановилась тяжелая промышленность.

— Джефферсон не может позволить себе еще пять лет выносить безумную политику президента Эндрюса в области добычи полезных ископаемых и развития тяжелой промышленности. Наши опустевшие шахты бездействуют. Шестнадцать тысяч шахтеров потеряли работу. Им не на что покупать себе лекарства и нечем платить за квартиру, а Джон Эндрюс и не думает о том, как вернуть им работу. Хватит! Джефферсону нужны новые идеи! Ему нужны ответы на насущные вопросы, новый подход к восстановлению разрушенной экономики. Этот подход должен учитывать потребности простых тружеников, а не интересы финансовых группировок, в основном вывозящих свой капитал за пределы нашей планеты. Скажите мне, Поль, почему крупнейшие компании Джефферсона вывозят с нашей планеты свою прибыль вместо того, чтобы помогать ее умирающему от голода безработному населению? Почему они вкладывают огромные суммы в предприятия на других планетах вместо того, чтобы строить у нас новые заводы, на которых смогли бы работать джефферсонцы? Это неприлично и неэтично. Так продолжаться не может!

Поль Янкович, естественно, не стал говорить о том, что на обвинения Гаста Ордвина и на «вопросы» Насонии Санторини нельзя ответить, потому что они и предназначаются лишь для того, чтобы пугать народ несуществующими проблемами. Кафари, например, прекрасно знала, что на других планетах правительство Джефферсона закупает только сложное оборудование, которое было не по зубам местной промышленности.

Впрочем, ни Поля Янковича, ни его хозяина, магната средств массовой информации Декстера Кортленда, не интересовала правда. Они транслировали любые выступления, собиравшие большую аудиторию слушателей и, следовательно, привлекавшие огромные деньги рекламодателей. Люди вроде Витторио Санторини и Гаста Ордвина использовали алчных глупцов вроде Кортленда и Янковича. Их тайное сотрудничество было выгодным для обеих сторон. Ничего не выигрывало от них только большинство простых джефферсонцев. Но именно простые джефферсонцы и были теперь ослеплены агрессивной пропагандой, безудержными обещаниями внезапного благополучия. Толпа упивалась своей силой, способной заставить прислушаться к ее мнению даже правительство.

Кафари это мало утешало.

Выслушав три следующих выступления, она погрузилась в еще большее уныние. Камден Кетмор был мастер манипулировать информацией и постоянно ссылался на «опросы общественного мнения», проводившиеся, впрочем, таким образом, что их результаты были совершенно бессмысленны. Карен Эвелин долго и нудно блеяла о каких-то «социально ориентированных» учебных программах, которыми она намеревалась охватить все население планеты. Потом выступала Крода Арпад, спасшаяся с одной из планет, сильно пострадавших по ту сторону Силурийской бездны. Она убедительно рассказывала об ужасах войны, свидетельницей которых стала. Узнав, что у Кроды на войне погибли все дети, Кафари очень ей посочувствовала, но ей совсем не понравились дальнейшие слова этой несчастной женщины, убеждавшей своих слушателей в том, что мобилизация военнообязанных на Джефферсоне будет проведена для того, чтобы отправить прямо в пасть инопланетянам как можно больше малообеспеченных городских жителей и их отпрысков.

Эти заявления были абсолютно бессмысленны и — в большинстве своем — откровенно лживы, но женщины в приемной и собравшаяся на улице толпа с жадностью ловили каждое слово выступавших. Примеру мэдисонцев следовали многие тысячи жителей во всех крупных городах Джефферсона, и, когда наконец пришла ее очередь, Кафари с облегчением прошла в кабинет врача, надеясь хоть там скрыться от повисшей в приемной атмосферы озлобленного возбуждения.

Обследование у гинеколога стало единственным приятным событием за целый день.

— Все в полном порядке, — с улыбкой сказал врач. — Через пару месяцев вы уже будете нянчить дочку.

Кафари тоже улыбнулась, хотя у нее на глаза и навернулись слезы.

— У нас уже все готово. Детская и все остальное… Мы ждем только ребенка!

Врач улыбнулся еще шире:

— Подождите еще немного! У вас есть два месяца, чтобы как следует отдохнуть. Новорожденный младенец не даст вам много спать.

Когда Кафари оделась и вышла на улицу, по ней уже текла нескончаемая река людей. Человеческий поток переполнял улицу, двигаясь в сторону Парка имени Лендана, куда Кафари совсем не собиралась. Впрочем, чтобы добраться до гаража с автомобилем, ей все-таки нужно было пройти три квартала в сторону парка. Кафари стала осторожно пробираться со своим внушительным животом сквозь плотную толпу. Вокруг нее витали запахи дешевого одеколона, немытых тел, испускаемых из кишечника газов и перегара.

С трудом миновав один квартал, Кафари заволновалась. Ей не нравилась толпа. Оказавшись в предыдущий раз рядом с подобным скоплением людей, она чуть не поплатилась за это жизнью. А сегодня ей не приходилось рассчитывать на чудесное появление избавителя в лице Саймона.

Кафари лихорадочно прикидывала, как бы ей не завязнуть в толпе и добраться до гаража. Конечно, в течение еще нескольких часов на запруженную улицу будет не выехать, но она, по крайней мере, забьется в железную коробку машины с пуленепробиваемыми стеклами и пистолетом в бардачке!

«Не волнуйся! — твердила она себе. — Ничего страшного не происходит! Вот и гараж!..»

Увы, но Кафари было не пробраться к его дверям.

Их заслоняли собой тела множества людей, целенаправленно шагавших к парку. Чтобы толпа ее не раздавила, Кафари продолжала шагать вперед. Скоро она уже видела возвышавшийся над землей четырехметровый помост, такой обширный, что на нем поместился бы целый оркестр. Помост был оснащен микрофонами и трехметровыми динамиками, украшенными флагами и транспарантами, выдержанными в любимых цветах ДЖАБ’ы — золотом и темно-зеленом. На них красовалась эмблема партии Санторини — три «мирные» оливковые ветви на фоне золотого заката. Знамена с этой эмблемой развевались на ветру по углам огромного помоста. Ею были обильно украшены транспаранты, возвышавшиеся над ним. Активисты ДЖАБ’ы наклеили эту эмблему на фонарные столбы и даже развесили ее на ветках деревьев. Добрая половина собравшихся тоже демонстрировала свои политические пристрастия, украсив себя желто-зелеными шарфами и платками. На Кафари было неплохо скроенное кремовое платье для будущих матерей. В нем она встречалась с представителями поставщиков оборудования с других планет, разговаривала с капитанами космических кораблей и настраивала составные части новой орбитальной станции. Ее платье разительно выделялось среди желто-зеленых нарядов партийных активистов и засаленных спецовок безработных фабричных рабочих.

Масса людей, в которую попала Кафари, остановилась примерно в шестидесяти метрах от помоста, сравнительно недалеко от границы парка. От долгого пребывания на ногах у Кафари уже болели мышцы спины. Ей трудно было долго держать на весу большой живот. К счастью, на ней была удобная обувь. После испытаний, выпавших на ее долю во время явакского нашествия, она вообще носила только удобную одежду.

В толпе вокруг нее стояли самые разные люди. Среди них, кажется, не было ни одного фермера, но было много фабричных рабочих, а также старшеклассников и студентов. Кроме того, Кафари заметила немало конторских служащих и владельцев небольших магазинов, пострадавших из-за обвала спроса на все товары — от одежды до автомобилей.

Остальные походили на университетских преподавателей общественных и гуманитарных наук. Никто рядом, с Кафари не напоминал ей ни инженера, ни физика, но отовсюду доносились отрывки рассуждений, проистекавших из зародившихся за пределами Прародины-Земли философских и лингвистических учений о противоречиях в искусстве и литературе. Слышались доводы из области и таких псевдонаук, как астромантия, люминология и социография.

Размышления Кафари о роде занятий ее соседей были прерваны громовой музыкой из трехметровых динамиков. От барабанного боя у Кафари подогнулись колени. Если бы она могла поднять руки, то зажала бы ими уши, но теснота была страшная. Оглушительный барабанный бой разбудил в толпе стадное чувство, и все в один голос завопили, а потом стали скандировать: «Витторио! Витторио!»

Можно было подумать, что собравшиеся заклинают богиню победы Викторию, а не приветствуют лидера Джефферсонской Ассоциации Благоденствия Витторио Санторини. Барабанный бой сопровождала затуманивавшая мозги бравурная музыка, под которую люди орали, визжали, подпрыгивали на месте и размахивали флагами с оливковыми ветвями на золотом поле. Кафари толкали плечами и пихали локтями. К счастью, пока ни один удар не пришелся по животу.

Музыка играла в бешено нараставшем темпе. Потом драпировки в конце помоста распахнулись, и вперед вышел властитель умов всего Мэдисона — Витторио Санторини. Он был одет с головы до ног в золотую ткань, сверкавшую в сгущавшихся сумерках. Двадцатиметровые транспаранты с изображением трех оливковых ветвей развевались в золотистых лучах заката, освещавших Витторио Санторини, как спустившееся с небес божество.

«Неужели никто не понимает, как опасен этот человек?!» — невольно подумала Кафари.

Стоило Санторини воздеть к небу руки жестом пророка, приказывающего расступиться морским водам, как музыка мгновенно умолкла, а вслед за ней замолчала и толпа. Санторини несколько мгновений стоял с поднятыми руками, словно благословляя толпу в состоянии извращенного экстатического триумфа. Кафари не очень хорошо понимала, что происходит, но у нее по коже побежали мурашки, когда она увидела, как у Санторини демонически засверкали глаза.

— Здравствуйте, — прошептал Санторини в микрофон. — Будущее Джефферсона за вами…

Толпа словно с цепи сорвалась. В воздухе загрохотал оглушительный рев тысяч голосов. Хитроумный Витторио Санторини дожидался, когда эти возгласы не утихнут сами по себе. Он просто стоял, пленительно улыбаясь своим почитателям. Затем он кротко заговорил с ними:

— Кто же подарит вам это будущее?

— ДЖАБ’а! ДЖАБ’а! ДЖАБ’а!!!

Санторини снова улыбнулся. Потом он подался вперед, выдержал паузу…

— С нас хватит! — возопил он громче трубы ангела, возвестившей судный день. — Возьмем то, что принадлежит нам по праву! Где наши деньги?! Кто распоряжается нашими жизнями?! Не отдадим наших детей умирать в чужих мирах!

— Не отдадим!

— Не дадим раздавать наши деньги жадным фермерам!

— Не дадим!

— Не дадим губить нашу природу!

— Не дадим!

— Не дадим политикам жировать, пока мы голодаем!

— Не дадим!

— Ну и что же мы будем делать? — вкрадчиво вопросил Санторини.

— Голосовать! Голосовать! Голосовать!

— Правильно! Все на выборы, и нас услышат! Требуйте справедливости! Хватит с нас Эндрюса, вылизывающего задницу милитаристам! Скажем «нет» войне!

— Нет войне!

— Нет высоким налогам!

— Нет высоким налогам!

— Нет осквернению природы и новым фермам!

— Нет фермам!

— Долой Эндрюса!

— Долой Эндрюса!

— Вы со мной, джефферсонцы?!

Толпа вновь взревела тысячами глоток, надрывавшихся до хрипоты в прохладном воздухе ночи, неумолимо надвигавшейся на Мэдисон. Вопли эхом отражались от стен здания Объединенного законодательного собрания, сумрачно возвышавшегося за спинами демонстрантов. Оно напоминало заплывшего жиром василиска, способного превращать в камень не только человеческие тела, но и разум людей, делая их послушными марионетками в чужих руках — в руках Санторини, который мог теперь вертеть ими, как ему заблагорассудится. Кафари стояла в гуще обезумевших, оравших во все горло людей. Ее била крупная дрожь. Ей стало страшно.

Санторини стоял на эстраде с распростертыми руками, купаясь в волнах восторженных криков, упиваясь ими. Он выглядел нелепо и страшно. А еще в этом зрелище было что-то непристойное. Казалось, Санторини совокупляется с самим собой на глазах у собравшихся. Кафари хотела только одного — выбраться из толпы и бежать как можно дальше от этого парка. Ей хотелось почувствовать объятия Саймона и увидеть у себя над головой орудия «Блудного Сына», охраняющего ночной покой своего командира и его супруги. Кафари поняла страшную правду — Джон Эндрюс проиграет на выборах. Она знала это так же хорошо, как и код программы, требующийся для того, чтобы привести психотронный мозг «Блудного Сына» в состояние полной боеготовности и отправить эту колоссальную машину в бой.

«Милый мой Саймон, — думала она, — что же ждет нас впереди?..»

Люди вокруг Кафари исступленно орали то «Витторио!», то «виктория!», предвкушая скорую победу. Возвышавшийся на эстраде пророк на час вновь воздел руки к небу. Толпа замолчала, и во внезапной гробовой тишине стало слышно, как со звуками пистолетных выстрелов хлопают на ветру знамена ДЖАБ’ы, украшенные миролюбивыми оливковыми ветвями.

— Нас ждет много работы, друзья мои! — заговорил Санторини. — Очень трудной, но очень важной работы. Мы должны одолеть правящих нами жестокосердных чудовищ. Мы должны сбросить ярмо и вновь стать хозяевами нашей планеты. Нам придется восстанавливать заводы .и магазины. Мы будем вновь строить собственное будущее. Мы должны добиться равноправия для всех, а не для горстки избранных. Мы должны заручиться правом на работу. Правом на экономическое равенство. Мы сами будем выбирать, куда нам идти и что делать! Куда нам посылать наших детей, а куда — нет! Что нам делать с нашей землей! С нашей водой и с нашим воздухом! Мы сами будем выбирать! Мы не будем молчать! Мы будем действовать!

— Мы начнем действовать прямо сейчас! — истошно возопил Санторини. — А то будет поздно! Мы не будем дожидаться, пока глупцы и преступники вроде Джона Эндрюса нас уничтожат! Мы дадим им знать, что они могут на это не рассчитывать! И сделаем это так, что нас обязательно услышат!

Усиленный динамиками голос Санторини покрыл неистовый рев толпы.

— Вы со мной?!

— Да!

— Вы готовы стать хозяевами своей планеты?

— Да!

— А готовы ли вы воздать нашим врагам по заслугам? — как кобра, прошипел в микрофон Санторини.

— Да!

— Тогда требуйте власти! Требуйте ее прямо сейчас! Вперед! На улицы! Покажем нашим врагам, почем фунт лиха! Вперед! Вперед!

В темноте толпа хрипло вторила воплям Санторини, который с проворством макаки схватил микрофон на длинной стойке, размахнулся им, как дубинкой, и повернулся к невесть откуда возникшему огромному портрету Джона Эндрюса, нарисованному на стекле, освещенном лучами внезапно загоревшихся прожекторов. Витторио Санторини с размаха ударил тяжелыми ножками стойки по стеклу. На помост посыпались осколки разбитого изображения Эндрюса. Толпа взревела, как тысяча раненых гиппопотамов, и пришла в движение. Она расползалась в разные стороны, как амеба. Ее щупальца потянулись к выходам из парка, за которыми маячили здания Мэдисона. Полные ненависти яростные вопли сопровождались топотом тысяч ног и звуком разбитого стекла. Кафари пришлось припустить бегом к выходу из парка, чтобы ее не растоптали несшиеся с налитыми кровью глазами демонстранты. На бегу она в ужасе поддерживала живот. Она боялась за жизнь еще не родившегося ребенка. На счастье Кафари, толпа понесла ее в сторону гаража, где стояла машина… Внезапно разъяеренные люди остановились, явно натолкнувшись на какое-то невидимое Кафари препятствие. В парке царил почти кромешный мрак. Добрую половину фонарей там уже выворотили с корнем или разбили. Магазины и офисы по краям парка смотрели в ночь зияющими провалами разбитых витрин и высаженных дверей. Лампы, все еще горевшие внутри магазинов, освещали свалку на улицах перед ними и фигуры людей, растаскивавших товары.

Что-то просвистело над головой у Кафари. Послышался хлопок, и в воздухе повис удушливый химический запах. Слезоточивый газ! Он разлился над толпой и быстро спустился, окутав ее плотным облаком. Кафари тут же сняла жакет и уткнулась в него носом. Слезы ручьем потекли у нее из глаз. Стараясь дышать как можно реже, она упорно пыталась выбраться из бесчинствующей толпы. Она уже увидела полицейских, лупивших погромщиков резиновыми дубинками. Стражи порядка работали с такой яростью, что испуганная Кафари невольно остановилась и попыталась пробраться сквозь поток людей назад вглубь парка.

Но не тут-то было! Толпа подхватила ее и увлекла за собой прямо на полицейских, стоявших наготове с поднятыми щитами и опущенными забралами шлемов. У них из-за спины в толпу снова полился слезоточивый газ. Вдруг со стороны полиции послышались хлопки выстрелов. Возле уха Кафари что-то просвистело. У нее за спиной тут же послышался удар резиновой пули о чье-то тело и истошный вопль. Страх Кафари стал переходить в панику. Она вновь попыталась пробраться назад, но оказалась в самой гуще погромщиков, выворотивших из земли столбы с дорожными знаками и обломавших в парке толстые сучья деревьев, чтобы наседать с ними на полицейский заслон. Кафари поняла, что ей пришел конец…

Внезапно нескольких полицейских сбили с ног. И прямо перед Кафари в их шеренге появилась брешь. Под напором наседавшей сзади улюлюкавшей толпы Кафари бросилась в нее. Скоро Кафари уже бежала по улице в сторону гаража, до которого оставалось всего полквартала. Опережая ее, в гараж забежали еще какие-то люди, спасавшиеся от воцарившегося на улице хаоса.

Автомобили в гараже ответили воем сигнализации на попытки взломать их дверцы. Кафари домчалась до гаража и заметила, что толпа снесла полосатый шлагбаум на въезде.

Наконец Кафари оказалась внутри и, спотыкаясь, стала пробираться в сторону лестницы. Она тяжело дышала и заходилась кашлем. Почти ничего не видя сквозь застилавшие ей глаза слезы, она кое-как добралась до этажа, на котором стояла ее машина. Чуть не падая на каждом шагу, Кафари нашла нужный ряд и с помощью электронного брелока приказала машине открыть дверцу и завести двигатель. Через три секунды Кафари уже сидела за рулем своего автомобиля. Она тут же захлопнула дверцу, заперла ее и откинулась на сиденье, жадно ловя воздух ртом.

Вокруг метались какие-то люди. Кафари вытащила из бардачка пистолет и сжала его обеими руками, дрожавшими так сильно, что ствол пистолета выписывал крути в воздухе. Внезапно кто-то дернул дверцу ее машины. Кафари тут же повернулась к окошку, подняла пистолет и положила палец на спусковой крючок. Сквозь стекло прямо в черное дуло пистолета вытаращенными глазами смотрел какой-то мужчина с отвисшей от удивления челюстью. Через несколько секунд он пришел в себя и опрометью метнулся грабить машины в другом конце гаража.

Ствол пистолета Кафари отстукивал чечетку по стеклу.

Внезапно раздался сигнал ее наручного коммуникационного устройства, и Кафари не сразу узнала охрипший от волнения голос Саймона.

— Кафари! Ты меня слышишь?!

Лишь с третьей попытки ей удалось нажать дрожащими пальцами нужную кнопку.

— Слышу!!!

— Слава богу! — с чувством облегчения воскликнул Саймон. — Где ты? Мне было никак с тобой не связаться.

— Я в гараже. Сижу в машине… Я попала в самую свалку…

— Да как же?!. Впрочем, какая разница! Ты можешь оттуда уехать?

— Пока нет. Меня так трясет, что я не могу рулить, — призналась Кафари. — А вся улица залита слезоточивым газом. У меня до сих пор текут слезы из глаз… И вообще, на улице творится такое, что я туда не поеду. Там настоящее побоище!

— Знаю! — воскликнул Саймон.

— Что? — внезапно спросил он куда-то в сторону.

— Я разговариваю с женой!

Потом он замолчал, словно к чему-то прислушиваясь, и внезапно воскликнул:

— Что, вы говорите, я должен делать?! Вы что, с ума там все посходили?!

Саймон явно не собирался исполнять отданный ему приказ. Кафари слышала теперь только неразборчивое бормотание. Внезапно до нее дошло, что Саймон говорит с такой важной персоной, что на открытый канал, связанный с ее коммуникационным устройством, слова этого незнакомца поступают только в искаженном виде. С кем же говорит ее муж? С каким-нибудь генералом? Или с самим президентом? Кафари с трудом справилась с очередным приступом кашля. С кем бы ни говорил Саймон, от него явно хотят, чтобы он куда-то отправил «Блудного Сына». Куда же?!. Неужели давить гусеницами погромщиков в центре Мэдисона?!

Кафари замерла, вспомнив, с какой скоростью линкор палит из своих бесчисленных орудий, сея повсюду смерть и разрушение. Нет, только не это! Не сейчас, когда уже осталось совсем немного до рождения их долгожданного первенца! Ее затуманенный страхом мозг не сразу разобрал слова говорившего решительным, не терпящим возражений тоном Саймона.

— Это исключено! Сухопутные линкоры не предназначены для подавления беспорядков в центре столичных городов… Мне наплевать, сколько там уже разгромлено магазинов! Сухопутные линкоры не воюют с безоружными людьми. Это все равно что стрелять ракетами по комарам!

Опять послышалось чье-то неразборчивое бормотание. Наконец ее муж рявкнул:

— Я здесь не для того, чтобы обеспечить вашу победу на выборах! Да, я смотрел репортаж о митинге и знаю, что говорил этот мерзавец Санторини, но вы должны сами с ним разбираться! Это мое последнее слово. «Блудный Сын» никуда сегодня не поедет!

Через мгновение Саймон обратился к Кафари:

— Мне прилететь за тобой на аэромобиле?

— Не надо! — ответила она, с трудом подавив желание вновь увидеть мужа в роли сказочного рыцаря, спешащего к ней на помощь. — У меня в общем-то все в порядке. Может, мне придется просидеть здесь еще несколько часов, ну и пусть… С ребенком тоже все в порядке, ты не волнуйся. Если что, я с тобой свяжусь!

— Мой подарок с тобой? — спросил Саймон, намекая на пистолет.

— Он у меня в руке! — воскликнула Кафари.

— Ну и отлично. Никуда не высовывайся из машины. И чуть что, сразу звони! Я тут же прилечу за тобой.

Хорошо! — Кафари улыбалась сквозь слезы, текшие у нее по щекам. У нее уже промокла от них блузка на груди, и она догадывалась, что ее платье после таких приключений наверняка придется выбросить. Внезапно до Кафари дошло, что она уже расстраивается из-за погубленной одежды. Значит, самое страшное позади!

— Саймон!

— Да, милая?

— Я тебя люблю.

— А я так люблю тебя, что порой хочется плакать, — нежно прошептал Саймон.

«Я знаю», — подумала Кафари.

Молодая женщина часто переживала из-за душевного состояния своего мужа, из-за душевной боли, которую причиняли ему старые раны в сердце, но ничем не могла помочь. А теперь еще новые тревоги! Она могла лишь дарить ему глубокое ответное чувство…

Кафари устроилась поудобнее на сиденье, положила пистолет к себе на колени и стала ждать, когда на улице улягутся страсти и она сможет поехать домой.

II

Никогда еще Саймон не был свидетелем такой вопиющей политической ошибки. Наблюдательные системы «Блудного Сына» перехватывали трансляцию коммерческих каналов новостей и сигналы полицейских видеокамер.

Саймон слушал хитроумно-подстрекательское выступление Витторио Санторини, виртуозно манипулировавшего настроениями толпы с помощью всего лишь бравурной музыки, зловещих красок заката и нескольких своевременных и метких фраз.

Впрочем, еще больше Саймона удручала реакция Джона Эндрюса на беспорядки, неизбежно последовавшие вслед за эффектным выступлением его политического оппонента. Эндрюс явно обиделся на Саймона за категорический отказ бросить на погромщиков сухопутный линкор, не понимая, что такое решение было бы безумным, и, кажется, окончательно утратил трезвый рассудок.

Теперь отряды полиции особого назначения поливали слезоточивым газом и избивали электрическими дубинками толпу на территории шести кварталов. Несмотря на это, ослепленные ненавистью и яростью, задыхающиеся от газа погромщики с помощью самодельных дубинок в десяти местах прорвали кордоны отчаянно отбивавшихся полицейских. Саймон с горечью отметил, что ни один из коммерческих каналов не транслировал сцены избиения упавших полицейских, передавая вместо этого кадры, в которых блюстители порядка колошматили дубинками женщин и подростков.

Саймон сидел дома один, следя на секциях информационного экрана за происходящим и с ужасом понимая, что с каждой секундой у Джона Эндрюса все меньше и меньше шансов добиться переизбрания. Если бы Саймон не дозвонился до оказавшейся в относительной безопасности Кафари, он помчался бы в центр Мэдисона на аэромобиле. Ему и сейчас хотелось полететь туда и посадить свою воздушную машину прямо на крышу гаража, где его жене предстояло провести взаперти еще не один час. Его останавливала только непоколебимая вера в то, что Кафари способна за себя постоять. Он знал, что у ее автомобиля прочная броня, и понимал, что при нынешнем непредсказуемом развитии событий ему лучше сидеть не в аэромобиле со слабеньким коммуникационным устройством и маленьким экранчиком, а дома, откуда он мог с помощью систем «Блудного Сына» наблюдать за всем происходящим в городе.

Вырвавшаяся из Парка имени Лендана толпа ринулась по улице Даркони, громя правительственные учреждения и грабя магазины. Здание Объединенного законодательного собрания охраняла цепочка сдвинувших пластиковые щиты полицейских. Порой под тяжестью навалившихся на их щиты человеческих тел стражи порядка отступали назад к самым ступеням, ведущим в здание, где собирался высший законодательный орган Джефферсона.

Саймон прекрасно представлял, что произойдет, если рассвирепевшая толпа ворвется в это здание, и в глубине души понимал желание президента образумить эту орду безумцев военной силой. Сейчас под угрозой оказались не только здание парламента с его архивом и сверхсовременным оборудованием, но и сама президентская резиденция, находившаяся всего лишь в нескольких небольших кварталах от него. Стоит толпе прорвать полицейский кордон, как ситуация превратится из неприятной в опасную! Необходимо что-то срочно предпринять!

Тем не менее Саймон не мог предвидеть следующий шаг президента или кого-то из впавших в панику военных. Несмотря на сгустившуюся темноту, Саймон почуял неладное гораздо раньше операторов новостей. Он увидел в воздухе вспышки пламени. Это лопались какие-то резервуары, но из них не полилось облаков слезоточивого газа. Воздух над толпой оставался обманчиво прозрачным, но уже через секунду погромщики стали валиться на землю как подкошенные. После непродолжительных конвульсий они замирали. Все заняло доли секунды. Одна из камер продолжала передавать перевернутое вверх ногами изображение. Ее оператор тоже лежал на земле.

Саймон выругался и вскочил на ноги, обливаясь холодным потом.

— Кафари, ты слышишь меня?! Выключи в машине вентиляцию. Постарайся вообще перекрыть доступ воздуха в салон!

— Почему? — недоуменно спросила Кафари.

— Толпу отравили газом!

— Боже мой!..

, Саймон не знал, что делает его жена, но слышал, как она часто дышит от страха.

«Ну не такие же они дураки! — успокаивал себя Саймон. — Не могли же они отравить всех насмерть!»

Он быстро просмотрел якобы полный список содержимого джефферсонских арсеналов, составленный незадолго до явакского рейда. В нем не было химического оружия. Неужели кто-то в тайне хранил отравляющие газы?! А может, их доставили на Джефферсон недавно? Может, их тайком переправили на планету с грузового корабля, привезшего составные части новой орбитальной станции? Как бы то ни было, за это придется держать ответ и кому-то не сносить головы!.. Если молекулы этого газа достаточно велики, может, им будет и не проникнуть в машину Кафари! Саймон заплатил огромные деньги за эту машину и за аэромобиль жены. Заказывая их, он постоянно думал об угрозе новой войны. А если газ и просочится в машину, может, он все-таки не смертельный! Ведь существуют же паралитические вещества, не умерщвляющие человека и не причиняющие его организму непоправимого вреда! Впрочем, есть и такие, после которых жертва становится инвалидом… Чем же грозит этот газ Кафари и ее будущему ребенку?! Саймон до боли в суставах сжал край стола побелевшими пальцами. Ну не молчи же! Скажи хоть что-нибудь!

— Я закрыла все вентиляционные отверстия, — хрипло сказала Кафари, — окна и все остальное…

— Ты можешь выехать из зоны заражения?

— Наверное, нет. На улице творится такое, что я и пешком едва добралась до гаража.

— Тогда сиди и не высовывайся… Сынок, засеки точку, из которой поступает сигнал коммуникационного устройства Кафари! Найди ее на плане Мэдисона. Покажи, в какую сторону и с какой силой дует ветер, а потом свяжи меня с президентом Эндрюсом. Мне надо срочно с ним поговорить!

— Будет исполнено… Президент не отвечает!

Саймон раздраженно выругался. На экране появились новые изображения центра Мэдисона. Теперь Саймон видел клубящиеся облака газа. «Блудный Сын» показывал, в каком направлении они распространяются, и Саймон чуть-чуть успокоился. Ветер дул в сторону от гаража!

— Сынок, — сказал Саймон дрожащим от волнения голосом, — пошли срочные сообщения начальнику базы «Ниневия» и во все больницы. На улицах Мэдисона и так очень много пострадавших, а газ продолжает распространяться. Предупреди полицию в тех точках, куда дует ветер. Пусть объявят тревогу и отправят людей в убежища!

Саймон замолчал, наблюдая за скоростью распространения газа, и снова чертыхнулся. Предупреждать население было некогда. Газ уже стал распространяться на пригороды.

Вновь пытаясь связаться с президентом, Саймон стал лихорадочно нажимать на кнопки. На четвертый раз ему ответила секретарша.

— Говорит Саймон Хрустинов! Немедленно найдите мне Джона Эндрюса! Если нужно, стащите его с унитаза!

— Не вешайте трубку, — ледяным и совершенно спокойным голосом ответила женщина.

Прошло несколько бесконечных секунд, потом послышался голос запыхавшегося и раздраженного президента: ,

— Что вам еще нужно, Хрустинов?

— Кто приказал использовать боевой нервно-паралитический газ?

— Какой боевой газ? Вы что, спятили?! Полиция применяет исключительно слезоточивый газ, да и то потому, что вы отказались нам помогать! — возмущенно воскликнул президент.

— Свяжитесь с полицией, Эндрюс! Мэдисон завален телами людей! А что, если это уже трупы?! Посмотрите на экран! В столице тысячи пострадавших, а газ продолжает распространяться…

— Командир, — перебил Саймона «Блудный Сын», — в городах Анион, Кадельтон и Данхэм тоже вспыхнули беспорядки. Безработные шахтеры громят дома и магазины. Они возмущены применением химического оружия против безоружного населения Мэдисона. Я рекомендую прекратить трансляцию новостей по всем каналам во избежание новых протестов.

Джон Эндрюс внезапно вышел на видеосвязь. У него был ошеломленный вид.

— Что вообще происходит? — буквально кричал он. — И не говорите мне, что не знаете! Немедленно узнайте и доложите!

С этими словами президент повернулся к объективу камеры и заговорил с Саймоном:

— Хрустинов, прошу вас, опишите сложившуюся ситуацию!

Саймон тут же переслал Эндрюсу собранные «Блудным Сыном» кадры, на которых были хорошо видны горы бьющихся в конвульсиях или неподвижных тел. Президент взглянул на них, и лицо его посерело.

— Боже мой, — прошептал он, повернулся кругом и крикнул кому-то: — Немедленно свяжите меня с генералом Гюнтером! Немедленно! Предупредите все больницы! Узнайте, что это за газ и кто приказал его применить!

У Саймона в душе зародились недобрые подозрения. Не похоже, чтобы президент Эндрюс лишь притворялся! Скорее всего он и правда не отдавал команды применить газ! Кажется, Эндрюс действительно впервые о нем слышит! В то же время Саймон не мог себе представить офицера, осмелившегося бы поливать толпу горожан нервно-паралитическими газами без приказа от очень высокопоставленного лица. Круг подозреваемых в организации этой душегубки сильно сужался. Подчиняясь внутреннему голосу, Саймон попросил «Блудного Сына» показать ему происходящее в Парке имени Лендана и спросил его, попадались ли ему и раньше виды этого парка.

— Передаю происходящее в парке, — ответил «Блудный Сын». — Осуществляю поиск видеоматериалов в архиве…

В настоящий момент Парк имени Лендана был погружен в зловещую темноту и гробовое молчание. На экране шевелились только ветви деревьев и хлопавшие на ветру желто-зеленые флаги ДЖАБ’ы. На земле валялись сотни, а может, и тысячи тел, словно выброшенные на морской берег пронесшимся штормом. Саймон нахмурился и увеличил на экране помост, с которого выступал Витторио Санторини. Помост был пуст, лидер ДЖАБ’ы испарился. Когда же он покинул эстраду?! Где он сейчас?! Лежит среди тел своих сторонников?

«Блудный Сын» вывел на одну из секций экрана кадры выступления Санторини и последовавших за ним событий. Саймон отключил звук и мрачно наблюдал за финалом речи и безумствовавшей толпой. «Блудный Сын» заполнял секции экрана кадрами с разных каналов новостей и полицейских камер. Теперь Саймон видел помост со всех сторон. В определенный момент большинство камер развернулось вслед за ринувшейся к выходу из парка толпой. Однако некоторые из них продолжали следить за помостом. Саймон с ужасом наблюдал за проплывавшими в воздухе облаками слезоточивого газа. Потом начал действовать неизвестный боевой газ.

Внезапно внимание Саймона привлекло какое-то шевеление у подножия помоста. Он увеличил эту часть изображения и, затаив дыхание, наблюдал за тем, как из-под драпировавших эстраду знамен ДЖАБ’ы выбралось несколько человеческих фигур. Саймон подался вперед. Оглядываясь по сторонам, неизвестные стали быстро удаляться от эстрады, шагая через людские тела. Всего Саймон насчитал пять человек в противогазах. Неужели они захватили с собой эти защитные средства, чтобы спастись от слезоточивого газа?! Или они заранее знали, что на толпу сбросят вещество пострашнее?! Саймон терялся в догадках, одна страшнее другой.

От мрачных мыслей его отвлек голос Кафари.

— Я нормально себя чувствую, — говорила она. — А что вообще происходит?

От этих слов Саймону стало легче.

— Ты не представляешь, как я рад тебя слышать! — воскликнул он, разжав наконец мертвую хватку, которой держал край стола. — Все в порядке! Газ до тебя не добрался, а то тебя парализовало бы за несколько секунд!

— Парализовало?! — в ужасе переспросила Кафари. — Что же это за газ?!

— Я как раз пытаюсь это выяснить, а пока ни в коем случае не покидай машину. Ветер дует с твоей стороны, и газ наверняка до тебя не доберется, но выезжать из гаража не надо. А вдруг полицейские начнут палить по автомобилю, появившемуся из района, заваленного человеческими телами?!. У тебя есть какая-нибудь еда?

— Сейчас посмотрю! — В наушниках Саймона что-то зашуршало.

— У меня есть две бутылки воды и две плитки энергетического шоколада, — довольным голосом сказала Кафари.

— Ну вот и отлично… Думаю, тебе придется просидеть в гараже еще часов восемь-девять, пока я не разберусь в том, что происходит. Ешь шоколад понемногу и помни, что лучше остаться без еды, чем без воды.

— Знаю, — деловито ответила Кафари голосом бывалого бойца. — Я продержусь, сколько надо… Кстати, Санторини наверняка исчез?

— Да, — Прорычал Саймон. — А что?

— Мне хотелось бы лично поблагодарить его за сегодняшний вечер.

— Хотел бы я присутствовать при вашей встрече, — невольно улыбнувшись, пробормотал Саймон.

В ответ Кафари тоже хихикнула:

— Позвони мне, когда сможешь. Целую!

— Я тебя тоже! — дрогнувшим голосом ответил Саймон.

Поговорив с женой, он стал анализировать бурные события, развернувшиеся в остальных частях Джефферсона. «Блудный Сын» перехватил передачи новостей из пяти крупных городов, охваченных массовыми беспорядками. Тем полицейским было не справиться с толпами бесчинствующих погромщиков. Они в отчаянии требовали помощи от джефферсонских военных. С шести военных баз к ним уже отправились подкрепления. Саймон нахмурился. Появление солдат на городских улицах только усугубляло ситуацию. Именно такой поворот событий на руку Витторио Санторини. Он не преминет раструбить на всю планету о том, что действующее правительство бросило вооруженные до зубов войска на безоружных мирных жителей. Расплачиваться же за все придется Джону Эндрюсу… А до выборов всего пять дней!

Саймон вполголоса выругался. Санторини вызывал у него глубокое отвращение, и все же он невольно восхищался тем, как искусно лидер ДЖАБ’ы лишил своего соперника шансов добиться переизбрания. Санторини был дьявольски умен. Этот прирожденный актер ловко манипулировал толпой в любой ситуации. Саймону было не представить себе человека опасней. Он никогда еще не видел, чтобы политические партии или общественные движения завоевывали себе сторонников так же стремительно, как ДЖАБ’а.

Сколько же новых сторонников появится у ДЖАБ’ы после сегодняшних событий?! Саймон прикидывал, понимает ли Джон Эндрюс, какое страшное будущее ждет Джефферсон. Так называемая партийная платформа ДЖАБ’ы представляла собой бессмысленную мешанину истерических призывов защищать природу, безумных планов перестройки общества и экономических замыслов, чреватых катастрофой в масштабах всей планеты.

Через полчаса картина ужасных событий, произошедших на Джефферсоне, была ясна. Центр Мэдисона окутывал дым пожаров. Столичные пожарные, вынужденные отдать свои противогазы врачам «скорой помощи», отказывались без них тушить подожженные здания в зараженной зоне. К президенту непрерывно поступали противоречивые донесения, но он все-таки назначил пресс-конференцию, чтобы обратиться к возмущенному населению Джефферсона с просьбой сохранять спокойствие.

«Мы еще не подсчитали количество погибших, но большинство пострадавших живы, — дрожащим голосом говорил Эндрюс. — Врачи разбили походные госпитали в Парке имени Лендана и в районе Франклин. Сейчас в зараженной зоне работает почти сто врачей, медсестер и санитаров, облаченных в полное защитное снаряжение. Они выводят пострадавших из состояния паралича и занимаются тяжелоранеными. Паралитический газ, судя по всему, оказал воздействие только па мышцы, управляющие движениями тела, и жизнь большинства пострадавших вне опасности. Мы как раз выясняем, что это за газ, чтобы найти наиболее эффективные средства борьбы с последствиями его применения. Уверяю вас, моя администрация и джефферсонская полиция не успокоятся, пока не найдут тех, кто виновен в этом преступлении против безоружных жителей Мэдисона. Прошу вас разойтись по домам и не мешать работе врачей!»

Саймон поморщился. Вместо того чтобы успокоить население, президент напугал его еще больше, назвав злосчастное происшествие преступлением, совершенным неизвестными злодеями. Судя по всему, он был прав, но миллионы людей по всей планете уже имели возможность увидеть на экранах, как полицейские избивают дубинками демонстрантов и травят толпу слезоточивым газом. Насмотревшись таких кадров, можно было с легкостью предположить, что именно полиция применила нервно-паралитический газ. Даже Саймону сначала пришло в голову именно это.

Не желая публично признать, что газ мог применить действовавший по чьему-то приказу или по собственной инициативе полицейский чин, президент Эндрюс лишь терял остатки доверия джефферсонцев. Теперь огромное количество возмущенных его поведением избирателей наверняка отдаст свои голоса ДЖАБ’е! Саймон не знал, стал ли Эндрюс жертвой заговора, но президент только что совершил то, к чему его всеми силами подталкивал Витторио Санторини, — оказался в центре катастрофических событий и расписался в собственном бессилии.

Незадолго до полуночи Джон Эндрюс ввел военное положение во всех крупных городах Джефферсона и объявил по всей планете комендантский час. Теперь Кафари не могла до утра появиться на улице. Саймон провел бессонную ночь, удрученно наблюдая за развитием ситуации. Солдаты с боевым оружием не позволили толпе грабить магазины, озлобленные мародеры разошлись по домам, сели за компьютеры, вышли в информационную сеть и яростно обрушились на президента Эндрюса и его сторонников.

Множество людей желало посетить в информационной сети страницу ДЖАБ’ы, где непрерывно транслировались новости и повторялись записи выступления Санторини. К утру стало ясно, что президент Эндрюс был прав хотя бы в одном: большинству пострадавших суждено было выжить. Почти все они уже были дома, а газ оказался нестойким и быстро превращался в безвредное инертное вещество. Умерли лишь те, кто страдал от астмы или сердечной недостаточности, те, кого затоптала метавшаяся толпа, а также те, кто упал с высоких лестниц или потерял сознание за рулем автомобиля.

Стоило правительству намекнуть, что к применению газа могут быть причастны Витторио Санторини или другие руководители ДЖАБ’ы, как беспорядки вспыхнули с новой силой, и Джону Эндрюсу пришлось созвать новую пресс-конференцию, на которой он сказал:

«Мы продолжаем тщательное расследование действий полиции, гражданских лиц и военных, пытаясь выяснить, откуда взялся этот газ. Он мог храниться в арсеналах Джефферсона для отражения нападения инопланетян. Его могли недавно изготовить на нашей планете или привезти извне. У нас пока нет неопровержимых доказательств причастности к этому гнусному деянию отдельных лиц или групп нашего населения. В их отсутствие мое правительство не может мириться с бездоказательными обвинениями в адрес Витторио Санторини и его товарищей по партии. Ради восстановления общественного порядка и защиты гражданских прав тех, кого, к нашему глубокому прискорбию, упомянули в числе возможных подозреваемых, я объявляю президентскую амнистию всем людям и организациям, связанным с этим злополучным инцидентом. Мы призываем население разойтись по домам и надеемся, что нам больше не придется прибегать к таким мерам, как военное положение и комендантский час».

Саймон застонал. Он устало тер слезящиеся, покрасневшие глаза. Конечно, амнистия таким людям, как Витторио Санторини, может сейчас немного успокоить даже самую оголтелую часть его сторонников, но в конечном итоге она повлечет за собой катастрофические последствия! Саймон неплохо разбирался в истории Прародины-Земли и знал, что бывает, если потакать громилам и террористам. От них можно откупиться лишь на время. В средние века Англия как-то заплатила деньги кровожадным датским викингам, чтобы те оставили ее в покое. Те взяли выкуп и убрались восвояси, но скоро вернулись и потребовали еще больше денег, и так продолжалось без конца.

Джон Эндрюс и так уже провалил предвыборную кампанию, а теперь сделал все, чтобы Витторио Санторини почувствовал свою безнаказанность. Будущее Джефферсона внезапно стало беспросветно серым, как декабрьское небо. Единственным светлым моментом за все утро стало возвращение домой живой и невредимой Кафари. Она еле стояла на ногах от усталости. Ее взгляд казался потухшим, а под глазами залегли темные тени. Саймон несколько мгновений сжимал жену в объятиях, а потом взял в ладони ее лицо.

— Тебе надо поспать, — прошептал он.

— Тебе тоже.

— Я скоро лягу, милая, но сейчас на меня действуют стимуляторы. Мне нельзя спать, пока все не улеглось… Вы с нашей дочерью сейчас будете спать, — добавил он, взял Кафари на руки и отнес ее в спальню.

— Я хочу есть, — запротестовала она.

— Сейчас я что-нибудь придумаю.

Уложив жену на подушки, Саймон приготовил большой бутерброд, разогрел суп и поставил еду на поднос. Войдя в спальню, он замер, а потом осторожно поставил поднос на столик у двери. Кафари спала. Во сне она больше походила на уставшую девочку, а не ждущую ребенка женщину, проведшую всю ночь в запертой машине с пистолетом в руках. Саймон подошел к кровати и погладил жену по лбу, но Кафари даже не пошевелилась. Он осторожно накрыл ее одеялом и вышел на цыпочках, захватив с собой поднос. У него за спиной негромко щелкнула дверь. Кафари наконец вернулась! Сейчас Саймону было достаточно и этого, чтобы чувствовать себя счастливым. А новый день принесет новые тревоги…

III

Солнце клонилось к вечеру. Греясь в его теплых лучах, Кафари шагала от восстановленного технического центра космопорта к стоянке аэромобилей. Ветерок, летящий с шумевшего неподалеку моря, немного подбодрил ее. Кафари пришлось провести рабочий день в обществе коллег, кинувшихся на подброшенную им ДЖАБ’ой приманку, как безмозглая рыба, и теперь у нее звенело в ушах от бесконечных рассуждений о светлом будущем, уготованном Джефферсону Витторио Санторини. Она с трудом сдерживалась, чтобы не ответить резкой отповедью тем, кто спрашивал, какое впечатление произвело на нее выступление этого великого человека и каково было находиться там, где убийцы в полицейских мундирах избивали беззащитных людей, мирно выражавших свои политические убеждения.

Кафари дорожила своей работой. Поэтому она ограничилась ничего не значащими фразами и дала себе зарок никогда никому не рассказывать о своей частной жизни. По правде говоря, большинство коллег, которые, затаив дыхание, расспрашивали ее о подробностях произошедшего, были разочарованы тем, что ей не пришлось испытать на себе действие нервно-паралитического газа. Теперь Кафари с трудом сдерживалась, отбиваясь от наседавших на нее уже пятый день подряд любителей леденящих душу подробностей, репортеров и усердных агитаторов ДЖАБ’ы, которые не могли пройти мимо женщины, спасшей жизнь президента Лендана и отравленной головорезами Джона Эндрюса.

Добравшись до аэромобиля, Кафари увидела нечто, переполнившее чашу ее терпения. Какой-то мерзкий агитатор налепил прямо на борт ее машины огромную наклейку, ярко-красными буквами кричавшую: «ДЖАБ’а всегда права!»

Кафари стала яростно отдирать намертво приклеившуюся наклейку. Обломав себе ногти и исцарапав борт нового аэромобиля, она окончательно вышла из себя и поклялась вытравить эту надпись кислотой и перекрасить железо. Неуклюже забравшись в автомобиль, Кафари осторожно пристегнулась и рявкнула в микрофон психотронной системы, приказав аэромобилю доставить ее на посадочную площадку рядом с избирательным участком в Каламетском каньоне.

Впервые в жизни Кафари выругала правительство за то, что, стараясь не допустить подтасовок во время голосования, оно приняло закон, согласно которому каждый избиратель должен лично явиться на участок и опустить в урну бумажный бюллетень. Применяемые на Мали и Вишну методы электронного голосования, позволявшие избирателям изъявлять свою волю по компьютерной сети, не выходя из дома, показались правительству недостаточно надежными. Эту меру предосторожности можно было понять, хотя Кафари прекрасно знала, что современные психотронные технологии легко предотвращают любые искажения при подсчете голосов, собранных при электронном голосовании. Сейчас голосовать по компьютерной сети имели право только граждане Джефферсона, находящиеся за пределами родной планеты. В их число входили и двенадцать тысяч джефферсонских военных, служащих в Вооруженных силах Конкордата.

Несколько мгновений Кафари им даже завидовала. Ей совсем не хотелось стоять в длинной очереди к избирательной урне, а потом — прежде чем упасть рядом с Саймоном на диван у экрана и следить за подсчетом голосов — долго лететь на базу «Ниневия». Аэромобиль связался с компьютерной диспетчерской космопорта имени Лендана и взмыл в воздух. Кафари откинулась на сиденье и стала убеждать себя в том, что ей нравится ее работа и для нее высокая честь — восстанавливать планету, на которой рождались и умирали такие мужественные и мудрые люди, как Абрахам Лендан. Она хотела продолжать дело безвременно ушедшего из жизни президента Джефферсона, работая на благо всех жителей ее родного мира.

Когда аэромобиль Кафари приземлился в Каламетском каньоне, уже почти стемнело. На посадочной площадке стояло множество аэромобилей и даже автомобилей и мотоциклов, которым не хватило места на отведенной для них стоянке, и компьютерный диспетчер направил ее аэромобиль в самый конец огромного поля. Ну и слава богу, а то еще кто-нибудь увидит джабовский лозунг на борту ее машины! Кафари открыла люк аэромобиля и вдохнула прохладный вечерний воздух. По привычке она подняла глаза вверх, чтобы насладиться зрелищем кроваво-красного заката, потухавшего над высочайшими пиками изломанного, извилистого, превращенного дождем и ветром в лабиринт бесчисленных ущелий Дамизийского хребта.

Поежившись на осеннем ветру, Кафари направилась по летному полю к зданию аэровокзала, бесплатно восстановленному местными добровольцами. Приближаясь к низкому зданию, в котором находились инженеры, диспетчеры и оборудование, обслуживавшие взлетно-посадочные полосы в Каламетском каньоне, а также гаражи для сдававшихся на прокат легких аэромобилей, Кафари услышала хор голосов. Однако на этот раз голоса ее не отпугнули. Как она и боялась, у избирательного участка стояла длинная очередь, но из нее раздавались не злобные, а спокойные и даже веселые голоса. Кафари слышала разговоры о том, чем сама жила до отъезда в университет на Вишну. Фермеры говорили друг с другом доброжелательно и искренне. Прислушавшись к их речам, девушка сразу успокоилась.

Когда она пристроилась в конец очереди, последние из стоявших в ней замолчали и повернулись в ее сторону.

— Добрый вечер, детка, — обратилась к ней с доброй улыбкой почтенного вида женщина. — Ты, наверное, издалека прилетела голосовать.

Кафари встрепенулась и почувствовала, как спадает постоянно мучившее ее напряжение.

— Это точно, — приветливо ответила она. — Я работаю на восстановлении космопорта и так замоталась, что забыла уведомить власти о том, что сейчас не проживаю в каньоне.

Многие из услышавших ее бесхитростное объяснение рассмеялись, а потом снова заговорили друг с другом. Непринужденные разговоры сопровождало шарканье ног. С каждым шагом Кафари все ближе и ближе оказывалась к заветной избирательной урне. Вокруг нее в основном говорили об урожае и о том, как трудно будет его собрать: ведь рабочих рук в каньоне осталось мало, машин — несмотря на правительственные займы — тоже не хватало.

У высоких раздвижных дверей, возле которых проверяли личность избирателей, прожектора светили особенно ярко, и Кафари смогла получше разглядеть тех, кто стоял рядом с ней. Она обратила внимание на молодую женщину примерно ее возраста, стоявшую в очереди чуть впереди. Эта женщина все время оглядывалась на Кафари и тоже явно ждала ребенка. Нежная смуглая кожа незнакомки и черты лица говорили об ее семитских предках. Она смотрела на Кафари с таким видом, словно хотела что-то сказать, но не решалась.

До дверей оставалось еще шагов пятнадцать, когда смуглянка наконец набралась мужества и подошла к Кафари:

— Вы, кажется, Кафари Хрустинова?

— Да, — негромко ответила Кафари и внутренне напряглась.

— Меня зовут Шавива Бенджамен… Не могли бы вы передать мои слова вашему мужу?

— Ну да, — ошеломленно пробормотала Кафари.

— Дело в том, что моя сестра Ханна отправилась добровольцем служить Конкордату. На прошлой неделе прилетел транспорт с компонентами для «Зивы-2» и привез нам от нее весточку. Видите ли, моя сестра врач и служит сейчас на крейсере, ремонтировавшемся в одном доке с этим транспортом.

Кафари кивнула, все еще не зная, чем закончится этот разговор.

— Кое-кто из команды крейсера стал расспрашивать мою сестру о ее родной планете, и она рассказала, что живет на Джефферсоне. А еще она рассказала о Саймоне Хрустинове и его линкоре… — Девушка опять замялась, а потом выпалила залпом: — На самом деле, этот крейсер находился рядом с Этеной во время боев и эвакуации. Его команда знает вашего мужа. На крейсере все говорят…

Девушка смущенно опустила глаза и, помолчав, продолжала:

— Они говорят, что он замечательный человек. А еще они рассказали моей сестре много такого, о чем ваш муж даже не упоминал в тот день, когда умер наш президент.

Кафари растерялась, а Шавива Бенджамен негромко продолжала:

— Жаль, что в новостях сообщили так мало сведений о вашем муже, когда он к нам прилетел. Ведь не говорили же о том, что в тот же день, когда его линкор получил свое «Золотое Созвездие», вашего мужа наградили орденом «За мужество в бою»! А надо было об этом сказать! Команда этого крейсера говорит, что мы на Джефферсоне просто не знаем, как нам повезло, что вашего мужа направили к нам! Передайте ему, пожалуйста, что на Джефферсоне не все верят джабовскому бреду. Во время явакского нападения погибли мои родители и четверо братьев, но полковник Хрустинов и его линкор тут ни при чем. И не важно, что говорит Насония Санторини…

Прежде чем Кафари нашлась что ответить, заговорил высокий широкоплечий мужчина. Ему было лет шестьдесят, и на нем был широкий ремень с крючками для различных приспособлений, какой обычно носят скотоводы.

Он приподнял свою выгоревшую на солнце шляпу и сказал:

— Это святая правда… Каким местом думают горожане?! И как это можно верить джабовской ахинее! Да Санторини все врет!

В разговор вмешался мужчина постарше. У него были огрубевшие от постоянного труда руки и загорелое лицо, суровое, как скалы, возвышавшиеся над Каламетским каньоном.

— Хоть они и дураки, их очень много, — хрипло проговорил он. — А в нашей очереди почти нет молодых!

— Я, конечно, извиняюсь, — добавил он, отвесив в сторону Кафари легкий поклон. — Но мы послали наших самых умных и отважных детей сражаться в других мирах, а в каньоне остались старики да малые дети. Еще раз извиняюсь, но мне это не по душе. Разве приятно слышать бред горожан и думать, что на Джефферсоне осталось мало нормальных людей, которые могут вправить им мозги!

Заговорили и многие другие из стоявших в очереди. В основном они благодарили мужа Кафари за спасение их планеты и просили передать ему привет. От теплых слов в адрес Саймона у Кафари навернулись на глаза слезы. Ей было особенно приятно слышать такие слова после потока грязи, который извергался из лживых уст Насонии Санторини. Потом пожилая женщина, первой заговорившая с Кафари, взяла ее ладони в свои.

— Детка, — сказала она, крепко сжав девушке руки, — передай своему мужу, что все в каньоне очень любят и ценят его. Ведь хватило же ему ума жениться на одной из наших девушек, — шутливо добавила она. — Пусть приезжает к нам на праздник урожая. Он увидит, как мы ему благодарны.

Очередь рассмеялась, и у Кафари вновь потеплело на сердце, а глаза опять предательски защипало. Она стала благодарить окружавших ее людей и пообещала передать мужу их приглашение. Потом она стала расспрашивать Шавиву Бенджамен о ее будущем ребенке.

— У нас будет девочка, — ответила Шавива, с почти благоговейным видом гладя себя по животу. — Она у нас первая. Моего мужа зовут Анаис. Он так рад, что весь день бегает вприпрыжку.

— Очень за вас рада, — с улыбкой сказала Кафари. — У меня тоже будет девочка.

— Ну вот и отлично, — негромко проговорила Шавива, глядя прямо в глаза Кафари. — Нам пригодятся дети от таких родителей, как вы.

Прежде чем Кафари нашлась что ответить, Шавива вставила магнитное удостоверение личности в специальное отверстие и скрылась в помещении для голосования. Через мгновение пришла очередь Кафари. Не замечая ничего вокруг, она вошла в кабинку, черкнула галочку в графе рядом с фамилией Эндрюса, сунула бюллетень в автоматически считывавший результаты автомат и поспешила к аэромобилю.

Оказавшись в его кабине, пристегнувшись и получив разрешение на взлет, Кафари погрузилась в глубокую задумчивость и предавалась своим мыслям до тех пор, пока в темноте над долиной реки Адеры не показались огни базы «Ниневия» и ангара «Блудного Сына». Заметив их, она обрадовалась тому, что уже почти дома.

Слова Шавивы Бенджамен затронули какие-то струны в глубине души у Кафари, которую охватила сейчас не то просветленная грусть, не то чувство глубокой благодарности к людям, поспешившим уверить ее, что она и ее муж очень много для них значат. В атмосфере, царившей на ее нынешней работе, Кафари было несложно позабыть о простых людях, искренне переживающих за других. А ведь она выросла именно среди них, так не похожих на жителей Мэдисона.

Дома Кафари обнаружила, что Саймон уже накрыл на стол. Она подошла прямо к нему, обняла его и долго не разжимала объятий.

— Тяжелый был день? — спросил ее Саймон, погладив по волосам.

— Да, — кивнула она. — А у тебя?

— Тоже не самый прекрасный.

Кафари чмокнула Саймона в щеку и ничего не сказала, хотя ей и хотелось расспросить его об ордене, о котором она раньше никогда не слышала. Если Саймон не рассказывал о нем даже ей, значит, мужу не хотелось вспоминать о том, за что он был получен. Кафари ограничилась тем, что передала ему слова Шавивы Бенджамен и остальных каламетских фермеров.

Саймон некоторое время пристально смотрел в глаза Кафари, а потом печально вздохнул:

— Военные заранее знают, что не все их действия будут одобрены мирными жителями, но от этого не становится легче, когда их бранят…

Он не добавил ничего к этой фразе, и Кафари немного забеспокоилась. Саймон явно чего-то недоговаривал и, судя по его тону, речь шла о важных вещах. Кафари знала, что ее муж по долгу службы имеет дело с секретной информацией, которой он не имеет права с ней делиться. Но все же ей хотелось понять, что нужно сказать или сделать, чтобы облегчить гнетущее его бремя. А как же это выяснить, если не знаешь, что именно гложет душу любимого! Кроме того, Кафари хотелось докопаться до правды.

— Саймон?

— Да?

— В приемной у врача я слушала Насонию Санторини.

— Ну и что? — нахмурившись, спросил Саймон. Кафари смутилась, слишком поздно поняв, что после такого вступления ее слова могут прозвучать так, словно она не доверяет собственному мужу. Не зная, что делать, она пробормотала под нос проклятие, прошла на кухню, открыла бутылку безалкогольного пива и одним махом приговорила половину ее содержимого.

— Так в чем же дело, Кафари? — негромко повторил Саймон.

Кафари повернулась к нему и, стоя в дверном проеме, громко спросила:

— А почему ты не выключаешь «Блудного Сына»? Кафари никак не ожидала, что на губах мужа вдруг заиграет едва заметная улыбка.

— И это все? А я-то думал, что ты начнешь расспрашивать меня о том, что мы с ним делаем на Джефферсоне!

— А ты не имеешь право отвечать на такие вопросы?

— Мне просто не хочется на них отвечать, — вздохнув, сказал Саймон.

Кафари, кажется, поняла, что он имеет в виду, и решила не настаивать:

— Как хочешь, Саймон, но ты не ответил на мой вопрос.

— Пока нет… А нам обязательно разговаривать через всю комнату?

Кафари покраснела и поспешила подойти к мужу, который нежно обнял ее, прижался щекой к ее волосам и только после этого заговорил:

— Я не выключаю линкор по двум причинам. Главная из них совсем проста. Из бездны в любой момент может возникнуть враг. Сейчас «Блудный Сын» постоянно следит за дислокацией различных подразделений Сил самообороны Джефферсона. Если я его выключу, а потом включу, ему придется снова собирать эту информацию, а на нас тем временем обрушатся яваки или мельконы. Ты же видела, как быстро летают их корабли…

Кафари вздрогнула и покрепче прижалась к мужу.

— Кроме того, — воздохнул Саймон, — Абрахам Лендан тоже считал, что «Блудного Сына» не стоит выключать.

При этих словах у Саймона так яростно сверкнули глаза, что Кафари даже немного испугалась и тихонько прошептала:

— Почему?

— Потому что он был очень проницательным политиком, — нахмурившись, ответил Саймон, — и прекрасно разбирался в людях. Далеко не все на этой планете понимают, какую утрату понес Джефферсон с его смертью.

— И все-таки, — воскликнул Саймон, — я очень надеюсь на то, что в разговоре со мной он ошибался!

У Кафари похолодело внутри. Что имеет в виду Саймон? Что знал президент Лендан? Может быть, что-нибудь о зловещих интригах ДЖАБ’ы?..

— Ты что, боишься «Блудного Сына»? — внезапно спросил Саймон жену.

Она несколько мгновений колебалась, а потом решила ничего не скрывать: — Да, боюсь.

— Что ж, — негромко сказал Саймон, глядя на Кафари со странным выражением, которого она еще не видела в его взгляде, — ничего удивительного. Лишь глупец не испугается такого мощного орудия уничтожения. И вообще, чем больше знаешь о мыслящих линкорах, тем более грозными они кажутся. У нас в Кибернетической бригаде не попадешь в командный отсек линкора, пока не пройдешь углубленного курса психологии. А прежде, чем начать командовать «Блудным Сыном», мне пришлось заниматься на специальных курсах, потому что он реагирует на все не так, как новейшие линкоры с более совершенными компьютерами и программным обеспечением на борту. Но ты моя жена, — продолжал Саймон, нежно погладив Кафари пальцами по щеке, — и Сынок это знает. Он считает тебя своим другом, а дружбу мыслящего линкора не так-то просто заслужить. И все-таки ты не смогла бы им командовать. Он не запрограммирован на то, чтобы доверять тебе так же, как он доверяет мне. Иными словами, он не будет выполнять твои команды, а некоторые из них даже может воспринять как угрозу. А его реакция на угрозу гораздо быстрей человеческой. Сынок — мыслящая машина, созданная для самостоятельных действий, а мыслящий мозг непредсказуем. В работе с ним очень много тонких и даже опасных моментов, и я бы не хотел, чтобы это когда-нибудь тебя коснулось…

Кафари наконец услышала то, что так хотела услышать, и стала успокаиваться.

— Я все поняла, — прошептала она.

— Правда? — вопросительно поднял бровь Саймон.

— Ну да, — ответила Кафари и улыбнулась так широко, что Саймон изумленно воззрился на нее. — Видишь ли, иногда Сынок кажется мне милым ребенком, а иногда — до смерти меня пугает. Если бы пистолет-игломет, который я всегда ношу в кармане, мог принимать самостоятельные решения, я тоже относилась бы к нему совсем по-другому. Мне очень нравится Сынок, но слепо доверять ему было бы безумием…

— Я знал, что ты очень умная…

— Тогда скорее покорми меня. Я умираю с голода! Саймон чмокнул жену в лоб, похлопал по спине и подтолкнул к столу. За ужином они ничего не говорили. Кафари хотелось немного помолчать, и она упомянула лишь один инцидент прошедшего дня.

— У тебя в ангаре нет ничего такого, чем можно было бы отлепить самоклеящийся пластик от металла?

— Может, и есть, — нахмурившись, ответил Саймон. — А в чем дело?

— Какая-то сволочь облепила предвыборными наклейками все аэромобили на стоянке.

— Ты, кажется, не согласна с содержанием этих лозунгов, — ухмыльнулся Саймон.

— Не вполне.

— Это, наверное, мягко сказано… Ну ладно, что-нибудь придумаем… Кстати, нам, конечно, придется перекрасить аэромобиль…

— Откуда ты знаешь?!

— Видишь ли, я знаю, как бурно ты реагируешь на то, что тебе не по душе.

— Ну да, — усмехнулась Кафари. — Я действительно исцарапала краску.

Они не торопясь доели десерт, вместе помыли посуду и отправились в гостиную. Вопросительно подняв бровь, Саймон показал подбородком на информационный экран. Кафари со вздохом кивнула. Как ни противно, а за ходом выборов все-таки надо следить! Саймон включил экран и помог жене поудобнее устроиться на диване.

Впрочем, от появившегося на нем изображения Кафари чуть не стошнило. Она узнала молодую женщину-адвоката, разговаривавшую с Полем Янковичем, старавшимся брать интервью у самых смазливых деятельниц ДЖАБ’ы. Длинные светлые волосы Ханны Урсулы Ренке и ее ослепительная тевтонская улыбка за последние месяцы очень часто мелькали на экране, сопровождаясь одними и теми же рассуждениями.

— Мы устали от Джона Эндрюса! В своих выступлениях он сыплет никому не понятными цифрами, а наша экономика сползает в глубокий кризис. С нас довольно! Джефферсонцы не желают больше поглощать намеренно запутанную информацию о хаосе на финансовом рынке и каких-то сложностях при формировании бюджета. А ведь даже нам, юристам, не разобраться в так называемом бюджетном плане администрации Эндрюса. А вот экономическая платформа ДЖАБ’ы проста и понятна. Мы хотим отдать деньги в руки тем, кто в них действительно нуждается. Именно поэтому Жофр Зелок и поддержал инициативы ДЖАБ’ы, направленные на восстановление экономики…

— Что же это за инициативы?

— Все очень просто. Прежде всего необходимо немедленно прекратить раздачу займов, начатую администрацией Эндрюса.

— А ведь Джон Эндрюс и его советники утверждают, что направленные на развитие экономики займы необходимы для восстановления промышленности и торговли на Джефферсоне.

— Нам действительно надо срочно восстанавливать экономику. Но эти займы не решают стоящих перед ней глубинных проблем. Кроме того, эти займы налагают невыносимое бремя на попавших в беду предпринимателей. Самые разные компании и в первую очередь мелкие розничные торговцы должны возвращать полученные деньги в безжалостно сжатые сроки. А ведь выдаются эти займы под драконовские проценты. Стоит вам не выплатить их вовремя, к вам будут применены суровые и совершенно несправедливые санкции. У вас могут даже конфисковать собственность! А ведь речь идет о живых людях, которые лишаются жилья и средств к существованию лишь из-за выплаты долга, без которого правительству не встать на ноги. Это просто возмутительно! Эндрюс нас шантажирует! Так продолжаться не может! С нас хватит!

Кафари, поморщившись, подумала, что предвыборным лозунгом ДЖАБ’ы должны были стать слова «С нас хватит!», потому что именно их и еще «Так продолжаться не может!» повторяли, как заклинание, все сторонники Санторини. ‘

Поль Янкович изобразил на лице ужас:

— Как же жить дальше, если правительство намеревается завладеть нашей собственностью?! Разве можно трудиться без зданий, оборудования, товаров?! Без земли, на которой стоят фабрики и магазины!

— Почему же они не говорят о том, что фермер тоже умрет с голода, если конфискуют его землю?! — пробормотала Кафари.

— Потому что им это не выгодно, — сказал, с трудом сдерживая гнев, Саймон, и Кафари вновь задумалась о том, что же такое особенное знает ее муж и что знал Абрахам Лендан.

С экрана по-прежнему звучал голос Ханны Урсулы Ренке:

— Вы правы. Так продолжаться не может! С такими займами собственники рискуют потерять все, что они в поте лица заработали за всю свою жизнь. Кроме того, их сотрудники тоже останутся без работы. Пострадают все! Безумный план восстановления экономики, осуществляемый Джоном Эндрюсом, умышленно составлен так, чтобы разорить самых бедных. Такие займы нам не нужны! Они ведут Джефферсон в пропасть!

— А есть ли у ДЖАБ’ы лучший план?

— Безусловно! Нашим гражданам нужны субсидии и пакеты экономической помощи, гарантирующие возрождение наиболее пострадавших предприятий. Речь идет о фирмах, которые не смогут встать на ноги из-за бессвязной, неуклюжей и опасной демагогии, называемой Джоном Эндрюсом планом экономического возрождения. Ведь на самом деле это безумие. Полное безумие!

— Неужели работникам информационных каналов наплевать на то, что по закону можно, а что — нельзя говорить в день выборов! — поморщившись, пробормотала Кафари.

— Ханна Урсула Ренке не является зарегистрированным кандидатом, — неожиданно суровым голосом проговорил Саймон. — Она не входит в предвыборную команду ни одного из кандидатов, не считается официальным сторонником ни одного из них и не получает жалованья от ДЖАБ’ы.

— Впрочем, денег от этой организации не получает и Насония Санторини, — язвительно добавил он.

Кафари несколько мгновений молча обдумывала, что же из этого вытекает.

— Не станут же они так стараться задаром! — наконец воскликнула она.

— Разумеется, не станут! Но они старательно придерживаются буквы закона, и с ними ничего нельзя поделать. Не забывай о том, что Витторио и Насония Санторини — дети крупного промышленника. Они с детства научились обходить законы. При этом у них на службе самые опытные в этой области адвокаты. Люди вроде Ренке подробно объясняют им, как продолжать свое грязное дело, не нарушая юридических норм и постановлений правительства.

Кафари знала, что ее муж пристально следит за деятельностью Санторини с момента первого погрома в районе университета, но и не подозревала, что он располагает подобной информацией. Впрочем, заявление Насонии Санторини о том, что «Блудный Сын» непрерывно следит за всем проходящим на Джефферсоне, расстроило Кафари. Из-за него Кафари даже на мгновение усомнилась в искренности человека, которому до того безоговорочно доверяла. Впрочем, сейчас она радовалась тому, что безопасность ее родной планеты находится в руках такого безукоризненно честного, верного долгу и беззаветно отважного человека, как ее муж!

На протяжении оставшейся части вечера время от времени поступали новые данные о ходе выборов. В городах безоговорочно побеждала ДЖАБ’а, а сельское население в основном голосовало за Джона Эндрюса. Поль Янкович хотя бы ради приличия иногда предоставлял слово и его сторонникам, но их выступления были на удивление бесцветны. В них не звучало ничего нового. Дремлющая на плече у Саймона, Кафари в полусне даже подумала, не пытаются ли бывшие соратники Джона Эндрюса таким образом отмежеваться от него… Внезапно Поль Янкович выступил с заявлением, от которого у нее весь сон как рукой сняло.

— Нам только что сообщили, — сказал Янкович, перебив ученого, пытавшегося объяснить, почему экономическую программу ДЖАБ’ы нельзя претворить в жизнь, — что результаты электронного голосования, отправленные нашими солдатами, сражающимися в других мирах по ускоренной межзвездной связи, оказались искаженными в процессе передачи. Мы как раз пытаемся выяснить, насколько серьезна эта проблема. Для этого мы свяжемся с Люрлиндой Шерхильд, нашим корреспондентом в Центральной избирательной комиссии. Вы слышите меня, Люрлинда?

Несколько секунд царило молчание, потом послышался женский голос, и на экране возникла специальный корреспондент Люрлинда Шерхильд:

— Я слышу вас, Поль. Нам велели приготовиться к специальному сообщению Центральной избирательной комиссии. Судя по всему, это сообщение последует в ближайшие несколько минут. Мы все очень волнуемся…

Люрлинда замолчала, прислушалась к чьему-то голосу и воскликнула:

— Кажется, пресс-секретарь избирательной комиссии готова выступить с заявлением!

На экране появилась озабоченная женщина, почему-то в мятом костюме.

Она решительно поднялась на подиум к кафедре с эмблемой Независимой центральной избирательной комиссии Джефферсона:

— Сейчас нам известно лишь то, что некоторое число голосов, поступивших по ускоренной межзвездной связи, все-таки удалось успешно обработать, другие же голоса были утеряны в результате сбоя при приеме данных. Мы пытаемся разобраться в том, что же произошло при их передаче, но пока не можем даже сказать, сколько времени потребуется для определения количества утраченных голосов. Наши инженеры делают все возможное для того, чтобы расшифровать поврежденные данные до официального окончания голосования.

Беременную Кафари и так время от времени мутило, а сейчас ей стало совсем плохо. До окончания голосования оставалось очень мало времени.

Через несколько мгновений пресс-секретарь пояснила свои слова:

— Наша конституция была принята в то время, когда для голосования предполагалось использовать только компьютеры, считывающие знаки, нанесенные на бумагу. Тогда население нашей планеты было невелико и сроки, отведенные по закону на голосование, не учитывали необходимость обработки голосов большого числа граждан, находящихся за пределами Джефферсона.

Впервые за всю нашу историю мы получили по ускоренной межзвездной связи более ста голосов. Наши системы оказались просто неподготовленными для обработки волеизъявления двадцати тысяч человек. Голоса поступают по ускоренной межзвездной связи в закодированном виде и расшифровываются с помощью специального протокола. Во время расшифровки где-то в системе произошла серьезная ошибка, и мы не можем определить, какие данные верны, а какие — искажены.

Сейчас нам не понятно, сколько данных на момент ошибки было уже обработано, сколько — находилось в процессе обработки, а сколько — лишь ожидало своей очереди. Наши инженеры опасаются, что искажено от восьмидесяти до девяноста процентов данных.

Председатель Центральной избирательной комиссии берет на себя полную ответственность за произошедшее и обещает сделать все возможное для правильного подсчета голосов, поступивших из-за пределов Джефферсона. Когда у нас появится новая информация, мы выступим с новым заявлением… Нет, сейчас я не буду отвечать на вопросы. Мне больше нечего вам сказать.

Саймон резким жестом взъерошил себе волосы. Кафари поразилась бешеному огню, вспыхнувшему у него в глазах, но сказанное им удивило ее еще больше.

Ее муж вскочил на ноги и стал расхаживать по комнате, как тигр в клетке, громко рассуждая вслух:

— Им не обязательно было это делать. И так ясно, что они победили на выборах. К чему им было подтасовывать результаты?! Чтобы посыпать нам соль на рану?!. Нет, все гораздо серьезнее. Это послание! Прямое и недвусмысленное! Они демонстрируют свою мощь! Говорят всем нам: «Вы в наших руках! Мы делаем что хотим, а вам не тронуть нас даже пальцем!» И они правы! Без доказательств мы ничего не’ можем поделать!

Кафари в ужасе наблюдала за мужем. Что же он знает, если не моргнув глазом обвиняет ДЖАБ’у в подтасовке результатов голосования?! Неужели, производя Саймона в полковники, Абрахам Лендан предвидел нечто подобное?! А если ДЖАБ’у подозревали в нечестной игре, почему не было предпринято никаких мер?!

— Саймон! — дрожащим голосом пискнула она. Муж несколько томительных мгновений смотрел на

нее страшными, умоляющими глазами, а потом хрипло прошептал:

— Не спрашивай меня! Прошу тебя, ни о чем меня не спрашивай!


Однако Кафари мучительно хотела задать свой вопрос. Она не находила себе места, но понимала, что надо молчать. Ее муж был солдатом, и ей — хочешь не хочешь — приходилось вести себя соответствующим образом. Ведь она жена полковника и знает, что такое военная тайна… Кафари вновь повернулась к экрану, на котором маячил Поль Янкович и звучали все новые и новые противоречивые сообщения из избирательной комиссии. Искаженную информацию восстановить не удастся!.. Может, ее все-таки удастся восстановить… Нет, до конца голосования осталось слишком мало времени… Избирательная комиссия в отчаянии, но закон есть закон… Его нельзя нарушать даже ради джефферсонцев, рискующих своей жизнью в других мирах…

— Давай выключим, — с содроганием простонала Кафари.

— Нет, — глухим, совершенно чужим голосом сказал Саймон. — Надо досмотреть это страшное зрелище до конца.

— Зачем? — тут же спросила Кафари.

Увидев, как посмотрел на нее Саймон, она сразу вспомнила то, как он стоял перед депутатами Объединенного законодательного собрания и излагал им всю страшную правду. Муж никогда еще не смотрел на нее так, и Кафари стало не по себе.

— Затем, что мы должны понять, как именно это было сделано и чего нам теперь от них ждать, — негромко проговорил Саймон, махнув рукой в сторону экрана, и добавил:

— Ведь это только начало.

— Откуда ты знаешь? — Задав дрожащим голосом этот вопрос, Кафари сразу поняла, что боится услышать ответ, а муж по-прежнему сверлил ее горящими глазами.

— Ты читала что-нибудь по истории Прародины-Земли?

— Кое-что да, — нахмурившись, ответила Кафари.

— А по истории России?

— Совсем мало, — еще больше нахмурившись, сказала Кафари. — Я изучала русское искусство и русскую музыку, потому что они прекрасны, но на историю мне почти не хватило времени.

— История России, — медленно сказал Саймон, — это сплошное предупреждение о том, к чему могут привести страну алчность и продажность политиков, невежество народа, его безжалостная эксплуатация и зверства ничем не ограниченной власти. Мои предки были большие мастера доводить свою страну до такого состояния, что потом ей требовалось не одно столетие, чтобы прийти в себя. За каких-то двадцать лет бывшая Российская империя утратила политическую свободу и благосостояние, которыми не уступала большинству современных ей наций, и попала в лапы правящей клики, умышленно истребившей двадцать миллионов своих сограждан, включая женщин и детей.

Кафари оторопела. Конечно, на прародине всего человечества дела не всегда шли гладко, но уничтожить двадцать миллионов человек за каких-то двадцать лет! Саймон ткнул пальцем в экран, на котором кандидаты ДЖАБ’ы одерживали победы в одном избирательном округе за другим.

— Глядя на этих людей, мне становится страшно. А ведь я ничем не могу им помешать!

С этими словами он вышел из комнаты. Вскоре хлопнула задняя дверь дома. Кафари неуклюже проковыляла к окну. В лунном свете она увидела фигуру мужа, шагавшего к «Блудному Сыну». Кафари вцепилась рукой в занавеску и поняла, что вся дрожит, только почувствовав, как трясется карниз. Она не знала, что делать. Броситься к Саймону сейчас она не могла, но и оставаться одной ей было страшно. Она боялась нависшей над ней таинственной угрозы, суть которой так еще и не поняла, несмотря на очевидное массовое помешательство изрядной части населения родной планеты.

Кафари собралась было позвонить родителям, чтобы успокоиться, услышав их родные добрые голоса, когда лампочки в доме моргнули и потускнели, а с улицы донесся звук, от которого у нее на голове зашевелились волосы. Где-то там, в темноте, у ее хрупкого опустевшего домика приводил в полную боевую готовность все свои системы сухопутный линкор. Кафари помнила этот звук, впервые услышанный ею, когда она, обдирая в кровь пальцы, карабкалась вместе с Абрахамом Ленданом по окутанной дымом скале. К своему ужасу, Кафари понимала, что у Саймона не могло быть иных причин заводить линкор, кроме тех, при мысли о которых она тряслась как осиновый лист.

Тряслась ее рука, трясся живот, который она пыталась прикрыть ею, трясся еще не родившийся ребенок внутри живота. Чем же защитить свою дочку от надвигающейся угрозы?! Кафари понимала, что в этот бой Саймон отправится один. Теперь на Джефферсоне не было честного и мужественного президента, на помощь которому могла бы броситься Кафари, перед закрытыми глазами которой плыли только грозовые тучи, в какую бы сторону горизонта она ни повернулась.

С чем сравнить одиночество жены командира сухопутного линкора!

ГЛАВА 12

I

Не прошло и двенадцати секунд с того момента, как Саймон спустился в мой командный отсек, как от него поступила команда прийти в состояние полной боеготовности. Заработали отделы моего мозга, применяемые только в сражении. Я встрепенулся и ожил, чувствуя, как просыпаются все мои системы. Теперь я готов к бою. Мои мысли стали такими же четкими и ясными, как во время последней схватки с яваками.

— У нас проблемы, Сынок, — сказал Саймон.

Он назвал меня по имени, как всегда бывало в моменты эмоциональных потрясений. Я немедленно изучил окрестности базы и связался со всеми удаленными разведывательными системами, включая четыре спутника, запущенных с Джефферсона тогда, когда Саймон заставил Объединенное законодательное собрание этой планеты проголосовать за выделение средств на их постройку. В звездной системе нет признаков противника. От Кибернетической бригады не поступает никаких сообщений. Мне не понятно, зачем мне готовиться к бою.

— Какие проблемы? — спрашиваю я, стараясь разобраться в ситуации.

— Изучи-ка результаты сегодняшних выборов! Попробуй найти в действиях ДЖАБ’ы что-нибудь, являющееся на Джефферсоне нарушением закона о выборах.

— На это потребуется время. Придется проанализировать миллионы фактов.

— Естественно… Я подожду. Мне все равно больше нечего делать.

Я приступаю к выполнению задания. Саймон включает электронный бортовой журнал, вносит в него свои впечатления, гипотезы, определяет возможные направления расследования. Я принимаю к сведению его соображения, учитывая их в ходе анализа. Я научился понимать человеческую психологию главным образом благодаря постоянному сопоставлению своего собственного видения известных мне фактов со взглядами, мнениями и решениями моего командира. По его приказу я непрерывно следил за ходом выборов, результаты которых могут сильно повлиять на ход выполнения моей основной задачи. А она заключается в том, чтобы неутомимо искать источники угрозы безопасности и стабильности Джефферсона.

Электронные бюллетени с голосами джефферсонских военнослужащих прибыли по военно-космическим каналам ускоренной межзвездной связи, за которыми я постоянно наблюдаю. Я изучаю развитие обстановки на разных фронтах войны и пытаюсь определить, откуда может возникнуть угроза. В момент передачи голосов в потоке данных не было обнаружено никаких признаков отклонений от нормы. Из моего ангара мне нелегко проникнуть в компьютерную систему Центральной избирательной комиссии, но я все-таки способен ее прощупать. Мне кажется, что с ней все в порядке.

Изучив конституцию Джефферсона, я узнал, что протесты, касающиеся нарушений во время выборов, на этой планете можно подавать в течение трех суток с момента закрытия последнего избирательного участка. Таким образом, у Саймона есть семьдесят один час и тридцать девять минут на то, чтобы найти доказательства нарушений в ходе выборов и передать их проигравшей политической партии, которая должна сама обратиться с ними в Центральную избирательную комиссию. Эти доказательства подлежат проверке в Верховном Суде, имеющем право привлекать для их изучения компетентных специалистов.

Сейчас лишь мне под силу изучить и проанализировать содержимое огромного количества компьютерных сетей. Я должен найти в них признаки искажения данных, а потом представить аргументы, способные убедить судей в том, что эти искажения являются результатом умышленных и злонамеренных попыток повлиять на исход выборов. Теперь я понимаю, почему Саймон привел меня в полную боевую готовность. Такая задача мне по плечу, если только я задействую свой мозг полностью, но я все равно сильно сомневаюсь в том, что успею проанализировать такое огромное количество данных.

Однако я — сухопутный линкор и всегда без колебаний приступаю к выполнению даже самых трудных приказов. Мне не впервой решать практически невыполнимые задачи, и я еще ни разу не сдавался и не терпел поражения. Если нарушения были, я постараюсь их обнаружить.

С этой мыслью я берусь за работу.

II

Мне много раз приходилось испытывать эмоции, которые — по словам моих программистов и командиров — сродни человеческим чувствам. Я знаком со страхом, яростью и ненавистью. Я знаю, что такое ликование и радость победы. Теперь я узнал, что такое горечь поражения. Первого поражения за все время моей службы. За семьдесят один час и тридцать девять минут мне не удалось обнаружить ни одного доказательства нарушений в ходе выборов. Я вообще не обнаружил никаких признаков нарушений, не считая таких мелочей, которые не заинтересовали бы даже самых подозрительных избирателей, не говоря уже о членах Верховного Суда.

Тех, кто твердит о тайных заговорах, в лучшем случае высмеивают, а в худшем случае признают душевнобольными и отправляют в психушку. Как бы то ни было, к ним прислушиваются лишь параноики. Если бы Саймон предложил чьему-нибудь вниманию собранные мной неубедительные факты, он сильно подмочил бы свою репутацию. Этого ни в коем случае нельзя допустить. Ведь он человек, отвечающий за безопасность Джефферсона. Испытывая что-то похожее на стыд, я сообщаю Саймону о том, что моя шпионская миссия закончилась провалом.

Мой командир выглядит усталым и измотанным. Все это время он тоже пытался докопаться до правды и теперь относится ко мне с незаслуженной благосклонностью.

— Ты не виноват, — настаивает он. — ДЖАБ’а знает свое дело. Если даже тебе не удалось ничего обнаружить, эти мерзавцы безукоризненно замели свои следы. А может, мы действительно гоняемся за призраками. Что, если во время дешифровки данных в системе на самом деле произошел сбой! Сложное оборудование не всегда выдерживает. Особенно если оно перегружено и старается выполнить слишком сложную задачу.

— Ну что ж, — вздохнул наконец Саймон, устало протирая покрасневшие глаза, — можешь вернуться в режим обычной готовности и продолжать наблюдение… Боже мой, мне придется выполнять команды этой сволочи Жофра Зелока!.. Не заноси, пожалуйста, эти слова в бортовой журнал, ведь этот подонок скоро станет президентом.

Я послушно выполняю приказ Саймона и стираю его последние слова. Я прекрасно понимаю моего командира и очень за него переживаю. И мне совершенно не хочется понижать уровень своей боеготовности. Теперь, когда Саймону очень тяжело и, может быть, даже страшно, мне придется снова погрузиться в полусон, в котором я пребывал с момента последнего боя с яваками. Предвкушая эту неприятную перспективу, я вновь испытываю неведомые мне до сих пор эмоции — недовольство и раздражение. Нет, я не обижаюсь на своего командира. Меня скорее раздражает сложившаяся ситуация. А еще я недоволен самим собой за то, что не сумел разыскать Саймону такую нужную ему информацию.

Саймон выключает командирское кресло и со стоном поднимается на едва слушающиеся его затекшие ноги. Он не вставал с места с момента завершения выборов. За последние трое суток он не спал и четырех часов, и теперь ему необходимо отдохнуть. Поднимаясь из командного отсека, Саймон говорит:

— Я пошел спать. Если я тебе понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти.

— Так точно, — негромко отвечаю я.

После того как Саймон ушел, я испытал чувство опустошенности и бессилия. Кроме того, мой страх перед неопределенным будущим стал еще сильнее. Кто знает, что будет теперь с Саймоном, со мной, со всем Джефферсоном! Не знаю, как людям удается побороть такие чувства. Но я не человек, а сухопутный линкор и направляю все мысли на выполнение порученного мне задания, хотя больше и не вижу в ней смысла.

ГЛАВА 13

I

Кафари впилась глазами в письмо, не в силах поверить своим глазам. Согласно положениям договора с Конкордатом, Саймон был постоянно проживающим на Джефферсоне иностранцем и даже не упоминался в послании, которое было адресовано напрямую ей. Кафари все еще пыталась понять, не разыгрывают ли ее, когда Елена заползла на четвереньках под стол и стала дергать за кабели компьютера.

Кафари вытащила из-под стола брыкавшуюся малявку и строго сказала:

— Ты наказана! Две минуты на строгом стуле! Ты же знаешь, что провода нельзя трогать руками!

Елене было всего два года и три месяца, но она не раздумывая стала возражать:

— Не буду сидеть на стуле!

— Будешь! Ты схватила провода! Теперь сиди тихо две минуты!

Дочка Кафари надулась так, как на это способны только двухлетние карапузы.

Нейтрализовав непоседу на некоторое время, Кафари позвонила Саймону, возившемуся с «Блудным Сыном» ангаре.

— Саймон, мне надо срочно с тобой поговорить. Зайди, пожалуйста, домой.

— Что-то случилось?

— Да!

— Сейчас буду.

Саймон появился из задней двери через две минуты, когда Елена уже слезала со строгого стула.

— Папа! — завопила она и бросилась прямо к нему. Подхватив дочку на руки, Саймон чмокнул ее в лоб.

— Ну как ты, моя сладкая? — спросил он.

— Пойдем смотреть Сынка? — пролепетала она в ответ, глядя на отца полными надежды глазами.

— Не сейчас, детка! Чуть позже.

Кафари считала, что сухопутный линкор весом в четырнадцать тысяч тонн не самая подходящая игрушка для маленьких детей, но Елене он ужасно нравился. Папа, конечно, не очень часто брал ее с собой в ангар, но там с ней разговаривал целый движущийся город, ощетинившийся железными трубами своих домов.

— Что случилось? — стараясь не выдать своего беспокойства, спросил Саймон.

— Вот, пожалуйста! — Кафари протянула ему письмо. Когда Саймон добрался до второго абзаца, у него на

скулах заиграли желваки.

«…В соответствии со статьей 29713 Закона о защите счастливого детства, определяющей порядок ухода за малолетними детьми в семьях с двумя работающими родителями, вы должны отправить вашу дочь, Елену Хрустинову, в государственные детские ясли. Это требование должно быть выполнено в течение трех рабочих дней с момента получения настоящего уведомления. Ваша дочь должна поступить в государственные детские ясли при военной базе „Ниневия" не позднее 30 апреля. В противном случае вы будете считаться виновными в нарушении защищающих права ребенка положений Закона о защите счастливого детства и полностью лишены родительских прав, а ваша дочь, Елена Хрустинова, будет отправлена на постоянное жительство в государственный детский дом.

В соответствии со статьей 29714 Закона о защите счастливого детства во время пребывания Елены Хрустиновой в яслях у вас на дому будут проводиться регулярные проверки сотрудниками Инспекции по защите счастливого детства. Они будут определять, обеспечивают ли родители ребенка у себя дома удовлетворение его материальных и эмоциональных потребностей.

Всего самого хорошего.

Мы будем рады взять на себя заботу о вашем ребенке!»

Саймон поднял голову от бумаги и взглянул в глаза Кафари. Несколько мгновений он хранил гробовое молчание.

— Они не шутят.

— Да.

— Выходит, у нас три дня, — процедил Саймон сквозь сжатые зубы.

— На что? Чтобы попросить Конкордат перевести тебя на Вишну? Или на Мали? Или еще куда-нибудь?!. У меня такое чувство, словно мы попали в ловушку!

— Это я… — начал было Саймон.

" — Нет, мы! Что это будет за жизнь, если мы с Еленой куда-нибудь улетим, бросив тебя здесь?! — сказала Кафари, проглотив подступивший к горлу комок. — Кроме того, все мои родные на Джефферсоне. Мы пролили столько крови, защищая наш мир, чтобы вот так просто отдать его в руки этим… — Она с брезгливым лицом показала на скомканное письмо в руке у Саймона. — Прошу тебя, не требуй сейчас этого от меня. Суды на Джефферсоне переполнены делами родителей, протестующих против принятых ДЖАБ’ой идиотских законов. Слава богу, еще не все судьи продались джабовцам. Мы сражаемся не на жизнь, а на смерть за родную планету и будем биться до тех пор, пока остальные не очнутся, не увидят, куда мы катимся, и не положат этому конец!.. Ничего страшного! В конце концов, это просто ясли, — с трудом проговорила Кафари.

Саймон хотел было вспылить, но захлопнул рот.

Через несколько мгновений он пришел в себя и заговорил спокойно:

— Ты сама прекрасно знаешь, что это не «просто ясли»,.. Конечно, я не могу заставить тебя сесть на первый космический корабль и улететь отсюда… Да и, видит бог, я не хочу с вами расставаться!

От нахлынувших чувств Саймон говорил дрожащим, прерывистым голосом. Кафари не знала, чем его утешить. Она и сама боялась за свою дочь. Если суд не положит конец безумным планам джабовцев по перестройке общества…

— Ты жена офицера Кибернетической бригады, — пробормотал Саймон. — Думаю, это учтут.

— Нормальное правительство, возможно, и приняло бы это во внимание, но ДЖАБ’а… Ведь теперь в президентах у нас Жофр Зелок, а все джефферсонские законы переписываются под диктовку Ханны Урсулы Ренке. В министрах просвещения — «прогрессивная социалистка» Карен Эвелин, а слабоумная ханжа Силли Броскова вычеркивает из школьных и университетских программ все, что не устраивает политическую партию, которая ей платит… Люди, подписавшие этот документ, — добавила Кафари, кивнув на комок бумаги в кулаке у Саймона, — победили на выборах в результате такого хитроумного обмана, что никому не удалось вывести их на чистую воду. Они ненавидят честных людей вроде тебя и не оставят тебя в покое. Если ты не отдашь нашу дочь в их ясли, ее у нас отнимут.

Саймон совсем сник. Затем он так исступленно сжал . — дочку в объятиях, что та даже захныкала. Но тут ему явно что-то пришло в голову, и он воспрял.

— Эта чушь касается семей, в которых работают оба родителя, а если кто-нибудь из нас бросит работу…

Кафари сразу догадалась, к чему клонит муж, и у нее похолодело внутри. Саймон «работает» на Джефферсоне согласно положениям договора с Конкордатом, хотя теперь он лишь один или два раза в день совещается с «Блудным Сыном», а в остальное время возится с Еленой. Выходит, чтобы не выполнять содержащиеся в письме требования, Кафари придется бросить работу в космопорте. Но ведь она нужна Джефферсону! На ее родной планете инженеры-психотронщики на вес золота. И не только в космопорте! Этих специалистов не хватало на Джефферсоне и до явакского нападения. Сейчас их недостаток ощущается особенно остро, а нововведения в программе высших учебных заведений лишат их возможности готовить, в обозримом будущем вообще каких-нибудь инженеров!

Придя к власти, ДЖАБ’а немедленно взяла курс на радикальные перемены во всех областях общественной жизни. Закон о защите счастливого детства был лишь видимой верхушкой огромного айсберга. Законы, касающиеся охраны природы, уже нанесли сокрушительный удар по джефферсонской промышленности. Они устанавливали такие жесткие пределы выбросов загрязняющих веществ в атмосферу и воды, что тяжелая промышленность, химические заводы, производящие удобрения, необходимые для роста земных сельскохозяйственных культур в условиях Джефферсона, и целлюлозно-бумажные комбинаты оказались на грани закрытия.

Штрафы за несоблюдение законов были драконовскими и разоряли целые промышленные предприятия. Их владельцы энергично протестовали против этого безумия в суде, но Сенат и Законодательная палата, подбодряемые воплями армии безработных, получавших теперь пособие, превышающее заработную плату неквалифицированных рабочих, один за другим принимали экономические, социальные и экологические законы, угодные ДЖАБ’е.

Пожирая глазами плод очередной инициативы по перестройке общества, скомканный в кулаке Саймона, Кафари с ужасом поняла, что это сражение они уже проиграли. Все желающие протестовать могли распрощаться со своими детьми. Оказавшихся же в джабовских яслях и детских садах малышей ожидала тотальная промывка мозгов. Сколько еще несчастных родителей получило такие же письма?! Миллионы, не меньше! Экономический кризис и грабительские налоги заставили замужних женщин в джефферсонских семьях со средним достатком пойти на работу. Они шли работать даже посудомойками и официантками, лишь бы приносить в семью хоть какие-то деньги. Эти женщины ни за что не бросят с трудом найденную работу и их детишки отправятся в ясли!

Витторио и Насония Санторини шантажировали родителей по всему Джефферсону. Кафари подумала, что должна была это предвидеть. Ведь запретила же ДЖАБ’а учебу на дому, отправив всех детей школьного возраста в свои школы, где на первом месте среди учебных предметов стояла джабовская пропаганда. Теперь джабовцы протянули свои лапы к дошкольникам, стараясь в самом нежном и восприимчивом возрасте привить им убеждения, от которых им будет не так-то просто избавиться, когда они вырастут.

Кафари мрачно размышляла о том, сколько джефферсонцев, обвиненных в нарушении Закона о защите счастливого детства и якобы «не удовлетворяющих эмоциональные потребности» своих детей, обратится сейчас в суды. Она замотала головой, стараясь избавиться от зловещей картины будущего Джефферсона, всплывшей у нее перед глазами. Отчаяние постепенно охватывало молодую женщину.

— Кафари?

Она взглянула в испуганные глаза Саймона и заметила, как беспомощно расширились его зрачки.

— Я не знаю, что делать, — пробормотала она, обхватив плечи руками. — Джефферсону очень нужны инженеры-психотронщики…

— А Елене нужна мать.

— Я и сама понимаю! — воскликнула Кафари, которой хотелось в бешенстве рвать на себе волосы. — Но даже если я уйду с работы, у нас будет только два года! Когда Елене исполнится четыре, все равно придется отдать ее в детский сад.

— Вот поэтому-то очень важно растолковать ей что к чему, пока она там не оказалась!

— Да как же нам соревноваться с учителями, которые будут талдычить совсем другое?! А ведь ДЖАБ’а в первую очередь изменила именно учебную программу! Теперь мои двоюродные братья и сестры просто не знают, как объяснить своим детям, что им втолковывают полную ахинею. А ведь в детском саду и в младших классах детишки так доверчивы! Представь себе, они приходят домой из школы и заявляют, что все, кто берет в руки ружье или хотя бы держит его дома, — опасные для общества маньяки! Теперь детям фермеров внушают, что нельзя и пальцем трогать ни одно живое существо, даже долгоносика!.. Я попрошу мою двоюродную сестру Онату показать тебе учебник, по которому учится в школе ее дочка Кандлина. Ей всего семь лет, а она уже убеждена в том, что нельзя отнимать жизнь ни у одного живого существа. Даже у микроба! Старшие ребята на фермах уже сталкивались с хищниками и знают, что это ерунда, но малыши в Каламетском каньоне и все городские дети слушают учителей развесив уши.

— Наконец-то и ты начала понимать, что происходит, — проговорил Саймон. — А ведь в больших и маленьких городах растет гораздо больше детей, чем на фермах. Пройдет еще несколько лет, и все будут верить этому бреду. Вот поэтому-то я и хочу, чтобы ты немедленно уезжала. Уезжай, пока не поздно!.. Но, конечно, ты никуда не поедешь! Тогда послушай меня! Если ты сейчас уйдешь с работы, на Джефферсоне внезапно не появится орда инженеров-психотронщиков. Потом ты всегда найдешь другую работу. Посвяти себя на два года Елене. Ей еще рано слушать то, что твердят в джабовских яслях!.. Пару лет мы проживем и на мое жалованье. Оно поступает прямо из штаба Кибернетической бригады, и на него можно рассчитывать. Если джабовцы попытаются прибрать его к рукам, на орбите Джефферсона появится тяжелый крейсер, который заберет нас с дочкой и «Блудного Сына», а Жофр Зелок под дулами его орудий выплатит Конкордату такую сумму, что и он сам, и его потомки будут ходить без штанов. Что бы ни визжала джабовская пропаганда, Зелок прекрасно знает, что с Конкордатом шутки плохи… Люди вроде него, или Сирила Коридана в Законодательной палате, или Фирены Броган в Сенате прекрасно понимают разницу между тем, что они могут болтать, и тем, что они в состоянии сделать. Обрати внимание на то, что от меня никто не требует, чтобы я выключил «Блудного Сына» или вывез его с Джефферсона на первом же корабле. Джабовцы представляют, на какие мысли это натолкнет командование Кибернетической бригады и Окружное командование.

— Но…

— Прошу тебя, не перебивай! Я пытаюсь растолковать тебе, что ни при каких обстоятельствах не лишусь своего жалованья, а твоя зарплата, в сущности, нам не нужна. В этом отношении мы, к счастью, отличаемся от большинства джефферсонских семей. Намного больше, чем в твоих деньгах, мы нуждаемся в том, чтобы ты воспитывала Елену, пока ей не придется идти в детский сад. Через два года ты легко найдешь себе новую работу. Посвяти эти два года нашей дочери!

Саймон прав! Совершенно прав! Необходимо как можно больше оттянуть тот момент, когда Елена попадет в лапы джабовцев!

— Ну хорошо, — прошептала Кафари. — Я увольняюсь.

Саймон облегченно вздохнул.

— Спасибо, — пробормотал он.

Кафари лишь кивнула в ответ, радуясь тому, что уже вечер и скоро можно будет забыться сном.

II

Кафари готовила Елене завтрак, когда раздался громкий стук в дверь. От неожиданности Кафари пролила молоко. К ним с Саймоном никто не приходил без предупреждения, потому что «Блудный Сын» вполне мог расстрелять незваного гостя. Даже родственники Кафари предупреждали о своем появлении. Кроме того, шла весенняя посевная и все в Каламетском каньоне были очень заняты. В это время года фермеры отправлялись в поля, хлева и загоны еще затемно. Население каньона так поредело, что уцелевшим приходилось работать за троих. Кафари и Саймон, только что усадивший Елену на ее детский стульчик, обменялись удивленными взглядами.

— Кто бы это мог быть? — озадаченно спросил Саймон.

— Сейчас посмотрим, — с озабоченным видом пробормотала Кафари, вытерла полотенцем руки и решительно направилась к двери.

На крыльце она обнаружила высокую остроносую женщину с ротиком, похожим на куриную гузку. Как и полагалось государственному служащему, она довела себя диетой до такой худобы, что напоминала ходячий скелет. Теперь эта костлявая дама взирала на Кафари сверху вниз сквозь стекла очков, заключенных в тонкую стальную оправу, весьма популярную среди джабовских бюрократов. Надевая такие простенькие очки, они всем своим видом старались продемонстрировать близость к простому народу, потому что официальная доктрина ДЖАБ’ы гласила, что все трудящиеся равноправны.

За спиной у женщины переминался с ноги на ногу огромного роста мужчина, смахивавший физиономией на павиана и явно не уступавший силой крупной горилле. Он, судя по всему, не изнурял себя диетами, модными среди чиновников и звезд шоу-бизнеса. Кафари догадалась, что это телохранитель, но до нее не сразу дошло, зачем он появился у ее двери в семь утра.

— Вы Кафари Хрустинова? — ледяным тоном спросила ее тощая женщина.

— Да. А вы кто такие?

— Мы, — сказала женщина, с угрожающим видом дернув головой, — группа, которой поручено заниматься защитой счастливого детства Елены Хрустиновой.

— Защитой ее счастливого детства?!

— Траск, запишите, что у Кафари Хрустиновой пониженный слух, но она не пользуется слуховым аппаратом. Маленькому ребенку очень опасно находиться в одном помещении с таким человеком.

— Постойте! Я вас прекрасно расслышала, но не поверила своим ушам… Да и вообще, что вам здесь надо?! Я не работаю и весь день сижу с ребенком. Ваш закон на меня не распространяется!

— Распространяется! — рявкнула женщина. — Вы что, не читали уведомление, разосланное вчера вечером всем родителям на Джефферсоне?

— Какое еще уведомление? В котором часу его отправили? Мы с мужем прочитали перед сном все сообщения, но ничего такого среди них не было.

— И во сколько же вы их читали?

— В половине одиннадцатого.

— Траск, запишите, что двухлетний ребенок этих родителей по их прихоти вынужден бодрствовать поздно вечером, когда ему уже положено спать.

— Это мы легли в половине одиннадцатого! — воскликнула Кафари. — А Елену уложили в половине восьмого!

— Это голословное утверждение, — заявила тощая женщина таким вызывающим тоном, что Кафари начала терять самообладание.

Внезапно над ухом Кафари раздался голос Саймона, такой же ледяной и отчужденный, каким он был в день смерти Абрахама Лендана.

— Прошу вас немедленно удалиться!

— Вы мне угрожаете?! — зашипела защитница счастливого детства.

У Саймона на руках сидела Елена, а сам он угрожающе усмехался:

— Пока нет. Но если вы не удалитесь, события могут принять не самый приятный для вас оборот. Сомневаюсь, что Кибернетическая бригада оставит безнаказанными попытки мелких чиновников вторгнуться в жилище одного из своих офицеров с намерением вынудить его выполнять какое-то там предписание местных властей, которого он не видел и до которого ему вообще нет дела. Этот дом, — обманчиво кротким тоном добавил Саймон, — собственность Конкордата. Находящиеся в нем компьютеры подключены к каналам связи, по которым поступает настолько секретная информация, что на Джефферсоне никто, кроме меня, не имеет к ней доступа. Даже президент! Не говоря уже о какой-то нелепой «группе по защите счастливого детства»! Да будет вам известно, вы вообще не имеете права приближаться ближе, чем на сто метров к моему дому… На вашем месте я серьезно задумался бы о том, стоит ли вам пытаться применить силу. Я все-таки командир сухопутного линкора. Вон в том ангаре находится мыслящая боевая машина весом в четырнадцать тысяч тонн. Сейчас она прислушивается к нашему разговору и ждет только первого угрожающего жеста. Стоит вам шевельнуть хотя бы пальцем, и линкор откроет огонь на поражение. И я не успею его остановить. Так что пусть ваш Траск запишет следующее: Закон о защите счастливого детства не распространяется и никогда не будет распространяться на территории моего дома. Так что забирайте вашего слабоумного гориллу и убирайтесь подобру-поздорову… Кстати, дружеский совет! Не суйте нос в ангар с линкором, а то мне придется собирать ваши кишки по всему участку. «Блудный Сын» немедленно расстреляет вас за попытку проникнуть на территорию сверхсекретной военной зоны!

Джабовская чиновница сначала побледнела, потом покраснела и начала хватать воздух малюсеньким ротиком, как выброшенная на берег рыба.

Наконец она взяла себя в руки и заговорила:

— Траск, отметьте, пожалуйста, что Саймон Хрустинов…

— Я — полковник Хрустинов, наглая вы тварь! Кафари вздрогнула. Она еще никогда не слышала, чтобы ее муж разговаривал с кем-нибудь таким тоном. Тощая дама тоже смешалась и даже отступила на шаг назад:

— Траск, запишите, что у полковника Хрустинова и его жены есть боевая машина, способная в любой момент умертвить их ребенка!

— Ложь! — рявкнул Саймон. — «Блудный Сын» получил приказ ни при каких обстоятельствах не стрелять по моей жене или ребенку. На вас это не распространяется. Так что убирайтесь!

Он осторожно подтолкнул Кафари вглубь дома, захлопнул дверь и закрыл ее на замок.

— Кафари, возьми Елену и спрячься. Возьми пистолет! Чего доброго, у этого олуха хватит идиотизма высадить дверь!

Подхватив дочь на руки, Кафари бросилась в спальню. Елена тихонько заплакала, чувствуя, что происходит что-то плохое. Ей тоже не понравились дядя и тетя, желавшие войти к ним в дом. Кафари услышала, как Саймон достал из шкафа в гостиной пистолет и снял его с предохранителя, готовясь к самому худшему. Кафари открыла шкафчик, стоявший возле кровати, приложила большой палец к детектору и вытащила ящик с пистолетом. Вооружившись, она залезла вместе с Еленой в стенной шкаф.

— Тихо, — прошептала она, гладя по голове испуганную малышку. — Все в порядке.

Успокаивая ребенка, она негромко напевала детскую песенку, прислушиваясь к звукам в гостиной и на крыльце дома, где о чем-то спорили громкие визгливые голоса. Несколько мгновений прошло в томительном ожидании. Потом взревел двигатель автомобиля, который стал быстро удаляться.

В дверях спальни появился Саймон. Его все еще трясло от напряжения.

— Они уехали. Пока…

— А когда они вернутся? — прошептала Кафари.

— Не скоро.

— А что, если они уговорят Законодательную палату изменить закон так, чтобы он распространялся и на нас?! Или сам Жофр Зелок издаст такой указ? У нас с тобой столько врагов… — с горечью добавила Кафари. — Наверное, было проще отдать Елену в ясли.

— Бороться за свободу всегда трудно.

— Это точно, — сквозь зубы процедила Кафари.

Немного успокоившись, она снова заговорила с мужем, который уныло наблюдал за Еленой, сидевшей у мамы на коленях и забавлявшейся прядью ее волос.

— Теперь я знаю, какой ты на самом деле. Ты умеешь смотреть в глаза даже самому опасному врагу и сражаться с ним до конца. Иногда это меня даже пугает… Что же нам делать, Саймон?

— Постараться выжить, — дрогнувшим голосом ответил ей муж.

— А теперь, — стараясь говорить спокойнее, добавил он, — нам надо позавтракать. Кто же воюет натощак?!

Саймон сделал такую комичную физиономию, что Кафари невольно рассмеялась, услышав это до боли прозаическое предложение.

— Видно, что ты опытный боец. Ну хорошо, давай поджарим яичницу.

Саймон взял на руки Елену и отдал Кафари пистолет, доверяя ей право первого выстрела по мерзавцам, которые могли передумать и вернуться, чтобы все-таки ворваться в дом. Кафари поставила свой пистолет на предохранитель и сунула в глубокий карман фартука. В другой карман она положила пистолет Саймона.

По пути на кухню она остановилась возле компьютера посмотреть, не прислал ли ей кто-нибудь сообщений. Сообщение действительно пришло. Кафари с удивлением заметила, что оно было отправлено в половине второго ночи. Содержание сообщения было кратким и недвусмысленным.

«Настоящим до сведения всех родителей доводится, что, согласно Постановлению 11249966-83е-1, проверки благосостояния детей на дому и обязательное посещение детьми яслей, требуемые Законом о защите счастливого детства, распространяются на все семьи Джефферсона, имеющие детей, независимо от того, работают оба родителя или нет».

У Кафари по коже побежали мурашки. Она поняла, что за ней кто-то очень пристально следит. Выходит, тем, кому следует об этом знать, уже известно, что она оставила работу в Космопорте имени Лендана. А стоило им об этом узнать, как они тут же стали действовать. Интересно, остальные родители действительно получили такое же уведомление, или оно прислано только им, чтобы дать джабовским шпионам возможность проникнуть в дом Саймона? Судя по всему, кому-то очень хочется узнать, что же находится внутри их семейной цитадели. Враги ее мужа желают ему отомстить, или охотятся за секретной информацией, или хотят совместить и то, и другое. С другой стороны, они могут пытаться в очередной раз предстать перед населением Джефферсона в роли благодетелей, заставив «ненавистного тирана-иностранца» отдать в ясли свое дитя, подчиняясь воле народа.

Кафари по-прежнему пугала ловкость, с которой Витторио и Насония Санторини умудрялись вертеть общественным мнением. Она распечатала сообщение и отправилась с ним на кухню, где Саймон уже посадил Елену на ее стул и возился у плиты со сковородкой и яйцами в руках.

Он взглянул на сообщение, хмыкнул и пожал плечами:

— Делать нечего… Но не расстраивайся, ведь мы вместе и с нами «Блудный Сын»!

Нарезав ветчину и налив сока, Кафари немного успокоилась. Хотя бы на сегодня их оставили в покое, и она спокойно позавтракает дома с мужем и ребенком. Она никому не позволит испортить ей утро. Завтра будет предостаточно времени, чтобы расстраиваться…

На следующее утро Кафари позвонила своему начальнику в космопорте, чтобы спросить, не возьмет ли он ее обратно на работу.

Издерганный директор космопорта Эл Симмонс с нескрываемым облегчением ответил:

— Как здорово, что вы решили вернуться! Вы можете приступить к своим обязанностям сегодня? Мы ждем вас через час!

Кафари удивила такая спешка.

— Сначала мне надо записать Елену в ясли, — ответила она.

— Так сделайте это поскорее! — воскликнул Симмонс.

Что же происходит в космопорте — или на орбитальной станции «Зива-2»?! Откуда такая горячка?! Кафари умыла и причесала Елену, нарядила ее в комбинезон, который было не жалко испачкать, и отправилась в ясли при военной базе «Ниневия». Ехала она туда, как на казнь. Однако, открыв в яслях дверь, Кафари сразу услышала радостные детские голоса. Здесь раздавался такой звонкий смех, что Кафари немного успокоилась, разглядывая игравших детей в возрасте от полугода до шести лет. К ней, широко улыбаясь, подошла молодая женщина, одетая в ярко-желтую рубашку и темно-зеленые брюки, которые, кажется, носили все работники яслей.

— Здравствуйте! Вы Кафари Хрустинова? А это — Елена? — спросила она с ослепительной улыбкой. — Какая очаровательная девочка! Сколько же тебе лет, Елена?

— Мне два года, — серьезно ответила Елена.

— Какая ты большая! Ты любишь играть? У нас тут очень весело!

Елена уставилась на воспитательницу широко открытыми заинтригованными глазами и закивала.

— Ну вот и отлично! Пойдемте познакомимся с остальными ребятами.

На протяжении следующих двадцати минут Кафари была окружена сотрудниками яслей и визжащими ребятишками. Потом ее провели к заведующей яслями — добродушной на вид женщине, восседавшей в кабинете, огромные окна которого выходили на детскую площадку.

— Здравствуйте, госпожа Хрустинова! Меня зовут Лана Хейс. Я заведую яслями при этой военной базе. Мои сыновья тоже военные. Они сражаются где-то в других мирах.

— А мой муж, — добавила она слегка дрогнувшим голосом, — погиб на войне… Он сражался на западной окраине Мэдисона…

Глаза Ланы Хейс заблестели от слез.

— Мои сыновья уже тогда служили в армии, — через несколько мгновений продолжала она. — Потом они отправились добровольцами помогать Конкордату. Думаю, они хотят отомстить. Месть — не самое лучшее чувство, но они очень любили отца, и его гибель стала для них тяжелым ударом. И не только для них… А вон моя дочь. Она присматривает за малышами.

С этими словами она показала на девушку лет шестнадцати, игравшую с совсем крошечными карапузами.

— Мы стараемся по возможности облегчить жизнь нашим согражданам, — продолжала заведующая. — Пусть они знают, что их дети в надежных руках. У нас по одному воспитателю на шесть человек, так что малыши всегда под присмотром. Старшие ребятишки гораздо самостоятельнее, но в их возрастной группе у нас все равно по одному воспитателю на десять воспитанников. Сейчас на Джефферсоне мало богатых, а наши ясли совершенно бесплатны! Они доступны любой джефферсонской семье. Выходит, все наши дети имеют одинаковые возможности для полноценного развития. Мы их многому учим. У нас есть детские площадки, игровые комнаты, игрушки и компьютеры.

Заведующая вручила Кафари пакет брошюр с описанием того, чему детишки могут научиться в яслях и детском саду при военной базе «Ниневия». Эти заведения действительно были прекрасно оснащены. Здесь имелось много безопасных игрушек, с которыми дети могли играть вместе и по отдельности, с малышами проводились различные занятия, начиная с уроков рисования и заканчивая несложными экспериментами в детской лаборатории. Старшие дети могли знакомиться с содержанием информационной сети Джефферсона. Воспитанников кормили три раза в день, а если они просили есть еще, то выдавали им бутерброды. Старшие занимались танцами, участвовали в театральных постановках или учились музыке. Короче говоря, ясли и детский сад были замечательные. Их текущие расходы и зарплата такого количества воспитателей, очевидно, были очень высокими и покрывались за счет денег налогоплательщиков. Кафари невольно задумалась над тем, откуда правительство будет брать эти деньги в будущем. Как долго оно сможет оплачивать содержание множества таких детских садов? Правительству явно придется сделать их платными или урезать какие-то другие статьи бюджета. А может, и ввести новые налоги, хотя ДЖАБ’а и клянется, что не будет их поднимать. Естественно, Кафари понимала, как глупо надеяться на то, что джабовцы осуществят хотя бы половину своей программы без существенного роста налогов. Выходит, Джефферсон в основном населен глупцами?!

Судя по всему, Лана Хейс была доброй женщиной, но и она, кажется, свято верила в то, что все идет как надо, и не задумывалась над грядущими финансовыми проблемами. Кафари не сомневалась в том, что заведующая детским садом родом не из Каламетского каньона. Фермеры не отличались подобной наивностью. Выращивая хлеб собственными руками, очень быстро начинаешь понимать, что бесплатным бывает только сыр в мышеловке!

Заведующая попросила Кафари заполнить несколько бланков, а сама повела Елену к другим детям. Содержание бумаг, выданных Кафари, очень не понравилось ей. От родителей требовалось отвечать на вопросы, нарушавшие все конституционные гарантии неприкосновенности личной жизни граждан Джефферсона. Но делать нечего! Хочешь не хочешь, а приходится соблюдать их гнусные правила. Большинство граф, касающихся Саймона, Кафари оставила не заполненными или ограничилась в них несколькими скупыми словами.

«Место рождения: за пределами Джефферсона.

Род занятий: командир сухопутного линкора.

Ежегодный заработок: выплачивается Кибернетической бригадой.

Партийная принадлежность: по условиям договора с Конкордатом не участвует в политической жизни.

Вероисповедание…»

В этой главе Кафари ничего не стала писать. Она вообще не знала об отношении Саймона к религии. Сам он никогда об этом не говорил, а она его не спрашивала. Каламетские фермеры уважали свободу совести и на лезли друг к другу в душу.

«Образование…»

Опять ничего. Кафари понятия не имела, где и сколько надо учиться, чтобы стать офицером Кибернетической бригады. Наверное, ее муж закончил какую-нибудь военную академию, но как рассматривать проведенное им там время: в качестве учебы или военной службы? Кафари догадывалась, что Саймон прочел в своей жизни гораздо больше книг, чем она сама, и обладал знаниями в самых неожиданных областях, но она все равно не представляла, что писать о нем в графе «Образование».

«Нынешняя работа: секретная».

Тут Кафари действительно нечего было сказать. Работа мужа была сверхсекретной, и Кафари не стремилась выяснить, в чем заключаются текущие обязанности Саймона. Даже Абрахам Лендан очень мало о ней знал. А с нынешним президентом, Жофром Зело-ком, Саймон старался не вступать ни в какие отношения.

Вернувшись, Лана Хейс стала с удивлением просматривать полупустые бланки:

— У вашего супруга очень необычная анкета!

— Как и его работа, — без обиняков заявила Кафари.

— Это верно. Ведь он все-таки не гражданин Джефферсона. К тому же он офицер, а это… — заведующая решила не заканчивать свою мысль и подытожила:

— : Ну ладно, на сегодня хватит. Я позвоню вам, если от’ нас потребуют дополнительную информацию.

«Звоните, сколько вашей душе угодно, все равно ничего не узнаете!» — подумала Кафари, улыбнувшись заведующей одними губами.

— Ну вот, кажется, и все. Вы говорили, что вам надо спешить на работу.

— Да, в космопорт.

— Вот как? Считайте, что вам повезло. Сейчас так трудно найти работу. И что же вы там будете делать?

— Я инженер по психотронным системам.

— Инженер по психотронным системам?! — Заведующая вытаращила удивленные глаза на Кафари, которой внезапно захотелось ошеломить эту разговаривающую приторным тоном даму.

— Я проходила практику на мыслящем сухопутном линкоре.

У Ланы Хейс отвисла челюсть.

— Мм-да, — через несколько мгновений пробормотала она, с трудом собираясь с мыслями. — Видите ли, у пас тут в основном дети военных. Их мамы, как правило, не работают. В крайнем случае, они парикмахерши, швеи или маникюрши…

Кафари не верила своим ушам. Конечно, у нее практически не было знакомых среди жен других военных. Последние три года большинство ее времени занимала работа в космопорте и уход за дочерью. Саймон тоже почти ни с кем не общался на базе. Отчасти это объяснялось тем, что другие офицеры избегали его, чувствуя себя по сравнению с ним крайне незначительными. Они просто не знали, как держать себя с человеком, командующим боевой машиной, способной в одиночку уничтожить все вооруженные силы Джефферсона. К тому же этот человек подчинялся не их генералам, а непосредственно президенту планеты и командованию Кибернетической бригады.

В романтическом юном возрасте Кафари не понимала, как одиноки героические и легендарные офицеры Кибернетической бригады. Их всегда называли людьми особого сорта, и это было правдой.

На Джефферсоне их с Саймоном мало куда приглашали, и к молодой чете тоже никто не ходил, потому что все знали, что находится в ангаре по соседству с их домом. Кафари крайне редко приходилось общаться с женами других офицеров, и она совершенно не представляла суетливую пустоту их жизни. Почему же эти женщины, которые, кажется, свободны от необходимости тратить все свое время на уход за детьми, не желают внести достойный вклад в развитие родной планеты, а занимаются стрижкой и маникюром?!

В то время Лана Хейс уже задавала следующий вопрос:

— А где вы будете работать: на «Зиве-2» или в самом космопорте?

— В космопорте. Там я уже три года участвую сооружении орбитальной станции. Я ушла с работы два месяца назад, чтобы посвящать больше времени дочери, но потом приняли новый закон, и у меня больше не оказалось причин сидеть дома, когда нашей планете тан нужны инженеры-психотронщики… Отсюда я отправлюсь прямо на работу.

— Какая же вы патриотка, милочка! Я обязательно расскажу детям и воспитателям о том, что мама Елены Хрустиновой помогает восстановить нашу прекрасную планету.

— Благодарю вас… Если это все, я попрощаюсь с Еленой и полечу в космопорт.

— Как прикажете… Но если у вас есть еще несколько минут, я могу показать вам наш садик!

— Это было бы здорово. Я с удовольствием посмотрю, где у вас играют и учатся детишки, — с неподдельным интересом сказала Кафари.

Очень скоро она убедилась в том, что в брошюрах написана правда. Садик был действительно прекрасна оснащен и содержался в безукоризненной чистоте. На стенах висели красочные рисунки поучительного содержания. В шкафах висели маскарадные костюмы, а на полках стояли все мыслимые и немыслимые игрушки. Впрочем, Кафари с неудовольствием отметила про себя, что среди них не было ничего хотя бы отдаленно напоминавшего игрушечный пистолет или танк. Кафари это показалось очень странным. Ведь это же дети военных! Что же делать мальчику, вдруг захотевшему поиграть в своего папу?! Все это насторожило Кафари, решившую на досуге поразмыслить, о чем это говорит.

В остальном же садик был замечательным. Дети в любой момент могли сбегать на блиставшую чистотой кухню и попросить что-нибудь перекусить. И за все это родителям не надо платить! Старшие ребята могли пользоваться здесь после школы компьютерами, изучая информационную сеть планеты или играя в обучающие игры.

— По вечерам к нам приходит много школьников, — объяснила заведующая. — Они общаются, занимаются танцами, спортом, пользуются нашим оборудованием для научных опытов. Поэтому родителям не приходится покупать домой дорогие игрушки. А откуда им взять деньги, если мать не работает, а отец — простой военный?!

Кафари кивнула. Впрочем, она мысленно уже прикидывала, во что обходится содержание такого бесплатного детского центра, и гадала, сколько таких центров необходимо построить, чтобы их хватило на всех детей Джеферсона.

Не выражая вслух своих сомнений, она ограничилась тем, что сказала заведующей:

— У вас великолепный садик. Елене должно понравиться.

Лицо заведующей засветилось гордостью.

— Мне очень приятно слышать это от супруги половника. И вообще, вам нужно чаще ходить в гости. Я уверена, что жены других офицеров с радостью с вами познакомятся.

— Это было бы здорово!

— Конечно… Ну что ж, попрощайтесь с Еленой и счастливого пути!

Кафари застала дочь увлеченно складывавшей кусочки большой разноцветной головоломки. — Какая красивая головоломка! Тебе нравится здесь?

— Да-да-да-да, — сияя улыбкой, лепетала Елена.

— Ну вот и отлично. А сейчас мне надо на работу. Я скоро приеду за тобой. Поиграй пока в игрушки и с другими детьми! — Кафари чмокнула Елену в макушку и улыбнулась, когда та вылезла из-за столика, чтобы обнять ее.

— До свидания, моя маленькая. Я скоро приеду.

— До свидания, мамочка.

Елена тут же бросилась дальше собирать головоломку. Ей помогала дочь заведующей, улыбавшаяся малышке и хвалившая ее за усердие. Кафари направилась к двери, ведущей на стоянку.

«Могло бы быть гораздо хуже!» — думала она по пути к аэромобилю.

Разосланное родителям уведомление звучало так грозно, что Кафари готовилась увидеть нечто вроде казармы, в которой малыши занимаются строевой подготовкой и маршируют на плацу под командой джабовской стервы с мегафоном на шее и хлыстом в руке.

Внезапно ей пришло в голову, что сейчас для Джефферсона были бы полезны именно такие казарменные детские сады. Начни джабовцы в массовом порядке сгонять детей в такие учреждения, на планете наверняка наконец поднялась бы волна протеста, и этому безумию пришел конец. А так… Что ж, время покажет. В сущности, Кафари не приходилось выбирать. Она должна была или отправить Елену в ясли, или сесть с ней в первый же космический корабль, покидающий Джефферсон. Подняв аэромобиль в воздух и направив его в сторону космопорта, Кафари всерьез задумалась о том, не стоило ли ей поступить именно так.

ГЛАВА 14

I

Саймон встревоженно ерзал в кресле перед экраном компьютерного монитора. Раньше его успокаивали доносившиеся из соседнего окна знакомые звуки — рев грузовиков, стук солдатских сапог на плацу, глухие хлопки выстрелов с далекого стрельбища. Теперь за окном царила мертвая тишина, и Саймону казалось, что он сам провалился в могилу.

Спасибо еще, что ДЖАБ’а вообще не закрыла «Ниневию», как сделала это почти со всеми остальными военными базами по всему Джефферсону. Саймон пытался убедить Жофра Зелока в том, что распускать девять десятых джефферсонской армии и военно-воздушных сил, а также уничтожать практически все военные базы на планете — чистейшее безумие, но лишь в очередной раз навлек на себя гнев президента.

«Прошло уже пять с половиной лет со времен явакского нападения. Если бы яваки хотели снова на нас напасть, они давно бы уже здесь появились. И не надо пугать меня какими-то кровожадными мельконами, якобы бесчинствующими по ту сторону бездны! Им нет до нас дела. В противном случае они бы здесь уже были. По правде говоря, полковник, на нас всем наплевать. Даже вашей хваленой Кибернетической бригаде. Так что засуньте себе ваш протест сами знаете куда и не мешайте мне работать. Да и вам самим не помешало бы заняться чем-нибудь полезным! А то, как я погляжу, вам приходится отрывать свою задницу от кресла только для того, чтобы сходить в банк за очередной порцией солидного жалованья!»

Саймону и раньше приходилось иметь дело с грубыми чиновниками, но Жофр Зелок был вне конкуренции.

С тех самых пор Саймон больше не разговаривал с президентом Джефферсона, а Сенат и Законодательная палата, естественно, поддержали Зелока, с льстивой поспешностью приняв законы, официально распускавшие джефферсонскую армию. Саймон ничего не говорил, удрученно наблюдая за тем, как сотни артиллерийских орудий, включая уцелевшие 305-миллиметровые самоходки генерала Хайтауэра, в свое время защищавшие Мэдисон, консервировались в разбросанных по Джефферсону арсеналах. Другие военные машины в огромных количествах разбирали на запчасти, отправляли на переплавку или приспосабливали для гражданских целей. В случае нового вражеского нападения Джефферсон будут оборонять только «Блудный Сын» и стоящие в резерве орудия!

Остатки современных боевых систем, существовавших раньше на Джефферсоне, теперь охраняла полиция. «Блудному Сыну» удалось проникнуть в компьютерные сети некоторых бункеров и арсеналов. Обнаруженная там информация говорила о том, что огромные количества оборудования и боеприпасов куда-то потихоньку исчезают. Эти системы явно уходили на черный рынок, а деньги, вырученные от их продажи, похоже, оседали в карманах полицейских чиновников.

И все эти безумные действия осуществлялись по разработанному ДЖАБ’ой плану. Эта партия совершенно справедливо заявила, что Джефферсону нечем платить тысячам солдат, спящим без дела в казармах. Мероприятия, проводимые в жизнь политиками, выбранными благодаря Витторио Санторини, быстро вели правительство к банкротству. Программы, к выполнению которых уже приступили, было не на что завершать. Правительство не смогло бы и дальше выплачивать пособие по безработице на прежнем уровне, даже если бы количество безработных не росло. А оно стремительно увеличивалось из-за того, что все новые и новые законы по охране природы душили джефферсонскую промышленность. С каждым новым закрытым предприятием росла армия потерявших работу и нуждающихся в пособии. Катастрофическая ситуация уже почти вышла из-под контроля.

Нужно было найти средства на содержание безработных, и ДЖАБ’а решила закрыть военные базы, дать отставку тысячам военнослужащих. На первый взгляд казалось, что государство здорово на этом экономит. К сожалению, эти утверждения были ложью. Лишь десятая часть бывших солдат сумела найти работу. Остальные продолжали существовать на пособие по безработице. Саймон подсчитал, что теперь правительство тратит на них на двадцать восемь процентов больше, чем раньше, когда они находились на службе.

Однако эти дополнительные расходы оставались незаметными на фоне и без того огромных сумм, уходивших теперь на жилье и продукты питания, а стоимость содержания военных баз и обслуживающего персонала была всем хорошо известна. Жофр Зелок с гордостью утверждал, что, закрыв базы, он сэкономил миллионы, не упоминая при этом, что эти якобы сэкономленные деньги шли на пособия новым безработным. Он и его джабовские друзья были мастерами маскировать правду.

Через некоторое время руководители ДЖАБ’ы неизбежно поймут, что на планете больше неоткуда взять денег и им придется урезать пособия. А ведь миллионы людей уже привыкли жить на них припеваючи, ничего при этом не делая. Оставалось только с ужасом гадать, чем все это закончится.

«Ниневию» пощадили только потому, что ее превратили в школу полиции, где готовили не простых стражей порядка, а сотрудников полиции государственной безопасности, в которую набрали пять тысяч самых ярых сторонников ДЖАБ’ы. Эти «благонадежные» люди без колебаний выполнили бы любой приказ. Витторио Санторини знал, как использовать послушных фанатиков и не стеснялся это делать.

Саймону удалось раздобыть информацию о курсантах и преподавателях этой школы, и он с неприятным изумлением обнаружил, что ни один из пяти тысяч будущих полицейских не состоит в браке и не имеет детей. Большинство из них вообще не имели родных и близких и могли полностью посвятить себя ДЖАБ’е. Саймону это чрезвычайно не нравилось. Еще меньше обнадеживали его учебная программа школы и планы ДЖАБ’ы на будущее.

Саймона обескураживало полное отсутствие информации о том, что творилось сейчас на базе «Ниневия». ДЖАБ’а явно не хотела предавать огласке эту часть своих замыслов. Саймон содрогался при мысли о том, что джабовские головорезы поселились прямо под боком у его жены и ребенка.

Накануне вечером у них с Кафари вышел очередной жаркий спор. Она по-прежнему не желала покидать Джефферсон, хотя была напугана не меньше Саймона.

Ничего удивительного, на ее месте испугался бы любой нормальный человек! На планете происходили страшные события, но все делалось очень незаметно, под прикрытием демагогии, правдоподобных объяснений и впечатляющих общественных мероприятий. Человек среднего ума ни за что не догадался бы о том, что им очень искусно манипулируют. ДЖАБ’а с ловкостью опытного карманника постепенно прибирала к рукам все рычаги власти. И действительно, большинство джефферсонцев не понимало, что ДЖАБ’а их обирает.

По долгу службы Саймону приходилось докладывать об обстановке на Джефферсоне Окружному командованию, но надеяться на вмешательство Конкордата можно было не больше, чем на добровольную отставку ДЖАБ’ы. У Конкордата были заботы и поважнее. Передний край войны переместился прочь от Джефферсона, но лишь потому, что по ту сторону бездны больше не было нуждающихся в защите миров, населенных землянами. Отсутствие поблизости явакских миров служило слабым утешением. Сражения трех противников опустошили семнадцать звездных систем. Большинство из них — и это было известно Саймону не понаслышке — превратилось в радиоактивную пустыню. К счастью, мельконы не воспользовались сложившейся ситуацией. Возможно, они были заняты жаркими боями где-то в другом месте. Судя по всему, они наседали на яваков, которые сейчас отчаянно старались отстоять хотя бы свои внутренние миры. Однако в сложившейся запутанной ситуации даже это служило слабым утешением.

С этими мыслями Саймон снова взглянул на экран компьютера, где уже давно светилось сообщение, которого он так долго ждал. Руководителям ДЖАБ’ы понадобилось пять с половиной лет для того, чтобы набраться храбрости и замахнуться на представителя Конкордата. Но сейчас они наверняка узнали о том, что происходит по ту сторону бездны, и, поняв, что вторжение инопланетян Джефферсону пока не угрожает, сразу же начали действовать.

Приказ Жофра Зелока был коротким и предельно ясным: «Немедленно выключить линкор!»

Саймон мрачно думал о том, что вынужден подчиниться. У него не было ни малейших оснований не повиноваться президенту Джефферсона. Тем не менее он не выключит линкор, пока не вернется домой Кафари. Ведь «Блудный Сын» и ее друг! Конечно, мало кто мог чувствовать себя в своей тарелке в обществе колоссальной мыслящей боевой машины, и все-таки речь шла именно о друге. Для Саймона же дружба «Блудного Сына» значила очень много. Он испытывал совершенно особые чувства к своему боевому товарищу, защищавшему его хрупкое тело своими орудиями и своей броней в бесчисленных кровавых сражениях. Огонь смертельных схваток, в которых жизнь или смерть Саймона зависели только от молниеносных рефлексов электронного мозга линкора, давно испепелил у него любые страхи перед железным другом.

Сейчас Саймон понимал, что раньше даже и не догадывался, как ему будет не хватать «Блудного Сына».

Его мучительные размышления нарушил знакомый голос.

— Саймон, — обратился к нему сухопутный линкор, — аэромобиль Кафари приземлится возле яслей через две минуты.

— Спасибо, я понял, — еле слышно прошептал Саймон, не в силах проглотить подступивший к горлу комок.

— Я ведь буду просто спать… — внезапно проговорил «Блудный Сын» неожиданно тихим голосом.

Саймону захотелось вскочить и заключить в объятия своего большого друга и больше его не отпускать. Впрочем, даже так он не выразил бы всю глубину тоски, охватившей его при мысли о предстоящем расставании со своим кристально честным товарищем. Ведь, не считая Кафари, у Саймона больше не было никого на свете. Он закрыл глаза, горько сожалея о том, что не может выплеснуть из своего сердца грусть, как воду из чаши, освободив в душе место для покоя.

— Я знаю, — всего только и нашелся сказать он.

Саймон все еще сидел возле компьютера, когда открылась дверь и в дом вошла Кафари с дочкой, которую она забрала из закрывавшегося на будущей неделе детского сада базы «Ниневия». И без того расстроенный, Саймон догадался, что вечер обещает быть бурным. Сказать, что ему не нравился детский сад Елены, было все равно что сравнить яваков с назойливой мошкарой. В других мирах воспитателей Елены отправили бы в тюрьму за то, во что они превратили ребенка. А что будет, когда начнется школа?!. Хуже всего то, что он не может ровным счетом ничего с этим поделать. Не насильно же ему сажать жену с ребенком на следующий корабль, отлетающий на Вишну!..

Саймон сомневался в том, что сумеет сегодня спокойно разговаривать с маленькой стервой, в которую постепенно превращалась его дочь, а Елена уже визжала на свою мать:

— Я хочу обратно играть с друзьями! Ударение, сделанное ребенком на последнем слове, явно говорило о том,, что Елена не включает родителей в число своих друзей. Удивительно, сколько ненависти может вложить пятилетний ребенок в одно незамысловатое слово!

— Ты поиграешь с ними завтра.

— Я хочу играть с ними сейчас!

— Нельзя всегда делать только то, что хочешь.

— Можно, — прошипела Елена. — Закон говорит, что можно!

Саймон не выдержал и поднялся из кресла:

— Елена!

Девочка повернула к отцу искаженное ненавистью хорошенькое личико:

— Не кричи на меня! Ты не имеешь права на меня кричать! Если ты будешь на меня кричать, я пожалуюсь на тебя и тебя посадят в тюрьму!

Елена бросилась к себе в комнату, размеры которой устанавливались законом, и хлопнула за собой дверью с такой силой, что на вбитых в стенку гвоздях подпрыгнули фотографии. Изнутри раздался щелчок замка, наличие которого в двери детской комнаты тоже требовал закон. Кафари расплакалась. Саймон долго не решался пошевелиться. Он опасался того, что любого движения ему хватит для того, чтобы взорваться. О том, что могло за этим последовать, он боялся даже думать.

Ему ужасно хотелось выбить дверь в комнату дочери, задать ей хорошую взбучку и выбить у нее из головы заученную в детском саду дурь, но он понимал, что ничем хорошим это не кончится. Взрыв негодования с его стороны сыграл бы на руку Витторио Санторини и его приспешникам, которые только и ждали повода, чтобы вторгнуться в дом Саймона и до конца разрушить его семью. Стоило ему хотя бы пальцем тронуть Елену, и ДЖАБ’а тут же ударилась бы в истерику, лишила бы родительских прав «отца-изувера» и воспользовалась бы этим предлогом, чтобы потребовать от Конкордата отставки Саймона и высылки его с Джефферсона. Впрочем сейчас он был настолько зол и полон недобрых предчувствий, что готов был сам покинуть эту планету под любым предлогом.

— Она сама не знает, что говорит, — дрожащим голосом сказала Кафари.

— Нет, знает, — хрипло проговорил Саймон.

— Но ведь она же не понимает…

— Да все она понимает! — отрезал он. — Ей достаточно понимать, что ей все дозволено! А дальше будет еще хуже. Гораздо хуже!

Кафари прикусила губу и затравленно покосилась на дверь спальни Елены:

— Вот бы забрать ее из этого проклятого садика!

— Для этого надо уехать с Джефферсона, — сказал Саймон, решив не добавлять: «А ты упорно не желаешь это понять!»

Они и так слишком часто спорили. Вместо этого он заговорил усталым и раздраженным голосом:

— Ты не представляешь себе, что тут будет твориться. Мне приказали выключить «Блудного Сына». Джабовцы прекрасно понимают, что без его помощи мне не разобраться в их интригах. Ведь я слежу за их действиями только благодаря тому, что линкор подключается к трансляции камер их систем безопасности. Я читаю не так быстро, чтобы охватить все содержимое информационной сети, и, уж конечно, мне не влезть в содержимое подключенных к ней компьютеров. Мне одному не прослушать телефоны, разговоры на радиоволнах или микрофоны компьютеров. Как только линкор заснет, я стану совсем беспомощным… Я был единственным фактором, сдерживающим безумие, охватившее эту планету, но сегодня и я утрачу свой вес. Я не могу вмешиваться во внутренние дела Джефферсона без неопровержимых доказательств того, что его правительство нарушает договор с Конкордатом. А без технических возможностей «Блудного Сына» мне никогда их не найти.

До Кафари стал постепенно доходить ужас происходящего, и она медленно опустилась на стул:

— А ты не можешь отказаться выключать его?

— Не могу.

Кафари посмотрела на мужа глазами, полными слез.

— Тебе, наверное, кажется, что умирает твой лучший друг.

Слова жены застали Саймона врасплох. У него на глаза навернулись слезы.

— Да, — глухо пробормотал он, заморгал глазами и тихо шепнул: — Я люблю тебя больше всего на свете, Кафари, но Сынок так долго был рядом со мной…

— Я знаю, — сказала Кафари, поняв, что у Саймона подступил комок к горлу.

Саймон молча кивнул. Тому, кто не бывал в смертельном бою, не объяснить, что это такое, но Кафари и самой приходилось сражаться. Она понимала, почему замолчал ее муж. Конечно, ее не было на Этене, но когда линкор вел бой с явакскими денгами, она находилась неподалеку и ее не защищала броня… Для нее этот бой был совсем другим, и она испытала страх, незнакомый Саймону, но у них в душе зияли похожие раны…

К безграничному удивлению Саймона его жена поняла, что значит для него потерять единственного друга. Друга, который знал о своем командире все и разделял с ним трагические дни на далекой Этене. Нет, он не заслуживает любви такой замечательной женщины… А тут еще новые заботы! Новые страхи! Новые сражения с коварным и лживым врагом, отравляющим умы наивных людей, чтобы добиться своих целей! Да ведь ДЖАБ’а вот-вот превратит эту цветущую планету в концлагерь!..

«Что же нам делать?!» — с ужасом спрашивал себя Саймон.

Но ведь он же военный, офицер! Он и сам знает, что должен делать!..

Как же тяжело бывает бремя долга!

II

Елена ненавидела школу.

Ей ужасно не хотелось покидать детский сад на «Ниневии», где ей так нравилось играть с другими детьми военных. Но военные исчезли. Вместо них появились полицейские, у которых вообще не было детей, а Елене исполнилось шесть лет, и ее отправили в одну из мэдисонских школ.

— Там будет очень интересно. Ты и не представляешь, как замечательно учиться в школе! — сказала ей мама утром первого школьного дня.

Мама оказалась права. В школе было здорово. Но не для Елены, сразу ставшей предметом всеобщей ненависти. Все началось в первый же день, когда заведующая младшими классами госпожа Голд велела детям по очереди вставать и рассказывать о себе и своих родителях.

— Елена Хрустинова, — произнесла госпожа Голд с таким видом, словно ей показали дохлую крысу, и у девочки по коже побежали мурашки.

Она медленно поднялась из-за парты на глазах у всего класса, в котором никого не знала, и проговорила дрожащим голосом:

— Мою маму зовут Кафари Хрустинова. Она работает с компьютерами в космопорте. Моего папу зовут Саймон Хрустинов. Он военный.

— Какой именно военный? — вкрадчиво спросила госпожа Голд, прищурив маленькие злые глазки.

— Он командует линкором. Линкор стреляет по его команде.

— Вы слышали! — воскликнула учительница. — Отец Елены приказывает железному монстру убивать людей! На одной из далеких планет это чудовище убило много миллионов людей! А вы знаете, что миллион — это очень много! На всей нашей планете живет только десять миллионов людей. На той планете линкор убил семнадцать миллионов людей. То есть он уничтожил всех мужчин, женщин и детей на Джефферсоне, а потом еще почти столько же! Линкор — ужасная машина, а отец Елены приказывает ему убивать людей!

— Нет… — начала было Елена.

— Не смей мне возражать! — взвизгнула госпожа Голд, ударив рукой по столу. — Сядь на место! За свою дерзость ты будешь всю неделю стоять на перемене в углу!

Елена села. Она вся дрожала, а на глаза у нее навернулись слезы.

— Плакса! — прошипел кто-то сзади, и весь класс засмеялся и заулюлюкал.

Вот так прошел первый день Елены в школе. Потом было еще хуже. Весь учебный год был сплошным кошмаром. На уроках она всегда отвечала неправильно, даже если говорила то же, за что другие дети получали хорошие отметки. Если же она вообще отказывалась отвечать, госпожа Голд называла ее гнусной скрытной девчонкой и ставила ее в угол.

Каждое утро, когда мама высаживала Елену из аэромобиля возле школы, у девочки темнело в глазах. За обедом никто не желал сидеть рядом с ней в столовой, а во время перемены… Конечно, учителя не позволяли другим детям бить Елену так, чтобы она попала в медпункт, но девочка постоянно возвращалась в класс с исцарапанными коленями, синяками на руках и песком в волосах. Как она ненавидела перемены!

И вот она перешла в следующий класс… Сейчас все начнется сначала! Вот-вот появятся злые дети, которые ставили ей подножки, спихивали ее с качелей, кидались — в нее грязью и пачкали краской ее любимую одежду…

Другими были только класс и учительница.

Хорошо еще, что классная комната ничем не напоминала ту, в которой Елена училась в прошлом году. В новом классе были веселые ярко-желтые стены, от одного вида которых сразу поднималось настроение. Повсюду висели яркие фотографии природы, животных и разных вещей, большинство из которых Елена никогда не видела раньше. Рядом с ними красовались такие же захватывающие рисунки. Девочке сразу понравился новый класс, и она чуть не заплакала от мысли о том, как над ней будут издеваться в этой уютной комнате.

Елена хотела сесть на заднюю парту в самом дальнем углу, но кто-то уже расставил на партах таблички с именами учеников. Елена пришла в школу первой, и совсем не потому, что рвалась туда, а потому, что хотела побыстрее забиться в свой угол, где на нее никто не будет смотреть. Она прочитала все таблички и наконец обнаружила, что на одной из них, в центре среднего ряда, написано «Елена». Вот это да! Она ожидала увидеть свою фамилию, но на всех карточках, включая ее, значились только имена. На трех карточках было написано «Анна». Вместо фамилий стояли только первые буквы: «Анна Т.», «Анна Д.» и «Анна У.». Как не похоже на госпожу Голд! Та звала всех детей только по фамилии: «Тиммонс!», «Йохансен!», «Хрустинова!». Произнося фамилию Елены, она всегда кривилась, словно проглотив ложку уксуса.

Впрочем, учительницы нигде не было видно.

Удивленная Елена осторожно прошла к своей новой парте. Она несла перед собой портфель, как волшебный щит, способный защитить ее до тех пор, пока ей не придется сесть и приступить к занятиям. Наконец появились знакомые ей дети. Они шумели, смеялись и обсуждали то, как провели лето.

Елена сидела все лето на военной базе «Ниневия» с отцом. Там было не очень весело. Иногда родители возили ее в интересные места, например в Мэдисонский музей, на горные озера, кишевшие рыбой, или на ферму к маминым дедушке и бабушке. По правде говоря, на ферме ей не очень понравилось. Там было жарко и странно пахло. Животные были очень большими и норовили лягнуться, когда в них тычешь палкой.

Никто из одноклассников Елены не позвонил ей и не пригласил к себе в гости. Поэтому девочка в основном сидела у себя в комнате, читала и играла в игры на компьютере, которого — в отличие от детей в ее школе — не интересовала профессия ее папы и происхождение ее мамы. Сейчас ей было очень тяжело смотреть на весело щебечущих между собой девочек и толкающих друг друга локтем мальчиков, презрительно поглядывающих на нее и старающихся отодвинуть свои стулья подальше от ее парты.

Елена открыла учебник, который папа купил ей вместе со всеми остальными школьными принадлежностями, и сделала вид, что читает. Она все еще притворялась, когда в класс впорхнула молодая красивая женщина в восхитительном платье. Она ослепительно улыбалась и источала аромат роз, росших у крыльца фермы Елениной бабушки.

«Бонжур! Бонжур, мои маленькие! — защебетала волшебная фея на непонятном Елене наречии и сразу перешла на нормальный язык. — Здравствуйте, малыши! Какие же вы хорошенькие!»

Она присела на краешек учительского стола, а не встала за кафедру, нависавшую над классом, как высшая мера наказания.

— Меня зовут Каденция Певерелл. Я — ваша учительница. Называйте меня просто Каденция. Кто-нибудь знает, что значит мое имя?

Никто в классе этого не знал.

— «Каденция» значит ритм. Давайте похлопаем в ладоши и что-нибудь споем.

Она захлопала и спела короткую детскую песенку на незнакомом Елене наречии. Впрочем, остальные дети, кажется, тоже не понимали ни слова. Госпожа Певерелл рассмеялась.

— Это песенка на французском языке, — объяснила она. — Давным-давно мои предки жили на прародине всего человечества Земле, в стране, которая называлась Францией… А вы знаете, что все ваши имена что-то значат?

Елена этого не знала. Остальные дети тоже качали головами.

— Ну вот! Дуглас! — обратилась учительница к сидевшему в первом ряду мальчику. — Твое имя значит «тот, кто живет у черной реки»!

— А твое имя, Венделл, — сказала она высокому худому мальчику, постоянно пытавшемуся перелезть на перемене через изгородь детской площадки, — значит «непоседа».

Дети, не исключая самого Венделла, засмеялись.

— Фрида, — сказала учительница, взглянув на девочку на задней парте, — значит «миролюбивая».

— Однако в вашем классе, — добавила она нежным бархатистым голосом, — есть совершенно восхитительное имя.

С этими словами Каденция Певерелл взглянула прямо на Елену:

— Вы знаете, что значит имя Елена? В классе воцарилась гробовая тишина.

— Елена, — сказала учительница, — это русское имя. Так на русский манер звучит «Хелен». Это имя значит «прекрасный яркий свет», похожий на сияние солнца.

Тишину в классе не нарушал ни единый звук. Елена вытаращенными глазами смотрела на новую учительницу. Откровенно говоря, она была так напугана, что с трудом сдерживала слезы. Как ни странно, учительница, кажется, понимала ее состояние. Она встала со стола и присела в начале прохода между партами.

— Подойди ко мне, пожалуйста, Елена, — попросила она и простерла к девочке руки так, словно хотела ее обнять.

Елена медленно поднялась из-за парты. При этом ей пришлось опустить портфель, служивший ей щитом. Наконец она осторожно пошла по проходу. Каденция Певерелл ласково улыбнулась девочке и действительно обняла ее.

— Ну вот, давай сядем на стол вместе.

Она взяла Елену на руки и снова села на край стола, посадив девочку к себе на колени и крепко прижав ее к себе рукой.

— Вы, дети, даже не знаете, как вам повезло, что с вами учится такая девочка.

Остальные дети в классе сидели с разинутыми ртами.

— Наша Елена — очень мужественная девочка. Ведь быть дочерью военного очень нелегко.

Елена напряглась, готовясь к самому худшему. Каденция Певерелл аккуратно убрала ей волосы со лба:

— Военного в любой момент могут бросить в бой. Военным нужно быть очень храбрыми. Их детям — тоже. Каждый день, когда Елена приходит домой, она видит у себя на заднем дворе громадную и очень опасную боевую машину…

Ну вот, началось! Елене захотелось сползти на пол и залезть под стол.

— Но ведь этот огромный линкор может быть очень полезным. Много лет назад, когда вас еще не было на свете, он прогнал яваков. Какой молодец! Но машины, как этот линкор, почти живые. А ведь очень трудно жить в одном доме с такой машиной, которая постоянно ждет начала войны. Каждый день Елена идет домой и надеется, что сегодня вечером не начнется война. Пожалуй, я еще не встречала таких мужественных маленьких девочек.

Остальные ученицы стали удивленно переглядываться. Некоторые даже разозлились, явно не желая уступать девчонке, у чьего папы руки были по локоть в крови. Другие девочки откровенно ничего не понимали, а некоторые были заинтересованы. Даже у мальчиков в глазах светились удивление и любопытство.

— Я хотела еще кое-что вам рассказать, — произнесла Каденция Певерелл, не выпуская из объятий Елену. — Вы знаете, что такое «ДЖАБ’а»?.. Нет?.. Ну так вот! ДЖАБ’а — это группа таких же, как мы с вами, людей, которые считают, что ко всем нужно относиться одинаково хорошо. Когда это произойдет, у нас больше не будет бедных и никого не будут обижать или ругать. Для ДЖАБ’ы это самое главное. ДЖАБ’а считает, что все люди имеют право на доброе и уважительное отношение к себе.

Каденция Певерелл озабоченно нахмурилась и проговорила:

— Если ребенок не уважает других детей, он забияка, а забияк никто не любит. ДЖАБ’а хочет, чтобы все дети были счастливыми, здоровыми и веселыми в школе и дома. А ведь очень трудно быть счастливым и веселым, если у тебя на заднем дворе стоит грозная боевая машина, а вашего папу могут отправить на войну, с которой он не вернется. Военные вообще очень мужественные люди, а папа Елены — один из самых мужественных военных на нашей планете… Очень трудно радоваться, если все время боишься войны, поэтому наша школа сделает все, чтобы в ее стенах Елена позабыла про свои страхи. ДЖАБ’а хочет, чтобы никто никого не обижал. ДЖАБ’а хочет сделать нас счастливыми. ДЖАБ’а хочет, чтобы все люди относились друг к другу ласково. Я знаю, что вы все хорошие дети и хотите любить друг друга. Я рада тому, что у всех нас появилась возможность сделать так, чтобы вместе с нами Елена позабыла свои страхи и стала счастливой.

Елена расплакалась, но на этот раз никто не назвал ее плаксой.

Учительница поцеловала ее в макушку и сказала:

— Как я рада, что ты будешь учиться именно у меня, Елена!.. А теперь — беги на место.

Все остальное утро было необычно прекрасным. На переменах никто не осмелился подойти и поговорить с Еленой, но все широко раскрытыми глазами следили за тем, как сама госпожа Певерелл подошла к сидевшей в сторонке Елене и стала разучивать с ней песенку, которую спела на первом уроке. Это была очень красивая и веселая песенка, хотя Елена и не понимала, что значат ее слова. Впрочем, к концу перемены девочка выучила их все наизусть, а учительница объяснила ей, что они значат. Это была очень милая песенка о крестьянах, сажавших овес, горох, ячмень и бобы. При этом они весь день пели и плясали на солнышке, под лучами которого все росло само собой… За обедом все дети старались сесть поближе к Елене.

Вечером девочке было трудно поверить в то, что начало учебного года, которого она страшилась все лето, стало самым счастливым событием в ее жизни. Какой сказочный день!.. А вдруг завтра все будет по-другому?! Однако на следующий день все повторилось. Чудеса продолжались, и в конце первой недели одна тихая девочка, редко участвовавшая в общих играх, подошла к сидевшей на качелях Елене. Сначала та думала, что одноклассница собирается спихнуть ее на землю или сделать какую-нибудь другую гадость, но девочка внезапно улыбнулась.

— Меня зовут Эми-Линн, — сказала она… — Научи меня, пожалуйста, французской песенке. Она такая красивая…

Елена недоверчиво уставилась на девочку. Сначала она растерялась, а потом улыбнулась и ответила:

— Конечно научу! Это совсем просто. Эми-Линн просияла.

— Вот здорово! — воскликнула она.

Всю перемену они вместе распевали смешную красивую песенку. У Эми-Линн был мелодичный голос, но она так комично коверкала незнакомые слова, что они надорвали себе животики от смеха и хохотали даже тогда, когда перемена закончилась и учителя позвали их в класс. Госпожа Певерелл, настаивавшая на том, чтобы все звали ее Каденция, как лучшего друга, а не как строгую учительницу, увидела их и улыбнулась.

В этот день Елена полюбила школу.

Вечером она свернулась калачиком в постели и со слезами радости на глазах прошептала:

— Спасибо тебе, ДЖАБ’а! Теперь у меня есть подруга!

Конечно, девочка очень смутно представляла, что такое ДЖАБ’а. При звуках этого слова она воображала очень много замечательных людей, собравшихся вместе и желавших ей только добра. Однако по разговорам ее родителей она знала, что они не любят ДЖАБ’у.

«Ну и пусть! — сжав кулаки, думала она. — Меня любит Эми-Линн! Меня любит Каденция! Меня любит ДЖАБ’а! А на остальных мне наплевать!»

Наконец-то она чувствовала себя счастливой. Теперь никто — даже ее родители — не отнимут у нее этого счастья!

III

— Я не поеду!

— Нет, поедешь, — процедила сквозь сжатые зубы Кафари.

— Сегодня мой день рождения! Я хочу отпраздновать его с друзьями!

«Боже, дай мне терпения!» — взмолилась Кафари.

— Ты играешь с друзьями каждый день, а твоя бабушка и прабабушка не видели тебя целый год. Садись в аэромобиль, а то не увидишь компьютер целую неделю!

— Вы не смеете меня наказывать! — злобно прошипела Кафари ее дочь. ‘

— Еще как смеем! Ты что, забыла, что произошло, когда ты отказалась идти домой с детской площадки?!

Злобы, на которую способен десятилетний ребенок, в надежных руках может хватить для расщепления атома. Когда Елена поссорилась с мамой из-за детской площадки, она решила страшно отомстить своим родителям. Но, к своему величайшему удивлению, вскоре обнаружила, что если мать обещает лишить свою дочь за ту или иную провинность возможности болтать по информационной сети со своими друзьями целую неделю, то именно так все и происходит.

Лицо Елены, наряженной по случаю своего дня рождения в миленькое платьице с оборочками и изящные блестящие туфельки, внезапно стало похоже на морду волосатого носорога, готового вступить в смертельную схватку с пещерным медведем. Исполняющая роль первобытного хищника Кафари властным жестом указала на дверь.

Ее дочь с побелевшим от ярости и ненависти лицом прошествовала мимо нее, вышла из комнаты и хлопнула дверью так, что та чуть не соскочила с петель. Кафари вышла вслед за ней и заперла дверь на замок со звуковым кодом, который теоретически должен был защитить имущество в доме от вороватых курсантов джабовской полицейской школы, обосновавшейся на территории бывшей военной базы «Ниневия». Затем она проследовала за своей юной дщерью на посадочную площадку, где Саймон уже пристегивал Елену к креслу аэромобиля.

— Я терпеть тебя не могу! — заявила она отцу.

— Взаимно, — не растерявшись, ответил Саймон.

— Ты не имеешь права меня не любить!

— Видишь ли, детка, — ледяным тоном сказал Саймон, — даже законом не заставишь любить того, кто тебя ненавидит… Кстати, ты не только не любишь меня, но и грубишь мне. Изволь говорить вежливым тоном и придержи язык, или целый год не подойдешь к компьютеру. Выбирай!

Елена засверкала глазами, но сдержалась. Она уже давно поняла, что, когда отец говорит таким тоном, лучше молчать. Кафари села в аэромобиль и пристегнулась. Саймон последовал ее примеру, нажал на рычаги управления, и машина взмыла в безоблачное небо. День выдался замечательный. Золотистые лучи солнца проливали свой свет на розовые отроги Дамизийских гор и стекали с них блестящими потоками на равнину Адеры. За время полета никто не проронил ни слова. Мертвую тишину нарушал только свист ветра.

Аэромобиль нырнул в проход между грозными скалами Шахматного ущелья и скоро уже несся по извилистому Каламетскому каньону к ранчо Чакула, наконец-то восстановленному родителями Кафари. Дом стоял теперь на другом месте, но пруды снова работали, и шахтеры с Мали покупали росший в них искусственный жемчуг килограммами, — война дала такой мощный толчок малийской экономике, что ее бурному развитию, казалось, не будет конца. А вот Джефферсон… Впрочем, Кафари уже устала сокрушаться по поводу участи родной планеты.

Саймон ловко посадил аэромобиль, выключил двигатели и открыл дверцы. Кафари отстегнулась и дождалась, когда Елена освободится от своих ремней. Наконец девочка выбралась из аэромибиля, чуть не вырвав с корнем застежки ремней, с мрачным лицом повернулась к толпе бабушек, дедушек, дядьев, теть, двоюродных братьев и двоюродных сестер, устремившейся ей на встречу. Она наморщила нос и скривилась.

— Какая вонь! Да тут живут одни свиньи! — С этими словами Елена уставилась не на свинарник, а прямо на своих родственников.

— Елена! — рявкнул Саймон. — Помни о том, что я сказал!

Улыбки застыли на лицах встречавших, а Кафари проговорила сквозь сжатые зубы:

— Елена, поздоровайся со своими родственниками. И повежливее!

Девочка злобно покосилась на мать и недовольно пробормотала «Здравствуйте…».

Мать Кафари явно расстроилась и не знала, что делать.

— С днем рождения, Елена! — сказала она. — Мы очень рады, что ты решила провести этот день с нами.

— А я нет.

— Что ж, детка, — не переставая широко улыбаться, сказал грозным голосом отец Кафари, — если хочешь, отправляйся домой. Впрочем, в таких туфельках тебе придется идти туда не одну неделю.

— Идти?! — У Елены от удивления отвисла челюсть. — Идти до дома?! Вы что, спятили?!

— Это ты забываешь, с кем говоришь! — Отец Кафари прошествовал мимо внучки и обнял дочь. — Как я рад тебя видеть, доченька!

Дед явно намеревался игнорировать невоспитанную внучку, и Кафари почему-то испытала жгучее чувство вины.

Потом ее отец крепко пожал руку Саймону и сказал:

— Жаль, что ты так редко бываешь у нас, сынок! Приезжай к нам почаще!

— Постараюсь, — негромко ответил Саймон.

— А она пусть идет куда хочет, пока не научится разговаривать со взрослыми, — небрежно махнув рукой в сторону внучки, продолжал отец Кафари. — Ну, пошли в дом! Не стоять же нам весь день на дворе. Он взял Кафари под руку, не обращая ни малейшего внимания на грубую именинницу. Кафари увидела, как растерялась Елена, и вновь ощутила чувство вины и угрызения совести. Ведь Елена еще ребенок! Хорошенькая, умненькая девочка! Но как же ей устоять против непрерывной, настойчивой пропагандистской атаки, которую на нее ведут учителя, воспитатели и так называемые журналисты, которые патологически не способны правдиво освещать события!

Вместе с Саймоном Кафари делала все возможное, чтобы спасти своего ребенка. Они все еще не теряли надежды, но ничего не помогало. Да и что могло их спасти, если практически все остальные взрослые твердили девочке, что она имеет полное право требовать от родителей всего, чего угодно. Что она может донести на них, если они будут вести себя как-то не так или говорить что-нибудь крамольное, и будет за это щедро вознаграждена! Что она в любой момент может делать все, что ей заблагорассудится, а родители обязаны ее содержать. Кафари понимала, что ее дочь подвергается особенно мощной обработке. ДЖАБ’е было выгодно иметь своего человека в доме у Саймона, который шантажировал бы его и шпионил за ним. При мысли о том, что джабовцы без зазрения совести уродуют психику ее единственной дочери, Кафари приходила в ярость.

Отец сжал ее руку в своей и еле заметно покачал головой, давая понять дочери, что она ни в чем не виновата. Кафари немного полегчало, и она преисполнилась благодарности к отцу уже только за это. Она покосилась назад и убедилась в том, что Саймон наблюдает за Еленой, с недовольным видом смотревшей на своих двоюродных братьев и сестер. Те в свою очередь мерили ее презрительными взглядами. Назревал конфликт, и побывавшая за свою жизнь в бесчисленных переделках мать Кафари ринулась в гущу набычившихся детей с решимостью солдата, бросающегося на пулеметную амбразуру.

— Быстро в дом! Там вас ждут лимонад и пирожные! А до обеда еще полно времени, чтобы во что-нибудь поиграть!

Елена прошествовала мимо остальных детей, как мимо навозной кучи, а те, шагая за ней, не упустили возможности передразнить именинницу у нее за спиной.

Они корчили рожи, надменно задирали носы и шествовали, высоко поднимая колени. Если бы Елена в этот момент обернулась, она увидела бы себя в зеркале, не скрывающем никаких недостатков. Кафари хорошо знала своих племянников и племянниц, и ей не приходилось сомневаться в том, что за предстоящий день они преподнесут ее дочери еще не один урок.

Удрученно наблюдая за происходящим, Кафари ненавидела ДЖАБ’у всей своей душой. Утешало ее только то, что джабовцам удалось заразить не всех детей на Джефферсоне. Конечно, племянники и племянницы Кафари тоже ходили в джабовские школы, но жизнь и работа на фермах не позволяли им забыть, что такое настоящая жизнь. Они понимали, что они наравне с другими должны доить коров, чистить курятники и выполнять множество других, может быть, не самых приятных, но необходимых работ. От этого зависело существование фермеров, и их дети не обращали ни малейшего внимания на заявления типа «ребенка нельзя заставлять делать то, чего он не хочет».

Если нравится молоко, надо доить и чистить корову! У Елены же не было никаких обязанностей, которые научили бы ее упорному труду. Кафари даже подумывала над тем, чтобы отправить дочь к своим родителям на все лето. Если бы за семьей полковника Хрустинова не велась особо пристальная слежка, Елена бы уже давно жила на ферме. Но если бы это обнаружилось, то их с Саймоном наверняка обвинили бы в издевательстве над ребенком и лишили родительских прав.

Отец Кафари, понимая, что происходит с дочерью, прошептал:

— Не теряй надежды, дочка! Не давай ей забыть о том, что ты ее мать и любишь ее. Рано или поздно она очнется и оценит это.

Кафари споткнулась на ступеньках крыльца и, еле сдерживая слезы, пробормотала: «Я постараюсь!»

Отец еще раз ласково пожал ей руку. Они вошли в дом, где оживленно беседовали взрослые, а дети сновали вокруг них, как мальки на мелководье. Кафари стала разливать лимонад и раздавать пирожные. Выдавив из себя улыбку, она подала дочери стакан и тарелку. Елена подозрительно понюхала лимонад, скривилась, но осушила стаканчик до дна. Потом она вместе с остальными набросилась на выпечку, посыпанную сахарной пудрой, облитую разноцветной глазурью или политую медовым сиропом с толчеными орехами, который так любила в детстве Кафари. Саймон тоже воздал должное политым сиропом пирожным, стараясь подбодрить улыбкой обслуживавшую детей Кафари.

Двоюродная сестра Елены Анастасия, которая была лишь на полгода младше гостьи, решила взять быка за рога и подошла прямо к ней.

— Какое любопытное платье, — сказала она тоном человека, желающего любой ценой спасти ситуацию. — Где тебе его купили?

— В Мэдисоне, — высокомерно ответила Елена.

— На твоем месте я сдала бы его обратно в магазин. От удивления у Елены открылся рот, а Анастасия

усмехнулась и язвительно добавила:

— А что это за дурацкие туфли! В них не убежишь и от поросенка! Чего уж говорить о ягличе!

— В честь чего это я должна бегать наперегонки с каким-то ягличем? — спросила Елена с глубоким презрением в голосе.

— Да он же тебя сожрет, дура!

Анастасия пожала плечами и, не говоря больше ни слова, отошла в сторону. Остальные дети, пристально следившие за разговором, покатились со смеху. Елена залилась краской, а потом побледнела и так сжала кулаки, что раздавила пирожное и бумажный стаканчик. Она гордо подняла подбородок, и Кафари с ужасом поняла, что вела бы себя в такой ситуации точно так же.

— Довольно! — не предвещающим ничего хорошего тоном вмешалась ее мать. — Я не потерплю у себя дома грубиянов. Ясно?! Елена не привыкла жить в местах, где бродят дикие звери, способные загрызть взрослого, не говоря уже о ребенке. Ведите себя прилично! Вы что, хотите быть как городские дети?!

Воцарилось угрюмое молчание.

Стоявшая в гордом одиночестве посреди комнаты Елена мерила взглядом одного ребенка за другим. Потом она дернула подбородком и сказала ледяным тоном:

— Ничего страшного. Ничего другого от свиноводов я и не ожидала.

С этими словами она гордо вышла из комнаты, хлопнув за собой дверью.

Кафари бросилась было за ней, но отец сжал ее руку в своей:

— Пусть прогуляется. Ей надо немного остыть. Минни, пожалуйста, проследи потихоньку, чтобы она не отходила далеко от фермы. Весной в ее окрестностях шныряют ягличи.

Кафари трясло. Саймон утер вспотевший лоб и залпом осушил стакан лимонада так, словно в нем было что-то покрепче. Минни кивнула и выскользнула вслед за Еленой. Кафари откинулась на спинку дивана и на мгновение немного успокоилась. Она уже забыла, что такое, когда тебе помогают заботиться о ребенке другие женщины. Тем временем Анастасия пыталась загладить свою вину перед Ивой Камарой, старательно убирая с пола крошки раздавленного пирожного и вытирая разлитый лимонад. Мать Кафари погладила девочку по голове, села на диван рядом с дочерью и негромко заговорила с ней так, чтобы не слышали остальные.

— Ты не говорила, что все зашло так далеко.

— Разве бы ты мне поверила?!

— Что верно, то верно, — со вздохом ответила Кафари мать. — Я и не подозревала, до чего вы дошли в городах.

— Все гораздо хуже, — сказал Саймон, тоже присевший на диван. — Вы видели, по какой программе сейчас учат детей?

— Нет, — ответила мать Кафари и нахмурилась так, что морщины, избороздившие некогда гладкую кожу ее лица, стали еще глубже. — Ведь у меня нет маленьких детей.

— Тебе не понравилась бы эта программа, — устало проговорила Кафари. — А когда я позвонила директору школы и стала протестовать против того, что моего ребенка учат откровенной ерунде, мне объяснили, что ДЖАБ’а не глупее меня и знает, чему должны учиться дети. Кроме того, мне сказали, что, если я немедленно не прекращу протестовать, школа подаст на нас с Саймоном в суд за издевательство над ребенком и мы быстро окажемся в тюрьме, а Елена — в государственном детском доме.

Мать Кафари побледнела, а некоторые из родственников с детьми школьного возраста энергично закивали головами.

— Все гораздо хуже, чем вы думаете, тетя Ива, — пробормотала Оната. — Слава богу, моя Кандлина много работает на ферме и часто ходит на слеты скаутов. Она почти не слушает глупости, которые говорят ей в школе. Кроме того, большинство учителей в ее школе родом из Каламетского каньона, хотя им и прислали гнусного джабовского директора из Мэдисона. Он заставляет их преподавать по утвержденной программе, угрожая увольнением. К счастью, они делают это так, чтобы дети не верили ни единому их слову.

Одна из двоюродных сестер Кафари, по имени Ирена, спросила ее:

— А почему бы вам не записать Елену в скауты? База «Ниневия» не очень далеко от Каламетского каньона, и ей было бы не трудно ездить на их слеты.

Саймон покачал головой.

— Боюсь, она не согласится. Она совсем не такая, — объяснил он, кивнув на двоюродных братьев и сестер Елены, самые младшие из которых увлеченно возились на полу, а остальные внимательно прислушивались к разговорам взрослых. — Елена развлекается так, как все городские дети. Она ходит на собрания Общества защитников окружающей среды и Ассоциации борцов за счастливое детство, а больше всего ей нравится отделение Детского научного общества по защите прав ребенка. Я не шучу. Такое общество действительно существует и пользуется огромной популярностью. На его собраниях дети зубрят ложь, которую пишет Альва Манхольт, новый декан факультета социологии Мэдисонского университета. Потом они выдумывают новые способы претворять в жизнь ее бредовые идеи. Например, они требуют, чтобы на каникулы детей в обязательном порядке отправляли за счет налогоплательщиков на фешенебельные курорты, находящиеся на других планетах, чтобы государство выплачивало лично каждому ребенку денежное пособие, чтобы был принят закон, по которому родители обязаны ежедневно кормить своих детей пирожными. Вся эта писанина направляется в Сенат и в Законодательную палату, где большинство этих бредней тут же называют эпохальными и немедленно принимают соответствующие законы.

Саймон закончил свой невеселый рассказ в полном молчании.

— Ты так гладко говоришь, сынок, — странным тоном заметил отец Кафари. — Не хочешь выдвинуть свою кандидатуру на пост президента?

Раздались смешки, и напряженная атмосфера в комнате немного разрядилась. Тут же послышались голоса, предлагавшие самые разные пути борьбы с таким вопиющим безобразием. Кафари, работавшая по десять часов на дню в космопорте, остальные сотрудники которого фанатично обожали ДЖАБ’у, получила возможность отдохнуть душой, прислушиваясь к умным людям, все еще не боящимся высказывать свое мнение. Она сидела молча, впервые за много месяцев забыв о том, как тяжела жизнь. Допив лимонад, она поймала на себе взгляд Саймона и кивнула на дверь, в которую вышла Елена. Она жестом попросила мужа остаться в доме и пошла искать дочь.

Вскоре она обнаружила, что тетя Минни удобно устроилась в кресле-качалке на заднем крыльце и покачивается в нем с двустволкой на коленях. Увидев Кафари, Минни молча указала в сторону колодца. Там рос настоящий земной дуб, а к его суку были подвешены большие качели. Кафари помнила их с детства. Раньше там болталась огромная тракторная шина. Сейчас вместо шины была длинная доска, на одном конце которой сидела Елена. Она подтянула колени к подбородку и задумчиво смотрела в сторону ближайшего пруда.

— Не очень-то веселый у нее день рождения, — негромко проговорила Кафари и вздохнула.

— Разве мы в этом виноваты? — спросила тетя Минни.

— Конечно нет! Но мне все равно ее жалко. Хорошо бы… — Кафари не договорила, не желая предаваться бесплодным мечтаниям, спустилась с крыльца и пошла к качелям.

— Можно, я с тобой посижу? — спросила она дочь, стараясь говорить как можно непринужденнее.

Елена молча пожала плечами. Кафари села на другой конец доски.

— Другие дети вели себя с тобой очень нехорошо, — сказала она.

Елена подняла на мать удивленные глаза. Иногда Кафари было трудно выдержать их взгляд — ей казалось, что она смотрит в глаза Саймону.

— Да уж, — дрожащим голосом проговорила Елена. Несколько мгновений Кафари ничего не говорила, а потом заговорила снова:

— Ты вела себя очень мужественно. Я горжусь тобой. Конечно, — усмехнувшись, добавила она, — ты не показала, что воспитана лучше их… Но все равно ты их не испугалась!

— Ты действительно так думаешь? — смутившись, пробормотала Елена.

— . Да… Хочешь посмотреть, как растет жемчуг? Елена опять пожала плечами.

— Ну ладно! Попозже. — Кафари решила сегодня ни при каких обстоятельствах не терять терпения. — Но у тебя в школе наверняка никто не видел, как выращивают настоящий жемчуг. Твои бабушка и дедушка усовершенствовали способ, которым можно растить жемчуг, не причиняя вреда устрицам. Это очень тонкое дело. Благодаря их стараниям все, кто занимается этим в Каламетском каньоне, зарабатывают неплохие деньги. Теперь мы можем собирать урожай жемчуга, не убивая при этом устриц. Здесь, на моей родине, выращивается больше первосортного жемчуга, чем в любой другой из окрестных звездных систем.

— Я и не знала, — в голосе Елены звучало любопытство. — А ты сама выращивала жемчуг?

— Да. И очень неплохо.

— А что тебе больше всего нравилось?

Кафари улыбнулась, вспомнив, как все это интересовало ее в Еленином возрасте.

— Пожалуй, выращивать цветные жемчужины. Розовый жемчуг очень красив, но черный еще красивее. На самом деле черные жемчужины не совсем черные. Они фиолетово-синие с желтовато-зеленым отливом. Твоя прабабушка придумала, как растить такие жемчужины. Она вывела микроорганизм, не вредящий устрицам, но вызывающий биохимическую реакцию, из-за которой они начинают извлекать необходимые минералы из специального раствора, добавленного в воду пруда. Потом эти минералы попадают в перламутр, и образуется жемчужина. Патент на этот метод принадлежит нашей семье. Уверена, — добавила она, — что, кроме тебя, ни у кого в школе нет ожерелья из настоящего черного жемчуга.

— Но ведь у меня его тоже нет, — сказала Елена, подняв на мать глаза.

— А как насчет того, чтобы получить его сегодня в подарок?

Девочка широко раскрыла глаза от удивления. Потом в них загорелся радостный огонек надежды. Она поняла, что ее мать не просто женщина, ежедневные стычки с которой Елена воспринимала, как что-то неизбежное, вроде холодного душа, а человек, который любит ее и заботится о ней. Хороший человек, что бы по-прежнему порой ни говорили некоторые из ее одноклассников, не забывших, что мать Елены родом из каламетских фермеров, а ее отец — прилетевший с другой планеты военный, имя которого было бранным эпитетом в любой поддерживающей ДЖАБ’у семье.

— Правда? Ты меня не обманываешь?

— Мы уже обо всем договорились с бабушкой и дедушкой. Если ты хочешь, то можешь сама выбрать жемчужины.

— Вот здорово! — просияла Елена. — Даже у Катрины нет жемчужного ожерелья! А ведь у нее самые красивые украшения во всей школе. Представляю, как будет смеяться Эми-Линн, когда Катрина вытаращится на мое ожерелье!

Эми-Линн уже давно была лучшей подругой Елены, а Катрину все недолюбливали. Здорово будет показать этой мерзкой девчонке, что все ее побрякушки — барахло!

Кафари улыбнулась и заговорщически подмигнула дочери:

— А может, сходим посмотрим, где растет жемчуг?

— А они там будут? — со злобой в голосе спросила Елена, кивнув в сторону дома.

Кафари невольно поморщилась, но тут же покачала головой:

— Нет. Мы будем там вдвоем, а если кто-нибудь сунет туда нос, я кину его в ближайший пруд.

На лице Елены заиграла злорадная улыбка, но Кафари постаралась поставить себя на место дочери. Разве приятно праздновать день рождения с незнакомыми людьми, которые к тому же тебе страшно нагрубили, пусть и в ответ на твою собственную грубость.

— Пошли разыщем такие жемчужины, что Катрина не будет спать целый год. Мы выберем их, а потом в ювелирной мастерской тебе сделают ожерелье.

Елена начала было слезать с качелей, но на мгновение задержалась и прошептала:

— Спасибо, мамочка!

Этими незамысловатыми словами девочка благодарила свою мать и извинялась перед ней, обращаясь к Кафари, как к другу, и надеясь, что ее дружба не будет отвергнута.

— Не за что, детка. С днем рождения, дорогая моя!

Лицо Елены осветила ласковая улыбка. Она взяла мать за руку, и они зашагали к прудам, в которых рос жемчуг.

ГЛАВА 15

I

Я пробуждаюсь, как только мои внешние датчики посыпают сигнал на процессоры, оценивающие степень возникшей угрозы. Проснувшись, я тут же изучаю все вокруг себя. Рядом с моей правой гусеницей стоит Саймон. Он разговаривает с тремя неизвестными мне мужчинами. Все они только что вошли в запретную зону вокруг моего корпуса и разбудили меня. Я полагаю, что Саймон нарочно заманил их поближе, чтобы я проснулся.

Один из незнакомцев вооружен. Он прячет пистолет в наплечной кобуре под пиджаком. Несмотря на это, я пока не открываю по нему огонь, пристально следя за развитием событий и ожидая сигнала Саймона к началу боевых действий. Я начеку, ведь мой командир не вооружен.

Трое незнакомцев, появившихся в моем ангаре, одеты в штатское. Двое могут похвастаться очень широкими плечами и накачанными мускулами. Они больше похожи на грузчиков, а не на помощников президента Джефферсона, как гласит код, переданный их магнитными пропусками в секретную зону базы «Ниневия». Впрочем, мое внимание приковывает к себе главным образом третий мужчина, с пистолетом. Ожидая развития ситуации и команд Саймона, я начинаю разыскивать информацию на каналах Кибернетической бригады. У незнакомца магнитный пропуск старшего советника президента, выданный на имя Сара Гремиана. Сар Гремиан выше Саймона и очень широк в плечах. У него мышцы, как у боксера тяжеловеса. Он лыс, а его недовольное, злое лицо изрыто оспинами так, словно в молодости советник президента страдал угрями. Он говорит голосом капрала, отчитывающего на плацу новобранцев.

Судя по всему, я проснулся в разгар спора между моим командиром и незнакомцами. Ускоренное сердцебиение людей, учащенное дыхание и выражение лиц — все говорит о том, что они ссорятся. Сейчас Саймон явно не желает выполнять требования.

— Нет, нет и еще раз нет! Я уже все сказал вам, когда вы звонили мне из Мэдисона…

Двое громил, сопровождающие президентского советника, приходят в ярость. Они краснеют и сжимают огромные, как кувалды, кулаки. Стоит им сделать хоть шаг к моему командиру, и я… Но они остаются на месте, и я тоже ничего не предпринимаю.

Сар Гремиан цедит сквозь зубы:

— Вы отказываетесь выполнять приказ президента? У Саймона на скулах заиграли желваки.

— Вы пока еще не президент Джефферсона. Советники президента не имеют право распоряжаться линкором.

— Сейчас вы получите приказ лично от президента. — С этими словами Сар Гремиан берется за коммуникационное устройство.

— Не трудитесь. Я откажу Жофру Зелоку точно так же, как отказал Джону Эндрюсу, когда тот потребовал от меня похожей услуги. Сухопутные линкоры не предназначены для подавления беспорядков среди гражданского населения. «Блудный Сын» создан для борьбы с тяжелыми боевыми машинами противника, а не для того, чтобы давить безоружную толпу.

Поразмыслив, Сар Гремиан решает не беспокоить пока президента.

— Давайте я растолкую вам ситуацию, Хрустинов. Толпа протестующих перед зданием Объединенного законодательного собрания отказалась разойтись, несмотря на неоднократные приказы отправляться по домам. Демонстранты блокировали улицу Даркони. Сейчас нельзя пройти ни по Парку имени Лендана, ни по Парламентской площади. Они распоясались до того, что воздвигли баррикады у всех входов и выходов в здание парламента. Депутаты и сенаторы заперты в здании, а президент Зелок не может покинуть свою резиденцию.

Саймон пожал плечами:

— Это ваши проблемы. Для их решения в Мэдисоне полно полиции. На базе «Ниневия» ежегодно обучается пять тысяч курсантов в течение пяти лет. Если я еще не разучился считать, в вашем распоряжении должно быть двадцать пять тысяч полицейских. Вот и пусть они отрабатывают деньги, на которые вы их кормите, поите и одеваете.

— Не заговаривайте мне зубы, Хрустинов! — злобно рявкнул Сар Гремиан. — Президент Зелок требует, чтобы эту толпу преступников и агитаторов разогнал линкор.

— Так, значит, это «преступники и агитаторы»? — Саймон говорит спокойным ледяным голосом, как всегда, когда он вне себя от ярости. — А ваши джабовские бандиты — ангелы?

— Вы пожалеете об этих словах, полковник! — с побагровевшим лицом просипел Сар Гремиан.

— Это вряд ли! — невозмутимо ответил Саймон.

Сар Гремиан сжимает и разжимает кулаки, явно пытаясь взять себя в руки. Наконец он приходит в себя настолько, что в состоянии вернуться к прежним рассуждениям:

— Эти безумцы угрожают расправиться с сенаторами и депутатами! А все из-за какого-то несчастного закона по борьбе с преступностью. Президент Зелок не потерпит, чтобы его шантажировала толпа погромщиков. Немедленно отправляйте туда ваш линкор!

— Вы так ничего и не поняли, Гремиан! Сложнейшую боевую машину весом в четырнадцать тысяч тонн не применяют для разгона проводимой на законном основании политической демонстрации. Согласно конституции Джефферсона, вы вообще не имеете право приказывать демонстрантам разойтись, пока они не закончили выражать свой протест. Так что эти люди не обязаны расходиться по вашей команде. Использование же сухопутного линкора в качестве угрозы и средства для разгона мирной манифестации незаконно и представляет собой посягательство на собственность Конкордата. Кроме того, это вообще глупо. Если вы бросите линкор против безоружных людей, ваше правительство утратит доверие, и протестующих станет еще больше.

— Более того, — саркастическим тоном добавил Саймон, — такой поворот событий может даже воспрепятствовать принятию закона, который, кажется, вам очень нравится. Хотя я нахожу, что предусматриваемые им меры не понизили уровень преступности ни в одном из населенных людьми миров.

— Хватит болтать! Мы и без вас решим, что нам делать. Выполняйте приказ! Немедленно отправляйте линкор в Мэдисон!

— И не подумаю!

Сар Гремиан опять побагровел и вышел из себя:

— Ах, вот ты как! Что ж, сам напросился! Ты уволен, бездельник!

Саймон рассмеялся. Сар Гремиан явно этого не ожидал, и у него на лице появилось озадаченное выражение.

— Ты думаешь, что можешь меня уволить?! Это не имеет права сделать даже ваш Жофр Зелок. Да и вообще никто на вашей жалкой планете. Я нахожусь здесь по условиям договора с Конкордатом и уеду отсюда только по приказу моего командования. Так что руки коротки… И ради всего святого, постарайся не путаться у меня под ногами! — Саймон произнес последние слова с таким глубоким презрением, что советник президента рассвирепел, как бык.

— Тебя, щенок, скоро с позором отправят в отставку! — прорычал он. — И я лично провожу доблестного полковника Хрустинова пинками до первого грузового корабля, пришвартовавшегося на «Зиве-2». И не надейся, что мы отпустим с тобой жену и ребенка!

Лицо Саймона побелело, как лист бумаги. Нет, он не испугался, а тоже пришел в бешенство. Таким я не видел своего командира со времен нашего первого сражения на Этене. Он поднял пылающие ненавистью глаза на Сара Гремиана с таким выражением лица, что президентский советник даже попятился.

— Если с моей семьей что-нибудь случится, — негромко проговорил мой командир так, словно зачитывал смертный приговор, — я тебя из-под земли достану. Ты, кажется, забыл, что имеешь дело с офицером Кибернетической бригады, ублюдок!

Сар Гремиан окаменел. Наверное, с ним никто еще не разговаривал таким тоном. Потом ошеломленное выражение у него на лице сменилось яростью. Выругавшись, он схватился за рукоятку короткоствольного пистолета у себя за пазухой. Но прежде, чем он успел сжать ее в пальцах, я пришел в полную боевую готовность.

Все мое носовое оружие со зловещим шипением пришло в движение. Стремительно описав в воздухе полукруг, стволы моих орудий нацелились на Сара Гремиана, подчиняясь командам системы наведения, готовой открыть огонь. Лицо Сара Гремиана, как будто изрытое оспой, посерело. Он оцепенел и невольно разжал пальцы, схватившиеся было за рукоятку пистолета. Советник президента замер, глядя прямо в закопченные жерла моих орудий, ожидая, что они вот-вот разнесут его на куски.

Я наконец нарушаю молчание:

— Ваши действия представляют собой угрозу для жизни моего командира. Мои орудия готовы к бою и наведены на вашу черепную коробку. При малейшем подозрительном движении я уничтожу вас раньше, чем вы извлечете пистолет из кобуры.

Сар Гремиан предусмотрительно замер. Мои датчики сообщают, что внутри штанины по левой ноге у него стекает струйка жидкости температурой тридцать шесть и шесть десятых градуса по Цельсию. Полагаю, что президентский советник смертельно напуган.

— Вынь руку из-за пазухи, но очень медленно, — негромко приказывает ему Саймон.

Сар Гремиан медленно вытаскивает на свет божий пустую руку.

— Ну что ж, Гремиан. Сегодня ты, кажется, не умрешь. А жаль… Убирайся отсюда и не смей тут больше появляться!

Сар Гремиан так злобно косится на моего командира, что мне все-таки хочется дать залп по этому опасному человеку. Хорошо бы его устранить, чтобы он в будущем не навредил Саймону. Однако управляющая мною программа не позволяет мне стрелять до тех пор, пока отсутствует непосредственная угроза. Сар Гремиан пользуется этим, чтобы ретироваться. Повернувшись кругом, он быстро покидает мой ангар, захлопнув за собой дверь. На том месте, где он только что стоял, осталась только зловонная желтая лужа. Его гориллы тоже спешат убраться восвояси, но один из них поскальзывается в луке, а другой так торопится выскочить из ангара, что удаляется лбом о косяк двери… Наконец в ангаре воцарилась мертвая тишина.

— Сынок, — негромко говорит мой командир, — этот человек не успокоится, пока не расправится со мной. Запиши сигналы моего коммуникационного устройства и устройств Кафари и Елены. Никто больше не должен подходить к нашему дому ближе чем на сто метров. Пока я не отменю этот приказ, следи за нашим местоположением и немедленно сообщай, если в радиусе тех лее ста метров от меня, Кафари или Елены появится что-нибудь представляющее собой опасность.

Саймон нахмурившись смотрит на стенку ангара, за которой находится задняя дверь его дома.

— Ну все, — мрачно бормочет он, — теперь они будут меня шантажировать. Но я им не позволю это сделать, и мне поможет Конкордат.

Я понимаю, что перед глазами моего командира снова замелькали призраки Этены, и стараюсь по возможности его успокоить.

— Я не потерплю угроз или шантажа, мешающих мне выполнять мое задание на этой планете, Саймон!

Мой командир вздрогнул, но тут же взял себя в руки и заговорил вполголоса, словно разговаривая с самим собой:

— Иногда ты говоришь вещи, которые меня пугают.

— Зачем мне тебя пугать?! А вот Сара Гремиана я напугал так, что он чуть не наложил в штаны… Может, включить шланг дезактивационной системы и помыть пол?

— Ты — прелесть! — Немного оживился мой командир. — Да уж, уберись здесь, пожалуйста.

Потом он снова посерьезнел и добавил:

— Если я заранее не предупрежу тебя о том, что жду гостей, приходи в состояние полной боеготовности, если заметишь на расстоянии ста метров любого известного или неизвестного тебе постороннего человека. Все сказанное касается и случаев, когда внутри этой зоны появится какое-нибудь оружие, или оно будет находиться в непосредственной близости отсюда, или кто-нибудь направит его в нашу сторону. В этой ситуации ты должен немедленно нейтрализовать источник угрозы… Спасибо тебе за то, что ты только что спас мне жизнь… Однако теперь, как ты сам понимаешь, моя карьера под угрозой…

Несколько секунд я размышляю над последними словами моего командира и прихожу к не очень приятным выводам. Саймон — блестящий офицер. Он не заслуживает отставки из-за моих действий. Я в очередной раз невольно думаю о том, что мне нельзя пытаться что-либо сделать в одиночку, без человека, который направлял бы мои действия, разбираясь в сложных отношениях между своими соплеменниками. Я никогда не работал без командира. Я для этого просто не предназначен.

Кроме того, Джефферсон находится далеко от ближайшего принадлежащего Конкордату склада запчастей и боеприпасов. Если я останусь один на один с местными властями, которых придется заставлять выполнять их договорные обязательства, то мне наверняка будет трудно пополнять израсходованные боеприпасы и ремонтировать себя после боевых повреждений. В такой ситуации новое нападение яваков или мельконов может закончиться катастрофой для этого мира.

Еще хуже то, что в связи с хитросплетениями политической жизни на Джефферсоне я вряд ли смогу самостоятельно формулировать правильную стратегию действий при выполнении любого задания, не раздражая при этом политиков, от которых зависит моя работа. Например, в случае с Саром Гремианом я поступил в соответствии со своей программой, где четко оговаривалось, что я должен сделать, если жизни моего командира угрожает опасность, и проявил при этом большую сдержанность. И все же мои действия привели к конфликту, в результате которого может погибнуть карьера блестящего офицера. Впрочем, я не знаю, каким иным способом я мог бы его спасти. Преврати я советника президента в кровавую кашу, это вряд ли способствовало бы укреплению и так не самых дружеских отношений между Саймоном и тем, кому он сейчас вынужден подчиняться. Свою неспособность понять, как мне лучше было действовать в указанной ситуации, я объясняю собственным неумением строить сложные логические цепочки. А ведь это необходимо для определения зачастую непредсказуемой человеческой реакции, которая зависит от огромного количества постоянно меняющихся факторов. Я не похож на сухопутные линкоры 23-й или 24-й модели. Мои создатели не заложили в меня способность к таким сложным логическим выкладкам. Осознав это, я чувствую, как мое внутреннее беспокойство перерастает в панику.

— Саймон, если тебя отзовут с Джефферсона, Окружное командование вряд ли пришлет тебе замену, а я не приспособлен действовать без командира. Это могут делать автономные линкоры двадцать третьей и двадцать четвертой модели. Я всего лишь линкор двадцатой модели. Мои процессоры и программы недостаточно сложны, чтобы принимать в бою решения так же безошибочно, как человек. Без командира я погибну во втором или третьем сражении.

— Неужели мой отважный, усыпанный наградами друг волнуется? — Саймон улыбается, но в глазах у него таится печаль. Вот такие они — люди! Не поймешь, радуются они или горюют — По-моему, еще рано расстраиваться. Не забывай о том, что и в линкоры двадцатой модели заложена способность к самостоятельным действиям. Кроме того, за сто лет сражений ты накопил кое-какой опыт и всегда можешь связаться с бригадой.

Такая перспектива меня не очень радует. Ведь на пересылку моего сообщения даже по ускоренной космической связи потребуется время. Потом какой-нибудь офицер из состава Окружного командования будет анализировать отправленные мною данные, принимать решения о том, как лучше действовать в постоянно меняющейся ситуации на поле боя, что находится от него на расстоянии многих световых лет, опять отправлять приказ сквозь космическое пространство…

— Крайне неразумно лишать линкор двадцатой модели командира, который гораздо лучше его разбирается в сложной боевой обстановке. А ведь с момента смерти Абрахама Лендана положение на Джефферсоне нестабильно. Более того, мне кажется, что за восемь лет и девятнадцать дней, проведенных мною в отключенном состоянии, положение только ухудшилось.

— Это еще мягко сказано! Оно стало просто катастрофическим! — Как всегда в расстроенных чувствах, Саймон ерошит себе волосы. Я замечаю, что в них уже серебрится седина, и с грустью думаю о быстротечности человеческого века. Стареют и самые блестящие офицеры. Они даже умирают. Если Саймона переведут в другое место, я, по крайней мере, буду избавлен от необходимости оплакивать друга, которого безгранично уважаю.

— Что же мне делать? — спрашиваю я, чувствуя себя положительно беспомощным.

— Ознакомься с текущей политической ситуацией, а потом мне снова придется тебя выключить во исполнение приказа законно избранного президента Джефферсона, будь он проклят! — с раздраженным сарказмом отвечает Саймон. — Впрочем, я сделаю это не сейчас. Еще не хватало, чтобы я отключил линкор сразу после того, как мне угрожал наемный убийца! Собери как можно больше информации и жди от меня сигнала. А пока смотри в оба! Что, если эти молодчики решат нанести нам сегодня визит, чтобы отомстить за своего описавшегося начальника!

— А что представляет из себя этот Сар Гремиан? — спрашиваю я и начинаю поиск его досье в информационной сети.

— О, это настоящее исчадие ада! — говорит Саймон, обращаясь к ближайшей из моих внешних камер. — Такому палец в рот не клади. Если понадобится, он пойдет по трупам. Недаром его взял к себе в помощники сам Жофр Зелок.

Не говоря больше ни слова, Саймон покидает мой ангар. Дверь за ним хлопнула громче, чем за Саром Гремианом. Потом со стороны дома раздался хлопок входной двери. Через семьдесят три секунды мой командир отправил короткое зашифрованное сообщение на частоте наручного коммуникационного устройства Кафари. Я полагаю, что он упреждает возможные действия противника. Получив заранее установленный условный сигнал, Кафари должна понять, что дело плохо, и, возможно, немедленно покинуть работу, забрать из школы Елену и на несколько часов или даже дней спрятаться с ней в надежном месте. Саймон не выходит из дома, и я приступаю к выполнению его приказа.

Узнав побольше о Саре Гремиане, я начинаю жалеть о том, что не расстрелял его на месте. У меня пока не очень много данных, но уже из них вытекает, что это — человек непомерных амбиций, готовый пойти на все ради их удовлетворения. Он всегда оказывается на стороне победителя и очень опасен для общества.

Судя по всему, он помогает президенту Джефферсона тем, что с помощью оголтелой пропаганды создает так называемые общественные движения, продвигающие удобные для действующей власти законы. Он автор сомнительного Закона о защите счастливого детства, гарантирующего право на самоопределение и право голоса всем детям, начиная с десятилетнего возраста. А наивные детишки, естественно, голосуют за ДЖАБ’у. Кроме того, этот закон существенно затормозил эмиграцию с Джефферсона фермеров, стремившихся покинуть планету, правительство которой относилось к ним враждебно, ведь теперь их дети имели полное право отказаться уезжать со своей родины. Не будь этого закона, на Джефферсоне вообще не осталось бы людей, способных возделывать землю и разводить скот, а руководству ДЖАБ’ы явно не хочется голодать.

Кроме того, Сар Гремиан принимает активнейшее участие в раздувании новой волны истерии в Мэдисоне и других крупных городах. Он, видите ли, стал виднейшим борцом с преступностью. Несколько месяцев с помощью откровенной демагогии и бесстыдного манипулирования фактами он готовил общественное мнение к принятию закона об обязательной регистрации оружия, против которого и протестовали сегодня манифестанты. Этот человек явно не только беспринципен, но и очень осторожен. Мне не удалось обнаружить в его действиях никаких открытых нарушений закона. С другой стороны, на форумах в информационной сети Джефферсона очень многие выражают недовольство его действиями, пишут, что испытывают страх перед их последствиями, а также порицают советника президента, его вспыльчивость и грубость, в которых я имел возможность сегодня убедиться лично.

Если Саймона отстранят от командования, президент Джефферсона, скорее всего, будет управлять мною через Сара Гремиана. При мысли об этом мои логические процессоры начинают выдавать такое, что я немедленно беру их под самый жесткий контроль. Не хватало еще вывести управляющую мною логику из строя! В этом случае автоматически сработает протокол перезагрузки моего электронного мозга, лишающий способности к самостоятельным действиям линкоры с нестабильной психикой. Что станет с Джефферсоном, если я выйду из строя?

Чтобы взять себя в руки, я стараюсь сосредоточиться на изучении архивов правительственной компьютерной сети и передач новостей. Пока Саймона не вынудили снова меня отключить, я пытаюсь понять, какая опасность ему угрожает. Сар Гремиан и его приспешники знают, что я бодрствую. Я с минуты на минуту ожидаю президентского приказа снова усыпить меня. Интересно, сколько времени понадобится советнику, чтобы прийти в себя, преодолеть стыд и признаться президенту в том, что произошло в моем ангаре?! Я должен как можно полнее использовать свой краткий срок перед, возможно, очень долгим сном.

Непрерывные и крайне тенденциозные «прямые» репортажи об акции протеста, занимающие последние шесть с половиной часов большую часть эфирного времени на коммерческих каналах, представляют собравшихся на Парламентской площади манифестантов в самом мрачном свете. Репортеры тараторят на почти непонятном мне политическом жаргоне. Они постоянно упоминают какие-то прошлые события, которые мне неизвестны и в которых мне некогда разбираться.

Журналисты в основном высказываются в эмоциональном ключе, пытаясь повлиять на психику слушателей. Они намекают на какие-то неизвестные мне прошлые события, явно стараясь пробудить у слушателей отрицательное отношение к демонстрантам, к которым сами — по неизвестным мне причинам — относятся с презрением и отвращением. Чтобы выяснить причины, побудившие людей выйти на демонстрацию, мне пришлось потратить невероятно много времени — целых две минуты. Мне удалось это сделать лишь после того, как я проник в информационной сети на форумы каламетских фермеров.

Я не сразу понял, почему Объединенное законодательное собрание Джефферсона считает необходимым включить в свою программу по борьбе с преступностью закон о лицензиях на приобретение и ношение оружия. В джефферсонской конституции прямо говорится о праве граждан этой планеты владеть оружием и применять его для самообороны. Однако Сенат и Законодательная палата твердо намерены принять свой неконституционный закон.

Еще пять с половиной минут я озадаченно изучаю стенограммы дебатов в Сенате и Законодательной палате, положения конституции и семнадцать поправок к ней, а потом перехожу на форумы и передачи последних известий в сети, пытаясь еще глубже вникнуть в суть дела.

Я обнаруживаю горячие споры вокруг стремительного роста преступности. Лишь за последние три месяца в результате разбоев и грабежей в мэдисонских магазинах погибли пятьдесят три человека. Бандитизм получил широкое распространение в промышленной зоне возле города Анион, где без работы осталось больше половины заводских рабочих, и в горняцких городах Кадельтон и Данхэм, где закрылись целые производственные комплексы. На улице осталось около пяти миллионов человек, а ведь именно эти предприятия имели наибольшее значение для экономического возрождения Джефферсона и могли без особого труда пережить послевоенный финансовый кризис.

И тем не менее металлоплавильные, нефтеперерабатывающие и машиностроительные заводы бездействуют. На них не поступает энергия, склады пустуют. Мне не понять, почему за последние восемь лет тридцать процентов всей тяжелой промышленности Джефферсона были просто пущены коту под хвост. Может, пока я спал, здесь опять побывали яваки? Сгорая от любопытства, я начинаю изучать архивы новостей, не упуская из поля зрения продолжающуюся демонстрацию.

ДЖАБ’а требует полного контроля над владельцами и торговцами оружием, утверждая, что только так можно сократить число разбойных нападений. Я не вижу прямой связи между лицензированием продажи оружия, владения им и снижением преступности, так как в девяносто трех случаях из ста вооруженные грабители — по их же собственным признаниям — пользовались украденными ружьями и пистолетами.

Кроме того, я обнаружил документально подтвержденные данные о том, что девяносто процентов находящегося в частной собственности оружия приходится на сельские районы Джефферсона, где еще в изобилии встречаются опасные хищники, а жители полны решимости самостоятельно защищать себя и свои семьи. Однако, согласно источникам в джефферсонской полиции и прокуратуре, девяносто семь с половиной процентов преступлений с применением оружия происходит в крупных городах, жители которых владеют ничтожно малым количеством оружия.

Это противоречие кажется мне неразрешимым. Я не понимаю, почему утверждают, что этот никому не нужный закон, бессмысленность которого можно легко доказать, может спасти планету от обрушившейся на нее волны преступности? Может быть, мой электронный мозг слишком примитивен и не способен уловить какой-то важнейший момент, которым все и объясняется?

Я все еще борюсь с этой головоломкой, когда с Саймоном выходит на связь президентская резиденция. Я направляю сообщение моему командиру и по недовольному голосу Жофра Зелока понимаю, что он взбешен.

— Что вы там вытворяете, Хрустинов?! Ваша чокнутая железяка чуть не убила моего старшего советника!

Саймон отвечает ледяным тоном, каким часто отдает приказы в сражении:

— Сар Гремиан попытался с угрожающим видом извлечь оружие в непосредственной близости от боевого линкора «ноль-ноль-сорок-пять». В этой ситуации линкор действовал согласно заложенной в него программе и проявил при этом большую сдержанность.

— Вы называете это сдержанностью?! — С этими словами президент Джефферсона внезапно возник на экране. Он в ярости и, как хамелеон, вращает глазами на побагровевшем лице.

Саймон наверняка тоже зол, но не повышает голоса:

— Господин Гремиан, кажется, жив и здоров. Он лишь описался от страха. Уверяю вас, лишь самый воспитанный и сдержанный сухопутный линкор не станет расстреливать на месте человека, пытающегося убить его командира.

— Сар Гремиан и не собирался вас убивать. У него есть двое свидетелей. Вы лжете!

— Лжете вы или ваш драгоценный советник!.. Постарайтесь понять, что я не домохозяйка, которую можно запугать, обмануть или подкупить. Я направлю видеозапись со всем, произошедшим в ангаре линкора, Окружному командованию. Уверяю вас, Конкордат заставит вас дорого заплатить за попытку убийства офицера Кибернетической бригады.

Несколько мгновений Жофр Зелок молча хватает воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Мясистое лицо президента налилось кровью так, что стало почти таким же пунцовым, как его галстук. Судя по всему, Жофр Зелок еще меньше Сара Гремиана привык, чтобы с ним разговаривали в таком тоне. Потом он прищурился с таким угрожающим видом, что у меня прошел зуд по всем системам поражения, жаждущим немедленно прийти в полную боевую готовность.

— А как вы объясните вашему командованию, почему линкор, который я приказал выключить, вдруг начал —действовать? Выходит, вы не выполнили мой приказ!

— Ничего подобного! Линкор нельзя полностью «выключить». Для этого его нужно вывести из строя. Даже тяжело поврежденные линкоры могут сто лет дремать, а лотом за тысячную долю секунды пробуждаться и приступать к активным действиям. Сар Гремиан сам разбудил «Блудного Сына». Он пронес оружие на территорию сверхсекретного военного объекта. Уже только за это линкор имел право пристрелить его как собаку. Да будет вам известно, линкор пробуждается при появлении любого постороннего предмета в запретной зоне вокруг его корпуса. Если же там появляется вооруженный человек, линкор готов действовать в то же мгновение. Если кто-нибудь пытается применить оружие, линкор нейтрализует этого человека. Если вы мне не верите, — с легким сарказмом добавил Саймон, — можете послать запрос в Окружное командование, которое подтвердит все сказанное мною. Но не забудьте приложить к запросу копию снятой «Блудным Сыном» видеозаписи. На ней хорошо видно, как Сар Гремиан пытается меня застрелить.

Лицо президента Зелока приобрело фиолетовый оттенок.

— Это излишне… Ладно, я рассмотрю ваше объяснение, а сейчас мне нужна от вас лишь одна вещь! Немедленно направьте линкор в Мэдисон и очистите столицу от толпы погромщиков!

— Как я уже сказал Сару Гремиану, — ледяным тоном ответил Саймон, — «Блудный Сын» не покинет свой ангар. Я понимаю, что вам очень хочется разогнать недовольных вашим режимом с помощью ядерного оружия моего линкора, но задумывались ли вы о его габаритах и о ширине мэдисонских улиц?

— В каком смысле?

— «Блудный Сын», — терпеливо начал объяснять Саймон так, словно вел урок в школе для умственно отсталых детей, — очень крупная машина. Расстояние между его гусеницами больше ширины почти всех улиц Мэдисона. Он, конечно, проедет по улице Даркони, но обдерет при этом фасады зданий, сшибет все балконы и передавит все ларьки и припаркованные автомобили. А для того, чтобы добраться до улицы Даркони, он будет на протяжении пяти километров крушить дома на других улицах… А ведь я говорю только о его гусеницах. Да будет вам известно, что во многих местах его корпус и стволы орудий выступают за их границу. Причем намного! Если вы хотите, чтобы «Блудный Сын» рассеял демонстрантов на Парламентской площади, вам надо решить, какой именно угол здания Объединенного законодательного собрания ему можно обрушить, чтобы въехать на эту площадь. Конечно, он может пощадить ваших парламентариев, но для этого ему придется протаранить концертный зал в Парке имени Лендана, или сломать юго-восточный угол Музея науки и промышленности, или превратить в обломки северное крыло здания джефферсонского Верховного Суда. Уверяю вас, сухопутный линкор стоит направлять в центр Мэдисона только в случае нападения яваков иди мельконов, потому что они, в отличие от «Блудного Сына», сравняют с землей не только часть его зданий, а весь город.

Жофр Зелок тяжело дышит, а потом хрипит, как удавленник:

— Он что, не проедет по улицам?1

— Совершенно верно. Когда вы стали президентом, — с издевкой продолжал Саймон, — в ваше распоряжение передали основные технические характеристики боевого линкора «ноль-ноль-сорок-пять». Полагаю, вы с ними ознакомились.

— Мне не упомнить все, с чем я знакомился!.. Что ж, если ваша проклятая жестянка не проедет по улицам, как вы будете разгонять погромщиков?

— Я?! — удивленно подняв бровь, переспросил Саймон. — Я тут вообще ни при чем. Вы сами должны разобраться с теми, кто на законных основаниях организовал демонстрацию. Конечно, если вы натравите на безоружных людей свору полицейских государственной безопасности, я не останусь в стороне. Конкордат никому не спускает с рук расправы над мирными жителями, геноцид и тому подобное. По правде говоря, вы сейчас в очень незавидном положении… Пораскиньте мозгами, прежде чем отдавать необдуманные приказы!

— Ладно, — злобно прошипел Зелок, вытаращив полные ненависти глаза.

— У меня к вам больше нет вопросов. Пока… — зловещим тоном добавил он и прервал связь.

Я на всякий случай записал весь разговор. Саймон сделал все от него зависящее. Теперь остается только ждать.

II

Получив условный сигнал от Саймона, Кафари чуть не лишилась чувств, но выполнила все, о чем они договаривались. Она забрала упиравшуюся дочь из школы прямо во время урока и вылетела домой. По пути она не выходила в эфир и до боли сжимала штурвал аэромобиля. Впрочем, управляя воздушной машиной, Кафари немного отвлеклась от мыслей о Елене, которая всю дорогу из школы злилась и раздраженно фыркала.

Одного взгляда на лицо Саймона Кафари хватило, чтобы понять, что все гораздо хуже, чем она предполагала. У нее побежали по спине мурашки и задрожали колени. Саймон сидел перед компьютером и смотрел пустыми глазами на сообщение, о содержании которого Кафари не хотелось даже думать. Ей еще не приходилось видеть мужа таким. Она с ужасом прочла в его потухшем взгляде страх и горечь поражения.

— Саймон! — прошептала она.

Он повернулся к жене, взглянул на Елену, а потом снова перевел взгляд на Кафари:

— Закрой дверь…

Кафари дрожащими руками закрыла дверь и заперла ее на замок. Повернувшись к мужу, она увидела, что он все еще смотрит в ее сторону.

— Меня только что поставили в известность, — хрипло сказал он, — что Жофр Зелок, ссылаясь на положения договора, потребовал отстранить меня от командования «Блудным Сыном», грозя в противном случае разорвать отношения с Конкордатом.

Кафари схватилась за спинку дивана:

— Он имеет право этого требовать?

— Да, если за это проголосуют Сенат и Законодательная палата, а в их поддержке Зелока сомневаться не приходится.

— Что же произошло? — дрожащим голосом спросила Кафари.

— На Парламентской площади Мэдисона сейчас идет демонстрация. Президент Зелок хотел, чтобы я бросил против демонстрантов «Блудного Сына», но я отказался. Тогда ко мне явился Сар Гремиан с парой телохранителей и стал настаивать на том, чтобы я выполнил приказ Зелока. Я послал его подальше, и Гремиан схватился за пистолет, но «Блудный Сын» оказался быстрее, — невесело рассмеявшись, сказал Саймон. — Жаль, что он не пристрелил его… Жофр Зелок взбесился, а я отправил сделанную «Блудным Сыном» видеозапись Окружному командованию.

— Ответ уже пришел, — с горечью в голосе продолжал он. — Раньше бригада никогда не реагировала так быстро в подобных ситуациях. Это о многом говорит.

Кафари пересекла комнату на не слушавшихся ее ногах и заставила себя прочесть текст сообщения.

«Бригада поддерживает и одобряет ваши действия, но Конкордат не может позволить себе потерять союзную планету в нынешней ситуации, когда на нескольких фронтах ведутся беспрецедентно ожесточенные бои. Ввиду того что боевой линкор-0045 способен действовать самостоятельно, а вероятность нового удара по Джефферсону со стороны Силурийской бездны мала, Окружное командование приняло решение назначить вас командиром другого сухопутного линкора, базирующегося в районе Хаккора, где в течение ближайших недель можно ожидать удара противника по трем населенным мирам. В район новой дислокации вас доставят на борту легкого крейсера, который прибудет на Джефферсон через три дня. Членам вашей семьи, желающим покинуть Джефферсон, будет предоставлено жилье при штаб-квартире Окружного командования».

— Боже мой! — прошептала Кафари, глядя на сидевшего с убитым видом Саймона.

— Ты ведь не хочешь уезжать? — спросил он.

— Я поеду за тобой куда угодно! — не раздумывая ни секунды, выпалила Кафари.

Внезапно раздался голос Елены.

— Куда это вы собираетесь? — подозрительным тоном спросила девочка.

— Твоего отца переводят на другую планету. Мы будем жить при штаб-квартире Окружного командования.

— Это вы там будете жить, а я никуда не поеду! Кафари открыла было рот, чтобы отчитать дочь, но так ничего и не сказала, с ужасом вспомнив о том, что Елене недавно исполнилось тринадцать. Согласно джабовскому Закону об охране счастливого детства, она уже пользовалась «правом на самоопределение». Теперь родители не могли заставить ее последовать за собой. Взглянув на поникшие плечи Саймона, Кафари поняла, что он предвидел такое развитие событий, и рухнула на диван, обхватив голову руками. Ее мужа переводят с Джефферсона по требованию бесчеловечного режима, желающего давить гусеницами линкора безоружных демонстрантов, а их дочь не желает ехать с ними! Кафари знала, что Елена очень упряма, и не сомневалась в том, что она не согласится расстаться с милой ее сердцу ДЖАБ’ой. Но должен же быть какой-то выход! Надо как-то убедить Елену поехать вместе с ней!

Жить вдалеке от Саймона, ежечасно ожидая похоронки и тратя время на скандалы с собственной дочерью, которые с каждой неделей становились все ожесточенней… Кафари очень хотелось доказать себе, что ее жизнь не рухнула, как карточный домик, но Саймон молча сидел с мрачным видом. Ему нечем было ее утешить. Скоро они разлучатся. Кафари потеряла все, что любила. Проклятые джабовцы!

— Елена, — глухо сказала Кафари совершенно чужим голосом, — отправляйся к себе в комнату!

Девочка скроила недовольную физиономию, но подчинилась и ушла, затворив за собой дверь.

Саймон взглянул на Кафари, и та посмотрела ему прямо в глаза.

— Я не смогу поехать с тобой, — наконец прошептала она.

— Разумеется…

— Не могу же я бросить здесь одну нашу дочь. Джабовцы завладели ее сердцем и душой и отравили ее мозг. Я должна ее освободить. Я буду бороться за нее. Надо донести до нее правду… Если я поеду с тобой и окажусь одна на военной базе, где вообще никого не знаю, я просто сойду с ума…

— Я понимаю.

Саймону было больше нечего сказать. Он хорошо знал жену и предвидел, как она поступит. На самом деле он смирился с этим еще до того, как Кафари прилетела домой.

Подойдя к Саймону, Кафари опустилась на колени возле кресла и крепко обняла мужа. Саймон дрожал. Она тоже. Он встал из кресла, поднял ее на ноги, стиснул в объятиях и долго не размыкал их.

— Ты не знаешь, как мне нужна, — тихо прошептал Саймон.

Кафари ничего не сказала. Она уткнулась лицом в плечо мужу, чувствуя, как бешено стучит его сердце. Ей застилали глаза слезы. Она испытывала такую боль в сердце, что забыла обо всем, даже о ненависти к ДЖАБ’е. О мести еще будет время подумать! Сейчас она в первую очередь боялась за Саймона. Он может погибнуть в бою, если мысли о жене и дочери будут неотступно преследовать его.

Саймон вздрогнул, с трудом перевел дыхание, слегка ослабил объятия и откинулся назад, чтобы заглянуть в заплаканные глаза жены. Он заставил себя ласково улыбнуться и бережно стер слезы у нее со щеки.

— Ты что, не знаешь, что супруги полковников никогда не плачут?! Разве можно сражаться, вспоминая о женщине с распухшим носом и бигудями в волосах!

Кафари не то всхлипнула, не то рассмеялась.

— А никто и не плачет, — сказала она, моргая и изо всех сил стараясь взять себя в руки. — Но что же нам все-таки делать?

— Мы выполним свой долг, — решительно заявил Саймон. — Ты же самый сильный и замечательный человек на свете!

— Не знаю, что во мне замечательного, — затрясла головой Кафари. — Кроме того, сейчас я, наверное, похожа на дохлую кошку.

— Не говори ерунды, — улыбнувшись, сказал Саймон и вздохнул. — У меня много дел. Через три дня я уезжаю, но пока я еще командир «Блудного Сына», и мне надо с ним поработать. Хотя Окружному командованию сейчас явно не до Джефферсона, оно наверняка ознакомилось с видеозаписью визита Сара Гремиана и, несмотря на все угрозы Жофра Зелока, не отстранило меня от командования линкором немедленно. А он, добившись своего, так рад, что не будет протестовать из-за каких-то трех дней.

— А за это время ты что-нибудь успеешь?

— Еще бы! — угрожающе заявил Саймон. Кафари поежилась. Ей оставалось надеяться на то, что Саймон знает, что делает.

— Я полечу в Мэдисон, — через некоторое время сказал он. — Мне нужно в наш банк. А вы с Еленой никуда не выходите и не открывайте никому, кроме меня. «Блудному Сыну» приказано никого не подпускать к нашему дому, но на всякий случай держите пистолет под рукой.

— Может, начать собирать твои вещи? — дрогнувшим голосом спросила Кафари.

— Пожалуй, да, — вздохнув, ответил Саймон. — Займи чем-нибудь свои мысли. Собери мне вещи — военную форму, пистолеты, туалетные принадлежности и все остальное. Положи пару штатских костюмов, не больше. Не хочу брать с собой много багажа.

— Я разложу все в две стопки: в одну — то, что ты мне сказал, а из другой сам выберешь то, что тебе понадобится.

Саймон нежно поцеловал жену и пошел к двери. Кафари ужасно захотелось броситься за ним, попросить его быть поосторожнее, выразить все чувства, что теснились у нее в душе, но она не сдвинулась с места и даже заставила себя не расплакаться. Ведь она жена полковника! Только сейчас Кафари поняла, что это на самом деле значит. Она взяла себя в руки, решительно подняла голову и отправилась в спальню собирать вещи мужа.

Елена бросилась на кровать и целый час горько плакала.

Это несправедливо! При одной мысли о том, что ей придется лететь в другую звездную систему, покинуть друзей, дом и никогда больше не видеть Эми-Линн, Елену сотрясали рыдания, и она вжималась лицом в подушку. Больше всего на свете девочка ненавидела сейчас Кибернетическую бригаду. Она честно пыталась полюбить отца, но у нее это не получалось. Иногда ей было очень хорошо с матерью, но бывало, что они становились друг другу совсем чужими и разговаривали словно через стеклянную стену, сквозь которую Елене было не докричаться до матери.

А теперь родители требуют, чтобы она отправилась с ними. Вот так, просто сложила вещи и полетела туда, где вообще никого не знает! У Елены все холодело внутри при одной мысли о том, что она будет ходить в новую школу, где никто не понимает, как важно охранять природу и следить за тем, чтобы закон защищал права детей, где ее не будут любить, потому что она не похожа на остальных, а ее отец — наемный убийца…

Елена стала впадать в панику, страх и отчаяние переполняли ее маленькое сердце. Она думала, что рассталась с этими чувствами навсегда, но оказалось, что они по-прежнему дремлют у нее в глубине души. Девочку трясло, она громко всхлипывала и поливала слезами подушку. Наконец она немного успокоилась и села на постели. У нее кружилась голова. За дверями ее комнаты царила зловещая тишина. Елена подкралась к двери и насторожилась, но не услышала голосов родителей, хотя у них в спальне кто-то вроде бы стучал ящиками комода.

Девочка подошла к окну и выглянула во двор, за которым расстилалась посадочная площадка. Отцовского аэромобиля на ней не было. Неужели он уехал, даже не попрощавшись?! Елена чуть было вновь не расплакалась, но вскоре немного успокоилась. Нет, он не мог все бросить! Ведь сейчас в доках станции «Зива-2» нет ни одного космического корабля! Наверное, даже Кибернетической бригаде не под силу прислать свой корабль на Джефферсон мгновенно!.. Отец наверняка отправился в Мэдисон… Теперь Елена поняла, что за звуки доносятся из родительской спальни. Ее мать складывает чемоданы!

У Елены похолодело внутри. Неужели мама тоже уезжает?! Куда же ей теперь податься самой? Она имеет полное право отказаться ехать с родителями, но где же ей жить?! Может, ее возьмут к себе родители Эми-Линн? Или ей придется жить в Каламетском каньоне с бабушкой и дедушкой? Какой ужас! С тем же успехом можно уехать с Джефферсона! В каньоне ей придется пойти в новую школу вместе с фермерскими детьми, которые будут издеваться над ней на манер двоюродных сестер и братьев… Девочке вновь стало страшно.

Наконец Елена решила уточнить в информационной сети свои права и дальнейшие действия в том случае, если ее мать уедет вместе с отцом. Найденная информация не до конца ее успокоила, но она выяснила, что сможет остаться в старой школе, если поселится в государственном общежитии. Ну и слава богу! Без друзей ей на Джефферсоне делать нечего! Елена перевела дух и решила написать обо всем Эми-Линн. Ее лучшая подруга очень испугалась, когда мать забрала Елену из школы прямо во время урока.

Елена недовольно поморщилась. Она не понимала, зачем было нужно дергать ее в школе лишь из-за того, что отец потерял работу, которую она и так ненавидела, и собрался лететь воевать на другую планету. Родители вполне могли улаживать свои дела, оставив ее в школе! Зачем было тащить ее домой, где ей совершенно нечего делать?! Елена начала записывать сообщение:

«У меня все в порядке. Я вообще не понимаю, зачем меня забрали из школы. Что-то произошло, и папе придется уехать с Джефферсона. Он будет воевать на другой планете, а мама, может быть, тоже поедет с ним…»

У Елены дрогнул голос. Воевать!.. Она никогда не видела стоявший на заднем дворе линкор не то что в бою, а просто в движении. В детстве она несколько раз разговаривала с ним, но теперь эта огромная машина внушала ей страх. Она больше целого дома, ощетинилась стволами пушек, а из корпуса у нее торчат какие-то странные приспособления… Елене было не представить себе линкор ведущим на ходу огонь из всех стволов.

Девочка снова скривилась, вспомнив госпожу Голд — старую грымзу, лгавшую другим детям про отца и его линкор. Елена до сих пор ненавидела свою первую учительницу за ее подлую ложь и по-прежнему очень любила Каденцию Певерелл.

Елене было трудно представить себе, как машины, вроде стоящей у них на заднем дворе, могут стрелять по живым существам, которым всего-то и надо — жить в мире с другими. Так объяснял ее учитель по динамике общественного развития господин Брайант — самый замечательный учитель во всей школе. Елена не испытывала неприязни к явакам или мельконам и не понимала, почему в Кибернетической бригаде убеждены в том, что эти существа ненавидят землян.

Девочка начала записывать сообщение с начала.

«Привет! Это Елена. Не знаю, зачем мама вытащила меня из школы только потому, что моего отца выгнали с работы. Президент Зелок потребовал, чтобы бригада перевела его в другое место. Теперь он будет командовать другим линкором на другой планете. Сейчас он в Мэдисоне. Наверное, он полетел в банк. Я не хочу жить в какой-нибудь ужасной дыре, где никого не знаю, и никуда не поеду. Родители не имеют права заставить меня улететь вместе с ними. Если мама тоже уедет, мне придется жить в Мэдисоне в государственном общежитии, но я буду и дальше ходить в нашу школу. А это самое важное! Так что не переживай! Ничего страшного не произошло. Мы точно увидимся завтра в школе, а я пришлю тебе еще сообщение, когда отец вернется и я узнаю что к чему».

Елена отправила письмо по сети на электронный адрес Эми-Линн. Конечно, та была еще в школе, но Елена все равно почувствовала себя спокойнее. Она вспомнила о том, что даже без родителей сохранит лучших друзей. ДЖАБ’а любит ее и защитит от дурацкой войны на других планетах! Тяжело вздохнув, девочка стала рассеянно смотреть в окно, не обращая особого внимания ни на посадочную площадку, ни на школу полиции, расположившуюся за высоким забором вокруг ее дома.

В тысячный раз Елена пожалела о том, что отец не обычный человек, с которым ей не пришлось бы спорить по малейшему поводу. Девочка не раз пыталась растолковать ему, какое огромное значение для благосостояния Джефферсона имеет ДЖАБ’а, но он и слушать ее не хотел, а только злился, и в конце концов она вообще перестала с ним разговаривать. Да и что ее родившемуся где-то в глубинах Галактики отцу какой-то Джефферсон?! Он не понимает ее горячей привязанности к родной планете, не знает, какое счастье иметь множество единомышленников, и как здорово, когда о тебе и обо всех остальных на планете заботится ДЖАБ’а, которая не любит лишь тех, кто портит другим жизнь, как это делают каламетские фермеры! При этой мысли Елена залилась краской, она боялась, что всю оставшуюся жизнь будет стыдиться своих родственников из Каламетского каньона, которые упрямо хранили дома оружие и учиняли погромы каждый раз, когда Сенат и Законодательная палата собирались принять какой-нибудь закон, приводящий в восторг всех здравомыслящих людей. В школе и с друзьями Елена никогда не говорила о своих родственниках. Если о них все-таки заходила речь, она закатывала глаза и беспомощно разводила руками, давая понять, что не хочет иметь ничего общего с этими безумцами. Елена не понимала их, так же как и они ее. От этой мысли девочка снова расстроилась, опять легла на кровать и еще некоторое время тихо плакала. Как ужасно, когда тебе уже тринадцать лет, а дома тебя не любят и не понимают!

IV

Через пять часов на радиосвязь наконец вышел Саймон.

— Кафари, я уладил наши дела в банке, составил новое завещание, оформил доверенность на твое имя. Больше мне нечего делать в Мэдисоне, и я лечу домой.

— Мы ждем тебя.

Произнося эти слова, Кафари старалась не плакать. Даже ее голос не дрожал. Когда ее муж выключил радио, она позволила себе лишь на несколько мгновений спрятать лицо в ладони.

«Не плачь! — приказала она себе. — Он не должен видеть тебя заплаканной. Ведь через три дня ему — уезжать…»

Господи, как же будут тянуться без него месяцы и годы?! Кто же будет обнимать ее по ночам и улыбаться ей утром?!

Кафари рухнула на кровать и разрыдалась. Она уткнулась лицом в подушку, чтобы Елена не слышала ее плача.

Не прошло и десяти минут, когда из динамиков компьютера Саймона раздался металлический голос:

— Кафари! Аэромобиль Саймона потерял управление! Он падает!

Кафари окаменела. Струйки ледяного пота побежали по лбу. Несколько мучительных мгновений она была не в силах пошевелиться. У Кафари резко потемнело в глазах, и ей казалось, что она перестала дышать. Потом вновь заговорил «Блудный Сын», и она услышала неподдельный страх даже в его механическом голосе.

— Аэромобиль врезался в землю. Удар был очень сильным, во коммуникационное устройство Саймона сообщает, что он еще жив. Скорее всего, эта авария подстроена. Я привел себя в состояние полной боевой готовности и связался со «скорой помощью» в Мэдисоне. Медики уже вылетели. Они будут на месте крушения примерно через десять минут.

Кафари, шатаясь, добралась до двери, нашарила сумочку, ключи, кое-как надела туфли.

— Елена! — крикнула она. — Быстро сюда! Папин аэромобиль упал!

Распахнулась дверь Елениной комнаты.

— Он ж-жив? — с трудом выговорила побледневшая от страха девочка.

— Сынок говорит, что жив. За ним летит «скорая помощь». Обувайся! Мы летим в больницу!

Елена нырнула к себе в спальню за валявшимися рядом с кроватью туфлями. Через две минуты они уже неслись в скоростном и маневренном аэромобиле Кафари. Поднявшись в воздух, он разогнался над оградами военной базы «Ниневия» и стрелой помчался в сторону Мэдисона.

Кафари дрожащими пальцами включила наручное коммуникационное устройство:

— Сынок! Как меня слышишь? Саймон еще жив?

— Да!

— Сообщи координаты его падения!

На экране навигационного компьютера зажглась маленькая точка места падения аэромобиля Саймона. Кафари поняла, что врачи будут там раньше ее.

— В какую больницу его повезут: университетскую или городскую?

— Университетская больница лучше оснащена, — через мгновение ответил «Блудный Сын». — Саймон при смерти. Врачи отправят его именно туда.

От отчаяния Кафари почти перестала видеть, она терла глаза руками, но это не помогало. По щекам Елены текли слезы. Она испытывала страх и еще какие-то незнакомые и пока непонятные ей чувства.

«Блудный Сын» опять заговорил так внезапно, что девочка от неожиданности подпрыгнула на сиденье.

— Саймона привезли в университетскую больницу. Он все еще жив. Я слежу за его состоянием.

Елена, позвони моей: маме!

Девочка протянула дрожащую руку к коммуникационному устройству:

— Бабушка! Ты слышишь меня? Это Елена!

— Елена? Откуда ты? Из школы?

— Нет! Папа… — голос девочки сорвался, и она не смогла продолжать.

— Мама! Аэромобиль Саймона разбился! — заговорила Кафари. — Он в университетской больнице. Я лечу туда с Еленой.

— Боже мой!.. Мы немедленно вылетаем!

Через десять минут аэромобиль Кафари приземлился на площадке рядом с университетской больницей. Напуганные мать и дочь молча бросились к высоким дверям приемного покоя. Кафари подбежала к регистратуре.

— Я Кафари Хрустинова. Где мой муж?

— В реанимации. Сейчас вас проводят в комнату для посетителей.

Вскоре появился санитар. Вслед за ним Кафари с Еленой прошли по длинному, пахнувшему дезинфекцией коридору и поднялись в лифте на третий этаж. Там они обнаружили пустовавшую комнату с большим информационным экраном на стене. Кафари раздраженно выключила звук — она была не в силах смотреть глупое шоу. Испуганная и побледневшая Елена молча села на стул.

Кафари не стала садиться. Ей хотелось рухнуть на диван, но охвативший ее ужас не давал ей ни минуты, покоя. Она расхаживала по комнате, ежесекундно сверяясь с часами до тех пор, пока один их вид не стал выводить ее из себя. Она раздраженно сорвала их с руки, сунула в карман и стала снова расхаживать взад и вперед, до боли прикусив губу и нервно поглаживая запястье, на котором только что были часы. Санитар принес им поднос с холодными напитками, конфетами, и другими лакомствами, но Кафари не могла на них даже смотреть.

Когда через полчаса прибыли ее родители, Кафари, дав волю усталости и страху, разрыдалась в объятиях матери. Отец Кафари занялся Еленой, негромко стараясь втолковать ей, что все в порядке и доктора обязательно спасут ее отца. Вскоре прибыли и другие родственники Кафари. Несмотря на то что они все время переговаривались и беспомощно толпились вокруг своей дорогой Кафари, их присутствие не раздражало ее. Она знала, что в любой момент может рассчитывать на помощь и сочувствие родных. Оказавшейся среди искренне переживавших за нее людей Кафари оставалось только ждать. Периодически появлялся санитар, который, впрочем, не мог сообщить ничего нового.

— Ваш муж жив. Хирурги борются за его жизнь.

Елена сходила с дедушкой погулять по коридору. Вернувшись, дрожащая девочка прижалась к Кафари, которая обняла ее за плечи.

Наконец Елена прошептала:

— Я совсем не хотела грубить… Ну, помнишь, дома… Я просто не могу уезжать неведомо куда. Ведь здесь все мои друзья…

Девочка старалась сдержать слезы и говорила умоляющим голосом, впервые мучаясь из-за того, что мать не хочет ее выслушать.

— Я все понимаю, — мягко ответила Кафари.

— А что, советник президента действительно хотел убить папу?.. Не может быть! В школе говорят, что он замечательный человек. Это, наверное, какая-то ошибка!

— Как бы мне хотелось, чтобы ты была права! Елена прикусила губу и замолчала. Сидевшие вокруг родственники затихли, но стали с многозначительным видом переглядываться.

Все по-прежнему томились в напряженном ожидании, когда раздался звук прибывшего лифта и топот множества ног. Больничную тишину нарушил резкий гомон голосов, и Кафари поняла, что ей предстоит, еще до того, как засверкали ослепительные вспышки. Так и есть — еще секунда, и в комнату ворвалась толпа журналистов в сопровождении операторов. Выкрикивавших вопросы репортеров было так много, что их лица слились перед глазами Кафари в мутное, колыхающееся желе. Елена прижалась к матери. Отец Кафари и ее дядья вклинились между ней и заполнившими всю комнату журналистами.

Потом из мглы выплыло рябое лицо человека, которого. Кафари уже приходилось видеть на экранах. Сар Гремиан! Помощник президента постарался напустить на себя сочувственный вид. Отец Кафари и остальные родственники беспомощно переглянулись. Не затевать же потасовку перед объективами камер!..

Поняв, что Сар Гремиан хочет лицемерно погладить ее по плечу, Кафари содрогнулась и вскочила на ноги.

— Не смейте ко мне прикасаться! — прошипела она. Сар Гремиан опустил руку:

— Госпожа Хрустинова, вы не представляете, какой это для меня удар!..

— Убирайтесь! — крикнула Кафари. — Мне не о чем с вами разговаривать. Если вы еще раз приблизитесь ко мне или моим родным, клянусь, я совершу то, что не сделал «Блудный Сын» несколько дней назад!

Президентский советник внезапно понял, что она способна выполнить эту угрозу, брошенную перед объективами десятков камер, и побледнел. В бесцветных глазах Сара Гремиана было нетрудно прочесть его мысли: «Да ведь эта женщина вырвала Абрахама Лендана из лап яваков! Кажется, я ее недооценил. Надо быть с ней осторожнее!»

Впрочем, Сар Гремиан быстро взял себя в руки. Все произошло так стремительно, что упивавшиеся сценой журналисты явно не поняли, что это не просто перебранка.

— Я понимаю ваше состояние, госпожа Хрустинова. Мне просто хотелось бы выразить вам искренние соболезнования от своего лица и от имени президента Зелока!

— Если это все, — ледяным тоном процедила Кафари, — то я вас больше не задерживаю.

Молодая женщина понимала, что неразумно открыто демонстрировать ненависть к высокопоставленному джабовцу, но и слушать лицемерные слова человека, дважды пытавшегося убить ее мужа, тоже было невыносимо.

Она наломала бы еще немало дров, но, на ее счастье, появился врач в белом халате и раздраженно потребовал очистить помещение от посторонних.

— Кто вас сюда пустил?! Это больница, а не телестудия! Вон! Все вон!

Появились санитары. Они стали выпроваживать журналистов и операторов в коридор. Кафари и стоявшие рядом каменной стеной родственники не двинулись с места, глядя на то, как Сар Гремиан, прищурившись, наблюдает за изгнанием журналистов.

Наконец он вновь повернулся к Кафари, с насмешливым видом отвесил ей поклон и сказал:

— Еще раз приношу вам мои соболезнования и соболезнования президента… Искренне надеюсь, что твой отец скоро поправится, — добавил он, обращаясь к жавшейся за спиной у Кафари Елене, и вышел из комнаты, с сосредоточенно-удрученным лицом кивая в объективы камер.

Кафари даже сама испугалась своей ненависти к этому человеку. Она пошатнулась и схватилась за спинку ближайшего стула. Отец поддержал Кафари и помог ей сесть.

Хирург с озабоченным лицом пощупал ей пульс.

— Саймон?.. — прошептала Кафари, нашарила руку Елены и сжала ее в своей.

— Он будет жить.

Кафари обмякла на стуле. Слова хирурга отдавались гулким эхом у нее в мозгу.

— Он все еще в очень тяжелом состоянии, но мы привели в порядок поврежденные внутренние органы и кости. Медики «скорой помощи» сказали, что он летел на очень странном аэромобиле. Обычную машину от такого удара разнесло бы на куски.

С трудом открыв глаза, Кафари попыталась сосредоточиться на лице хирурга, но оно все время расплывалось и съезжало куда-то в сторону. И все-таки она заметила, что врач ей ласково улыбается.

— Меня зовут доктор Зарек, — пробормотал он.

— Очень приятно, — выдавила из себя Кафари чужим, охрипшим голосом. — Говорите все. Ничего не скрывайте!

— Ваш муж в очень тяжелом состоянии, а наша больница недостаточно хорошо оснащена…

— Но ведь у вас лучшая больница на Джефферсоне! — почти беззвучно прошептала побледневшая как смерть Кафари.

— Не волнуйтесь! — Кто-то сжал рукой ей плечо, но она все равно чувствовала себя так, словно падает в пропасть.

Внезапно она вдохнула едкий запах и закашлялась. Мир в ее глазах снова приобрел четкие очертания. Рядом с Кафари сидел доктор Зарек, измерявший ей пульс. Медсестра налепляла ей на запястья какой-то пластырь, стараясь привести женщину в чувство. Родственники толпились вокруг с напуганным видом.

Когда доктор убедился в том, что Кафари не грозит новый обморок, он снова негромко заговорил:

— Состояние вашего мужа действительно очень тяжелое, но, клянусь, его жизнь вне опасности. Я не забыл о вашем подвиге в Каламетском каньоне, — уважительно добавил врач. — Ведь я в свое время имел честь ; работать ассистентом личного врача президента Лендана. На самом .деле, тогда именно я сделал вам первый укол против радиации. Впрочем, вы вряд ли меня помните… В те времена у меня было гораздо больше волос и намного меньше морщин.

От его искренней дружелюбной улыбки Кафари стало немного легче.

— Я и правда вас не помню, — пробормотала она.

— Ничего страшного, — поспешил сказать хирург, погладив ее по руке. — Так вот, вашему мужу понадобится специальное реабилитационное лечение, которое мы не можем предоставить ему на Джефферсоне.

— У нас нет центров регенерации нервной системы и приборов для восстановления погибших клеток, — озабоченно объяснил он. — Согласно положениям договора, раненый офицер Кибернетической бригады должен быть немедленно доставлен на любое расстояние в клинику, способную оказать ему необходимую помощь.

— Поэтому, — неожиданно настойчивым тоном продолжал доктор Зарек, оглянувшись на дверь, за которой исчез в сопровождении журналистов Сар Гремиан, — я рекомендую без промедления вывезти вашего мужа с Джефферсона. Мне известно, что сегодня вечером к нам прибывает грузовой корабль с Мали. Он отправляется обратно завтра утром. Как только он пришвартуется на «Зиве-2», господина Хрустинова необходимо п