Book: Тридцать три - нос утри...



Владислав Крапивин

Тридцать три – нос утри…

Купить книгу "Тридцать три - нос утри..." Крапивин Владислав

Юному поэту Даше Крапивиной,

чтобы помнила деда.

Первая часть

Винька и его друзья

Открытие сверхновой

1

Ясным утром в последний понедельник мая Винцент Аркадьевич Греев узнал, что он окончательно спятил.

Эта новость прилетела к нему в приоткрытую дверь кабинета. Из прихожей. Там дочь Клавдия сердито шваркала шваброй-лентяйкой по линолеуму

– Ну, Зинуля, твой дед спятил бесповоротно. Вместо того, чтобы купить чего-нибудь такого для дома, всю пенсию высадил на дурацкую самоварную трубу. И вторые сутки тешится с ней у окна, как дошкольное дитя.

Седой, высокий и грузный – во всю широту и высоту двери – Винцент Аркадьевич возник на пороге.

– Ты что это за слова говоришь про родного отца, кукла недокрашенная! Вот возьму за косу да как вздую по хвостовой части!

Клавдия не дрогнула. Во-первых, у нее давно не было косы. Во-вторых, “вздувал” свою дочь Винцент Аркадьевич лишь раз в жизни, когда ей было семь лет. За то, что Клавочка Греева вместе с друзьями-первоклассниками каталась на плоту в залитом дождями заброшенном котловане и запросто могла потонуть, если бы чахлый плот разъехался по бревнышкам. Но и тогда отцовские шлепки носили чисто символический характер. Исправлению Клавочки они не способствовали.

Впрочем, сейчас Клавдия все же сбавила тон.

– А чего… Ну в самом деле, лучше бы новый костюм купил. Или подарил бы внучке чего-нибудь из одежды, ребенок ходит оборванцем…

“Ребенок” вовсе не ходил оборванцем. Наоборот, было у него столько заграничного тряпья, что желающий мог бы изучать по этикеткам географию мира. Клавдия при случае замечала с удовольствием: “Не хуже, чем другие дети…”

Но вчера Зинуля устроила родителям сцену со слезливыми воплями – требовала какие-то “лосины с латунным блеском”.

Зинулин папа тут же сбежал в гараж. Винцент Аркадьевич заперся в кабинете. Но и там он слышал, как внучка наседала на свою маму… Что за дети! Винцент Аркадьевич даже не знал толком, что такое лосины. В эпоху наполеоновских войн так назывались белые офицерские штаны в обтяжку, которые шили из лосиной кожи. Неужели сейчас бедных лосей сживают со света ради капризов таких вот девиц? Едва ли. Да и причем тут латунный блеск?

Зинуля ревела, что лишь такие лосины подходят к “тому самому таиландскому свитеру с желтыми павлинами”. И что они есть уже у Наташки и Люси, и что без таких лосин девочкам появляться на улице просто невозможно.

В общем, рев был на всю квартиру. Но Клавдия тогда не проявила к Зинуле сочувствия и наорала на нее: “Скоро не на что будет кусок хлеба купить, а ты лезешь со своей дурью!”

Зато сейчас Клавдия сумела превратить дочку в свою союзницу. Против деда, который мог бы трижды обрядить внучку с ног до головы, если бы в субботу не притащил из комиссионного магазина “эту никому не нужную бандуру”.

Надо сказать, что Андрей, Зинулин папа, “бандуру” одобрил. За это он услышал от супруги энергичную лекцию на вечную тему: “У всех мужья как мужья, а у меня…” Он махнул рукой и ушел в гараж чинить старенький “Москвич”. Этой работой можно было заниматься бесконечно, потому что “у всех машины как машины, а у нас музейная керосинка, на которой стыдно выехать со двора”.

А сегодня, в понедельник, Андрей раным-рано уехал на завод и тем снова избавил себя от участия в семейной перепалке. Решил “выйти из боя” и Винцент Аркадьевич. С грустью обвел взглядом женскую половину своего семейства и удалился – плотно прикрыл дверь кабинета и щелкнул замком.

Потом Винцент Аркадьевич приласкал взглядом укрепленную на треноге “бандуру”, но подавил в себе желание устроиться перед ней на табурете – работа прежде всего, даже если ты на пенсии. При этом он по привычке воровато оглянулся на дверь, хотя она и была заперта.

Доктор технических наук, бывший профессор Института железнодорожного транспорта Винцент Аркадьевич Греев стеснялся своего поздно проснувшегося литературного дара.

…Однажды на банкете, где обмывали его очередное изобретение, Винцент Аркадьвич принял сверх нормы рюмочку коньяка и запальчиво поспорил с друзьями-сослуживцами, что может проявить свои таланты не только в конструировании погрузочно-разгрузочных механизмов для железной дороги, но и в области литературы. А что такого? Он весьма недурно писал акварели, умело резал по дереву, в юности играл в самодеятельном театре, так почему же не преуспеть и в изящной словесности?

– Хочешь сказать, что запросто напишешь художественную книжку? – поддел его приятель-оппонент Максим Гаврилович Ступка.

– Хорошая книжка не пишется “запросто”, – мудро рассудил доктор Греев. – А рассказ пожалуйста!

– Спорим!

– Давай!

Винцент Аркадьевич загорелся юношеским азартом и за три дня сочинил фантастическую историю о визите инопланетян, которые приняли кота Архипа (он гулял на пустыре) за представителя земной цивилизации. Потом набрался смелости и отнес этот опус в редакцию областной газеты, которая раз в мясяц печтала “Литературную страницу”.

Рассказ “Созвездие Архипа” опубликовали в первом же выпуске. Правда под псевдонимом – на этом настоял Винцент Аркадьевич. Своим коллегам, однако, автор ”Созвездия” сообщил, что В.Аркадьев – это он и есть. И в доказательство предъявил черновик рассказа.

Максим Гаврилович Ступка с похожим на кряхтение вздохом отдал новоявленному писателю-фантасту проигранный портсигар из серебра с чернью. Винцент Аркадьевич великодушно вернул проигрыш хозяину – тем более, что все равно не курил. Коллеги рассказ весьма одобрили – кроме директора института, который в образе кота Архипа усмотрел намек на себя.

Винцент Аркадьевич, увлекшись новым делом, написал еще семь рассказов. Через два года в местном издательстве вышла книжка В.Аркадьева “Созвездие Архипа и другие достоверные чудеса”. Книжку похвалил в газете местный критик Ф.Раздольный.

Своим сослуживцам Винцент Аркадьевич подарил по экземпляру. Клавдии, Андрею и Зинуле – тоже: теперь уже было невозможно скрывать свои писательские дела.

Андрею книжка очень даже понравилась. Зинуля тогда читать еще не умела, однако пришла в восторг от того, что дед ее – писатель. Но потом заметно охладела. Видимо, под влиянием своей мамочки. А та, когда узнала, что за книжку Винцент Аркадьевич получил меньше, чем за самое мелкое свое изобретение, пожала плечами:

– Вроде бы серьезный человек, а чем занимаешься. Ты еще поэмы писать начни…

Винцент Аркадьевич устыдился и сердито разъяснил, что книжка была “разминкой ума и временной забавой, не более”.

– Просто решил доказать себе и другим, что могу и такое. А теперь – хватит…

Но Клавдия проницательно заметила:

– Насчет “хватит” это еще как получится. Сочинительство – оно такая зараза, хуже вируса. У нас в салоне была Генриетта Васёнкина, всё стихи писала да посылала в разные журналы… Один раз до того досочинялась, что про всё позабыла и клиенту выстригла полголовы. И теперь – не мастер и не поэт…

Клавдия работала в салоне модных мужских причесок. Прически – это настоящее искусство. Это вам не книжки писать и не красками по бумажкам мазать…

Винцент Аркадьевич возразил, что он, если и продолжит литературные труды, то станет писать не фантастические истории, а серьезные воспоминания о своей долгой жизни.

На это Клавдия пожала плечами. А Винценту Аркадьевичу с той поры все казалось, что дочь, как увидит его за письменным столом, так усмехается про себя. Не станешь ведь объяснять каждый раз, что пишешь конспект лекций или статью в журнал “Транспорт” (тем более, что это неправда)…

Свою мысль взяться за воспомиинания Винцент Аркадьевич не оставил. Идея окрепла, когда он вышел на пенсию.

Коллеги уговаривали профессора Греева на пенсию не уходить. Но директор не уговаривал. И Винцент Аркадьевич сказал, что читать в институте лекции он устал, а научной работой можно заниматься и дома. Даже больше времени будет для статей и новых разработок. А на самом деле помышлял о своих мемуарах.

Он придумал для мемуаров название, которое очень ему нравилось: “Тени как шпалы”. Известно ведь, что жизнь у человека – полосатая. Бывают солнечные моменты, а бывают – наоборот, как сумрачные тени. Вот и топаешь по жизни, как по дороге, пересеченной светлыми и темными полосами. Таков был у названия философский смысл. А кроме того, название это подчеркивало принадлежность автора к железной дороге.

Но, увы, писать про то, что было на самом деле, оказалось труднее, чем сочинять сюжеты про пришельцев и загадочные пространства. Винцент Аркадьевич измучился. Он не брился по трое суток. Писал, перечитывал и рвал листы. Казалось ему, что получается бессвязно и уныло…

А сегодня, этим солнечным (совсем уже летним!) утром Винцент Аркадьевич ощутил прилив творческой бодрости. Несмотря даже на стычку с Клавдией. Он сел к столу и решил приступить к делу заново. С первой строки. И был уверен, что сейчас все получится

2

Вверху чистого листа Винцент Аркадьевич начертал название мемуаров, а под ним – заголовок первой главы: “Елочный шарик”.

Свое жизнеописание доктор Греев начинал с давнего-давнего, раннего-раннего детства. А самым ярким воспоминанием той поры был зеркальный шарик – его собирались повесить на пушистую пахучую елку.

Винцент Аркадьевич не помнил других игрушек. Не помнил, кто именно украшал елку. Помнил только, что еловые лапы ласково покалывали голые до локтей руки, а шарик был гладкий и прохладный. И в нем – размером с небольшое яблоко – отражалось все-все! Это”все-все” жутковато и радостно поражало Виньку. Понимаете, в таком крошечном шаровом зеркальце вдруг собрался весь известный Виньке мир! И комната со знакомыми вещами, и дверь на кухню, и улица за двумя широкими окнами, где искрился морозный день. И синее небо, в котором мелькали удивительно малюсенькие, но совершенно настоящие воробьи. И весь этот отраженный мир, конечно же, был настоящий – крошечный двойник того мира, который вокруг.

В неполные три года человек далек от всякой философии. И все-таки смутная догадка шевельнулась в душе у Виньки. Видимо, это было первое ощущение того, что мир непостижим и удивителен. Что он может быть бесконечным и, тем не менее, сжиматься до размеров мячика. Что в нем бесчисленное множество пространств, где по-разному повторяются наши жизни. И что он – мальчик Винька – маленькая, но неотрывная частичка этого мира. И в то же время (это было самое главное!) весь мир в руках у него, у Виньки…

– Мама! Вот… – Винька поднял шарик, чтобы мама все поняла. Чтобы вобрала в себя Винькину радость и тут же защитила его от страха. От жутковатости, когда понимаешь: мир, который ты обнял пальцами, необъятен…

Как соединить в простых словах это детское ощущение и взрослые мысли о бесконечности, о многогранности миров во Вселенной?

Винценту Аркадьевичу казалось, что сегодня он сумеет. Он написал:

“Морозный день за окнами сверкал слюдяными блестками. Елка пахла праздником. И казалось , что шарик, которой Винька взял без спросу, отражает этот запах. Ведь елку-то он отражал до последней иголочки…”

Винцент Аркадьевич исписал полстраницы и дошел до момента, когда шарик выскользнул из Винькиных пальцев. Упал и негромко лопнул на желтой половице…

Винька не плакал. Он был ошарашен и подавлен – тем, как мгновенно и как непоправимо может разлететься на мелкие осколки целая Вселенная. Винька не знал такого слова – “Вселенная” – но чувствовал именно так. Весь день он был тихий и молчаливый, пугал и расстраивал этим взрослых. К вечеру праздник взял свое. Тем более, что в других шариках мир отражался по-прежнему невредимо…

Винцент Аркадьевич закончил страницу:

“И все же Виньку долго не оставляло подозрение, что один из миров сегодня днем был разрушен безвозвратно…”

Он писал о себе в третьем лице. Так было легче. Писать “я” про себя про ребенка он почему-то стеснялся. Словно маленький Винька мог обвинить его в непростительном самозванстве.

За дверью поскреблись. В дверь стукнули.

– Что надо? – Винцент Аркадьевич сморщился. Только стало все получаться и нате вам!

Поскреблись опять. Тьфу ты… Он встал, открыл.

– Деда, можно я у тебя немножко посижу?

– С чего такая честь?

– Ну… так просто… – Зинуля со сдержанным кокетством переступала на пороге. Она была в свитере с желтыми павлинами. А ноги обтянуты чем-то шелковым, тускло-желтым с искорками. Значит, все-таки вытребовала у мамаши что хотела.

– Не воображай, пожалуйста, что я буду восхищаться твоим “латунным блеском”. Я работаю.

– Ну и работай. А я посижу тихонько.

Что тут поделаешь? Все же родная внучка…

Она забралась в старое велюровое кресло, чихнула от поднявшейся из обивки пыли и притихла. Ну и ладно…

“Следующее Винькино впечатление, – начал писать Винцент Аркадьевич, – игрушечный медный паровозик. Винька увидел его у маминых знакомых, когда оказался там в гостях. Паровозик был чуть больше спичечной коробки, но в то же время казался Виньке настоящим. И удивительно красивым! Его ювелирные детальки отливали латунным блеском…”

Ну, подвернулись словечки! Как же тут не вспомнить ненаглядную Зинулю! И она словно отозвалась:

– Деда…

– Что скажешь?

– А можно… я немножко посмотрю в твою трубу?

– Надо же! Мне казалось, что тебя и твою маму сей предмет ничуть не интересует.

– Интересует…меня…

– Ну, садись, смотри… Подожди, я сделаю пониже…

Винцент Аркадьевич укоротил “ноги” подставки, чтобы окуляр длинной подзорной трубы оказался на уровне Зинулиного лица (та уже устроилась на табурете).

– Только не дергай трубу, поворачивай плавно.

– Я осторожненько…

Винцент Аркадьевич опять сел к столу. Пожалуй, истории с паровозиком надо посвятить отдельную небольшую главу. Так и напишем: цифра два, “Медный паровозик”…

– Зинаида, что ты так пыхтишь и возишься! Не даешь сосредоточиться.

– Сиденье твердое…

– Нежности какие!

– Это у тебя нежности. Я тихонько пыхтю, а ты сразу злишься. Я не виновата, что у тебя не пишется.

– У меня все прекрасно пишется!

– Ты роман сочиняешь, да?

– Что за глупости! Не роман, а ме-му-ары. То есть воспоминания. И не сочиняю, а пишу про то, что было.

– Вот потому и не получается.

– Почему “потому”? Ну-ка объясни, если ты такая умная.

– Потому что не интересно. Мама говорит, что воспоминания бывают интересные, если человек путешественник или артист. А когда он всю жизнь в одном городе, в одном институте… Ну, ты чего! Это мама говорит, а не я.

Винцент Аркадьевич посопел, успокоился и веско разъяснил:

– Она хотя и твоя мама, но в то же время моя дочь. И это дает мне право сказать, что она круглая дура.

– Неправда!

– Во-первых я не всю жизнь в одном городе провел, бывало всякое. Иногда такое, что лучше бы и не надо… А во-вторых, самое интересное в жизни не путешествия и приключения, а люди. А всяких людей я встречал столько, что на сто книг хватило бы…

– Они были знаменитые?

– Они были… всякие. Кто тебе сказал, что интересны только знаменитости? Мама?

– Ничуть не мама… Сама подумала… Ой, смотри, коты дерутся на крыше!

– Где? – Винцент Аркадьевич с живостью приткнулся к Зинуле.

– Вон, на сарае…

3

Рыжий и серый коты короткими ударами лупили друг друга по усатым мордам. Потом сплелись в клубок и покатились по шиферной крыше. Сорвутся? Нет, на краю коты расцепились, отскочили друг от друга, вздыбили спины и распушили хвосты.

– Как на ладони, – с удовольствием заметил Винцент Аркадьевич. – А ведь простым глазом и не разглядишь: где это?

– Деда, а он во сколько раз увеличивает?

– В сорок… Только не увеличивает, а приближает. И не он, а она. Это же подзорная труба.

– А я думала – телескоп…

– Ну… да. Она может служить и телескопом. Собственно говоря, я исходил как раз из этих соображений, когда покупал… Вообще-то такие трубы раньше использовались в стрелковых тирах, чтобы издалека наблюдать попадания в мишени… Но разглядывать кратеры на Луне и спутники Юпитера в нее тоже можно…

Винцент Аркадьевич говорил с увлечением. Но не стал добавлять, что и земную жизнь разглядывать в сорокакратном приближении ему тоже нравится.

Нравится смотреть, как по дальней насыпи бегут милые сердцу грузовые составы, резвые зеленые электрички и разноцветные экспрессы. Как в сквере позади старого закрытого кинотеатра мальчишки гоняют пятнистый мяч. Как в просвете между кирпичными домами блестит кусочек реки и по нему проскакивают юркие катера. И как в стеклянной кабине, вознесенной высоко над тополями, юная крановщица в желтой косынке двигает рычагами (кажется, что она в пяти метрах от тебя)… Нравится читать объявления, приклеенные к ярко-синему павильончику автобусной остановки, который недавно поставили в соседнем квартале. Ну и многое другое. Вообще всякую жизнь…

Длиный девятиэтажный дом, в котором жил Винцент Аркадьевич, занимал полквартала на Тобольской улице. Другая сторона улицы была одноэтажная – с бревенчатыми домами, палисадниками и лавочками у калиток. Позади косых заборов зеленели обширные огороды. Улица тянулась по верху пологого склона, и вид из окон пятого этажа открывался просторный.



За огородами виден был громадный пустырь. Среди репейных джунглей и чертополоха торчали бетонные балки, валялись треснувшие панельные плиты и ржавела брошенная стрела подъемного крана. Когда-то городские власти надумали строить там новый квартал. Сил и денег, однако, хватило только, чтобы вырыть два котлована для подвалов.

Теперь котлованы превратились в покрытые ряской пруды, а среди строительного мусора паслись козы и бродили вольнолюбивые коты. Они, наверно, воображали себя рысями и леопардами. Впрочем, на коз коты не нападали, зато часто дрались друг с другом.

Иногда на пустыре играли в индейцев мальчишки.

За пустырем виднелись дома улицы Стахановской. Двухэтажные, обшитые почерневшими досками строения с квадратными окнами и деревянными балкончиками. Построены они были в давние времена, которые назывались “эпоха первых пятилеток”. Давно следовало их снести и дать жильцам нормальные квартиры. Но на это у городского начальства, конечно, тоже не было денег.

За крышами синел дымчатый лесной горизонт.

Винцент Аркадьевич поводил трубой по зубчатой кромке елового леса. Потом поймал в объектив маневровый тепловоз, неторопливо катившийся по далекой насыпи. Далекой – это когда смотришь просто так. А если в трубу, насыпь – вот она. Различим каждый стребелек на откосе, каждый цветущий одуванчик. А в открытом окне кабины виден усатый седой машинист и рядом, под локтем у него, лопоухий пацаненок в полосатой майке.

Винцент Аркадьевич привычно вздохнул. Конечно, хорошо, что есть внучка Зиночка (родная и любимая, несмотря на все вредности). Но жаль, что Клавдия не догадалась родить заодно и мальчишку. Могла бы постараться. Вон у Максима Гавриловича Ступки невестка принесла из роддома аж целую тройню! И все пацаны…

Винцент Аркадьевич вздохнул еще разок и повел трубою вниз, на пустырь. Там наскакивал на мирных коз бестолковый клочкастый щенок. Козы лениво мотали рогами и по-лошадиному отбрыкивались от дурня задними ногами. Щенок наконец обиделся и ушел…

– Деда, а на Луну ты дашь мне посмотреть? – напомнила о себе Зинуля.

– Луна будет вечером.

– Иногда она бывает и днем.

– Да, – сдержанно согласился дед. – Но в эти дни она восходит после восьми часов вечера, на востоке. Сейчас полнолуние…

– Деда… я тебе надоела, да?

– Ну что ты такое говоришь, – устыдился своей сухости Винцент Аркадьевич. – Просто я… гляжу в окуляр и в это же время думаю о своей работе. Поэтому неразговорчивый…

– А в эту трубу можно открыть новую звезду? Или они уже все открыты?

– М-м… не знаю. Я ведь не астроном… Наверно, можно открыть. Какую-нибудь сверхновую…

– Как это “сверх”?

– Бывает, что в небе зажигается новая звезда, которой вчера еще никто не видел. Где то в космосе была она совсем маленькая, даже для телескопов неразличимая, а потом вдруг разгорелась, взорвалась ослепительным светом. И кто ее первый увидит – тому честь и слава…

– А! Тогда я знаю!

– Что ты знаешь? – подозрительно спросил Винцент Аркадьевич, не отрываясь от окуляра.

– Я догадалась! Ты специально купил трубу, чтобы открыть сверхновую звезду!

– Что за глупости! Я купил… просто ради удовольствия. Потому что с детства мечтал о такой оптике, да все не мог собраться. То денег не было, то времени… А звезду… гм… подожди-ка… Ха! Кажется я и в самом деле… открыл что-то такое…

Звезда была не на небе. На пустыре. Среди свежих лопухов что-то синело, и на этой синеве как раз и светилась звезда. Белая, пятиконечная.

Может, упала с неба и застряла в зарослях? Чем не сюжет для нового рассказа…

– Где звезда? – Зинуля решительно оттерла деда от телескопа. И тут же изошла шипучим презрением:

– Это просто Печки-Лавочки!

– Что за лавочки?

– Прозвище такое, вот что! Вовка Лавочкин из нашего класса!.. Балда такая! Что-то прячет в траве. Или рогатку, или дневник…

– Ну-ка… – Винцент Аркадьевич в свою очередь оттеснил Зинулю.

Да! Вовка там или нет, но безусловно мальчишка. Он стоял на четвереньках, сунув голову в лопухи. Теперь можно было различить зеленый школьный рюкзачок и рубчатые подошвы кроссовок с желтой прилипшей кожурой тополиных почек. А между кроссовками и рюкзачком был тощий зад, обтянутый пестрой материей. На этом заду и была звезда. Вернее, на его левой половине. Мальчишка попятился, и стало видно, что правая половина зада расцвечена красными и белыми полосами.

Ясно стало, что Зинулин одноклассник одет в костюм, сшитый как бы из американского флага. Такая мода появилась пару лет назад. На рубашке сзади обычно красовался разлапистый штатовский орел или ковбой на вздыбленном мустанге.

Каждый раз, когда на глаза попадался такой вот “амэрикен бой”, Винценнт Аркадьевич усмехался и думал: а что, если бы он, Винька Греев, полсотни лет назад пришел бы в школу в таком вот наряде? Или появился бы в нем на улице Зеленая Площадка? Весь окружающий мир встал бы на уши! Мало того, что такая девчоночья пестрота! Она еще и американская. “ Трумэн! Генерал Макартур! Поджигатель войны!”

Все на свете меняется: и моды, и политика…

Лавочкин между тем выпрямился, повернулся. Отряхнул и заправил в мятые шорты куцую рубашонку. Она была заметно полинялая: видать костюм служил Вовке не первый год. Вовка поправил лямки рюкзачка, расставил крепкие, покрытые майским розоватым загаром ноги, сунул пальцы в кармашки у пояса и глянул вверх.

Лицо у Лавочкина было скуластое, нос вздернутый, с двумя аккуратными дырками, толстогубый рот – приоткрыт. Вовка водил по губам кончиком языка и о чем-то размышлял. Кажется, о серьезном. Возможно, он видел в небе что-то свое, незаметное для других.

Винцент Аркадьевич ощутил к незнакомому Вовке симпатию.

– А почему Печки-Лавочки? Глупое прозвище.

– Ничего не глупое! Из-за фамилии…

– А чем плохая фамилия? Был в свое время такой ученый, знаменитый конструктор боевых самолетов!

– Ну, так это конструктор – знаменитый. А наш-то Лавочкин просто “Вовка – не боли головка”…

– Вы его еще и так дразните?!

– Ага… Только не часто. Он такой. Терпит-терпит, а потом как бросится! Не дай Бог, если догонит!

– А что сделает?

– Мне один раз чуть косу не выдрал.

– Ну и правильно.

– Ничего не правильно! Ты ведь не знаешь, в чем дело!

– Я знаю тебя.

– А я его тоже огрела. Он даже ревел, вот…

Сообщив это, Зинула надулась. Всерьез. А Вовка Лавочкин между тем еще раз поправил рюкзачок и деловито удалился из поля зрения.

Зинаида тяжело сопела. Чтобы смягчить обстановку, Винцент Аркадьевич примирительно сказал:

– А зачем ему дневник-то прятать? И почему он с рюкзаком? Ведь каникулы же у вас!

– Каникулы у тех, кто добросовестно учился в году, – с ощутимым самоуважением сообщила Зинуля. – А такие, как Лавочкин, будут заниматься до тридцать первого мая. А кое-кто и дальше. Так решила наша завуч Венера Григорьевна.

“Ясно, что за Венера” – сказал себе Винцент Аркадьевич. И опять посочувствовал в душе Вовке Лавочкину.

– А что, неужели он двоечник?

– Не двоечник, а… оннепредсказуемый ! Так говорит Анна Сергеевна. В этом все дело.

– Не понимаю…

– Ну… от него не знаешь, чего ждать! То пятерки, до еле на троечках ползет! То тихонький ходит всю неделю, а то… в субботу притащил во-от такую брызгалку! С мягкой бутылкой из-под газировки! Говорит: это салют в честь окончания учебы. И прямо на уроке давай всех поливать!..

– Но вы же сами, наверно, все визжали от радости!

– Мы-то от радости… А Анна Сергеевна говорит: кому-то конец учебы, а кто-то еще походит в школу до конца месяца. За свое поведение… Только он ведь все равно не ходит! Ты же сам видел: гуляет в лопухах и галок в небе считает…

– Я бы тоже гулял. Разве это справедливо лишнюю неделю гонять человека на уроки за какую-то брызгалку!

– Не за брызгалку, а за всякое…

– Зинуля, ты зануда, – Винцент Аркадьевич встал. – Шагай отсюда, моя дорогая, мне надо работать.

Мальчик в окне вагона

1

Сейчас работа шла хуже. Мешали сосредоточиться посторонние мысли. И почему-то все время вспомингался тепловоз на насыпи – с усатым машинистом и мальчишкой.

Винцент Аркадьевич не устоял перед соблазном, опять сел к трубе. Но теперь насыпь была пуста. Лишь скакали по блестящему рельсу воробьи. Винцент Аркадьевич повел трубой пониже: нет ли чего интересного в других местах? В поле зрения косо поплыли дощатые дома Стахановской улицы. В одном доме на втором этаже было распахнуто окно. И… в этом окне Винцент Аркадьевич увидел уже знакомого Вовку Лавочкина.

Он узнал Вовку по звездно-полосатой рубашке. Вовка был виден по плечи (видимо, стоял у окошка на коленках). Локти он поставил на подоконник, а лицо его было скрыто кулаками и подзорной трубой, которую он в этих кулаках держал – приставил ее к глазу.

Труба была не такая, как у Винцента Аркадьевича, маленькая. И скорее всего, самодельная: над объективом топорщился клочок отклеившейся бумаги. Конечно, приближала она не в сорок раз, а где-нибудь раз в пять, не больше. Но… все-таки приближала. И когда две трубы сошлись – объектив в объектив – Винцент Аркадьевич понял, что Вовка видит его.

Он, Вовка Лавочкин, оторвался на миг от окуляра, отвел в сторону лицо. Брови его смешно приподнялись, глаза округлились, лоб сморщился. Вовка прикусил нижнюю губу. Потом почесал кудлатое темя. И снова приник к окуляру.

Так они смотрели друг на друга с полминуты. Потом Вовка поднял над плечом ладонь и качнул ей из стороны в сторону. Помахал ему, незнакомому пенсионеру. И будто ниточка протянулась между двумя объективами. От улицы Тобольской до улицы Стахановской. Над огородами и крышами, над заросшим пустырем… Винцент Аркадьевич тоже поднял руку.

Нет, он не помахал Вовке. Словно что-то его толкнуло – он качнул пальцы к себе. Этакий приглашающий жест. Иди, мол, ко мне, Вовка.

И тот понял!

Высунулся из окна по пояс и закивал. И скрылся…

Вот как все получилось. Неожиданно и странно. Винцент Аркадьевич был смущен. Что же теперь делать? Ждать Вовку Лавочкина в гости?.. Ну а что такого? Пусть придет. Посмотрит большую трубу, расскажет, как мастерил свою… Возможно, этот эпизод пригодится для мемуаров “Тени как шпалы”.

Конечно, со стороны может показаться смешно: сошлись старый да малый. Но… может быть судьба теперь более удачно повторяет давний случай?

Ох, но как Вовка найдет его в большущем этом доме? Едва ли мальчишка за несколько секунд сумел определить, на каком отаже, в каком по счету окне увидел дядьку с телескопом. Их, окон-то, по фасаду чуть не полтыщи! И девять подъездов. Недаром окрестные жители именуют это здание Великой китайской стеной.

Пойти, что ли, встретить?

“Ты ищешь повод, чтобы улизнуть от работы”.

“Но я написал полторы страницы! Имею я право на утреннюю прогулку?”

На улице было чудесно. Тепло, а на солнце – просто-напросто жарко. Но это была приятная жара, сквозь нее пробивался ветерок, пахнущий тополями. Их листва была еще молодой, клейкой…

Каким же путем идти навстречу Вовке?

Логичнее всего – напрямик через пустырь.

По пустырю, среди бурьяна и бетонных обломков разбегались тропинки. Винцент Аркадьевич зашагал по той, что вела (как ему казалось) точно к Вовкиному дому.

Тропинка сперва шла прямо, а потом стала петлять среди зацветающего иван-чая и осота с желтыми пушистыми головками. Один раз гукнул тепловоз, простучал по насыпи поезд, но дальний шум не прогнал здешнюю тишину. Она тихонько звенела, и казалось, что звон этот – от жаркого солнечного света.

Винцент Аркадьевич увидел, что тропинка уходит в сухие репейные джунгли, и озаботился: он был в новых светлых брюках и такой же куртке. Пойти в обход?

И в этот миг из джунглей возник Вовка Лавочкин.

Остановился.

В спутанных его волосах и на звездно-полосатой рубашке были прошлогодние репьи, на ногах и руках – белые царапины, а на скуластой рожице – нерешительность и ожидание. Вовка тронул языком трещинку на верхней губе и улыбнулся. Чуть-чуть.

– Привет, – сказал Винцент Аркадьевич. Кажется, получилось чересчур небрежно, нарочито. Вовка отозвался отчетливо:

– Здравствуйте. – Он шмыгнул ноздрей, улыбнулся заметнее и голой пяткой почесал косточку на другой ноге. Видать, ужалил в зарослях.

– А чего ты босиком-то?

– А! – он будто обрадовался. Весело зашевелил пальцами ног. – Не успел кроссовки надеть, заторопился.

– Почему заторопился?

– Ну… я подумал: вдруг вы правда меня позвали?

– А я правда позвал! – И Винцент Аркадьевич ощутил, как скованность у него исчезла. – Позвал, а потом подумал: как ты меня отыщешь в нашей громадине?

– Я бы отыскал! Походил бы, поглядел бы на окна!… А вы… – Он опять шмыгнул ноздрей и поглядел исподлобья.

– Что?

– Вы, что ли, специально пошли мне навстречу?

– Естественно…

Вовка посмотрел на свои ноги. Опять пошевелил пальцами. Кажется, с сомнением. Мол, так ли это “естественно”?

– Раз уж встретились, давай-ка сядем да побеседуем. Вон там… – Неподалеку лежали друг на друге две расколотые серые плиты. Забыв о новых брюках, Винцент Аркадьевич уселся на пыльный бетонный край. Вовка вспрыгнул на плиту в метре от него – как воробушек. Сел на корточки, обхватил колени. Сбоку по-птичьи глянул на Винцента Аркадьевича.

“Интересно, что он думает про меня? Странный седой дядька, поманил зачем-то… А может, он меня боится?”

– Ты, наверно, гадаешь: “С чего это старик надумал заводить со мной знакомство?”

– Не, я не гадаю! Я догадался! Потому что у вас телескоп и у меня. Дело ведь не в том, кто старый, а кто маленький, а в том, что дурачества одинаковые… ой… Это бабушка так говорит: “Дурачество у тебя с той подозрительной трубой”. Я говорю: “Не с подозрительной, а с подзорной”. А она все равно…

– Знаешь, друг мой, мне говорят то же самое. Только не бабушка, а дочь. Она уже взрослая… Видимо, таковы женщины. А?

Вовка не отозвался на эту излишнюю (опять нарочитую) доверительность. Помолчал. Потерся облупленным ухом о колено. Деловито спросил:

– У вашего телескопа какая кратность?

– Сорок…

– Ух ты! А у меня всего шесть. С половинкой…

– Сам сделал?

– Ага… А вы?

– У меня, брат, система Ленинградского завода. Правда, старая, в комиссионке взял. Но работает отлично. Так что я тебя, конечно, разглядел получше, чем ты меня.

– Ну… я тоже… разглядел… Я вас случайно увидел. Вы не думайте, что я люблю в окна подглядывать. Я за самолетом наблюдал, за “Ан – два”. А потом качнул трубу, а в ней – вы…

– У меня почти так же получилось. Только я за тепловозом следил… В силу своей приверженности к железнодорожной профессии.

– Значит, вы не астроном… – В голосе Вовки было скрытое огорчение.

– Нет… я конструктор… Кстати, зовут меня Винцент Аркадьевич. А тебя – я знаю – Вова Лавочкин.

– Ой. А кто вам сказал? – Он спустил с плиты ноги, вцепился в бетонный край. Вытянул шею.

Винцент Аркадьевич не стал хитрить.

– Внучка сказала. Она с тобой в одном классе учится. Зина Коновалова… Она тебя сегодня в трубу разглядела, когда ты что-то в лопухах… искал… – Он чуть не сказал “прятал”.

– А-а… – тихонько отозвался Вовка. И стал смотреть в сторону.

– А чего ты так… увял? У тебя с Зинулей что, нелады?

Вовкино острое плечо неопределенно шевельнулось под синей с белой звездой материей. Протом он спросил крайне равнодушно:

– Она небось наговорила про меня всякое?..

– М-м… нет, – соврал Винцент Аркадьевич. – Сказала только, что Анна Сергеевна заставила тебя учиться до тридцать первого. Несправедливо, из-за брызгалки.

– Да она уже отпустила! Я сегодня на первй урок пришел, а она говорит: “Ладно уж, гуляй, моя радость…” Потому что отметки-то у меня нормальные, только по рисованию тройка…

– А чего же так? Нет способностей?

– Не знаю… Учительница говорит: “Мне тут нужны не “вангоги”, а обыкновенные дети, которые рисуют по правилам…” Вы не знаете, кто такая вангога?

– Не “такая”, а “такой”. Французский художник Винсент ван Гог… Он тоже рисовал не по правилам, поэтому жизнь у него была несладкая… Зато после смерти прославился…

– После смерти это поздно, – рассудил третьеклассник Лавочкин. И спохватился: – Ой! А у вас, значит, такое же имя, как у этого художника!

– Почти. Он Винсент, а я Винцент. Испанский вариант произношения.

– А вы… разве вы испанец?

– Ни в малейшей мере!.. Тут такая история. У моего отца был друг, испанский летчик Винцент Родриго Торес. Он погиб. Ну, а меня назвали в память о нем…

– Почему погиб-то? – насупленно сказал Вовка, глядя перед собой.

– На войне. Была в тридцатых годах в Испании гражданская война. Отец там воевал добровольцем, против фашистов…

– Он тоже был летчик?

– Нет, он был техник на аэродроме. Помогал готовить к полетам и ремонтировать истребители, которые Советский Союз посылал на помощь республиканцам… А ты, наверно, про ту войну и не слыхал, а?

– Слыхал… Я ее в кино видел, в старом. Называется “Парень из нашего города”.

– Да уж, действительно старинный фильм! Я его смотрел, когда был такой, как ты.



Вовка глянул искоса: неужели, мол, вы были когда-то такой же, как я? Но спросил о другом:

– А тот художник, ван Гог, он тоже в Испании воевал?

– Нет, он жил гораздо раньше… Кстати, у меня висит его картина. Ну, то есть не совсем его, а копия, но хорошая. С кораблями… Если ты не откажешься побывать у меня в гостях, то сможешь разглядеть ее во всех деталях… А заодно познакомишься с моей трубой. Мне кажется, она тебя интересует. А?

– Когда?

– Что когда?

– Ну, побывать-то, – вздохнул Вовка.

– Можно прямо сейчас. У тебя же, как я понял, каникулы…

– Не… – опять насупился Вовка. Вытянул ноги горизонтально и провертел ступнями. – Куда же я вот так-то, босиком… А если за кроссовками пойти, бабушка больше не выпустит, скажет: иди картошку чистить или посуду мыть…

– Что за церемонии! Ты же не на прием в британское посольство собираешься!.. Я в твои годы гулял босиком куда угодно и без всяких сомнений…

Вовка бросил быстрый взгляд: какие, мол, это были годы-то! До нашей эры…

– А Зинка… она дома?

– Не все ли равно? Я живу, как говорится, автономно. Если она будет к нам соваться, мы ее про-иг-но-ри-ру-ем.

Вовка Лавочкин подумал секунду и тряхнул головой с репьями:

– Тогда ладно…

2

Винцент Аркадьевич хотел вернуться прежней тропинкой. Но Вовка сказал, что есть другая, покороче. И зашагал впереди.

Шагов через сто Вовка остановился у лопуховой гущи. Винцент Аркадьевич понял: это те заросли, где он недавно увидел звезду. Он узнал место по кривому тополю, который рос неподалеку.

– Знаете, что я там смотрел? – Вовка таинственно кивнул на лопухи.

– Не знаю…

– Глядите… – Вовка встал на четвереньки и раздвинул большущие листья. Пришлось присесть рядом. В лопухах была спрятана поломанная корзина, а в ней вылизывала новорожденных щенков серая кудлатая собачонка. Она глянула доверчиво: видать, знала Вовку и не боялась.

– Она ничья… Потом, когда щенки подрастут, надо их кому-нибудь раздать, чтоб не стали беспризорными. У вас есть собака?

– Гм… У нас есть кошка Лолита, любимица Зинули. Я не думаю, что она уживется со щенком.

– Да что вы! Это неправда, что кошки и собаки враги! Они знаете как дружить могут!

– Ну… поживем – увидим…

– Ага, увидим… – Вовка задвинул лопухи.

Винцент Аркадьевич встал и чертыхнулся. Кругом все усеяно было шелухой тополиных почек, она прилипла и к светлым брюкам. Винцент Аркадьевич стал сбивать ее щелчками. На ткани оставались желтые пятнышки. Отстираются ли?

А Вовка, тот оказался облепленным тополиными кожурками с ног до головы. Они приклеились даже к щекам. “Чучело”, – усмехнулся про себя Винцент Аркадьевич.

К большой досаде, он забыл ключ, и когда оказались у двери, пришлось звонить. Открыла Клавдия. И, конечно же, уставилась на “чучело”.

– Это Вова. Он пришел ко мне в гости, – независимо сообщил Винцент Аркадьевич.

Клавдия уперлась взглядом в пыльные Вовкины ступни.

– Ноги вытирайте, я пол мыла…

Вовка послушно зашоркал голыми подошвами о расстеленную влажную тряпицу. Винцент Аркадьевич сбросил туфли и сунул ноги в шлепанцы. Взял Вовку за плечо. Все еще надеясь на мир, объяснил Клавдии:

– Вова интересуется моей трубой. Потому что у него тоже есть телескоп. Самодельный…

– Рыбак рыбака… – сказала Клавдия в пространство.

– Клавдия Винцентовна! По-моему, у вас дела на кухне! А мы займемся нашими делами. – И повел оробевшего Лавочкина к своей двери. В прихожую высунулась Зинуля. Обалдело помолчала и пропела:

– О-о! Кто к нам пришел!..

– Не к “вам”, а к Винценту Аркадьевичу.

– Ах! Ах! Ах1 Какие мы важные…

Из открытой кухонной двери на Зинулю широко светило солнце. И она была опять желтая и блестящая. Вовка сообщил с язвительным восхищением:

– Ты блестишь, как медный самовар.

– А ты… ты… как дворовый Бобик, весь в репьях!

– Да, я такой! – И Вовка глянул на Винцента Аркадьевича: мол, не слишком ли я нарушаю приличия? Тот похлопал его по плечу: все в порядке.

Вовке профессорское жилье понравилось. Он с удовольствием обозрел деревянные резные маски на стенах, большущую карту железных дорог, модель тепловоза (подарок друзей к шестидесятилетию) и стеллажи с книгами, И – конечно же! – копию картины “Рыбачьи лодки на побережье Сен-Мари”. Постоял перед ней с минуту и покивал. Оглянулся.

– Я, наверно, тоже так смог бы…

– Ты уверен?

– Ага… то есть почти… А трубу можно посмотреть?

– Конечно!

Прежде чем сесть к окуляру, Вовка внимательно осмотрел трубу снаружи. Потом – треногу. И наконец – табурет. Погладил некрашенное, но отполированное за полвека сиденье.

– Старинный?

– Не вяжется с остальной обстановкой, да? Видишь ли, это единственная мебель, которая сохранилась у меня с детских лет. Она из старого деревянного дома.

Вовка еще раз погладил табурет – с уважением.

– До сих пор крепкий…

– Да… А внучка его не любит, говорит, что слишком твердый.

Вовка оттопырил губу – молча показал свое отношение к Зинаиде Коноваловой и ее дурацким нежностям. Затем устроился на сиденье, укрепив пятки на перекладинке между ножками. И придвинулся к окуляру.

– Ух ты… – И после этого примолк минут на пять. Потом обрадовался:

– А вон моя бабушка. В окно высунулась. Наверно смотрит, куда это я провалился…

– Будут неприятности? – встревожился Винцент Аркадьевич.

– А! Не сильные. Обыкновенное дело…

И опять примолк. Надолго.

Винцент Аркадьевич сел к столу. Прочитал, что написал сегодня. Решил, что не так уж плохо. Иногда за дверью слышалось дыхание и шевеление – Зинуля. Винцент Аркадьевич и-гно-ри-ро-вал. А Вовка, видимо, просто не слышал. Шевелил трубой и облизывал губы. Долго. Наконец сообщил:

– В Коленчатом переулке ребята змея запустили, красного и желтого. А по рельсам петух гуляет. Под поезд не попадет?

– Успеет удрать.

– А бабушка закрыла окно. Наверно, на рынок ушла…

– Бабушка, конечно, серьезный объект для наблюдения. Но, знаешь ли, на Луну и планеты смотреть не менее интересно.

– Но они же ночью!

– Или вечером. Ты приходи ко мне часов в девять, когда встанет Луна. Отпустят тебя?

– Ага… Только знаете что…

– Что?

– Можно я свой телескоп с собой принесу? А то…

– Что “а то”?

– Ну… – Вовка крутнулся на табурете. Глянул виновато и честно. Глаза у него были цвета свежей сосновой коры. – Понимаете, ему обидно будет. Что я его, самодельного, бросил и убежал к настоящему.

– Приноси, конечно! Мне, кстати, любопытно, что за конструкция…

– Простая конструкция, – вздохнул Вовка. – Два стекла да две трубки… – Он встал и потер себя сзади. Видать, отсидел с непривычки.

– Отдохни, Вова. Садись вон туда. – Винцент Аркадьевич кивнул на кресло, где любила устраиваться Зинуля. За дверью задышали шумно и ревниво.

Вовка послушался, Но сперва аккуратно отклеил от ног все тополиные кожурки. Бросить их на пол он не решился и затолкал в нагрудный кармашек (пополам красный и белый). Потом прыгнул в кресло спиной вперед.

– Здо рово! Как батут!

Он опять обвел глазами комнату. Боком лег на пухлый подлокотник. Ладонью подпер щеку. И вдруг – полушепотом:

– Винцент Аркадьевич…

– Что, голубчик?

– А вот вы… вы меня позвали потому, что у меня труба? Или… почему-то еще?

Ух ты, как он… Можно сказать, прямо в яблочко. Что ответить? Про свое одиночество (хотя вроде бы и семья, и немало знакомых)? Или…

– Не только потому, что труба… Я вспомнил одну давнюю историю.

Вовка сказал тихо, но с настойчивым ожиданием:

– Какую историю?

– Одну встречу…

Он собирался написать о ней в “Тенях и шпалах”. В главе “Мимолетная улыбка”. Не раз обкатывал в голове этот эпизод. Поэтому сейчас заговорил довольно складно.

– Было это лет двадцать назад. Мы с дочкой ехали из Крыма, отдыхали там. Ехали южной дорогой, жара была, степи кругом. Поезд грязный, в вагоне духотища… Ни в ресторане, ни на станциях – никакого питья, только липкий персиковый сок, от него еще больше пить хочется. А тут еще, как говорится, одна беда к другой: Клава, дочка, схватила какую-то лихорадку, лежит в купе с температурой тридцать девять, хнычет, губы облизывает…

Выпросил я у проводника пол-литра кипяченой воды, но она теплая, противная…

Ну, дал я Клаве аспирин, она уснула наконец, я вышел в коридор, встал у окна. А кругом даже не степь, а полупустыня какая-то. И солнечный жар… Это где-то перед Волгоградом. Ветер в окошко врывается, но без прохлады, пыльный и горячий. А в коридоре еще, к тому же, тетушки беседуют, что в здешних местах, мол, холера объявилась…

В общем, тошно на душе так, будто в нее, в душу, вылили банку того самого персикового сока. Думаю: что дальше-то будет? Еще двое суток ехать…

И тут встали мы на каком-то разъезде. На соседних путях – поезд, такой же, как наш. Такие же пыльные вагоны, так же стекла в окнах опущены. И вдруг вижу – наискосок от меня в окне мальчик. Лежит на верхней полке и смотрит на белый свет. Оперся подбородком о край приспущенной рамы… Обыкновенный такой мальчик, белобрысый, уши оттопыренные. И, конечно же, хорошо ему. Наверно, и питье прохладное есть, и на жару наплевать, и много радостей впереди: к морю едет… И хворей никаких…

Признаться, меня даже зависть кольнула. А он… тут он посмотрел на меня, мы глазами встретились. И знаешь… мне кажется, он что-то понял про меня. Улыбнулся чуть-чуть и ладонью помахал. Вот так. Держись, мол, дядя, все еще наладится в жизни… И я… Хотя и несладко было, но помахал в ответ. Думаю, вот хороший человек. А тут его поезд дернулся и пошел. Он высунулся и еще помахал. Ну, и уехал…

– И все? – шепотом спросил Вовка.

– Не все… Как ни странно, стало мне полегче. Все вокруг то же, что и раньше, но какая-то надежда появилась. И вот представь себе, через полчаса въехали мы под могучую грозовую тучу. И грянул по вагонам ливень. Вспышки, грохот, брызги в открытые окна. И свежий мокрый ветер по вагонному коридору. И долго это было… А потом за окнами – влажная зелень, радуга и уже никакой духоты. И вскоре на станции погрузили в вагон-ресторан холодную газировку и минералку, и пиво, и квас…

А у Клавы разом кончился жар. Она сказала, что, наверно, с перепугу: она ужасно грозы боялась, а над вагоном один раз грянуло так, что он чуть с рельсов не соскочил… Вот такая история, брат ты мой… – И Винцент Аркадьевич заулыбался. С облегчением.

А Вовка не улыбнулся.

– Хорошая история. Только…

– Что?

– Ну, я-то здесь при чем?

– А! Видишь ли… Да, казалось бы, ни при чем. Но… когда ты в своем окне взял да и помахал мне, я сразу вспомнил того мальчика. Похоже очень… И подумал: тогда мы разъехались, потому что в поездах. Но дома -то, они ведь не вагоны. Чего ж нам так – помахать да разъезжаться? А?

– Ну да… – неуверенно сказал Вовка. И напомнил: – Значит, сегодня будем смотреть Луну?

– Если ты не против. Приходи к половине девятого…

3

Вовка появился точнехонько в восемь тридцать. На этот раз – в кроссовках. И в длинной вязаной безрукавке – по случаю вечерней прохлады. Мало того, были заметны недавние старания расчесать его кудлатые волосы на косой пробор.

Под мышкой Вовка держал коричневый футляр, в каких носят свернутые чертежи.

Окна кабинета смотрели на запад, а Луна всходила на востоке. Винцент Аркадьевич и Вовка перенесли треногу на балкон – через большую, “общую” комнату. Под негодующее молчание Клавдии. И под любопытное сопение Зинули.

Конечно же, Зинуля просочилась на балкон следом за “астрономами”. Но не вредничала, молча присела на перевернутую кадушку из-под капусты.

– Принеси-ка табурет, дорогая, – сказал Винцент Аркадьевич.

– А ты дашь мне посмотреть на Луну?

– Неси, не торгуйся.

Зинуля послушалась. Когда она ушла, Вовка насупленно сказал:

– Пускай уж она тоже поглядит.

– Договорились.

Зинуля приволокла табурет.

– Все ноги об него пооббивала… Ты, Печкин, мог бы и помочь.

– А ты просила?

– Мог бы и догадаться.

– А я недогадливый.

– И вообще головкой стукнутый…

– Поймаю на улице – косу выдеру, – шепотом пообещал ей одноклассник Лавочкин.

– Кто?! Ты?! – завелась Зинуля. – Да я тебя вперед поймаю! Вперед выдеру… Тебя и так все девчонки в классе лупят!

– Меня?! Да я просто связываться с вами не хочу! Чуть что, сразу: “Анна Сергеевна-а! Чего он лезет!”

– А кто ревел, когда от Косицкой указкой по шее попало?

– Балда! Не по шее, а по локтю! Он и так был разбитый, а она по нему по больному! Давай я тебе сперва локоть расшибу чем-нибудь, а потом по нему указкой! Тогда узнаешь!

– Я сама тебе что-нибудь расшибу!

– Цыц, – сказал Винцент Аркадьевич. – Храните сдержанность и достоинство перед лицом восходящего космического тела. Смотрите, вот оно…

Большая, не совсем еще круглая Луна появилась над стоящей во дворе котельной, справа от трубы.

Солнце до сих пор не зашло, бросало оранжевый свет на асфальтовый двор, на кусты и гаражи. Но на востоке небо уже было лиловым, и шар Луны выступал на нем четко.

Вовка заспешил, вытащил из футляра свой телескоп. Труба была оклеена глянцевой зеленой бумагой. Надо сказать, не очень аккуратно оклеена, со складками…

– Дай-ка мне, – велел Винцент Аркадьевич. – Я посмотрю в него, а ты в большую трубу. Я-то в нее уже насмотрелся.

– Ладно… Только у меня там все вниз головой видится.

– Знаю. Это не беда… У меня когда-то был такой же самодельный инструмент. Я его чертеж в “Затейнике” нашел. Выходил такой детский журнал в сороковых годах.

– Да ведь и я в “Затейнике”! У нас этих журналов целая пачка, от дедушки осталась! Дедушку я не помню, а журналы в кладовке разыскал,

– Ну, значит, та самая конструкция! Объектив из стекла от очков?

– Ну да. От бабушкиных, от старых…

– А у меня… у меня не от бабушкиных…

– А от чьих? – осторожно сказал Вовка. Видать, что-то почуял.

– Они попали ко мне после одного случая. Грустного… Это давняя история.

– Такая же, как та, про поезд?

– Что ты! Гораздо более давняя. Ведь я тогда был такой же, как ты. Или, наверно, постарше на год…

В середине века

1

Полсотни лет прошло, но и сейчас иногда, в тоскливые минуты, Винценту Аркадьевичу слышится тот жалостный крик. Будто наяву. Протяжный, горестный – вестник беды…

Он, этот крик был совершенно неуместен в лагере “Ленинская смена”, где полагалось звучать песням о кострах и красном галстуке, хриплым сигналам горна, рассыпчатому барабанному стуку и бодрым речёвкам. И вдруг – словно на деревенском дворе, где узнали о несчастье:

– Ох ты горюшко мое горькое! Ох ты маленький мой, соколик ты ясный, солнышко мое упавшее!..

Это во весь голос причитала старая повариха тетя Тоня. Крик доносился от реки. Он был слышен повсюду, потому что лагерь только-только притих, покорившись послеобеденной лени “мертвого часа”. Сонный покой разлетелся вдребезги. Все кинулись к берегу – из дверей, из окон.

У Виньки в трусах была слабая резинка, они сползали, проклятые, и он прибежал, когда с полсотни ребят уже кого-то обступили на берегу, у самой воды. Кого-то или что-то… Винька, тяжко сопя, ввинтился между голых спин и плеч. На него заоглядывались. И странное дело, не огрызались. Раздвигались молча и виновато. И Винька всем сердцем понял – Глебка…

В том году, в конце мая, Винька Греев сдал первые в жизни экзамены и перешел в пятый класс. А первого июня они с отцом отправились в лагеря. В разные. Винька – в “Ленинскую смену”, а отец – на военные сборы. Как досадливо сказала мама – “опять загремел в солдаты”.

Мама была не совсем права. Обмундирование отцу дали и правда солдатское (и к тому же поношенное, белесое), но погоны были майорские. Причем золотые и новенькие. Отец объяснил, что полевых погон для старших офицеров на военном складе почему-то не нашлось.

В этих вот сверкающих погонах, полинялой форме с чужого плеча и в пахнущих ваксой кирзовых сапогах отец зашел домой попрощаться. Он отправлялся с колонной машин за двести километров от города в какую-то Сухую Елань, где разворачивался запасной военный аэродром.

Мама была очень раздосадована. Не только потому, что расставалась с мужем на полтора месяца (а то и больше – знаем мы это военное начальство!). Дело еще и в том, что в их квартире начинался ремонт.

Дом был деревянный, двухэтажный, никаких ремонтов здесь не делали с довоенной поры. Двухкомнатное жилище Греевых совсем обветшало. И наконец-то мама договорилась в своей конторе “Горпотребсоюз” о штукатурке, покраске полов и о перекладке печи, у которой в дымоходе вываливались кирпичи. Договорилась – и вот, пожалуйста! В доме не остается ни одного мужчины!

– Я могу не ездить в лагерь! – вскинулся Винька.

По правде говоря, он туда не очень рвался. До сих пор в пионерских лагерях он не отдыхал, и теперь душа его была полна сомнений. С одной стороны интересно, а с другой… Опытные люди рассказывали всякое. И о суровых порядках, и о том, что, если сразу не поставишь себя как надо, могут превратить в “лагерного тютю”. У такого “тюти” судьба самая горькая.

Но мама на Виньку цыкнула: с таким трудом раздобыли путевку, а он фокусничает! Потом сказала:

– Самая лучшая помощь, если ты не будешь тут торчать целый месяц и мешать взрослым людям.

А отец сказал, что главный мужчина в доме – мама. Командовать она умеет лучше всех. А работать самой ей не придется, на то есть штукатуры и маляры. Да и прораб Василий Семеныч – хороший знакомый, не подведет.

– А уборки-то сколько будет после ремонта! Рабочие не станут ей заниматься!

– Ну, Людмилу позовешь, поможет…

Людмила была старшая Винькина сестра. Она с мужем и маленькой дочкой жила не здесь, а снимала комнату на улице Зеленая Площадка.

Мама только рукой махнула:

– У нее сессия в институте. Галку мне притащит на постой в воскресенье, когда ясли закрыты, вот и вся помощь… Ты хоть пиши почаще. Почта-то там есть?

– Будет…

– Полевая, да? – сунулся Винька.

– Авиапочта, – усмехнулся отец. – Аэродром же. Каждый день будут специальный самолет гонять.

Он укладывал бритву, полотенце и сверток с бельем в большой штатский портфель, с которым ходил на лекции в техникум.

Винька потрогал висевшую на отцовском ремне пустую кобуру (от нее пахло как от новых ботинок).

– Папа, а пистолета почему нет?

– Дадут, когда надо будет. Предлагали получить прямо сейчас, да ну его. Потеряешь – голову снимут…

– А орденапочему не надел?

– И ты туда же! Военком тоже пристал: “Товарищи фронтовики, прошу, чтобы все были при наградах. Для воспитательного влияния на молодое поколение… Любушка, где они, эти регалии?

Мама принесла жестяную коробку из-под чая, в ней брякало. Отец прицепил медали и стал прокалывать в гимнастерке дырки для “Отечественной войны” второй степени и двух “Красных звезд”.

Первую “Звезду” Аркадий Матвеевич получил еще за Испанию. Там он пробыл несколько месяцев и вернулся осенью тридцать восьмого года. А в августе тридцать девятого родился Винька. Вроде бы налаживалась мирная жизнь (хотя и не очень спокойная, как потом узнал Винька: в любой день, в любую ночь могли придти люди в синих фуражках и забрать человека – доказывай тогда, что ты не враг народа). А когда началась война, отца призвали в первые же дни.

Сперва отправили на тыловой аэродром, в запасной полк. Но очень скоро – в прифронтовую зону. Стрелять по фашистам папе не пришлось, но под бомбежки и обстрелы попадал часто. А один раз горел в транспортном самолете и прыгал с парашютом. Об этом случае он говорил без всякого героизма:

“Хорошо, что приземлились в болото, никто не узнал, что галифе стали сырые еще в воздухе”.

Но это все, конечно, шуточки! Тем, у кого сырые галифе, орденов не дают. Один раз отец был ранен – осколком в плечо, один раз контужен. Вернулся домой в начале сорок шестого. Уговаривали его остаться в армии, но он сказал, что хватит, навоевался. И пошел на прежнюю должность: учить студентов техникума, как надо строить самолетные моторы… Но вот через несколько лет армия вспомнила о нем опять.

Она, Советская Армия, должна была “держать порох сухим”, потому что заатлантические агрессоры и их прихлебатели во всем мире точили на нас зубы. Отчаянно боялись, что в Советском Союзе наконец построят коммунизм. А отец-то, он как раз из тех кто строил, потому что в партии с тридцать пятого года. Он маме так и сказал, когда принесли повестку:

– Дело ведь не только в том, что я майор запаса. Есть еще и партийная дисциплина.

Сказал это, правда, без мужественной нотки, со вздохом. Но он всегда такой…

Отец ушел ночевать в казарму, объяснил, что в военном городке много дел, на рассвете они отправляются. В то же утро покинул родной дом и Винька. Впервые в жизни. Мама отвела его на двор своей конторы, который назывался теперь по-военному – “сборный пункт”. И покатил Винька в деревню Полухино, что в сорока километрах от города. Покатил в кузове трехтонного ЗИСа, вместе с двадцатью другими мальчишками и девчонками и толстой вожатой Валей, которая то и дело вскрикивала, чтобы не вставали со скамеек и не перегибались через борт.

Сбоку от кабины полоскалось и реяло на ветру шелковое знамя с бахромой и кистями, с горящим на солнце наконечником. С золотыми словами, которые все знали наизусть: “К борьбе за дело Ленина-Сталина всегда готовы!”

Это алое трепыханье и встречный ветер прогнали из Виньки слезы, которые скопились внутри от прощания с мамой. И стало казаться, что впереди – праздник и приключения. И страха как ни бывало.

Страх вернулся, когда приехали в лагерь.

2

Оказалось, что опасения не напрасны. Витька Жухов с коровьим прозвищем Му ма – лагерный старожил и авторитет – сразу углядел в толпе новичков “милого ребенка” в желтых скрипучих сандаликах, в алой сатиновой испанке на аккуратной стрижке, в отглаженной белой рубашечке и вельветовых лямках с перекладинкой на груди. И, наверно, с растерянно приоткрытым пухлым ртом.

Ох как ненавидел Винька свою внешность примерного мальчика и пионера-ударника. Сколько раз приходилось, сжимая страх, доказывать делом, что он не “такой”, что “свой”. Неужели и сейчас?

Мума уперся в новичка жидко-рыжими глазами.

– Эй ты, Мотя! Ну-ка, иди сюда. Тебе говорю…

“Мотя” – значит еврей. Может, Мума решил так про Виньку Греева из-за его темной челки и похожих на сливы глаз? Неважно. Важно, что он, Мума, сволочь. Потому что лишь сволочи, белогвардейцы и фашисты могут издеваться над человеком за то, что он еврей. Винька слышал это от отца. И в книжках читал. В своей любимой повести Гайдара “Военная тайна” и в его же рассказе “Голубая чашка”.

Кстати, и папин друг Винцент Родриго Торес был еврей. Испанский. И сгорел в самолете после того, как сбил двух фашистов…

Человек, читавший “Военную тайну”, не может быть окончательным трусом. Обмирать в душе может, но поддаться какому-то гаду, да еще на глазах у всех…

Подрагивающим голосом он сказал:

– Вообще-то меня зовут Винька. Но можно и Мотя, пожалуйста, не жалко. Только идти к тебе мне неохота.

Мума скривил пухлую рожу.

– Это чего же так?

– А вот так. Сено к корове не ходит.

– Намекаешь, Абраша?

В толпе хихикнули. Подумали, что Винька и правда намекнул на “мычащее” прозвище Жухова.

– Я тебе покажу ког’ову… если не будешь слушаться.

– А как надо слушаться? – спросил Винька, чтобы протянуть время. А там, глядишь, кто-нибудь из взрослых подойдет. Вопрос прозвучал вроде бы смирно, однако с насмешечкой.

Но Мума насмешку не уловил. Покивал:

– То-то… Возьми-ка мой рюкзачок да уволоки в палату. Ты ведь пионер, должен старших уважать. У меня чегой-то спина заныла на старости лет.

– Зарядку надо делать, – опять обмирая внутри, посоветовал Винька.

– Чё такое ты сказал?

– Ты еще и глухой… по старости. Да? – Это Винька вежливо и вполголоса. Но от мягкости тона дерзость таких слов не уменьшилась.

– Пионеры и школьники, смотрите! – с дикторским пафосом возгласил Мума. – Сейчас мальчика будут учить примерному поведению!

– Смотри не обкакайся, – звонким от ужаса голосом предупредил Винька. Потому что было уже ясно: все равно схватки не избежать и бой будет смертельный. Кругом радостно загоготали: и от того, что новичок ловко отбрил Му му, и от того, что ожидалось зрелище.

Жухов-Мума с неожиданной резвостью поднял свой грузный (по хозяину) рюкзак, прыгнул с ним к Виньке. Ухватил Виньку за шиворот и начал с сопением натягивать на него брезентовую рюкзачную сбрую. И Винька коротко вдарил ему пяткой в… ну, так сказать, пониже живота.

Про этот прием (когда нападают сзади) Виньке однажды рассказал Николай, муж сестры Людмилы. Шепотом, чтобы не услышали женщины. Винька запомнил, но применять на деле такой способ еще не приходилось. А тут – будто само собой!

Мума зашипел, словно из него выпустили газ. Согнулся. Винька отшвырнул рюкзак и ладонями пихнул Муму в плечи. Тот покатился навзничь. В гущу свежей крапивы, которая вольготно разрослась у крашеной лагерной изгороди. Крапива эта (как потом узнал Винька) крепко жалилась даже сквозь сатиновые шаровары.

В кусачих зарослях Мума секунды две лежал и моргал. Потом завыл с нарастанием звука и, как выстреленный из рогатки-великанши, ринулся на Виньку. Облапил, сшиб. Замолотил по нему. Винька тоже замолотил по врагу – с радостью и облегчением, потому что было не очень больно и совсем уже не страшно.

Первой из взрослых подскочила повариха тетя Тоня.

– Это что еще за такое взаимодействие! Жухов, опять ты тут свои законы прописываешь! Вот возьму хворостину да по заднице!

Грозные слова не возымели действия, бой продолжался. Но от лагерной фанерной дачи уже спешила, вскрикивая и махая пухлыми руками, вожатая Валя. Она стащила Жухова с полузадавленного, но неустрашенного Виньки. Пообещала Муме “немедленно и сию же минуту” отправить его домой. Тот опять стоял согнувшись и кряхтел: видать, подкатила новая боль.

Виньку Валя ругать не стала. Привела в заваленную пионерским имуществом комнатушку, смазала зеленкой царапину на щеке и ссадины на коленях, велела снять перемазанную рубашку и пришила к штанам полуоторванную лямку.

– Ты с этим Жуховым больше не связывайся…

– Пускай первый не лезет!

– А он и не полезет. Понял, небось, что не на того напал…

Мума и в самом деле понял. И другие поняли. Никто больше не приставал. Иногда, правда, окликали “эй, Грелка”, но не ради дразнилки, а просто у всех здесь были прозвища. Такая лагерная жизнь. Как, впрочем, и в школе…

И Винька оказался в этой жизни как все. И ему нравилось. Только на первой неделе, пока не совсем еще привык, порой подкрадывалась печаль о доме. Чаще всего в вечерние часы, перед отбоем, когда лагерь притихал. Вспоминалась мама, ну и… В общем, сами знаете, как это бывает.

Винька в такие минуты уходил на край лагерной территории, за сарай, где хранились прогнившие лодки. Между сараем и глухим забором была заросшая лопухами щель, там валялись дырявые ведра. Никто про это место не знал, иначе здесь наверняка устроили бы свое убежище курильщики.

Винька усаживался на перевернутое ведро и смотрел вверх. Розовели облака. С забора на сарай и обратно прыгали воробьи. От вечернего солнца они казались рыжими. Воробьям было хорошо: дом их был рядом и по маме они не скучали.

Один раз, когда Винька вздохнул особенно горько и размазал по грязному колену упавшую слезу, кто-то в двух шагах от него колыхнул лопухи. Винька испуганно вскинул глаза.

Рядом стоял очкастый мальчик из их третьего отряда. По прозвищу Ужик.

3

Звали его Глеб. А фамилия была Капитанов.

Он так и сказал на сборе знакомства: Глеб Капитанов. Но многие поняли это как “Глебка Питанов”. Прозвища в первый день лепили наскоро – сокращая фамилии. Но “Пита н” было непонятно. Почти сразу переделали в “Питон”. А потом кто-то из лагерных остряков заметил:

– Не питон, а кобра, потому что очковая змея.

Но “Кобра” тоже не прижилась. Рассудили, что кобра – змея грозная и ядовитая, не подступись. А Глебка был из тех, кто муху не обидит. И потому еще один остряк внес поправку:

– Не кобра, а безобидный уж. Хоть узлом завязывай – не укусит…

Ужей в окрестностях лагеря было множество, их не боялись даже девчонки. И все согласились, что Глебка по натуре своей смирный, как уж. Кроме того, ужи отмечены были желтыми пятнышками, а Глебка – редкими желтыми веснушками. Впрочем, они были почти незаметны.

Но “уж”, слово слишком короткое, неудобное. И стал Глебка не “Уж”, а “Ужик”. Это еще больше ему подходило…

Несмотря на тихий характер, “лагерным тютей” Глебка не сделался. Его не обижали. Сперва, с подначек Мумы, пробовали приставать, но Глебка смотрел в ответ с какой-то непонятной жалостью. Не к себе, а к обидчику, Серые глаза его за очками были спокойными и снисходительными: “Странные вы люди. Что за радость изводить человека?” И любители изводить один за другим отступились.

Ужик не участвовал ни в шумных играх, ни в проказах и дисциплину почти не нарушал. Почти – потому что однажды вожатая Валя подняла крик: узнала, что ее пионер Глеб Капитанов без спросу ходит к реке.

С рекой шутки были плохи, Она – совсем не широкая, но быстрая, вся в упругих струях течения и воронках. Купаться в ней разрешалось не везде, а только в одной заводи, в огороженном “лягушатнике”. Да и то под строгим наблюдением вожатых и физрука Бори. Пацаны из ближней деревни – те купались где угодно, потому что смелые и без нянек-воспитателей. Но смелость обходилась им недешево: почти каждое лето кто-нибудь из деревенских тонул.

Поэтому насчет реки правило было железное: без спросу и в одиночку на берег ни шагу. И вдруг – самовольщик! Нарушитель! И ни кто-нибудь, а тихий Ужик!

Ужик в ответ на вопли и упреки Валентины пожимал плечами и негромко ей втолковывал:

– Ну, посудите сами, что со мной может случиться? Я же просто сижу на берегу и ничего не нарушаю. Даже близко к воде не подхожу. Только так, чтобы камешек бросить.

– Все говорят: не подхожу! А потом не успеешь оглянуться – уже барахтаются по уши в воде!

– Да зачем же я полезу барахтаться, если я совершенно не умею плавать?

– А что ты тогда там делаешь?

– Ну… я сижу и смотрю. Мне нравится смотреть на течение…

Другого бы пропесочили на вечерней линейке и дали бы такой строгий выговор, после которого, если еще одно замечание, – сразу домой. Но тут Валя только рукой махнула. Потому что Глебка никогда не врал. Раз сказал, что не лезет к воде, значит оно так и есть.

В самом деле, чего ему соваться в воду, если и правда плавать не умеет? Он не купался и тогда, когда в лягушатнике плескался весь третий отряд. И даже одежду не снимал.

Он ходил в мешковатых серых брюках и в рубашке с длинными рукавами, Наверно, стеснялся своего бледного ребристого тела и тощих незагорелых рук и ног. В палате, когда все укладывались в постели, он старался поскорее залезть под одеяло. И койка его была самая дальняя, в углу.

…И вот теперь этот Глебка Ужик стоял тут, почти рядом с Винькой. По пояс в лопухах.

Винька глянул сквозь мокрые ресницы:

– Чего тебе?

Другой бы тут же выпустил в ответ колючки: твое, мол, какое дело? Где хочу, там гуляю, ты это место не купил. Но Ужик тихо объяснил:

– Я не знал, что здесь кто-то есть… Ладно, я пойду, если мешаю… – И повернулся спиной. Уши у него были, будто круглые крылышки, шея – тонкая, с желобком, который зарос рыжеватым пухом. А под просторной ковбойкой горбатились треугольные лопатки. И Виньке почудилось в Ужике то же одиночество, что в нем самом.

– Глебка, да ты чего? Сиди тут, если тебе надо. Мне разве жалко…

Конечно, это было не по-здешнему, не по-лагерному. И то, что Винька сказал не “Ужик”, а “Глебка”, и сам его тон – слишком мягкий, даже виноватый.

Ужик обернулся. Глянул сквозь очки, словно спросить о чем-то хотел. Не спросил. Потрогал зачем-то нижнюю губу, подумал, кивнул:

– Тогда я побуду здесь.

– Садись вон на то ведро.

– Ладно… – Глебка устроился по плечи в лопухах. Боком к Виньке. Помолчали. Сильно пахло гнилыми бревнами и репейным соком.

Глебка посмотрел вверх и вдруг осторожно спросил:

– Ты, наверно, по дому соскучился, да?

Следовало возмутиться: “Чё выдумал! Какое твое дело!” Винька промокнул ресницы и выдохнул:

– Ага…

– Это понятное дело, – сказал Глебка полушепотом, – оно со всеми случается.

“Только не с такими, как Мума”, – подумал Винька.

– Только не с такими, как Мума, – слово в слово повторил его мысль Глебка. Будто прочитал. И добавил: – Потому что такие, как он, – деревяшки.

– А ты скучаешь? – спросил Винька шепотом,

– А чего бы я сюда приходил, – так же шепотом отозвался Глебка. И все смотрел вверх. И в очках отражалось вечернее небо. – Здесь хорошо дом вспоминается.

– А ты на какой улице живешь?

– На Октябрьской. Недалеко от пристани.

“У-у”, – подумал Винька. Это было очень далеко от его дома, на другом краю города. Но, чтобы Глебке стало приятно, он сказал:

– Тебе хорошо. Там, наверно, из окон пароходы видать.

– Из окон не видать. Но там рядом обрыв, с него пристань видна и вся река до поворота… Только я больше люблю смотреть на паровозы.

– Почему?

– Ну… так. Там под обрывом, у воды, рельсы в несколько рядов, и по ним все время туда-сюда паровозы с вагонами движутся. Возят грузы на пристань и обратно. Сверху так интересно смотреть. Будто игрушечная железная дорога на столе… Ты, может, видел такую за стеклом в “Детских товарах” на Первомайской?

Винька видел. В те времена такая игрушка была великая редкость. Иногда дорогу включали. В эти минуты у витрины собиралась толпа – и ребятишки, и взрослые. Не толкались, не огрызались друг на друга, маленьких пропускали вперед.

Стоило это железнодорожное чудо триста рублей – сумма для Винькиных родителей непомерная. Для Глебкиных, видимо, тоже.

Но Глебке-то и ни к чему эта игра, раз рядом с ним настоящая дорога. Вернее, под ним . “Как на столе”…

– Кажется, там и станция есть, да? Я когда ходил на пристань, видел. Домик с башенкой…

– Конечно, есть! – почему-то сильно обрадовался Глебка. – Станция Река. Там моя мама работает диспетчером!

Хвастаться мамой, которая работает бухгалтером, было глупо. И Винька сказал:

– А мой отец служит на военном аэродроме. Он майор.

Уточнять, что служит отец временно, Винька счел излишним.

– Он, значит, был на фронте, да? – уважительно спросил Глебка.

– Конечно! У него три ордена и куча медалей.

– У моего папы тоже… были. Он погиб в Германии, когда война уже почти кончилась.

Винька стыдливо притих: вот похвастался дурак… Глебка, видимо, уловил его виноватость. И быстро сказал:

– Смотри, у тебя на локте кровь. Капелька…

– Где? Ой… это божья коровка!

Винька осторожным щелчком сбросил коровку в лопухи. Глебка с сожалением заметил:

– Надо было сказать: “Божья коровка, улети на небо…”

– Они вечером не летают. Только при солнышке…

– А я вчера бабочку “Павлиний глаз” видел. Вот такую большущую…

– Не поймал?

– Нет. А зачем ловить?

– Ну, может, для коллекции.

Глебка словно отодвинулся. Снял очки. Стал тереть стекла о ковбойку.

– Я не люблю такие коллекции. Мертвые…

– Я тоже не люблю.

Вдали хрипло затрубил горнист Юрка Протасов. Глебка надел очки и встал.

– Ну вот, поговорить не дадут. – Он сердито отряхнул широкие штанины. – Надо идти…

– Надо, – вздохнул Винька.

В палате Глебка с привычной суетливостью разделся и юркнул под простыню. Лег носом к стенке. Виньке казалось, что Глебка хочет оглянуться на него, но не решается. Винька тоже лег. Приподнялся на локтях, глянул через несколько кроватей на укрытого простыней Глебку и откинулся на спину.

Какие дураки придумали делать отбой, когда за окнами почти что белый день? Солнце золотится на верхушках сосен.

Прошлась по палате Валентина, задернула марлевые шторки (толку-то!).

– Ну-ка всем спать! – И ушла. Небось, на свидание с баянистом Васей.

Всюду шептались. Кого-то огрели подушкой. В углу, где койка Андрюхи Козина (дружка Мумы), рассказывали старый неприличный анекдот:

– Однажды Пушкин, Лермонтов и Маяковский идут по улице, а навстречу им гимназист. Гимназист говорит: “Все поэты дураки…” А Пушкин…

Винька натянул простыню на голову. После разговора с Глебкой было нестерпимо слушать всякую похабщину. Стыдно даже. Как если бы ты сам сказал мерзость, а Глебка Капитанов смотрит на тебя сквозь очки с тихим отвращением. Словно ты на его глазах пришпилил гвоздем к забору бабочку “Павлиний глаз”.

4

На следующее утро Винька подъехал с хитрыми переговорами к Юрке Шарову. Юркина койка стояла рядом с Винькиной. Шаров был вертлявый и озорной. Насмешливый. Сейчас он сидел на постели и деловито надувал засунутую под майку волейбольную камеру. Видать, его забавляло, как раздувается под майкой тугое пузо.

– Шарик, хочешь я твою рогатку достану, которую Валентина забросила в крапивную гущу?

Юрка зажал резиновую трубку зубами и возвел брови.

– М-м? – Это, наверно, означало: “Ты ненормальный?” В ядовитые джунгли, что позади кухни, человек со здравым рассудком никогда бы не сунулся.

– Думаешь, не достану? Спорим!

Шарик помотал головой. Трубка вырвалась из зубов. Брюхо под майкой опало, струя воздуха вздыбила русый Юркин чубчик. Шарик досадливо сморщился:

– Зачем она мне, эта рогатка? Валька, прежде чем кинуть, порвала ее и поломала.

– Ну… хочешь тогда три моих компота? Сегодня, завтра и послезавтра!

– А я тебе что за это?

– А ты… поменяешься с Ужиком койками. Ты туда, а он сюда. – И Винька почему-то отчаянно смутился.

Юрка, он… бывают же чудеса! Он вытащил из-под майки сдутую камеру, хлопнул Виньку плоской резиной по голове. Дурашливо так, необидно.

– Чудной ты, Грелкин. Если тебе охота рядом с Ужиком быть, зачем в крапиву-то лезть и компот продавать? Я и так… Мне в углу даже больше нравится.

Винька застеснялся еще пуще и даже выдавил “большое спасибо”, что совершенно не вписывалось в рамки лагерного этикета.

Глебка перебрался на новое место охотно. И теперь они с Винькой после отбоя сдвигали железные койки вплотную. Можно было разговаривать хоть до утра. Если, конечно, шепотом.

Ложились они не так, как все: головой не к окнам, а к двери. В этом заключался некоторый риск – можно было не заметить появления Валентины, которая терпеть не могла ночных шептаний. Зато в окне, выше марлевой занавески, им видно было июньское светлое небо.

Ближе к полуночи в небе проступали звезды. Одни – еле заметные, другие поярче. Про самую яркую Глебка шепнул:

– Это планета Юпитер.

После этого они целый час говорили про небесные тела, про книжки “Аэлита” и “Из пушки на Луну” и про то, есть ли на планетах и Луне люди. Решили, что, наверно, есть. По крайней мере, на Марсе. Потому что ученые говорят, будто там есть атмосфера…

Юпитер между тем подобрался к самому краю занавески.

Глебка придвинулся плечом к Виньке, поднял ладонь.

– Смотри, планета сквозь ладошку просвечивает… – Он повертел рукой перед Винькиным лицом.

– Хитрый. Это ее лучи у тебя между пальцев проскакивают.

– Ну и что. А можно представить, что вся ладонь прозрачная.

– Можно, – согласился Винька.

…Потом – и в детстве, и во взрослые годы – Винцент Аркадьевич не раз видел Глебку во сне вот так: он стоит в ночном окне, раскинув руки и упираясь в косяки, а сквозь него просвечивают звезды. И планета Юпитер…

Видимо, дружба с Винькой прибавила Глебке уверенности. Стал он вести себя смелее, разговаривать погромче. Один раз даже заспорил с вожатой Валей на отрядном сборе.

Отряд собрался на костровой площадке, чтобы обсудить важный вопрос: кто как выполняет летние школьные задания. Оказалось, что почти у каждого задание – собрать гербарий. Но у двоих – у Машки Ресницыной и Валерки Савенко – составить коллекцию местных насекомых. Вот тут-то Ужик и подал голос, что убивать насекомых не надо. На Ужика со всех сторон закричали, что это, мол, для науки. Когда приутихли, Глебка негромко возразил, что науке тут пользы нет, потому что здешние мотыльки и стрекозы давно изучены, а коллекции эти – только для отметки в школе или вообще просто так.

Валентина строго сказала, что летние задания – это не просто так, а выполнение учебной программы.

– Бабочкам и жукам от этого не легче, – тихо, но упрямо возразил Глебка.

Раздосадованная Машка Ресницына (конопатая и задиристая) вскочила с пенька.

– По твоему, наверно, и комаров нельзя убивать! Ты потому и ходишь весь такой закутанный, чтоб они тебя не ели и чтоб не хлопнуть случайно!

Глебка подумал и сказал, что комаров бить можно. Потому что они враги человечества. Тут все от хохота покатились по траве (кроме Виньки). И к Ужику чуть-чуть не прилипло новое прозвище – Враг человечества. Чтобы оно не прилепилось совсем, Виньке пришлось даже слегка стыкнуться с Валеркой Савенко и его приятелем Олегом Крышкиным по кличке Лысый Мыш. К счастью, подоспела Валя, иначе Виньке пришлось бы туговато. Валентина разбираться в глубине вопроса не стала, и все трое в тот день были оставлены без купанья. А Глебка, когда узнал про такое дело, сказал:

– Спасибо, что заступился. Но этому Мышу я и сам дам по шее, если будет еще обзываться.

Конечно, ничего никому Глебка не дал бы. Но все же решительности в нем сделалось побольше. И он даже согласился стать барабанщиком.

У прежнего барабанщика Гошки Лопухова (по прозвищу, конечно же, Лопух) случился приступ аппендицита, и его, беднягу, срочно увезли в город. Вожатые и совет дружины собрались, чтобы обсудить, кого теперь сделать новым барабанщиком, и баянист Вася вдруг предложил Глеба Капитанова.

На Васю со смехом замахали руками, но он сказал:

– Подождите гоготать-то. У этого Ужика природное чувство ритма. Я однажды слышал, как он по окну барабанил. Сидел один в палате и об стекло стучал ногтями по всякому – заслушаешься.

Винька был тут же, в пионерской комнате, потому что разрисовывал заголовок стенгазеты “Наш костер”. И удивился: никогда он не замечал у Глебки какого-то чувства ритма. Но если оно есть – тем лучше.

Когда Глебке предложили барабан и палочки, тот не устоял перед соблазном. Ну, кому же не хочется быть барабанщиком! И тут уж Глебке пришлось расставаться со своей застегнутой до шеи рубахой и мешковатыми штанами до пят. По крайней мере, перед линейками. Потому что все сводное сигнально-знаменное звено (это и отрядные флажконосцы, и дружинный знаменосец, и его ассистенты, и горнист с барабанщиком) на утренние и вечерние построения выходили в специальной форме: в синих блестящих трусиках и в голубых безрукавках с матросскими воротниками.

Гошка Лопух на барабане стучал умело, но маршировал по-медвежьи. Кругловат он был и неуклюж. А тут – другая крайность. “Шкелетик в галстуке”, – сказала ехидная Машка Ресницына. Парадная одежда делала Глебку непохожим на прежнего Ужика. Получалось вовсе уж беззащитное существо – с тонкой шеей, с руками, будто составленными из лучинок, и с беспомощным лицом – потому что без очков. Очки Глебка перед каждой линейкой снимал. Он считал, что очкастый барабанщик – явление совершенно ненормальное.

Но беспомощность пропадала, когда Глебка – слева от знаменосца и его ассистента – выходил на площадку у мачты с флагом. Когда несли вдоль строя знамя, он шагал на своих похожих на очищенные от коры вербовые прутья ногах твердо и даже красиво. И барабанил с веселой ловкостью и отвагой. Так барабанил, что горнист Юрка Протасов (он шел всегда справа от знаменной группы) с каждым разом дул в свою хриплую трубу все тише – чтобы не заглушать веселящий душу марш мелькающих желтых палочек.

Винька в такие минуты радовался за Глебку. Но радость была смешана с тревогой. Странное такое чувство – будто Глебка шагает впереди атакующего строя и в него вот-вот полетят пули.

…Уже потом Винька понял, что это была не пустая тревога, а предчувствие.

Дней за десять до конца смены в лагере затеяли футбольный турнир. Глебка, разумеется, и не помышлял, чтобы его взяли в игру. После каждой линейки он опять превращался в привычного тихого Ужика, который не суется в шумные дела и многолюдье. Вожатые теперь и не старались втянуть его в какое-нибудь мероприятие. И даже на то, что он уходит один к реке, смотрели сквозь пальцы.

А Виньку в команду записали. Не столько за умение, сколько за старание и азарт. Теперь с утра до вечера шли тренировки. Даже с мертвого часа Валентина футболистов отпускала (тайком от неумолимой лагерной врачихи Марты Геннадьевны).

С Глебкой Винька виделся только в столовой да после отбоя. Но теперь не было сил для долгих ночных разговоров. Сон за минуту обволакивал и укачивал измотавшегося правого полузащитника команды “Линкор”.

С утра же – все снова.

А Глебка что? Наверно, так и бродил целыми днями в привычном одиночестве.

…И вот этот протяжный жалобный крик. И отчаянный бег до берега – далеко за территорию лагеря, за привычный лягушатник. И молча расступающиеся ребята…

Глебка лежал на спине – очень вытянувшийся, с прилипшей ко лбу рыжеватой челкой. Тяжелые брюки облепили его тощие ноги, сквозь рубашку проступали ребра. Очков не было. Веки были полуоткрыты, под ними резко светились белки. Казалось, Глебка старается глянуть из-под намокших ресниц.

“Неужели это… то самое ? Насовсем?… Да сделайте же что-нибудь!”

Но крик этот, скачущие эти слова были внутри Виньки. А стоял он ослабело и неподвижно. Потому что позади мысленных вскриков, позади надежды вырастало понимание: Глебка уже не здешний, другой. Навсегда…

Может, кто-то говорил, кричал опять или плакал – Винька не слышал. Навалилась ватная тишь. В этом беззвучии врач Марта Геннадьевна измученно поднялась с колен и покачала головой.

Откуда-то появилась очень белая простыня. Глебку накрыли с головой. Ткань во многих местах сразу намокла.

Завхоз Иван Ильич и физрук Боря принесли садовые носилки. К ним прибиты были дополнительные дощечки (новые, желтые) – чтобы Глебкины голова и ноги не свешивались. Глебку унесли в изолятор.

Часа через два приехала крытая полуторка и увезла Глебку в город. В той же машине уехала опухшая от слез вожатая Валя. На нее смотрели с горестным пониманием: мало того, что ей жаль Глеба Капитанова, так еще и отвечать придется – плохо смотрела за своим пионером.

Третьим отрядом стал командовать баянист Вася.

Винька ушел в лопуховую щель за сараем и, скорчившись, просидел там до вечера. Что он чувствовал? Пожалуй, не столько горе, сколько потерянность и болезненное недоумение – как же так: был Глебка и вдруг нет его?

И пришло ощущение непрочности мира – как в младенчестве, когда разбился шарик…

На вечерней линейке не выносили знамя. А флаг на мачте приспустили до половины и так оставили на ночь. Начальник лагеря – худой однорукий Платон Андреевич, бывший артиллерист – глухо, с прикашливанием сказал притихшим отрядам:

– Вот значит как… Жалко нашего барабанщика… А только все же я должен сказать, что все это потому, что нету у нас дисциплины… Ну, сколько же можно говорить, что берег – зона запретная? Теперь вот и мальчика не вернешь, и взрослым придется отвечать по всей строгости…

После отбоя Винька лег рядом с непривычно пустой койкой. Глебкина постель была убрана, лежал голый полосатый матрац.

Подошел баянист Вася, сказал шепотом:

– Хочешь перейти на другое место?

Винька помотал головой. Если уйти – это похоже будет на измену. Он натянул на голову простыню, и пришла прерывистая нервная дремота. И сквозь нее казалось, что Глебка рядом, на своей постели. Иногда Винька вздрагивал, открывал лицо в радостной догадке, что Глебка и правда тут и все, что случилось, – был сон.

Но в сумерках безжалостно светились белые полосы пустого матраца. И Виньку встряхивало.

После очередной такой встряски, в середине ночи, он заплакал. Взахлеб. Наверно, его многие слышали и многим он мешал. Но все лежали тихо.

…А через день все пошло как прежде. Как в повести “Военная тайна” после гибели малыша Альки. Потому что жизнь есть жизнь. И снова слышались веселые крики и смех, и анекдоты по ночам рассказывали.

Провели футбольные соревнования. И Винька играл, да. Правда, не очень удачно, однако его не упрекали.

Почти всё сделалось как было. Только Глебкину койку убрали и все кровати переставили по-иному. И Винька теперь ложился так, чтобы не видеть окно и планету Юпитер. Он больше не плакал по ночам, только иногда прикусывал подушку…

Знамя на линейку сопровождал только горнист с ассистентами, барабанщика больше не назначали. Ленка Черкизова, подружка конопатой Ресницыной, сказала:

– Дураков больше нет. Один в больнице, другой – того хуже, третьим быть кому охота? Никто не пойдет.

Винька подумал, что он пошел бы. Но его не звали. Да и барабанить он не умел, а учиться поздно – скоро конец смены.

Вернулась из города Валентина. Побледневшая, неулыбчивая, но по-прежнему решительная. Видимо, начальство рассудило, что виновата она не очень.

А за два дня до прощального костра в лагере появилась худая, очень загорелая деревенская жительница. За руку она вела (вернее тащила) белобрысую девчонку в длинном выгоревшем платье. Маленькую, лет семи. Увидела на крыльце начальника лагеря – и прямо к нему.

– Вот… она рассказывает – (И дерг девчонку за руку!) – Была на берегу, значит, с маленьким братом, с Костюшкой двухлетним, да не углядела, тот в воду. И помочь – толку нету. А с вашего берега – какой-то мальчонка! Выпихнул его на мелкое место… Ленка Костюшку в охапку да бежать… И ничего не говорила цельную неделю. Вчерась только призналась. Мы с бабкой спрашиваем: а где этот пионер-то, хоть спасибо сказать ему. А она ревет: “Не знаю”, – говорит. А потом очки мне дает. “Только вот они, – говорит, – у воды в песке нашлися”… Уж не тот ли это парнишка, упаси Господь, про которого сказывают, что утонул:

Платон Андреевич взял очки.

– Тот…

– Пресвятая Богородица, прости нас грешных, беда какая… Цельный день в поле, разве углядишь за ими окаянными… – Села на ступень, концы косынки прижала к щекам…

Как Глебка это смог? Каким отчаянным рывком он, совсем не умеющий плавать, преодолел хотя и узкую, но быструю Лебедку? Наверно, с последней силою толкнул бестолкового Костюшку на отмель (и при этом слетели очки), а сам от отдачи – на глубину… Обнаружили его быстро: колхозный сторож за поворотом реки рыбачил посреди русла, и тело зацепилось за лодку…

Наступила справедливость.

Был теперь Глеб Капитанов не утонувший по своей вине нарушитель дисциплины, а барабанщик-герой, который ценою жизни спас двухлетнего мальчишку.

Про это написали письмо Глебкиной маме, и подписался весь третий отряд.

На вечерней линейке Платон Андреевич сказал:

– Значит, не зря он, да… Это, конечно, меняет картину. И мальчик тот, Костя, будет жить ради нашего Глеба… Но все-таки, родные мои, будьте вы, пожалуйста, осторожнее. Очень уж больно это, когда героями делаются в десять лет. Это нашей мирной жизни вовсе даже лишнее…

Накануне отъезда Валентина позвала Виньку.

– Ты вот что, Греев… ты возьми очки Глеба. Вы ведь были друзья. Пусть будут на память… Или его маме отнесешь. Пусть хранит…

Винька взял очки осторожно, даже с опаской. Глебки нет, а они… вот… все такие же…

Стекла были круглые, в оправе из тонких пластмассовых ободков. А дужки – длинные и гибкие. Они мягко зацепились за Винькин мизинец.

– Я… ладно. Отнесу…

Дом над оврагом

1

Винька не отнес очки Глебкиной маме. Он смалодушничал и схитрил…

Сперва-то он твердо решил, что отнесет – сразу, как вернется из лагеря. Ну, не совсем сразу, а на следующий день. Виньке казалось, что это его долг. При таких мыслях он даже испытывал печальную гордость.

Вернулись в воскресенье, а утром в понедельник Винька и в самом деле пошел на Октябрьскую улицу. Прошагал через весь город и оказался в пристанском районе. Глебкина улица тянулась над речным обрывом.

Адреса Винька не знал. Он понимал, что самое правильное – пойти на станцию Река и спросить диспетчера Капитанову. Если ее нет на работе, то скажут, где живет.

Но тут сомнения и страхи, которые и раньше копошились в душе, стали сильнее решимости.

Что он, Винька, скажет, когда увидит Глебкину маму? Она, конечно же, сразу заплачет. А он? Будет стоять и переминаться? Или… тоже?

У Виньки заскребло в горле. Он сердито зашагал по Октябрьской и вышел на самый край обрыва.

Отсюда все виделось так, как рассказывал Глебка.

Справа был речной вокзал: зеленое деревянное здание с часами, дебаркадеры, пыхтящий пассажирский пароход “Орджоникидзе”. Чуть дальше – грузовые причалы, краны, эстакады, кирпичные башни и водокачки… Внизу под обрывом лежали в несколько рядов рельсы, и по ним неспешно двигались маневровые паровозы. Толкали туда-сюда вагоны, платформы и цистерны. А между рельсами и откосом стоял коричневый домик с башенкой. Сверху видна была его крутая поржавевшая крыша.

Это и была станция Река. К ней вела извилистая деревянная лестница.

Ну что? Идти?..

А правильно ли он сделает, если сунется с очками теперь к маме Глеба? У нее ведь горе-то совсем свежее. Надо ли бередить еще сильнее?

Винька в эти дни то и дело вспоминал книгу “Мальчики” писателя Достоевского. Мама подарила ее зимой, на Новый год. (Винька уже потом узнал, что книжка эта – часть большого романа под названием “Братья Карамазовы”). Там рассказывалось про ребят старого, еще “царского” времени. Один из этих мальчиков, Илюша, в конце книжки умер от неизлечимой болезни… И как убивался его отец! Просто невозможно было про это читать…

У Глебки отца нет, но мать-то страдает, наверно, еще сильнее. Отцы они все-таки мужчины…

Винька постоял у верхней площадки лестницы и отошел в сторону. Сел над обрывом, на лужайке среди пыльного клевера и мелкой городской ромашки.

Внизу шла своим чередом портово-паровозная жизнь. С пыхтеньем котлов, лязганьем буферов и частыми гудками.

Было интересно… В самом деле интересно! Винька теперь понял, почему Глебке нравилось глядеть отсюда на движение дышащих па ром великанских механизмов. На все эти переплетения рельсовых стрелок, фонари, шлагбаумы и диспетчерские будки. На могучие колеса и шатуны, на трубы, топки, тендеры, выпуклые крыши вагонов и штабеля грузов на платформах…

Все это связано было между собой каким-то сложным взаимодействием, словно там, внизу, обитало исполинское существо, занятое малопонятным для посторонних делом.

Это существо пахло угольным дымом, теплым железом, просмоленным деревом шпал и масляной смазкой. Запах долетал сюда, наверх, и смешивалося с привычным запахом лета: речной воды и песка, ромашек и клевера, тополей и сохнувших на солнце поленниц.

Была во всем этом завороженность и сказочность. Ясно, почему Глебка в лагере уходил к Лебедке: его тянуло на берег. Пускай он там невысокий, без всяких паровозов, но можно ведь было сидеть и вспоминать. Можно было смотреть на бегущую воду и представлять движение составов… И Глебка сидел и смотрел. Сквозь эти вот очки…

Винька вынул очки из нагрудного кармана и надел.

Он поступал так уже не первый раз. Вначале это было трудно – приходилось преодолевать суеверное опасение. И Винька преодолевал – он не хотел, чтобы хоть что-то связанное с Глебкой внушало страх. От Глебки – только хорошее.

И теперь надел он Глебкины очки спокойно, как свои.

Хотя какие там свои! У него-то, у Виньки, зрение было отличное без всяких очков, а за круглыми стеклами весь мир размазался в зыбкие цветные пятна. Кучевые облака над рекой растеклись желтым киселем.

Зато, если снять очки и смотреть в одно стеклышко как в лупу, близкие предметы виделись увеличенно и четко. Винька поразглядывал засохшую ссадину на колене и севшее рядом с этой ссадиной семя одуванчика. Потом – головку клевера и божью коровку на сухом стебле. Надо было сказать: “Божья коровка, улети на небо…” – “Они летают только при солнышке…”

Сейчас было яркое солнце, и божья коровка послушалась. Улетела… Куда?

Может, на то самое небо, где теперь Глебка?

Пионер Винцент Греев прекрасно знал, что такого неба нет. Не бывает никакого небесного царства, все это выдумки неграмотных людей и попов-обманщиков. Смешно даже думать, что может быть иначе!

Но и признать, что Глебки нет совсем-совсем – тоже не получалось.

Иногда казалось, что Глебка рядом. Оглянись – и вот он. Или, когда закрываешь глаза перед сном, он садится на край постели, можно дотронуться. Это было совсем не страшно. Это было… хорошо. Винька порою даже разговаривал с ним – шепотом или просто мыслями. Спрашивал о чем-нибудь, а Глебка отвечал. Иногда согласным молчанием, иногда незаметным кивком…

И вот сейчас он будто присел слева от Виньки.

– Я еще побуду здесь немного, ладно? – шепнул Винька. Глебка понимающе нагнул голову.

Винька вытащил из кармана ковбойки небольшое выпуклое стеклышко. В лагере такие были у многих. С их помощью солнечными точками выжигали на сосновых тросточках узоры, а на деревянных лавочках – свои имена.

Очки Винька взял в левую вытянутую руку, а маленькую линзу поднес к глазу. Навел стекло на стекло. Получилось, будто объектив и окуляр. Если вставить стекла в трубку – будет телескоп.

Чертеж такого телескопа Винька нашел в последний лагерный день. Ждали машину, Винька в пионерской комнате от нечего делать листал старые “Затейники” и в одном увидел схему и рассказ, как самому сделать астрономический прибор. Нужные стекла оказались под рукой. Винька тут же навел на очко выпуклую линзу и глянул в открытую дверь. Восьмилетний Димка Ковшов (по прозвищу Ковшик) из пятого отряда, сидевший под березой, оказался гораздо ближе, чем на самом деле. Правда, теперь он сидел вниз головой, но это мелочь, пустяк! А если смотреть на Луну и планеты, то и вообще не имеет значения!

Винька украдкой выдрал из журнала лист…

А сейчас в стеклах был перевернутый буксирный катер – он тянул плоты по середине реки. Река-то была не то, что Лебедка, шире раз в десять. На носу катера сидела рыжая собачонка, видно было каждую шерстинку… “Если отдать очки, телескопа не будет”, – уже не первый раз подумал Винька.

Нет, можно, конечно, накопить денег и купить такое же стекло в аптеке. Но это окажется уже совсем не то… А если взять стекло от Глебкиных очков, получилось бы, что телескоп их общий. И будто Глебка вместе с Винькой смотрит на звезды. Как они в лагере смотрели на планету Юпитер…

Винька знал, что он хитрит и тянет время. Страшно было встречаться с Глебкиной мамой. Но и в рассуждениях о телескопе была правда. В самом деле – получилось бы, что Глебка ушел не совсем, не весь, и частичка его здесь, рядом…

От этой мысли у Виньки опять зацарапало в горле. Почему так вышло, что впервые за десять лет появился у него верный друг и сразу – беда! Как взрыв снаряда. Будто на войне…

Конечно, есть Кудрявая. Она тоже верная. Но… с ней все же в разведку не пойдешь Не мальчишка же…

А Валентина про очки сказала, что можно их отдать, а можно и взять себе на память.

У Глебкиной мамы, наверно, и без того осталось немало его вещей. А у Виньки даже фотокарточки нет. Это разве справедливо?

А можно ведь еще и так. Сейчас он использует Глебкино стекло для трубы (оно ведь легко достается из гибкой оправы и вставляется обратно), а в конце лета отнесет очки его маме. К тому времени она, наверно, переживет уже самое горькое горе и встретит Виньку без больших слез. И, может быть, Винька попросит у нее Глебкин фотоснимок.

“Как ты думаешь, можно так сделать?” – спросил Винька у Глебки, который будто бы тихо дышал рядом.

Глебка молчал – кажется, с согласием. По крайней мере, без осуждения.

Винька убрал маленькую линзу в карман. А очки прицепил на грудь – дужкой за перемычку между лямками. Уже по-хозяйски. И встал. Сомнения отступили. И пока они не подкатили вновь, надо было заняться делами.

Самое первое – даже не телескоп. Сначала необходимо было обустроить свое летнее жилище. Во дворе дома над оврагом.

2

Приехав из лагеря, Винька узнал, что концом ремонта “еще и не пахнет”. Так сердито сообщила мама. Отпуск, который мама взяла специально “под ремонт”, кончился, помогать рабочим и подгонять их она уже не могла, а знакомый прораб Василий Семеныч слег с радикулитом.

По этой причине мама встретила Виньку без особых восторгов. Порадовалась, конечно, (“Ух как вырос, как загорел”), но тут же озабоченно сказала, что жить ему придется у Людмилы, потому что в их собственной квартире черт ногу сломит.

– А ты?

– А я уже привыкла к этому бедламу…

Винька помнил, что “лучшая помощь – это не мешать взрослым людям”, и спорить не стал.

Сестра Людмила с мужем Николаем и маленькой Галкой снимали комнату в старом доме на улице Зеленая Площадка. Но если говорить точно, дом стоял не на улице, а за огородами, над самым оврагом.

Овраг тянулся через весь город, а здесь было его начало. “Хвост” оврага упирался в железнодорожную насыпь. Из-под нее, из бетонной трубы, вытекала похожая на простой ручей речка Туринка. Текла она и выше, за насыпью, среди болотистой ложбины по окраине поселка Малая Сортировка. А здесь, в овраге, Туринка местами пряталась среди густой осоки, ольховника и дикой смородины. Журчала там, бормотала.

Заросли пахли сыростью. Но они тянулись только вдоль речки. А склоны оврага были без единого кустика, травянистые.

По другому берегу оврага шла Вокзальная улица. Там, где она кончалась, сумрачно краснела громадная кирпичная церковь без колокольни. Теперь в ней был цех Завода пластмасс имени Кагановича. Если ветер дул с той стороны, от завода пахло не очень-то хорошо. Зато на свалке, ниже бывшей церкви, можно было отыскать интересные вещи: целлулоидных кукол, медвежат и рыбок, пластмассовые портсигары и гребешки, автомобильчики и пистолетики, пудреницы и шахматные фигурки. Все это помятое, со следами брака, но для игры вполне пригодное.

Попадались там и куски блестящего пластика – синие, малахитовые, лимонные, алые. Винька однажды собрал из них целую картину-мозаику: желто-красный самолет в бирюзовом небе над изумрудной поляной с цветами. Жаль только, что скоро картина осыпалась: конторский клей плохо держал на картоне пластмассу…

Дом, в котором жила сестра, был очень старый и несуразный. Приземистое длинное строение с горбатой крышей и кривыми окнами на разном уровне. Стены кое-где были обиты досками или фанерой, а местами темнели щелястые бревна. Хозяйка дома Евдокия Федотовна (или попросту тетя Дуся) была пожилая вдова, бывшая работница железнодорожной бани. Она жила в проходной комнатке с одним окном.

Такую же комнатку по соседству занимала одинокая сестра хозяйки тетя Катя, тоже пенсионерка. А на просторной кухне обитал еще один жилец – паренек шестнадцати лет, Никита, внучатый племянник тети Дуся и тети Кати. Он приехал из деревни и учился в Лесном техникуме.

Никита был белобрыс, кроток и молчалив. По вечерам он сидел над учебником или клеил из блестящей соломки узоры на фанерных шкатулках и рамках. Эти деревянно-соломенные штучки у Никиты получались удивительно красивыми. По воскресеньям тетя Дуся носила их на рынок. Немного вырученных денег она давала Никите – на кино и на автобус (техникум был далеко, в Заречной слободе). Остальные брала себе – в уплату за жилье и кормление родственника.

Людмиле, Николаю и Галке хозяйка выделила самую большую комнату, с тремя окнами – одно смотрело в проулок с тропинкой-спуском, два других на двор.

Двор этот был необыкновенный.

Когда-то дом стоял не у самого оврага, поодаль. Но с годами берег оползал и оползал, двор с его сарайчиками и грядками постепенно съезжал в глубину. Чтобы отстоять “жизненное пространство”, тетя Дуся и ее муж (пока был жив) заменяли канувшую в овраг территорию дощатыми настилами. В конце концов получилась обширная, во всю длину дома, платформа. Она была сколочена из всяких случайных досок и горбылей. А держалась на многочисленных столбиках, балках и бревнах – они были врыты в косой склон оврага.

Николай, муж Людмилы, называл здешнее шаткое жилище таверной “Адмирал Бенбоу”. Он любил всякие литературные сравнения, особенно из приключенческих книжек. Николай был веселый, энергичный и непоседливый. Недавно он окончил биологический факультет и работал в Управлении охотничьего хозяйства. Он часто ездил в командировки – проверять, как идут дела в дальних северных угодьях. У него было все, что положено путешественнику: большущий рюкзак, шляпа с накомарником, спальный мешок и двухствольное ружье двенадцатого калибра.

Весной Николай пошел в дальний закоулок оврага проверять ружье. Позвал Виньку и дал выстрелить. Предупредил:

– Прижимай приклад крепче, а то ударит отдачей.

Винька прижал. Но все равно в плечо шарахнуло изо всех сил. А грохот был такой, будто в руках у Виньки взорвался снаряд от “катюши”. Но все же несколько дробин пробили трухлявое от ржавчины ведро, в которое Винька целился.

– Молодец, – услышал он сквозь гул в ушах. – Может, хочешь еще?

Винька помотал головой. Какое там “еще”, когда еле жив остался!

– Чего зря патроны тратить, – выговорил он. – Попал разок и ладно…

И они вернулись в “таверну”.

С тем, что дом похож на трактир из “Острова сокровищ”, Винька был согласен. Ему здесь тоже чудилось что-то приморское и корабельное. Дощатый настил был шатким, как палуба. Его ограждали поручни – перила из примотанных к столбикам ржавых труб.

Недалеко от калитки сквозь “палубу” торчала прямая, будто мачта, береза. Корни ее уходили в склон оврага. От березы к столбу у крыльца тянулась веревка. На ней то и дело болталось под ветром разноцветное белье – как морские флаги.

И что еще было морского – так это риск. Ощущение легкой, но постоянной опасности, как на судне в открытом море. Потому что и там, и здесь могла разгуляться стихия. Судно могло потонуть, а дом… он при сильном ливне мог в конце концов съехать в овраг.

Людмила и Николай надеялись, что это случится не раньше, чем они получат квартиру (“А если уж поедем вниз, главное – спасать Галку”).

Тетя Дуся относилась к опасности со спокойствием старого моряка:

– Ну, обвалимся, так и ладно. Когда-нибудь все едино – помирать. Да, может, еще и не завтра…

Однако степень риска для жильцов она все же учитывала. Поэтому брала с квартирантов совсем не большие деньги, и это было очень важно для Николая и Людмилы. Зарплата у рядового охотоведа так себе, а стипендия студентки-третьекурсницы – совсем кот наплакал.

Впрочем, когда Винька вернулся из лагеря, Людмила уже перешла на четвертый, сдала летнюю сессию.

– Ух, Виньчик, вымоталась я. Как голодная лошадь на пахоте, чуть копыта в борозду не откинула.

– Будущая учительница, а так выражаешься!

– А что! Это же литературный образ!

Людмила обрадовалась, что Винька будет жить у нее. С братом веселее. Тем более, что Николай опять улетел в ханты-мансийский край.

– Может, и за Галкой приглядишь иногда.

Винька не спорил, двухлетнюю племянницу он любил. Галка тоже любила юного дядюшку: он, случалось, катал ее на плечах и рассказывал сказку про козу, от которой было страшно и весело до визга. Впрочем, днем Галка чаще всего была в яслях…

Виньке и раньше приходилось ночевать в этом доме. Людмила и Николай укладывались на звенящей пружинами кровати за клетчатой занавеской, Галка спала в своей кроватке на колесах, а Винька ложился на полу – между ножками стола и подоконником. Забирался в спальный мешок Николая. Получалось, будто он в экспедиции.

Особенно интересно было зимой. Играли лунными искрами застывшие на стекле узоры. Сами собой поскрипывали на дворе доски. В морозном воздухе разносились паровозные крики – вокзал и товарная станция были недалеко. По оврагу пролетал иногда вьюжный ветер. Можно было представить, будто ты в каюте шхуны “Святая Мария”, которая собралась в полярное плавание…

Но теперь стояло лето, мешок Николай увез с собой, в доме было жарко. И Винька решил оборудовать себе дачу.


Вернувшись с Октябрьской улицы, Винька забрался под настил двора. Здесь было прохладное, пахнущее глиной пространство. Ближе к дому оно смыкалось со щелястым потолком из досок, а со стороны оврага делалось просторным – стоять можно было в полный рост.

В одном месте Винька нашел широкое углубление: этакая полуосыпавшаяся ниша в глинистом откосе. У Виньки была с собой лопата. Он добросовестно работал ей часа три, сбрасывал вниз рыжую землю.

Получилась пещерка кубической формы, метра полтора в ширину и высоту. Конечно, такой подкоп не укреплял “таверну” на краю оврага. Но Винька решил, то это не беда, немножко-то подрыть можно.

Зато вон какая получилась каюта!

Позади дома, у забора, Винька нашел несколько горбылей и три листа рыхлой от влаги фанеры. Листы эти встали в “каюту” как по заказу! Из них получились задняя и боковые стенки.

Из горбылей Винька сколотил два узких топчана: один для себя, другой на всякий случай. Может, Кудрявая в гости придет, они будут сидеть друг против друга и пить чай за перевернутой кадушкой – Винька поставил ее здесь как столик.

Передней стенки не было, и Винька решил сделать занавесь. Для этого он попросил у тети Дуси старые рогожные кули из под картошки, они валялись в сарае.

Тетя Дуся, когда узнала про подкоп, ахнула и заворчала: “И без того еле-еле на краешке держимся, а ты такую мину подпустил”. Но потом вспомнила, что “все едино” и махнула рукой. И отдала кули.

Винька завесил вход в новое жилье рогожами. Стало полутемно, вверху засветились щели. Когда солнышко, это красиво. А если дождь? Винька решил, что потолок надо обить кусками толя.

Но толь можно было раздобыть лишь на свалке. Винька отправился на склон под заводом…

Оборудовать “каюту” он кончил уже под вечер, когда Людмила привела из яслей Галку.

Увидев брата, Людмила уронила руки.

– Это где же тебя черти носили? Посмотрел бы в зеркало! Из какой мусорной кучи ты вылез, обормот несчастный!

– А еще будущий педагог, – привычно завелся Винька. – Этому вас в институте учат, да?..

– Будет тебе сейчас педагог… Вся голова в глине!

Людмила стремительно вскипятила на гневно гудящем примусе воду в трехлитровой кастрюле. Разбавила этим кипятком воду в жестяном тазу и бурно вымыла Виньке голову прямо посреди “палубы”.

Винька визжал – в основном от мыла и слегка от смущенья. Но не брыкался. Все равно бесполезно. Сестра умела обходиться с ним решительно.

Галка стояла тут же и наблюдала процедуру с тихим восторгом.

– Нечего глазеть, как издеваются над человеком, – сумрачно сказал ей Винька.

Людмила велела ему самостоятельно отмыть руки, ноги и шею и убираться с глаз.

Потом Людмила стала стирать Винькины штаны и рубашку, а он в трусах полез на крышу. Прихватил с собой старые газеты, пакет от фотобумаги и скользкий клубень вареной картошки. А еще – круглую прямую ножку от сломанного стула. Ножка была – ну прямо готовый шаблон для трубы. И по длине, и по диаметру. Она сужалась к одному концу. Значит, и труба будет сужаться, как у настоящего телескопа.

Винька обмотал ножку бумагой от пакета (внутри телескопу положено быть черным). Обмазал ее липкой картошкой, наклеил слой газеты. Затем еще и еще, и так десять раз. И пристроил заготовку у печной трубы на солнышке – пусть сохнет. Затем смастерил маленькую трубку для окуляра.

После этого Винька лег животом на теплое кровельное железо, положил на гребень крыши локти и подбородок.

Дом хотя и невысокий, но с горбатой крыши видна почти вся Зеленая Площадка. Посреди улицы гоняли мяч мальчишки. Знакомые и вполне дружелюбные, хотя Винька и был не совсем “ихний”. Среди них Эдька Ширяев – можно сказать, приятель.

Но идти к мальчишкам не хотелось: спина, руки и ноги ныли после долгих трудов. Винька стал смотреть в другую сторону. Там среди редких тополей, за невысоким станционным забором двигались черные спины и трубы паровозов. Теперь Винька смотрел на них по-иному, не то что раньше. Как бы Глебкиными глазами. Картина была не такая, как под обрывом у пристани, но и здесь ощущалось дыхание разумного существа по имени “Железная Дорога”. То же чувство сказочности и… непонятной тревоги. Словно тайный голос зовет куда-то…

И опять показалось, что Глебка рядом – вроде бы тоже прилег на кровельные листы, слева от Виньки. Винька закрыл глаза.

“А знаешь, – сказал он Глебке, – как красиво бывает зимой, в темноте, когда пар клубится высоко над паровозами и его просвечивают прожектора. Будто серебряные великаны шевелятся в небе… Я и раньше любил смотреть на это, а теперь вспомнил… ну, с новым интересом…”

Он вспомнил это специально для Глебки, в подарок ему. И Глебка молчал рядом понимающе и благодарно.

…А может быть, все-таки не так уж пусто во вселенной?

Да, конечно, там везде безвоздушное пространство, в котором звезды и планеты и больше ничего. Никакого бога, никакого небесного царства, ни ангелов, ни душ с крылышками. В этом единственная и строгая научная правильность. Но… может быть, все-таки есть где-то уголок, куда с Земли улетает… то, что остается от человека после смерти? Улетит, а потом нет-нет да и коснется живых. Тех, кого этот человек любил…

Ведь бывает же, что рядом с главной правильной истиной существует еще одна. Не очень заметная и… другая. Как бы отступление от правильных рассуждений.

Вот, например, Советская власть. Никто же не спорит, что она самая справедливая, против богачей, за свободу всех людей, за мир во всем мире. Недаром же мы победили Гитлера и освободили много стран. И… все-таки в этой власти есть другая, боковая линяя. Иначе как объяснить случай с маминым братом, дядей Сережей, которого Винька видел только на снимке?

Давно, еще до Винькиного рождения, к дяде Сереже пришли люди в синих фуражках, сказали, что он – японский шпион, и увели неизвестно куда. С той ночи до сих пор ничего о нем неизвестно.

А на фотографии дядя Сережа был в буденовском шлеме со звездой, с шашкой на ремне и с орденом на шинели. Как, спрашивается, такой человек мог быть врагом народа и шпионом?

Правильности тут не было ни малейшей, но почему-то до сих пор о дяде Сереже говорили вполголоса и с оглядкой…

Но нет, пример с дядей Сережей неудачный! Это отступление от главной истины – плохое, вредное для людей. Но что плохого, если окажется, что от человека остается живая бессмертная частичка? И что Глебка в самом деле иногда напоминает о себе тихим своим дыханием?

Может быть, это что-то вроде радиоволн, только еще более незаметное и до сих пор не открытое учеными…

Винька повернулся на спину. Невидимый Глебка чуть отодвинулся, но не исчез.

В небе стояли белые облака – словно круглый пар от прокатившихся по синеве паровозов.

3

Прошло три дня. Винька сидел в своей каюте под досками. Рогожный полог был откинут Винька читал старую подшивку журнала “Огонек”. Ее откуда-то принес тихий Никита. В журналах был напечатан роман писателя Лагина “Патент АВ”. (Непонятно только, как говорить: А Вэ, А Бэ или коротко: Ав?)

Ничего роман, фантастический и с приключениями. И против поджигателей войны. Про то, как один ученый придумал лекарство, чтобы всякие мелкие существа превращались в крупные. С помощью этого лекарства выросли до нормальных размеров два лилипута, один – музыкант, а другой – миллионер. Вырасти-то выросли, но после этого пришлось им нахлебаться всяких бед. А коварные поджигатели-агрессоры раздобыли это лекарство и стали из трехлетних мальчишек выращивать взрослых дядек. Из дядек получались солдаты, которые умели только стрелять и выполнять команды. Такие и нужны были генералам-злодеям. Воспитывали этих солдат очень просто: если подчиняешья – будешь сытый, а капризничаешь – сиди без обеда. Возвращаясь из столовой, трехлетние вояки бодро пели:

Дяденьку мы слушались —

Хорошо накушались.

Если б мы не слушались,

Мы бы не накушались! 

К Виньке привязалась эта дурацкая песенка. Задумаешься и сам не замечаешь, как уже мурлыкаешь: “Дяденьку мы слушались…” Это на мотив другой глупой песенки, которую в лагере любила напевать вожатая Валя:

На дворе у Машки

Сорок три ромашки,

На дворе у Нинки

Ни одной былинки… 

Винька опять задумался о лагерных днях.

Несмотря на то, что случилось с Глебкой, он вспоминал лагерь по-хорошему. И костры с горячими искрами в густо-синем небе, и песни про аиста, про чибиса у дороги и про тихую сторожку на краю пути; и ребят… Даже толстого дурня Му му вспоминал без враждебности. Мума был действительно дурень, но не фашист и не белогвардеец. Иначе бы он не подружился под конец смены с маленьким Яшкой Гольдбергом, тихим шахматистом, слегка похожим на Глебку…

А еще Винька вспоминал, как Глебка барабанил на утренней линейке. Солнце пробивало густые березы, осыпа ло на Глебку круглые желтые пятна и загоралось на блестящих обручах барабана. В этом воспоминании была и печаль, да. Но печаль как бы с проблесками света.

…Наверху послышались шаги. Незнакомые, явно мужские. Прогнулись доски, с потолка на журнал посыпалась труха. Винька поднял лицо. Шаги стихли. Но Виньке почудилось, что тихо скрипнули сапоги.

Винька выбрался из “каюты” – и вверх, через трубчатую ограду!

– Папа!


Теперь отец был не в солдатской, а в новенькой офицерской форме. При всех наградах. В фуражке с голубым околышем и с “крылышками” над окруженной золотистыми листиками “летчитской” кокардой. В портупее. И кобура – не плоская, не пустая.

– Ой, па-па-а… Какой ты! – И лишь после этого Винька облапил отца, щекой прижался к гимнастерке (под щеку попала пряжка наплечного ремня). От отца пахло шерстяной тканью, одеколоном и ременной кожей.

Отец гладил на Винькином затылке отросшие волосы.

– Папа, ты насовсем вернулся? – И Винька вопросительно отодвинулся.

– Нет, что ты… Я только до вечера. Это случайный приезд. Машину отправил куда надо, а сам – сюда. Знаю, что мама на работе, а ты здесь…—

– У-у! Я думал, ты отслужил…

– Ну-ну, не гуди… Люда дома?

– Нету ее дома. Пошла в институт библиотечные учебники сдавать. А потом еще по всяким делам и к подругам, а после этого в ясли за Галкой и тогда уж домой.

– Жаль… Ну ладно. А ты как живешь?

– Я? По-всякому… Папа, я телескоп сделал, сейчас покажу! – Винька сбегал в дом за трубой. – Вот! Можно глядеть на что хочешь, только там все вниз головой. Он вообще-то для небесных наблюдений. Я Луну жду, но пока что ее не видать, новолуние…

Отец приставил трубу к глазу. Навел на дальний берег оврага.

– Да, приближает. Ощутимо. Это ничего, что вниз головой. В крайнем случае можешь сам встать на голову и наблюдать в такой позе..

– Ох, правда! Я попробую!

– Только шею не сверни… Ты, наверно, в лагере узнал, как эту штуку смастерить?

– В лагере… Папа! А еще я себе каюту устроил. То есть землянку. Пойдем!

Конечно, майору военно-воздушных сил несолидно было лезть через перила. Винька повел его через калитку и вниз по тропинке.

В землянке отец пригнулся, сел на застеленный одеялом топчан.

– Форменный блиндаж, – похвалил он. (И с того момента Винька называл свое жилище только блиндажом).

Отец погладил одеяло, заметил под ним край простыни.

– Ты что же, и спишь здесь?

– Да! Здесь как… в полевых условиях. Людмила сперва не хотела отпускать, но я ее переупрямил. Тогда она дала полушубок для подстилки и простыню с одеялом. И подушку…

Отец придвинул к себе Виньку, спросил вполголоса:

– А ночью-то не страшно… камарадо Винцент? – И глянул из-под козырька то ли с насмешкой, то ли с сочувствием.

– Нисколечко!.. Ну… то есть сперва чуть-чуть жутковато было. Но я со свечкой. Поставил ее в тарелку с водой, чтобы случайно не наделала пожара. А в другой раз уже без свечки, только рогожу откинул. Интересно смотреть, как среди ночи в овраге туман появляется. Такими пластами…

Винька не стал говорить, что в первую ночь, когда страх поднажал на него, он шепотом позвал: “Глебка…”

Может быть, Винька ненормальный. Нормальные люди, чтобы избавиться от страха, разве зовут тех, кто умер? Наоборот, мертвых полагается бояться. Но Виньке, едва он представил присевшего рядом Глебку, стало гораздо спокойнее.

Чего бояться-то?

От Глебки разве может быть что плохое?

От друзей не бывает несчастий…

“Ты не сердишься, что я взял для телескопа твое стекло?”

“Ничуть…”

“Жаль, что нынче не видать Юпитер. А то бы понаблюдали”

“Успеем еще…”

– Ты что шепчешь, Виньчик?

– Я?.. Не знаю. Так просто… Папа! А ты как там живешь? Тоже в блиндаже?

– Нет, что ты! В вагончике. Такой домик на колесах. У меня там отдельная комнатка. Вполне цивилизованная жизнь. И люди там неплохие. Скучаю только без вас… – Он посадил Виньку рядом, обнял за плечо, прижал. Винька боком ощутил выпуклую кобуру.

– Папа, а когда насовсем-то?

– Не знаю пока. Возможно, через две недели. Но могут и задержать. Дел там хватает…

– Каких дел?

– Военных. Переподготовка летчиков. И тех, кто в запасе, и кадровых. На новых машинах…

– Пап… Что ли, опять будет война?

– Ну… будет – не будет, а истребители всегда нужны. Может, как раз для того, чтобы ее не было… К тому же, надо помогать друзьям-братьям…

– Кому?

– Ну, ты радио-то слушаешь?

– Папа… Корея, да?

Отец вытянул губы трубочкой и стал смотреть перед собой. Я, мол, ничего не говорил.

– Я понимаю. Военная тайна… Папа! А тебя не отправят туда ?

– Никуда меня не отправят дальше Сухой Елани, не бойся. Возраст уже не тот…

– Пистолет вот дали, однако, – заметил Винька и шевельнул боком.

– Ну, пистолет положен. Потому что боевая техника там. И начальником караула быть приходится…

– Па-а… А можно его посмотреть? – выговорил наконец Винька жгучее желание. – Ну, хоть только в твоих руках! Я даже пальчиком не коснусь, вот! – Винька встал и спрятал за спину ладони.

Отец вздохнул почему-то и расстегнул кобуру. Вытащил вороненый пистолет. Вынул обойму, положил на топчан. Рывком затвора проверил: не осталось ли в стволе патрона. Щелкнул спуском. Взвел курок.

– На, пощелкай. Только не наводи ни на меня, ни на себя…

Винька еле поверил счастью. Взял во вспотевшие ладони плоскую рифленую рукоять. Тяжесть боевого оружия ощутилась не руками, а всем телом и нервами. “Ух ты…” Винька нацелился в сучок на фанере, нажал. “Чак”, – отчетливо сказал боек.

– Можно еще раз?

– Можно. Еще три раза. Взводи сам…

Щелк… Щелк… Щелк.

– Папа, это ТТ?

– ТТ. Давай сюда… И теперь послушай.

– Что? – Винька даже обиделся на неожиданно сухой тон.

– Вот что. Поиграл, а сейчас запомни: оружие – не игрушка. И если где-нибудь увидишь, не вздумай трогать без спросу и баловаться.

– Да знаю я! Мне и Николай говорил то же! Про ружье. Я и не касаюсь. Понимаю же…

– Все говорят “понимаю”, – отец устало сгорбился на топчане. – А потом… Ты думаешь, зачем я приехал? Привез погибшего солдата, хоронить… Он тоже все понимал, уставы читал, инструкции слушал. А тут на стрельбах вдруг взял да зачем-то прикладом карабина о землю. А в стволе патрон. Пуля вошла в подбородок, а вышла из затылка… Не приведись тебе в жизни видеть такое…

Винька стоял, будто виноватый, пока отец вставлял обойму и прятал пистолет.

– Папа, я знаю… Ты теперь за всех боишься. И за меня…

– Правильно знаешь… В жизни столько случайностей. Вроде бы и мирное время, а иногда как на войне…

– Да, папа… – шепнул Винька.

– Что “да”? – Отец снял фуражку, придвинул лицо. На лбу – красный след околыша.

– Папа, у меня тоже… друг погиб. В лагере. Ушел на речку, а там деревенский малыш в воду сорвался. Глебка кинулся, а плавать не умел. Маленького вытолкнул, а сам… – Винька глотнул.

– Боже ты мой… – И Винька в глазах отца увидел: “На месте этого Глебки мог быть и ты”.

– Я-то умею плавать…

– Плавать-то умеешь… А если что другое? Например, этот блиндаж. Ты не боишься, что тебя придавит, если вдруг оползень? Подмоет дождем…

– Ничего не будет, уже испытано. – сообщил Винька с подчеркнутым спокойствием. – Позавчера был такой ливень, мы думали, все поплывет. А ничего не шелохнулось. Потому что очень много подпорок в берег вкопано. Да еще у березы корни тут…

– Кто знает. А вдруг более сильный ливень?

– Сильнее, чем был, некуда. Знаешь как хлестало! Туринка вышла из берегов, у Кудрявой рядом с домом забор смыло и повалило. Я вчера помогал ее бабушке ставить его обратно. Она сейчас одна в доме.

– Одна? А где твоя подружка-то?

– Па-а! Чего ты дразнишься?

– Я? Дразнюсь? – изумился отец. И Винька был рад, что он отошел от тревожной темы.

– Конечно! Что за слово “подружка”!

– Ну… по-моему, обыкновенное слово. Хорошее. Разве нет?

– Подружки у девчонок бывают! А она просто… мой товарищ, вот и все.

Винька знал, что отцу нравится слово “товарищ”. По-испански – “камарадо”.

“Камарадо Винцент…”

Отец забавно так, по-штатски, повздыхал.

– Я ведь не хотел обидеть… ни тебя, ни ее. “Подружка” тоже звучит неплохо. Виконт де Бражелон, например, не стеснялся так называть свою возлюбленную…

Винька… он даже возмущаться не стал. Только пожал плечами.

– Ты, папа… ты, наверно, переутомился там на военной службе… “Возлюбленная”…

Отец спустил ему эту маленькую дерзость, только усмехнулся.

– Ладно, не распускай хвостовое оперение, виконт. А где все-таки… госпожа де Лавальер?

– Уехала с мамой в деревню, к другой бабушке. На неделю. Я ее еще не видел после лагеря.

– Когда вернется, передай мое глубокое почтение.

Винька засмеялся. Прыгнул к отцу на колени, опять прижался лицом к гимнастерке. К холодным медалям.

– Передам…

Госпожа де Лавальер

1

О том, что жила когда-то на свете такая французская красавица, Винька узнал в прошлом году. В начале октября.

В тот день отец вернулся со своими студентами из колхоза, где они убирали картошку. Вернулся с простудой. А Винька пришел из школы тоже пострадавший – с крепким синяком под левым глазом .

Отец присвистнул и закашлялся. Он знал, что сын драчливостью не отличается, даже наоборот (настолько “наоборот”, что отца это даже огорчало иногда).

– Где вы, сударь, заработали такой знак отличия?

– В бою, – сообщил Винька сумрачно и гордо.

– А можно узнать подробности?

– Какие там подробности… – Винька вдруг застеснялся.

– Ну, например, с чего началось.

– Со случайности…

Как много случайности меняют в человеческой судьбе! Если бы обшарпанный Валькин портфель пролетел тогда мимо, не появилась бы в жизни у Виньки Кудрявая…

Но портфель, шурша в опавших листьях, подъехал по дощатому тротуару прямо к Винькиным ботинкам.

Была в ту пору у четвероклассников (у тех, кто понахальнее) дурацкая забава: когда все выходят из школы, подскочить к кому-нибудь и – трах по портфелю! Сверху вниз! А потом погонять выбитую из рук добычу ногами! Как футбольный мяч. И у мальчишек выбивали, и у девчонок.

Ну, ладно, если у обычной девчонки. Но у такой-то…

Винька скользнул глазами от портфеля назад – по линии полета – и сразу понял, чей он. Вальки Зуевой. Не из Винькиного класса, а из четвертого “Б”.

Валька стояла – маленькая такая, щуплая. С опущенными руками и… с улыбкой. Но улыбка была беспомощная, со слезинками. Слезинки искрились в уголках глаз.

Можно было, конечно, с достоинством отпихнуть портфель и пройти мимо. Сама виновата: нечего рот разевать, когда рядом носится беспощадный Пузырь с дружками. Но… глаза-слезинки эти встретились с Винькиными глазами. И он поднял портфель. Отнес бестолковой Зуевой, сунул в руки.

– На. Да не зевай больше… – И отвернулся. И увидел Пузыря, который стоял в трех шагах.

Пузырь был небольшой, не выше Виньки, и очень худой. Просто Кощеев внук. И при этом – бесстрашный. Чуть что – кидался без разбора. Даже на тех, кто выше и здоровее. И еще он был ехидный.

Сейчас Пузырь приоткрыл в улыбке желтые кривые зубы.

– Да, Я га-коряга, держи его крепче. И сама держись, чтоб не подкосило…

– Свинья ты все-таки, Пузырь, – вырвалось у Виньки. Он тут же испугался. Но Пузырь не рассердился. Ласково посоветовал:

– Вали, Шуруп, домой, пока рыло не намылили.

У Виньки была в классе такая кличка – Шуруп. (Винька – Виньчик – Винтик – Шуруп – это понятное дело). Прозвище, конечно, не героическое, но и у шурупов есть своя гордость. И она заставила Виньку сказать:

– Как бы самому тебе не намылили…

– Ты, что ли? – удивился Пузырь.

– Если надо, могу и я, – сообщил Винька совсем уже слабым голосом. Дело заваривалось скверное, без надежды на хороший конец.

Пузырь больше не тратил слов. Размахнулся – и Виньке в глаз! Мамочка! Голова будто взорвалась! Такая боль! И Винька заревел.

Но частичка здравого сознания все же работала в гудящей голове. Винька увидел себя будто со стороны – глазами тех, кто стоял вокруг. И… синими мокрыми глазами Зуевой. Какой он перепуганный, ревущий, облитый позором, И пружинистая мысль (а может, просто инстинкт) сказала ему, что смыть позор можно только отчаянной дерзостью.

Винька рванул с головы кепчонку и толчком обеих ног бросил себя вперед – головой в нос противника!

В нос не попал, зато губы Пузыря – в лепешку.

Это уже потом он любил себе говорить: “Губы Пузыря – в лепешку”. А сейчас просто увидел, как того отнесло на три метра. И как он прижал к губам ладонь. Постоял так… и тоже заревел. Тонко, по-девчоночьи.

Теперь была пока ничья! А дальше? Вздрагивая, Винька сбросил на тротуар ремень полевой сумки. Выставил перед собой сжатые кулаки. Но… вот счастье-то! Пузырь оторвал от губ руку, увидел на пальцах красное и завыл. И покинул поле боя.

Пузырь уходил и оглядывался и при этом сквозь рев говорил все, что полагается в таких случаях: о страшной расплате в другой раз, о дружках и старшем брате, о “женихе и невесте” и о том, какой он, Шуруп, подлый. Теперь это не имело значения.

Шурупа сразу зауважали. Надели на него ремень сумки, отряхнули куцее (со второго класса еще) пальтецо. Вовчик Махотин дал (на время) старинную трехкопеечную монету – приложить к глазу. Винька приложил, но тут же вернул. Фингал? Ну и ладно! Винька имел право гордиться им, как медалью “За отвагу”.

Кто-то протянул Виньке его кепчонку – пыльного “гимнастерочного” цвета, с надломленным козырьком… Не “кто-то”, а Валька Зуева! Я га…

– На, ты уронил…

Победа добавляет человеку благородства. Винька взял Ягу за рукав.

– Ты где живешь?

– В Овражном переулке…

– Пойдем. А то вдруг еще привяжется какой-нибудь… пузырь дырявый…

Она опустила голову.

– Я ведь не быстро хожу.

– Ну, а куда торопиться-то!

И пошли рядом. Винька даже хотел взять ее портфель, но не посмел.

Валька и правда шла медленно. Слегка переваливалась, потому что правую ногу ставила криво – набок и носком внутрь. Винька слыхал от ребят, что у Зуевой это от рождения. “Не повезло бедняге”, – думал он иногда.

Но вообще-то до нынешнего дня он почти не обращал на Вальку Зуеву внимания. Потому что маленькая, неприметная ничем, кроме хромоты. Лицо такое, что не запомнишь. И всегда она в чем-то сереньком, блеклом, не за что зацепиться глазу. К тому же, из другого класса…

Но теперь они шли бок о бок и поневоле надо было проявлять внимание.

– Слушай! Зачем ты на это прозвище отзываешься, на Я гу? Не откликайся, чтобы… дуракам не повадно было.

Глядя под ноги, Зуева сказала тихо и рассудительно:

– Куда же деваться-то? Привыкла. Это с первого класса.

Да, первоклассники – они люди безжалостные. Увидели, что хромает, значит – “Баба Яга”. А потом, для краткости, – просто “Яга ”. А Затем уже – “Я га”. Потому что легче окликать, когда ударение в начале…

Зуева быстро глянула на Виньку и сказала еще:

– Это хоть понятное прозвище. А бывают совсем глупые. Не поймешь, откуда взялись…

– Например?

Уж не про “Шурупа” ли она?

– Ну, вот этот Пузырь. Какой же пузырь, если одни кости?

– Это как раз понятно! Это по “наоборотному” правилу!.. Ты слыхала про Робин Гуда?

– Ага… В него Том Сойер играл, я читала.

– А есть еще специальная книжка про него. Я сам не читал, но мне Коля рассказывал, муж моей сестры. У него эта книжка в детстве была… У Робин Гуда были друзья, и один из них – по прозвищу Малютка Джон. Он был такой громадный силач, а звали Малюткой, чтобы веселее было…

Зуева опять быстро глянула на Виньку. Блестящими синими глазами. И улыбнулась.

– Тогда тебя надо звать “Бло ндя”.

Винька понял. “Блондя” – значит, блондин. А по правде-то он совсем темный. По взрослому – “брюнет”.

А у Зуевой волосы были почти белые и совершенно прямые. Они спускались на уши и щеки из-под серого, “мышиного” беретика отвесными прядками.

– А ты тогда… кудрявая! Я буду звать тебя “Кудрявая”, вот!

Он сам удивился себе: как расхрабрился!

Зуева отозвалась шепотом:

– Ну, зови… если хочешь.

Овражный переулок на самом деле не был переулком. Два домика на краю оврага, да огороды рядом с ними. А от них в овраг спускалась крутая дощатая лестница с перилами из брусьев.

Овраг в этом месте заметно расступался, и внизу стояла мазанка, а рядом – сарайчик, поленница и черные, уже без зелени грядки. Их окружала изгородь из жердей.

“Прямо хуторок какой-то”, – подумал Винька. Он в прошлом году читал старую книжку “Юркин хуторок”.

Над темной тесовой крышей мазанки дымила побеленная труба. День был сухой, но холодный и ветренный. Дым расходился по оврагу, и клочья летели вверх. Даже здесь был ощутим запах березовых дров.

– Ну, я пойду, – сказала Зуева.

– Подожди… Кудрявая. Помогу.

– Не надо! Я же привычная. Каждый день туда-обратно.

Она ухватилась за перила и боком, но очень быстро начала спускаться по ступеням.

Снизу Кудрявая посмотрела на Виньку. А он на нее. Хотел помахать, но не решился.

И пошел домой.

Все эти подробности говорить отцу Винька не стал. Рассказ его был лаконичен:

– Ну что… Там один дурак, Пузырь то есть, стал к девчонке… к девочке то есть приставать. Я говорю: “Не лезь”, а он мне в глаз. Тогда я ему по губам. Он заревел и пошел…

Аркадий Матвеевич безошибочно угадал в тоне сына скрытые героические нотки. И все же посмотрел с сомнением. Тогда Винька сказал:

– Честное пионерское.

– А что, симпатичная девочка?

Винька возмущенно взметнул ресницы:

– Разве только за симпатичных надо заступаться?

– Я просто так спросил…

– Никакая не симпатичная. У нее… нога поврежденная, она хромает… А этот псих у нее портфель выбил.

– Понятно… Кстати, хромота не всегда уродует. Несмотря на нее бывают красавицы.

– Ну уж…

– А разве ты не помнишь Луизу де Лавальер?

– Кого?

– Ну, ты же читал про мушкетеров!.. Ах да, ты знаешь только первую книгу. А Лавальер во второй и в третьей, где про виконта де Бражелона…

Винька “Трех мушкетеров” прочитал недавно, от корки до корки. Эту пухлую книгу со шпагами на обложке принесла от подруги соседка, десятиклассница Варя Бутырина. Винька увидел и буквально вымолил знаменитый роман на несколько дней. У книги был не только вид, но даже запах особый, приключенческий…

А о том, что у “Мушкетеров” есть продолжение, Варя ни словечком не обмолвилась.

Папа сказал, что есть еще несколько томов. Он читал в детстве. И в тот же вечер он кое-что рассказал Виньке: про любовь юного виконта Рауля к девочке Луизе, про железную маску, про гибель мушкетеров в конце последней книги… Но это был короткий пересказ. И чтобы про все узнать подробно, Винька решил записаться в городскую детскую библиотеку.

2

До той поры Винька был записан в ближней, районной. В ней ни мушкетерами, ни виконтами, как говорится, и не пахло. За “Васьком Трубачевым” и то приходилось занимать очередь.

В городскую библиотеку ребят из начальной школы брали “со скрипом”. Только если принесут записку от своей учительницы. На школьном бланке. Марина Васильевна такую записку Виньке дала – в обмен на обещание, что он исправит тройку по арифметике хотя бы на четверку.

– А то я пойду в библиотеку и скажу, чтобы выписали обратно, раз книжки отвлекают тебя от учебы. Такой способный мальчик, а в примерах со скобками до сих пор путаешься…

Винька сказал, что исправится обязательно. И, конечно, обещания не сдержал. Но Марина Васильевна про свою угрозу позабыла, и в библиотеку четвероклассник Греев ходил без помех.

Нужные книжки здесь были. И “Двадцать лет спустя”, и “Виконт де Бражелон”. Но только в читальном зале, домой не унесешь. Винька иногда приходил в библиотеку сразу после уроков и сидел до “отбоя”.

Отбой давался ударом колокола.

Колокол был небольшой, вроде тех, что висят на пожарных машинах. Многие считали, что он такой и есть – самый обыкновенный, пожарный. Однако некоторые мальчишки (и Винька среди них) верили, что это – “рында”. Колокол с корабля. Был слух, что рынду принес сюда Петр Петрович – единственный мужчина среди работников библиотеки, заведующий читальным залом, а в прошлые годы – бывалый моряк.

Рассказывали, что на краю колокола даже выбито название корабля. Только повернуто оно к стене, поэтому никак не узнать – какое? Подсмотреть было невозможно: колокол висел там, куда заходить не разрешалось – на боковой стенке могучего книжного шкафа, позади похожей на прилавок стойки. За этой высокой (Виньке до груди) стойкой Петр Петрович заполнял читательские карточки и выдавал книги.

Он, кстати, совсем не был похож на моряка, хотя и ходил в поношенном флотском кителе. Сухой, сгорбленный на одно плечо старичок, с гладко расчесанными на пробор седыми волосами.

Несмотря на инвалидную и совсем не суровую внешность, порядков Петр Петрович придерживался строгих. Именно морских. Когда стрелка на старинных восьмиугольных часах – с римскими цифрами и надписью “П.Буре” – доходила до половины седьмого, заведующий бил “первую склянку”. Готовьтесь, мол. Без четверти семь – второй сигнал: пора сдавать книги. А ровно в семь – для тех, кто зачитался или замешкался – частый требовательный трезвон: имейте совесть, друзья! А то как впишут вам в формуляр замечание – на неделю останетесь без книжек!

Впрочем, нарушителей почти не было, Петра Петровича уважали.

К Виньке Петр Петрович проникся симпатией. То ли за вежливое поведение этого темноглазого смирного четвероклассника, то ли за его преданность книжкам. Он позволял Виньке сдавать книги после всех, даже с задержкой. И придерживал для него специально томики Дюма – растрепанные, маленькие, напечатанные еще до войны в издательстве “АСADEMIA”. (Иностранный язык в четвертом классе не учили, но латинские буквы Винька знал – папа показал).

Роман “Двадцать лет спустя” был в двух томах, а “Виконт де Бражелон или десять лет спустя” – аж в шести. Но Винька к Новому году одолел их все. И кроме того, он не только про мушкетеров читал. Еще и “Слепого музыканта”, и “Чапаева”, и “Человека-амфибию”, и “Пещеру капитана Немо” – это как черноморские мальчишки вредили фашистам.

Библиотека располагалась недалеко от Винькиной школы, в бывшей церкви, Только не в красной и перестроенной, как цех пластмасс, а в белой, нарядной, с фигурными, похожими на шахматы, башнями. Внутри были гулкие чугунные лестницы, таинственные переходы, много всяких комнат и коридоров.

А читальный зал был просторный, одна его часть – закругленная, с высокими сводчатыми окнами. Между окнами стояли потертые плюшевые кресла и диван. Сбросишь валенки, заберешься с ногами в кресло – и головой в книгу…

Особенно хорошо было, когда мало народу. В тишине звонко тикали часы “П.Буре”, покашливал за стойкой Петр Петрович. Желтовато светили лампы, в сводчатых окнах, сквозь голые ветки тополей синели сумерки…

Если читателей было немного, Петр Петрович звякал в колокол осторожно, в полсилы…

Один раз случилось, что Винька остался с заведующим один на один. И тогда решился на вопрос:

– Петр Петрович, а правда, что этот колокол с корабля?

– Тс-с, голубчик. Это вопрос тонкий, каждый для себя решает его сам.

Винька ничего не понял. Но читальный зал полюбил еще больше.

Домой Винька приходил в восьмом часу, съедал сразу обед и ужин и с грустью думал про домашние задания. Мама добавляла этой грусти:

– Ты вовсе голову потерял в твоей библиотеке! Худой как щепка и уроки не учишь совсем!

– Господи боже ты мой! – стонал не веривший в Бога Винька. – Только и слышишь: уроки, уроки! Ну, должно же быть у человека что-то еще, кроме школьной каторги!

Мама видом своим и поведением была решительней и строже отца. Но с ней Винька позволял себе разговаривать вот так, без особых церемоний. Иногда, прямо скажем, с излишним нахальством. А с папой попробуй-ка. Он и голос не повышал никогда, и ни разу в жизни Виньку не шлепнул, но если что – как взглянет

– Вот скажу отцу, когда придет с занятий…

– Ну, ма-а-ма…

– Марш за учебники!

Но, конечно, в библиотеке Винька бывал не каждый день. Ведь надо было еще и навещать Кудрявую. Винька пересказывал ей прочитанное. Кудрявая в читальный зал не ходила, стеснялась, хотя книжки любила.

А еще больше любила она слушать Виньку…

Но такая дружба началась не сразу. Еще долго после героической драки с Пузырем Винька поглядывал на Зуеву издалека. И она на него – так же. А когда сталкивались в школьном коридоре, Винька говорил:

– Здоро во, Кудрявая.

– Здравствуй… – Это она шепотом и с полуулыбкой.

Впрочем, сталкивались они часто. Классы-то рядом, да и вся школа – маленькая, одноэтажная.

Пузырь не приставал, хотя и глядел волком. На следующий день после драки он ходил с губами, похожими на автомобильные шины. Особенно нижняя…

Так прошел месяц. А потом, перед Октябрьским праздником, случился Северный морской путь.

3

Это была водная переправа. Придумали ее братья-близнецы Мартьяновы, Винькины одноклассники. Шурка и Лёха. Их, малоразличимых, для краткости звали одним именем – Шурилёхи.

Братья были умелые, деловитые и добродушные. Они отыскали жестяное корыто и приволокли в Северный переулок, что в квартале от школы.

Через переулок ходили многие. Надо было его пересечь, чтобы выйти на улицу Кирова. Дело это не всегда оказывалось простым. Посреди переулка немощеная дорога слегка опускалась – там была длинная впадина. “Понижение земной коры”, – значительно говорил Толик Сосновский, Винькин сосед по парте.

В “понижении” даже в сухие дни блестела лужа. А во время дождей здесь появлялось озеро. Его преодолевали по уложенным на кирпичные подпорки доскам. Доски прогибались, плюхали по воде, было много визга, веселого риска и мелких несчастных случаев.

Но это, пока глубина водоема оставалась небольшой. А во время весенних разливов и осенних затяжных ненастий доски смывало. В брод же не совались даже те, кто хвастался высокими резиновыми сапогами: глубь такая, что вода чуть не до пупа . Хочешь не хочешь, а топай в обход. А это лишние два квартала.

В те первые дни ноября погода стояла гадкая – то дождь, то снежная крупа. Потом слегка потеплело, зато ночью грянул такой ливень, что деревянный Винькин дом гудел, как фанерный ящик, по которому лупят пятками. А утром в Северном переулке – целый океан. С издевательской синевой и отраженными желтыми облаками, потому что небо прояснило.

– Нелюдимо наше море, – сказал Толик Сосновский, когда они с Винькой встретились на берегу. Толик любил стихи. Винька согласно кивнул. Его сосед по парте был хороший человек, хотя и нельзя сказать, что близкий приятель.

Последним уроком в тот день было пение, и Марина Васильевна прогнала Шурилехов из класса, потому, что те не пели, а блеяли и мычали. Братья под носом у дремлющей тети Симы выудили из раздевалки свои фуфайки и пошли гулять. И обнаружили на чьих-то задворках большущее, как лодка, корыто. Когда уроки кончились, переправа была готова.

Один Шурилех стоял на “школьном” берегу, другой на противоположном. Каждый держал разлохмаченную веревку. Это были буксирные тросы, привязанные с двух концов к “судну”.

Четвертый “А” высыпал на берег первым.

– Внимание, внимание! – зазывающе голосил ближний к ним Шурилех (кажется, Шурка). – Каждого, кто смелый, можем перевезти через море! Открывается Великий Северный морской путь!

Толик Сосновский заметил, что “Великий” – это слишком нахально. Даже в Арктике морской путь называется просто Северный. Покладистый Шурка согласился:

– Пускай и у нас просто Северный… Ну, кто хочет первый?

Хотели все мальчишки. Но вперед полез, конечно, Пузырь.

– Куда прешь! Я раньше подошел! – дерзко заявил Винька.

– Щас как вмажу, поплывешь без корыта!

Винька внутри напружинился , но без большого страха.

– Да пускай Пузырь плывет, – рассудил Толик. – Поглядим, потонет или нет.

– Пузыри не тонут, – находчиво сказал Винька. Но больше не спорил.

Пузырь переправился благополучно. Шурка подтянул корыто обратно. Следующим был Винька.

Оказалось, что плыть здорово. Тащат быстро, вокруг бурление и брызги, а в душе радость и замирание!

Потом поплыл Толик. А дальше началось! Переправиться желали все мальчишки из четвертого “А” и четвертого “Б”. И некоторые девчонки. Возили и первоклассников – тех, кто очень просил. А обратно – ребят из вторых и третьих классов, они шли на вторую смену.

Появилась на берегу Марина Васильевна. С пачкой тетрадок в авоське.

– Марина Васильевна, давайте переправим! – радостно заголосили Шурилехи. Они не помнили зла.

Утомленная заботами Марина Васильевна грустно сказала:

– Вы хотите меня утопить, потому что завтра контрольный диктант за первую четверть. – И пошла вдоль “Северного моря”, несмотря на громкие уверения в самом добром к ней отношении и полной безопасности.

Никакой платы за переправу Шурилехи не брали. Они были бескорыстные и любили приносить пользу человечеству.

А раз бесплатно, значит, можно несколько раз! Толик этого не понял и ушел, а Винька сумел прокатиться туда-сюда еще дважды. И все не уходил, надеялся, что исхитрится снова.

И вдруг он увидел Зуеву. Она стояла на другом берегу среди девчонок.

Винька замахал своей мятой ушанкой со “звездочным” следом (той, в которой отец пришел с войны).

– Эй, Кудрявая! Плыви сюда!.. Шурилехи, пустите без очереди!

Кое-кто завозмущался: с какой это стати Я гу пускать без очереди? Но Шурка на той стороне отодвинул двух одноклассников:

– Вы чего, совсем без понятия? Садись, Яга, чего тебе лишнее-то шагать… Не бойся.

– Я и не боюсь, – тихо сказала Зуева. Села в корыте на корточки. Одной рукой взялась за бортик, другой прижала к груди портфель.

– Тяни осторожно, – велел Винька Лехе. Тот и потянул потихоньку.

И надо же так, чтобы именно сейчас началось корабельное бедствие!

– Ай, – негромко сказала Кудрявая посреди разлива. И качнулась. Потому что корыто дало бурную течь.

Оно же было старое, это проржавевшее плавсредство. Шурилехи залепили дырки гудроном, и вот сейчас одна заплата отскочила. Из днища вырвался клокочущий ключ! Это увидели все, на обоих берегах.

– Тащи скорее! – заорали одни Лехе (и Винька заорал).

– Тяни обратно! – закричали другие Шурке.

Шурилехи дернули – каждый к себе. Изо всех сил. Обе веревки оборвались и прилетели к ногам хозяев.

Стало тихо, только одна первоклассница пискнула по-мышиному.

Винька увидел, что сию минуту Кудрявая вот так на корточках, с портфелем у груди, опустится в воду по горло. А то и по макушку…

До корыта было метров пять. Винька вспорол воду ногами. Она, ледяная, залила короткие резиновые сапожки, вмиг пропитала фланелевые шаровары (которые назывались тогда “лыжные”), захлестнула по карманы куцее пальтишко.

Винька одним махом подхватил Кудрявую на руки. (Потом удивлялся: откуда силы взялись?) Валькины бо тики с пряжками все же макнулись в воду, но лишь на секунду. Не беда…

Винька вышел и поставил Кудрявую на сушу под одобрительные возгласы. В том числе и глупые:

– У, Шуруп! Второй раз невесту спас!

– Герой Северного морского пути!

– Челюскинец!

– Мамка челюскинцу надает по заднице за сырые штаны!

– Ты что! Он подвиг совершил!

– Пойдем, – презирая крикунов, сказал Винька Кудрявой. Она кивнула и пошла (из ботиков – пузыри). И хромала сильнее, чем обычно.

– Ты чего? – неловко сказал Винька. – Ушибла ногу, что ли?

Она вздохнула – кажется, сквозь боль:

– Нет, это бывает. Скоро пройдет. Называется “нервное”…

– Чё нервничать-то? – неловко буркнул Винька. – Придешь домой, ноги согреешь, и все пройдет. Держись за меня…

– Ага… – Кудрявая взялась за Винькино плечо. – А тебе очень холодно?

– Сейчас не холодно, привык уже, – соврал он.

– Пойдем скорее! – И Кудрявая заковыляла решительно.

Была Кудрявая в меховой потертой шапчонке с очень длинными ушами – их можно завязывать на груди. Сейчас уши не были завязаны, сильно мотались, один раз щекочуще попали Виньке по щеке.

– Скоро придем, – виновато сказала Кудрявая. На этот раз она не стала спорить, когда Винька решил помочь ей на лестнице. Спустились. Добрались до “хуторка”.

– Ну, я пошел…

– Куда?! – очень удивилась Кудрявая.

– Домой, куда еще…

– Ты, что ли, помереть решил от простуды? Пойдешь к нам, сушиться будешь.

– Да вот еще… – опять застеснялся Винька.

Негромко, но почти как Марина Васильевна, Кудрявая сказала:

– Ну-ка, не рассуждай. Марш в дом.

В низкой кухне трещала печка-плита. И хозяйничала маленькая женщина с такими же, как у Кудрявой белыми волосами. С худым лицом и глубокими складками у рта.

– Мама, это Виня Греев. Помнишь, я про него говорила? А сегодня он меня из лужи спас, из глубокой. Смотри, какой мокрый… А я тоже ноги промочила.

– Горюшко мое! – Мама Кудрявой стряхнула с фартука картофельные очистки. – Два горюшка! Ну-ка…

Он ловкими движениями стащила с Виньки пальто, велела снять сапоги, сдернула с него промокшие штаны, двумя взмахами стянула сырые чулки. Винька ойкал, но не очень стеснялся. Под лыжными “шкерами” у него были надеты для тепла еще летние штаны. Стало даже приятно, будто опять лето – от печки тянуло по ногам сухим теплом. Мама Кудрявой придвинула к печке некрашенную лавку, открыла дверцу.

– Садитесь к огню… водоплавающие. Грейте мокрые лапы.

Винька сел. Кудрявая – рядом. Она тоже была босиком, с белыми тонкими ногами. Винька не выдержал, покосился: отличается ли у нее правая ступня от левой? Размером не отличалась, только сильно была повернута внутрь. Кудрявая заметила этот взгляд. Винька съежился, и то ли от смущения, то ли в ответ на печное тепло, его запоздало тряхнуло резким ознобом.

Мама Кудрявой накинула на Виньку и на дочь пахнущий овчиной полушубок. На спины и на головы.

– Грейтесь как следует.

Теперь Винька и Кудрявая поневоле оказались совсем рядышком. Винька ощутил острое плечо Кудрявой. Она прошептала:

– Это мамин полушубок. Сторожевой…

– Как это “сторожевой”? – отозвался Винька. Тоже шепотом.

– Она в нем на работу ходит. Ночью. Она сторожем работает на автобазе.

“Ох, а как же ты одна-то здесь по ночам? – испуганно подумал Винька. – В такой глуши”. Сам он точно помер бы со страху.

Кудрявая, кажется, догадалась.

– У нас еще бабушка есть. С бабушкой никогда не страшно, она знаешь какая… Она военной была, во фронтовом госпитале.

– А где бабушка сейчас?

– В магазине или на рынке, по хозяйству… Винь…

– Чего?

– Помнишь, ты тогда про Робин Гуда говорил?

– Ну…

– Расскажи еще, а?

Винька уже не вздрагивал. Тепло ему было под мохнатой овчиной, рядом с Кудрявой, которую он героически спас. И которая сидела рядышком, как… ну, как девочка Герда рядом с мальчишкой Кеем, когда его еще не похитила Снежная королева. И вовсе не какие они не жених и невеста! Да и не было рядом никого, кто мог бы задразнить так…

– Ладно, слушай… В общем, это было в давние-давние времена. Английский король Ричард по прозвищу Львиное Сердце ушел в дальний поход и долго не возвращался. А без него бедняков угнетал Ноттингемский шериф… ну, это вроде областного начальника полиции… И многие люди стали скрываться в лесу…

4

За один раз поведать все известные ему истории о Робин Гуде Винька не смог. Пришел снова и снова. Потому что Кудрявая каждый раз спрашивала: “Придешь еще?” И он говорил: “Ладно уж…”

А в середине ноября такое совпадение!

– Кудрявая! В “Победе” новое кино идет, трофейное! “Приключения Робин Гуда”! Говорят, цветное! Хочешь?

Она опустила голову – тихая такая среди гвалта школьной перемены.

– Я не знаю… У нас, наверно, денег нет…

У Виньки была лишняя трешка: он копил деньги на трехцветный фонарик – их иногда продавали в “Электротоварах”. Он подумал пять секунд и героически решил:

– Ладно! Все равно пошли!

– Нет, я сперва у мамы спрошу.

– Ну, пойдем спросим…

Мама разрешила. И дала Кудрявой три рубля на билет. И Кудрявая тихо цвела от счастья: и по дороге в кино, и обратно.

– Мировая картина, да?! – поддерживал радость Винька. Разноцветный Робин Гуд все еще лихо махал мечом перед его взором.

– Ага… – с улыбкой выдохнула Кудрявая. – Все как ты рассказывал. Только у тебя еще лучше…

– Ненормальная, – искренне обиделся Винька за расчудесный фильм.

– Нет, правда… – Она вдруг быстро заковыляла вперед, хитровато оглянулась на Виньку.

– Ты куда? – Дело было рядом с лестницей, а Кудрявая вдруг – мимо.

– Там подальше другой спуск есть!

Вот это был спуск!.. Погода стояла уже зимняя, и на крутом склоне оврага ребята накатали ледяную полосу – фанерками, сумками, штанами. Сверху донизу. Кудрявая еще раз оглянулась на Виньку и бесстрашно ухнула вниз (только длинные меховые уши взметнулись).

Виньке что делать-то? Зажмурился – и следом… Мамочка! Завертело, понесло на животе, на спине…

Внизу Винька встал, отряхнулся, подобрал приехавшую следом шапку.

– Ну, К-кудрявая…

Она тихонько смеялась рядом.

И Винька подумал: как хорошо, что они сейчас придут к ней домой и сядут у печки и будут снова разговаривать про Робин Гуда, и бабушка или мама дадут им по кружке горячего сладкого чая, и…

Суровая жизнь едва не разбила Винькины мечты. Она эта жизнь, придвинулась вплотную в лице пяти незнакомых мальчишек. Мальчишки были, как потом Винька узнал, с Зеленой Площадки, что находилась неподалеку. Самый высокий, в кожаном шлеме летчика, сказал без малейшего дружелюбия:

– Чё тут посторонние делают, которые не с нашей улицы?

– Эдька, не лезь, – испуганно попросила Кудрявая. – Он ко мне идет, а не к тебе…

– А ты, Я га, не пикай. Пускай идет, если охота, по лестнице. А мы эту катушку своими ж… не для чужих намыливали.

Мысли у Виньки прыгали. О том, что и здесь, оказывается, Кудрявую зовут Ягой; что бежать нельзя – позор хуже смерти; что без драки дело не кончится и надежды никакой…

Он все же попытался воззвать к здравому рассудку здешних жителей:

– У ваших ж… убавилось, что ли, если один посторонний человек один раз здесь скатился?

Скуластый пацан в ватнике до колен и клочкастой шапке деловито сообщил:

– У наших не убавится, а ты по своей щас поимеешь… – И нацелился разлапистым валенком дать чужаку пенделя.

– Пятеро на одного, – уныло сказал Винька.

Длинный Эдька засмеялся:

– Чё пятеро-то! Выбирай кого хочешь!

Да, Винька знал: скопом не полезут. Не было во времена Винькиного детства такого подлого обычая, чтобы все на одного. По крайней мере, среди ребячьего народа – не было. Но Винька понимал: отмахаешься от одного, тут же выставят другого, третьего… Да и как отмахаешься, если руки ослабли и внутри от страха – будто безвоздушное пространство?

Но счастливая судьба в тот день помогала Виньке! На помощь примчались Шурилёхи. Как люди Робин Гуда! Они друг на друге съехали сверху и мигом разобрались в обстановке.

– Ширяйчик, а ну, кончай! Это же Греев из нашего класса! Он Ягу всегда провожает! Чего такого!

– Чего ему от Яги надо-то… – пробурчал Эдька. Уже без агрессивности.

– Закорешились, вот и ходит с ней, – сказал один Шурилех (кажется, Шурка). Дело, мол, обыкновенное.

Тот, что в телогрейке и в большущих валенках (маленький, а настырный), непримиримо заявил:

– Корешились бы в школе, а не на нашей горке. Ходят тут…

Другой Шурилех объяснил ему, неразумному:

– Ты, Груздик, соображай, на кого скёшь. Он за Ягу даже Пузырю один раз рожу начистил.

Пятиклассник Эдька Ширяев был не лишен сообразительности и благородства (потом Винька в этом убеждался не раз). Груздику Эдька натянул шапку на нос, а Виньке сказал:

– Так бы и объяснил сразу… А ты, Валька, тоже: по уму ничего не скажешь, моргаешь только.

– Я не просто моргаю. Я хотела снег за шиворот тому, кто полезет…

Тогда все засмеялись (даже Груздик) и Винька сразу сделался почти что свой.

А скоро он стал законным соседом этих пацанов с Зеленой Площадки. Потому что в декабре Людмила, Николай и Галка перебрались в дом над оврагом. Этот адрес подсказала Виньке бабушка Кудрявой. Услышала от него, что старшая сестра с мужем и дочкой маются без жилья, и помогла.

Николай часто уезжал, Винька ночевал у сестры, помогал возиться с Галкой (она была добрая и совсем не ревучая). А от дома тети Дуси до мазанки Зуевых в овраге – рукой подать. Съедешь на лыжах-коротышках до Туринки, а там вдоль кустов до “хуторка” метров двести…

Мама и бабушка Кудрявой привыкли к Виньке, смотрели совсем как на своего. С бабушкой Винька и дрова пилил, и печку растапливал, и однажды помог починить перекошенную дверь.

– Халупа эта при царе Александре построена, – бодро жаловалась бабушка. – Еще моим старым дядюшкой, который купил этот участок за копейки. Одиночка был и чудак, прости его Господи… Вот снесет нас однажды паводком, куда денемся?

В халупе были кухня и комната – низкая, но просторная – с четырьмя кривыми окошками на две стороны. Стояла в комнате обширнейшая кровать со спинками в виде лебедей, выгнутых из железных прутьев. На ней спали бабушка и Кудрявая. А еще одна кровать – узкая и простая, как солдатская койка, – была мамина.

Был здесь также стол под синей клеенкой, посудный “буфет”, этажерка с книжками, дощатый облезший шкаф и разного (но одинаково старого) вида стулья. Среди этих неказистых вещей чужим выглядело тоже старое, но все же аристократическое пианино с медными подсвечниками. Кудрявая сказала, что это инструмент двоюродного дедушки.

Иногда она садилась к пианино и наигрывала разные мелодии. Некоторые – довольно бойко. В том числе и “Танец маленьких лебедей” хорошо известный Виньке.

– Тебя кто учил? – спросил он однажды.

– Мама.

Винька удивленно примолк. Кудрявая поняла.

– Мама ведь не всегда была сторожем…

– А… кем?

– Она в клубе работала и в библиотеке… А потом мы сюда к бабушке в эвакуацию приехали из Дмитрова. Тут уж какая работа нашлась, такая и ладно…

Винька чуял: что-то здесь не так. Но с расспросами не лез. И про отца Кудрявую не спрашивал. А однажды бабушка проговорилась, что отец умер еще до войны и даже до рождения Кудрявой, за два месяца.

– Ниночка тогда так изводилась, бедная. Может, потому Валечка и родилась такая… А Константина, папу ее, ох как жалко. Видный был мужчина, пост занимал, и вдруг в одночасье…

Что “в одночасье”, было неясно. И Винька подумал: “Может, тоже синие фуражки ?”

Незадолго до Нового года бабушка попросила:

– Не мог бы ты, Виню шка, нынче заночевать у нас? Меня вечером в гости позвали, друзья-подруги собираются, что были в санитарном поезде, а Нина опять на дежурство уйдет. А Валентина-то наша такая трусиха, если за окнами темно, ни за что одна дома сидеть не будет…

Винька обмер. Представил сразу это “за окнами темно”. И заснеженную халупу на отшибе от всякого другого жилья. А если еще и свет отключат на ночь? Такое в ту пору случалось нередко.

Звонким от искусственной храбрости голосом он пообещал:

– Я… ладно! Конечно!

– Дома-то отпустят?

Тут бы и спохватиться: “Ой, я не знаю… Могут не отпустить. Мама за меня всегда так беспокоится”. Но черт его дернул за язык:

– Людмила отпустит! Я все равно сегодня хотел у нее спать.

Людмила, конечно, отпустила:

– Давай охраняй свою Кудрявую. Дело рыцарское.

Ей-то что! Хорошо ей в доме, полном людей…

5

К Зуевым Винька отправился в восьмом часу. По оврагу идти было не страшно, светила круглая луна. Да и Людмила, накинув пальто, долго смотрела с “палубы” Виньке вслед. И лыжи так весело: хрусть-скрип, хрусть-скрип. Не робей, мол.

Бабушка накормила Виньку и Кудрявую вареной картошкой с молоком, постелила Виньке на узкой, “Ниночкиной” кровати и ушла. Сказала на прощанье:

– К полуночи приду обязательно. А вы допоздна не сидите, ложитесь спать, я дверь своим ключом отопру…

Винька и Кудрявая сели в комнате к столу – плести корзинки и мастерить из фольги цепи для елки.

– Кудрявая, включи радио. Погромче.

– Ага, включи… У нас его отцепили, потому что за три месяца не плачено…

“Начинается”, – обреченно подумал Винька. И даже разозлился на Кудрявую. Про себя, конечно.

– Винь, ты чего молчишь?

– А чего говорить-то?

– Винь, ты что-нибудь говори… А то мне кажется, будто по чердаку кто-то ходит. Скрипит…

И Винька тут же услышал: скрипит, ходит…

– Это… балки скрипят от мороза.

– А если не балки?

– Ты всегда такая ненормальная? Ну, кто там может быть? Медведь, что ли?!

– Я не знаю… А вдруг воры?

– Что у вас воровать-то! – в сердцах выдал Винька.

– Не знаю… Может, пианино.

Виньке сквозь страх сделалось смешно.

– Попробуй вытащи его! – И захохотал старательно.

Кудрявая тоже засмеялась. Стало полегче. И они, посапывая от старания, закончили серебряную цепь, а потом начали вырезать из цветной бумаги флажки.

Но скоро Кудрявой показалось, что кто-то бродит под окнами. Может, и правда бродил…

– Ты своим ужасом хоть кого в могилу сведешь, – с жалобным отчаяньем сказал Винька.

Кудрявая сказала, что не надо про могилу. Потому что и так…

Винька пообещал отрезать ей язык. И подумал: “А прочный ли замок-то?”

…В наше время было бы проще: включи телевизор, и можно перед экраном позабыть о всех страхах. Если, конечно, не смотреть про гангстеров и привидения. Но в ту пору Винька о телевизорах читал только в фантастическом романе писателя Адамова “Изгнание владыки” (там они назывались “телевизефоны”).

Впрочем, телевизор все равно бы не работал. Потому что (вот какое же свинство – все несчастья одно к одному!) электричество все же выключили. Около девяти часов.

Лампочка погасла не сразу: бледнела медленно, будто умирала. Кудрявая несколько раз успела сказать “ой”. Сквозь морозные двойные стекла неторопливо вступил свет луны.

– Не ойкай, а говори, где спички!

Ушибаясь о стулья, они побежали на кухню. Коробок оказался на месте. Керосиновая лампа тоже нашлась – на подоконнике. Ломая спички, Винька зажег фитиль, поставил на горелку пузатое стекло. Желтый свет неохотно растекся по кухне, ходики на стене застучали подчеркнуто громко.

– Винь, давай в комнату не пойдем. Мне кажется, будто там кто-то…

– Сиди здесь, если такая бояка. А я пойду… – И пошел. Потому что еще хуже, если рядом пустая темная комната. И Кудрявая пошла, куда она денется-то? Опять сели к столу. И при свете лампы вырезали еще по флажку. Тени от рук и ножниц разлетались по стенам. Кудрявая ежилась.

Винька сказал с последней решительностью:

– Вот что! Ложись-ка спать! Залезешь с головой под одеяло, там не страшно.

– А ты?

– Я тоже.

Лампу гасить, конечно, не стали. Не глядя друг на друга, разделись, залезли в постели. Винькино одеяло было ватное, тяжелое. Он натянул его до макушки. Кудрявая шумно повозилась и затихла. И стало так беззвучно – до звона в ушах. И сквозь этот звон, сквозь ватную одеяльную плотность все равно слышались ходики на кухне. И скрип за окном.

А дома, у Людмилы, сейчас, наверно, все сидят на кухне, играют в лото или в подкидного. А тихий Никита негромко бренчит на мандолине…

Винька вздрогнул и подскочил: его взяли за плечо. Он перепуганно сел. Кудрявая стояла рядом – с голыми руками и ногами, в холщовой рубашонке до колен.

– Винь, можно я посижу рядышком? А то на чердаке опять…

Винька понял, что сейчас он как есть – в трусах и майке, даже без валенок – вышибет дверь и с воем помчится через овраг, в безопасный дом к сестре.

Он не побежал. Он… со злостью вскрикнул про себя и сломил этот страх. Встал, взял Кудрявую за холодные локти, отвел к ее кровати.

– Ну-ка лезь обратно… – Вернулся к своей постели, прихватил увесистое одеяло и снова пришел к Кудрявой. Забрался на кровать с ногами. Набросил одеяло на Кудрявую и на себя – как шатер. И стало как тогда, под полушубком у печки.

– Глупая. Почему ты с бабушкой не боишься, а со мной… такая…

– Потому что… ты тоже боишься, – догадливо шепнула она.

– Да нисколечко! Вот… честное пионерское! – В эту секунду он не врал. – А ты… теперь тебе ведь тоже не страшно, а?

– Ага…

– Ну вот. И больше ничего не выдумывай.

Тогда она спросила то, что он совсем не ждал:

– Винь, а ты веришь в Бога?

– Ты что? С ума сошла?

– Да нет, я так… – Кудрявая словно чуть отодвинулась. А Винька вспомнил иконку в кухонном углу. Он всегда думал – бабушкина.

– Ну… понимаешь, Кудрявая… это, наверно, кто как хочет. Если человеку верится, то пускай… Может, ему так легче живется…

– Винь… Расскажи что-нибудь.

– Ладно… Помнишь, я рассказывал, что Арамис сделался главным начальником в тайном ордене иезуитов? А д’Артаньян в это время …

– Ты лучше про Рауля. И про Луизу.

– Подожди, надо про все по порядку. Иначе будет непонятно…

По порядку получилось длинно. Винька вдруг понял, что Кудрявая спит, привалившись к его плечу.

– Ну, ты не слушаешь.

– Я слушаю. Я только маленько подремлю. Подожди… Я сейчас. – И прилегла.

И Винька прилег тут же. Зачем уходить, если скоро рассказывать дальше…

Он даже не почувствовал, как вернувшаяся бабушка отнесла его на другую постель.

Ух и спал он после всех страхов! Когда открыл глаза, солнце уже искрилось на медных подсвечниках пианино.

Кудрявая сидела, укрытая по пояс. Тянулась руками за спину, пытаясь застегнуть пуговки на детском лифчике с резинками для чулок. Увидела, что Винька не спит, застеснялась, но поняла, что поздно.

– Винь, помоги, а? Я не дотянусь…

Винька вздохнул и откинул одеяло.

Петли были тугие

– Надо вперед пуговицами носить, тогда не будет мороки, – посоветовал Винька со знанием дела.

– Мне всегда бабушка помогает. Или мама…

– А где они?

– Мама еще не пришла с дежурства. А бабушка ушла пораньше на рынок, велела нам спать. А я уже совсем выспалась… Ты доскажешь про… Вальер?

– Про Ла-вальер, горюшко мое. Сколько раз тебе повторять… – И подумал, что она еще маленькая. И… как сестренка.

С той поры Винька с Кудрявой не церемонился. Покрикивал на нее, когда простужалась и боялась глотать таблетки. Вместе с бабушкой ставил ей горчичники (“А ну не дергайся, а то как шлепну, еще горячее будет!”) Силой завязывал у подбородка длинные меховые уши, чтобы не застудила железы.

А когда случалось “нервное” и снова болела нога, Винька чуть ли не на себе доставлял Кудрявую домой, усаживал на кровать, сдергивал с нее чулок и начинал решительно растирать, разминать кривую ступню – этому его тоже научила бабушка Александра Даниловна.

Летом Кудрявую должны были отвезти в Ленинград. Там в детской клинике работал известный хирург, хороший бабушкин знакомый военной поры. Он обещал “сделать все возможное”.

После массажа Винька заматывал ногу согретым полотенцем, подтаскивал Кудрявую ближе к печке, устраивал ее на лавке и садился рядом.

– Ну, слушай… – И начинал очередной рассказ.

Историю про Рауля и Луизу Винька пересказывал не по книжке. Ему совершенно не нравилось, что юная и доверчивая де Лавальер сделалась потом коварной, изменила своему виконту и стала возлюбленной короля. Он придумывал другие приключения…

А иногда Винька рассказывал и о себе. Про всякое. Как прошлым летом ходил с отцом в лес, заблудился и один бродил целый день, видел лосей и волка. И как однажды сделал громадный воздушный змей в виде самолета, и тот едва не стащил его с крыши. И как они с Толиком Сосновским смастерили из медной трубки пушку и Толька стянул у дядюшки-охотника горсть пороха, и они из этой пушки жахнули на огороде так, что соседский вредный петух в обмороке свалился с забора и с той поры потерял голос…

Привирал, конечно! Где понемногу, а где и ого-го как!. Но Кудрявая Виньке верила. И не только его рассказам, вообще…

Весной они вместе готовились к экзаменам. Классы разные, но билеты для экзаменов у всех одни и те же. Кудрявая все ответы на вопросы зубрила старательно. Потому что ужасно боялась: вдруг не сдаст. А когда отрывалась от учебника, делалась печальной.

– Ты чего опять скисла?

– Жалко…

– Чего тебе жалко?

– Что ты в лагерь уедешь.

– Это же всего на четыре недели.

– А потом я уеду на операцию.

– Ну, приедешь же, никуда не денешься…

– Это уже осенью. Мы в разных школах будем.

Это она верно. Винька пойдет в двадцать четвертую, в мужскую десятилетку, в ту, что напротив Городского сада. А кудрявая – в шестую, в женскую, на улице Лермонтова.

– Ну и что! После операции ты знаешь как будешь прыгать! Я тебе не нужен буду, чтобы провожать… А после уроков – все равно вместе…

– Винь, я боюсь…

– Да не бойся, там хорошая школа. Там моя соседка учится, Варя Бутырина. В десятом…

– Я операции боюсь.

– Трусиха! Ты же ничего не почувствуешь, это под наркозом.

– Я боюсь, что не получится…

– А вот про это и думать не смей! Вот как стукну “Родной речью” по шее! Не выводи меня из терпения…

Черный мячик

1

После того, как отец и Винька побеседовали в блиндаже, они решили сходить к себе домой.

– Надо посмотреть, как движется ремонт, – сказал папа.

– Надо, – согласился Винька.

Идти было совсем недалеко: прошагать по Зеленой Площадке, пересечь неглубокое ответвление оврага, подняться на улицу Короленко и пройти еще два квартала. И вот он – их дом. С темной обивкой из досок и покривившимися окнами первого этажа…

Но Винька сказал:

– Папа, пойдем через Вокзальную.

– Это же в два раза дальше!

– Мне надо зайти в “Культтовары”. Там продаются наконечники для карандашей. Ну, такие острые, похожие на пули, только пустые. Из них головки для стрел получаются прямо как настоящие!

– Это чтобы оставить друг друга без глаз…

– Па-ап! Да никто же не стреляет же в людей! Мы по мишеням! Мы их делаем из старых корзин, как в кино про Робин Гуда!

Винька хитрил. Он знал, что карандашных наконечников в ”Культтоварах” давно нет: их мальчишки раскупили сразу после фильма о благородном разбойнике из Шервудского леса, еще в начале зимы. Просто Виньке хотелось пройти с отцом по людным улицам и посмотреть, как тому будут козырять встречные солдаты и офицеры. В том районе их всегда было много, потому что на Вокзальной военная комендатура.

И они пошли. И майору Грееву козыряли: и солдаты, и сержанты, и старшины с лычками на погонах, похожими на букву Т. А также лейтенанты и капитаны. Отец каждому отвечал, аккуратно поднося пальцы к блестящему козырьку.

– Папа, а если майор встретится, кто из вас первый должен отдавать честь

В этих случаях считается: тот, кто умнее.

– Тогда не опоздай…

Но майоры не попадались. Зато встретился седоватый полковник, отец приветствовал его первым. Полковник ответил с подчеркнутой вежливостью, глянул на Виньку и чуть улыбнулся.

Наверно, у Виньки был ужасно гордый вид. Потому что рядом с отцом он чувствовал себя тоже чуть ли не офицером. Или, по крайней мере, суворовцем. Хотя, если поглядеть со стороны, был он похож на суворовца, как… ну, в общем ясно. К Виньке эта ясность пришла довольно скоро – когда он, топая по-строевому, запнулся за асфальтовую кочку своей штатской, на босу ногу надетой сандалией и чуть не закопался носом. Отец поймал его за плечо.

– Смотри под ноги, когда маршируешь…

Винька заполыхал ушами.

Оказалось, что ремонтные дела крепко продвинулись. Штукатурка на стенах уже высохла. Печку наконец переложили и обмазали тонким слоем глины. Но кавардак был – просто страх смотреть. Всюду мусор, на нем глиняные ошметки и сажа. Стекла – в плямбах грязи и подтеках.

Сейчас тут работали две девушки – Рита и Рая. Штукатуры-маляры и мастера на все руки. Рита стояла на стремянке и шкрябала железкой доски потолка. Рая совковой лопатой грузила мусор в мятое ведро.

Виньку Рита и Рая знали.

– А это мой папа, Аркадий Матвееевич. Майор Греев.

– Здравия желаю, товарищ майор, – сказала со стремянки бойкая на язык Рита. – У вас такой героический вид, будто вы с парада Победы.

– Да нет, я тут, к сожалению, по другим делам… Когда позволите нам отпраздновать новоселье?

– Скоро! Побелить осталось, полы покрасить да потолок. Да окна… А там уж как краска высохнет.

– Рабочих рук маловато, Аркадий Матвеевич, – пожаловалась Рая. – Крутимся, вертимся…

– Их везде нынче маловато, рук-то, – виновато сказал отец. Он потоптался, пооглядывался и понял, что больше здесь делать нечего. Сказал, что пойдет в Горпотребсоюз повидаться с мамой.

Винька с отцом не пошел. Вероника Акимовна, мамина начальница, всегда косилась, если он появлялся в бухгалтерии. Попрощались у калитки.

– Когда снова приедешь?

– Как получится…

– Папа… а ты можешь мне звездочку от пилотки привезти? Или “крылышки” с фуражки? Или еще что-нибудь такое, военное…

– Попробую.

Винька помахал вслед отцу и вернулся в квартиру.

– Глазеть или помогать? – спросила Рита из-под потолка.

– Чего помогать-то?

– Вытащи мусор на помойку, – попросила Рая.

Винька вытащил. Одно ведро, второе, десятое… И умаялся. Ведра-то не легкие были. Да и попробуйте-ка бегом столько раз со второго этажа и обратно по крутой лестнице.

В комнате и на кухне стало почище, зато Винька собрал на себя немало пыли и сажи. И добавил синяков на ногах, потому что все время стукал ими о ведро.

– Ох и пугало сделалось, – сказала Рита.

Винька похлопал себя по рубашке и штанам и пошел во вторую, дальнюю комнату.

Сюда была сдвинута почти вся мебель. А по углам – груды всяких мелких вещей. Винька решил поискать коробку с фильмоскопом и диафильмами.

Коробку он не нашел. Но под кучей пыльных валенок обнаружил свою рогатку. Хорошую такую, с ошкуренной ручкой из ветки сирени, с красной резиной. Вот она где! А мама грозила выбросить…

Винька сунул рогатку под ковбойку. Потом отодвинул корзину с кухонной посудой. Нужной коробки не было и за ней. Зато в углу Винька увидел мячик. Старый, из потертой черной резины.

Винька про такой и не помнил. Наверно, им еще Людмила играла в детские годы, а потом он до ремонта валялся в каком-то дальнем закутке.

Пригодится!

Винька сжал мячик в ладонях. В нос ему ударила воздушная струйка. Это что же, в мячике дырка? Да, вот она, почти незаметная… Ладно, от такого мячика тоже есть польза.

Винька опять прошел на кухню. Здесь у плиты стояло чистое ведро с водой. Винька выдавил из мячика воздух. Мячик стал похож на круглую кукольную шапочку. Винька погрузил его в ведро. Мячик зашевелился там, стараясь принять прежнюю форму: стенки его были толстые, упругие. Он вбирал в себя воду.

Когда Винька вынул мячик из ведра, тот был блестящий, будто новенький. И очень тяжелый.

Винька шагнул в комнату, от порога пустил из мячика длинную струйку. В Риту. Она замахала на стремянке руками.

– Винька! Шпана! Уши оторву!

– Не поймаешь!.. – Он попрыгал на пороге. – Ладно, Рита-Рая, не скучайте без меня!

– Приходи снова, – сказала Рая. – Мусора еще много.

2

Винька поскакал вниз по лестнице и опять оказался на дворе. Побросал над собой скользкий увесистый мячик (в нем булькало). Обогнул дом.

С другой стороны дома было высокое крыльцо. На его ступенях, в тени разлапистого клена, устроилась соседка Варя. С учебником. Она в этом году закончила школу и готовилась поступать в институт. Зубрила физику.

Варя была Винькина любовь. Настоящая. Не то, что Кудрявая.

Кудрявая не вызывала никаких нежностей и замираний в душе. Винька относился к ней… ну, как, наверно, будет относиться к племяннице Галке, когда та подрастет. Варя – другое дело. Винька млел от влюбленности в нее еще с давних дошкольных лет.

Нельзя сказать, чтобы Варвара была красавица. Большеротая, курносая, с круглыми глазками не поймешь какого цвета – то ли серые, то ли зеленые. Но что поделаешь, любовь – штука необъяснимая.

Особенно любовь эта расцвела во втором классе. Винька после уроков шел не домой, а к женской школе номер шесть и ждал, когда у восьмиклассниц кончатся занятия. Домой шли вместе, и Винька преданно волок полный учебников Варин портфель.

– Оруженосец, – одобрительно хихикали Варины подружки.

– Рыцарь, – говорила Варя. – Айвенго.

Но вообще-то она с Винькой не церемонилась. Если надоест, сразу: “Брысь, не мешай!”. А то и шлепка даст. И дразнила иногда. Винька прощал все. И насмешки, и эти “брысь”, и то, что, дурачась, иногда ловила его и устраивала всякие “щипалки” и “дергалки”. Ухватит, положит к себе животом на колени и пальцами – как тупыми ножницами – по волосам:

– Мы сейчас поймали Вовку, пострижем ему головку…

– Ай! Я не Вовка!

– Да-а?.. Значит мы поймали Гошку, быстро выдергаем ножки…

– Ой! Я не Гошка!

– Неужели?.. Значит, мы поймали Генку, пощекочем под коленкой…

– Ай! Ха-ха-ха! Я же не Генка!

– И правда не Генка! Значит, мы поймали Степку, надаем ему по…

– Ты чего! Я не Степка!

– Вот как? Значит, мы поймали Мишку! И на лбу поставим шишку!

– Не Мишка я!

– В самом деле!.. Значит, это вредный Винька! Разорвем на половинки! – И дерг за уши в разные стороны.

Но это не больно нисколечко. Только страшновато и щекотно. И… приятно. Потому что Варя тепло дышит в затылок, а от ее пальцев по всему телу (и по душе) как бы разбегаются пушистые шарики…

А как счастлив бывал Винька, если Варя говорила: “Хочешь со мной в кино?” Или в Городской сад, или на карусель, или хотя бы на рынок за капустой…

Когда у Вари появился некий Олег Зайцев из соседней мужской десятилетки, Винька испугал маму полной пропажей аппетита и по ночам несколько раз пускал слезы в подушку.

Зато какое было торжество, когда Зайцев оказался “несносным типом” и был предан забвению!

А потом в любви у Виньки случилось изменение. Она не то чтобы ослабела, а… в общем, в ней поубавилось трепетности и появилось этакое озорство. Винька сам с той поры подзуживал Варвару всякими дразнилками и приставалками. Хотя и знал каждый раз, что даром ему это не пройдет….

Сейчас Варя сидела почти спиной к Виньке. Она была в цветастом куцем сарафанчике. Шею закрывали густые каштановые кудряшки (Винька никогда не видел каштанов, но знал, что этот цвет называется именно так). А спина была открыта чуть не до половины. Лямка сарафана сбилась и открыла незагорелую полоску. А на загаре густо сидели родинки. Винька постоял, посмотрел, вздохнул. Подошел на цыпочках. И струйкой из мячика – по загару, по родинкам!

– Ай! Мама!… У, Винегрет!..

Это прозвище придумала она. Понятно почему. Имя и фамилия “Виня Греев” сами складывались в такое слово. Странно даже, что в школе, а потом в лагере до этого никто не додумался, только и знали “Шуруп” да “Грелка”.

– Ах ты Винегретище злодейское! Ну, подожди! – Варя вскочила, учебник полетел на траву.

Винька стрельнул струей еще раз, бросил мячик под забор и – наутек!

– Не уйдешь, хулиган!

Он знал, что не уйдет. Потому что все это – по давнему сценарию. Надо обежать вокруг двора, проскочить через бурьян между сараем и забором и начать карабкаться на поленницу. И здесь, будто случайно, притормозить, иначе она не поймает…

Варя поймала Виньку за штаны. Сдернула его вниз. Ухватила за бока. Винька, вереща от щекотки, присел, рубашка под лямками сбилась до подмышек, рогатка вывалилась к ногам.

– Ах, ты вот с чем ходишь! Беспризорник! А ну, пойдем…

– Ай, Варечка, я больше не буду!

– Пойдем, пройдем, – и потащила его обратно к крыльцу. – Сейчас будет стр-рашная кар-ра. За нападение со спины на мирную выпускницу средней школы…

– Кар-ра – Варвар-ра…

– Еще и дразнишься? Хорошо же!.. – Она уложила Виньку пузом на гладкие холодные колени. – Что с тобой делать? Живота или смерти?

– Ой, живота… – Винька слабо подрыгал ногами. И зажмурился – будто и правда весь в страхе.

– Тогда – взбучка, – деловито решила Варя. – Сто сорок горячих.

– Ой…

– Двести сорок! – И она хлопнула его учебником физики.

– Ай…

– Это еще не “ай”, – злорадно сообщила Варя. – “Ай” это когда вот так!.. Тьфу! Откуда в тебе пыль да сажа всякая!

– Так тебе и надо… Ух ты! Смотри! У твоей ноги!

У Вариной босоножки двигался, подминая травинки, тяжелый, как танк, жук-рогач.

– Что? Где?.. А-а-а!!

Варя взлетела со ступеней, Винька – кубарем с ее колен. Встал на четвереньки – и обратно к жуку.

Виньке нравились эти жуки-великаны. Они были мирные и красивые. Могли, конечно, тяпнуть за палец, но, во-первых, не надо зевать, а во-вторых, следует обращаться умело.

– У, кровожадная Варвара! Чуть не раздавила беднягу… – Он ухватил рогача за твердую спинку. – Чего испугалась? Погляди, какой замечательный! – Винька встал, протянул Варе жука.

– А-а-а! Уйди, Винегрет!

– Трусиха. А еще в учительницы собираешься. Подумай, что будет, если тебе однажды такого зверя под классный журнал подсунут?

– Помру на месте, – убежденно сообщила Варя издалека. – Винька не подходи… Кому сказала! А-а!..

– Да не буду, не буду… – Винька сел на ступень, вытащил из тесного кармана штанов, спичечный коробок.

Спичек в коробке не было, а лежали всякие полезные вещи: сломанный довоенный значок “Ворошиловский стрелок”, сделанный из проволоки кузнечик-прыгун и несколько гильз от патронов мелкокалиберки. Эти гильзы назывались “пистончики”. В лагере пистончики водились у всех мальчишек, потому что неподалеку находилось стрельбище областной организации “Досарм”.

Такие крошечные гильзы годились для многого: ими стреляли из рогаток, в них свистели, ими играли как солдатиками. А еще их можно было присасывать к нижней губе: идет человек, а губа у него, будто у дикаря, украшена латунной звенящей бахромой…

Мелкие вещи Винька затолкал обратно в карман (все это левой рукой, в правой был жук, он сердито шевелил рогами и лапами), посадил в коробок пленника. Рогач еле поместился.

– Засушишь для коллекции? – понимающе сказала Варя.

– Ненормальная, да? Если тебя засушить, тебе понравится?

– А тогда зачем он?

– Кудрявой покажу. Поиграем и выпустим…

Винька встал, отправил коробок в карман. Варя передернулась:

– Ходить с таким страшилищем в кармане… И сам страшилище. Умылся бы ты, Винегрет, а то как папуас.

Голосом, каким в лагере рассказывали жуткие истории, Винька продекламировал:

– Вот идет черный-черный папуас Винегрет. На его черных штанах черный-черный карман. В кармане черная– черная темнота. В темноте сидит рогатый и кусачий черный-пречерный жук…

Варя, осмелев, сказала, что Винька не черный, а просто чумазый. И штаны его когда-то, может, и были черными, но теперь…

– В них пыли больше, чем вельвета.

– Зато жук-то уж по правде чернее черного!

Но Варя заявила, что жук тоже не черный.

– Он с зеленом отливом, я разглядела.

– Она разглядела ! Зажмурилась и орала…

– А сперва разглядела… И, если хочешь знать, ничего полностью черного вообще не бывает на свете. Ни-ко-гда.

– Как это?

– А вот так. Я про это как раз недавно повторяла по физике. Черный цвет – это полное отсутствие всякого света. Абсолютное . А такого в природе быть не может.

– А если самая-самая темная ночь?

– Все равно есть проблеск. Хоть какой-то… – Варя сделалась почему-то очень строгой.

– А если… в комнате, где все щели заколочены, и за стеклами ни луны, ни звезд, ни фонарей?

– Даже в самой темной темноте… что-то есть, Винька. Ну, хотя бы цветные пятна, которые в глазах плавают…

“А ведь это хорошо”, – неожиданно подумал Винька. Но тут же и пожалел:

– Значит, никак-никак никогда нельзя увидеть полную черноту?

– Нельзя… Можно только почти полную. Ну, практически не отличимую от полной. Знаешь как? Надо где-нибудь взять пустой шар, выкрашенный черной краской внутри. Или сделанный из чего-нибудь черного. И проковырять в нем маленькое отверстие. И вот то, что увидишь в отверстии, будет почти совершенно черный цвет… Нам учитель Евграф Павлович рассказывал про такой опыт.

– Черный шар… Подожди-ка!

Винька побежал к забору. Отыскал в лебеде мячик. Тугой струйкой выдавил из мячика воду себе на колени, помыл их ладошкой (попутная польза). Мячик опять стал похож на черную шапочку. Винька вернулся к крыльцу, сел, надел резиновую шапочку на скользкое колено, достал из кармана пистончик.

Острые края гильзы Винька вонзил в резину – там, где дырка. Надавил, завертел. Резина сопротивлялась недолго. Винька с чмоканьем выдернул пистончик из мячика. Теперь в резине вместо чуть заметной дырки было аккуратное круглое отверстие. Калибром пять целых и шесть десятых миллиметра. Мячик сквозь отверстие быстро втянул воздух и обрел привычную форму.

– Вот, смотри… Это почти полная чернота, да?

Варя села рядом.

– Да… Ох, Винька, какой ты находчивый!

– А ты как думала!

Они еще поглядели на “черную черноту” в отверстии. Она была… какая-то нездешняя. Круглая дырка – словно глазок в другой мир.

Уж не в эту ли нездешнюю тьму ушел две недели назад Глебка?

“Да нет же, нет, – будто вздохнул он рядом. – Не бойся…”

Винька зябко повел плечами и сплющил мячик. Сунул в карман. Тот задергался там, как живой, карман растопырился. Винька повертел в пальцах пистончик. Забитая резиновыми крошками гильза теперь не могла быть ни присоской, ни свистком.

Винька пошел к поленнице, подобрал рогатку и пульнул из нее пистончиком в небо. Гильза исчезла в синеве, но перед этим успела блеснуть солнечной искрой. Было красиво. Винька нащупал под мячиком еще один пистончик и стрельнул опять. Пустая гильза не только заискрилась, но и засвистела. Это Виньке понравилось еще больше. Он вытащил из кармана третью гильзу. Но… пожалел. Пистончик был последний. Винька присосал его к губе.

Щелкая ногтем по латунной подвеске, Винька вернулся к Варе. Та опять сидела со своей “Физикой”.

– Пойду я. Может, Кудрявая приехала. Она не такая вредная, как некоторые.

– Гуляй, гуляй. Мне надо зубрить.

– Зубри… Ни пуха, ни пера, ни двойки, ни кола!

– К черту… Да ну тебя, экзамен-то еще не завтра.

– Все равно этот ч-черный день наступит, – предсказал Винька.

– Ох, наступит… Брысь…

***

– А она сдала свой экзамен? – спросила Зинуля, когда Винцент Аркадьевич рассказал Вовке и ей про Варю.

– Сдала. И физику, и другие экзамены. И поступила в институт.

– И стала учительницей?

– Мало того! В десятом классе она учила физике и Виньку Греева. И на выпускном экзамене украдкой помогла ему решить трудную задачу.

– Вообще-то это нехорошо, – лицемерно заметила Зинуля. И Вовка шепотом сказал ей “дура”.

– Хорошо или нет, но Винька был очень благодарен Варваре Михайловне. И благодарен до сих пор… Кстати, потом, после выпуска Варя целый месяц занималась с Винькой, чтобы он смог поступить в железнодорожный институт. Он сдал физику на пятерку и поступил…

– А сейчас эта Варя… Варвара Михайловна, она… где? – осторожно спросил Вовка. Наверно думал: “Жива ли?”

– Сейчас она на пенсии. Живет в Петербурге у сына. Он художник…

Дух Тьмы пахнет резиной

1

Изгородь, окружавшая хуторок Зуевых, была высокая. Винька забрался по ней, как по лесенке, лег животом на верхнюю жердину.

– Эй, Кудрявая!

Она сидела на качелях, привязанных к балке, которая торчала далеко из-под крыши. Заулыбалась:

– Винь… Иди сюда.

Винька прыгнул вниз, подошел, взялся за веревку.

– Когда приехала?

– Вчера вечером. Думала, ты утром придешь, а тебя нету, нету…

– Ремонтные дела замаяли…

– Сразу видно, что ремонтные, – вздохнула Кудрявая. – Вон какой перемазанный. С головы до ног.

– Ага. Надо искупаться. Пойдем на бочагу!

Бочагой назывался крошечный неглубокий пруд неподалеку от мазанки. Там Туринка была перегорожена плотиной из досок и кирпичей. Местные тетушки в бочаге полоскали белье, а ребятишки бултыхались и учились плавать.

– Не… – забоялась Кудрявая. – Там, наверно, мальчишки…

– Да никого там нет, я только что по плотинке пробегал! Пошли! Ты ведь в этом году, небось, еще не купалась!

– Купалась. В деревне с девочками, в озере.

Деревенских подружек она не стеснялась, а при мальчишках было страшно.

– Трусиха! Кто тебя съест?

– Мама не отпустит. Мы скоро должны в поликлинику идти на осмотр. Потому что перед Ленинградом надо всякие анализы сделать и рентген, а для этого надо направления получить…

– Мы же за пять минут управимся! Окунемся и обратно. Вон какая жара, неужели не охота купнуться?

Кудрявой, конечно, хотелось. А кроме того, она не умела спорить с Винькой. И очень скоро они оказались у окруженной ольховником бочаги.

Здесь никого не было. Только на песчаной полоске у воды топтались две белые утки да трепетала над мостками стрекоза “богатырь”.

Винька мигом разделся. Кудрявая стянула через голову тесное блекло-сиреневое платьице. В синих трусиках она сделалась похожей на тощего длинноволосого мальчишку.

– Ох и костлявая, – озабоченно вздохнул Винька. – Тебе перед операцией нужно усиленное питание. И витамины.

– Я питаюсь. Но все равно не толстею. Бабушка хочет козу купить, потому что козье молоко очень полезное. Но это уж после… Сейчас у нас денег еле-еле на поездку в Ленинград…

Винька прыгнул с мостков. Вода была прогрета до дна. Глубина – самое большее по плечи. Винька протянул руки:

– Прыгай, не бойся!

– Я не боюсь… – Кудрявая зажмурилась и плюхнулась. Винька ее подхватил. Поставил.

– Хочешь, научу плавать?

– А я в деревне маленько научилась. Возьми меня за руки…

Винька взял. Кудрявая набрала в себя воздух, вытянулась на воде, заболтала ногами.

– Видишь? Держусь!

– Молодец! А теперь отпусти одну руку… Вот так. Греби ей! Сильнее!.. А сейчас отпустись совсем!

– Нет, не надо!

– Надо, надо! – Винька выдернул руку из ее пальцев.

– Мама! – Кудрявая забарахталась, ушла в воду с головой. Винька тут же вскинул ее на поверхность.

– Кха… Тьфу… Винька, ты сумасшедший, да? Я чуть не потонула.

– В этой-то луже!.. Давай еще. Учись!

– Нет, потом… Я озябла.

– В такой-то воде! Она совсем вареная!

– Я, наверно, с перепугу…

Она и правда вздрагивала.

– Ну, давай на берег, выжимайся там. А я еще окунусь.

Он бултыхнулся несколько раз и тоже выбрался из воды. Голова Кудрявой виднелась над густыми листьями.

– Винь, у меня плохо выжимается. Силы мало…

– Говорю же, витамины нужны… Давай сюда!

Кудрявая бросила ему сырую синюю тряпицу. Винька изо всех сил выкрутил ее. Кинул обратно. Кудрявая поймала скрылась с головой, ветки закачались.

Винька прямо на себе стал выжимать сатиновые трусы. И вдруг услыхал:

– Ой, Винь! Кто-то идет…

С другого края бочаги к воде выбрались Шурилехи. Обрадовались:

– Шуруп, здорово! Давно приехал?

– Недавно, – буркнул он. Знал, что теперь Кудрявую даже за уши не вытащишь из чащи. Что без платья, это ерунда, но она отчаянно стеснялась своей голой кривой ступни.

– Шурка-Лешка, видите тополь? Да вон, верхушка торчит! Сосчитайте, сколько там ворон.

– Где?.. Да ни одной там нет!

– Ну, все равно считайте! Пока не скажу “хватит”. Бестолковые, что ли?

Шурилехи были толковые. Повернулись к Виньке спиной, задрали головы и послушно затянули:

– Одна, две, три, четыре…

Винька вытащил Кудрявую из ольховника, стремительно растер своей ковбойкой, усадил на траву, помог натянуть носочки и сандалии. Поставил ее, набросил и дернул вниз платье, застегнул сзади пуговку…

– Тридцать шесть, тридцать семь… Ну, долго еще считать?

– Да все уже, все, – засмеялся Винька. – Они давно улетели!

Шурилехи обернулись. Сделали вид, что удивились.

– Ой, Яга! То есть Валька! А мы думали, Шуруп тут один… Вода теплая?

– Как козье молоко, – сказал Винька, влезая в штаны.

– Винь, ты приходи сегодня на Площадку, – попросил Шурка. – Смоленские зовут в футбол играть, обещают нас раздолбать всухую. А у нас ребят мало, поразъехались.

– Приду.

– А ты, Зуева, приходи болеть, – предложил Леха. – Будешь топать и свистеть, как на “Динамо”.

– Я не умею свистеть…

– В другой раз придет, – сказал Винька. – Сегодня у Кудрявой важные дела.


Они подошли к мазанке со стороны огорода.

– Подожди-ка! – вспомнил Винька. И присел на плоском бугорке, где густо цвели веселые лютики. Достал спичечный коробок. – Смотри, Кудрявая, кто у меня есть!

– Кто! – она села на корточки рядом.

– Вот… – Винька вытащил жука.

– У, какой красивый… – Она мизинцем погладила твердую спинку, разделенную вдоль чуть заметной щелкой. Спинка и правда была не совсем черной, отливала на солнце зеленым золотом.

– Винь, он у тебя зачем?

– Чтобы ты полюбовалась.

– Спасибо… Ну, я полюбовалась. Теперь отпустим, да? Смотри, он просится на волю.

– Пусть еще потерпит минуту…

– Винь, он знаешь будто кто? Генерал Монк! Тот, которого д’Артаньян украл и привез во Францию в ящике. Ты зимой рассказывал…

– Правда!

– А английский король его отпустил!

– Правильно! Значит, я буду король… А ты королева… Вы свободны, ваше превосходительство!

Жук, переваливаясь, ушел в траву. Винька подумал, что здесь “генералу Монку” будет не в пример вольготнее, чем на дворе. Но он был слегка огорчен, что Кудрявая не оценила его смелость в обращении с рогачом. И напомнил:

– В книжке про Тома Сойера написано, как такой же зверь вцепился в собаку. Во время церковной службы…

– Да… – Кудрявая улыбнулась, но как-то рассеянно. Или задумчиво. – Я еще другую книжку вспомнила. Про Буратино. Там стихи, будто про нас.

– Какие?

– Такие…

Мы сидим на кочке,

Где растут цветочки,—

Желтые, приятные,

Очень ароматные. 

И засмеялась уже не задумчиво, а переливчато.

– Ага! – обрадовался Винька. —

Будем жить все лето

Мы на кочке этой… 

И закончили вместе:

Ах,– в уединении,

Всем на удивление… 

Винька даже на спину повалился от смеха. Но Кудрявая опять сделалась серьезной:

– “Все лето” не выйдет. Сейчас мама позовет.

И точно:

– Валю шка! Ты где?!

Винька помог Кудрявой перебраться через изгородь и прыгнул сам.

– Тут мы, тетя Нина!

– А! Встретились, друзья-товарищи! С приездом!

– Мама, Виня мне во-от такого жука показал1

– Жук – дело хорошее. А где вы были-то? Купались, небось?.. Купались, купались, не отпирайтесь!

– Мы не отпираемся, – храбро сказал Винька. – Мы только чуть-чуть окунулись. Да вы не бойтесь, тетя Нина, я ее с любой глубины вытяну, если что… – И почему-то суеверно вспомнил про Глебку. Но не поддался страху. – А там и глубины-то всего вот так! – Он чиркнул себя по животу, где под ковбойкой пряталась рогатка

– Да я не про то. Голова-то мокрая, а нам в больницу пора, чадо ты непутевое…

Мама Кудрявой сходила в мазанку и вынесла полотенце.

– Давай вытру как следует.

– Я сама… – Кудрявая села на валявшийся в траве чурбак, принялась тереть голову.

– Подожди! Давай как в парикмахерской!.. – Винька вытащил мячик с дыркой, нажал. Вырвалась воздушная струя. И еще, еще! Подсохшие светлые пряди разлетались, воздух щекотал Кудрявой уши и шею. Она смеялась:

– Что это у тебя?

– Специальная сушилка.

– Ой, мячик…

– Не мячик, а физический прибор. Для разглядывания черноты.

Винька сел рядом и разъяснил Кудрявой про настоящий черный цвет.

– Вот, смотри в дырку. Там самый-самый черный мрак. Самая-самая Тьма … Видишь?

– Вижу, – выдохнула Кудрявая. – Страшно немножко…

– Все-то тебе страшно! – Винька нажал мячик, воздух ударил Кудрявой в нос. Она чихнула и весело замотала головой.

– Винь, черная чернота пахнет резиной.

2

Винька проводил Кудрявую и ее маму вверх по лестнице, шепнул: “Не бойся там никаких врачей” и поспешил в таверну “Адмирал Бенбоу”.

Людмила была дома.

– Носишься где-то голодный. Возьми на печке суп и макароны.

Винька поел. Перед футбольной встречей с пацанами со Смоленской улицы нужны были силы.

…Игру команда Зеленой Площадки продула со скандальным счетом: три – одиннадцать. Ну, пару голов можно было оспорить, однако все равно разгром полный. Эдька Ширяев разглядывал разодранную на колене штанину и жаловался:

– Ведь раньше-то мы их обыгрывали как дошкольников. А тут… будто злой дух нас преследовал… – Он был начитанный человек, хотя и не очень интеллигентный снаружи. – Одиннадцать штук нам вдолбали, это же удар по самолюбию. Да еще за штаны попадет…

У Виньки тоже не обошлось без потерь. Во-первых, один из “смоленских” крепко саданул ему по косточке. Во-вторых, сперли рогатку. Перед игрой Винька сунул ее под бревна, лежавшие у забора, а когда хотел взять обратно – там не рогатка, а фиг на постном масле. Скорее всего, ее прибрал кто-то из малолетних болельщиков, которые пришли со Смоленской. А кто еще? Никакой дух, даже самый злой, рогатки не крадет.

Да, он не крадет, но… он может, наверно, нагнать всякие несчастья…

Нехорошая догадка зашевелилась у Виньки в душе. Или где-то в желудке, не поймешь. В общем, неприятно засосало внутри. Винька сплюнул и сердито прогнал глупые мысли.

Он пошел к себе домой, на улицу Короленко, чтобы повидаться с мамой. Повидался. Узнал, что папа уже уехал.

– Расстроенный такой. Ведь дело-то, с которым он приезжал, сам понимаешь, невеселое. А тут еще всякая волокита с начальством, не хотели принимать документы. Подписи, мол, не там поставлены…

Винька горестно примолк. Он ведь, по правде говоря, забыл, покакой причине отец оказался в городе. А если о чужих несчастьях быстро забываешь, это не к добру: как бы не случилось свое

А мама тут еще добавила:

– Такой кавардак везде. Утром оставила на подоконнике ножи для мясорубки, а вечером прихожу – исчезли. Может, девчата куда убрали? Но зачем? Да еще замок в двери стало заедать. Будто нечистый дух завелся…

У Виньки опять стало нехорошо внутри.

…Ну да, он не верил ни в бога, ни в царство небесное, ни во всякие потусторонние чудеса. Потому что все в мире устроено по науке и законам природы. Но… законы законами, а все-таки есть всякие приметы, от них тоже никуда не денешься. Недаром же перед экзаменом говорят “Ни пуха, ни пера”. И попробуй-ка, чтобы не сказали…

А если запнешься левой ногой – очень просто может случиться неприятность, это известно любому школьнику. Так же, как и то, что обязательно надо плюнуть налево (хотя бы мысленно), когда учительница водит по журналу пальцем – кого бы вызвать? – а ты ни бум-бум. Если плюнешь, иногда помогает…

А чтобы не приснилось, как тебя на ночной улице ловят бандиты и бросают в глубоченную, просто бездонную яму, надо вечером прошептать несколько слов. Молитву или заклинание – называйте как угодно.

Поскольку бога нет, можно с этими словами обратиться к солнышку. Уж оно-то есть точно. И, может быть, оно живое и помогает тем, кто его просит…

– Ты что пригорюнился, Виньчик?

– Устал… Днем мусор таскал, потом футбол был. Два часа мяч гоняли и никакого толку. Как шведы под Полтавой…

Мама сказала, что это не беда. Петр Первый тоже не всегда побеждал, сперва учился на поражениях – у тех же шведов.

– Беги к Люде и ложись спать пораньше. Завтра встанешь как огурчик.


Винька не пошел сразу в “таверну” над оврагом. Он снова забежал к Кудрявой. Она вернулась из поликлиники с кучей разных медицинских бумажек и сейчас опять грустно сидела на качелях.

Винька развлек ее самокритичным рассказом о футбольном разгроме. Можно ведь про такое говорить и с юмором, чтобы повеселить собеседника. Но потом не выдержал, поделился тревогой. Вроде бы шутя:

– Ох, Кудрявая, а вдруг это дух Тьмы начал мне вредить? – Слово “Тьма” он говорил как бы с большой буквы. Потому что одно дело обычная темнота, а другое – именно Тьма.

– Откуда этот дух возьмется-то?

– Да из мячика же! Вдруг он жил там в черной черноте! Это ведь для него самое подходящее место! А потом я как нажал…

– Тогда он ко мне привязался бы, а не к тебе, – печально возразила Кудрявая. – Ты же дунул мячиком прямо мне в нос.

– Да причем здесь ты! Духи всегда привязываются к тем, кто их выпустил. Не читала, что ли?

– Ну… тогда загони его обратно. Подмани как-нибудь и всоси в мячик с воздухом.

– Думаешь, он такой дурак? Он теперь… разгуляется. Только оглядывайся…

Кудрявая покачалась, подумала. И вдруг оживилась:

– Нет! Никакого духа в мячике не было!

– Почему?

– Духи же очень старинные, из давних времен! А мячик резиновый. Резину же не очень давно изобрели, не в древние времена!

Это была правда. В самом деле, разве может дух Тьмы пахнуть резиной? Смешно даже.

И они развеселились. И Винька ушел в “таверну”, пообещав, что завтра принесет телескоп.

– Завтра, наверно, появится тонкий полумесяц. На нем хорошо наблюдать лунные цирки.

А по дороге к дому Виньку зацарапало опять.

Конечно, мячик не старинный. Но дух Тьмы мог ведь поселиться в нем не так давно. Сперва жил где-нибудь в другом месте, а потом сделался бездомным и стал искать убежище. А тут – никому не нужный мячик с крошечной дыркой и с абсолютной чернотой внутри. Лучше не придумаешь.

Но тревога была уже не такая сильная, как прежде.

Людмила покормила Виньку оставшимися от обеда макаронами, он поиграл с Галкой, потом она уснула. Винька вышел на “палубу”.

Над обрывом и Вокзальной улицей распахнулся оранжевый закат. Солнце ушло за старую церковь, но еще выбрасывало в небо лучи. И, чтобы избежать несчастий и тревог, стоило обратиться к нему. На всякий случай.

Винька взялся за трубчатые перила и зашептал:

– Солнышко ясное, Солнышко красное, золотое и живое! Сделай, чтобы все было хорошо – у мамы, у папы, у Люды, у Галки, у Коли. И у Кудрявой… И у меня… И Варя пусть сдаст экзамены… И пусть мне не приснится яма… И…

Но тут его из окна окликнул тихий Никита:

– Виньчик, будешь в лото играть? Иди, все на кухне собрались.

– Подожди… Ладно, буду! – Винька любил играть в лото.

Никита не дал закончить просьбу к Солнышку. Винька не успел сказать про защиту от духа Тьмы.

Если заклинание кто-то перебивал, надо было начинать его снова, такое правило. Но все повторять – это долго. Да Никита и не отстанет, будет торчать в окне и звать… А может, хватит и того, что сказано? Ведь Винька же успел шепнуть, чтобы с ним не случилось ничего плохого. Может, специально упоминать про духа не обязательно?

Винька решил, что не обязательно.

Потом он со всеми обитателями “таверны” играл на кухне в лото и довольно удачно: выиграл пятьдесят копеек, закрыв “квартиру” бочонком с двумя тройками.

– Тридцать три – нос утри! Баста!

Еще три таких выигрыша, и можно будет купить билет на утренний сеанс в “Победе”.

Но полузабытое опасение чуть ощутимой занозой все же сидело в нем.

И оказалось, что опасался Винька не зря.

Вторая часть

Винька и Тьма

Знак кометы

1

Новый день был не похож на вчерашний – небо хмурилось. Но холоднее не стало и дождиком с утра не брызгало.

Винька побежал к Кудрявой. Но бабушка сказала, что Кудрявую мама увела сдавать анализы.

– С самого раннего часа… Замучают дитя еще здесь, до операции.

Винька понимающе повздыхал. Он перед лагерем тоже помаялся с анализами.

Затем Винька пошел к Эдьке Ширяеву. У его дома собрались восемь ребят. Разделились на две команды и гоняли мяч до полудня. Эдька сказал, что надо тренироваться до упаду. Нельзя же допустить нового позора, если опять придется играть со “смоленскими” или еще с кем-нибудь.

Тренировались героически, хотя временами сеял дождик, трава стала скользкой, а мяч разбух. Наконец умаялись. Рядышком сели на мокрые бревна у Эдькиного забора. Винька пожаловался, что вчера из-под бревен кто-то “увел” рогатку.

Кудрявый Ромка, младший Эдькин брат – человек справедливый и дерзкий – рывком обернулся к соседу.

– Груздик! Ты же сегодня утром рогаткой хвастался! Говорил, что нашел!

Груздик (тот, что больше всех наскакивал на Виньку зимой, при первой встрече) заелозил на бревнах.

– А чё?.. Ну, нашел. Вовсе и не под бревнами, а в траве. Я иду, а она лежит…

– Ну, Груздь, – нехорошим тоном сказал Эдька.

– Паразит, – более четко высказался Ромка. Красть оружие считалось делом бесчестным. Да еще у своих!

– А чё! – завопил Груздик. – Я, что ли, знал, что она его?! Твоя, что ли, Шуруп?! Да бери ты ее! – Он бросил Виньке рогатку. – Я вчера спрашивал: “Чья-чья?” А все молчали, как дохлые рыбы!..

Изничтожать Груздика до конца никому не хотелось. Все равно он такой, какой есть. Сделали вид, что поверили. Осмотрели рогатку, одобрили. Набрали в размытой земле у водопроводной колонки мелких галек, нарисовали на заборе фашистскую рожу, постреляли в нее (и Груздику дали). Снова одобрили рогатку.

– Отец, может, кобуру мне для нее привезет с военных сборов. От ТТ, – сообщил Винька. Это пришло ему в голову лишь сейчас, но тут же он подумал: “А почему бы и нет? Попрошу в следующий раз…”

Эта выдумка надолго Виньку обрадовала. После обеда он в хорошем настроении опять заглянул к Кудрявой. Она была уже дома. Но, в отличие от Виньки, грустная.

Винька спросил, в чем дело. И Кудрявая опять призналась, что боится операции, И он снова сказал: “Глупая, это же под наркозом”. И она опять объяснила ему, что “сам глупый, я же не боюсь, что больно, а боюсь, что ничего не выйдет”.

Тогда Винька малость разозлился на нее и выдал:

– Ну, не выйдет – и наплевать! Хуже-то все равно не будет!

Кудрявая горько сказала:

– Куда уж хуже-то…

– Балда ты, Кудрявая, вот кто! Ты же… и так красивая!

Чего не скажешь, чтобы спасти человека от тоски.

– Я?! – изумилась Кудрявая.

– Ну… не я же!

Она проговорила со старушечьей горестью:

– Глупый мальчик. Где ты видел хромых красавиц?

– А Луиза де Лавальер!

– Это же не по правде. В книжках одни выдумки.

– Ничего не выдумки. Мне папа говорил, что мушкетеры по правде были! И все, про кого там написано! В этих книжках… подлинная историческая основа, вот! Я зря, что ли, столько дней сидел в читалке, чтобы тебе про это рассказывать? А ты – выдумки!…

Винька нарочно распалялся, чтобы отвлечь Кудрявую от страхов. И его понесло:

– Один раз почти что головой рисковал!

Кудрявая распахнула синие глаза.

– Как головой?

– А вот так! – Винька решил, что если уж врать, то на “всю катушку”. – Надо было четвертый том “Виконта” дочитать поскорее, потому что Петр Петрович хотел его назавтра в переплетную мастерскую отдать, в ремонт. Уже вечер, а у меня еще половина не прочитана. А он уже в колокол третий раз: бом-бом-бом… Ну, я вышел в коридор, будто домой иду, и – за шкаф. Сидел там, сидел, пока тихо не сделалось и темно. А потом – обратно в читальный зал… – Винька передернул плечами, будто все по правде. – Знаешь какая жуть в старой церкви в темноте! У меня фонарик был, но он еле горел, батарейка слабая… И в каждом углу будто по привидению. Сразу все такое вспоминается: и “Вий”, и индеец Джо, и всякие истории про колдунов и чертей…

– Ой, мамочка… – выдохнула Кудрявая. – Она опять верила Виньке безоглядно. – А потом что?

– Потом, потом… Побоялся и привык маленько. Включил лампу и читал до утра. А на рассвете – обратно за шкаф. А когда библиотеку открыли, выбрался незаметно и скорее в школу. А там спал на всех уроках…

– А дома тебя разве не хватились?

– Дома… думали, что я у Людмилы ночую. Обыкновенное дело.

– Винька, ты отчаянный, – восхищенным шепотом сообщила Кудрявая. Это было приятно. Однако следовало соблюдать правдоподобие. И он самокритично сказал:

– Какой там отчаянный, если от страха сперва чуть не помер.

– Но все равно! Ты же дочитал до конца.

– Это да, – скромно согласился Винька. – Хотя казалось, что кто-то копошится в углах.

– Ой, Винь… Но ты же не веришь ни во что такое .

– Это днем легко не верить, когда светло и люди кругом. А там – хоть веришь, хоть нет, а все равно мороз по коже…

– А в того духа Тьмы… ну, который в мячике жил, веришь?

– Ха-ха! Да ты что! Я же вчера просто тебе голову дурил! Ради смеха!. – И Виньке стало не по себе.

Дернуло же Кудрявую за язык! Он и забыл совсем, а тут опять…

2

Вечером Винька у себя в блиндаже дочитал “Патент АВ”. И начал маяться от безделья. Ложиться спать было рано. На дворе, хотя и пасмурно, а все равно еще светло как днем. Идти снова к Кудрявой не имело смысла. Он обещал принести телескоп, но зачем он сейчас, если небо в серой хмари. А кроме того… чего доброго, она опять начнет про духа Тьмы. Глупости, конечно, но от таких глупостей портится настроение…

Мячик, чтобы он не попадался на глаза, Винька спрятал в лопухах за домом.

Винька со двора поглядел в телескоп на окрестности, Поймал в объектив крышу “хуторка”, потом край двора. Там перевернутая вниз головой бабушка Кудрявой развешивала на веревке белье. А какой в этом смысл, если на дворе сырость?

Воздух был влажный. Между крышами Вокзальной улицы и серыми облаками просвечивал желтый закат, и было очень тепло, но пахло дождем. У досок настила был тот же запах, что у отсыревших деревянных тротуаров и заборов. Из оврага тянуло сладковатой болотной плесенью и туманом.

Чем бы заняться? Игра в лото или в дурака на кухне, сегодня, кажется, не предвиделась…

Винька в блиндаже оторвал от старой фанеры несколько дранок. Сплел из них пятиконечную звезду. Концы связал нитками, чтобы звезда не развалилась. Потом приделал к звезде хвост – из такой же дранки.

За хвост звезду удобно было держать и запускать в воздух. В лагере одно время очень увлекались такими “запускалками”. Несколько дней подряд сплетенные из дранок звезды реяли над территорией, как громадные снежинки. Их умели делать все. Но это были обычные пятиконечные звезды. А особую, с хвостом, придумал Глебка.

И научил Виньку.

У хвостатых запускалок было свойство бумерангов. Пущенные в воздух, они описывали несколько кругов и возвращались к хозяину. Но… только те звезды, которые делал Глебка. А потом и Винька. У остальных тоже это получалось, но не всегда. Не часто.

– Потому что они не верят, что звезда вернется, – говорил Глебка, обучая Виньку. – А ты, когда делаешь ее, знай заранее, что она будет прилетать обратно. Тогда… пальцы сами все сплетут правильно.

Винька понял и поверил. Пальцы и правда чувствовали, как сложить легкие упругие полоски, чтобы запускалка вернулась из хитрого кругового полета. Случались и неудачи, но редко…

Винька с летучей звездой подошел к перилам. Глебка опять словно дышал тихонько у его плеча. Винька мысленно улыбнулся ему и с размаха пустил звезду над оврагом.

Звезда пошла горизонтально, потом взмыла ввысь, выписала в небе восьмерку, помчалась обратно. Свистнула у Винькиного уха и упала на доски у него за спиной.

Не сломалась.

“Молодчина”, – сказал ей Винька (и Глебка одобрительно молчал рядом).

Винька пустил звезду снова. И все повторилось в точности.

Но когда Винька обернулся, чтобы подобрать запускалку, началось необычное.

Звезда лежала не просто на досках. Она упала к узким желтым полуботинкам. Над полуботинками виднелись клетчатые носки и коротковатые брюки в черно-серую узкую полоску. Подымая взгляд, Винька увидел старый костюмный жилет, порванную под мышкой серую рубаху, пестрый полураспущенный галстук и наконец – голову незнакомца.

Незнакомец был худой, высокий и пожилой. Длинное лицо его было в продольных морщинах. Большой, плоский с боков нос выглядел кривым, и на переносице был бугорок, словно ее когда-то перебили. Сидящие близко от переносицы маленькие глаза непонятно смотрели на Виньку. Большие очень белые зубы в улыбке выпирали из-под губ (“Наверняка, искусственные”, – мелькнуло у Виньки).

– Изумительный эффект, – произнес незнакомец неожиданно высоким голосом. – Позволено ли мне будет, молодой человек, взглянуть на ваш летательный аппарат?

– П… пожалуйста…

От растерянности Винька даже не сообразил, что надо поднять запускалку и дать ее пожилому гражданину. Тот наклонился (будто сложился пополам) и поднял сам.

– Поразительно. Как это у вас получается? Кто вас научил?

– Меня… один мой друг. В лагере…

– Судя по всему, ваш друг и вы неосознанно нащупали некоторые свойства данной магической конструкции… Я говорю “неосознанно”, потому что на сознательном уровне в наше время таким даром владеют лишь немногие. Это, как правило, представители уходящего поколения, вроде меня…

Винька опасливо мигал. А незнакомец говорил все более увлеченно. Однако запускалкой не махал, осторожно прижимал ее к жилету.

– Видите ли, пентаграмма, то есть составленная из пяти линий звезда, сама по себе уже обладает необычными свойствами, это древний магический знак. Он известен многим. Но вы изготовили символ более редкий и… я бы сказал, более хитрый. Пентаграмма с хвостом – это так называемый “Знак кометы”. Сам по себе он не обладает силою чудодейства, но… требует все-таки осторожного обращения. Ибо он может служить ключом для попадания в пространства и ситуации, полные непредсказуемых событий.

– К-каких событий?

Незнакомец обмяк и ответил устало:

– Кабы знать…

– А вы… кто? – с жалобной ноткой сказал Винька. В нем всколыхнулись всякие страхи и нехорошие догадки.

– О! Я не представился! – Незнакомец сдвинул желтые полуботинки и наклонил плешивую голову. Лысина была перечеркнута редкими прилизанными прядками. – Рудольф Яковлевич Циммеркнабе. Иллюзионист. Временный жилец этой романтической обители. Следовательно, ваш сосед…

И тогда Винька сообразил!

Тетя Дуся еще несколько дней назад говорила, что переберется жить на кухню, а свою комнату отдаст новым квартирантам. Зять, мол, попросил приютить оставшихся без жилья своих приятелей.

У хозяйки “таверны” была замужняя дочь. Ее муж работал в филармонии. Тетя Дуся говорила про него по-научному: “Артист разнообразных жанров”.

Этот артист – маленький кругловатый Кузьма Сергеич – в самом деле умел многое. Он и частушки пел про бюрократов и поджигателей войны, и на маленьких гармошках играл (сразу на нескольких), и в акробатических номерах участвовал – вместе со своим приятелем хмурым костлявым дядей Максом. С этим же партнером Кузьма Сергеич демонстрировал сеансы французской борьбы. Это были не настоящие соревнования, а “показательные” – просто концертный номер. Борцы заранее договаривались, кто кого положит на лопатки. Главное было удивить зрителей хитрыми и ловкими приемами. Но зрители-то не знали, что это понарошку, и болели от души.

Винька один раз был на таком представлении – в клубе имени Кагановича, при Заводе пластмасс, (Кузьма Сергеич дал контрамарку). И несколько раз видел репетиции. Кузьма Сергеич и дядя Макс готовились к выступлениям иногда на этом дворе. Наверно, дощатый настил напоминал им сцену. Особенно Виньке понравилось, как они изображали клоунов. Хотя и без костюмов, и номер был известный (“Пчелка, пчелка, дай мне меду”), но все равно смешно…

Странный дядька с длинной заграничной фамилией был, конечно же, знакомый Кузьмы Сергеича.

Он теперь слегка нагибался и смотрел на Виньку непонятно, чуть ли не виновато.

– Мне говорила о вас здешняя милая хозяйка. Вас, кажется, зовут Винцент?

– Винька меня зовут… И что вы со мной все на “вы” да на “вы”, как в старинной гимназии…

– “Винька” – тоже неплохо. А не могли бы вы… Не мог бы ты, любезный Винька, подарить мне эту “комету”? Я, к сожалению, лишен таланта изготовлять подобные вещи, хотя и знаю теорию… – Рудольф Яковлевич Циммеркнабе все еще прижимал запускалку к жилету.

– Да берите, если надо! – с облегчением сказал Винька.

– Гран мерси! Эта вещь может очень пригодиться на выступлении…

– Вы фокусник, да?

– Ил-лю-зи-о-нист! “Фокусник” – это вульгаризм. Хотя, надо признать, он довольно точно отражает сущность профессии…

Рудольф Яковлевич взял комету в левую руку, правую поднес к губам, надул щеки и вытащил изо рта белый целлулоидный мячик. В лагере такими играли в настольный теннис “пинг-понг”.

Винька вежливо улыбнулся. Этот фокус он видел не раз – в цирке и на том же представлении в “пластмассовом” клубе.

“Ил-лю-зи-о-нист” спрятал шарик в брючный карман и вытащил из рта второй. Поднес к Винькиному лицу. Винька чуть отодвинулся – показалось, что от шарика пахнет нечищенными зубами.

– Ап! – Шарик исчез и пальцев и тут же появился опять. – Вот-с… Подарить, к сожалению, не могу, это казенный реквизит. Мой ассистент весьма строго следит за его сохранностью… Кстати, тебе любопытно будет с ним познакомиться…

Рудольф Яковлевич вытянул шею и оглянулся на дом.

– Маленький!… Эй, Маленький! Покажись нам, друг мой!

Никто не появился.

– Не хочет. Это существо с характером… Ну, познакомитесь позже. Еще раз мерси за подарок… – И Рудольф Яковлевич, сутулясь, пошел к дому. Винька подумал, что полуботинки у него, как у Остапа Бендера из растрепанной книжки, которую они втроем, с Людмилой и Колей, весной читали вслух и хохотали.

Винька решил, что сейчас возьмет “Золотого теленка” в блиндаж и будет перечитывать при свечке самые смешные страницы. Пока не захочет спать.

Но сначала имело смысл наведаться в дощатую будочку, что стояла на отшибе, за калиткой. Винька двинулся по тропинке. Дверь у будочки открылась, и навстречу вышел… Винька сперва подумал – мальчишка.

Странный мальчишка. Нормальные пацаны не ходят в отглаженных светлых брюках модного покроя. Особенно такие небольшие. Кроме шикарных брюк, на маленьком незнакомце были крохотные лаковые штиблеты (они блестели даже в пасмурном свете) и белая, тоже модная тенниска. И прическа была не ребячья – гладкая, с косым пробором.

Винька догадался почти сразу. А когда сблизились – понял окончательно: не мальчик… а будто герой из романа “Патент АВ”. Лицо – молодое, но явно взрослое. И чуточку обезьянье.

Винька невольно сбавил шаг. Лилипут остановился в двух шагах. Сказал злым голоском:

– Ну, чё пялишься? Не видал уродов?

Винька совладал с собой.

– Я не пялюсь. И ты вовсе не урод… И… по-моему, я тебя ничем не обидел.

Ему самому понравилось, что ответил он с таким спокойным достоинством. Хотел Винька обойти карлика и двинуться дальше, по своим делам. Но от калитки донеслось:

– Эй, Маленький! Вот ты где! Идем, нам пора! – Рудольф Яковлевич хотел взять подошедшего лилипута за плечо, но тот увернулся. – Винцент, это мой творческий помощник, очень артистическая личность. Зовут его Ферапонт! Оригинально, не правда ли?

Поскольку Винька и Ферапонт смотрели набыченно и молчали, Рудольф Яковлевич заговорил опять – тонко и громко:

– Ладно, познакомитесь позже! А пока нам пора! У нас небольшая дополнительная гастроль в ресторане “Сибирь”. Так сказать, для поправки финансовых обстоятельств!.. Маленький, идем…

И они пошли вдоль забора на Зеленую Площадку. А Винька – куда хотел.

А потом в блиндаже, при свете огарка, Винька лежал с книжкой, но читал мало, больше раздумывал. Не понравился ему этот иллюзионист Цим-мер-кнабе (язык сломаешь, пока выговоришь). Белые мячики, которые он вытаскивал изо рта, напомнили о другом мячике – черном, с дыркой.

А что, если этот дядька – дух Тьмы, который притворяется артистом?.. Недаром он болтал о всяких колдовских делах. О том, что “комета” – ключ к каким-то событиям. Наверняка – нехорошим.

“Глебка, как ты думаешь?”

Но Глебки рядом не было.

Винька рассердился на себя. “Сам себе забиваешь голову дурью, а потом дрожишь!”

Конечно, все это была чепуха! Но все же Винька опять решил обратиться с молитвой к Солнышку. Правда, Солнышка не было видно, однако услышать Виньку оно все равно могло.

Винька не стал выходить из блиндажа, прочитал заклинание прямо на топчане. Но зато очень старательно, ничего не забыл.

Ферапонт

1

Винька проснулся в блиндаже от запаха папиросного дыма. Запах сочился в щели рогожного полога. В них же сочился свет солнечного утра.

Винька откинул отсыревшие рогожи и высунул голову. Ночью прошел последний дождик, и теперь блестела трава.

Пониже Винькиного жилища была скамейка (он сам вкопал там два полешка и прибил к ним доску). На скамейке сидел Ферапонт. Сидел среди мокрой травы и глины, на грязной доске, ничуть не заботясь о своих светлых брючках и лакированых башмачках. И курил.

Он обернулся. Они с Винькой встретились глазами. Ферапонт небрежно сказал:

– Ну, чего смотришь? Иди, посиди рядышком.

Винька поддернул трусы и, ежась, вылез в прохладу. Спустился, независимо сел на другой конец лавочки. Солнце сразу пригрело плечи.

Из брючного кармана Ферапонт вынул блестящий портсигар. Со щелчком откинул крышку.

– Хочешь?

Винька помотал головой.

– Небось, еще и не пробовал? – сказал Ферапонт. Без насмешки, скорее добродушно.

– Пробовал. В лагере. Там все пробовали. Противно сделалось, я больше не стал… – Винька чувствовал, что честная независимость сейчас уместнее хвастовства.

Ферапонт покивал, защелкнул портсигар.

– Ну и правильно. И не привыкай.

Взрослые манеры его не вязались с тонким квакающим голоском. Винька чуть усмехнулся:

– А сам-то зачем привык?

Ферапонт не обиделся, не огрызнулся. Выпустил из губ дымок.

– Должна же быть в жизни хоть какая-то радость.

Винька подумал и осторожно спросил:

– А у тебя… что ли, больше ни каких?

Ферапонт бросил вниз окурок и сплюнул. Попал на брючину, сорвал лопух, вытер. И смотрел перед собой.

Винька пожалел о своем вопросе. О глупом. Из романа “Патент АВ” он и так знал, что у лилипутов радостей в жизни нет. Ни у бедных, ни у богатых. Даже лилипут– миллионер, который мог купить все на свете, готов был отдать до последнего цента, чтобы стать нормальным человеком… И стал! Благодаря чудесному лекарству. Но это фантастика. А чем утешить настоящего карлика (который, к тому же, явно не миллионер, хотя и не бережет дорогие брюки)?

Винька проговорил нерешительно:

– А когда выступаешь, это разве не радость? Тебе же аплодируют. Бывает же это… артистический успех. – И подумал: “Сейчас, наверно, опять плюнет. И обругает”.

Но Ферапонт лишь потер ладошками взрослые щеки (а локти поставил на колени). И объяснил:

– Аплодируют за то, что ростом им по колено… Какой я артист! Это Рудольф… воображает себя знаменитостью. А я у него на подхвате. Давно бы ушел, кабы знать, куда…

– А что? Он… плохой? – несмело поинтересовался Винька.

– Да ну его в… – Ферапонт четко сказал, куда именно “ну” иллюзиониста Циммеркнабе, встал и не оглядываясь начал подниматься к дому.

А Винька посидел еще с полминуты и решительно сбежал вниз, к Туринке. Там он вдоль кустов добрался до бочаги, окунулся. Вода с утра была холодноватая. Винька попрыгал на мостках, вытряс из ушей воду и пошел к “хуторку”.

Бабушка ходила между грядок. Винька лег пузом на изгородь.

– Баба Саша, здрасте! Кудрявая еще спит?

– Да что ты, Виню шка! Раным рано опять ушли с мамой в поликлинику. От ленинградского доктора письмо пришло, торопит. Скоро поедут… Велел он все анализы готовить и ходить побольше, ножку разрабатывать.

– Тогда пусть, когда вернется, ко мне зайдет! А то все только я да я к ней… Я ей блиндаж покажу!

После завтрака Винька сбегал к себе на улицу Короленко. Помог Рите и Рае окончательно расчистить кухню и большую комнату – они готовили квартиру к побелке. За этой самоотверженной работой застала Виньку мама, она пришла на обед. Мама принесла покупку: новое изобретение для хозяек – керогаз. Это такая штука вроде маленькой печки на керосиновом горючем. Гораздо мощнее обычных медлительных керосинок и безопаснее гудящих примусов, которые иногда (по слухам) взрываются…

На этом серебристом, похожем на большую кастрюлю с ножками керогазе мама сварила вермишелевый суп и пожарила картошку: для Виньки, для Раи и Риты и для себя. Они пообедали прямо на полу, на расстеленных газетах, потому что все столы были задвинуты “в тартарары ”. И это было чудесно – почти как в экспедиции.

Когда Винька вернулся в “таверну”, Людмила шумно хлопала развешенные на перилах половики. Ей помогала Кудрявая.

– Я уж давно тебя тут жду, – сказала она без упрека.

– Дела ремонтные… – вздохнул Винька.

Он для вида тоже поколотил палкой по сплетенному из тряпиц коврику и потащил Кудрявую в блиндаж.

Кудрявая Винькино жилье одобрила, только сказала, что надо бы прибраться.

Они прибрались. Потом сели на топчаны друг против друга и поболтали о том, о сем. Винька рассказал о новых квартирантах. Поэтому Кудрявая не удивилась, когда они, поднявшись на двор, увидели там Ферапонта.

Ферапонт байковой тряпочкой полировал свои туфельки. Брюки на нем были другие, чистые, а гладкая прическа блестела.

– Здоро во, – небрежно сказал Винька.

– Привет, привет, – отозвался Ферапонт своим квакающим голоском. Поднял голову и уставился выжидающе.

– Это Валя, – сказал ему Винька. – Она во-он там живет, – и мотнул головой в сторону “хуторка”. А Кудрявой объяснил (будто до той минуты не говорил ей о лилипуте ни слова): – Это Ферапонт. Он артист. Ас-си-стент ил-лю-зи-о-ниста… – Выговорить это стоило труда.

Кудрявая – она молодчина! – не показала ни капельки любопытства к маленьким размерам артиста.

– Вы, значит, фокусы показываете, да?

– Всякое, – доброжелательно откликнулся Ферапонт. – И фокусы тоже…

– А “Ферапонт” это настоящее имя? Или специальное, для артиста?

– Ты думаешь, псевдоним? Нет, это по правде… – Ферапонт махнул еще раз по башмачкам и выпрямился. – Прошу прощения, уважаемая публика, пора на работу.

– А вы где выступаете? – вежливо поинтересовалась Кудрявая.

– Где придется. Мы народ бродячий. Нынче гастроли в Летнем театре на рынке. Но сейчас не представление, а репетиция. Готовим новый аттракцион.

– Какой? – проявил любопытство и Винька.

– “Человек-невидимка”.

– Ух ты!

– Вот так! Приходите на выступление, уважаемые, не пожалеете! – возгласил Ферапонт, будто кукольный зазывала у входа в театр Карабаса Барабаса. И застучал башмачками к калитке.

Кудрявая сказала, что пора домой. Винька пошел с ней. Они помогли бабушке окучить на двух грядках картошку. Потом сходили к бочаге, искупались (там опять никого не было, кроме стрекоз). Затем Винька вернулся в “таверну” и уселся с телескопом на крыше.

За тополями шипели и двигались паровозы. Винька стал думать о Глебке. О том, что все-таки есть, наверно, какая-то заоблачная страна, где сейчас живет Глебка. Светлая. И Глебке там хорошо… И потом они, может быть встретятся… Было грустновато, но не страшно. Раньше Винька боялся думать о смерти, а теперь – не очень.

Потом Винька увидел в трубу, как по переулку шагает к калитке перевернутый вниз головой Ферапонт. Его обезьянье личико было неулыбчивым.

Винька по лестнице спустился на доски. Встретил Ферапонта у крыльца. Сказал пренебрежительно:

– Тоже мне приглашальщик. “Приходите на представление!” Спросил бы: “А деньги у вас есть на билеты?” Мог бы и провести по знакомству-то…

Ферапонт ответил с превосходством взрослого, который не обижается на пацана:

– Я предусмотрел. Будет для тебя контрамарка.

– Тогда и для Кудрявой1

– Для кого?

– Ну… для Валентины. С которой я тебя познакомил.

– А! Конечно! Для нее тем более…

– Почему “тем более”? – слегка возревновал Винька.

– Убогие должны помогать друг другу.

– Никакая она не убогая!

– Хромая же, – сказал Ферапонт грустно и необидно.

Винька все равно обиделся.

– Не знаешь, а говоришь! Ей скоро операцию сделают! И все будет нормально!

– Ну и ладно тогда, – покладисто отозвался Ферапонт. – Раз нормально, тогда конечно… А мне вот никакая операция не поможет. Длиннее не стану, хоть тракторами растягивай.

Винька виновато примолк. Затоптался босыми ногами на щелястых досках. А Ферапонт достал из кармана тенниски два бумажных квадратика.

– Держи.

Бумажки были обычные, из клетчатого тетрадного листа, но на них – размашистая непонятная роспись и круглая печать с блеклым словом “Госфилармония”.

Винька затоптался сильнее и пробормотал “спасибо”.

– На здоровье… Это завтра в два часа. Приходите пораньше, сядете ближе. Места не нумерованные…

2

В длинном доме над оврагом все комнаты – кроме крайней, где жила Людмила с семейством – были проходные. Чтобы не беспокоить других жильцов, Винька обычно пользовался окном: прыг – и у себя в комнате! Снова прыг – и на дворе! Но сегодня он ради любопытства прошел дом насквозь. Как там устроились квартиранты-артисты?

Оказалось, что устроились необычно. Явно по-артистически. На столе Винька увидел блестящую высокую шляпу – цилиндр. Рядом лежал прозрачный шар зеленоватого стекла (размером с тот мячик). Кровать была отгорожена ширмой из бамбуковых реек и блестящей материи с нарисованными тиграми – наверно, японской! Винька не стал задерживаться, поскольку из-за ширмы раздавалось похрапыванье. Видимо, Рудольф Яковлевич Циммеркнабе почивал после артистических трудов.

А Ферапонта нигде не было: ни на дворе, ни на кухне, где тетушки, Никита и Людмила опять играли в лото. Винька играть не стал. Он умаялся за день и хотел спать.

Когда Винька спустился к блиндажу, он увидел сквозь рогожный полог желтые проблески – горела свечка. Кто там? Винька опасливо просунул голову.

На топчане, качая башмачками, сидел Ферапонт.

– Я тут… в гости к тебе без спросу. Можно?

Винька пожал плечами: чего, мол, спрашивать, если уже влез. И сказал нахмуренно:

– Курил, что ли?

– Нет, здесь не курил. Просто надышал…

Винька сел напротив. О чем говорить, он не знал. Нельзя сказать, что он чувствовал себя с Ферапонтом свободно.

И Винька спрятал неловкость за небрежностью тона:

– Вот только угощать нечем…

– Да ладно, я сытый! Ты… знаешь что? – Ферапонт заболтал ножками сильнее (они не доставали до пола; в башмачках отражались свечки). – Ты… разреши мне у тебя переночевать, а?

– Ну… ночуй… – Винька пожал плечами. Радости, конечно, было мало. Но как откажешь человеку, который одарил тебя двумя контрамарками.

И все же Винька спросил:

– А что, в доме мало места?

– Кровать-то хоть большая, но одна на двоих. А Рудольф опять выдул чуть не пол-литру, паразит, и стонет, как беременная корова. И дышит… Я не терплю, когда водкой в меня дышат…

– Ложись, – опять согласился Винька. – Только не кури здесь, ладно? Ты водочный дух не любишь, а я табачный…

Слово “дух” сказалось само собой. И тут же напомнило про другого духа. Того, что жил во Тьме и недавно выбрался наружу.

А что, если фокусник Циммеркнабе в самом деле – этот самый дух? Или его слуга. И Ферапонт тоже…

Лучше бы, конечно, оставить карлика здесь, а самому пойти спать в комнату. Найти бы только причину… А, вот!

– Ты как на голых-то досках будешь? Ложись на мое место, а я – в доме..

– Да не беспокойся! Я привык хоть на чем спать!

Ферапонт, оказывается, опирался спиной на маленький тюк. Он размотал его – это были два одеяла и жесткая подушечка, которая называется “думка” – с тети Дусиной кровати.

– Твердо будет, – неуверенно сказал Винька.

– Хорошо будет! Мы люди привычные…

Ферапонт ловко застелил топчан, сложил на его краю одежду, остался в красных трусиках и забрался под одеяло.

Теперь деваться было некуда. Ферапонт сразу поймет, что Винькин уход – не хозяйская вежливость, а постыдное бегство.

Да и не стоило дрожать. Не похоже было на злого духа это существо с незагорелым щуплым тельцем мальчика из октябрятского отряда.

Еще спокойнее стало после разговора о свечке.

Ферапонт повозился (наверно, одеяло было колючее) и нерешительно спросил:

– Ты свечку на ночь не гасишь?

– Как когда. Если долго читаю, то не гашу. Лень подыматься и задувать. Да ты не бойся, видишь, она в воде. Безопасно…

– Я и не боюсь, что опасно. Я… наоборот. Ты не задувай, ладно? Я, по правде говоря, темноту не очень-то люблю. Нервы такие…

– Как хочешь, – самым небрежным тоном откликнулся Винька. А в душе возликовал: не могут же духи Тьмы и их слуги бояться темноты!

Полежали, помолчали. Свечка потрескивала. Она была длинная, новая. Хватит до рассвета.

Ферапонт опять повозился.

– А чего она… Кудрявая эта… решила, что мое имя не настоящее?

– Ну… решила и решила. Согласись, оно же редкое, не Вася, не Ваня… Ты обиделся, что ли?

– Нет… Просто подумал: ее тоже непонятно зовут. “Кудрявая”, а ни одной кудряшки.

– Это я ее так прозвал. По закону “наоборот”…

– А сам ты… тоже не “Ваня”. Винцент – имя иностранное.

– Испанское. У отца друг был в Испании, они там вместе воевали…

– Мой тоже воевал. А потом пропал без вести. А мать убили при бомбежке. Она меня собой закрыла, когда налет был на эшелон… Когда из Смоленска эвакуировали… Меня подобрали контуженного, я три месяца ничего не помнил и говорить не мог. А боец, который меня в санитарный поезд принес, был по фамилии Ферапонтов. Ну и дали на память о нем такое имя. А фамилию – Смоленцев. Документов-то при мне никаких не было.

– Но потом-то ты вспомнил?

– Потом… По правде-то мое имя было Федор, а фамилия Цыпкин… Ну, а документы переделывать – такая волокита. Директорша детдома и говорит: “Ты будь Ферапонт по документам, а так – просто Федя, имена-то маленько похожие”… А фамилия “Смоленцев” мне и самому больше нравилась. Потому что и без того ростом с цыпленка, да еще “Цыпкин”… Только Федей меня в детстве никто не звал, так уж привязалось: ”Ферапонт” да “Ферапонт”… Сперва я думал поменять имя обратно, когда буду паспорт получать, а потом не стал, привык… С ним, с паспортом-то, и без того хватило мороки…

– Не верили, что взрослый? – понимающе сказал Винька.

– Не то что не верили, а… Ну, всякое там… Сначала-то про меня думали, что маленький такой просто с голодухи. И от контузии… А потом наконец врачи сказали: какая-то железа не работает в организме и это на всю жизнь… Сперва я даже радовался. Всех пацанов, кому четырнадцать лет стукнуло, – из детдома в ремесленное училище. А мне куда идти? Ну и жил за маленького, даже когда паспорт дали. Семилетку окончил, а все как дитё… Жалели… Но без конца-то так нельзя. И тут как раз подвернулся Рудольф…

– Как подвернулся? – спросил Винька, потому что Ферапонт вдруг примолк.

– Наш детдом в Ялуторовске был. Рудольф там выступал с концертной бригадой. Их позвали в детдом, чтобы они там концерт дали, шефский. Рудольф меня там и углядел. Говорит: “Пойдем работать со мной, в люди выведу”. Мне из детдома не очень хотелось в люди-то. Но директорша обрадовалась: надо ведь было меня куда-то пристраивать, а тут такой случай… Ну и сам я потом вроде бы загорелся… Рудольф обещал: “Белый свет повидаешь, артистом станешь”. Заманчиво сделалось… Он, паразит, еще знаешь чем купил меня?

– Чем?

– Нашептал по секрету… Врачи, мол, тебе помочь не могут, а я тебя, если повезет, вылечу. Я, говорит, знаю белую и черную магию, у меня всякие книги про это есть. Нынешние люди в колдовство не верят, время не то, да и запрещено это нынче, но иногда, мол, оно все-таки помогает. Я поверил. У меня это последняя надежда была…

– А он что… правда колдун?

– Да не колдун он, а… – И Ферапонт в рифму сказал нехорошее слово (когда человек часто портит воздух). Хотя книги-то у него и правда есть. Старинные. Он иногда их читает и похваляется, будто знает великие чудеса. Только я не видел ни разу, чтобы из его колдовства что-то получилось…

– А фокусы?

– Фокусы – они же обыкновенные. Ловкость рук да всякие приспособления. Хоть кто может научится… То есть не “хоть кто”, здесь тоже талант нужен, как всякому артисту, но колдовство тут не при чем…

– А у Рудольфа талант?

– Вообще-то он мог бы стать известным, если бы пил поменьше. И если бы его в большие города пускали…

– А его разве не пускают?

– С такой-то фамилией! Это же все равно, что Гебельс или Геринг!

– Можно же, наверно, сменить…

– Ему советовали, а он упрямый. Говорит: “С какой фамилией родился, с такой и помру”. Да и хоть на “Иванова” сменяй, все равно по паспорту немец. В МГБ ведь не дураки сидят… Ему еще не самое плохое выпало. Многих немцев, которые в Советском Союзе жили, знаешь куда в начале войны загнали?

Винька вздохнул. Он кое-что знал, кое о чем догадывался.

– Сперва его тоже на Север, в трудармию, а потом как-то посчастливилось: отпустили по здоровью, даже выступать разрешили…

– А ты… тебе с ним не надоело? Можно ведь, наверно, в другое место устроиться, филармоний и цирков много.

– Можно… Меня звали год назад в одну труппу, в большую. Да как-то не получилось. Честно говоря, жалко его стало. Он же без меня сопьется на фиг за неделю… А теперь жалею, что не ушел.

– Разве теперь нельзя уйти?

– Можно… Раньше он мои документы у себя держал, а недавно я отобрал. Храню при себе. Свободный человек… Наверно, уйду. Я и так вон сколько терпел, четыре года. Он ведь такой псих иногда бывает. Один раз, давно еще, ремнем излупил, сволочь. Целую неделю сидеть было больно. Сам, небось, знаешь, как это…

– Ничего я не знаю! – уязвленно откликнулся Винька. – Никто меня никогда не лупил!

– Ну, так узнаешь еще. Без того ни один человек в детстве не проживет.

– Ничего я не узнаю! Чего ты чепуху городишь!

– Да ты не злись…

– А ты не ворожи зря! Тоже мне цыганка-гадалка!

Оба насупленно замолчали. На станции обиженно вскрикивали паровозы.

Винька примирительно сказал:

– Но, наверно, не всегда же Рудольф такой вредный?

– Не всегда. Бывает наоборот… А как выпьет, так вообще… слюни пускать начинает? “Маленький, где ты?” А то еще лапать начинает потными ладонями. А я ему кто, невеста, что ли?.. Я один раз ему суп в морду выплеснул. А он думаешь что? Реветь начал как баба: “Ты у меня один на свете, а как со мной обходишься…”

И опять замолчали.

Как Винька мог утешить Ферапонта?

– Знаешь что? Медицинская наука сейчас ведь очень сильно развивается. Например, пеницилин придумали, чтобы от заражения спасать. Раньше заражение крови было смертельно, а теперь запросто вылечивают. Может, и для твоей железы придумают препарат, чтобы она заработала…

– Может, и придумают когда-нибудь… Только мне он не поможет. Эту мою болезнь надо в детстве лечить, а я-то буду уже застарелый…

– Может, скоро придумают.

– Ты хороший человек, Винька, – вздохнул Ферапонт. – Ну, давай спать… Свечку-то не гаси, ладно?

Проснулись они поздно. По доскам топали, и слышен был громкий голос иллюзиониста Циммеркнабе:

– Маленький! Эй, Маленький, где ты? Ну, хватит прятаться, дядя Рудик тебя ждет! Пора на работу!

– Началось, – пробурчал Ферапонт и стал натягивать брюки.

Тайны невидимок

1

Собираясь на спектакль, Кудрявая принарядилась. Пришла к Виньке в белом платьице с красными горошинами и с красной ленточкой на белых своих, отросших до плеч волосах.

– Де Лавальер, – похвалил Винька. Она засмущалась:

– Да ну тебя…

Винька похлестал штанами о забор – выбил из вельветовых бороздок скопившуюся пыль. Попросил у Людмилы чистую ковбойку – с зашитым плечом, но поглаженную и со всеми пуговицами. Под сандалии надел синие носочки – и решил, что он “вполне”. А чего еще наряжаться-то? Во-первых, все равно не во что, а во-вторых, не в театр же идет…

То есть как раз в театр! В летний… Но это лишь одно название!

Летний театр на рынке представлял собой длинный дощатый сарай со сколоченной внутри сценой. Винька бывал здесь и раньше. Один раз вместе с классом, когда заезжий кукольный театр показывал концерт “Раз Петрушка, два Петрушка!” А еще с мамой, когда выступала дрессировщица Буранова с обезьянами, собачками и попугаем.

Стоял театр-сарай на краю рынка. За ним был широкий пустырь с неработающей водокачкой-избушкой, а дальше – забор, за которым улица Профсоюзная. В заборе были проделаны две калитки, от них к театру вели тропинки. Но можно было подойти и с другого конца – если шагать через рынок.

– Кудрявая, пошли через рынок!

– Там же толкотня…

– Зато интересно!

Виньке рынок всегда казался особой страной. Не похожей ни на что другое. Он был громаден. Занимал прямоугольную площадь в три уличных квартала длиной и в два шириной. Посреди площади возвышались павильоны, похожие на ангары для дирижаблей (Винька видел такие в кино) – молочный, мясной и овощной. Но не все продавцы помещались в павильонах, поэтому снаружи тянулись открытые торговые ряды – длинные, как дощатые тротуары, столы.

В ту пору не продавали в Винькином городе южных и заморских фруктов. Но груды белых кочанов, желтой репы, алых помидоров, вишневой свеклы, золотистого лука и всякого оттенка огурцов (от желтовато-салатных до изумрудных) раскрашивали рынок в цвета богатого приморского базара.

Всюду тянулись улочки и переулки фанерных киосков, фургонов, магазинчиков. Некоторые эти постройки были довольно причудливого вида – теремки и китайские фанзы. Они остались от прошлогодней осенней ярмарки. Этот полуигрушечный торговый городок пересекали длинные деревянные магазины (вроде театра-сарая): “Ткани”, “Книги”, “Электротовары”, “Хозтовары”…

Среди построек бурлила и голосила толпа. Сновали добродушные, но независимые псы. Мотали головами и хвостами запряженные в телеги кобылы (с телег торговали картошкой и тыквами).

Пахло сеном, конским навозом, укропом и новыми рогожами. Патефоны торговцев пластинками разносили над возами и овощными грудами голоса Клавдии Шульженко и Марка Бернеса. И не только патефоны. Винька видел однажды старинный граммофон с большущей трубой.

По соседству с магазинами возвышались на жердях живописные полотна: с морскими пейзажами и рыцарскими замками. Всякий, у кого были деньги и желание, мог сфотографироваться на этом романтическом фоне. Громадные аппараты на треногах блестели желтым лаком и медными кольцами…

Раздвигая толпу костылями и позвякивая медалями, двигались взад-вперед сердитые инвалиды. Тут и там попадались тетушки-торговки с леденцовыми петушками на палочках, с жареными семечками подсолнуха, с пестрыми мячиками на резинках, с раскрашенными вертушками, с шариками-пищалками “уйди-уйди” и с разноцветными ковриками, на которых были пышные лебеди и балерины.

Иногда толпу рассекал беглец – какой-нибудь парнишка в клешах и кепочке-восьмиклинке или здоровенный дядька в галифе и драной тельняшке. Это был или карманник, или спекулянт, которого (одного из многих, для примера) решил изловить милиционер. За беглецом летела переливчатая трель свистка. Но Винька не помнил, чтобы кого-то хоть раз поймали…

На рынке не только торговали. Тут случалось много всего. Бывало, что на краю площади раскидывался приехавший откуда-то зверинец – на голом квадрате земли выстраивались клетки с грустным плешивым львом, тощими волками и лисами и с затянутым густой сеткой корытом. Надпись над корытом извещала, что это “Нильский крокодил”. За сеткой угадывалось неясное шевеление.

Иногда крикливо пела частушки и шумно топала колхозная самодеятельность – на дощатой эстраде под громадным, нарисованным углем на холсте портретом товарища Сталина. (В верхнем углу портрета была дырка, ее деликатно не замечали).

Бывало, что среди киосков и павильонов появлялся круглый балаган. Он гудел и сотрясался. Внутри его, ужасая зрителей, носились по вертикальной стене отчаянные мотоциклисты.

А еще были столбы с качелями, карусель, цыганки-гадалки, торговцы неприличными фотокарточками, бесшумная шпана с финками, сидящие у заборов слепые гармонисты и нищие, безразличные ко всему бродячие кошки и желтые груды новых корзин, которыми торговали у входа…

И было особое ощущение, что за этой разноцветной бурливой жизнью таится другая – непохожая на обычную, полная странных событий и невидимых персонажей. Днем она прячется среди торгового многолюдья и гвалта, а когда рынок пустеет, здесь начинает полностью царствовать иной мир. Он – как бы повторение дневных страстей, настроений, хитросплетений и разнообразных случаев. Но повторение в чистом виде, без людей. Оно – в воздухе, в запахах, в пыли, в теплых досках, в рулонах снятых на ночь и свернутых фотодекораций.

А людей нет. Вместо них – существа-тени. Что они делают, чего хотят, непонятно. Может быть, они и не желают людям зла, но и добра им тоже не несут. И власти своей над рынком не уступят никому, По крайней мере, над ночным. Поэтому сюда лучше не соваться после захода солнца…

Винька смутно догадывался обо всем этом еще давно. А совсем недавно он увидел про ночной рынок сон.

Он спал в блиндаже и в то же время будто встретился с Глебкой на дощатом дворе “таверны”. Глебка был почти неразличим в темноте. Его и Виньку окружала душная ночь без единого фонарика и без звезд.

Они должны были пройти через весь город, до обрыва у пристани, под которым ходят паровозы и вагоны. Это было почему-то очень важно для Глебки. И Виньке было важно, чтобы Глебка дошел туда обязательно. А без него, без Виньки, он мог и не дойти.

И они пошли. Сперва – вниз, к журчащей Туринке, потом тропинкой вдоль береговых кустов, мимо “хуторка”, где спала и ничего не знала Кудрявая. По лестнице поднялись на Вокзальную, вышли на Первомайскую. Фонари не горели, в окнах ни огонька. Но в этой тьме все чувствовалось удивительно ясно: какие теплые и твердые пальцы у Глебки (он и Винька держались за руки), какой теплый асфальт на Первомайской и какие колючие на нем крошки – Винька шел босиком. И запах – от бензина исчезнувших куда-то автомобилей и от нагретой за день лебеды…

Винька был рад, что Глебка опять рядом, но и тревога от него не уходила. Они молчали. Пока не оказались у входа на рынок.

– Давай обойдем, – не скрывая страха, прошептал Винька. – Ну его…

– Его нельзя обойти, – ответил Глебка. Негромко, но так, что Винька понял: и правда нельзя.

Ворота были заперты, но Винька и Глебка нашли в заборе щель.

Ночь как бы раздвинулась. Она не стала менее темной, но темнота уже не липла к лицу, не обволакивала. Она превратилась в громадное пространство.

Это пространство было полно электричества, как перед грозой. Несколько раз у Винькиного лица проскакивали длинные ломаные искры.

В электрической темноте ощущалась жизнь. Среди черных киосков, балаганов, заборов и торговых рядов шло непонятное движение сгустков мрака.

– Они кто? – слабея, шепнул Винька.

– Не бойся…

– Может, они… – Винька побоялся выговорить “духи Тьмы”.

– Нет… – чуть досадливо отозвался Глебка. – Это… совсем другое. Не обращай внимания, и оно тебя не тронет. А тот, кого ты боишься, бывает лишь на самом черном пустыре, у водокачки. Но мы туда не пойдем.

– Правда не пойдем?

– Пока не захочешь.

– Я… никогда не захочу.

Из темноты выступили еще более темные три главных павильона. Перед ними на небольшой высоте зажглась и тихо пролетела шаровая молния. Она высветила пространство на несколько секунд. Оказалось, что кругом пусто. Одни лишь запертые строения. Но спокойнее не стало. Молния пропала, и ночная жизнь снова начала тайное движение теней и невидимок. Ими словно двигали пружины, свитые из тугого мрака.

И Виньке стало совсем невмоготу от страха.

Тогда Глебка сказал:

– Посмотри на звездочку.

Винька ощутил, что Глебка приблизил к его лицу ладонь. Через ладонь – как искра сквозь стекло – светила синеватая лучистая звезда. То ли тот самый Юпитер, то ли еще какая…

Непонятное дело! Небо непроглядное, а звезда – вот она!

– У тебя такая ладонь, да?

Глебка сказал странно, виновато как-то:

– Дело ведь не в ладони, а в самой звезде. И в том, кто на нее смотрит.

– Потому что ты нездешний ?

– Я не про себя, а про тебя. Ты ведь тоже когда-нибудь сможешь вот так же… – непонятно ответил Глебка. Или… понятно?

Казалось бы, надо испугаться еще больше. А Винька – наоборот. Вздохнул с облегчением. И они в тот же миг оказались на Садовой улице. Здесь кое-где светились неяркие окошки – главным образом в полуподвальных этажах, сквозь цветы и узорчатый чугун палисадников. Дома здесь были небольшие и старинные. А тротуары – из гранитных плит. В каменных выбоинах застоялись теплые лужицы.

– Теперь не бойся, – шепнул Глебка. – Это хорошая улица. Видишь, недавно дождик прошел.

Не было уже сухого электричества, вверху проглядывали звезды, а впереди засинел рассвет. Садовая вела к Октябрьской и к берегу. Винька и Глебка встали над откосом. Внизу шло могучее железное движение. Совсем не такое, как на рынке. Оно было праздничное, разумное, полезное людям. И по-доброму сказочное. Все – в блеске фонарей, прожекторов, синих и желтых огоньков на стрелках. В клубах наполненного светом пара. В бодром лязге, шипении и гудках…

А потом из-за реки быстро всплыло умытое малиновое солнце…

2

Шумную круговерть залитого солнцем рынка Винька и Кудрявая пересекли быстро. Надо было спешить, чтобы занять места поближе к сцене.

У Летнего театра была приколочена к столбам большущая фанерная афиша. На ней – черный силуэт худого джентльмена в цилиндре и разноцветные слова:


ЧЕЛОВЕК-НЕВИДИМКА


чудо-аттракцион

знаменитого иллюзиониста

Рудольфа

ЦИММЕРКНАБЕ


Сорок минут

необъяснимых фантастических

событий!


Предварительная продажа билетов

в кассах Госфилармонии


Винька с опаской протянул контрамарки дородной тетеньке-контролерше: вдруг закричит, что недействительные?

Но контролерша добродушно сказала:

– Ишь ты, свои люди. Ну, прыгайте, галчата, занимайте места.

Два первых ряда оказались уже заполненными. Винька и Кудрявая сели на хлипкие откидные сиденья в третьем ряду, у самого прохода. Головы взрослых зрителей и зрительниц слегка мешали, но в случае чего можно было высунуться в проход. После рыночного зноя в театре было прохладно, пахло грибной сыростью. Под двухскатной крышей боязливо светили желтые лампочки. Зато щели в дощатых стенах горели горячо и дерзко.

В гулкой внутренности театра-сарая таилось обещание необычных событий. Этакая приключенческая загадочность, как в книге о золотом ключике.

Кудрявая сидела чинно, смотрела на сцену, закрытую вишневым блестящим занавесом. Винька знал, что материал занавеса называется “саржа” – у мамы из такой же саржи была подкладка на новом пальто. Но он почти не смотрел на чуть шевелящийся занавес, вертел головой.

Щелястый зрительный зал заполнялся. Входили пацаны и девчонки разных возрастов, колхозники, решившие сделать перерыв в торговле; тетушки с корзинами; дядьки в потертых пиджаках и гимнастерках; несколько солдат – видимо, отпускники. День-то рабочий, поэтому на представлении в основном ребята и случайная взрослая публика – из тех, кого дела и любопытство привели на рынок…

Винька поглядел направо и… увидел знакомого. На том же третьем ряду, но по другую сторону прохода.

Винька сунулся в проход мимо Кудрявой:

– Петр Петрович! Здравствуйте!

– А?.. О! Винцент Греев! Здравствуй, голубчик. Интересуешься чудесами?

– Я… ну да… У нас тут знакомый артист выступает, он контрамарки дал. Мне и вот ей… А вы… тоже интересуетесь?

Винька вдруг ощутил неловкость, словно застал Петра Петровича за несерьезным делом вроде школьной игры в перышки. Казалось, что пожилой и образованный заведующий читальным залом должен ходить лишь на умные театральные спектакли и на концерты с музыкой знаменитых композиторов.

– Да… – покивал Петр Петрович. – Признаться, с детства люблю цирковое искусство. А сейчас, к тому же, случай особый… – Петр Петрович значительно понизил голос. – Рудольф Циммеркнабе, столь большими буквами обозначенный в афише, мой давний знакомый. Еще с тех старинных лет, когда мы учились в одном классе здешней гимназии. Мы ведь оба уроженцы этого города…

– А! – обрадовался Винька. – Значит, вы тоже по контрамарке!

– Нет, что ты… Мы расстались давно, и, возможно, Рудольф Циммеркнабе меня уже не помнит. Но я по радио услышал извещение об этом аттракционе и решил взглянуть: чего достиг в жизни мой давний приятель?.. Ты, Виня, меня не выдавай, ладно? – Это прозвучало таинственно, как в беседе заговорщиков. И Винька торопливо закивал.

Опять показалось, что в театре – необычная таинственность. Может, в полутемных углах застоялись остатки ночного загадочного сумрака, который Винька видел во сне?

Наконец сильнее осветился и уполз вверх занавес. Открыл декорацию, изображающую березовый лес. Зрители захлопали.


Первая часть отделения была без чудес.

Рослая певица в алом сарафане и блестящем кокошнике исполнила песню:

Не найти страны на свете

Краше родины моей… 

Потом два сатирика в черных костюмах – толстый коротышка и худой дылда – пели под маленькую гармошку частушки на злобу дня: о том, как президент Трумэн сломал зубы о единство борцов за мир; о том, как трудно получать справки у бюрократов; о том, как бесконечно долго строится через реку новый мост – в общем, клеймили недостатки.

После сатириков на сцене красиво делала стойки и шпагаты, ходила колесом и по-всякому изгибалась девушка в желтом блестящем трико. Оказалось, что ее зовут Нину сь Ромашкина, а номер назывался “Акробатический этюд”.

Нинусь Ромашкиной долго хлопали (даже дольше, чем сатирикам). Кудрявая под боком у Виньки завороженно вздыхала.

А потом были еще клоуны (Кузьма Сергеич и дядя Макс), сеанс французской борьбы (они же), опять певица (“Снова замерло все до рассвета…”), жонглер и музыкант, который играл на чем придется: на пустых бутылках и стаканах, на стиральной доске, на кирпичах и на вертящемся колесе велосипеда.

Им тоже хлопали. Но с растущим нетерпением все ждали “Человека-невидимку”.

3

Аттракцион начался после десятиминутного антракта (никто не выходил из театра).

Опять поднялся занавес.

Сейчас не было декорации. Глубину сцены заполняла густая темнота: наверно, там висел задник из черного бархата. Различить в этой темноте ничего было нельзя, потому что яркие фонари вдоль рампы теперь светили в сторону зрителей. Те жмурились, но терпели.

Женщина в блестящем платье (конферансье!) торжественным голосом объявила то, что было написано на афише. И вышел Рудольф Яковлевич Циммеркнабе.

Он был в светлых брюках, голубом фраке и черном цилиндре (который Винька видел дома на столе).

Рудольф Яковлевич со значительным видом поклонился, прижав ладони к груди, выпрямился, развел руки.

– Глубокоуважаемая публика! Как вам известно, чудес не бывает. И то, что вы сейчас увидите, есть не более, чем результат извечной борьбы света и тьмы… – Голос его был высокий, громкий и с иностранным акцентом. Этого акцента при своем разговоре с Рудольфом Винька не заметил.

– …Света и тьмы. И никаких сверхъестественных явлений. Ну, разве что… – Он тонко улыбнулся, – разве что самая малая доза старинного колдовства.

Рудольф Циммеркнабе снова церемонно поклонился. В отнесенной в сторону руке – снятый цилиндр. Вдруг цилиндр выскользнул из пальцев, улетел назад и растворился в темноте. Рудольф Яковлевич растерянно оглянулся.

– Э… позвольте! Мы так не договаривались! Попрошу обратно…

Цилиндр не появлялся. Циммеркнабе пожал плечами. Сложил перед грудью ладони. Между ними возник голубой диск. Циммеркнабе развел руки – в ладонях оказался новый цилиндр, небесного цвета. Рудольф Яковлевич потряс его, повертел и с довольным видом водрузил на голову.

Все захлопали.

Циммеркнабе поклонился, но тут же опять озаботился. Снял цилиндр. Вытащил из него за шкирку белого сибирского кота. Раздраженно сказал за кулисы:

– Послушайте! Я же просил: не надо сегодня таких трюков!

Поспешно вышла женщина-конферансье, взяла кота на грудь, погладила.

– Сударыня! Публика ждет человека-невидимку! Почему его нет?

Женщина встала на цыпочки и что-то сказала Циммеркнабе на ухо.

– Как это задерживается на обеде?! – возмутился тот. – Он срывает представление!

– Но вы ведь тоже еще не обедали. Выпейте хотя бы чаю! – Женщина хлопнула в ладоши. Сам по себе выплыл и стал посреди сцены некрашенный дощатый стол на прямых ножках. Опять раздались аплодисменты. Женщина улыбнулась и величественно унесла кота.

– А где же чай? – сварливо спросил Циммеркнабе. Оглянулся. – Да, без колдовства нынче, видимо, не обойтись…

И он вынул из-за пазухи… запускалку! Сделанную из реек звезду с хвостом!

Наверно, это была не та, что он выпросил у Виньки, она блестела желтым лаком. Но по форме и размеру – в точности такая же. Циммеркнабе с размаха пустил ее в зал, над головами зрителей.

Конечно, риск был немалый! “Комета” могла задеть за стены, за стропила под крышей. Но, видимо, Циммеркнабе немало репетировал с этой штукой. Запускалка сделала в воздухе большую восьмерку и вернулась в руки иллюзиониста. Он поднял ее, как волшебную палочку, постучал ею о снятый цилиндр. Показал всем, что цилиндр пуст, повернул, вытянул из него широкую желтую скатерть с цветами.

– Ап! – Он широким взмахом накрыл стол. Скатерть свесилась до половиц.

Циммеркнабе достал из цилиндра и поставил на скатерть чашку с блюдцем, сахарницу, фаянсовый чайник. Вытащил большую связку баранок, уложил на край стола. Затем опять пошарил в цилиндре и сделал озабоченное лицо.

– Самовар… Попрошу самовар! – И потряс цилиндр.

Кукольный, как у полена в радиоспектакле про Буратино, голосок сказал неизвестно откуда.

– Ты пор-размысли своей головой! Р-разве самовар поместится в твоей дур-рацкой шляпе?

– Это что за грубиян?! Кто?! Это ты, маленький проказник? – Циммеркнабе посмотрел по углам и вверх. Заглянул в шляпу. Откинул скатерть – под столом было пусто. Тяжелая ткань с цветами опять скользнула до пола.

В это время из-за кулис выплыл и приземлился на стол шаровидный самовар – он горел начищенной медью.

– Вот тебе и чай! Кр-расота! – опять раздалось неизвестно откуда. Циммеркнабе снова сердито вздернул скатерть. Под столом сидел Ферапонт!

Он был в белых атласных брюках и таком же пиджачке.

– Маленький! Как я рад! Откуда ты?!

– Как видишь, из-под стола!

– Мне сказали, что ты в отпуске!

– Как же я тебя оставлю? Ты без меня пр-ровалишь пр-редставление!

– Оно и так проваливается! Человек-невидимка опаздывает!

– Не беда! Попьем чайку!

Циммеркнабе подставил чашку под кран. Воды не было. Циммеркнабе схватил и перевернул самовар, с того слетели крышка и конфорка.

– Он пуст!

– Как это пуст? – Ферапонт вскочил на стол, уперся в края самовара, сделал над ним стойку на руках. Потом на одной! А другой осторожно дотянулся до крана, крутнул. Ударила струя!

– Это старый фокус! – Циммеркнабе недовольно закрыл кран. Потянулся за чашкой. Она взмыла и улетела за кулисы. За чашкой – блюдце, сахарница, баранки! Крышка и конфорка наделись на самовар. Он медленно поднялся и толчками двинулся прочь со сцены.

– Безобразие! – возмутился Циммеркнабе.

Я хочу напиться чаю,

К самовару подбегаю,

А пузатый от меня

Убежал как от огня! – 

радовался Ферапонт.

– Ну и пусть, – сварливо сказал Циммеркнабе. – Все равно заварки не было…

– Вот завар-рка!

Из темноты выплыла громадная коробка, разрисованная, как пачка грузинского чая – такие, только маленькие, продавались во всех продуктовых магазинах.

Коробка встала на стол. Ферапонт вскочил на нее и ловко отбил блестящими башмачками чечетку.

– Ну-ка, пусти! – Циммеркнабе откинул крышку. – Да в ней же ничего нет! Даже дна! – Он повернул коробку так, что она стала видна насквозь.

– Абсолютно ничего нет! – возликовал Ферапонт. Пролез через коробку туда-обратно и сделал на ней стойку на руках. Потом скакнул на пол и прошелся по сцене колесом. Коробка от толчка опрокинулась в прежнее положение, крышка захлопнулась. Циммеркнабе опять откинул ее.

– Ну-ка, ну-ка… – Нет, заварка все же имеется… – Он стал выбрасывать из коробки на сцену пачки чая. Потом достал оттуда же улетевший самовар. Баранки. Посуду. И наконец – лохматого рыжего петуха. Бросил его за спину. Бедняга замахал крыльями, завопил и… пропал.

Зрители хлопали и веселились. Они уже не обращали внимания на бьющие в глаза фонари.

– Но где же человек-невидимка? – опять с досадой вспомнил Циммеркнабе.

– Потер-рпи! Или поколдуй, чтобы он появился поскор-рее!

– Мне для колдовства нужен помощник!

– Я буду помощником! Только мне для этого нужна одежда мага!

– Пожалуйста! – Циммеркнабе вытащил из цилиндра длинный синий халат с серебряными звездами. Накинул на Ферапонта. Халат затвердел на карлике неуклюжим колоколом. Циммеркнабе вынул из цилиндра зеленый колпак, украшенный золотым полумесяцем. Колпак был Ферапонту велик, закрыл его голову по плечи.

– Я так не игр-раю, – сказал из-под колпака Ферапонт.

– Потерпи! Все идет по законам колдовства! – В руке Циммеркнабе опять появилась “комета”. Он вновь пустил ее в зал и поймал на излете. Тронул концом звезды колпак. – Сейчас я сделаю из тебя настоящего мага.

Пирамида из жесткой ткани и колпака была неподвижна.

– Маленький, ты слышишь? Ты готов? Начинай колдовство!

Молчание…

– Ты будешь работать? Начинай, или я огрею тебя дубиной!

– Сам дубина! – глухо донеслось из-под колдовской одежды. – Не имеешь права!..

– Ах, так?.. Дубину, пожалуйста! – потребовал Циммеркнабе.

Дубина явилась из мрака и прилетела прямо в руки иллюзиониста.

– Будешь работать?.. Считаю до трех… Раз! Два! Три! – И Циммеркнабе с размаха огрел колпак и халат! Они сплющились. Циммеркнабе схватил халат с пола. В нем никого не было.

Театр загудел от аплодисментов.

Циммеркнабе притворился испуганным:

– Маленький, где ты?

– Да здесь я! Здесь!

Откинулась крышка на чайной коробке. Ферапонт ловко выпрыгнул на стол.

– Ах ты негодник! – Циммеркнабе бросился к карлику. Тот – наутек. Они побегали по сцене. Потом Ферапонт нырнул под скатерть. Циммеркнабе закинул край скатерти на стол. Ферапонт испуганно ежился на полу.

– Ну-ка, вылезай!

– А ты не будешь драться?

– А ты будешь хорошо себя вести?

– Непр-ременно!

Ферапонт снова вскочил на стол. Скатерть опять скользнула до пола. Циммеркнабе зацепился за нее ногой, снова сердито закинул ее вверх. Ферапонт уже стоял на коробке.

– Спускайся!

– Ни за что! – И он вновь ударил чечетку. Да такую, что все притихли. Было слышно только дробное щелканье башмачков. Оно сплеталось в сухую узорчатую мелодию. И это было довольно долго.

Наконец Ферапонт замер и нагнул голову с гладкой прической.

Шквал аплодисментов. Восхищены были все, кроме Циммеркнабе.

– Спускайся! Ты забыл, что сегодня не твое выступление, а человека-невидимки!

– Ладно! Меня ты тоже больше не увидишь! – Ферапонт откинул крышку и прыгнул в коробку. Крышка захлопнулась сама собой. Циммеркнабе постучал в нее.

– Хватит баловаться… Маленький, я кому говорю! – И прислушался. И открыл коробку. Заглянул. – Маленький, где ты?

Коробка была пуста. Повернутая на бок, она опять сделалась видна насквозь.

– Маленький, где ты? – жалобно возгласил Циммеркнабе во тьму.

– Да здесь я, здесь! – донеслось из зала. Ферапонт шагал по проходу к сцене. Прыгнул на нее с разбега. – Что, испугался?

– Нисколько не испугался! Я давно знаю эти твои штучки!.. Я боюсь другого: вдруг человек-невидимка совсем не придет?

– Да какой же ты несообр-разительный! Он уже давно здесь!

– Как здесь?

– А вот так! Кто, по-твоему, таскал самовар и посуду? Кто дал тебе дубину? Кто украл петуха?.. Ха-ха-ха!.. И вот еще, смотри!

В воздухе летали цветные шары и бутылки – невидимка жонглировал ими!

…Потом еще было много всего. Улетел стол. Прыгали и строили пирамиду стулья. Танцевал скелет, сколоченный из деревяшек и потому не страшный, забавный. Но Ферапонт испугался его и взмыл в воздух, подхваченный неведомой силой.

Наконец освещение потускнело, занавес упал и Циммеркнабе с Ферапонтом вышли кланяться.

Зрители отчаянно хлопали. Кто-то закричал:

– Человека-невидимку!

Циммеркнабе поднял руку.

– Благодарим уважаемую публику за теплый прием нашего скромного труда. А что касается человека-невидимки, то его, товарищи, нет. Вообще нет. Это лишь результат взаимодействия света и тьмы. Той тьмы, природа которой разгадана еще не до конца… Ну, и немножко колдовства. Впрочем, это шутка…


Человек-невидимка был. Самый обыкновенный, не какой-то там дух Тьмы, как в один из моментов подумалось Виньке. Им оказалась Нинусь Ромашкина, которая в первом отделении исполняла акробатический этюд.

Нинусь надевала черное трико, черные перчатки и глухую маску и двигала по воздуху все “летающие” предметы. И жонглировала, и управляла скелетом. На фоне черного задника, да еще при фонарях, горящих впереди сцены, она была неразличима. “Довольно простой эффект”, – небрежно объяснил Ферапонт.

После представления он за кулисами познакомил Виньку и Кудрявую с Нинусь. Она оказалась веселой и славной.

Когда шли домой, Ферапонт тоном деревенского ухажера сказал:

– Хорошая девка. Будь я чуть подлиннее, запросто женился бы на ней.

Кудрявая порозовела от смущенья.

Винька тоже чувствовал себя неловко. Но не от слов Ферапонта, а от того, что встречные с любопытством пялятся на них. Лилипут – зрелище не столь уж частое. Но оставалось одно – шагать как ни в чем не бывало…

Вечером в блиндаже Ферапонт открыл Виньке еще кое-какие “фокусные” секреты.

Оказывается, в сцене были два незаметных люка. Один – там, где Ферапонт исчез из-под одежды. Второй – под столом.

– Но как ты попал в люк из коробки? Ведь видно было, что под столом пусто!

– Зеркальный трюк. Ты видел, что скатерть то падала до пола, то ее поднимали? Ну вот, когда она один раз упала, между ножками опустилось зеркало. Пол-то гладкий, он в зеркале отразился, будто под столом по-прежнему пустота. А я в это время отвлекал всех чечеткой.

– Петр Петрович сказал, что у тебя талант.

– Кто сказал?

– Один мой знакомый, он в библиотеке работает. Мы почти рядом сидели. Я после представления спросил: “Вам понравилось?” А он говорит: “Рудольф Циммеркнабе безусловно талант”. А потом еще: “Но не меньше таланта и у его маленького помощника. У него, – говорит… как это? А! – изумительное чувство ритма…” Это он про твою чечетку.

Конечно, говоря про это, Винька помнил о Глебке: у того тоже было удивительное чувство ритма…

– “Чувство”… – сумрачно сказал Ферапонт. – Что мне толку от этого таланта…

И надолго замолчал.

Чтобы растормошить его, Винька спросил:

– А как Рудольф столько всего ухитряется впихнуть в цилиндр?

– Техника, – вздохнул Ферапонт. – И ловкость рук… Главное, чтобы зрители ничего не заметили. Думаешь, зачем он пускал в зал твою “летучку”? Это отвлекающий прием. Зрители на нее глазеют, а он в это время кое-что готовит…

– Все равно много непонятного…

– А ты думаешь, мне, что ли, все понятно? Думаешь, он мне все свои секреты открывает? Если спрашиваю, он хихикает или ругается. Или говорит: “Я же тебе сколько раз объяснял: кол-дов-ство!” Я иногда верю, что он и правда колдун.

И у Виньки – опять колючки по коже…

Театр на пятом этаже

1

Клавдия купила себе и мужу десятидневную путевку на турбазу “Каменные ворота”.

– Говорят, замечательное место! Хочешь – ходи в походы, хочешь – просто загорай у озера…

Беда только, что с детьми в это замечательное место не пускали. Вот Клавдия и начала подъезжать к отцу, чтобы тот на полторы недели остался с внучкой.

– Она же самостоятельная! Надо лишь посмотреть, чтобы вовремя встала, да вовремя легла! Да покормить три раза в день.

– У меня работа! – отбивался Винцент Аркадьевич. – Почему обязательно я? У Зинаиды бабушка есть!

Но бабушка – мать Зинулиного папы и свекровь Клавдии – узнав о таких делах, тут же “заболела”.

А Зинаида вдруг притерлась щекой к рукаву Винцента Аркадьевича, заглянула ему в глаза и прошептала:

– Деда, я не хочу к бабушке. Давай останемся с тобой. Я буду слушаться…

Он, старый дурень, и растаял.

Хотя почему “старый дурень”? Хлопот с внучкой и правда оказалось немного. К концу июня Зинуля будто подросла – сделалась более рассудительной и менее капризной. Может быть, потому, что часто появлялся Вовка Лавочкин?

Он приходил к Винценту Аркадьевичу уже по-свойски. Не мешал, если тот работал. Устраивался перед телескопом или в кресле с какой-нибудь книжкой.

Иногда они беседовали. Вовка рассказывал о своих домашних делах и об играх на пустыре. Там, среди обломков бетона и в подвалах под заброшенными фундаментами мальчишки играли в гангстеров и охотников за привидениями.

Зинуля тоже иногда слушала эти рассказы. И случалось, что пфыкала. Тогда они с Вовкой переругивались. Но не сильно, полушепотом. “Чего фыркаешь-то? Сама боишься в подвал даже нос засунуть…” – “Больно надо. Там этот нос от запахов воротит…” – “Это от тебя воротит. Когда ты маминой помадой намажешься и пахнешь, как магазин “Парфюмерия”… “ – “Чего ты врешь! Когда я мазалась? Это ты всегда перемазанный неизвестно чем! С весны не умывался!”

Звездно-полосатый, исцарапанный и загорелый Вовка поудобнее устраивался в кресле.

“Я каждый день купаюсь. А ты боишься к пруду подойти…” – “Потому что там лягушки. Они, Вовочка, еще противнее, чем ты…” – “Зачем ты так про своих родственниц?” – “Дед, ты слышишь, что он про тебя говорит?” – “По-моему, он про тебя…” – вставлял слово Винцент Аркадьевич. “Но если я лягушка, то ты кто?” – “Старая жаба”, – с удовольствием подсказывал Винцент Аркадьевич. “Я же про вас ничего такого не говорил! – виновато, но не теряя достоинства, возражал Вовка. – Я же про нее! Потому что она все время квакает и сама не понимает…” – “Выйдешь на улицу – получишь”, – обещала Зинуля. – “А последний раз кто получил?..”

– Цыц! – не выдержал однажды Винцент Аркадьевич. – Тихо тут, а то выставлю. Мне надо работать. Вы тормозите мой творческий процесс.

– Дед, а ты расскажи нам еще про Виньку и Кудрявую, – сменила тон Зинуля. Ну, деда… Тогда мы не будем ссориться.

– Я же сказал: мне надо работать.

– Но ты ведь все равно про Виньку пишешь. То есть про себя про маленького. Сперва расскажешь, а потом все это – на бумагу…

– Откуда ты знаешь, про что я пишу?!

– Я догадливая.

– Чересчур…

– Она пронырливая, – подал голос из кресла Вовка.

– Деда, можно я стукну его трубой?

– Ни в коем случае!

– Понятно. Трубу жалко…

– Если будешь все время выступать, Винцент Аркадьевич ничего не расскажет, – рассудительно заметил Вовка.

– Вот именно… Если хотите слушать, садитесь вместе, я не могу вертеть головой от одного к другому.

Зинуля решительно подошла к креслу.

– Ну-ка, подвинься. У дедушки остеохондроз, он не может вертеть…

– Пжалста! – Вовка уселся на пухлый подлокотник, уступая сиденье.

Но скоро он съехал с подлокотника, и они с Зинулей оказались рядом – кресло было просторное. И потом они часто сидели так, слушая рассказы про давнего пацаненка Виньку и его друзей. Про те времена, когда не было ни компьютеров, ни кукол Барби, ни шоколадок “Марс” и “Сникерс”, ни телевизоров. Даже шариковых ручек (с ума сойти!) еще не было, и в тетрадках писали, макая стальное перышко в чернильницу-непроливашку. И тем не менее, мальчишки и девчонки ухитрялись как-то жить и временами были даже счастливы…

Когда Зинуля и Вовка слушали, они забывали вредничать. Поглядишь – ну прямо сестрица и братец. Зинуля разыскала в шкафу красно-белую полосатую кофточку – хотя и не со звездами, но все равно немного похожую на Вовкин костюм. Интересно, случайно это или нет?

Один раз Винценту Аркадьевичу показалось, будто они как одно существо: с двумя одинаково приоткрытыми ртами и четырьмя коричневыми босыми ногами, на которых от интереса одинаково шевелились пальцы.

Винцент Аркадьевич достал из ящика свой старенький “Зенит”.

– Вот так и сидите… – Он отдернул штору: для съемки нужно побольше света. Солнце упало на кресло. – Зиночка, опусти ноги. У тебя коленки торчат и бликуют…

– Что делают?

– Бликуют. Блестят, как елочные шарики. На снимке будут белые пятна.

– Ты ко мне всегда придираешься. У Печкина тоже торчат, а ты ему ни словечка…

– У него не бликуют.

– Потому что немытые.

“Печкин” саданул немытым коленом Зинулю под ребро. Она слетела с кресла, подхватила с пола плюшевого жирафа и огрела им своего вечного недруга. За миг до свалки Винцент Аркадьевич успел щелкнуть спуском. Теперь щелкнул снова.

“Надо сделать еще одни снимок, и будет великолепный триптих”, – думал он, растаскивая внучку и юного астронома.

– Зинаида! Имей ввиду, твоя мама просила меня в случае неповиновения драть тебя как сидорову козу!

– А Вовку?!

– А про Вовку его мама ничего мне не говорила.

Вовка, трогая затылок, показал Зинуле язык. Но потом признался:

– Вообще-то мама была бы только рада. Она говорит, что на меня нету мужской руки.

– Учтем…

Третий снимок Винцент Аркадьевич сделал через день.

Случалось, что Зинуля с утра уходила к подружке Леночке Косицкой, в соседний подъезд, и торчала у нее до вечера. У Леночки был компьютер, а в нем разные игры. Винцент Аркадьевич ворчал: как можно часами сидеть у экрана, давить кнопки и смотреть на глупые мультяшные фигурки, которые только и знают стрелять друг в друга, махать дубинками и прыгать… Но, с другой стороны, было даже хорошо, что Зинуля исчезала и не отвлекала его от работы. Вовка – тот деликатный: придет ненадолго, присядет у телескопа и не лезет с разговорами, если Винцент Аркадьевич занят…

Однажды Зинуля застряла у Леночки допоздна. Винцент Аркадьевич забеспокоился и пошел за ней сам. Прихватил аппарат, решил снять подружек у компьютера – вроде как в благодарность семейству Косицких за то, что приглядывают за его внучкой.

Но Зинуля вышла навстречу деду из подъезда. А с ней – Вовка!

– Мы там заигрались немножко, – беззаботно пританцовывая, проворковала Зинуля. Дед удостоил ее ледяным молчанием, а Вовке сказал:

– Я и не знал, что ты тоже увлекаешься компьютерами.

– Ими же все увлекаются, – виновато отозвался Вовка.

– Он Леночкой увлекается, – сообщила Зинуля и на всякий случай укрылась за дедом. Вопреки ожиданию, Вовка не помыслил о мести.

– Глупая ты, – сказал он грустно. И пошел рядом с Винцентом Аркадьевичем с другого бока. И… взял его за руку.

Шагов через двадцать они вышли на участок тротуара, освещенный поздним солнцем.

– Подождите-ка… Зря я, что ли, тащу с собой аппарат? Идите рядом, а я сниму вас, как благовоспитанных детей. Возьмитесь за руки… Ну, возьмитесь, возьмитесь! Все равно ведь вы больше валяете дурака, чем ссоритесь по правде…

Они посмотрели друг на дружку, потом себе под ноги. И… сцепились пальцами. И пошли с опущенными головами. Но Винцент Аркадьевич поймал момент, когда они опять украдкой встретились взглядами – с промелькнувшими улыбками.

Потом Винцент Аркадьевич поместил все три снимка в длинную горизонтальную рамку под стекло. И поставил “триптих” на своем столе. В середине был снимок, где они идут рядышком; слева – где Зинуля замахнулась жирафом, а Вовка дурашливо вжал голову в плечи и закрылся ладонями; справа – где они сидят в кресле спокойно, слушают про Виньку. На Зинулиных коленках все же получились солнечные зайчики, но не очень яркие, снимок не портили.

Но все это было позже. А в тот вечер Вовка напросился в гости. Сказал, что мама и бабушка ушли на чьи-то именины, а ему одному дома неинтересно.

Винцент Аркадьевич напоил Зинулю и Вовку молоком из картонного пакета, а потом рассказал о представлении в Летнем театре на рынке. О “Человеке-невидимке”.

2

За день до возвращения Клавдии и Андрея Зинуля и Вовка тоже устроили представление. Тоже с человеком-невидимкой.

В прихожей и в комнате у Зинули они возились часа два. И все это время просили Винцента Аркадьевича не выходить из кабинета.

А когда он по их приглашению вышел – зажмурился. В глаза ему светили с порога Зинулиной комнаты две яркие настольные лампы. За ними был мрак.

Винцент Аркадьевич догадался, что “мрак” изготовлен из черного одеяла, которое Вовка притащил из дома, и черных же штор – ими завешивались окна, когда надо было печатать фотографии.

Звонкий, но зловещий голос донесся из темноты:

– Сядьте на стул и не двигайтесь! И смотрите внимательно!

Винцент Аркадьевич послушно сел. На сцене (то есть в проеме двери) появился артист Владимир Лавочкин – в полосатом халате и в чалме из полотенца. Неловко поклонился и по-турецки сел на табурет. Поднял похожую на указку палочку. Она была, без сомненья, волшебная. Потому что тут же из темноты возник деревянный орел (который обычно стоял на платяном шкафу). Он описал над Вовкиной чалмой круг и пропал.

Винцент Аркадьевич поаплодировал

Затем полетали в воздухе два мяча. Человек-невидимка жонглировал не очень профессионально, однако мячи не уронил ни разу.

Вовка сошел с табурета и сделал палочкой приглашающий жест. На табурет вскочила длинноногая плюшевая обезьяна Мокки – любимая Зинулина игрушка. Она исполнила акробатический этюд, а потом какой-то современный танец – под бряканье и вяканье портативного магнитофона.

Винцент Аркадьевич уже пригляделся и различал иногда позади обезьяны тощую фигурку в черных колготках и свитере и, видимо, в черном чулке на голове. Он был уверен, что это Зинуля. И очень удивился, когда она в конце “обезьяньего” номера тихонько подошла сзади и спросила:

– Ну как?..

– Очень неплохо… Но кто же там все это делает?

– Как кто? Человек-невидимка!

Зинуля была в обычной полосатой кофточке. Она осталась рядом с дедом, когда обезьяна Мокки раскланялась и уковыляла “за кулисы”. А концерт продолжался.

Куклы Барби и Джон лихо исполнили сценку из американского фильма. То есть подрались. И при этом говорили ненатуральными голосами:

– Дорогая, с тобой все в порядке?

– Да, дорогой, сейчас я тебя застрелю!

Винцент Аркадьевич смеялся и аплодировал снова. Но почему-то не отступала беспокойная мысль: “А кто же все-таки этот человек-невидимка?”

Леночка Косицкая?

Но она утром уехала из дома. Винцент Аркадьевич сам видел из окна, как семейство Косицких погрузилось в свой зеленый “Жигуль” и явно отправилось на дачу.

В общем-то ничего загадочного. Зинуля могла пригласить любого из одноклассников или приятелей со двора. Она девица контактная…

После “американцев” было еще несколько фокусов, в том числе пузатый летающий самовар, который Вовка тоже притащил из дома. Самовар рассердился на “волшебника”, грозно летал над его головой и наконец стукнул его медным пузом по чалме. “Волшебник” брякнулся с табурета, задрав ноги в кроссовках китайского производства.

Это был последний номер.

Вовка встал и сказал, что благодарит зрителей за внимание. И добавил:

– Вы, конечно, знаете, что человеков-невидимков не бывает. Здесь просто обыкновенное колдовство, вот и все.

Винцент Аркадьевич зааплодировал с новой силой и выразил горячее (пожалуй, даже слишком бурное) одобрение. После этого ему было предложено удалиться к себе.

Тайну человека-невидимки ему так и не открыли. И он не настаивал. Прилег на диван и улыбался, старый дурень, баюкая в себе тайную мысль, что там был… Глебка.

Ну, что поделаешь, если хотелось так думать? Все равно об этом никто не узнает, а себя стесняться не имело смысла.

А Глебка… он как в прежние времена, присел на край постели и тихонько дышал рядом.

“Ты, главное, не забывай, как был Винькой. А то нам трудно будет узнать друг друга…”

“Я не забываю…”

“Почаще рассказывай ребятам…”

“Я рассказываю. И пишу. Про Рудольфа, про Ферапонта и Петра Петровича мне вспоминать хочется даже больше, чем про всяких лауреатов и академиков, с которыми встречался потом…”

“Про знаменитостей и так известно много… А те, о ком ты сейчас пишешь, они, может, даже интереснее. Только никто этого не знает…”

“Да… например, тихий Никита. Мог бы, наверно, стать знаменитым художником и знатоком народных промыслов, если бы не погиб в пятьдесят третьем. В конце февраля он поехал в Москву на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку, а вскоре случились похороны Сталина. Его едва не задавили в толпе, он выбрался, но зазевался чуть погодя, на почти пустой улице, и попал под машину. Умер в больнице… Та золотистая рамка, где ребячьи снимки, его работа…”

Винцент Аркадьевич задернул штору и закрыл глаза. И подумал, что надо будет рассказать ребятам о подвигах Ферапонта.

Эта история началась с таинственных пропаж.

Таинственные пропажи


1

Кудрявая уехала в Ленинград. Со своей мамой. Винька проводил их до вокзала и взгрустнул. Тем более, что его мама тоже уехала. Оказывается, на работе ей полагались еще несколько свободных дней, в счет отпуска, который она “не догуляла”. Она выпросила их у начальства и укатила в Сухую Елань, к отцу.

А почему не поехать? Ремонт закончился, осталось только просохнуть покрашенным полам. О Виньке – забот никаких, все равно он днями и ночами пасется у Людмилы. Там, на Зеленой Площадке, у него и приятелей больше, чем здесь, на улице Короленко.

Винька просился с мамой. Тоже ведь соскучился по отцу! Но мама объяснила, что детям туда нельзя – военный объект. Будто он, Винька Греев, американский шпион!..

Чтобы Винька не печалился, Ферапонт снова дал ему контрамарку. Но второй раз оказалось не очень интересно.

Лучше всего было по вечерам. Уютно так. Все жители “таверны” собирались на кухне. Здесь пахло подгорелым луком и клеем от Никитиных шкатулок и рамок. У потолка горела яркая лампочка под эмалированным колпаком – как на уличном столбе. Загадочной пещерой темнел зев покосившейся русской печи. Блестел в углу медный оклад иконки.

Тетя Дуся грузно усаживалась за стол, говорила, что “всё это грехи, ну да чего уж теперь”. И спрашивала:

– Катерина, где он мешок-от с бочонками?

Тете Катя доставала увесистый ситцевый мешочек в котором постукивало. И голосила через все комнаты:

– Лю-у-у-да! Ви-и-нька! Айда играть!

Винька шел. И Людмила шла. Ей вообще-то хотелось чего-нибудь повеселее: в кино на вечерний сеанс или в Городской сад. Но она считала, что это нехорошо, пока Николай в командировке. Да и Галку оставлять без материнского присмотра на ночь глядя было боязно.

Женщины рассаживались у стола. Винька – на подоконнике открытого окна. Он оказывался как бы на границе двух пространств: слева – кухня с ее запахами и желтым светом, справа – “палуба”, овраг и закат над темными крышами.

Тихий Никита оставался на своей узкой койке между печкой и дверью. Он редко играл. Чаще возился с цветной соломкой и клеем. В те вечера он из блестящих соломенных квадратиков составлял на фанере прекрасную картину “Салют Победы в Москве”. На картине были кремлевские башни, Мавзолей, множество человеческих фигурок, а больше всего – гроздьев ракет с серебристым дымом и широких голубых лучей от прожекторов, которые скрещивались над площадью и собором Василия Блаженного.

Роскошная была картина – шириною чуть не метр и вся такая сверкающая. Понятно, что отрываться от этой работы не было Никите никакого резона. Он только поглядывал на всех из-за фанеры и тихонько смеялся, если в игре случались забавные перепалки или путаница.

Вытаскивать из мешка бочонки и выкрикивать числа чаще всего поручали Виньке. Он это делал звонко и с удовольствием. У многих чисел были прозвища. Одиннадцать – “Барабанные палочки”, двадцать два – “Гуси-лебеди”, восемьдесят восемь – “Вагонные колеса”. Ну и так далее.

Винька нашаривал и выхватывал очередной бочонок, вскидывал над головой:

– Сорок восемь – еще просим!.. Дед – девяносто лет!.. Тридцать три – нос утри!..

И если были на его картах такие цифры, ставил бочонок на нужную клетку.

Остальные закрывали клетки кто чем – орехами, денежками, пуговицами. Главное было – не пропустить число.

– Винька, окаянный, ты чего как из пулемета! – по очереди обижались тетушки. – Давай не так быстро!

– А вы не зевайте! Зачем набрали столько карт!.. Семнадцать – красна девица!.. “Кол с картошкой”! – (Это значит десять.)

Чем больше у тебя карт, тем больше надежды выиграть. Но каждая карта стоила пятачок. Сколько их взял, столько пятаков ставь на кон. Риск… А где риск, там азарт!

Если закрыл все числа в нижнем ряду – кричи “баста!” и греби деньги с кона. Если закрыл средний ряд – твоя половина кона. А если “баста” на верхнем ряду – гляди, чтобы не поколотили. Потому что в этом случае никому никакой выгоды и все, кроме тебя, должны добавлять на кон еще по пятаку…

С некоторых пор стал играть и Ферапонт. Садился на углу стола, лицом чуть не ложился на карты, следил за числами молча и с колючим напряжением. Выигрывал он часто. И сразу быстро, сердито греб к себе пятаки.

А однажды принял участие и Рудольф Яковлевич Циммеркнабе. Посмеиваясь, присел к столу, взял три карты и сразу начал фокусничать: щелкнул пальцами и показал на открытой ладони бочонок с числом сорок четыре. Щелкнул снова – и нет бочонка.

– Винцент, он там, у тебя в мешке.

Его фокус никого не обрадовал. Тетя Дуся насупилась:

– Ты, Яковлич, давай без этого. У нас игра честная и твои бесовские штучки нам излишние.

– Не буду, не буду…

И хотя был он колдун и фокусник, играл неудачливо. Наверно, потому, что отвлекался. Часто уходил к себе, а когда возвращался, от него все крепче попахивало “Московской”. Наконец после очередной игры он сказал “минуточку, сударыни” и больше не появился. Видать, прилег за своей ширмой с тиграми.

– Ну и ладно, – проворчала тетя Дуся. – Или игрой заниматься, или с бутылкой целоваться. А то захотел два горошка на ложку…

– Хоть и силен во всяком колдовстве, а она, проклятущая, все одно сильнее, – умудренно добавила тетя Катя.

На обезьяньем личике Ферапонта было полное безразличие, словно речь – о незнакомом.

В тот вечер играли еще долго. Наконец Людмила сказала с досадой:

– Винька, ты чего “нос утри” никак не вытащишь? Оно у меня на всех картах, я никак не могу закрыть.

– А и правда, – заметила тетя Дуся. – Давно не выкликал.

– Причем тут я? Если не попадается! Я же вслепую тащу!

– Вслепую-то вслепую, да уж шибко долго нету… Может, завалился куда бочонок-от?

Решили проверить. Расставили бочонки по порядку – в шеренги по десять. Того, что с числом тридцать три, не было.

– Я же говорила! – обрадовалась Людмила. Потому что проигрыш ее теперь оказался недействителен.

– Куда его унесла нечистая сила? – всерьез обеспокоилась тетя Дуся. А тетя Катя глянула на дверь.

– Может, это опять он, фокусник наш?

– Нет, – заступился за Рудольфа Винька. – Я “Нос утри” вытаскивал, когда он уже ушел. Я им средний ряд закрыл три игры назад…

– Ну, тогда в кармане посмотри! – велела тетя Дуся. Винька обиженно вывернул на штанах единственный карман.

Тетя Дуся окончательно расстроилась:

– Что за напасть! Может, в щель укатился? Вроде, ничего на пол не падало.

– Как же не падало! – резким своим голоском вдруг напомнил Ферапонт. – Вы же сами один раз рукавом пуговицы смахнули.

– А и правда!.. Тогда и смела , наверно. Завтра надо пошарить под полом. Щелей-то в ём, как в заборе…

На этом игра закончилась, Винька пошел спать в блиндаж.

Ферапонт в блиндаже больше не ночевал. Он устроил себе гнездо на чердаке. Тетя Дуся сперва ворчала: “Спалишь нас своими папиросами…” Но Ферапонт пообещал курить только на дворе, и хозяйка успокоилась.

2

Винька не стал зажигать свечу. Он уже привык и не боялся темноты.

Потому что темнота, это вовсе не Тьма. Темнота – это просто, когда мало света или вовсе нет его. Даже и без света, в темноте, мир остается прежним, обыкновенным, и самая большая опасность в нем – набить шишку…

Тьма – другое дело.

Лежа в блиндаже, Винька часто размышлял о природе Тьмы. И чем больше размышлял, тем понятнее делалось, что Тьма многообразна. У нее множество разных слоев и пространств. И множество сил, которые живут в слоях мрака.

Эти силы не обязательно враждебны. Они могут быть просто чужими. Совершенно иная природа, которая живет по законам, неведомым человеку. Ну, вроде тех черных существ на ночном рынке. Если их не задевать, не соваться близко – не тронут. Но если зазеваешься, раздавят, разотрут во мгле, не заметив, как трактор не замечает букашку. И как их винить за это?

А есть в многоэтажных черных пространствах особенно глубокие и беспросветные норы. В них-то и рождаются духи Тьмы. Вроде того, которого Винька неосторожно выпустил из мячика…

Винька съеживался под одеялом. Вызывал в себе спасительную память о солнце.

Солнышко ясное,

Золотое, красное,

Пусть все буде хорошо

Со всеми, кого я люблю…

И со мной…

И пусть у Кудрявой получится операция… 

Если страх становился слишком сильным, Винька звал Глебку. Тот усаживался на край топчана и молчал успокоительно. Порой даже ладонь клал на одеяло: не бойся, мол…

Делалось гораздо легче, хотя совсем страх не уходил.

Он и не мог исчезнуть полностью, страх-то. Он – неотъемлемый признак Тьмы. Как бы ее запах. И Винька покорно впитывал его. Хочешь исследовать Тьму – дыши ее воздухом, никуда тут не денешься.

К тому же, Винька знал: Тьма, где есть страх, еще не самая полная. Ведь если чего-то боишься, значит это что-то еще не случилось. И значит, есть хоть самая маленькая надежда, что и не случится. А если есть надежда, абсолютной Тьмы быть не может. Надежда – это проблеск.

Абсолютная Тьма – когда в ней уже нет страха. В ней только безнадежность.

Один раз Винька увидел сон про такую безнадежную Тьму.

Ему приснилось, что все умерли. И мама, и папа, и все-все на свете. Он один на Земле. И нечего ждать, не на что надеяться, нечего желать – потому что бесполезно. Плакать, кричать, звать – тоже совершенно бесполезно. Не будет больше ни-че-го.

Кстати, там не было темноты. Винька стоял посреди ровного пустого поля и видел одинокий телеграфный столб с оборванными проводами. И светило тусклое, какое-то лиловое солнце. Но все равно это была абсолютная Тьма. Абсолютнее той полной черноты, которую Винька видел в отверстии мячика. Н е п р о н и ц а е м а я. Винька хотел умереть, чтобы не ощущать этой самой безнадежной безнадежности, но и умереть было нельзя. Такая Тьма была сильнее смерти…

Но и она не была сильнее в с е г о.

Через нее острым своим плечом пробился Глебка. И взял Виньку за руку.

– Идем…

Тут же погасло лиловое солнце, спустился сумрак. Но это был обыкновенный сумрак, в нем пахло клевером и дождем.

Винька и Глебка долго шли в сырой траве, пересекли в темноте ворчащий теплый ручей, и впереди проступила синяя щель рассвета. В ней видны были силуэты причудливых крыш и пирамид. Что там, Винька не узнал, сон кончился. Винька отчаянно ухватил его за хвост, не дал забыться и долго лежал в темноте, перекатывая воспоминание взад-вперед.

И наконец понял важный закон.

Да, Абсолютная Тьма может существовать. Но она не может быть вечной. Она – как пограничная полоса. Пускай очень широкая, но все же ее можно перейти. Или переждать. Надо только собраться с силами. Или дождаться, чтобы кто-то пришел на помощь. Перейдешь, дождешься – и там… ну, непонятно, что там. Возможно, совсем иной, неведомый мир (кто знает, вдруг тот самый, где теперь Глебка?). Лучше он или хуже, неизвестно. Однако ясно, что там опять есть надежда…


На следующий день бочонок “Нос утри” так и не нашли. В полу и правда хватало щелей, но не таких, чтобы бочонок провалился.

Тетя Дуся опять помянула нечистую силу, а тетя Катя снова вслух заподозрила Рудольфа.

Винька подумал: “А может, и правда он? На расстоянии, с помощью колдовства…”

Но зачем Рудольфу бочонок от лото?

А кто его знает!

Все-таки Рудольф Яковлевич Циммеркнабе имел отношение к Тьме. Ведь тот черный мрак в аттракционе “Человек-невидимка” был не просто темнотой. Он, как ни верти, – кусочек Тьмы. Пускай, нестрашной, из самых верхних слоев, почти шуточной, но все-таки… Подозрительность по отношению к иллюзионисту-пьянице не оставляла Виньку. Непонятный он человек. Ферапонт – другое дело. Просто несчастный парнишка, больной и попавший в сети злого фокусника… Или не злого, а тоже несчастного. Но такого, кто знается с духами Тьмы…

Без числа тридцать три какое лото?

Тихий Никита обещал выточить в мастерской новый бочонок и вырезать на нем цифры, но это после каникул. А пока он занят был своей картиной. Поэтому вечером решили поиграть в подкидного. Вчетвером – в самый раз. Рудольф и Ферапонт куда-то ушли. Может, снова подрабатывать в ресторане.

Но Людмила Виньку к игре не допустила.

– От тебя пластмассовой дрянью несет! Опять копался на свалке?

Винька копался именно там. По Никитиной просьбе. Никита хотел раму картины оклеить кусочками серой, коричневой и темно-красной пластмассы. Он спешил: работу свою он готовил для Областной выставки народного творчества. Винька набрал много цветных квадратиков, и Никита сказал большое спасибо. А со стороны сестрицы – никакого понимания:

– Снимай, обормот, штаны и рубаху, придется опять стирать… А сам иди вылей на себя ведро воды.

Винька лить на себя из ведра не стал. По вечернему оврагу сбегал к бочаге, окунулся в теплую воду. Было тихо, безлюдно и уже сумрачно. В кустах копился мохнатый туман. Над откосами светились окошки. Где-то пела пластинка:

О, голубка моя-а!

Как тебя я люблю, у-у… 

Сразу слышно, что не патефон, а радиола. Их теперь продавали в “Культтоварах”. Небольшой приемник “Рекорд”, у которого сверху откидывается крышка. Под крышкой патефонный круг, а вместо блестящей головки с мембраной – похожий на пластмассовую ложку звукосниматель. Не надо крутить ручку пружинного завода, нажимай кнопку и слушай! И звук без всякого шипенья, и можно регулировать громкость. Людмила обещала, что, когда Николай вернется с Севера, они купят такую штуку…

Винька потанцевал на мостках, растерся прихваченным из дома полотенцем и заскакал назад по тропинке. Были сумерки, но не было и намека на Тьму. Наоборот, уютно даже. Лишь комары вели себя по-свински. Винька отмахивался полотенцем…

Когда Винька вернулся, его штаны и ковбойка уже висели на веревке. Спустившиеся до досок лямки цапал коготками черный котенок Степка.

Степку недавно подобрал на улице и принес Никита. Рудольф просил котенка себе, для фокусов на сцене, но тетя Дуся сказала:

– Ишшо чего! Мучить животную…

Степка цапнул раз, другой, потом вцепился в лямку накрепко и закачался на ней. Винька не стал прогонять. Пусть дурачится, жалко что ли…

Потом Винька лежал в блиндаже и слышал, как Степка легонько ходит по доскам… Интересно, зачем он Рудольфу? Наверно, для эффекта, связанного с Тьмой: самого котенка не видать, а зеленые глаза горят во мраке. Только пришлось бы замазывать белые пятнышки на лапках.

“Ишшо чего! Мучить животную!”

Раздались другие шаги. Тоже легкие, но все же человечьи. Наверно, Ферапонт спустился с чердака покурить… Так и есть, потянуло сквозь щели табаком. Дым-то вечером жмется книзу…

Дурак, зачем он курит? Годами взрослый, а легкие-то как у первоклассника, спалит их на фиг никотином. А скажешь – сразу в ответ: “Ну и спалю! На кой черт мне такая жизнь!”

Может, он и прав…

3

Утром, когда Винька выбрался на “палубу”, одежды на веревке не было. Неужели Людмила сняла так рано?

На пустом курятнике сидел Степка и жмурился.

– Где мои манатки? – спросил Винька. Степка уклончиво отвел глаза, стал вылизывать лапу. На березе злорадно закричала ворона.

Винька через окошко пролез в комнату. Людмила и Галка еще спали.

– Люда… Слышь, Люда… Где мои штаны и рубашка?

– А?.. Что?.. Чего тебя в такую рань подняло?.. Что “где”? На веревке, конечно.

– Нету…


Потом был переполох на весь дом.

О ворах в той округе в ту пору не было слышно. По крайней мере, о таких, которые тягали бы с веревок поношенную ребячью одежонку. Да еще специально подбирались бы для этого из оврага, лезли на шаткие доски через перила…

“Да я бы и услышал, – думал Винька. – Палуба-то скрипучая…”

Людмила дала Виньке другую рубашку и сатиновые шаровары, которые он брал в лагерь для защиты от злых вечерних комаров и случайного холода. Но вид у шаровар был затрапезный, и бегать в них было неловко, резинки давили живот и щиколотки. Дома в сундуке лежал купленный “на вырост” костюм, но без мамы его не найти. А мамы нет. Да она и все равно не даст: “Истреплешь до школы”. К тому же, в нем жарко в такую погоду, и мешковатый он, большой чересчур, и вообще Винька в этом пиджаке с лацканами и в брюках с отворотами чувствовал себя жених женихом. Приди-ка в таком виде на Зеленую Площадку…

У какой скотины зачесались руки на чужое добро?

Как ни крутил мозгами Винька, а все сходилось к Ферапонту. Некому больше!

Но ему-то зачем?

Несмотря на малые размеры, Ферапонт презирал всякую детскость. И одежда его была уменьшенной в три раза копией взрослых костюмов. С другой стороны, Винькины рубашка и штаны, хотя и ребячьи, Ферапонту оказались бы, конечно, велики. Ковбойка – до колен, а в штаны можно было бы засунуть двух Ферапонтов.

Когда мама покупала эти штаны Виньке, он, второклассник, был уже больше Ферапонта, а в штанах все равно бултыхался и путался. Лишь после третьего класса они сделались в самый раз. А в начале этого лета мама переставила пуговицы на лямках и на поясе и хотела распустить внизу вельветовые штанины, чтобы снова стали до коленок, но Винька спешил на улицу и сказал “на фиг надо” (за что получил по затылку).

Винька не утруждал себя излишними заботами об одежде. И обновки не любил. Жизненный опыт убедил его, что самое лучшее выглядеть таким, какой ты есть.

Уличные понятия о моде среди Винькиных ровесников были снисходительны и демократичны, однако чутко улавливали несоответствие “формы и содержания”. Если очкарик и скрипач Владик Гурченко ходил в голубом матросском костюме с галстучком, это не вызывало никаких замечаний. Но если бы в таком костюмчике появился разухабистый и вредный коротышка Груздик, смеху было бы на всю Зеленую Площадку.

Винька знал про себя, что его вид нынче вполне отвечает репутации “мальчика из культурной семьи, но вовсе не маминого сыночка” (так однажды выразилась в школе Марина Васильевна). Некоторая потрепанность здесь была уместна: когда пацан донашивает старое, это всем понятно. И Винька рассчитывал в своих заслуженных вельветовых штанах пробегать не только это лето, но, может быть, и следующее. Надо только отрезать лямки и сделать из них на поясе петли для ремня. К тому, что куцые, никто придираться не станет, могли дразнить лишь за “шкеровозы”.

Шкеровозами назывались лямки. Потому что штаны назывались “шкеры” или “шкерики”, в зависимости от размера.

Но теперь в Винькиных шкериках будет гулять кто-то другой. Или пустит их на тряпки, зараза. А перед этим прочитает, конечно, почти законченное письмо для Кудрявой. Винька его написал, чтобы отправить, когда станет известен точный адрес. Пока от Кудрявой и ее мамы бабушка получила только телеграмму: доехали хорошо, подробности письмом…

В Винькином письме ничего особенного не было, лишь про всякие мелкие новости, про котенка Степку и про погоду. Но все равно противно, если сунет нос посторонний… Да и писать письмо заново – это такая работа!

О письме Винька жалел, пожалуй, не меньше, чем о штанах и рубашке.

Неприятностей добавила шумная соседка Полина Сергеевна. Пришла к тете Дусе и заявила, что “братишка-то вашей квартирантки сегодня у меня в саду учинил сплошное разбойство, все ветки на яблонях обломал, бессовестный”.

Винька услыхал и возмутился от души. Дикие яблочки в том саду были не крупнее крыжовника, а вкус такой, что от них и от спелых-то скулы сводит, а сейчас они были еще сплошная зелень.

– На кой мне ваша кислятина! От нее челюсти вывихиваются!

– Вот я про что и говорю! Кишечную слабость только заработаешь! Да хоть бы ветки-то пожалел!

– Да не был я там! – Винька чуть не заревел.

– Уж будто бы не был! Я твою клетчату рубаху не спутаю, я ее из окна кажный день вижу на улице!..

Полину Сергеевну разубедили. Рассказали про кражу. Она поохала вместе со всеми. Потом обмерила Виньку глазами.

– Ну да, тот вроде поменьше был. Юркий такой, а штаны на ём как юбка…

Но и тут никто не подумал на Ферапонта, хотя его с утра не было дома. Рудольф похрапывал за ширмой – выходной нынче, – а Ферапонт где-то гулял. Ну и что? Он и раньше, случалось, исчезал на целый день. Иногда один где-то бродил, иногда они с Нинусь Ромашкиной ходили в кино…


А на следующее утро штаны и ковбойка опять висели на веревке. На прежнем месте. На “шкеровозе” снова качался Степка.

– Кыш, черномазый… – Винька первым делом проверил карман: там ли письмо?

Письмо было на месте. И желтый помятый рубль. И два пятака. И… еще то, чего раньше не было! Винька нащупал бочонок от лото!

Гладкая деревяшка скользнула из пальцев, стукнула у ног. Степка обрадованно погнал ее по доскам. Бочонок прыгнул в большую щель. Винька махнул через перила, забрался под настил, отыскал бочонок среди бледных травинок.

Да, это был он – две тройки!

Винька так и сел там, под досками. По-турецки. В растерянной задумчивости.

Кому это все было надо?

Может, выходки духа Тьмы? Но они же не зловещие, а просто глупые!

Размышляя, Винька рассеянно оттискивал на себе цифры бочонка. На ладони, на ноге, на животе. Отпечатки были уже не тройки, а старинные буквы Е. Похожие на вензель Екатерины Второй на трехкопеечной монете, которую Винька когда-то прикладывал к глазу…

Сидеть так и ломать голову не имело смысла. Винька опять выбрался наверх. Натянул вновь обретенные шкерики и ковбойку. Спрятал бочонок в карман. И полез на чердак.

Ферапонт не спал. Дымил, уставясь в крышу. Дернулся, хотел спрятать папиросу, но понял, что глупо.

– Напугал. Я думал, Авдотья. Опять крик подняла бы…

– Ну и правильно подняла бы. Спалишь всех.

– Да я же не во сне. Одну с утра…

Тогда Винька сказал прямо:

– Ты зачем брал мою одежду?

Ферапонт затянулся, покашлял и не стал отпираться,

– Ну и что же, что брал. Вернул ведь. Жалко тебе?

– Я не говорю, что жалко. Я говорю: зачем ?

Ферапонт дымил и молчал. Виньку вдруг осенило! Он слегка застеснялся этой догадки, но все же спросил:

– Захотел, что ли, вспомнить, как был пацаном?

Ферапонт опять не стал отпираться.

– Ну, может, и так… – Он плюнул на окурок. Затолкал его обратно в пачку, а ее сунул под подушку.

Винька помолчал виновато.

– Ну, ладно… А бочонок-то для чего ты стырил?

Ферапонт глянул ощетиненно, отвернулся.

– Ты сам-то не допёр, что ли, для чего? Для колдовства…

Подвиги Ферапонта

1

Винька молчал слегка опасливо и выжидательно. Он чувствовал, что Ферапонт сейчас все расскажет.

Ферапонт натянул рваное ватное одеяло до носа. Под этим одеялом, съеженный, он казался еще меньше.

– Я ведь кое-чего поднабрался от Рудольфа-то, – сказал он наконец сипловатым полушепотом. – Он где-то халтурщик, а где-то… наверно, он кое-что знает про магию. Про колдовство то есть… И в книгу его я заглядывал… Я тебе про нее говорил. Толстая такая, растрепанная, без корочек. Читать трудно, буквы всякие старинные попадаются, которые были еще до революции. Но я кой-чего осилил… Там есть одна глава, называется “Магия чисел”…

Винька глотнул от волнения. Что-то непонятное, имеющее отношение к Тьме, просочилось на этот утренний, с солнечными щелями, чердак.

– Там есть одна такая хитрость, – покашливая и глядя вверх над собой, продолжал Ферапонт. – Сперва надо загадать, что хочешь. А потом выбрать наугад число. И от этого числа танцевать дальше. Это… головоломная система, надо сильно шевелить мозгами, пока весь план построишь. Тут и от цифр много чего зависит, и от того, что ты загадал. И от твоего соображения. А когда план готов, надо убедиться, что он правильный…

– Как?

– Ну, это просто. Хоть как можно. Можно денежку кинуть семь раз. Если орел выпадет больше, чем решка, значит, верно…

– И ты кидал?

– Кидал… Не это главное. Главное было правильно станцевать от цифр. Я ведь не знал, какие выпадут, я наугад бочонок-то стащил. А когда увидал две тройки, прямо чуть не завизжал от счастья. Тридцать три – это же одно из самых волшебных чисел. С ним что хочешь может получиться…

– А чего ты хотел-то?

– Чего хотел… Я же не зря твои шмутки с веревки увел. Думаешь, мне просто захотелось в коротких штанишках побегать да вспомнить, как до войны по садам лазил?

– А зачем тогда?

– Помнишь, ты сказал, что, наверно, скоро придумают лекарство для излечения… малорослости?

– Ну…

– Может, и правда придумают. Только на меня оно не подействует, во мне эта болезнь уже застарела. Она и не болезнь уже, а так… устройство организма… Его не вылечишь. А если снова стать пацаном, когда организм еще такой весь… ну, податливый, послушный всякому лечению, тогда другое дело… Я даже подумал: если опять сделаюсь ребенком и буду нормально питаться и зарядку делать и вообще всякие режимы соблюдать, может, и без лекарств в рост пойду…

– Значит, главное дело в том, чтобы… помолодеть?

– Да! А тут уж без магии – никак. Потому что обычная наука бессильна… Я и решил выстроить пирамиду. Так называется вся эта… колдовская операция, которая состоит из чисел и всяких поступков. На числе тридцать три она прямо сама собой строится… – Ферапонт шептал уже без неловкого покашливания, горячо и торопливо. Потому что Винька слушал, доверчиво округлив рот и “растопырив” глаза.

– А какая она? Пирамида-то…

– Ну, это дела всякие. Во-первых, три дня надо погулять в ребячьей одежде. Во-вторых, совершить несколько поступков, тоже ребячьих. Сколько число указывает…

– Тридцать три?!

– Нет. В магии, там другая арифметика. Не тридцать три, а три и три. Чтобы половина из них были хорошие, а половина – вредные. Ну, как в жизни нормального пацана…

– И опять станешь мальчиком?

– Если все сделать правильно… Тогда через тридцать три дня станешь, будто первоклассник…

Винька представил Ферапонта-первоклассника с гладким лицом, пухлыми щеками и растрепанной мальчишечьей прической. Наверно, славной получился бы пацаненок…

– Подожди! А почему ты не стал все это делать-то? Одежду вернул…

– Потому что не додумал все до конца. Неправильно выстроил план. Я в первый же день это понял: запутался с последней тройкой. Их ведь на бочонке-то четыре, две с одной стороны, две с другой. С тремя ясно: три дня, три хороших дела, три плохих… А четвертая – что?

– Что?

– Я сперва думал – с одеждой связано: одна рубаха, одни штаны – они же множественного числа, штанин-то две, вот и выходит снова тройка…

“Глупо это”, – мелькнуло у Виньки.

– Глупо это, – эхом откликнулся Ферапонт. – В магии такая чушь не позволяется. Я это к вечеру понял, когда голова закружилась и затошнило… Дело вовсе не в том, сколько там чего. Просто нельзя, чтобы одежда была ворованная, это сразу разрушает всю пирамиду.

– Может, купить в “Детских товарах”?

– Да нет же! Тогда она будет не ребячья, а ничья. Надо, чтобы ее уже поносил какой-то мальчик. И чтобы подарил ее… тому, кто колдует. Сам, по-доброму…

– Я могу. Только не эту. Без этой я никак… Да и велика она тебе!

Ферапонт опять засмущался, натянул до носа одеяло.

– Видишь ли, тут одно условие нужно. С последней тройкой связанное… Понимаешь, человек должен быть правдивый. Иначе пирамида получится искаженная, вместо пользы будет беда… Он не должен никому врать перед тем, как подарит свою одежду.

– Три дня? – опасливо догадался Винька. И лихорадочно начал припоминать: было ли в последние три дня что-нибудь такое ? Ох, наверняка было…

– Если бы три дня, – печально откликнулся Ферапонт. – Тут вступает в силу другая хитрость: острые точки пирамиды…

– Чего? – замигал Винька.

– Вот слушай. Ты вообще-то знаешь, что такое пирамида?

Винька знал. Во-первых, так назывались детские игрушки из цветных кружков, которые надевались на деревянный стерженек с подставкой. Во-вторых…

– Это как в Египте, что ли?

– Нет. У тех в основании квадрат. А здесь – шестигранник. Понимаешь, кладутся три хороших поступка и три плохих и соединяются линиями. А над этим шестигранником – острая вершина, самая главная точка. Она – то самое желание, которое ты задумал. От точек шестиугольника тянутся к этой верхушке прямые линии. Вот и получается шестигранная пирамида… Ну, ты геометрию еще не учил, тебе трудно представить…

– Нет, я представляю… – Винька и правда как бы увидел повисшую в пространстве колючую фигуру с блестящими треугольными гранями и с шестигранным донышком (будто каменная плитка на полу в фойе кинотеатра “Победа”). Подошел по воздуху к пирамиде Глебка, тронул пальцем острую вершину, сунул палец в рот – уколол, наверно. Покачал головой, но без осуждения, с улыбкой. И пропал…

– Я понимаю, – повторил Винька. – Только не понимаю, сколько дней надо без вранья…

– Я тоже сперва не понимал. А потом просчитал. У пирамиды семь точек. Их-то и надо умножить на последнюю тройку. Получается двадцать один день. Это сколько хозяин одежды должен перед этим не врать.

– Ни один нормальный человек столько не сможет, – с унылой уверенностью сообщил Винька. – Чтобы за три недели не соврать ни разу!

– Но ведь не всякое вранье здесь считается! Если например, тебя спрашивают “как живешь”, а ты говоришь “спасибо, хорошо”, а на самом деле тебе фигово, это ведь не ложь, а так… вежливость. Или кавалер барышне говорит “вы сегодня прекрасно выглядите”, хотя она мымра… это ведь тоже…

– Это комплимент!

– Ну да… А вот если ты у мамаши спер деньжат на кино и говоришь “не брал”…

– Никогда я ничего не спирал! – возмутился Винька.

– Или когда тебя спрашивают “как дела в школе”, а у тебя “пара” за диктант, а ты – “все нормально”…

– Сейчас давно уже каникулы, – слегка покраснев, напомнил Винька.

Он быстро перебрал в голове все дни прошедших трех недель. Да, по мелочам врать случалось. “Винька, ты опять зубы не чистил?” – “Да ничего подобного! Я их так скреб, что чуть щетка не сломалась!” Но большой бессовестной лжи не было, это он помнил точно.

И Винька обрадовался. И за себя и, главным образом, за Ферапонта.

2

Днем Винька побывал в отремонтированной квартире. Полы уже высохли (желтые, блестящие1), но мебель не была еще расставлена. Винька сквозь завалы стульев и узлов добрался до сундука с одеждой. Покопался и нашел что надо.

Это была мятая сатиновая матроска – когда-то синяя, а нынче белесая от многих стирок. А еще – серые, из похожей на мешковину ткани штаны, которые застегивались на щиколотках, у ботинок. Винька в первом классе ходил в них в школу осенью и зимой. Жарковато в них будет Ферапонту, но зато длинные, хотя в то же время вполне детские. Винька догадывался, что двадцатилетнему Ферапонту они придутся по душе больше, чем те, которые когда-то прилагались к матроске.

Ферапонт одобрил Винькин подарок. Переоделся в блиндаже, повертелся, оглядывая себя.

– В самый раз, по размеру. Если кто к роже не приглядится, не отличит от пацана… Теперь бы на три дня смотаться куда-нибудь от Рудольфа, чтоб не приставал. Ты не знаешь про какую-нибудь… подпольную квартиру?

– Попробую узнать…

Во второй половине дня Винька собрал на дворе Эдьки Ширяева приятелей с Зеленой Площадки. Откровенно изложил им историю Ферапонта.

Отнеслись с пониманием. Тем более, что дело пахло приключениями.

Только Груздик плюнул сквозь дырку от выпавшего зуба.

– Бабушкины сказки.

Груздику объяснили, по какому месту он получит, если не перестанет “скрести на свой хребет”. Про Ферапонта кое-кто уже знал, были на аттракционе “Человек-невидимка”.

Очкарик и скрипач Владик Гурченко сказал:

– Мама совершенно не будет возражать, если Ферапонт несколько раз переночует у нас.

– Мама грохнется в обморок, – предсказал Эдька.

– Ну, тогда можно оборудовать убежище под нашей верандой. Мама про это место не знает, я сам иногда укрываюсь там от занятий музыкой.

Этот вариант приняли. Потом Винька привел и представил Ферапонта.

Ферапонт очень смущался. Он, артист, привыкший выступать перед сотнями зрителей, тут вдруг обмяк и даже начал заикаться.

Груздик снисходительно ободрил гостя.

– Да ты не боись, тута все свои. Живи как мы.

И… Ферапонт заулыбался. И попросил, чтобы его звали Федей.

Был разработан план трех дней. За этот срок Ферапонт должен был совершить шесть подвигов (три добрых и три – наоборот), которые изменят его дальнейшую жизнь.

Первое хорошее дело – пусть забьет гол в матче-реванше со “смоленскими”.

– А если не получится? – засомневался Федя. – Я уже лет десять не играл. Да и раньше-то кое-как…

– Мы создадим тебе условия, – пообещал Владик Гурченко (интеллигент и музыкант, в футбол он играл тем не менее весьма прилично). – Прорвемся и сделаем тебе пас. Только не лезь в офсайд…

Второй добрый поступок – пускай Ферапонт рано поутру проберется на двор к старой домовладелице Климовне и, как целая тимуровская команда, сложит ее разваленную поленницу. Складывать все равно пришлось бы: бабка была ветхая, а дрова развалили ребята, когда оравой пронеслись через двор во время игры в мушкетеров и гвардейцев из кино “Железная маска”.

Третье дело Ферапонт предложил сам: в каком-нибудь сарае или на сеновале он даст представление для юных жителей Зеленой Площадки – тех, кто сейчас собрался здесь.

– Только без посторонних, ладно? А то Рудольф проведает да нагрянет…

Со скверными делами, как всегда, оказалось проще. Первое – подбросить в огород вредного семейства Колуяновых пластмассовую дымовуху. Пожарного риска от нее нет, а вонь будет на весь участок.

Второе – на чьем-нибудь дворе, где сохнет белье, завязать тугими узлами рукава выстиранных рубашек.

– А третье получится само собой, – вздохнул Ферапонт. – Я сорву выступление Рудольфа. Сегодня он не работает, потому что на рынке выходной. Завтра тоже не работает, в балагане выступает какая-то самодеятельность. А послезавтра будет крик – куда я девался. Ну, совсем-то аттракцион не провалится, там есть запасной вариант, без меня. Но будет жидко, могут освистать… Ладно, зато уж правда худое дело…

– А сегодняшний день считается? – озабоченно спросил Груздик.

– Конечно! До вечера можно успеть еще много!

3

Вечером артист “Федя” на пустом сеновале Шурилехов дал представление для избранного круга.

В раскрытый квадратный лаз и щели светило золотистое вечернее солнце, и в этих лучах Ферапонт жонглировал мячиками и палками, кувыркался, делал стойки и показывал фокусы с картами, которые принес с собой. Но самое лучшее – это была чечетка. Ферапонт отбивал разные ритмы, наверно, полчаса, а зрители продолжали кричать “еще!”

Специально для чечетки Ферапонт попросил Виньку принести лаковые башмачки. А вообще-то он ходил сейчас в дырявых сандалиях, которые дал ему на время Груздик.

В тот же вечер Ферапонт успешно запустил вонючую дымовуху в чужой огород. Крик был на весь квартал, взрослые обзывали ребят шпаной и бандитами, но не пойман – не вор.

На рассвете следующего дня Ферапонт, спавший под верандой, был разбужен добросовестным Владиком, съел принесенный им бутерброд, был препровожден ко двору Климовны и успешно справился с поленницей. Ему помогали добровольцы Шурилехи. Доброе дело не становится хуже, если в нем участвуют не один, а трое.

Чтобы не терять времени, Ферапонт проник на двор по соседству, где на шнуре сушились старые галифе. Шурилехи стояли на “полундре”. Ферапонт суетливо скрутил узлами узкие внизу штанины. Все обошлось. А могло и не обойтись, кончиться разрывом сердца. Потому что, когда Ферапонт завязывал вторую штанину, из-за сарая вышел кудлатый пес ростом с теленка. Ферапонт закостенел. Шурилехи сдавленно крикнули:

– Не бойся, это Пират, он не кусается!

Пират обнюхал крошечного злоумышленника, подышал ему в застывшее от ужаса лицо и махнул хвостом, похожим на помело.

Когда Ферапонт слегка отмяк, сказал “Песик, песик…” и пошел к забору, Пират проводил его. И даже подтолкнул носом в спину, когда Ферапонт протискивался между досок. Подождал несколько секунд и наконец гавкнул, потрясая окресности.

Диверсанты припустили по Комаровскому переулку и остановились только на дворе у Шурилехов. Ферапонт держался за грудь. Сказал, что сердце прыгает так, будто вот-вот выскочит из заднего прохода. Но сердце не выскочило, и он пошел на сеновал – досыпать.

Дальше Ферапонт целый день жил, как все мальчишки. Бегал на бочагу купаться, по-мушкетерски дрался на палках, гонял футбольный мяч – тренировался перед завтрашним матчем. Заработал несколько ссадин на лбу и на локтях, порвал штаны и, кажется, был счастлив.

На следующий день Ферапонт довершил задуманное. В матче со “смоленскими” он заколотил соперникам гол. Красивый такой, с подачи Владика Гурченко.

Этот гол оказался решающим. Он спас Зеленую Площадку от очередного разгрома, получилась ничья: восемь – восемь. “Федю” поздравляли. Тем более, что он вообще играл неплохо. Навыка у него не было, но все же вчерашняя тренировка даром не прошла. Помогали и природная проворность, и ловкость артиста-акробата.

Конечно, “смоленские” разглядели, что незнакомый пацан какой-то не такой. Их капитан Валерка Маслов по кличке Нога даже спросил:

– А этот парень в порванных шкерах, он чё, лилипутик?

Винька, оказавшийся рядом, ответил небрежно:

– Сам ты лилипутик. Просто у него осложнение на лицевых мышцах, после болезни. Кардиотифозный энцепатит.

Такое сверхмудреное название любил повторять Николай, муж Людмилы, когда к нему привязывалась какая-нибудь хворь.

Нога сделал понимающее лицо.

Когда отдышались после игры и проводили “смоленских”, Эдька предложил снова сходить на бочагу. А то, мол, пыльные все.

Пошли. Ферапонт поглядывал по сторонам, чтобы не наткнуться на Рудольфа.

– Да не бойся, – сказал Винька. – Он же сейчас на представлении.

– А как он вообще-то? – неловко спросил Ферапонт. – Сильно психует?

–Да по-всякому… То ходит по двору и канючит: ”Маленький, где ты?” А то орет: “Убью паршивца, когда вернется!” – честно сказал Винька. – А потом опять: “Маленький, куда ты ушел, как я без тебя…”

Ферапонт засопел. То ли сердито, то ли жалобно.

Виньке там, в “таверне”, было непросто. И Рудольф, и Людмила, и тетушки приставали наперебой: “Ты, наверно, знаешь, куда девался Ферапонт!”

– Да отстаньте вы, ничего я не знаю! – кричал в ответ Винька. – Он только сказал недавно: “Скоро устрою себе отпуск дня на три, а потом вернусь. Пускай Рудольф не шумит, как на базаре…”

Теперь врать было можно с легкой душой, на колдовстве это не скажется, одежду-то он уже подарил.

Рудольф горько кивал и шел за ширму с тиграми утешить себя рюмочкой.

– Может, в милицию заявить? – спрашивала жалостливая тетя Катя. – А то, не дай Бог, сгинет мальчонка…

Рудольф махал рукой и снова объяснял, что с Маленьким такое случается не впервые.

– Никуда не денется. Вот только с выступлением будет худо. Без ножа режет, мерзавец…

Когда искупались и, вытряхивая воду из ушей, прыгали на мостках и на траве, Груздик вдруг завопил:

– Ух ты, ре бя, гляди, какой зверь!

Раздвигая травинки, шел по берегу могучий черный жук-рогач. Над ним наклонились, но тронуть никто не решался.

– В коробку бы его, – опасливо предложил один из Шурилехов.

– Тебя бы самого в коробку, – сказал Винька. – Он и так в ней насиделся. Это мой знакомый… – Он ухватил рогача за спину и отнес подальше в кусты. Его провожали уважительными взглядами.

“Гуляй и больше не попадайся”, – мысленно сказал жуку Винька. Ему нравилось думать, что рогач и правда тот самый . – А то опять угодишь в ящик, как генерал Монк…”

От невезучего генерала мысли прыгнули к Луизе де Лавальер из той же книжки. От Луизы – к Кудрявой. “Как она там?”

Вспомнилось, как недавно морочил ей голову своими придуманными приключениями в ночной библиотеке. Даже совесть слегка царапнула. Ну да ладно, это же для интереса. И давно уже это было… Да нет, не так уж давно. Наверно, недели две назад…

Две?

А как же с трехнедельным запретом на вранье?

Дух Тьмы где-то рядом

1

Следующие два часа были полны тяжких раздумий. Винька сидел в блиндаже и держался за голову.

Пытался успокоить себя. Это же, мол, несерьезное вранье, пустяковое. Вроде того, когда: “Как живете?” – “Спасибо, хорошо”, хотя хорошего мало.

Чем дольше он себя уговаривал, тем понятнее делалось: не пустяк это. Он же сочинил историю про серьезное приключение, про победу над страхом, и Кудрявая до сих пор верит, что все это было .

Нет, такой случай неспроста. Возможно, дух Тьмы, выпущенный из мячика, не рассеялся постепенно в воздухе, как на то надеялся Винька. Он улучил момент и сотворил зло. Помешал доброму колдовству и спасению Ферапонта.

Завтра утром Ферапонт появится здесь полный счастливых надежд: ведь он выполнил все волшебные условия! И не будет знать, что его хитрости с числом тридцать три и пирамидой – псу под хвост!

Что же Виньке делать, как смотреть в глаза Ферапонту? Сразу про все честно рассказать? Или ждать, будто ничего не случилось? Может, колдовство все же подействует? А если не подействует, кто догадается, что виноват здесь он, Винька?

А бедняга Ферапонт так и будет маяться всю жизнь?

И ему, Виньке, маяться? Потому что он-то до конца своей и Ферапонтовой жизни будет знать, чья здесь вина!

“Но ведь я же не хотел! Я же честно не помнил про то вранье! Какой толк, если я в нем признаюсь? Ферапонту это не поможет, он только начнет мучиться раньше срока. А так хоть тридцать три дня поживет с надеждой… Ведь все равно же сделать ничего нельзя , да, Глебка?”

Присевший рядом Глебка уклончиво молчал. Как бы говорил: решай сам.

Он-то, Глебка, знал: сделать кое-что еще можно.

Знал и Винька.

Только думать про это было страшно.


И все же это не страшнее, чем мучиться долгие годы.

Винька встал с топчана, стряхивая сомнения. Стукнулся макушкой о провисшую доску. Этот удар еще больше отрезвил его.

До закрытия библиотеки оставалось чуть больше часа.

Если сегодня, до конца трехдневного колдовского срока, сделать то, о чем он рассказывал Кудрявой, ошибка, может быть, исправится? Ведь придуманная история станет правдой!

А если уже поздно?

“Исправить вранье никогда не поздно”, – словно услышал Винька назидательный мамин голос. Так она говорила, когда Винька скрепя сердце признавался в полученных двойках.

А Глебка молчал одобрительно.

А дух Тьмы тоже молчал – обозленно и трусливо, потому что его коварство готово было рассыпаться от Винькиной решимости.

Чтобы решимость эта не угасла, Винька начал готовится к тайной операции с лихорадочной спешкой.

Операцию вполне можно было назвать, как аттракцион Рудольфа—“Человек-невидимка”. И, конечно, очень пригодился бы черный костюм – вроде того, что у Нинусь Ромашкиной. Но где его взять? Да и как идти в таком по улицам? Нужно было обходиться тем, что есть.

Винька охлопал веником штаны, чтобы выбить из них белесую пыль. Бросил в блиндаже пеструю ковбойку, а у Людмилы попросил темно-синюю рубашку.

– Надоели эти клетки, просто уже с души воротит. А синяя – вон какая красивая!

– С какой стати ты решил наряжаться под вечер? На свидание идешь, что ли? Скажу Кудрявой, когда приедет…

Винька с ходу придумал, что идет не на свидание, а к однокласснику Толику Сосновскому, которого сегодня случайно встретил на улице.

– Он приехал из Киева, от бабушки. Звал меня в гости, мы будем новые диафильмы смотреть. Я у него переночую, его мама разрешила…

Конечно, это было тоже немалое вранье. Но оно же для доброго дела! А кроме того, уже после трех недель.

– Избегался ты весь, – вздохнула Людмила, как мама.– Нет на тебя управы.

Винька сказал, что управы не надо, потому что он и так очень послушный.

Мы сестрицу слушались —

Хорошо накушались!

Если б мы не слушались,

Мы бы не накушались! 

С этой дурашливой песней (исполняемой для подавления страхов) Винька побежал со двора. Якобы к Толику.

Он выбрал дорогу через овраг. Заглянул к бочаге. Здесь никого не было, только искрились в предвечернем солнце стрекозы. Тепло, безветренно, вода – как зеркало. Виньке и нужно было зеркало. Он встал на краю мостков, наклонился над своим отражением.

Да, темная рубашка хорошо сольется с сумраком. Штаны тоже. Лицо, руки и ноги, конечно, не как у негра, но такие загорелые, что и они Виньку не выдадут. И волосы. Они, хотя и посветлели к середине лета, но все же не как у блондина. Вот только белые пуговки были явно не к месту.

Винька прыгнул с мостков на берег и безжалостно замазал пуговки сырой глиной. Затем так же поступил с коленями, чтобы закрыть розовые проплешины от сухих отвалившихся корост. И с пряжками на сандалиях – чтобы не заискрились.

По лестнице он выбрался из оврага и помчался на Кировскую, к библиотеке.

2

Летом читальный зал закрывался в восемь. Времени оставалось с полчаса.

Три белые узорчатые башни церкви казались золотистыми в свете июльского вечера. Винька привычно полюбовался ими от угла Кировской и Первомайской и наискосок пересек пустую мощеную дорогу.

С независимым видом потянул тяжелую дверь. А что такого? Пришел мальчик в библиотеку. Поздновато, ну да мало ли какие могут быть причины…

Полутемный вестибюль обдал Виньку резкой прохладой и привычным, но все равно таинственным запахом, который источали старинные кирпичи и тысячи книг. Сердце застукало. “Глебка, не отставай, ладно?”

Сперва Винька думал, что честно подойдет к Петру Петровичу, попросит томик “Виконта” посидит с ним “до упора”, а при последнем ударе колокола выйдет из зала и притаится в коридорном сумраке.

Но сейчас он почуял, как безлюдна в этот момент библиотека. Наверно, никого, кроме Петра Петровича, в ней уже нет. И поскольку никто Виньку не встретил, зачем хитрить-мудрить?

Винька на цыпочках пошел по чугунным ступеням плавно изогнутой лестницы. В коридоре второго этажа ярко светились полукруглые окна с узорчатыми решетками. Но в тамбуре, который соединял читальный зал с коридором, окон не было. Горела под потолком неяркая лампочка. А дальний угол просторного тамбура укрывала густая тень. Кроме того, там стоял застекленный шкаф – между ним и окрашенной в темно-зеленый цвет стеной оставался узкий проём – в нем совсем темно.

В этот проем и задвинул себя проникший в тамбур Винька. Прижался лопатками к прохладной стене.

Где расположился Глебка – непонятно. Однако он по-прежнему был рядом. Без него Винька, наверно, совсем ослабел бы от боязливости.

Оставалось ждать и бояться. Бояться пока что не темноты и гулкости пустой церкви, а того, что его, Виньку, обнаружат.

Но как? Если Петр Петрович, проходя через тамбур, и глянет в сторону шкафа, Винька все равно неразличим. Он – человек-невидимка.

Лишь бы скорее…

Виньке ведомы были все здешние порядки. Он знал, что дверь в читальный зал не запирается. Замок лишь на той двери, что ведет из тамбура в коридор.

Утром опять придется прятаться здесь же, чтобы выскользнуть незаметно. Но до этого еще далеко. Впереди ночь – неведомая и долгая… У Виньки холодело в животе.

Дважды ударил колокол. Значит, в зале все же есть читатели. Да, прошли через тамбур две аккуратные девицы-старшеклассницы. Может, как Варя, готовились поступать в институт?

Хорошо, если Петр Петрович не задержится в зале после восьми…

Он не задержался. Вышел почти сразу после девиц, даже не позвонил больше. Значит, в зале никого уже не осталось.

Скрипнула дверь… Ох, ну скорее же! Да идите же вы, Петр Петрович, домой! Без задержки!

Он остановился в тамбуре. Сутулый, седой, в своем потертом кителе. И… конечно же, глянул туда, где Винька!.. Нет, это он на шкаф. Подошел к нему, растворил дверцы. Что-то искал на полках и мурлыкал:

Раскинулось море широко,

И волны бушуют вдали.

Товарищ, мы… Товарищ… Товарищ… 

– А куда же, товарищ, она подевалась? Неужели я ее оставил дома? Будь ты, товарищ, неладен…

Неужели он не слышит, как колотится Винькино сердце? Будто кулаком по пустому ведру!..

Все кончается. Кончилось и это испытание. Бормоча, Петр Петрович покинул тамбур. Увесисто прикрылась наружная дверь. Щелк – погасла лампочка. Сразу мрак хоть выколи глаза!.. Нет, не совсем. Сквозь щель у двери читального зала пробивался свет.

Винька помаялся в темном углу еще несколько минут. Вдруг Петр Петрович что-нибудь забыл и вернется? И тогда – здрасте, дорогой товарищ Греев! Это будет, пожалуй, неприятней всяких привидений и духа Тьмы.

“Не думай о них”, – подсказал Глебка.

“Не буду. Честное пионерское…”

Винька выбрался из-за шкафа и толкнул дверь, ведущую в зал.


Пахнущий книгами простор открылся навстречу Виньке. Пустой зал казался куда шире, чем в обычное время, при читателях. Он был косо просвечен желтыми лучами – они входили в узкие, с полукруглым верхом окна. Пробивались через частые переплеты рам и листья тополей за стеклами.

Свет лучей был неяркий, желтый и какой-то торжественный. Словно здесь все еще настоящая церковь. “А может, Бог все-таки есть? – мелькнуло у Виньки. – Вон какая красота…”

Страха не было. Даже тревоги не было. Наоборот, какая-то успокоенность и тишина в душе. И Винька подумал, что так будет еще не меньше часа: солнце в июле заходит около девяти. А потом долго тянутся светлые сумерки. Чтобы все было по правде – страх, сумрак и ночное чтение, нужно дождаться полуночной темноты.

Ох, сколько ждать-то…

Винька решил заранее взять книгу. Томики Дюма стояли на полке позади стойки, за которой Петр Петрович восседал в течение рабочего дня.

Винька впервые в жизни зашел за стойку – в запретную зону. Влез на стремянку, взял наугад один из томов “Виконта”. Прыгнул на пол и зацепил при этом локтем холодный, пахнущий медью колокол. Тот отозвался полузвоном. Винька присел, зажав уши.

“Вот смешной, кого ты боишься-то? Пусто вокруг”, – шепнул Глебка.

Винька выпрямился. Самое время было узнать тайну: с какого корабля эта рында? Но на краю колокола, обращенном к стене, надписи не обнаружилось. Никакой. Винька поскучнел.

Лишенными тайны оказались и те предметы, которые Винька разглядел на полках под стойкой: электроплитка, эмалированный чайник, несколько стаканов, какие-то банки и завернутая в обрезок вафельного полотенца хлебная горбушка… Ну и ладно, нечего соваться к чужим вещам.

С книжкой Винька ушел в закругленную часть зала, где раньше был алтарь. Примостился на вытертом плюшевом диване. В ближнем окне была открыта форточка. За ней, в тополе, шелестели крыльями и вскрикивали воробьи. Прогудел на Кировской грузовик. Где-то далеко раздавались удары ладоней по волейбольному мячу.

Глебки рядышком теперь не ощущалось: он, видимо, решил, что пока не нужен Виньке.

Винька прилег щекой на мягкий подлокотник. Читать сейчас не имело смысла, не ночь. Вот когда стемнеет – другое дело.

Фонарика у Виньки не было, он прихватил свечной огарок и спички. Конечно, от свечи останется запах, но в таком громадном помещении он не будет заметен. Да и рассеется к утру.

Когда свечка догорит, Винька заберется опять в закуток за шкафом и там на корточках подремлет до утра. В тесном уголке оно как-то… безопаснее, что ли…

А если страхи не станут подползать очень прилипчиво, можно до рассвета поспать и здесь… Глаза почему-то слипаются уже сейчас…


Винька проснулся, когда за окном была густая синева. Его заставил очнуться тот природный будильник, который иногда среди ночи подымает человека и велит идти куда следует… Ой-ей-ей, как же он, Винька, заранее не подумал о такой опасности? Как теперь быть?

Хотелось ужасно. Так, что даже сгустившийся мрак сводчатого зала не казался очень страшным… Нет, вглядываться все же не надо. Известно, что страхи, которые прячутся в темноте, могут выскочить неожиданно. А это способствует испусканию жидкости из человека. Но что делать-то? Не в форточку же… Да и не добраться до нее, высоко…

Вот будет скандал!…

Винька понял, что уповать можно только на великое чудо. На то, что Петр Петрович по какой-то причине на его, Винькино, счастье не запер наружную дверь.

Подвывая в душе, Винька ринулся через жуть сумрачного пространства. Да, она ощущалась, жуть-то, но задерживаться и ужасаться не было времени и сил. Винька почти на четвереньках пересек зал, толкнул ладонями одну дверь затем вторую, в тамбуре… О, небывалая радость! Дверь была не заперта!

Ну и правильно! Зачем ее запирать, если снаружи на библиотеке все равно во-от такой замок!

Винька думал об этом пробираясь по коридору и чугунной лестнице. Двигался он почти на ощупь, но быстро. Духи Тьмы (не один, а стая), конечно же, метались над Винькой и задевали его чем-то мохнатым и пыльным. Однако болезненная пружина внутри Виньки была чувствительнее страхов.

Хорошо, что Винька знал библиотеку, как свой дом. И в конце черного коридора на первом этаже он безошибочно уткнулся в узкую дощатую дверцу.

Уф, наконец-то…

Здесь Винька, чтобы не промахнуться, зажег огарок. Поставил его на полочку умывальника… Вот и все…

Но, чем больше ощущалось облегчение внутри, тем сильнее сгущался внешний страх. Страх перед страхами!

Ох, если бы Винька не оставил книгу на диване, как прекрасно можно было бы провести ночь здесь! Со свечкой и “Виконтом”. В такие тесные уютные помещеньица никакие злые духи не заглядывают. Эти заведения – только для людей.

Но сколько ни жалей, а надо идти обратно.

Может, со свечкой?

Но с ней идти придется медленно, чтобы не погасло пламя. В переходах и на лестнице будут метаться тени, а из углов и ниш смотреть… Кто будет смотреть, лучше не думать.

Лучше опять рывком в темноте. В ней меньше видно всего такого .

А в зале схватить книжку – и опять сюда!

Винькин бег был похож на прорыв сквозь густой, как кисель, черный туман. Тьма липла к лицу, сопротивлялась напору Винькиного тела. Да это была уже не темнота, а Тьма! Вдобавок на лестнице кто-то ухватил Виньку за слетевший с плеча шкеровоз, рванул назад.

– А-а-а! – Винька сел на корточки и зажал уши. Пообмирал с полминуты, готовясь к гибели. Потом сквозь ужас до него дошло, что это был заваренный отросток на коленчатой трубе отопления – за него иногда зацеплялись и днем.

Похныкивая, Винька пошел дальше. В затылке сидела тупая боль. Оторвавшаяся лямка скребла концом по ступеням.

Опять тамбур и зал. Синева узких окон, черные тайны отдаленных углов. Почти неразличимые в сумраке столы с твердыми краями…

Винька добрался до дивана, тихонько постонал на нем, не глядя по сторонам. Нащупал книжку. Ох, а теперь еще назад…

“Не надо назад-то, – шепнул оказавшийся рядом Глебка. – Нечестно это. Ты же говорил Кудрявой, что читал “Виконта” в зале…”

“Не все ли равно?”

“Если было б все равно, люди лазали б в окно…”

“А я и так лазаю в окно! Часто!”

“Это неважно. Хочешь исправить вранье – делай все точно. А то вон какой хитрый…”

“А сам-то… тоже хитрый. Куда ты девался, когда я там один, в коридорах…”

“За тобой не угонишься”, – хихикнул Глебка. Он иногда мог и такое.

Виньке стало чуть полегче. Хотя Тьма все равно подползала отовсюду.

Может, очертить защитительный круг? Как Хома Брут в повести Гоголя “Вий”?

“Зачем? Тебе не поможет, ты же неверующий… Ты лучше про такие книжки сейчас не вспоминал бы…”

Это Глебка правильно. Только ведь все равно вспоминаются!

Винька, одолевая тягучую, как резина, боязнь, чиркнул спичкой, зажег огарок, поставил его на пол сбоку от дивана. Там, у батареи, был тесный уголок, в нем все же защищеннее, чем на диване. Винька сел на паркет, придвинул книжку к огоньку, открыл наугад.

“– Смерть им, смерть! – кричали пятьдесят тысяч глоток.

– Да, смерть им, смерть! – ревело несколько десятков особенно яростных голосов, точно отвечая толпе”.

Тем же самым криком откликнулось в темно-синем зале эхо – неслышное, но тугое. Надавило на Виньку. Он приказал себе не менять страницу. Перелистнешь, а там что-нибудь еще хуже. Дочитал лист до конца. Больше и не надо. Главное, что он читал здесь.

Винька опасливо поднял глаза. От светлой страницы, от свечи метались в глазах зеленые пятна. Сквозь них Винька видел окно. В этом окне за стеклами не было листвы. Ночное небо там синело чисто и пустынно.

Потом в окне возникла (будто всплыла!) высокая женщина в платье до пят. Женщина встала на подоконнике, упираясь ладонями в края оконной ниши. Она смотрела на Виньку. Частый черный переплет рамы смутно просвечивал сквозь нее.

Винька сдавленно завизжал. Зажмурился. Сидел так долго – ничего не случалось. Винька открыл один глаз. Женщины не было.

“Чего не покажется с перепугу”, – сочувственно прошептал Глебка.

Винька опасливо подышал и задул свечку. Чтобы не привлекла к себе кого-нибудь. В темноте он, Винька, незаметен.

А еще незаметнее он будет за диваном, под наклонной спинкой, в щели у стены. Винька ужом ввинтился в тесный промежуток. Теперь все будет хорошо. Теперь… ай! В зале зажегся свет.

Не яркий, не от люстры, но явно электрический.

Духи Тьмы не выносят электричества. Они… наоборот…

Винька, обмирая, слегка пролез вперед. Высунул голову. На стойке горела настольная лампа с белым фаянсовым абажуром. У нее возился с плиткой и чайником Петр Петрович.

То, что испытал Винька, называется “смешанное чувство”. Сразу улетели все страхи. Ни Тьмы, ни духов, один только заведующий читальным залом, знакомый и привычный. Но тут же – новая тревога: как выбраться отсюда, если Петр Петрович вздумает провести здесь ночь?

Зачем его сюда принесло?

Ох, добром все это не кончится…

Ежась от предчувствий, Винька смотрел, а Петр Петрович хозяйничал. Достал сахарницу, нарезал горбушку, намазал чем-то ломтики. Чайник наконец забулькал. Тогда Петр Петрович, не оборачиваясь, сказал:

– Кажется, все готово. Ну-с, любезный Винцент Греев, вылезайте из-под дивана и прошу к столу.

Гимназисты

1

Винька понимал, какой он сейчас . Взъерошенный, с оторванной лямкой, в мятой рубахе с перемазанными глиной пуговицами, с той же глиной на коленях и сандалиях. Виноватый весь от пяток до опущенной ниже плеч головушки. Он топтался перед Петром Петровичем и хотел одного: чтобы все поскорей закончилось. Пускай хоть как, лишь бы скорее.

Заведующий залом, однако, не спешил. Он вел себя по-светски

– Ну-с, как же насчет чайку? Предпочитаете с сахаром или с медом? А можно с тем и другим…

Винька мученически поднял глаза: к чему издеваться над человеком?

– Ладно, – сжалился Петр Петрович. – Все равно мы не уйдем от главного вопроса: зачем ты здесь оказался?.. А?

Винька опять уперся глазами в сандалии. Кашлянул, чтобы перебороть слезную осиплость. Но все равно получилось еле слышно:

– Я ничего плохого не хотел… Самое честное слово…

Петр Петрович вдруг засмеялся – дребезжаще и весело:

– Голубчик мой, да в этом-то я не сомневаюсь! Я тебя немножко знаю. Уверен, что ты не замышлял ни диверсии, ни хищения редких книг. Но что именно ты замышлял? А? Мне это крайне любопытно…

Винька опять виновато покашлял. В нем шевельнулась надежда на благополучный исход. Но маленькая, чуть-чуть.

Петр Петрович от ближнего стола придвинул два стула. На один мягко, но решительно усадил за плечи Виньку. На другой сел сам. Против Виньки.

– Так что же?.. Скорее всего, тобой двигала страсть к приключениям, разбуженная книгами бессмертного Дюма. А?.. Если ты скажешь, что это так, я поверю, ибо сам был отроком десяти лет отроду…

– Мне уже почти одиннадцать, – буркнул Винька.

– Отроком одиннадцати лет я был тоже, представь себе! Правда, тебе покажется, что этот факт имел место на заре каменного века, поскольку было это еще задолго до революции. Но все, мой друг, относительно! Мне-то кажется, что это было почти вчера… И память о приключениях тех лет до сих пор свежа…

Винька царапал сандалией паркет. Отколупывал от колена чешуйки высохшей глины (все равно маскировка уже не нужна). И понимал: самое простое дело – “признаться”. Сказать, что да, захотелось испытать ночные тайны и переживания. Поспорил, мол, с ребятами, что переночует один в библиотеке. Как, например, маленький Максим Горький спорил, что переночует на кладбище…

Но ведь опять будет неправда! Может, и безобидная, потому что после трехнедельного срока. Но, с другой стороны, она имеет отношение к истории, которую он рассказал Кудрявой. Значит, есть опасение, что повредит. Да и вообще… как-то стыдно врать в глаза этому старику во флотском кителе, хорошему человеку, который всегда по-доброму относился к Виньке.

А говорить все как есть, тоже было стыдно.

Винька все же выговорил:

– Какие там приключения. Страх один…

– Но ведь в страхе, по-моему, есть свой интерес, а?

Винька помотал головой:

– Нету интереса…

– Тогда что же тебя привело под своды этого хранилища знаний?

Винька (по-прежнему с головою ниже плеч) колупнул еще одну глиняную чешуйку.

– Просто… не было выхода.

– Вот как?

– Ну да…

– А можно узнать подробности?

– Я… даже не знаю про что тут говорить…

– Когда не знаешь, лучше всего говорить правду.

– Да это само собой! Только… вы, наверно, скажете, что я дурак…

Петр Петрович прижал к груди кулаки.

– Вот этого я не скажу никогда! Потому что это не так!

– Ну… у меня есть одна… товарищ. То есть знакомая девочка. Я ей рассказывал то, что читал здесь, у вас. А однажды наврал ей, будто пробрался сюда, когда уже все ушли, и читал всю ночь… А потом оказалось, что это вранье может принести вред. И я решил, чтобы все стало по правде…

– И правильно решил. И молодец… Только я не понял, какой тут мог случиться вред? Вполне безобидная фантазия…

– Я сперва тоже думал, что безобидная. А потом оказалось…

– Ну-ну?

– Вы помните Ферапонта? Того лилипута в “Человеке-невидимке”?

– Еще бы! Весьма симпатичная личность!

– Ну вот. Это из-за него…

– Минутку. Давай-ка сядем к столу, возьмем стаканы и за чаем ты не спеша расскажешь мне обо всем… Подожди, а дома-то тебя не ищут?

– Да нет, я все устроил!

– Тогда давай! Видишь ли, я любопытен от природы. А то, что связано с моим бывшим другом Циммеркнабе, мне любопытно вдвойне…


Винька рассказал про Ферапонта и колдовство. Сперва стеснялся так, что чай застревал в горле. И кусочки хлеба, намазанные медом, застревали.

Но потом разговорился. Только в конце снова стало неловко, и Винька насупленно спросил:

– Вы, наверно, скажете, что все это чепуха, да?

– Как знать, как знать… На свете еще столько непонятного. Я не берусь судить… По крайней мере, в таких делах надо использовать все шансы. И ты, конечно, прав, что не оставил своим участием Ферапонта… В любом случае он будет знать, что у него есть друзья.

– Петр Петрович… А как вы узнали, что я за диваном?

– Что?.. А! Ха-ха! Да то, что ты в библиотеке, не было для меня секретом с самого начала. Я видел в окно, как ты вошел! Перед самым закрытием. И главное – вошел, но не вышел. А потом – этакое напряженное дыхание за шкафом. У меня, дорогой мой, отличный слух. Профессиональный. Думаю, ладно, посмотрим, что дальше. Домой не пошел, остался в кабинете нашей заведующей. Через час заглянул в зал, а ты спишь на диване – уютно так, будто у себя дома. Ну, что же… А потом твое ночное путешествие по темным коридорам…

Уже победивший смущение Винька весело сказал:

– Мне казалось, что кругом привидения и чудовища…

– Понимаю, что ощущений тебе хватило. Я слышал, как ты, бедняга, стонал и вскрикивал на лестнице. Хотел даже поспешить на помощь, а потом подумал, что каждый должен пройти выбранные испытания до конца… А?

– Ага…

– А теперь, когда ты их прошел, могу дать совет. Есть простой способ, как избавиться от ночных страхов. И от веры в Запределье…

– Во что?

– В Запределье. Это я еще мальчишкой придумал для себя такое слово. Называл так всякое… такое, что не поддается объяснению. Разные миры, где водятся чудеса – добрые и злые. И где, наверно, обитают и духи Тьмы, о которых ты обмолвился… Понимаешь, в Запределье царит чересполосица светлого и черного, как частые тени деревьев на солнечной аллее в саду. Можно, конечно, перешагивать через тени, ступать лишь по светлому. Как по шпалам на железной дороге. Но мало кто умеет приспособить свой шаг, чтобы не сбиться никогда. Не бывает, голубчик, чтобы ни разу не попасть во Тьму… А к тому же, порой оказывается, что шпалы-то они и есть Тьма. Понадеешься: они, мол, твердые, прочные, а на самом деле… Я непонятно говорю, да?

– Понятно, – вздохнул Винька.

Ему ясно увиделся прямой железнодорожный путь с серебристыми рельсами на черных (наверно, просмоленных) шпалах. Вдалеке путь уходил в синеватую загадочную мглу… Увидев железную дорогу, Винька сразу подумал о Глебке. который так любил (так любит!) рельсы и паровозы.

– …Понимаешь, голубчик, избавиться от всего такого, от веры в потусторонний мир, не очень сложно. Необходимо лишь некоторое усилие воли. Три дня подряд, утром и перед сном, надо делать глубокий вдох и негромко, но внятно двенадцать раз говорить себе: “Не бойся. Не бойся…” И в конце концов почувствуешь, что от всего этого ты избавился. Сделай так… если хочешь.

– А вы? Избавились?

– Гм… дать тебе еще меду?

– Ага… то есть пожалуйста.

– Видишь ли… Избавиться от Запределья можно лишь от всего разом. Не получится так, чтобы только черные полосы пропали. Добрые чудеса исчезнут тоже. И светлые пространства…

“И где тогда будет жить Глебка? Он… он же исчезнет тоже! На-со-всем!..”

Винька уткнулся носом в стакан. Петр Петрович покашлял и попросил:

– Пускай этот разговор останется между нами, ладно? А то меня, старого дурня, чего доброго, уволят за суеверия…

Винька шепотом сказал в стакан:

– Я никому… никогда…

– Вот и хорошо… Вообще-то мне уже пенсия положена, я свое отслужил. Но вот без этой работы было бы мне трудно, привык я к книгам. И к вам, обожателям Дюма и Жюля Верна…

Винька решился на вопрос:

– А раньше вы моряком были, да?

– Что ты! Какой моряк мог получиться из юноши с дефектом плечевого сустава! Ты же видишь… Даже в армию не взяли, когда хотел добровольцем на Первую мировую, бить Вильгельма… А в Красную Армию взяли. И надо сказать, флотскую форму я все-таки надел, да. Здесь, когда наступал Колчак, создали речную флотилию и я попал на буксир “Витязь”, переделанный под канонерку. Радиотелеграфистом. Я в этом деле тогда уже понимал…

Ну, канонерку нашу пустили на дно в первом же бою. Конечно, все на ней были красные герои, но Колчак-то – он адмирал, профессионал. И офицеры его… Как уцелел, сам не знаю…

– Но наши же все равно потом победили!

– Безусловно. А я стал работать на береговых пунктах связи и в портовых конторах. Всю жизнь провел у телеграфных аппаратов и радиостанций. Поскольку учреждения эти были под началом у морского и речного ведомств, форму давали с якорями. И китель свой я донашиваю законно, хотя на экваторе и в Сингапуре не бывал.

– Все равно у вас интересная была профессия. И важная, – вежливо сказал Винька.

– Несомненно. Я и сейчас еще балуюсь этим делом. Как любитель… А чем еще дома заниматься? Дети разъехались, жены давно нет. Такие вот дела…

Наступило молчание. Грустноватое. И чтобы разбить его, Винька спросил, хотя ответ знал заранее:

– А вот этот колокол, он, значит, тоже не с корабля?

– Это один из самых маленьких колоколов Спасской церкви. Той, где мы сейчас сидим. Когда церковь закрывали, большие колокола увезли на переплавку, а этот чудом сохранился. Я отыскал его однажды в подвале.

– Петр Петрович… А как это люди столько веков верили, что Бог есть, а потом сразу поняли, что нету? Потому что революция, да?

– Выходит, потому… Когда революция, многие сразу видят, что нет на свете Бога…

– Умнеют, да?

– Выходит, так. Поумнеешь тут…

– Петр Петрович, вы говорили, что Рудольф Яковлевич ваш бывший друг. А потом… вы поссорились?

– Очень давно. Даже не поссорились, а… так…

– Наверно… потому что он к белым ушел?– высказал Винька тайную догадку.

– Да никуда он не ушел, выступал со своими фокусами в цирках и ресторанах. И перед теми, и перед другими, всех цветов… Тогда это было обычное дело. Считалось, что власть – одно, а искусство – другое… А разошлись мы с ним гораздо раньше. Было нам тогда по тринадцать лет… Ты знаешь красный дом на берегу, там сейчас училище ФЗО?

– Конечно!

– Раньше в нем была мужская гимназия. Я уже говорил, что мы с Рудольфом учились там в одном классе…

2

– Папаша Рудольфа – Яков Циммеркнабе – был владелец часовой мастерской, – рассказывал Петр Петрович. – Мастерская захудалая, жили они бедно. А наше семейство тоже было небогатое. Отец служил в пароходстве на чиновничьей должности, каким-то там помощником, ранг невысокий. Один кормил всю семью. Голодом не сидели, денег хватало и на квартиру, и на еду и на мелкие радости, вроде пластинок для граммофона. И чтобы выписать журналы “Нива” и “Вокруг света”. Но и только. Даже дачу снять на лето не могли, хотя для чиновничьей семьи дело это было обыкновенное…

Сошлись мы с Рудольфом еще во втором классе – на общих интересах. Оба читатели были такие, что от книги за уши не оттащишь. Майн-Рид, Жаколио, Стивенсон… А еще —техника! Тогда аэропланы, мотоциклы, телефоны, кинематограф – все это было в новинку. Особенно здесь, в провинции. Мы про эти чудеса знали в основном понаслышке и отчаянно желали поскорее к ним приобщиться. Возились с батарейками, лампочками, звонками, магнитами. Еще до первого полета братьев Райт сконструировали модель летательного аппарата, тяжелую, как тачка, пустили с обрыва. И оба не сдержали слез, когда наше творение бесславно рассыпалось на куски…

В общем, сдружились так, что жить не могли друг без друга. Тем более, что других приятелей ни у него, ни у меня не было. Я – маленький, кособокий, он – тощий, длинношеий, тоже, как говорится, малопривлекательный. И возникло у нас этакое родство душ… В третьем классе мы даже клятву дали на берегу. Как Герцен и Огарев на Воробьевых горах. Не читал еще “Былое и думы”? Ну, понятно, это у тебя впереди…

А в четвертом классе у нескольких ребят возник к Рудольфу интерес. Дело в том, что Рудольф уже тогда увлекался фокусами и поднаторел в этом деле изрядно. Я им восхищался от души, он и правда талант… Ну вот, показал он кое-что на переменах раз, другой и вызвал симпатию некоего Вениамина Крутова. Отец этого Венички, Федор Иннокентьевич Крутов, человек был состоятельный, акционер пароходной компании. Ну, у Вени, конечно, и круг друзей соответствующий. Они даже формой своей гимназической от нас, разночинцев, отличались. Все в мундирах, сшитых по заказу, отглаженных, с тугими талиями, как гвардейцы. А мы в своих коломянковых блузах и поясах с бляхами – словно деревенские рекруты…

И вот стала эта Крутовская компания приваживать Рудольфа к себе. А поскольку я его друг, то и меня. По правде говоря, и Рудольфу, и мне это было лестно. И любопытно. Бывали мы в Крутовском доме, катались в его экипаже, угощали нас обедами и чаями. Сестры у Вени – такие милые, вежливые, в платьицах с кружевами… Потом рождественская елка, подарки…

Но я-то скоро почуял, что сбоку припёка. Рудольф – тот свою причастность к компании честно отрабатывал. Такие представления устраивал, что даже взрослые открывали рты и аплодировали как столичному гастролеру. Даже сам папаша Крутов… А я – что? Мои нехитрые самоделки кому нужны?… Еще я стихи писал, но стеснялся этого так, что скорее бы на плаху пошел, чем прочитал публично…

Нет, меня не отшивали явно, все было корректно, прилично. Воспитанные мальчики. Но… то забудут пригласить куда-нибудь, когда зовут Рудольфа. То соберутся в кружок, ведут свой разговор, а я в сторонке. Подойду, а они умолкают…

А я надо сказать, был маленький, щуплый, но жутко самолюбивый… Вот ты рассказывал сейчас про Ферапонта, а я вспоминал себя…

Но все-таки я переживал не столько за себя, сколько за Рудольфа. Я видел то, чего не видел он (или старался не видеть). Понимаешь, они держали его при себе для забавы. Были с ним предельно милы, подчеркнуто вежливы, но внутри, по-моему, прятали пренебрежение. И между мной и Рудольфом появилась трещинка. Однажды я сказал ему:

“Они с тобой поиграют, а потом прогонят, как надоевшую собачонку”.

Рудольф искренне возмутился:

“Да ты что! Они настоящие друзья! И мои, и твои! Веня сказал, что пригласит нас в летние каникулы на дачу! Со всей компанией. Хоть на целое лето!”

И представь себе, пригласил…

– И вы поехали?

– Да, поехал… Понимал, что нечего соваться с суконным рылом в калашный ряд, но победило любопытство. А главное – не хотел я оставлять Рудольфа. По правде говоря, просто боялся: потеряю друга окончательно…

Посадили нас на пароход и повезли до деревни Верхний Бор, там небольшая пристань. А от пристани до дачного поселка еще верст двадцать. Доехали на лошадях…

– Верста – это километр?

– Да. Подлиннее на самую малость… Интересно все было, ново. Казалось сперва, все будет чудесно. Экзамены за четвертый класс сданы, лето впереди – бесконечное… Но очень скоро появилась во мне этакая съеженность. Почти как у оборванного уличного мальчишки в королевских покоях. Помнишь “Принца и нищего”? Ну вот… Вся эта Крутовская команда – в соломенных шляпах, в летних костюмчиках с матросскими воротниками, а мы с Рудольфом в своих старых гимназических штанах и блузах-косоворотках, ничего специального для летнего сезона у нас не нашлось… Однако все время ежиться не будешь, тем более, что всяких радостей и удовольствий хватало.

Купанья, лодки, походы по лесу, игра в крокет, вечерний чай на веранде. Мотыльки у керосиновых ламп. Сирень… она в том году поздно цвела… Короче говоря, первая неделя прошла почти безоблачно.

А потом… Потом-то все равно должно было что-то случиться. И случилось.

Сестры Крутовы затеяли домашние концерты. С пением под пианино и гитару, со стихами, танцами… Я-то, конечно, отсиживался в уголке, а Рудольф развернулся во всю силу своих дарований. Так увлекся ролью фокусника и мага, что целыми днями не снимал тюрбан, сделанный из купального полотенца. И не только уже на концертах, а при любом случае свои таланты показывал… Понимаешь, все хорошо в меру, а он, можно сказать, увяз в своей роли по уши. То и дело трюки: с шарами от крокета, с картами, с карманными часами, с чайными ложками. И при этом всякие ужимки. В ответ, конечно, аплодисменты и смех. Вскоре уже так повелось: где Рудик, там цирк и веселье. Мне это веселье казалось обидным.

Я несколько раз говорил Рудольфу:

“Чего ты паясничаешь!”

А он:

“Я оттачиваю мастерство”.

“Они же не над мастерством смеются, а над тобой. Ты не фокусник уже стал, а клоун…”

“Да ну тебя! Ты просто злишься, что на тебя Лидочка не глядит”.

Лидочка была на год старше своего брата Вениамина. Очень милая такая девочка, изящная. Пела чудесно. Конечно, она мне нравилась. Но я чувствовал себя чуть ли не уродом и, разумеется, не помышлял о взаимной симпатии, понимал, кто есть кто. Поэтому в ответ лишь обругал Рудольфа. Довольно грубо. Впервые в жизни. А он не разозлился. Будто даже не заметил…

А Лидочка через день вдруг подошла ко мне:

“Петя, правду ли говорят, что вы пишете стихи?”

“Кто говорит?” – вспыхнул я. И захотелось огреть Рудольфа по башке. Скотина длинноязыкая!

“Ах, это совершенно не важно. Талант все равно нельзя удержать в секрете… Скажите, вы не могли бы сочинить два-три куплета для своего друга? Нужен мадригал…”

Я заморгал:

“Что нужно?”

“Хвалебное стихотворение. Мы на сегодняшнем концерте собираемся возвеличить Рудика за его замечательные способности.

Я набычился и пробормотал:

“Не… я такие не пишу…”

“А какие же вы пишете? Наверно, про любовь?”

“Нет…”

Я писал про рыцарей и морские приключения. Но сказать про это постыдился и буркнул:

“Про электричество…”

“Ах как интересно! А мадригал, значит, не ваш жанр? Извините…” – И упорхнула.

Стихи о Рудольфе сочинил кто-то другой. Я их помню по сей день.

Вечером на широком крыльце, которое служило сценой, устроили “коронацию”. Рудольфа усадили на покрытый чем-то золотистым стул, и приятель Веньки Крутова, Игорь Субботин, постоянный тогдашний декламатор, возгласил:

Знаменитый наш комнатный мальчик

То и дело творит чудеса!

Лишь поднимет магический пальчик —

Сразу дыбом встают волоса!

Он с утра до вечернего чая

Потешать нас все время готов.

И за это его мы венчаем

Сей роскошной короной шутов! 

И тут Лидочка и ее сестра Аня надели на Рудольфа картонную корону с бубенчиками…

Я думал, Рудька вскочит, растопчет ее. А он… сидел и улыбался.

Неужели он и в ту минуту ничего не понял? Ведь смеялись почти неприкрыто.

Понимаешь, Виня, если бы его величали как артиста, как восточного мага, другое дело. А то ведь воспели как шута! И вот эти слова – “комнатный мальчик”… Будто комнатная собачка или мальчик-прислуга для уборки комнат. И вдвойне обидно, что обыграли при этом его фамилию… Ты еще не учил немецкий язык?

– Нет. Мы в пятом классе будем. А может быть, английский, я не знаю…

– Дело в том, что “Циммеркнабе” по-немецки как раз и означает “комнатный мальчик”. Не исключено, что какой-то предок Рудольфа – из тех немцев, что приехали в Россию искать счастья еще при Екатерине Великой – действительно был комнатным служкой в чьем-то поместье… И вот здесь, на даче, эти “друзья” Рудольфа своими стихами как бы предсказали ему на всю жизнь: быть тебе слугой и шутом. Так мне, пор крайней мере, показалось.

Я не выдержал и крикнул:

“Рудька, встань! Уйди! Они же издеваются”!

А он сидел и улыбался.

Лидочка повернула ко мне хорошенькое личико.

“Петя, да что с вами? Мы ведь шутим!”

Тогда я вскочил со скамейки и убежал в сад, в самую глушь. И ужинать не пошел. А ночевал на сеновале. Меня сперва искали, окликали, потом оставили в покое. Видно, решили: перебесится мальчик и остынет… Взрослые в наши отношения не вмешивались. Наверно, считали, что свои дела дети утрясут сами…

На сеновале я всю ночь сочинял стихи. Горячие и романтические, в духе Михаила Юрьевича Лермонтова. Сперва для Рудольфа:

Я не могу резвится и смеяться,

Когда измены взмахнута праща.

Ты другом был, а стал теперь паяцем,

И потому я говорю: “Прощай!” 

Потом Вениамину Крутову и его друзьям и сестрам:

А вы, когда ленивою ногою

Столкнуть шута решите с корабля,

Не отпускайте в путь его нагого

И за старанье дайте два рубля! 

“Нагого” – то есть нищего, голого, голодного. Никому не нужного…

Ранним утром я пришпилил бумагу к столбу веранды – кухонным ножом! – и отправился в Верхний Бор, на пристань… Стихотворные строчки все прыгали в голове, а в горле скребло от горечи прощания и от слез.

Я теперь, Виня, понимаю, что стихи были смешные и неуклюжие, но…

– Хорошие стихи! Справедливые! – Винька всей душой переживал страдания гимназиста Пети. Словно сам этим Петей сделался!

– Ну… хорошие или нет, а тогда я излил в них всю свою обиду, все терзания…

Повесил я на палку узелок с вещами и ботинки, положил палку на плечо, подвернул свои гимназические штаны и зашагал по лесной дороге. В кармане у меня была кое-какая мелочь, я знал, что на дешевый палубный билет до города хватит.

Часа через два, на полдороге, догнала меня бричка с кучером Мироном. Сытый такой бородатый дядька.

“Так что велено вас, – говорит, – подвезти…”

Я обрадовался, в бричку влез.

“Ладно, – говорю, – поехали”.

А он заворачивает.

“Ты куда, Мирон? Пристань не там!”

“А мне велено не на пристань, а на дачу”.

Я кубарем с брички. Он – ко мне и руки растопырил:

“Не балуйте, сделайте одолжение. Потому как приказано доставить непременно…”

Я узелок и башмаки скинул в траву, палку наперевес:

“Только сунься!”

Ну, Мирон потоптался, да поехал назад. А меня вскоре догнал на телеге мужичок из ближней деревни. “На пристань, гимназист? Садись, чего зазря ноги бить…”

Доехали. Купил я билет на пароход “Рюрик”. Он, кстати, и теперь еще ходит, под именем “Дзержинский”… И к вечеру был я дома.

– А дальше? – после короткого молчания сказал Винька.

– А дальше было уже все другое. Как бы следующая страница жизни. Я будто разом повзрослел… С Рудольфом мы больше не вступали, как говорится, ни в какие контакты. Будто не замечали друг друга, и так до самого выпуска из гимназии. Потом он на время куда-то исчез. А я поступил на технические курсы при пароходстве… Хотел в инженеры, да политехнического института в нашем городе не было, а уехать я не мог: отец к тому времени умер, мама болела, а в доме еще младший брат и сестренка…

Однажды, в январе семнадцатого, незадолго до революции, мы с Рудольфом столкнулись на улице. Рудольф был в офицерской фуражке, но в штатском пальто. Может быть, он служил по военному ведомству в какой-то тыловой конторе. Мы… посмотрели друг на друга, отвели глаза и разошлись. До сих пор жалею, что не сделал к нему шага…

– Но он же… сам виноват.

– Не знаю, голубчик. Не думаю. Скорее всего, виноват в конце нашей дружбы я…

– Почему?!

– Не надо было там на даче оставлять его. Я, как ни крути, был покрепче характером, хотя и выглядел заморышем… Мы ведь тогда на берегу поклялись ни за что на свете не бросать друг друга…

– Но если он сам… приклеился к этим буржуям!

– Приклеился… Я, кстати, оказался прав, дружба его с компанией Венички к осени кончилась. Так что я мог торжествовать. Но торжества не было, только печаль, хотя и приугасшая. А иногда и совесть щипала: все-таки я его бросил… хотя и знал, что он слабовольный.

– Он и теперь слабовольный. Это Ферапонт говорит. Поэтому он и пьет все время.

– Грустно…

– А может… вам еще не поздно встретиться и помириться?

– Какой смысл? Мы оба уже не те. В лучшем случае посидели бы за рюмочкой да вспомнили бы детские годы. Два расчувствовавшихся старикана… Меня почему-то больше тревожит судьба этого малыша, Ферапонта. Не сгинул бы он по вине Рудольфа.

– Ферапонт ведь не слабовольный, хотя и маленький. Он… наоборот. А теперь еще и колдовство это… Вдруг поможет?

– Кто знает… Ладно, голубчик, укладывайся на диван. Смотри, уже рассвет в окнах.

– А вы?

– А я почитаю до утра. Бессонница…


Петр Петрович разбудил Виньку, когда часы “П.Буре” показывали восемь.

– Глотни чайку на дорогу и беги домой. А то как бы там не догадались о ночных похождениях…

Запивая чаем сухие ломтики с медом, Винька вдруг признался:

– Петр Петрович, а мне вчера тут привиделось такое… Будто женщина в окне, почти прозрачная. Стоит и руки вот так. Я чуть не помер… Вы никогда такого не видели?

Заведующий залом позвенел ложечкой.

– Видишь ли… те, кто приходят навестить нас оттуда , всегда кажутся прозрачными. Возможно, это была моя супруга Елизавета Кузьминишна. Решила повидать меня, да перепутала окна… Ну-ну, не открывай так рот, захлебнешься. Считай, что это утренняя шутка. Для зарядки…

Неоконченное представление

1

Винька рассчитывал, что утром встретит Ферапонта в “таверне”. Но тот не появился. Винька побежал к Эдьке Ширяеву. Ферапонт был там, в компании друзей-приятелей. Веселый и беззаботный. Виньке даже показалось, что лицо карлика сделалось более мальчишечьим.

Ферапонт на лужайке перед крыльцом опять ходил колесом и жонглировал мячиками. Потом прыгнул на ступень и отбил чечетку – с разными ритмами, будто всякие фразы выбивал щелканьем подошв.

Винька вспомнил трофейное кино “Сети шпионажа”. Там красавица-танцовщица рассыпчатым треском кастаньет передавала по азбуке Морзе своему возлюбленному сигнал опасности. За это ее застрелили. Ферапонта застрелить было некому, но все равно Виньку заскребло беспокойство. Он вспомнил историю Рудольфа-гимназиста. Как бы и Ферапонт не попал в шуты!

Винька хмуро сказал:

– Рудольф рвет и мечет. Сейчас орал, что пойдет в милицию.

– А пусть идет хоть на… – заявил Ферапонт при общем одобрительном хихиканьи. – Я только что попросил Груздика, чтобы он письмо отволок, бросил в ящик у калитки. Там я написал, что еще погуляю. Мне отпуск полагается еще за прошлый год… Ты меня только не выдавай.

Винька не собирался выдавать Ферапонта. Но и оставаться здесь, с компанией, не хотелось. У него хватало своих забот.

Все больше тревожило Виньку, что мама до сих пор не приехала из Сухой Елани. И Кудрявая не пишет. И Николаю пора бы возвратиться из тайги, а о нем ни слуху, ни духу, Людмила ходит сумрачная…

Когда Винька вернулся в “таверну”, Рудольф на дворе размахивал письмом Ферапонта. Он был трезв и потому ругался особенно зло. Причем выражался как-то несвойственно для себя и вообще для нормального человека. Почти лозунгами:

– Он что, паразит, думает, на него нет трудового законодательства? Он такой же советский трудящийся, как все! Думает, если от горшка два вершка, дак отвечать не будет? Дезертир трудового фронта!..

Потом он увидел Виньку. Уставился.

– Где он? Ты знаешь?

– Я-то чё! Я за вашим Ферапонтом сексотить не нанимался! – выдал Винька в ответ. В полном соответствии с нравами Зеленой Площадки.

– Совсем шпаной стал! – возмутилась Людмила. – Подожди, скажу маме!

“Да скажи, скажи! Только бы она приехала скорее…”

Мама не приехала, зато появился Николай! В своей брезентовой робе путешественника и с могучими лосиными рогами – таежным трофеем.

– Господи, куда мы их денем-то? – радостно запричитала Людмила. – Самим повернуться негде!

Николай сказал, что не век они будут жить в тесноте.

Рудольф к тому времени успел хлебнуть и уже не ругался. Бродил, заглядывал во все углы и причитал:

– Маленький, где ты? Как я без тебя-то, а? Маленький, не бросай дядю Рудика…

Появились Кузьма Сергеич, дядя Макс и Нинусь Ромашкина. Начали успокаивать Рудольфа. Он приходил в себя так же стремительно, как хмелел. И скоро уже рассуждал трезво и деловито:

– Но вы же сами понимаете: аттракцион летит к чертям собачьим без этого мерзавца!

– Надо придумать чего-нибудь такого, – задумчиво сообщил дядя Макс.

– Да вернется он, – успокоила Нинусь. – Первый раз, что ли?

– Это я и должен объяснить зрителям? – с грустным ехидством вопросил Рудольф.

Нинусь глянула на Виньку, который вертелся поблизости.

– А давайте Винцента возьмем! Как мальчика из публики! А?.. Помните, у нас так Лилечка выступала в номере “Волшебная ваза”, дочка Ильи Васильевича!

Рудольф Яковлевич Циммеркнабе обратил на Виньку оценивающий взгляд. Потом тяжело хмыкнул:

– Нет… Тут неделю репетировать надо.

– Да зачем неделю-то! – разгорелась идеей Нинусь. – Сейчас еще утро, а начало в четыре! Сделаем два прогона, и все пойдет как по маслу! Винька – мальчик способный, это же сразу видно!

Непонятно, какие способности она в нем увидела сразу . Винька на всякий случай попятился.

– Не… Я не хочу…

– Трусишь? – в упор сказала Нинусь.

– Да не трушу! А просто…

– Не трушу, а “просто боюсь”. Неужели нынешние мальчишки перестали любить приключения? Ты подумай: после каникул сможешь всем в школе рассказывать, как участвовал в “Человеке-невидимке”!

Нинусь чуяла, чем взять Виньку за живое.

– Но я же… сделаю что-нибудь не так…

– Экая беда! Ты же будешь “мальчик из публики”, а не артист. Если где-то собьешься, зрители решат, что так и надо…

– А после получишь четвертную, – пообещал сумрачный Рудольф.

– Чего получу?

– Двадцать пять рублей. Без вычетов.

Сумма была фантастическая. Мама никогда не давала больше пятерки. Новый электрический фонарик с цветными стеклами засиял перед Винькой будто наяву.

– А чего надо делать-то? – обмирая, сказал Винька.

– Сейчас пойдем в балаган и все там объясним, – пообещал Кузьма Сергеич. – Главное, не выпускай пар, побольше куражу…

Винька поглядел на дырявые свои сандалии, на рубашку с остатками глиняной “маскировки”, шевельнул талией – вокруг живота был обмотан оторванный шкеровоз.

– Куда я такой-то… Костюм надо, а мама уехала.

– Да не надо костюма! – обрадованно простонала Нинусь. – Почистим тебя немножко, вот и все. Ты должен быть такой, как есть! Мальчик, который случайно оказался на сцене!

2

Оказалось, что в халате, который раньше накидывали на Ферапонта, а теперь на Виньку – пружинно-проволочный каркас. Он-то и заставлял “одежду мага” делаться жесткой, будто кокон. Главное было – не зацепиться за край узкого круглого люка, когда крышка плавно опускает тебя под сцену. Первый раз Винька зацепился локтем и сбил на нем старую болячку. Но фокус повторили еще несколько раз, и Винька приноровился.

Под сценой было прохладно, пахло мусором и влажными опилками. Присевший там дядя Макс подхватывал Виньку и подсаживал в другой люк – под столом с “чайной” коробкой. Крышка стола подпирала Виньку снизу – это дядя Макс нажимал на длинный бесшумный рычаг. Винька оказывался в коробке. Было тесно, Винька-то крупнее Ферапонта. Но он приспособился и здесь: надо только съежиться посильнее.

А потом – снова вниз. Под сценой – квадратный лаз в комнатку за кулисами. Из этой комнатки – наружу, потом к дверям зала. Контролер тетя Валя незаметно пропустит Виньку, посадит на свободное сиденье в заднем ряду. Зрители не обратят внимания, они будут глазеть, как Рудольф гоняет по воздуху “комету”…

А когда Рудольф, заглядывая в коробку, начнет жалобно голосить: “Мальчик, где ты?”, Винька весело выскочит в проход: “Вот я!” И снова на сцену, чтобы раскланяться.

Конечно, Винька не умел ходить колесом и бить чечетку, ну да это ему простят: ведь не артист же, а свой брат-зритель.

Кроме того, договорились, что Винька выхватит у Рудольфа запускалку и пустит ее в зал над головами. И поймает. На репетиции это получалось. Оно и понятно: ведь “комета” – его, Винькина, конструкция… Ну, а если на выступлении случится сбой, простят и это.

– Ты только веди себя смелее, не смущайся, – учила Нинусь. – Ну, как этакий самостоятельный, даже слегка нахальный мальчишка.

Винька не был таким, но обещал.

В конце концов, он своим выступлением выручал Ферапонта, и это прибавляло смелости.

Если нынешнее выступление пройдет нормально, Рудольф не станет устраивать большой скандал Ферапонту, когда тот вернется. Он это обещал.

3

И все же перед выступлением Винька ощутил, как у него замирает в груди и холодеет в желудке.

Но если бы представление отменили, он огорчился бы ужасно! Потому что, кроме страха, ощущался и азарт. Разгорался. Нет, Винька был не из тех, кто любят приключения только в книжках.

Винька сел в заднем ряду, когда зрителей еще почти не было. Ждал и томился. А потом подумал: чего переживать раньше времени! Ведь “Человек-невидимка” лишь во втором отделении. И когда начался концерт, Винька стал просто смотреть номера. Смотреть уже без интереса, потому что третий раз. Только Нинусь Ромашкина – тонкая, гибкая, золотистая – опять вызвала у Виньки такое теплое восхищение, что он даже застеснялся себя.

В антракте Винька сбегал за кулисы, где ему сказали: “Держись, брат, ничего не бойся. Ни пуха, ни пера”. И он всем сказал: “К черту”, а сердце замерло.

И замирало до той поры, когда расстроенный иллюзионист Циммеркнабе обратился к зрителям:

– Уважаемая публика! Мой маленький ассистент Ферапонт неожиданно захворал. Аттракцион “Человек-невидимка” под угрозой. Спасти его можно только одним способом. Надо, чтобы среди юных зрителей нашелся такой, кто поможет мне на сцене! Есть желающие? А?

– Есть! Я! – Винька вскочил и вскинул руки. Он вдруг испугался, что захочет кто-то еще – мальчишек и девчонок было немало. Тогда что делать-то? Получится неразбериха!

– Очень хорошо! Прошу сюда! – радостно завопил Циммеркнабе. Винька и так уже спешил по проходу между стульев.

– Шуруп, давай!.. Не боись, Грелка!.. Молодец! – кричали из рядов. Значит, в зале были знакомые! Винька не понял, радует его это или пугает. Некогда было изучать внутри себя чувства. Он взбежал по боковой лесенке на сцену (от крайней лампы на миг ударило по ногам тепло).

Встал перед Циммеркнабе. Заправил в штаны выбившуюся рубашку, вскинул голову. Храбро сказал, как учили:

– А что надо делать?

– Сейчас, сейчас! Вы, молодой человек, должны будете исполнить роль волшебника! Иначе выражаясь, мага!

– Всего-навсего? Пожалуйста!

В самом деле нахальный пацан. Так, наверно, думали в зрительном зале. Не знали, что у него по-прежнему душа в пятках. Лампы светили в сторону зрителей, и можно было при желании разглядеть все лица. Но Винька боялся смотреть в зал. Лучше считать, что там никого нет. Как на репетиции!

Вот и жесткий халат с колпаком. Душная темнота, запах пыльной ткани… Поехали вниз! Кромка люка опять сбила на локте подсохшую коросточку.

– Ах ты бедолага… – Дядя Макс прижал к Винькиному локтю платок. Но медлить было нельзя.

– Терпи, маэстро…

– Ладно…

Царапая макушкой доски, Винька встал на квадратную площадку. Она плавно вытолкнула его вверх. В тесноту чайной коробки. Винька, как царевич Гвидон в бочонке, вышиб головой крышку.

– А я – вот где!

– Молодой человек! Мы так не договаривались! Вы начинаете безобразничать, как мой прежний помощник!.. Ну, я тебя!

Они побегали по сцене, Винька увертывался от Рудольфа, нырял под стол. В воздухе в это время летали стулья, самовар, чашки и ложки. Метались горящие факелы. Танцевал деревянный скелет. В общем, шла веселая волшебная неразбериха. Когда Рудольф запыхался, Винька выхватил у него “комету” и пустил в зал. Удачно! Сплетенная из дранок хвостатая звезда вернулась Виньке в руки! Значит, и дальше все будет хорошо! Винька забыл про страхи.

Иллюзионист Циммеркнабе опять попытался поймать расшалившегося мальчишку. Винька бросился в глубину сцены. Здесь его за штаны и лямки на спине ухватила невидимая зрителям Нинусь. Какая сильная! Винька по воздуху совершил путешествие до чайной коробки и снова оказался внутри. И опять уехал вниз!

Дядя Макс подхватил Виньку.

– Браво! Ай, браво! Молодчина! Беги…

Оставалось немного: оказаться в зале, а потом вновь на сцене. Там еще пара фокусов, где Винька почти не участвует. Только подаст Рудольфу колоду карт да поймает на руки белого кота Мотю, которого Рудольф вытащит из цилиндра (каким образом это получается, Винька так и не понял).

Он беспрепятственно пробрался на свое место, никто не оглянулся. Потому что на сцене Рудольф смешно вытягивал шею над чайной коробкой и голосил:

– Мальчик! Где ты!.. Эй, мальчик!..

– Здесь я! – Винька сорвался с места, шагнул в проход. Но Рудольф его, кажется не слышал. Лег на край коробки грудью, уронил в нее с головы цилиндр.

– Маленький, где ты? – сказал он жалобно.

Смех почему-то стих.

– Да здесь я! Здесь!

– Маленький, где ты? – Рудольф совсем свесил голову и плечи в коробку.

– Но вот же я… – испуганно отозвался Винька. И, сам не зная почему, остановился на пути к сцене.

Руки, которыми Рудольф упирался в стол, обмякли. Он налег на коробку всем телом. Слышно было, как она скрипит.

– Маленький… ты…

И стало совсем тихо. На сцене и в зале.

Из тьмы возникла Нинусь в черном трико. Стянула с головы черный глухой колпак с прорезями для глаз. Нагнулась над Рудольфом, взяла его за плечи. Быстро пошел вниз блестящий занавес.

Женщина-конферансье вышла из-за вишневых полотнищ.

– Уважаемые товарищи зрители. Мы приносим свои извинения. У Рудольфа Яковлевича Циммеркнабе легкое недомогание. Ничего страшного, но представление на этом мы вынуждены закончить. Извините еще раз и всего вам доброго…

Жидкие хлопки. Недовольные голоса. Гул какой-то… Винька с толпой оказался на улице. То есть на площадке перед театром-сараем. В ушах у него тонко звенело. Он был уверен, что Рудольф Яковлевич умер.

Как же это так? Только что был живой-здоровый, гонялся за Винькой по сцене, вытаскивал из шляпы Мотю…

Минут пятнадцать, а то и полчаса Винька отрешенно бродил по рынку. Потом понял наконец, что ведет себя как трус. И вернулся к театру.

От театра отъехал белый фургон с красными крестами. У входа тесной группой стояли артисты. Рослая певица в атласном сарафане спросила с капризной ноткой:

– Узнали хотя бы, в какую больницу-то повезли?

“Слава Богу, значит, не умер!”

Нинусь в халатике поверх трико держала у груди белого пушистого Мотю. Тот был ленив и неподвижен, как муфта. Нинусь сказала:

– В первую городскую, на Пролетарской…

– А что с ним? – шепотом спросил Винька.

– Сердце, – вздохнула Нинусь. – Это уже бывало…

– Это… из-за Ферапонта?

– Из-за всего на свете, – сказала Нинусь и опустила Мотю на землю.

– А он не умрет?

Виньку взял за плечо дядя Макс.

– На этот раз, может, и не умрет. А вообще-то все умрем…

На Виньку дохнула Тьма.

Он побежал на Зеленую Площадку, к Ферапонту.

Но Ферапонт исчез.

Тихий бой на черном пустыре

1

Ж-жих! – свежеоструганное лезвие деревянного меча размазалось в воздухе желтой полосой. Головки цветущего репейника отлетели далеко в сторону. Ж-жих! – подкошенная крапива легла горизонтально. Ж-жих! – и следом за ней лег бурьян.

Винька проводил военные учения. Он готовился к самому решительному бою. К битве с духом Тьмы.

Потому что не было выхода!

…Все так перепуталось в жизни! Страх перед Тьмой, злые приметы, мамино долгое отсутствие, тревога за Кудрявую, сердечный приступ Циммеркнабе…

Нинусь побывала в больнице и узнала, что у Рудольфа Яковлевича “состояние средней тяжести”.

– Поправится, наверно, – сказала она Виньке. – Но дальше-то что? Скоро опять сляжет, если будет пить…

Да, возможно, Рудольф Яковлевич на этот раз поправится. И мама (конечно же!) скоро вернется. И от Кудрявой придет письмо. Но нынешние страхи наверняка сменятся другими. И появятся новые тревоги. Потому что Винька выпустил из черноты духа Тьмы, и тот его не оставит так просто, не уйдет без боя.

Все сплелось в тугой черный узел. И последняя беда была та, что пропал Ферапонт.

Его не было уже вторые сутки.

Шестилетний Валерик Сотин, младший брат Игоря Сотина, Эдькиного друга, уверял, что Ферапонт ушел куда-то с “каким-то дяденькой”. И что был он не в ребячьей одежде, а в своем взрослом костюме. Но что за дяденька и куда он увел Ферапонта, Валерик не имел понятия.

Что это было? Похищение? По крайней мере, в театре и в “таверне” Ферапонт не появлялся. И про болезнь Рудольфа, скорее всего, не знал…

Мало того, что Винька боялся за Рудольфа! Он чувствовал себя виноватым. Ведь это же он дал Ферапонту одежду, он познакомил его с ребятами! Короче говоря, способствовал его побегу!..

Что теперь делать? Рассказать про все Нинусь Ромашкиной? Пусть заявляют в милицию?

А если Ферапонт просто ушел с каким-то знакомым? Разве не может у него быть знакомых среди взрослых людей?

В голове у Виньки была путаница. Замешанная на страхе. И он решил, что в конце концов необходимо во всем разобраться.

В чем причина несчастий?

“Не надо было выпускать духа из мячика… Не надо было отдавать Рудольфу “комету” – это она, будто ключ, открыла дверь бедам и тревогам… Не надо было оттискивать на себе цифры бочонка – получилась колдовская печать, сам себя заклеймил… Не надо было ввязываться в Ферапонтово колдовство…”

“Не надо было верить во всю эту чушь!” – со злым отчаяньем сказал себе Винька. Потому что понимал: теперь-то не верить – уже поздно.

“Все гораздо проще. Не надо трусить”, – возразил оказавшийся рядом Глебка.

“А как я размотаю этот узел?”

Глебка усмехнулся:

“Как Александр Македонский”.

В лагере Валентина читала им рассказы из древней истории, в том числе и про знаменитого царя, который очень просто разделался с хитрым узлом одного мудреца: р-раз по узлу мечом – и нет вопросов.

Вот бы так – р-раз мечом по духу Тьмы!..

“Но как это? Значит, мне втыкать меч в себя?..”

Винька помнил слова, которые Петр Петрович сказал утром в библиотеке. Не про свою прозрачную супругу, а позже, когда уже прощались у дверей:

– …А что касается духов Тьмы, то веришь ты в них или нет, а они существуют. Только рождаются и живут они не в черных мячиках, а в нас самих. Я не говорю тебе ничего нового, это давняя истина. И победить злого духа можно лишь внутри себя…

И Винька поверил Петру Петровичу. Вернее, почувствовал, что старик прав. Но… в духа из мячика продолжал верить тоже. И получалось, что дух Тьмы – и внутри Виньки, и где-то снаружи. Казалось бы, так не может быть. Но это было. Потом Винька узнает, что такие противоречия встречаются в жизни повсюду и называются взрослым словом “диалектика”.

Но в те дни Винька этого не знал. Он просто понял, что, если победит духа Тьмы снаружи, тот сдохнет и внутри его, Виньки. Вот так!

И Винька сделал меч.

Было ясно, что для боя с бесплотным духом не важно, какой у тебя клинок. Булатный или сосновый – все равно. Главное, чтобы он обладал магической силой. Ни книг, ни знаний про магию у Виньки не было. И он пошел по этому пути на ощупь, с помощью рассуждений. И решил, что на мече должен быть знак “кометы” – будто ключ, который откроет дверь в пространство, где прячется дух Тьмы.

А где это пространство?

Винька знал. Страшно было, но от этого знания он спрятаться не мог. Он помнил сон про ночной рынок и про то, что самое черное место – на пустыре за водокачкой.

И выход был один: в темноте пойти через рынок (именно через рынок, как в том сне!) на пустырь, дождаться полуночи (самого зловещего и колдовского времени!) и сразиться с духом Тьмы насмерть!

Сперва-то Винька подумал, что, конечно же, никуда не пойдет. Что он, совсем псих, что ли? Переться в жуткое место среди ночи и махать там мечом в пустоте! Вместо того, чтобы спокойно спать в своем блиндаже…

Но в том-то и дело, что “спокойно” не получится. Где мама? Где Ферапонт? Что с Кудрявой? Что с Рудольфом (который попал в больницу и по его, Винькиной, вине!).

И что скажет Глебка? Не уйдет ли от Виньки, от труса, за глухую пограничную полосу Тьмы?

“Не уйдешь?”

Глебка молчал. Без осуждения молчал, виновато, но не говорил “не уйду”…

Вот после этого молчания Винька и выстругал меч.

Винька рубил сорняки, но понятия не имел, как будет сражаться с духом Тьмы. В каком виде тот появится? В образе настоящего зловещего бандита? В виде черного чудовища?..

Хуже всего (или лучше всего?), если не появится совсем.

Винька понимал, что все это станет ясно только там, на пустыре за старой водокачкой. В полночь.

Когда именно придет полночь, узнать будет легко. Недавно на башне городского музея починили старинные куранты, и они каждый час разносили над городом дребезжащие удары. Среди ночной тишины их слышно было даже в Винькином блиндаже. А уж на рынке-то, в двух кварталах от музея – тем более!

2

Все было как в том сне про ночной рынок. Тучи обложили небо, и белесая летняя ночь стала черной. И полной сухого электричества. Иногда за крышами и тополями зажигались зарницы, но после них мрак делался еще непрогляднее.

Впрочем, на улицах кое-где горели фонари. Особенно на большой, на Первомайской. И у главных ворот рынка. Но только сумасшедший мог сейчас соваться к главным воротам. Винька крадучись пошел вдоль забора, пахнущего нагретыми досками. И чем дальше он шагал, тем гуще делался мрак…

…Потом, уже через много лет, вспоминая Виньку, словно какого-то другого мальчишку, Винцент Аркадьевич поражался его отваге. Отваге, заставлявшей Виньку шагать вперед, несмотря на ужас, который был внутри и вокруг. Винцент Аркадьевич снисходительно улыбался Винькиной глупости (вернее, наивности), но отвага искупала эту глупость. И постепенно проникаясь этой рыцарской смелостью, Винцент Аркадьевич снова превращался в маленького, взъерошенного от страха и решимости бойца Виньку. Того, кто шагал через ночь, чтобы сразиться с Тьмою – за себя и за всех, кого он любил. И за кого отвечал…

Винька знал, где можно раздвинуть доски, чтобы проникнуть на рынок. И раздвинул. И проник. И пошел через мрак, от которого закладывало уши.

Да все было, как тот сон. Предчувствие грозы, непонятная жизнь в слоях тьмы, громадные павильоны, которые были чернее окружающей черноты. Упругость ночного пространства, которое буквально приходилось расталкивать грудью… И даже шаровая молния, медленно пролетевшая между павильонами… И опять – густой мрак.

Главное – не обращать внимания на то, что шевелится и бесшумно мечется вокруг. Этому чужому миру нет дела до мальчишки. Дело до него будет там, на пустыре.

И вот он – пустырь. Между бревенчатой будкой, из которой торчит длинная (давно уже пересохшая) труба и дощатой стеной театра-сарая. Будку и сарай Винька лишь ощущал обострившимися нервами. Но не видел. Потому что здесь-то была совсем уже непроглядность.

Винька до онемения в пальцах стиснул рукоять меча. Что делать-то? Ждать?

Не было ни единого постороннего звука. Только его, Винькино, частое дыхание. Зато из черноты налетели комары. Может, это разведчики духа Тьмы? Винька левой ладонью принялся лупить себя по щекам и по шее, а плоским мечом по ногам. Комары исчезли так же стремительно, как появились. Да, неспроста…

А темнота вокруг Виньки наливалась все более густой враждебностью. Вот-вот кто-то высунет из нее руки, схватит Виньку…

Винька широким взмахом клинка очертил вокруг себя охранительный овал.

Поможет ли?

А что, если прижаться спиной к бревнам водокачки?

“Не надо, – шепнул на ухо Глебка. – В ней тоже опасность”.

“Тогда охраняй меня с тыла”

“Хорошо”.

Господи, скорей бы уж началось э т о…

И началось!

“День-бряк, день-бряк”, – жиденьким звоном пробились через ночь колокола курантов. И Виньку будто прошило током. И он чуть не заревел, но пружинисто встал в фехтовальную позицию – как киношный Робин Гуд перед решительной схваткой с шерифом Ноттингемским.

Ну?! Где ты ?! Подходи…

Никто не подходил.

А может, оно подкрадется сзади? Нет, там же Глебка! А может… вот о н о!

Какие-то сгустки мрака шевельнулись перед Винькой. Он сдавленно крикнул и открестился от них мечом. А потом – вперед! Рубанул! Еще!..

Разве поймешь, задел ли твой клинок существо, состоящее из воздуха и Тьмы?

А вдруг задел? Вот тебе! Вот!..

И Тьма ушла.

Да, темнота осталась, но Тьма ушла. Мрак сделался прозрачным, ночь – обыкновенной. В ней опрять запели комары, но уже не злобно-колдовские, а всегдашние, привычные (просто родные!). И бодро закричал под обрывами у пристани паровоз.

Вверху проклюнулась белая звездочка…

А дух?

Он был, конечно, жив (духа убить нельзя). Но беспомощен. Растерзанный на куски, он копошился у Винькиных сандалий и воздушной своей шкурой задевал его ноги. Так, по крайней мере, казалось Виньке.

Винька вытащил из кармана дырявый мячик. Нагнулся.

– А ну, полезай обратно! – И всосал духа Тьмы во внутренность резинового шарика. Без остатка. А затем нащупал в кармане припасенную гильзу-пистончик и заткнул ей отверстие, как пробкой.

Вот и все…

Нет, не все. Надо было избавиться от опасного груза навеки. И Винька знал – как. Для этого он прихватил из дома сетку-авоську.

Винька положил мячик в сетку (жаль его, конечно, он тут без вины виноватый, мячик-то, но что поделаешь).

Будка-водокачка стояла на кирпичном фундаменте, и некоторые кирпичи в нем еле держались – Винька это помнил. Он подобрался к будке. Нащупал теплый торчащий кирпич, расшатал, вытащил отколовшуюся половинку. Сунул в авоську, к мячику. Завязал сетку морским узлом, которому научился в лагере. Перебросил ее за спину, через плечо (кирпич ободряюще стукнул между лопаток). А меч он сунул под лямки на животе.

Было уже не страшно. Почти… И осталось сделать немного. Винька шагнул… Навстречу ударил электрический свет!

Луч метнулся по земле, по Виньке, ожег его новым страхом.

Сторож? Бежать!.. Но тут от всех переживаний навалилась ватная слабость. Винька обмяк и заслонился локтем.

– О! Да это опять Винцент Греев! Какая встреча!..

– П… Петр Петрович?

Что было потом

1

– Представь себе , голубчик, это я…

– Вы… что ли, следили за мной?

А что еще мог подумать Винька!

Петр Петрович, кажется, обиделся.

– Здрасте! С какой это стати я буду следить за вами, молодой человек? Меньше всего ожидал увидеть тебя здесь…

Фонарик светил теперь в сторону. Винька мигал, чтобы прогнать из глаз зеленые пятна. И не знал: радоваться или бояться?

Второй раз Петр Петрович приходит, когда Винька один в темноте. Что за странное совпадение? А если он… заодно с духом Тьмы?

Да ну, чушь какая! Бояться больше не было сил.

– А вы… здесь зачем?

– Законный вопрос… Возможно даже, что нас привело сюда одно и то же дело. Тебе… кто-то что-то поручил?

– Нет. Я сам…

– Странно. Что же ты тут делаешь?

Тогда Винька сказал с отчаянной правдой, которая была уместна только здесь, на черном пустыре, в ночь колдовства:

– Я побеждал духа Тьмы! Вот!..

Петр Петрович помолчал.

– Ну… и как? Победил?

– Да.

– Прекрасно… А можно я задам старый осторожный вопрос? Дома-то тебя не хватятся?

– Нет. Все думают, что я сплю в блиндаже.

– Тогда, может быть, заглянем ко мне? Я живу неподалеку.

В этом было то, что называется словом “логика”. Правильность. Винька чувствовал, что у ночного приключения должен оказаться необычный конец. Но…

– Нет. Мне еще надо на берег. К воде…

– Это же почти по пути!

Река делала в городе изгиб. До пристани от рынка было далеко, но до ближнего берега – всего два квартала.

Винька и Петр Петрович пошли к обрыву по короткой улице Красина. Светились редкие окошки, на столбе горела под жестяным щитком лампочка. У нее, как у настольной лампы, кружились ночные мотыльки. Было очень тепло и пахло береговой полынью. Грозы так и не случилось, тучи раздвинулись, в посветлевшем небе оказалось много звезд.

Вышли на обрыв. За рекой мерцали огоньки. По воде шлепал колесами буксир, тянул баржу. На буксире и барже тоже были огоньки, разноцветные…

Разлив давно кончился. Раньше вода подходила вплотную к береговым откосам, а теперь внизу светлели широкие полосы песка. Винька понял, что не добросит авоську с грузом до воды.

– Надо спуститься.

Неподалеку была лестница – она вела к лодочной переправе: днем туда-сюда ходили через реку весельные баркасы.

Петр Петрович не спорил. Они долго шли вниз по гнущимся дощатым ступеням и наконец оказались на причальной площадке с перилами. Под ней хлюпала вода. Сильно пахло сырым деревом.

Винька раскрутил авоську над головой, как пращу, и пустил ее далеко-далеко. Может, до середины русла. Она долго летела и наконец булькнула.

– Вот и все, – вздохнул Винька. И облегчение было, и… словно что-то потерял.

– Не грусти, – сказал Петр Петрович. – Ты же победил.

Они поднялись на высокий берег. Здесь в траве смутно белели мелкие ромашки.

Петр Петрович повел Виньку в ближний переулок, потом в калитку. Во дворе стоял одноэтажный дом, в одном из окошек был зеленоватый свет. Петр Петрович отпер дверь, пропустил Виньку в сени, потом в темную прихожую, где пахло как в библиотеке. Щелкнул выключателем, толкнул еще одну дверь.

На столе горела зеленая лампа. По всем стенам были книги, книги. И даже над диваном книги.

А на диване, скорчившись под клетчатым одеялом, спал Ферапонт.

2

– Не спеши с вопросами, – предупредил Петр Петрович. – Я все расскажу сам. Разговор-то будет не короткий…

Он вышел, сказав, что поставит чайник.

Винька стоял у дивана и смотрел на Ферапонта. У того на лбу блестели капельки – отражали лампу зелеными искрами. Ферапонт дышал тихо, незаметно. Лицо его разгладилось, сделалось гораздо более похожим на мальчишечье.

Может, уже действовало колдовство?

Петр Петрович принес чайник и стаканы.

– Поставь в угол свое оружие и садись… Кажется, мы, как в старом романе, сделались участниками одного приключения. Ты ведь пришел на пустырь из-за Ферапонта?.. Не только из-за него, я понимаю, но все-таки… Я тоже из-за него… Он, бедняга, все время боялся, что Рудольф отберет у него бумажник с документами: с паспортом, свидетельством о семилетке, с метрикой и всякими справками. И перед тем, как удариться в бега, этот остроумный юноша спрятал бумажник в тайник. Одна стена балагана, где они выступали, обита фанерой, вот он и сунул бумажник за отошедший от досок лист… С точки зрения взрослого человека, поступок бестолковый и рискованный. Но он еще дитя, почти как ты. Не обижайся…

Винька не обижался. До того ли! Он просто ничего не мог понять.

– А как он у вас-то оказался? Ферапонт!

– Наверно… в силу, так сказать, моей мнительности. И по стечению всяких обстоятельств… После нашей ночной беседы в библиотеке захотелось мне еще раз побывать на представлении нашего общего знакомого Циммеркнабе. Это в общем-то естественно… Ты меня там не заметил, а я видел все… И понял, что с Ферапонтом что-то неладно, раз он не вернулся после своих подвигов. А мне… видимо, это старческое чудачество, но тут уж ничего не поделаешь… мне кажется, что я в какой-то степени причастен к судьбе этого малыша. Будто отвечаю за него… Видишь, я в давние годы с преступной поспешностью отказался от дружбы с Рудольфом… да-да, и это исправить уже нельзя. Но тут как бы продолжение этой судьбы… И еще я понял: надо, чтобы Рудольф убедился, что с его Маленьким все в порядке, тогда скорее пойдет на поправку…

Винька дышал виновато: он-то до этого не додумался.

– …Я понимал, что тебя расспрашивать бесполезно: ты, небось, слово дал Ферапонту, что не выдашь его. Но я знал, что он у ребят на Зеленой Площадке. А там (представь себе!) живет моя двоюродная сестра, она – тетушка одного из этих сорванцов, твоих приятелей. Дальше было, как говорится. дело техники…

– Значит, это вы его увели?

– Да. Нашел, встретился, уговорил. Надо сказать, он довольно быстро доверился мне. Может, потому, что устал от неприкаянности. И, наверно, он уже чувствовал себя больным… Почти сразу, как мы пришли, он свалился с температурой. Может, простыл, когда ночевал под верандой, а может, нервная лихорадка, бывает такая от переживаний… А к вечеру – бред. Стало ему казаться, что ночью их фанерный театр обязательно сгорит и его документы погибнут… Ну, температуру я сбил аспирином, но страх его оказалось никак не сбить. Встает и бормочет: “Пойду за бумажником”. Пришлось мне сказать: “Лежи спокойно, я схожу сам и принесу”.

“Честное слово?” – говорит.

“Честное слово. Только объясни, где искать”…

Ну, а слово есть слово. К тому же, проснется, спросит, а я что скажу? Извини, мол, не нашел, не принес? Он тогда опять в свою лихорадку… Может, и мальчишество это, но я пошел… Ты с годами поймешь, что мальчишки сидят и во взрослых людях, даже в стариках, только прячутся до поры.

…Винька это потом и правда понял. Когда стал большим. Но в тот момент в нем просто не было никого, кроме мальчишки. И он искренне восхитился:

– В самом деле приключение!

И лишь потом встревожился:

– А бумажник-то нашли?

– Да. Вот он…

Винька переночевал у Петра Петровича на сдвинутых стульях, на постели из старого пальто. А рано утром умчался домой.

После завтрака он не выдержал, опять прибежал к Петру Петровичу.

Виньку беспокоило: как там Ферапонт? Утром он спал и жа ра у него не было. Но вдруг лихорадка вернулась?

Двери в доме были открыты. Петра Петровича не оказалось, наверно, ушел на работу.

Ферапонт сидел в постели, укрытый по пояс одеялом. На одеяле лежала какая-то растрепанная книжка. В руках у Ферапонта был деревянный Винькин меч. Ферапонт им помахивал.

– Здоро во, – неловко сказал Винька.

– Пр-ривет, – отозвался Ферапонт кукольным голоском. И глянул на Виньку вдоль оструганного клинка.

– Уже не болеешь?

– Все прошло. Петр Петрович велел только не вставать до обеда. И папиросы отобрал.

– Ну и правильно, – рассудил Винька. И подумал: “Если хочешь стать снова мальчишкой, зачем тебе папиросы?” Но сказать это не решился. Чтобы не сглазить.

– Надо передать Рудольфу, что ты нашелся. Он ведь в больнице. Ты знаешь?

– Да все я знаю!

– Я зайду к Нинусь, скажу ей, она передаст.

– Да Петр Петрович сам обещал в больницу сообшить, не суетись… А я, когда встану, тоже туда наведаюсь. Жалко его все-таки, расклеился мужик…

Винька украдкой, но внимательно вгляделся в лицо Ферапонта. Вчера оно казалось помолодевшим, а сегодня – такое, как обычно. Может, еще рано ждать результатов? Или что-то не получилось с колдовством?

Ферапонт, кажется, понимал уже, что ничего не получилось. Он бросил меч на одеяло, откинулся на подушку и сказал, глядя в потолок:

– Там на подоконнике сверток с твоими штанами и матроской. Возьми. Мне-то они больше не нужны… Только скажи матери, чтобы постирала, а то вдруг у меня что-то заразное.

“Мне они тоже не нужны”, – хотел сказать Винька. Но понял, что ни к чему пустые слова. Такая вдруг появилась печаль на маленьком лице Ферапонта.

Все так же глядя в потолок, Ферапонт проговорил:

– Колдовство было правильное. Просто у него не хватило сил. Потому что все во мне уже закостенело… по-взрослому… А все-таки это было хорошо…

– Что? – одними губами спросил Винька.

– Эти три дня…

***

– Значит, он так и не сделался мальчиком? – огорченно спросила Зинуля.

– Не сделался, – вздохнул Винцент Аркадьевич.

– А с Цим-мер-кумбе… кнабе… он помирился? – подал голос Вовка.

– Да… Но вместе они больше не работали. Рудольф Яковлевич вообще уже не выступал после того, как выписался из больницы. А выписался он лишь в сентябре. Видимо, после этого ему дали пенсию… А может, и не дали, не знаю. По крайней мере, он подрабатывал сторожем при Городском театре…

На задах у театра было такое место – двор не двор, сквер не сквер – где лежали разбитые гипсовые статуи и старые декорации. В теплое время Рудольф сидел там на солнышке часами. Стал будто меньше ростом, ссохшийся такой и пьяненький. К нему часто прибегали ребятишки из ближних кварталов, и тогда он оживлялся, развлекал ребят фокусами, рассказывал всякие истории… Мне даже кажется, что в такие минуты он был по-настоящему счастлив…

Кстати, при встречах с Винькой Рудольф Яковлевич несколько раз вспоминал, что должен ему двадцать пять рублей. “Ты ведь не виноват, что так все тогда вышло. Будет получка, отдам обязательно”. Винька неловко бомотал в ответ: “Да ну, вот еще…”

– Не отдал? – спросила Зинуля.

– Винька и не взял бы. Видел же, что Рудольф почти нищий…

– А Петр Петрович… он не заходил к нему? – насупленно спросил Вовка.

– Не могу сказать. Чего не знаю, того не знаю… А Ферапонт заглядывал. Они уже никогда больше не ссорились.

Ферапонт после всех этих историй поступил в большую труппу артистов-лилипутов, ездил с ними по стране, но к весне вернулся в наш город. Сперва поселился у Петра Петровича, а потом получил комнатку в доме здешнего пароходства. Потому что стал работать на пристани то ли радистом, то ли телеграфистом. Помните, Петр Петрович на первом же выступлении заметил, какой у Ферапонта слух! Когда тот отбивал чечетку… Слух и чувство ритма – это ведь самое главное для того, кто работает на телеграфном ключе, с азбукой Морзе… Ну вот, говорят, Ферапонт сделался просто виртуозом этого дела. Окончил там какие-то курсы – и пожалуйста. Ну, и Петр Петрович обучал его, разумеется.

Правда, один раз над ними грянула беда…

– Какая?! – разом испугались Зинуля и Вовка.

– Вы про это, конечно, и не слыхали. А я помню. Как раз семилетку заканчивал… В ту пору великий вождь и друг всех народов Иосиф Виссарионович доживал последние месяцы. И совсем уже спятил с ума. Шпионы и убийцы чудились ему повсюду. И по его требованию “синие фуражки” стали раскручивать очередное придуманное дело. Арестовали несколько десятков известных врачей, обвинили их в шпионаже, во вредительстве-отравительстве, в убийстве многих государственных деятелей… И во всех газетах и по радио начались вопли – о недопустимости ротозейства и необходимости повышать бдительность… Ну и стали повышать – и в столице, и в провинции. А Петр Петрович, он же был радиолюбитель, имелась у него какая-то там маленькая рация. Конечно, разрешенная, зарегистрированная, но кому что докажешь, если есть план отловить установленное число вражеских агентов… И попал Петр Петрович в следственную камеру МГБ. Хлебнул, конечно, всякого. Даже признался, что был американским, английским, японским и чанкайшистским шпионом… Понимаете, там умели добывать признания…

Но тут случилось, что вождь наш волею Господней помре … И вскоре всех, кто был взят по делу “врачей-отравителей”, стали выпускать. Вышел и Петр Петрович… А Ферапонт, к счастью, в лапы старательных следователей не попадал, хотя и боялся этого. Видимо, органы решили, что слишком мелкая сошка…

Петр Петрович и Ферапонт дружили до конца. До самой смерти Петра Петровича. Он умер в пятьдесят шестом году. Неожиданно, от сердечного приступа. Понятно, что Ферапонт очень тогда плакал. Как безутешный первоклашка… Хотя в ту пору на первоклассника он был совсем уже не похож. Раздался в плечах, отрастил длинные волосы, носил флотскую фуражку и клеши, ходил вразвалочку. Этакий крошечный морской волк. И, надо сказать, это не выглядело смешно. Ферапонт своим поведением умел внушить уважение.

Кстати, в ту пору была уже у Ферапонта жена. Очень маленького роста, но не лилипутка. А потом у них родился сын.

– Сын?! – изумился Вовка.

– Разве у лилипутов бывают дети? – сказала Зинуля.

– Представь себе. Я раньше тоже думал, что не бывают, но вот, прожалуйста… И вырос этот сын во вполне нормального мужика, стал потом речным капитаном, плавал на Иртыше и Оби. Может, и сейчас плавает, не знаю… Ферапонт с женой переехали в Омск, а потом еще куда-то, и я потерял их следы…

А Рудольф Яковлевич умер в своем сквере на лавочке. Его нашли прибежавшие к нему мальчишки.

Похороны были очень скромные. Нинусь Ромашкина пришла, Кузьма Сергеич, дядя Макс. Несколько ребят. Ну, и Ферапонт, конечно, и я…

– А Петр Петрович? – по-прежнему насупленно сказал Вовка Лавочкин.

– Рудольф Яковлевич умер чуть позже, чем он… Ввпрочем, все это было уже потом и к истории о колдовстве отношения не имеет. А в то утро, после битвы на ночном пустыре, Винька все же надеялся еще, что колдовство Ферапонта было не напрасным. И, уж конечно же, был уверен, что одолел в бою духа Тьмы (впрочем, не исключено, что и вправду одолел; по крайней мере, в себе).

Надо было одолевать и другие тревоги. И Винька, прихватив сверток с одеждой и меч, побежал на улицу Короленко, в свою отремонтированную квартиру. Вдруг мама наконец-то приехала?

***

И она правда приехала!

И не одна, а вместе с папой, которого отпустили на три дня!

Увидев отца, Винька обомлел от восхищения. Тот был в форме морского офицера!

Оказалось, что самолетная часть, где отец ведал аэродромным обслуживанием, принадлежит морской авиации. Да, очень далеко от моря, и тем не менее… Начальство решило, что пора навести надлежащий флотский порядок, солдат и сержантов одели в клеши и форменки с синими воротниками, а офицерам выдали кителя и брюки навыпуск.

– Видите, какой я адмирал, – усмехался отец. – Конечно, скоро домой, только вот передам дела кадровому начальнику, но хоть покрасуюсь напоследок.

Правда погоны и пуговицы на синем кителе и морскорй “краб” на фуражке были не золотыми, а серебряными (“инженерскими”), но все равно отец выглядел, как офицер из фильма “Голубые дороги”. Кобура у него была теперь черная и спускалась из-под кителя на длинных ремешках.

– А это тебе… – Отец дал Виньке сверток из желтой хрустящей бумаги.

Винька суетливо разрезал кухонным ножом шпагат. В свертке была прежняя, “сухопутная” портупея отца, потертая кирзовая кобура и золотистые крылышки со звездочкой – эмблема с фуражки офицера-летчика.

Винька прыгнул отцу на шею и повис на ней, тихонько визжа и дрыгая ногами. Потом пробил гвоздем в ремне новые дырки. Опоясался, повесил на пояс кобуру, а крылышки на зеленой суконной подкладке булавкой прицепил к ковбойке.

Днем он сбегал в “таверну”, принес рогатку и засунул ее в кобуру.

Мама и отец хлопотали по хозяйству. Винька радостно включился в работу. Помогал двигать мебель и вешать занавески.

Ночевали здесь. Наконец-то все вместе, под собственной крышей. От полов еще пахло краской, но не сильно. В распахнутые окна входил свежий воздух. Ночью прошел дождь, и утро было сверкаещее от луж и капель на листьях.

Винька проснулся поздно. Дома никого не было, мамин голос слышался со двора. Она обсуждала новости с соседками.

На кухне лежала груда белья, приготовленная к стирке. Винька вспомнил! Принес из сеней сверток со штанами и матроской, кинул их в общую кучу. Едва ли кому-то они еще пригодятся, но выстирать надо. Вдруг там и правда какие-то бактерии…

Какие?..

Беспокойство, сперва крошечное, вдруг вспухло в Виньке новым страхом-догадкой! Взорвалось!

Что если в одежде микробы не гриппа, не какой-то лихорадки, а давней болезни Ферапонта? Его лилипутства…

Можно себя успокаивать, говорить, что таких микробов, конечно же, нет. Можно обзывать себя дураком и трусом. Все равно страх уже не уйдет! Потому что в дело вступило прежнее колдовство. То, которому Винька открыл дорогу сделанной из дранок “кометой”.

Да, наверно, “карликовой” болезнью нельзя заразиться просто так. Но если в дело втянут дух Тьмы…

Ну и что же, что его уже нет? Ведь тогда-то он был!

Ну и что же, что эти штаны и матроску Винька не надевал? Ведь сперва-то Ферапонт бегал в другой Винькиной одежде. В той, которая на Виньке сейчас!

Пистолет ТТ

1

Винька стремительно ослабел от страха.

Господи, что же теперь делать?

Вот оно коварство духа Тьмы! Сам дух исчез, но результаты его черных дел остались. Он приготовил для мальчишки Виньки Греева такую жуткую судьбу, что страшнее не придумаешь!

Давняя болезнь карлика Ферапонта, вечная его беда, впиталась в ткань одежды, а из нее – конечно же! – просочилась в Винькин организм!

Винька ощущал, как бациллы лилипутства щекочуще разбегаются по его коже, по кровеносным сосудам, щиплют глаза…

Скорее всего, таких бацилл не было. Но они все равно чувствовались. Это действовала беспощадная сила духа Тьмы.

Винька с тихим отчаяньем понял, что не вырастет больше ни на миллиметр.

А может, все это ерунда?

Может, беда минует Виньку?

Может, и минует. Но едва ли… И главное – как это узнать точно?

Винька подошел к высокому, старому (еще бабушкиному) зеркалу. Ну, пацан как пацан. Отросшая почти до глаз темная челка, облупленные уши, потрескавшиеся губы, царапины на носу и подбородке. Темнокарие глаза от перепуга стали круглыми и совсем черными. Глаза приговоренного…

Купленная в прошлом году ковбойка была тесновата, руки далеко торчали из обшлагов. Потому что до сих пор Винька рос. А теперь…

Заплакать? А толку-то…

Когда станет заметным его лилипутство? Через год еще не станет. И через два, наверно, тоже. А может, и через три… Вон Митьке Захарчуку с Зеленой Площадки уже четырнадцать, а он ростом не больше Виньки…

Но когда-то же все равно это обнаружится! Еще страшнее, что не сейчас. Придется в этой пытке ожидания, в этом ужасе жить несколькот лет…

Винька чуть не завыл. Но тут вошла мама. Винька небрежно крутнулся на пятке, сунул левую руку в карман, правой почесал затылок. Будто полностью беззаботен.

– Ты чего с утра вертишься перед зеркалом, будто красна девица?

– Просто так…

– Если делать нечего, сходил бы в керосиновую лавку. Керогаз, конечно, вещь удобная, но горючее расходует, как грузовик…

– Ну, мама! Там же еще есть в бидоне! Можно, я завтра?

– Тебя что ни попросишь, все “завтра”… Небось, опять умчишься футбол гонять?

– Нет, не буду я футбол… Я, наверно, полежу…

– Что такое? Ты заболел?

– Не знаю…

Мама потрогала его лоб. Успокоилась.

– Ты просто устал от каникул. Избегался весь. Посмотри на себя – одни ноги остались…

– А где папа? – слабо поинтересовался Винька.

– Пошел в техникум узнать, как там приемные экзамены. А потом к Ивану Тимофеевичу. Я сейчас тоже к нему пойду, мы договорились. Они с женой купили новый буфет, а старый предлагают нам, совсем недорого. Он вполне приличный и, главное, как раз по размерам для нашей комнаты.

Буфет какой-то… Как люди могут думать о всяких пустяках, когда к их сыну подступила такая угроза?.. Ну да, они не знают. Но ему-то, Виньке, от этого не легче!

Мама сказала, что суп и картошка на плите и чтобы он не носился весь день как угорелый, а отдохнул, и ушла. А Винька все стоял посреди комнаты. Машинально перекатывал в кармане что-то твердое… Это же бочонок! От лото!

Винька вынул круглую деревяшку с числом тридцать три. Глянул на нее, как на скорпиона. Бочонок тоже был виноват в его беде! Если бы Винька не оттискивал на себе многочисленные перевернутые тройки, может, ничего бы и не было. С кожи оттиски быстро исчезли, но невидимое клеймо осталось! Колодовская печать всей этой лилипутской истории! Не соскоблить…

Винька размахнулся, чтобы выкинуть бочонок в открытое окно. Рука остановилась. Потому что бочонок вроде бы затеплел в кулаке. Как живой. “Не бросай, я не виноват…”

А может, и правда не виноват? Может быть… даже наоборот? Вдруг это подсказка счастливого избавления?

“Три и три, три и три…”

Три дня погулять в одежде мальчишки. Сделать три вредных дела и три хороших… И тогда вся болезнь и все колдовство – вон из Виньки!

У него больше шансов, чем у Ферапонта. В том лилипутство засело уже крепко, а Винька-то еще не такой! В нем полным полно живых мальчишечьих сил! Вместе с бочонком-талисманом, с помощью колдовства эти силы победят пробравшуюся в Виньку опасность!

А дух Тьмы больше не сможет вмешаться, он далеко. Вернее, глубоко…

Правда Петр Петрович говорил, что духи Тьмы живут не в мячиках, а внутри нас. Но если он закопошится внутри, Винька с ним как-нибудь справится. С помощью тех же волшебных троек. И силой воли!

– Солнышко светлое, Солнышко ясное, золотое и красное, помоги мне совершить три добрых и три вредных дела…

Винька почти поверил в успех. Ребячья одежда была на нем – вот она, его собственная. Правда, слегка скребло: это не была одежда мальчика, который три недели перед тем нисколечко не врал. Например, Винька утверждал, что не знает, где Ферапонт. Но он успокоил себя, что это было не вранье, а что-то вроде военной хитрости, которую, как известно, иногда приравнивают даже к геройству… Кажется, была еще пара случаев, когда он оказывался не совсем правдив. Но, наверно, это пустяки. Не хватало уже у Виньки сил для сомнений.

2

С двумя хорошими и двумя плохими делами все решилось просто.

Винька взял в кладовке шестилитровый жестяной бидон, вылил из него остатки керосина в бачок керогаза и отправился за десять кварталов, в Корнеевский переулок, где в кирпичном магазинчике продавали всякое горючее. Потратил там свои рубли, которые берег для трофейного кино “Остров страданий” (про пиратов!) и с натугой приволок домой полный бидон.

Израсходованные деньги мама скорее всего вернет. Но все-таки Винька слегка рисковал. Да и без того поступок был самоотверженный.

Не менее добрым было и другое дело. Прямо тимуровское. Винька зашел на соседний двор и там смастерил для пятилетнего малыша Витюни деревянную вертушку. Помог приколотить к забору.

Потом Винька углубился в соседние переулки – искал добычу. И нашел. В Заовражном тупике, где были сплошные сараи да огороды, на изгороди сушилась вымытая до блеска трехлитровая банка. Презрев крапивную жгучесть, Винька укрылся в сорняках через дорогу от мишени. Достал из-за пазухи рогатку, а из нагрудного кармана специально припасенный осколок чугунной сковородки. Пооглядывался – нет ли кого по близости?

Ах какой получился звон! Как засверкали стеклянные брызги!

Заовражный тупик – он не совсем тупик. Юному диверсанту были ведомы тропинки среди изгородей и репейных зарослей. И он, не дожидаясь воплей разгневанной хозяйки, ускользнул на соседнюю улицу – Яснополянскую. Здесь среди домов тоже зеленели огороды. В одном из них Винька усмотрел домохозяина по фамилии Закаблукин – лысого, с круглым животом и сизым носом дядьку. Закаблукин в обвисшей майке, мятых парусиновых штанах и калошах на босу ногу двигался между гряд к дощатой будке с окошечком. Наверно, мечтал посидеть там в тишине и покое.

Когда Закаблукин прикрыл за собой дверцу, Винька между хлипких реек изгороди проник в огород. Змейкой скользнул в густой картофельной ботве. Встал на миг у будки и повернул поперек тугую вертушку запора.

…Отдышался Винька только дома. Потому что чуткий Закаблукин тут же заметил коварство и заколотил в дверь. Ну ладно, теперь не поймает…

Осталось еще два дела – недоброе и хорошее. Что бы такое придумать?

Винька возбужденно походил по пустой квартире. Нужно было совершить что-то основательное. Бесспорное. А то в последнем поступке была, по правде говоря, некоторая двоякость. Конечно, нехорошо запирать людей в уборной, но, с другой стороны, Закаблукин был вредный мужик, всегда орал на ребят, если они оказывались у его огорода, когда играли в пряталки или в партизан. Значит, Винькину диверсию можно было расценить и как подвиг мести.

Нет, дальше все должно быть без капельки сомнения…

Чтобы успокоиться, Винька опять примерил перед зеркалом портупею с кобурой. Ну, конечно на таком штатском пацане амуниция выглядела не как на офицере… И все-таки здорово! Жаль, что нельзя гулять так все время, засмеют. Но если игра в войну, тогда в самый раз. Винька похлопал по кобуре… И в этот момент его кольнула догадка. Что надо сделать.

Нет! Это ни в коем случае… Он же обещал папе!

Ну да, обещал. А что может быть хуже поступка, когда мальчишка обещает, а потом нарушает строжайший запрет? Тут уж никаких сомнений.

А чем уравновесить это скверное дело? Ведь третий хороший поступок должен быть таким же основательным, только со знаком добра! Что сделать?

“Ты ведь знаешь, что ”, – сказал себе Винька. Или не он это сказал? Может, Глебка? Он не появлялся после битвы на пустыре, а тут словно опять задышал у плеча.

“Страшно подумать, как мне влетит”, – пожаловался Винька. Себе и Глебке. С душевным стоном.

“Зато уж тогда-то все будет наверняка …”

Винька обвел глазами комнату. Подумал с последней надеждой: “А может, папа взял его с собой?”

Но офицерские брюки и китель с погонами висели на спинке стула, отец ушел по ”гражданским” делам в обычном костюме. Смешно думать, что при этом он взял пистолет с собой.

Но, если не взял, то куда убрал?

Оружие положено запирать. Не из недоверия к родным, а просто по уставу.

Винька подергал ящики отцовского стола. Они выдвигались свободно, лежали там лишь бумаги и всякие привычные вещи.

А фанерный шкаф-гардероб оказался заперт!

Ох, папа, папа! Это же не железный оружейный ящик!

На столике у зеркала Винька взял оклеенную ракушками коробку – в ней было полно всякой дребедени. В том числе и разные ключики. Он почти сразу нашел подходящий…

Казалось, вся полутьма шкафа дохнула на Виньку запахами кожаной амуниции и оружейной смазки. Тяжелая черная кобура висела прямо перед Винькой. Она держалась на узких ремешках, пристегнутых к длинному поясу. А тот был зацеплен за вешалку.

Винькины ноги стали слабыми, как сварившиеся макароны.

Трясущимися руками… (вообще-то выражение “трясущимися руками” ужасно старое, затертое, но как еще скажешь, если пальцы и правда не слушаются?) Винька расстегнул кобуру.

Вытащил тяжелый ТТ.

Внутри у Виньки была застывшая пустота, и посреди этой пустоты висело сердце. Оно сжималось и разжималось редкими толчками. Толчки отдавались в ушах и в затылке.

Винька постоял, впитывая ладонями “убойную” весомоть армейского пистолета. Но этого было мало. Надо делать полностью, что задумано.

Винька вытащил скользкую обойму, сунул в карман. С натугой отвел затвор: нет ли в стволе патрона? Его не было. Тогда Винька щелкнул взведенным курком. Отвел курок, снова щелкнул. И еще…

Он прицелился в печную трубу за окном, на крыше соседнего дома. Надавил спусковой крючок еще раз – представил, как грохнуло и от трубы полетели кирпичные брызги.

Теперь хватит… Но он не удержался от соблазна, вытащил рогатку и погрузил питстолет в свою кобуру. Кобура отвисла, портупея натянулась. Винька посмотрел на себя в зеркало. Растрепанный, испуганный, но… все-таки видится и что-то боевое. К тому же, он чувствовал себя теперь спокойнее. Наверно, есть у настоящего оружия такое свойство – вселять в человека уверенность.

Потом Винька все сделал в обратном порядке: всунул обойму, вложил пистолет в отцовскую кобуру. Поправил ее, чтобы висела как раньше. Запер шкаф. В свою кобуру снова положил рогатку… Опять бухало сердце. Чтобы успокоиться, Винька сказал себе и Глебке:

– Вот и делу конец.

“Еще не все, – сочувственно возразил Глебка. – Этому делу конец. А другому, последнему скоро только начало…”

3

Да, оставалось главное. И отступления не было.

Потому что самое доброе, самое честное дело – если ты ужасно виноват и сам признаёшься в этом. Несмотря на стыд и страх суровой расплаты.

Другого противовеса для случая с пистолетом найти было невозможно. Разве что задержать шпионов или спасти кого-нибудь, как Глебка. Но где их найдешь – шпионов или утопающего?.. Да и в этом случае на душе у Виньки осталась бы вина перед отцом, осталась бы неправда . И значит – частичка Тьмы…

Отец вернулся около шести вечера. Этого возвращения Винька и боялся, и томительно ждал: уж скорее бы! И стыдливо гадал: что же папа скажет и что сделает с ним, с Винькой?

И вот он пришел…

– А где мама? – слабым голосом спросил Винька.

– Зашла на работу что-то насчет отпускных документов уточнить… А ты отчего кислый? Нездоровится?

– Нет… я… здоровится. Все в порядке… А буфет купили? – И не расслышал, что ответил отец.

“Господи, при чем тут буфет? Что за ерунда в голове!.. Пользуйся, дурак, что мамы нет, без нее проще… Не тяни резину!”

Винька сходил на кухню, оставил там портупею с кобурой (он до сих пор таскал их на себе). Вернулся в комнату. Отец за столом перебирал свои конспекты лекций.

– Папа…

Тот сразу почуял неладное. Повернулся на стуле.

– Что случилось, Винтик?

“Пока еще “Винтик”. А потом… Все равно! Если ты сию секунду все не скажешь, будешь лилипутом! Это – клятва!”

– Папа… Я трогал твой пистолет… Я… доставал его из кобуры, вынимал обойму и щелкал…

Отец положил тяжелые ладони на спинку стула, подался к Виньке.

Винька только сейчас вдруг увидел, какие у отца загорелые руки. И лицо тоже загорелое. А вокруг серых глаз – светлые лучики-морщинки. Глаза смотрели не по-командирски, с беспомощностью штатского человека. Но не долго. Почти сразу лучики исчезли, глаза сузились.

– Зачем? – тяжело спросил отец.

Винька пожал плечом. Стал смотреть на сандалии. Кожа на месте больших пальцев протерлась, вот-вот они вылезут наружу.

– Так зачем же ты это сделал? – с тугим нажимом спросил отец. – Скажи.

Винька опять повел плечом. На этот раз так, что с него упала лямка. Он не стал поправлять.

– Ты же дал мне железное обещание. Помнишь? – сказал отец уже потише.

Винька сильнее нагнул голову. То ли кивнул, то ли так…

Они молчали с полминуты. Или два часа?

Отец произнес как-то деревянно:

– Если начал, говори до конца.

– Я… не знаю… что говорить.

– А я… хочу знать причину. Что в моем сыне оказалось сильнее твердого слова… Что? Желание поиграть?

– Ну… да, – выдавил Винька. Теперь уже, кажется, можно было врать: все дела сделаны, колдовство завершено.

– Такое нестерпимое желание?

– Ну… да.

– И это мой сын…

“Ну… да”, – чуть снова не выговорил Винька. И поперхнулся. Кашлянул. На миг взглянул на отца. Тот смотрел мимо Виньки. Вздохнул, сжал спинку стула и глухо сказал:

– Что ж… принеси ремень. Тот, что я тебе подарил.

Вот оно! Конечно, Винька чего-то такого и ждал. Недаром же Ферапонт наворожил тогда в блиндаже: “Без этого никто в детстве не проживет”. Вот оно и наступило… Вот жуть-то…

– Скорее, – сказал отец.

Винька пошел (ноги еле слушались). Взял с кухонного стола портупею с кобурой. Вернулся. Протянул ремни отцу.

Тот со сжатыми губами положил портупею на колени и занялся делом. Снял кобуру. Расстегнул. Двумя пальцами вынул и бросил в угол рогатку. Винька понял: это пренебрежение – не к рогатке, а к нему, к сыну…

Отец сдернул с широкого пояса узкий плечевой ремень. Понятно: узким-то больнее…

“Странно, почему я еще не реву? Даже глаза сухие…”

Эти сухие глаза Винька опять вскинул на отца.

Взгляды встретились. Отец горько усмехнулся:

– Я вижу, чего ты боишься. Зря. Я это делать не буду, не привык… Конечно, другой на моем месте расчехлил бы твою хвостовую часть и взгрел бы тебя почем зря. Так, чтобы ты неделю обедал стоя. Но я считаю, что битьем совесть не разбудишь…

Винька молчал с великим облегчением и с великим стыдом. И… как ни странно, с досадой. А еще – с вопросом.

И отец почуял этот вопрос.

– Я взял портупею и кобуру потому, что ты их не достоин. – Он сворачивал ремни в тугие спирали. – Это офицерские вещи. И у тех, кто их носит, должно быть понятие о чести, пускай он еще и не взрослый… Все. Иди…

– Куда? – шепотом спросил Винька.

– Куда хочешь. Мне с тобой говорить больше не о чем. Да и желания нет…

“Лучше бы расчехлил и взгрел, честное слово! А теперь мне что делать?” И Винька повторил одними губами:

– А теперь мне… что…

– Что хочешь.

– Я же… признался…

– Похвальное дело, конечно. Только ты, по-моему, заранее все рассчитал: поиграю, потом признаюсь. Папа простит. Да еще и похвалит за честность. А?.. Ступай.

И Винька пошел. В другую комнату. Сел на свою кушетку. Машинально надел на плечо съехавшую лямку. При этом что-то царапнуло запястье. Это были жестяные крылышки со звездочкой.

Что-то новое шевельнулось в душе у Виньки. Не такое беспомощное, как раньше. Не обида (на кого обижаться-то?), не жалость к себе, а… может быть, последняя капелька чести, на которую он теперь не имел права?

А присевший рядом Глебка шепнул:

“Но ты же знал, на что идешь. Терпи…”

Винька опять вышел к отцу.

Тот, сутулясь, заталкивал в кобуру свернутый узкий ремешок. Непонятно, зачем. Поднял голову. Винька смотрел исподлобья, но старался глаз не опускать.

– Папа… вот… Это, наверно, тоже надо отдать, да? – Он отцепил от рубашки крылышки и звездочку, потянулся мимо отца, положил на стол. И вот тут из глаз закапало. Ну и пусть. Винька повернулся, чтобы уйти.

Отец крепко взял его за бока. Крутнул к себе, поставил между колен.

– Постой… Я все же не понимаю. Зачем тыэто сделал? Я не верю, что ради баловства. Винтик… Если не отцу, то кому еще ты расскажешь?

Тут уж не капли побежали, а… совсем…

И в этот же миг – теплое такое понимание: “А в самом деле, почему не рассказать-то? Петру Петровичу рассказал, а отцу боишься! Чего? Вот дурак-то! Больше стыда, чем было, все равно уже не будет…”

– Я расскажу… Только здесь все такое запутанное. И вообще… Ты, наверно, подумаешь, что я ненормальный. И трус…

Отец посадил его на колено. Прижал плечом к пиджаку.

– Ну уж то, что ты трус, я не подумаю… Говори.

– Папа… Только это долго рассказывать. Может, два часа…

Оказалось, что двух часов не надо. Хватило двадцати минут. Для того, чтобы поведать и про Глебку, и про мячик, и про Ферапонта, и про приключения на пустыре, и про все свои страхи. И про последнее колдовство… И чтобы помолчать и похлюпать носом в перерывах между сбивчивыми фразами. И в конце концов жалобно спросить:

– Папа, я совсем глупый, да?

– Нет, не совсем… Только не вытирай нос о мой пиджак, герой…

Это был уже прежний папа. Он повздыхал, покачал Виньку на колене и сказал озабоченно:

– Кто бы мог подумать… Вот, оказывается, сколько всего у тебя… внутри…

– Плохо, да?

– Н-нет… Ты ведь главным образом страдал за друзей…

– Папа, я понимаю, что это.. наверно, суеверия. Но если ничего такого нет, значит, и Глебки нет? Я так не хочу…

– Глебка есть, Винтик. Он всегда с тобой.

– Это, если со мной. А я хочу, чтобы он… и сам по себе… Это… совсем не может быть? Или может?..

Отец качнул его опять.

– Сложный философский вопрос. Подрастешь, поумнеешь и решишь сам… А пока вопрос другой: что нам дальше-то делать?

Винька вскочил. Сказал искренне и даже весело:

– Папа! Ты меня все-таки взгрей! За пистолет! Только скорее, пока мама не пришла. А потом сразу прости, ладно?

– Ладно… Учитывая особые обстоятельства, исполним только второй пункт твоей программы… Но теперь ты должен дать мне самое железное слово. Насчет оружия.

– Папа, я даю…

А какое именно дать слово? Честное пионерское? Но, поддавшись суевериям и не желая с ними проститься, Винька допустил червоточинку в своей бывшей пионерской неколебимости, он это чувствовал. Сказать “честное ленинское, честное сталинское, честное всех вождей”? Это, конечно, железно. Только… тут какое-то смутное ощущение, что отец незаметно поморщится от излишней Винькиной преданности вождям (может, потому, что помнит о “синих фуражках”?). Винькино сомнение было похоже на дырку в громадном полотняном портрете Иосифа Виссарионовича на рынке…

Сказать солидно и крепко “честное мужское”?… Тоже мне мужчина! Только что лил слезы, как девчонка…

Крылышки со звездочкой золотисто блестели на краю стола. Винька дотянулся, положил их на ладонь.

– Папа, я… вот… крылышками и звездой… – Он постеснялся сказать “клянусь”. Но прочно сжал кулак. Крылья были – те, которые берег и укреплял для летчиков отец. Звезда – та, на которую любили смотреть Винька и Глебка.

Отец понял. И опять посадил Виньку на колено.

– Ладно, пристегни их снова… Кобуру и портупею, так и быть, тоже забирай.

– Ага… Да разве в кобуре дело…

– Понимаю. Но все-таки…

– Папа, а вот ты сказал про Глебку: “Поумнеешь и сам решишь”… Разве как я решу, так и будет?

– Кто знает… Может быть.

– Но ведь в такое верят те, кто верит в Бога. А его же нет… Папа, а его точно нет? Или, может быть, Он все-таки есть?

Отец притих. Потом дунул Виньке на темя, взъерошил его макушку.

– Вот что я тебе скажу, сын… Только это между нами, ладно?.. Я видел на войне, как очень смелые люди крестились в опасные моменты… Понимаешь, они крестились не от страха…

– И Винцент Родриго Торес?

– И он… Он был католик, хотя и еврей… Но он-то – понятное дело, он не был коммунистом. А я видел на нашей войне, как это делали люди с партбилетами в кармане…

Винька вновь прижался щекой к пиджаку. Закрыл глаза и шепнул:

– И ты?

Отец опять взъерошил Винькину макушку.

4

Скоро пришла мама. И началась обычная вечерняя жизнь: ужин, разговоры о том, о сем. Что буфет Ивана Тимофеевича оказался рухлядью и отдавать за него четыреста рублей – безумие, лучше добавить еще двести и купить новый. И что папу продержат на аэродроме не больше двух недель, ему пора возвращаться в техникум, этого требует партком. Что Людмиле пора искать новую квартиру, пока она со всем семейством не съехала в “этой халупе” на дно оврага… Ну и так далее.

Но Винька не считал, что его разговор с отцом закончен. Когда мама ушла на кухню, а отец прилег на кровать, Винька устроился сбоку.

– Папа… Ты вот сказал, что я беспокоился о друзьях. Ну да… Но главным-то образом я боялся за себя. Что не вырасту.

– Ну, это тоже понятно.

– А как ты думаешь, я вырасту?

– Теперь-то уж обязательно.

– Я тут… по правде говоря, тоже не только о себе тревожусь. Если не вырасту… тогда кто на Кудрявой женится?

– Здрасте! Насколько я помню, ты собирался жениться на соседке Варе!

– Это во втором классе было! Теперь-то ясно, что она меня ждать не станет…

– Здравая мысль… Но потом ты говорил, что не будешь жениться вовсе.

– Я это тоже… потому что маленький был. А сейчас понимаю: когда вырасту, придется, наверно…

– А что, у вас с Кудрявой такая любовь?

– Ну… любовь не любовь, а все-таки… Папа, хорошо, если операция пройдет нормально. А если Кудрявая останется с такой ногой? Куда она тогда денется в жизни, одна-то?

***

– Дед, – сказала Зинуля, – значит, операция прошла нормально? Раз ты… раз Винька женился не на Кудрявой? Или… – Глаза у нее испуганно округлились. У Вовки тоже.

– Нет-нет, – успокоил Винцент Аркадьевич. – Никаких “или”. Все было хорошо. Но это отдельный рассказ.

Три плюс три

1

Кудрявая вернулась только в октябре. Гипс у нее с ноги сняли совсем недавно, и ходила Кудрявая осторожно. Однако не было уже никакой хромоты.

Кудрявая сделалась выше ростом и будто постарше. Хотя почему “будто”?

Виньке при первой встрече даже показалось, что Кудрявая поглядывает на него свысока. И слушала Винькины речи и рассказы она с чуть заметной снисходительностью. И отвечала коротко.

Но дело было, видимо, в том, что они отвыкли друг от друга.

Учились они теперь в разных школах, виделись реже. И казалось даже, что не очень-то друг другу нужны.

И наконец Винька испугался. Неужели так и угаснет их прежняя дружба?

Он сделал решительный шаг. Сбежал с последнего урока, пошел к женской школе и дождался, когда у Кудрявой кончатся занятия. И они пошли к ее дому, как прежде.

И стенка, которая начинала расти между ними, сломалась.

Теперь Винька опять провожал Кудрявую домой. Не каждый день, однако часто. С уроков он, правда, больше не сбегал, Кудрявая терпеливо ждала его у своей школы. Или заходила за Винькой сама.

И снова были хорошие вечера у печки и всякие рассказы. Только одним полушубком Винька и Кудрявая уже не укрывались, неловко было почему-то. И одеваться Кудрявой Винька уже не помогал. Да и незачем. Она же здоровая, не то что прежде.

Зато Винька откровенно рассказал Кудрявой все про духа Тьмы, про Ферапонта и Рудольфа, про свое участие в представлении, про бой на пустыре. Про пистолет он тоже рассказал. А потом признался и в своем вранье про ночевку в библиотеке. И как это вранье исправил.

– Глупый ты, Винька. Ну, правда, глупый, – шептала рядом Кудрявая, и в шепоте ее слышалось, что Винька не глупый, а герой.

Короче говоря, все сделалось как в прежние времена.

А в начале декабря к Виньке домой пришел незнакомый мальчишка. Кругловатый, в очках, чуть постарше Виньки. Постучал в дверь, встал на пороге, снял запотевшие очки и спросил, здесь ли живет Винцент Греев.

– Ну… да. Живет… Это я… – Винька ощутил странное беспокойство.

– Ты ведь был летом в лагере “Ленинская смена”?

– Был. А что?

– Говорят, ты был другом Глеба Капитанова?

– Я… был. А что?

– Да ничего, – вздохнул мальчишка. Еще раз протер концом шарфа очки. И надел. – Я его брат.

Винька повел себя глупо. От растерянности, от какой-то тяжкой неловкости он съежил плечи и пробормотал:

– Ты, наверно, за очками пришел?.. Я… конечно, я виноват. Я хотел их еще летом принести… Я их сейчас отдам. Только одно стекло я для телескопа взял, но я сейчас выну и вставлю, это быстро…

– Да причем тут очки? – тихо сказал Глебкин брат. – Я про них и не знал… Оставь себе. У нас еще есть, тоже Глебкины… Я на тебя посмотреть хотел…

Винька стоял, опустив руки. Это – от смущения. Но можно было, наверно, понять, что он показывает: “Вот он я. Смотри, если тебе надо”. Глебкин брат переступил большими валенками, поглядел мимо Глебки.

– Ну ладно… Я пойду.

Тогда Винька испугался. Вцепился в его рукав.

– Куда же ты пойдешь! Если ты… брат…

Они стали друзьями. Втроем. Винька, Кудрявая и Владик Капитанов. На долгие годы. Кудрявая привязалась к Владику так же, как к Виньке.

– Это называется “любовный треугольник”, – со знанием дела вставила Зинуля. Вовка шепотом сказал, что она дура. Они слегка подрались. Винцент Аркадьевич растащил их и продолжал рассказ:

– В любовном треугольнике бывают всякие ревности и страсти. А здесь все было чудесно. И все были счастливы, когда Кудрявая вышла за Владика.

– А почему не за тебя? – въедливо сказала Зинуля.

– Потому что мы с Кудрявой подружились еще раньше и были как брат и сестра. И вообще детская дружба не всегда оборачивается любовью. Это разные вещи.

– А что лучше? – спросила Зинуля.

– Это когда как… Трудно сравнивать.

– Дружба все-таки лучше, – заметил Вовка.

Тогда Зинуля в свою очередь шепотом сказала “дурак”. И они чуть-чуть не сцепились опять.

– Если бы я женился на Кудрявой, не известно еще, какие бы у меня были дети, – разъяснил Винцент Аркадьевич. – Может, вместо дочки Клавы родился бы сын. Как у Владика и Кудрявой. А тебя тогда вообще не оказалось бы на свете.

– Вот уж этого совершенно не может быть! – заявила Зинуля.

– А женился я на Галочке Соколкиной, с которой Кудрявая подружилась в девятом классе. И ни разу в жизни об этом не пожалел… Жалею только что Галина Степановна не дожила до той поры, когда появилась на свет ее внучка. Которая в общем-то девица неплохая, хотя порой бывает вредновата…

– Не порой, а часто, – сумрачно вставил Вовка Лавочкин.

– Сам такой… Дед, а Кудрявая… она сейчас где?

– В голосе Зинули было понятное опасение.

– Она в Москве. Живет с детьми и внуками. А Владик… он уже там, где и Глебка. Что поделаешь…

***

Винька ни разу в жизни не сказал Владику, что Глебка приходит к нему. Есть тайны, с которыми не делятся и с лучшими друзьями. К тому же, Владик мог обидеться: почему Глебка появляется у Виньки, а у него, у брата – нет… А может быть, Глебка встречался и с братом, а тот об этом тоже молчал…

Во взрослые годы Глебка приходил не так часто, как раньше. Но и не редко. Обычно по ночам, когда Винцент Аркадьевич был один и ему хотелось поговорить. И они вспоминали детство. И профессор Греев делался в те минуты снова мальчишкой…

После восьмого класса – уже не ребятишки, но и совсем еще не взрослые, Винька, Кудрявая и Владик гуляли за городом по лужайкам и перелескам и вышли на железнодорожное полотно.

Между шпалами росли ромашки. По стороном лежал болотистый луг. Через шпалы проскакала большая ленивая лягушка.

Линия была не совсем заброшенная, но поезда здесь ходили редко. Скорее всего, рельсовый путь вел к торфяным разработкам. Они были за горизонтом, оттуда иногда тянуло едким дымком.

Винька, Кудрявая и Владик пошли по линии. Ребята шагали по рельсам, а Кудрявая между ними, по шпалам. Она держала мальчишек за руки.

Сбоку от рельсового полотна торчал столбик с полустертыми цифрами. Винька пригляделся.

– Смотрите-ка! “Нос утри”! Как на нем! – И он вынул из кармана бочонок лото с числом 33. Винька всегда носил его в кармане. У них троих бочонок был вроде талисмана. Символ “тройственного союза”.

– Мальчишки, а давайте спрячем его где-нибудь здесь! – вдруг загорелась идеей Кудрявая. – А когда будем совсем старые, когда нам исполнится тридцать три, придем сюда и отыщем! А? И тогда хоть на минутку сделаемся такими, как сейчас!

– Давайте! – обрадовался Винька. – А то я устал такать его, все боюсь, что потеряю.

– Мне тридцать три исполнится раньше, чем некоторым недозрелым, – ворчливо напомнил Владик.

– Вот тогда и придем! – заявила Кудрявая.

Спрятать бочонок решили в щели фундамента каменной будки. Будка была то ли трансформаторная, то ли водопроводная, ее давно забросили. Она темнела в десяти шагах от рельсов “по пояс” в кустах цветущего осота.

Отыскали среди гранитных блоков подходящую расщелину. Завернули бочонок сначала в листок из Винькиного блокнота (он в нем записывал свои стихи), потом в платочек Кудрявой и наконец в сухой лопух. Затолкали в щель. Присыпали землей – потом здесь вырастет трава.

– А не разрушат эту развалюху через какие-то годы? – опасливо сказал Винька.

– Поживем – увидим, – отозвался Владик. До тридцати трех лет (даже до его, Владькиных) была еще вечность.

2

– Ее не разрушили? – спросил Вовка.

– Не знаю…

– Разве вы не достали бочонок? – почему-то обиделась Зинуля.

– Не пришлось.. Когда нам шел четвертый десяток, Кудрявая и Владик жили уже в Москве. А я один не хотел идти к старой будке. Гулял в тех местах иногда, видел рельсы (они совсем поржавели), но до будки не дошел ни разу.

– А почему? – шепнула Зинуля.

– Почему, почему… По кочану.

– А теперь? – осторожно сказал Вовка.

– Что теперь?

– Наверно, уже можно сходить? И посмотреть, там ли бочонок.

– А оно вам зачем-то надо? – усмехнулся Винцент Аркадьевич.

Зинуля и Вовка ответили разом:

– Конечно!

Заброшенная железная дорога лежала на другом конце города. Вернее, за городом. И сейчас, через полсотни лет, место это было пустынным, незастроенным. Слева, в километре, темнели корпуса старой, неработающей ткацкой фабрики, справа за лугом синело водохранилище Литейного завода.

Полотно дороги сохранилось. Рельсы местами были сняты, но полусгнившие шпалы лежали на месте. Правда, они не похожи были на зловещие тени – того же цвета, что и земля. Прямо на них кое-где росли одуванчики.

Винцент Аркадьевич, Зинуля и Вовка пришли сюда до полудня. Сначала добирались на трамвае, потом на автобусе и затем еще шагали пешком. День был не самый лучший для прогулки – пасмурный, с дыханием близкого дождика. Иногда проглядывало и солнце, но все равно в воздухе висела зябкость. Ни у кого, однако, не было мысли отложить этот поход.

Пошли по шпалам. Винцент Аркадьевич посередине, Зинуля справа, Вовка слева. Молчаливые. Было тихо. Звенели комары (“враги человечества”!) И несмотря на пасмурность летали над заросшими шпалами белые бабочки.

– Скоро? – вполголоса спросила Зинуля.

– Не знаю. Смотрю… Надо вспомнить… Столбик-то с двумя тройками, конечно, не сохранился…

– А может, вон там? – спросил Вовка. То, на что он показывал, не было похоже на будку. Но… Винцент Аркадьевич пригляделся и понял – она. Только верх был разобран и зарос чертополохом.

Пробрались через густой белоцвет.

– Она, она… – шепотом сказал Винцент Аркадьевич. И повторил: – Надо вспомнить…

Вспомнил он неожиданно быстро: присел, повыдергал из расщелины среди камней траву. Большим складным ножом выскреб землю.

Достал то, что искал.

– Ура… – шепотом сказал Вовка.

Платочек с кружевной каемкой истлел. Бумага тоже. Бочонок потемнел. И все таки в одном месте на его боку сохранился желтый лаковый блеск.

– Вот он, голубчик… “Нос утри”…

– Можно посмотреть? – Зинуля нетерпеливо тянула пальцы.

– Посмотри, посмотри…

Они с Вовкой ухватили бочонок вдвоем. Подышали над ним, сдвинувшись головами.

– Может, и правда волшебный? – шепнула Зинуля.

– Может быть… – сказал Винцент Аркадьевич. – Вы с ним осторожнее.

– Дед, ты его подаришь… нам? А?

– Подарю. Раз уж так случилось…

И подумал: “А кто же у вас будет третий?” Но не спросил. Вдруг вспомнил “человека-невидимку” из их недавнего представления. Кто же все-таки это был?.. Не надо спрашивать. Когда-нибудь откроется и этот секрет.

Но Зинуля не думала о третьем.

– Смотри, Вова. Одна сторона твоя, другая моя. Три и три, три и три…

– Не пришлось бы нам делать по три дела, – без улыбки заметил Вовка. – Три хороших и три… наоборот.

– Зачем? – опасливо поинтересовалась Зинуля.

– Для равновесия…

– “Наоборот” у вас, наверно, и так хватает, – вставил Винцент Аркадьевич. – Сотворите по три хороших дела… и потом столько же еще лучше. Чем больше хороших дел на свете, тем больше равновесия, вы уж мне поверьте.

– Ладно, – шепотом согласился Вовка.

Зинуля спросила:

– А у кого он будет храниться?

– По очереди, – решил Винцент Аркадьевич.

– Тогда сперва у меня!

Вовка прошелся по Зинуле взглядом. Она была в своем свитере с павлинами и “латунных” лосинах.

– У тебя же нет никаких карманов!

– Ох, у тебя уж будто карманы!

Это она просто от вредности. По случаю прохладной погоды Вовка был в курточке и джинсах. Джинсы были старые – тесные и коротковатые, но уж карманов-то на них хватило бы на полное лото.

И Вовка затолкал бочонок в узкий карман у колена.

Они пошли обратно и оказались в окраинном поселке, который назывался Бабарюха, на улице Лопатной (и кто придумывает такие названия?).

Винцент Аркадьевич показал на длинный приземистый дом, обитый коричневыми досками.

– Вот здесь жила потом Евдокия Федотовна. Тетя Дуся…. После того, как славная таверна “Адмирал Бенбоу” все-таки стала съезжать в овраг, они с сестрой, тетей Катей, перебрались сюда. То ли сняли квартиру, то ли купили половину дома, не помню… Кстати, прожила тетя Дуся почти сто лет и умерла… постойте, в каком же году?

– Да ну тебя, дед, – надулась Зинуля. – У каждого твоего рассказа один конец: этот умер, эта умерла!

– А что поделаешь, дорогая! Я же рассказываю про давние дела. Время… Даже в лото нет числа больше девяноста. “Дед – девяносто лет”…

– Но тебе-то еще далеко до девяноста! – рассердилась Зинуля. – Чего ты!..

– А “чего я”?

– Ты смотри… это… не вздумай…

– Да, вы не вздумайте, – вдруг шепотом попросил Вовка. – Пожалуйста… – И взял Винцента Аркадьевича за рукав.

Винцент Аркадьевич слегка растерялся:

– Да? Что же… ладно… – Он помолчал, подумал на ходу и повторил: – Ну, ладно. Ладно…

Последние страницы

Винцент Аркадьевич Греев понимал, что не окончит своих воспоминаний. И дело даже не в возрасте. Он боялся, что через какое-то время работа пойдет туго, потому что станет ему не интересно.

Интересно было писать про дом над оврагом, про старую библиотеку (которая в нынешнее время опять стала церковью), про Кудрявую, Ферапонта, Рудольфа… А про дальнейшую жизнь – что?

Клавдия была не права. Он поездил и повидал немало. Бывал и в Париже, и в Лондоне, и даже в Люксембурге. То с делегациями ученых, то по путевкам. И встречался со многими знаменитыми людьми. Даже с президентами. Но мало ли авторов пишут про Париж и президентов!

С гораздо большим интересом он вспоминал Зеленую Площадку, рынок с театром-сараем и обрыв, под которым деловито двигались паровозы, вагоны и цистерны… И свой самодельный телескоп, в который Кудрявая, Владик и Винька смотрели на лунные кратеры. Через Глебкино стекло (значит, и Глебка был рядом!).

А поскольку Винцент Аркадьевич был человек добросовестный и все дела привык доводить до конца, написал он на всякий случай – заранее! – к воспоминаниям “Тени и шпалы” заключительную главу.

Глава эта довольно длинная, но вот ее последние страницы.

“…И все чаще снится опять, что мы с Глебкой встретились у непроглядной пограничной полосы. У Тьмы.

Я не вижу Глебку, но слышу, как он шепчет:

– Не бойся. Пройдем…

– Я и не боюсь…

Зачем я вру? Ведь я же боюсь. Очень. Но Глебка берет меня теплыми (как у Вовки Лавочкина) пальцами и ведет во мрак.

Не передать словами, как долго мы идем. Это лишь во сне может пройти тысяча лет. И ощущается именно как тысяча…

Но “все проходит”, и мы видим свет. Сперва звездочку. Ту самую . Потом – синюю щель рассвета. И уже ни капельки не страшно.

Теперь я могу разглядеть Глебку и вижу, что мы одного роста. И понимаю, что я опять – Винька. Это не удивляет меня. Знаю, что так и должно быть.

Рассветает. Мы идем по высокой теплой траве. Я снял сандалии и беззаботно отбросил их. Трава мягко щекочет ноги. Пахнет клевером.

Я оглядываюсь по сторонам. Кое-где стоят большие многогранные пирамиды. Сквозь полупрозрачные грани можно разглядеть фигуры людей. Они кажутся застывшими.

Страха у меня нет, но людей этих жаль.

– Кто их туда посадил?

– Никто, – успокаивает Глебка. – Они сами… Это со стороны кажется, что каждый застыл в пирамиде. А на самом деле пирамид нет. Вернее, каждая из них – целый мир. И люди живут в них, как хотят.

– И у нас будут такие пирамиды?.. Миры…

– Они уже есть, только мы не замечаем… – Глебка вдруг смеется: – Да не думай об этом! Теперь – все хорошо. Ты еще многое увидишь впереди…

Мы выходим к широкому, но мелкому ручью – на песчаном дне видны редкие гальки. Глебка начинает подворачивать свои мешковатые штаны. Значит, пойдем вброд? Ура…

Я обгоняю Глебку и ступаю в воду. По щиколотку, по колено. Прохладные струи закручиваются у ног.

Я оглядываюсь. Глебка идет следом. В очках его отражается заря. Совсем уже светло. Мы беремся за руки и выходим на другой берег.

– Ух ты, смотри… – Глебка приседает на корточки. По песку среди редких травинок идет черный и рогатый жук-великан.

Конечно, он не совсем черный, а с зеленым отливом. На его выпуклой спинке от встающего солнца зажигаются искорки. И мне известно, что каждая искорка – тоже громадный мир. В них есть свои Виньки и Глебки…

Глебка нагибается так низко, что с него срываются очки. Я подхватываю их с песка.

– Это… те самые?

– Конечно…

– А как же… Ведь одно стекло осталось в телескопе. А здесь оба…

– Оно и в телескопе, и здесь… Ты пойми: в этом мире все немного не так

– А как?

– Узнаешь… – Это он говорит с хитринкой, и я верю, что все будет хорошо.

Глебка встал, взял очки, но надевать их не спешит. Глаза у него… такие хорошие глаза, что мне хочется сказать: “Не надевай”. Только неловко почему-то.

Глебка говорит:

– Вообще-то очки здесь не нужны. Я надел их просто так. Ну… чтобы ты узнал меня.

– Я бы и так узнал!

– Я на всякий случай…

Надо бы сказать: “Спасибо, Глебка”. Но вы же знаете, мальчишки не любят нежностей. Я беру у него очки, дышу на них, потом протираю подолом ковбойки.

– Какие прозрачные. Столько лет прошло, а стекла как новенькие.

– Стекла не стареют. Они же – застывшие частички пространства.

– Правда? – говорю я. Просто так говорю. Вообще-то я и без того знаю, что Глебка прав.

– Конечно! Ты вспомни! Раньше, когда ты был старый, ты же часто работал в очках своего отца. Оправа их сделалась старомодной, а стекла все равно как хрусталь. Тебе они были в самый раз…”

1997 г.


Купить книгу "Тридцать три - нос утри..." Крапивин Владислав

home | my bookshelf | | Тридцать три - нос утри... |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 14
Средний рейтинг 4.3 из 5



Оцените эту книгу