Book: Стража Лопухастых островов



Стража Лопухастых островов

Владислав Крапивин

Стража Лопухастых островов

Роман-сказка

Купить книгу "Стража Лопухастых островов" Крапивин Владислав

СТЁПКИН ЗУБ

Лекарство для Ёжика

1

Учительница географии Анна Львовна была молодая. Или, правильнее сказать, молоденькая. Симпатичная и добрая. В Малые Репейники она приехала прошлым летом и в школе работала первый год. Все ее любили. А особенно – пятый «Б», где она преподавала не только географию, но и «Основы искусств». Поэтому Ига Егоров, увидев, какая у нее большущая сумка с книгами, сразу сказал:

– Анна Львовна, давайте помогу дотащить!

– Ой, спасибо, Игорек!.. Да ведь у тебя самого рюкзак вон какой!

Школьный рюкзачок пятиклассника Егорова в самом деле был тяжеловат. В нем лежали полученные в библиотеке учебники для шестого класса – вместо прежних, с которыми «покончили мы счеты». Но Ига храбро тряхнул спиной:

– Не привыкать!

– Давай я возьму сумку за одну ручку, а ты за другую. И поможешь только до автобуса. А на моей остановке меня встретит… один знакомый.

«Тоже мне «знакомый, – подумал Ига. – Мог бы и здесь встретить, на рассыпался бы небось…» Но, конечно ничего не сказал.

Они вышли на теплое от солнца крыльцо.

Уже отцвела черемуха (кстати без обычных в такую пору холодов), и теперь в школьном сквере буйной пеной кипела белая сирень. В этой пене слышались тонкие и храбрые вопли первоклассников. Те играли в «скройся-умойся». Это что-то вроде пряталок, только с высовываньем и перекличкой. То и дело мелькали в зарослях поцарапанные локти и круглые оттопыренные уши. Уши были розово-коричневые. У здешних пацанов и девчонок они загорают раньше, чем руки-ноги, лица и шеи. В начале июня кромки ушей уже шелушатся и с них можно снимать похожие на папиросную бумагу кожурки.

Но сейчас еще был май. Последние школьные деньки!

Ига и Анна Львовна прошли через сквер и двинулись по улице Солнечных часов. Эти часы – на площадке перед старинной кирпичной аптекой под названием «Не болейте!» – показывали точно полдень. Сквозь бугристый асфальтовый тротуар там и тут пробивались лопухи. Ига старательно шагал в ногу с Анной Львовной, чтобы сумка не дергалась на ходу. Он шел по краю асфальта, у заросшего кювета, который густо пестрел одуванчиками (такими же солнечно-желтыми, как Игина футболка с дурашливой надписью «Wsjo budet khorosho»). Два раза Ига заметил в одуванчиках похожие на капли кнамьи шарики. Однако останавливаться и нагибаться было неловко. Ладно, пусть повезет другим. Хотя бы тем тонкоголосым первоклассникам, которые порезвятся в сирени и побегут по этой улице домой.

Сумка плавно покачивалась, Анна Львовна сперва молчала, а потом неуверенно сказала:

– Ига, я хочу посоветоваться…

– Про что?

– Скоро праздник в честь окончания учебного года. Будет концерт. Надо устроить его поинтереснее. Не правда ли?

«Знаем мы это дело», – подумал Ига.

– Анна Львовна! Я же не умею ни плясать, ни стихи читать!

Она рассмеялась:

– Я не о том. У меня есть один знакомый. Замечательный артист-фокусник. То есть иллюзионист. Умеет показывать удивительные вещи. Посмотришь, и сразу ясно: фокусы – такое же искусство, как скажем, балет или симфоническая музыка… Вот я и думаю: не пригласить ли его?

– Пригласите, конечно, – вздохнул Ига. Т насупленно замолчал

– Ты что вдруг приуныл? А? Ну-ка говори! Только честно.

Ига сказала честно:

– Знаем мы такое искусство. Уговорит вас этот артист замуж и увезет куда-нибудь из Репейников. Это и будет фокус…

– Игорек! Некто меня не уговорит!.. По крайней мере в ближайшее время. А если и уговорит, то никуда не увезет. Хотя бы до той поры, пока я вас не выпущу из одиннадцатого класса.

Ига глянул искоса:

– Правда?

– Честное лопухастое, – отозвалась Анна Львовна здешней ребячьей клятвой. И в знак ее прочности подняла левую руку, сцепила в колечко большой и указательный пальцы.

Оба посмеялись. Ига – с облегчением. Надо бы извиниться за нахальные слова, но это было стыдно. Ига чувствовал, что Анна Львовна понимает его неловкость. Поэтому лишь посопел.

Остановка была недалеко, на Коленчатой улице. Автобус подкатил почти сразу. Ига втащил сумку в переднюю дверь (водитель терпеливо ждал), устроил ее рядом с Анной Львовной на сиденье и выскочил на тротуар. Помахал вслед автобусу. Огляделся. И подумал, что возвращаться к школе и топать домой привычной дорогой не имеет смысла. Ближе – вниз по Коленчатой, потом через Полынные переулки (Прямой и Кривой) и наконец через Ярушинский овраг с речкой Говорлинкой.

Оба Полынных переулка были сплошь в молодой траве. От нее пахло ромашками, хотя самих ромашек не было видно. Машины здесь не ходили. Ходили в основном гуси – вереницами, по тропинкам, протоптанным в свежих лопухах и клевере от калитки к калитке. Самая длинная вереница попалась Иге в Кривом Полынном. Тяжелые гогочущие птицы проследовали поперек переулка величаво, как эскадра парусных линейных кораблей. Ига терпеливо переждал. А когда он собрался шагать дальше, на тропинке показался еще один гусь.

2

Этот крупный пыльно-белый гусак с длинной шеей и шишкой на лбу был известен всем. Звали его Казимир Гансович. Он был ничей. Иногда Казимир Гансович примыкал к той или иной гусиной компании (чтобы подкормиться) и проживал с нею на каком-нибудь дворе или в сарае, но хозяев не признавал. Да и со своими соплеменниками близкой дружбы не заводил, держал, так сказать, дистанцию.

У него было врожденное чувство собственного достоинства.

Но несмотря на это чувство (а точнее, благодаря ему) Казимир Гансович со всеми был вежлив, ни на кого не шипел, с собаками и котами не ссорился, ребят за ноги на щипал и порой даже вступал в беседу.

Ига сразу узнал Казимира Гансовича по кожаному бантику-бабочке, который неизменно красовался на гусиной шее.

– Добрый день, Казимир Гансович!

Гусь гоготнул и остановился.

– Не скажете ли, какая погода будет в ближайшие дни?

Казимир Гансович умел предсказывать погоду лучше, чем губернская метеостанция. Тем он и был знаменит среди жителей Малых Репейников. Если он говорил «га-га», значит и прогноз был «га-гадостный». А если сообщал, что «ого-го», значит, и дни ожидались «ого-го» – теплые и солнечные.

Сейчас Казимир Гансович произнес, как и ожидал Ига, «ого-го», но вид у него был грустноватый. Даже потерянный.

– Вы чем-то расстроены?

Казимир Гансович шевельнул кончиком крыла. Так машет ладонью уставший от неприятностей человек. Потом он обошел Игу на тропинке и двинулся к дальней калитке, ковыляя сильнее, чем обычно.

– Может, вам чем-то помочь? – сказал Ига вслед.

Гусь уходил молча. Ига вздохнул, пожал плечами и пошел своей дорогой. Но тут же услыхал:

– Ига-га…

Оглянулся.

Гусь смотрел на Игу виновато. Потом сбивчиво забормотал. Можно был только различить «ге-ге-ге», но о чем это – непонятно.

– У вас боли в ноге? – на всякий случай спросил Ига.

Казимир Гансович досадливо мотнул головой. Вытянул вверх шею, встал на цыпочки (если так можно сказать про гуся), развернул во весь размах крылья, словно собрался взлететь. Но не взлетел, а только тряхнул одним крылом и уронил с него длинное перо. Обмяк, опять сказал «ге-ге» и подвинул перо к Иге перепончатой лапой. Потом заковылял прочь, уже без оглядки.

Видимо, он решил подарить перо Иге. Зачем?.. Ну да ладно, подарки критиковать не принято. Ига сказал гусю вслед спасибо, скинул рюкзачок, вынул новенький учебник биологии, вложил в него перо, как закладку (конец остался торчать). Снова затолкал книгу в рюкзак. Натянул на плечи лямки. Да, нелегок ты, груз наук. Хорошо, что дом уже недалеко.

Кривой Полынный переулок обрывался на берегу Ярушинского оврага. Склоны были крутые. Местами их укрывала кленовая поросль, а кое-где они были травянистые и в бурьяне. Даже здесь, наверху, слышалось, как журчит и бурлит на дне речка Говорлинка. Она то пряталась в кустах черемухи, ольхи и смородины, то выскакивала на зеленые и глинистые проплешины, швыряла в воздух солнечные осколки.

Ига по деревянным ступенькам – наверно таким же старым, как сам город Малые Репейники – спустился под откос. Внизу пахло речной водой, осокой и мокрой листвой, но солнце пекло, как и на улицах. Вверху, по краям оврага цвели над прогнувшимися заборами густые яблони. От них стекал по откосам свой, яблоневый запах и у Говорлинки смешивался с речным.

К воде вела от лестницы по мелкому разнотравью тропинка.

Воды сегодня было больше, чем обычно.

Вообще-то Говорлинка даже не речка, а просто большой ручей. Можно перескочить его с разбега в любом месте. И главное, что глубина и ширина в нем почти всегда одинаковые – даже при весеннем снеготаянии и бурных дождях. Какие-то хитрые подземные стоки регулируют уровень речки, и она никогда не разливается. За очень редкими исключениями. Но сейчас, видимо, было именно такое исключение. Вода шумела громче обычного и до другого берега сделалось метра четыре. Разве перепрыгнешь! Да еще с рюкзаком. Конечно, можно перебросить рюкзак отдельно, да лучше не надо: чего доброго, не долетит, такой увесистый, булькнется, суши потом новенькие учебники. Да и самому не мудрено булькнуться… А до мостика шагов триста по глине и осоке.

Ладно, можно и вброд. Ига расшнуровал и сдернул новенькие кеды, затолкал в них носки, перебросил обувь через воду. Поддернул повыше обрезанные и растрепанные над коленками джинсы. Оглянулся: не валяется ли поблизости какая-нибудь палка, чтобы на ходу ощупывать дно? Палки не было, но зато…

Вот удача-то! Неподалеку, на пятачке подсохшей глины был отпечатан среди редких травинок след босой ноги. Не простой след, а большущий, полметра длиной!

Ига подбежал. Осторожно встал обеими ногами в след. Потер о глину ступни.

Помоги мне, дядя Жора,

Чтобы стал я нетяжелый!

Сосчитаю я до двух —

Буду легонький, как пух!

Два – раз!

Раз – два!

Подо мной не гнись трава!.. 

Такое колдовство помогало не всегда. Но на этот раз помогло (такой был хороший день!). Ига ощутил, как ноги его стали пружинистыми, а по телу разлилась легкость. Почти невесомость. Даже рюкзак весил теперь, как кулек с макаронами. Ура!

Ига разбежался и перелетел Говорлинку, будто подхваченный ветром воздушный шарик.

И приземлялся он, как сгусток тополиного пуха, замедленно. Это и спасло малюсенького растяпу-кнама.

Ига заметил его в последний момент. Падая на четвереньки, чуть не прихлопнул малыша ладонью! В последний миг Ига извернулся, вздернул руку, упал на бок. Кнам перепуганно присел в травинках на ногах-спичках, приоткрыл крохотный, как игольное ушко, рот.

– Ты спятил, да?! – плаксиво взвыл Ига. Ведь чуть не искалечил мелкого дурня. А то бы и совсем в лепешку… Мучайся потом всю жизнь! – Ты что здесь делаешь!

– Извините… – комариным писком отозвался кнам.

Видимо, он был из породы одуванчиковых кнамов – в перистой зеленой одежонке, с белой пушистой головкой. И, судя по всему, пацаненок. Взрослые травяные кнамы обычно ростом с указательный палец большого дядьки, а этот – с Игин мизинец. И без бородки.

Ига навис над ним.

– Здесь же тропинки и брод! Разве ты не знаешь, что у тропинок гулять опасно… – Он чуть не добавил «козявка недоразвитая», но сдержался. Такое было бы оскорбительно даже для кнамьего малыша. Тот и так натерпелся. Ига на миг представил себя на месте крохи. Пробираешься среди травинок, и вдруг сверху на тебя валится что-то громадное, как живая туча!

– Ладно, не дрожи… Ты где живешь?

– У старой черемухи, в корнях. Там наш хутор… – пропищал кнам.

– Небось удрал из дома без спросу?

– Я больше не буду…

– Гляди в следующий раз… Дорогу назад помнишь?

– Помню… Я по запаху найду.

– Вот иди и нюхай. А дома скажи, чтобы тебе уши надрали… Ох, да у вас же нет ушей.

– У нас есть, только маленькие, не торчат, – пропищал кнам уже не так боязливо. Словно даже с юмором, с намеком.

– Брысь…

Кнам исчез.

Ига постоял на четвереньках, помотал головой, прогоняя остатки испуга. Встал, поправил рюкзак – он по-прежнему был почти невесомый. В ногах и теле тоже не исчезала легкость. Поэтому и хорошее настроение вернулось в ту же минуту. Ига хотел уже двинуться вприпрыжку к ведущей наверх лесенке (такой же, по которой спустился). И увидел, что там спускается по ступенькам второклассник и начинающий поэт Генка Репьёв.

3

Генка Репьёв был в Малых Репейниках весьма известен. По крайней мере, не меньше, чем Казимир Гансович. Ребята хвалили его за то, что он удачно придумывал всякие считалки и заклиналки. А по местному радио не раз исполняли Генкику песенку. Он ее прошлой осенью сочинил, чтобы открывать передачи «Ключик для репейных сказок»«. Для такой песенки был объявлен среди школьников конкурс, и Генкина оказалась лучше всех.

Вот она.

Тум-бурум! Девчонки и мальчишки!

Мы себе придумали закон:

Если мы на лбу набили шишки,

То запрячем слезы под замком!

Тум-бурум! Андрюшки, Вовки, Ленки!

Надо всем запомнить навсегда:

Не беда разбитые коленки

И синяк под глазом – ерунда!

Если ищешь ты заветный ключик,

То в колючей чаще не дрожи!

Не бывает сказок без колючек —

Это знают дети и ежи! 

Про ежей в песенке упомянуто не зря. В окрестностях Малых Репейников они водились в немалом количестве, и все их любили. У Генки был даже друг-ежик. Его так и звали – Ёжик, – и был он говорящий. Поэтому второкласснику Репьёву многие завидовали, но без досады, по-доброму..

Генка Репьёв – человек жизнерадостный и дружелюбный, это знали все. И потому Ига слегка встревожился, заметив, что у Генки грустный вид. Генкино колено было забинтовано, однако это, как известно, не беда, и причина грусти явно была в другом. Но неудобно так сразу лезть человеку в душу. Ига сказал:

– О! Репивет! – Это означало «привет» по-репейному.

– Репивет, – вздохнул Генка.

– Куда шагаешь?

– К воде. Буду в ней бродить… – ответил Генка без утайки, но непонятно.

Ладно, хочет человек бродить в речке, значит, ему это зачем-то надо. Ига только сказал:

– Бинт не намочи. А то залезет в колено какая-нибудь зараза…

Генка досадливо вскинул торчащие, как спички, ресницы.

– Ну, какая в Говорлинке зараза! Здесь вода самая чистая.

– Это в обычное время чистая. А сегодня смотри, как разлилась. Может, из каких-то мастерских спустили отходы. Случается иногда…

– Ничего не спустили. Ручейковые квамы ниже по течению запруду сделали, мальков ловят для своего питомника. К вечеру разберут.

– А я чуть зеленого кнама не раздавил, – признался Ига. – Вот такого… Скакнул через речку, а он прямо подо мной! Я еле извернулся. До сих в пор в животе что-то ёкает, как вспомню…

– Заёкает тут, пожалуй…– посочувствовал Генка. И вежливо не поверил:

– Неужели ты через речку при таком разливе прыгал?

– Да! На том берегу Жорин след есть, я потоптался! Еще и сейчас как на крылышках…

Всякий нормальный человек в нормальном настроении тут же начал бы расспрашивать: где след? И кинулся бы туда! Но Генка вздохнул снова:

– Повезло тебе…

Тогда Ига не выдержал:

– Ты зачем в речке-то бродить вздумал? Найти что-то хочешь? Вода еще холодная…

– Вот и хорошо. Скоре простужусь.

Ига сказал осторожно:

– Генчик, что случилось?

Начинающий поэт Репьев уронил с ресницы каплю, похожую на кнамий шарик. И сипло сказал:

– Лекарство надо. Ёжик простыл, горячий весь лежит. Ему только антибредин помогает, а он дорогой, бабушка денег не дает… Я реветь пробовал, но с бабушкой это не проходит. Двести рублей надо…

– С ума сойти!

– Вот и она так же говорит. И не верит. Мол, ежики не болеют простудой, даже говорящие. Лечи, говорит, если хочешь, аспирином, я сама всегда им лечусь. А у него на аспирин аллергия…

– А родителей просил?

– Они уехали на три дня в Бубенцы. Ёжик может не дотянуть… А дедушка в доме отдыха. Он-то уж точно бы не пожалел денег…

– А для тебя бабушка не пожалеет? Вдруг начнет, если простынешь, припарками лечить? Или скорую вызовет?

– Все может быть, – прошептал Генка. – Но попробовать-то я должен . Какой еще выход?

Ига не знал, какой выход. Но сказал:

– Ты все-таки не рискуй так. Может случиться, что и Ёжика не вылечишь, и сам… Ты лучше иди, посиди с ним, а я что-нибудь придумаю.

– А что? – Генка опять встопорщил ресницы, уже без капель.

Ига понятия не имел, что . Но он считал себя удачливым человеком и сейчас надеялся: какой-нибудь выход найдется.

– Ты иди. А я, как что-то получится, к тебе прибегу.

– Ладно, – Генка повеселел. Видимо получать простуду, даже ради друга, ему не очень-то хотелось… – Только ты скорее.

– Постараюсь… Постой! Тут еще такое дело. Сейчас я встретил Казимира, он тоже какой-то невеселый. Что-то бормотал, а потом подарил мне перо. Надо тебе гусиное перо? Говорят стихи ими лучше всего пишутся.

– Конечно надо! Я как раз такое перо у Казимира три дня назад просил. Но он не дал, разозлился, даже обозвал меня «го-го-гуга». И много еще чего наговорил. Наверно, у него были неприятности…

– А ты что, так хорошо его понимаешь?

– Я с Ёжиком был, он всех животных понимает, переводит… – Сказав о Ёжике, Генка снова приуныл.

Ига постарался отвлечь его:



– Казимир говорил «ге-ге-ге». Может, он и хотел, чтобы я перо тебе отдал? В тот раз обругал тебя, а потом совесть замучила. Он вообще-то неплохой гусь.

– Да, наверно! – опять обрадовался Генка. И опять забеспокоился: – А ты обязательно достанешь антибредин?

– Буду стараться изо всех сил!

4

Ига понимал, что теперь ему деваться некуда. Крайний способ – натянуть черную маску и проникнуть в аптеку «Не болейте!» с пластмассовым пистолетом навскидку. Вот был бы шум на весь город. Таких историй в Малых Репейниках не случалось уже давным-давно. Был, конечно, и более простой путь – объяснить все родителям и попросить деньги на лекарство. Но беда в том, что и отцу, и маме второй месяц не платили за работу.

С такой вот озабоченностью Ига выбрался из Ярушинского оврага и теперь шагал по Земляничному поезду. Почему он Земляничный, никто не знал, сроду здесь не росла земляника. Да и не проезд это был, а проход, потому что машины в нем никогда не появлялись. Среди глухих заборов тянулся щелястый деревянный тротуар. Над заборами в Земляничном проезде, как и всюду, цвели яблони. Домов с окошками не было вовсе, лишь торчали кое-где среди заборных досок стены глухих сараев и бревенчатых банек.

И стены, и заборы почти до верху были укрыты репейниками – и сухими, прошлогодними, и свежими, с буйно раскинувшимися лопухами.

Репейники в Малых Репейниках были совсем не малые. Могучие. А слово «Малые» в названии появилось из-за небольших размеров самого городка. Дело в том, что неподалеку располагался в давнюю пору город Большие Репейники. Но потом это название сочли несолидным и переделали в Ново-Груздев (почему – неизвестно; может быть, он славен был когда-то груздями, которые солили по новому для тех времен рецепту). А Малые Репейники так и остались с прежним именем. Правда одно время они назвались Красноармейском, потому что в полуразрушенном Вознесенском монастыре стояла военная часть. Но потом времена изменились, военных куда-то перевели, в монастыре опять поселились монахи, а городку вернули прежнее имя.

Ново-Груздев от Малых Репейников был совсем недалеко. Но очень от них отличался. Там блестели стеклами многоэтажные кварталы, дымили заводы, тысячами носились по улицам автомобили, ездили троллейбусы и сияла по вечерам реклама «Кока-колы» и «Самсунга». А здесь, как в заповеднике, мирно дремала старина. Правда был район построенных недавно желтых девятиэтажек, недалеко от монастыря, но на большинстве улиц чувствовал себя хозяином неторопливый и тихий девятнадцатый век. С двухэтажными кирпичными особняками, с узорчатыми наличниками деревянных домов, с затейливыми крылечками и с огородами почти в каждом дворе. И надо сказать, что большинству жителей это нравилось – сами себе хозяева, с огородом не пропадешь ни при каких реформах. А кому хочется хлебнуть шумной современности, садись на автобус или трамвай. Всего-то сорок минут, и вот тебе все прелести большущего города – с его витринами, бензиновой гарью, модными ресторанами и автомобильными пробками… Многие жители Малых Репейников работали в Ново-Груздеве, но вечером с облегчением спешили в родную тишину.

Большой и малый города соединяет дамба. По ней проложена трамвайная одноколейка (с разъездом на полпути), а рядом с путями – шоссе для машин. Дамбу с северной стороны омывает озеро Журавлиное – широченное и синее. Слева лежат обширные болота, которые называются Плавни. В Плавнях множество крохотных, как тарелки, озер, тростниковых зарослей и трясин. Воды Плавней и Журавлиного никогда не смешиваются, хотя за городом дамба кончается, и болота с озером примыкают друг к другу.

Малые Репейники лежат на обширном выпуклом острове, который называется Большой Лопуховый. Его, как и дамбу, с одной стороны охватывают Плавни, с другой – просторы Журавлиного озера. В озере и в Плавнях, кроме Большого Лопухового хватает и других островов – и крупных, и мелких: Малый Лопуховый, Индюк, Березовый, Катамаран, Кошкин Пуп… А у тех, что помельче, названий нет. Особенно много безымянных островков на обширных пространствах Плавней. Сколько точно, никто и не ведает. Рыбаки и охотники пытались составить карты, да ничего не получалось. Плавни местами совсем непроходимы. В дальние места пробраться можно только зимой, когда все застыло (но кому это надо, по морозу-то!), или по речке Гусыне. Речка петляет по Плавням, иногда разбиваясь на протоки, и впадает в Журавлиное озеро. На пути она часто сливается с мелкими озерами или совсем теряется в камышовых и ольховых джунглях, а потом опять выскальзывает под солнце… Впрочем, про Плавни, острова и речку Гусыню рассказ еще впереди. А пока…

Пока озабоченный Ига шагал по тропинке вдоль ветхого забора. В одном месте над забором, над лопухами и тропинкой нависала козырьком крыша сарая. Здесь на Игу упал с высоты утюг.

Давай твою лапу…

1

Ну, по правде говоря, утюг упал не совсем на Игу. Если бы точно на него, дальше и рассказывать было бы не о ком. Увесистый снаряд свистнул чуть впереди и врезался в лопухи прямо перед Игиными кедами. Ига замер. Он сразу увидел, что это утюг. Литой, чугунный, старинный. Ига побыл в замершем состоянии три секунды, потом вскинул голову.

Над ним на козырьке крыши стоял… стояла… стояло существо лет восьми-девяти. С прямыми, торчащими, как лучинки, волосами. В просторных шортах из полинялого трикотажа, в желтой, как у Иги футболке, только изрядно замызганной. Лицо на фоне яркого неба было не разглядеть.

– Ты что? Того, да? – Ига крутнул пальцем у виска.

– Я не нарочно, – отозвалось сверху существо. Тонко и в меру виновато, однако без большого испуга.

– А ну иди сюда, – велел Ига. Он был уверен, что виновник покушения тут же слиняет с крыши, только его и видели. Но тот послушно перебрался с сарая на верх забора и оттуда прыгнул в лопухи. И встал перед Игой. Вот, мол, я, делай что хочешь.

А что с ним было делать? Если бы настигнуть убегающего, то можно и пинка дать вдогонку. А с виноватым и беззащитным как быть…

– От меня ведь мокрое место могло остаться, – все еще звонким от перепуга голосом сказал Ига (и понял, что все время помнит крохотного кнама с пушистой головой). – Я тебе что сделал-то?

– Я не нарочно, – опять объяснило существо. Смотрело исподлобья и дергало на себе перекошенные шорты. – Я тебя не видела…

Ага, все-таки не видела . Хотя лицо вполне мальчишечье – скуластое, нос сапожком, губы в трещинах. И в коричневых глазах не только виноватость, но и хмурое, не девчоночье упрямство.

– Не видела она… – буркнул Ига. – А зачем вообще с крыши утюги кидать? Вон какой тяжеленный! – Ига поднял утюг из лопухов. Прочитал на нем выпуклую надпись: «Чугунолитейный заводъ бр. Алексhевыхъ. 1877 г.» (Вот старина-то!) Покачал и уронил. – Пять кило, не меньше. Тренируешься, что ли?

– Не тренируюсь, а… разве не видишь? – Она сердито поднесла ко рту большой палец. Из под верхней губы спускался обрывок суровой нитки.

К ручке утюга тоже была привязана нитка, длинная.

Ига догадался сразу:

– А! Зубодерством занимаешься!

– Ну да… – Она шмыгнула сморщенным носом.

– Другого способа, что ли нету? На Кирилловской улице детский зубной врач, бесплатный.

– Зубных врачей я боюсь пуще смерти, – сумрачно сообщила девчонка. – Забавно, да?

– А вот так, утюгом, не боишься?

– Тоже боюсь. Но это хоть быстро… Только нитка оказалась слабая. Забавно, да?

– Уж куда как забавно, – хмыкнул Ига. – А что, сильно болит, да?

– Не очень. Надоел сильно. Качается и ноет…

– Ну-ка, открой…

– Что? – Она округлила глаза.

– Открой пасть! – приказал Ига.

Она тут же широко развела толстые обветренные губы.

Ига выдернул из-под ремешка футболку, подолом вытер пальцы и решил, что этого достаточно для гигиены. Два пальца сунул в девчонкин рот, ухватился за зуб с ниткой. Потянул без рывка, но решительно. Зуб не стал сопротивляться…

– Вот и все дела. На… – Ига протянул зуб девчонке.

– Ой… Как это ты? – В глазах ее было боязливое восхищение.

– Обыкновенно. Просто надо знать, как тянуть. Я у себя так несколько штук выдернул… Он ведь у тебя молочный. Наверно, последний, засиделся. Тебе сколько лет?

– Скоро девять… Забавно, да?

– Чего забавного? Всем когда-то было девять. Или будет…

– Ага…

«Ну и всё», – подумал Ига. Надо было сказать «ладно, пока» и отправляться по своим делам. Добывать антибредин. Ига не ушел. Поглядел, как она качает на коротенькой нитке зуб и спросил:

– Тебя как звать-то?

Она перестала качать.

– Степка…

– Че-го… Слушай, ты в конце концов кто? Мальчик или девочка?

– Конечно, девочка! Не видишь, что ли?

«В том-то и дело, что не вижу». – Ига пожал плечами.

– Смотри, у меня сережки, – она зубом качнула рядом с ухом, в котором блестел зеленый камешек.

– Ну и что? Пацаны тоже иногда носят сережки.

– Да, но у них простые колечки, без украшений.

– Ну… ладно. А тогда почему ты Степка?

– Потому что полное имя Степанида. Так мою прабабушку звали, которую я никогда не видала. Вот и меня. Забавно, да?

Ига уже не откликнулся на это «забавно, да», понял, что у Степки такая привычка. А она вдруг сказала:

– Степкой меня папа всегда называл…

Это «называл» тревожно царапнуло Игу. И он быстро спросил:

– А еще тебя как-нибудь называют?

– Бабушка и дедушка говорят «Стеша». Но «Степка», по-моему, лучше.

«По-моему, тоже», – усмехнулся про себя Ига. И подумал опять, что пора идти. А вместо этого стоял и смотрел на Степкины уши с сережками.

– Ты, наверно, не здешняя?

– Я недавно приехала к бабушке и дедушке, из Ново-Груздева. А как ты узнал, что не здешняя?

– По ушам. Они у тебя прижатые. А у здешних ребят у всех уши оттопыренные, лопухастые. Потому что мы живем на Лопуховом острове. Такая примета. Если будешь здесь долго жить, у тебя тоже оттопырятся.

– Я, наверно, долго… А это обязательно, чтобы оттопырились?

– Совершенно обязательно. Да ты не бойся. Когда подрастешь, это пройдет. У взрослых уши делаются обыкновенные.

– А у девочек и мальчиков у всех-всех такие, как…

– Как что?

– Ну… как у тебя?

–. У всех, – с удовольствием сказал Ига. – Мы же не кнамы и не квамы. Это у них ушей почти незаметно…

– У к… кого незаметно?

– Ох, сразу видно, что ты здесь недавно… Это здешние жители такие. Ростом с палец. Живут в зарослях и у воды. Те, что в траве, называются кнамы, а те, что в норах по берегам —квамы. Кнамы бывают одуванчиковые, ежевичные, лютиковые и всякие другие. А квамы – ручейковые, камышовые, озерные… А еще бывают книмы, но они живут далеко в болотах и под землей, их почти никто не видит. Говорят, они похожи на гномов, с бородищами и большие, мне до пояса…

Степка опять округлила коричневые глаза.

– Это ты по правде или… просто так?

– Просто так по правде. А что?

– Это же сказка…

Ига пожал плечами со снисходительностью старожила.

– Конечно, сказка. Здесь сказок с давних пор полным полно… Вот у моего знакомого, Генки Репьёва, говорящий ёжик живет. Многие тоже не верят: сказка, мол. А он все равно есть… Посторонних он стесняется, а при своих болтает не хуже нас с тобой…

Степка посопела.

– Жалко, что я посторонняя. А то послушала бы тоже.

Ну вот, теперь и не отвяжешься так сразу.

– Может и познакомишься… когда-нибудь.

– Хорошо бы. А когда?

– Не знаю. Сейчас Ёжик болеет, с температурой лежит…

«Ох, надо ведь добывать антибредин!» Лучше было поспешить, пока легкость в ногах и теле не растаяла совсем. Но… как его достать, надо еще придумать. А думать-то можно в любом месте, куда бы ни шагал.

– Степка, а есть еще сказка! Могу хоть сейчас показать. Сразу поверишь!

– Что за сказка?

– Иногда в сумерках по городу бегают белые ноги. Большущие, вот такие. Говорят, лет двадцать назад перед стадионом стоял на возвышении гипсовый дядька со штангой. Его все звали «атлет Жора». А потом такие статуи из гипса начали везде ломать и его тоже сломали. А ступни от кирпичной подставки никак не могли отломать. Они там долго оставались, а потом им надоело, они ушли сами и стали бегать по темным улицам… – Ига передохнул и добавил: – Забавно, да?

Степка не заметила ехидства.

– А ты сам их видел?

– Сам не видел. Но видел следы. Ноги вроде бы тяжелые, а бегают совсем бесшумно и невесомо. Будто в них… антигравитация какая-то. И в следах она есть. Потопчешься в них и сам делаешься, как невесомый. Я вот совсем недавно… А след до сих пор там, на берегу…

– Ой.. правда, можно посмотреть?

Ига быстро прошелся по ней глазами – от растрепанной макушки до растоптанных сандалет. Вздохнул, но не вслух, а про себя. Сбросил рюкзак и затолкал его в чащу у забора. Туда же бросил (с натугой) и утюг.

– Ладно. Давай твою лапу.

Она дала без задержки.

И так, держась за руки, они пошли к оврагу.

2

Конечно, прежде всего Ига думал о лекарстве.

«Может, попросить в аптеке взаймы? Сказать, что мама сильно заболела… Нельзя, накаркаешь еще. А про говорящего ежика кто поверит…»

«А что, если забежать домой к Анне Львовне и рассказать все как есть. И попросить двести рублей до родительской получки! Она-то наверняка поверит и даст. Хотя сроду такого не было, чтобы школьники занимали деньги у своих учительниц. Ужасно неловко… Наверно, это можно только в самом крайнем случае…»

А позади таких мыслей прыгали другие. Про Степку. И про него, про Игу.

Вот, полчаса назад они совсем не знали друг о друге, а теперь топают рядышком, сцепившись ладонями. «Забавно, да?» Что же такое с ним, с Игой, случилось? Ну, помог бедняге избавится от зуба. А дальше?

Почему не ушел сразу? «Давай твою лапу…» Смех да и только! Зачем ему эта замурзанная малявка?.. Хотя не такая уж малявка, во втором классе, наверно, как Генка Репьёв, но все равно… Что в ней такого? Нос, как у настоящего Степки, дырка от зуба, да пыльно-желтые волосы, торчащие вниз от макушки, будто у Страшилы из «Волшебника Изумрудного города»…

Чувство у Иги к Степке было сейчас такое же, как при мыслях о маленьком кнаме – смесь жалости и тревоги. Хотя, казалось бы, что похожего? Ведь не он чуть не прихлопнул Степку, а наоборот…

А она, небось, думает, что подружилась с мальчишкой всерьез (хотя даже имени его еще не знает). Ха! Вот это была бы дружба!

По правде говоря, о настоящем, крепком-крепком друге Ига мечтал часто. Но такого пока не было. Хороших приятелей полным полно – и в классе, и на улице. А вот самого верного, чтобы всё пополам и чтобы никаких тайн друг от друга… Ну не каждому в жизни так везет. Хотя есть счастливчики. Например, у них в пятом «Б» три друга по прозвищу Пузырь, Соломинка и Лапоть. Вот уж кого водой не разольешь! Ига им тайно завидовал и даже думал: не приклеиться ли как-нибудь к их компании? Но… не каждой тройке мушкетеров нужен свой д’Артаньян. А если и нужен, то не всякий. А навязываться Ига не привык.

А Степка – что за личность? Интересно, какие у нее дед и бабка? Хотя бы умыться как следует заставили внучку…

Он покосился на нее и сказал:

– Меня зовут Игорь. Или Ига…

Степка благодарно подышала у его плеча. И вдруг предложила:

– Ига, хочешь, я подарю тебе свой зуб?

– Зачем?

– Так просто. Или… бывает, что он для чего-нибудь нужен. Помнишь, Том Сойер на свой зуб выменял у Гека Финна клеща.

– Ты читала про Тома Сойера?

Она удивилась бесхитростно:

– А ты разве не читал?

«Я-то читал! А от тебя не ожидал…» Но ведь не скажешь так. И он отозвался дипломатично:

– А про кого ты еще читала? Какие книжки?

– Ну, разве я все вспомню! Про страну Оз, про Мюнхгаузена, Каштанку. Робинзона, царя Салтана, Королевство Кривых Зеркал… Это которые недавно… А, еще вспомнила! Про Гарри Поттера! Четыре книги!

– Ну и как? Про Гарри…

– Интересно. Только… как-то уж много там всего. Волшебные дела в голове перепутываются. А ты читал?

– Угу…

– Нравится?

– Ну… в общем да. Хотя иногда думаешь: чего уж они так своими чудесами хвастаются. У нас здесь тоже бывают…

Степка кивнула:

– Ну да! В той книжке ни кнамов, ни квамов нет. И гипсовых ног тоже… .

Ига опять покосился на нее. Да, Степка была умнее и симпатичнее, чем на первый взгляд. Он даже подумал: не сказать ли ей это? Но сказал другое:

– Ладно, Степка. Давай мне твой зуб. А я тебе тоже что-нибудь потом подарю. Например кнамий шарик.

– А это что?

– Кнамы их из утренней росы делают. Трогают капли волшебными волосками, и те твердеют, как стекло. Или как лед, только не тающий… Такой шарик знаешь как полезен! Если он в кармане, тебя комары не кусают, колючки не жалят и даже дома почти не ругают, если загулялся на улице…

Ига спрятал Степкин зуб в глубокий карман и снова взял ее за руку. А Степка вдруг подпрыгнула:

– Ига, смотри! Будто змея-анаконда свернулась!

Посреди заросшей дороги лежала в лебеде могучая шина. То ли от «КАМАЗа», то ли от колесного трактора. В общем, великанская. Ига подбежал, вскочил, попрыгал на круглой пружинистой резине. Легкость все еще сидела в нем. Степка тоже вскочила. Тоже попрыгала. Сначала они скакали каждый сам по себе, потом посмотрели друг на дружку и… протянули руки. Длины вытянутых рук хватило как раз, чтобы, стоя напротив друг друга, сцепиться кончиками пальцев. Сцепились и со смехом запрыгали вместе.



Если бы совсем недавно кто-то пообещал Иге, что он, как резвый дошколенок, будет плясать на брошенной шине – посреди улицы, с малолетней девчонкой! – он бы… да, он бы только пальцем покрутил у виска. А теперь – вот! И главное, совсем не стеснялся!

Наконец они спрыгнули внутрь шины. Степка сказала, весело дыша:

– Откуда тут эта штука? Здесь и машин-то не бывает.

– Наверно, кто-то где-то нашел и покатил к себе. А потом бросил, потому что надоело…

– А зачем она нужна?

– Иногда большие парни такие шины зажигают на лужайках вместо костра. Одной хватает на всю ночь. Сидят вокруг и голосят под гитару. Или танцуют под магнитофон…

– А еще она, что бы прыгать вот так! Да?

– Да!

– А сейчас она ничья?

– Конечно! Раз валяется…

– Давай тогда укатим ее в наш двор, чтобы не сожгли. А потом еще попрыгаем!

– Думаешь, справимся?

– Ну, попробуем! А?

Не очень-то нужна была Иге эта резиновая громадина. Но огорчать Степку не хотелось. После того, как только что дружно плясали вдвоем… «Назвался груздем…»

3

Самое трудное было поставить шину на ребро. Ига отыскал в репейниках оторванную от забора доску. Подтолкнул один конец под тугой резиновый бок «анаконды». Другой конец поднял до пояса.

– Степка присядь, подержи плечом. Это не тяжело, потому что рычаг…

Степка – молодец, все сделала как надо. А Ига упал рядом с шиной, сунул плечо под приподнявшийся край. Уперся в травянистую землю ладонями, поднатужился, встал на четвереньки. Степка бросила бесполезную теперь доску, сунула свое плечико рядом с Игой.

– Уйди, тебя раздавит! – (И опять вспомнился кнам-одуванчик).

– Не, я сильная…

Вдвоем они подняли чудовище. В стоячем положении удерживать его было нетрудно. А вот катить… В переулке был небольшой уклон – оврагу, – а толкать шину полагалось в другую сторону, к Степкиному двору.

– Ну, взяли, – скомандовал Ига. И подналег. Шина была ростом выше, чем он. Степка пристроилась рядом. Но вдруг отчаянно завопила! Отпрыгнула! Ига с перепугу отпустил шину. Степка, согнувшись, прыгала на правой ноге, а за левую держалась двумя ладонями под коленкой. И подвывала.

– Что с тобой?!

– Ужалил кто-то! Ы-ы-ы… Ой, держи! – Она вытянула руку.

Оказалось, что шине надоело стоять без поддержки. Но она решила не падать, а не спеша двинулась вниз по переулку. Ига секунды две смотрел обалдело. Что делать? Чудовище ловить или Степке помогать?

– Лови! – заголосила Степка. Но было поздно. Могучее резиновое колесо поднабрало ход. Сзади хватать – бесполезно, не удержишь. Спереди – себе дороже, сомнет в лепешку. И свободная от ловцов шина резво (несмотря на вес!) запрыгала по Земляничному проходу.

Ну и прыгала бы, леший с ней! Но ведь неприятности всегда одна к одной. Из калитки в заборе выдвинулась в проход тетя необъятных размеров. Неторопливая и уверенная в себе. Сделала несколько шагов на дорогу. Шину она не видела.

– Берегись! – в два голоса взвыли Ига и Степка.

Тетя наконец заметила опасность. И вот ведь ненормальная! Ей бы сделать два шага назад – время еще было, – так нет же! Остановилась, подняла руки к щекам и завизжала так, что прогнулись ближние заборы. «Капут», – с ужасом понял Ига.

Но шина оказалась умнее толстой тети. Или просто не вынесла сирены. Она вильнула, пронеслась в полуметре от раздутого визгом бока и помчалась дальше.

Но сворачивать еще раз шина не хотела. А Земляничный проезд не очень-то прямой. Шине взять бы левее, и тогда открытый путь к оврагу. Но она неслась по прямой, пока не грянулась о изогнутый дугою забор. За этим забором стояла приземистая банька. Шина с маху повалила доски забора на баньку, взлетела по ним, как по горке, на двускатную крышу, а с нее, будто с трамплина, сиганула в огород.

В баньке мылся ее хозяин – ветеран и член союза «Наши силы» Капитон Климентьевич Калашный. Услыхав могучий удар и ощутив сотрясение, как от бомбы, он решил, что – наконец-то! – и в этом тихом краю началась война. Теперь можно будет свести счеты с внешними и внутренними врагами. Натянув бязевые кальсоны пехотного образца, Капитон Климентьевич выскочил наружу. Но в безоблачной синеве не было никаких летательных аппаратов, не пахло ни тротилом, ни гексагеном.

– Провокация! – громко сказал в пространство оскорбленный ветеран.

Шину он не заметил. Потому что ее уже и не было. Прыгнув с крыши, она аккуратно прокатилась между помидорными грядками, не задев ни одного растения, затем в дальнем конце огорода сшибла плетень и ухнула в овраг. Там она домчалась до Говорлинки и наконец улеглась, решив отдохнуть в прохладных струях.

Там она и лежит до сих пор.

В первый день ее не было видно под водой, но скоро квамы разобрали плотину, уровень понизился и черное тугое колесо заблестело на солнце. Квамы сразу приспособили его к делу. Внутри, где застаивалась теплая вода, оборудовали купальный бассейн для малышей. А снаружи устраивали на резиновом кольце круговые гонки на самокатах. Конечно, это делалось по ночам, когда рядом не было никого из великанского человечьего племени…

Впрочем, все это Ига и Степка узнали гораздо позже. А в тот момент, когда шина вильнула на дороге, Ига скомандовал: «Ноги!» – и они вдвоем рванули вдоль по Земляничному проезду, а потом за угол, в Утиный переулок. Отдышались только через два квартала, у киоска, где принимают пустые бутылки (называтся он «Стекляшкина будка»)

– Эта тетка – известная во всем Заовражье скандалистка, – выдохнул Ига. – И, наверно, она меня узнала…

– Попадет?

– Не исключено, – буркнул Ига. Хотя знал, что сильно не попадет.

Степка вдруг опять ойкнула, всхлипнула, ухватила поджатую ногу.

– Что случилось-то? – вспомнил Степка.

– Пчела, наверно…

– Покажи, – он присел..

У Степки под коленкой был черный игольчатый прокол, а вокруг набухала розовая опухоль.

– Похоже, что не пчела, а оса… – Ига озабоченно свел брови. Среди ос попадались «га-гадостные», как выражался Казимир Гансович. Они были не местные, а прилетали иногда издалека, от Ново-Груздева. С такими шутки плохи, если нет в кармане кнамьего шарика.

– Сильно болит?

– Ага…

– Пойдем! Тут недалеко одна бабка живет, она поможет…

Бабка Анастасия Ниловна жила в сотне шагов от Стекляшкиной будки. Занималась тем, что собирала и сдавала пустые бутылки да еще помогала хворым соседям всякими снадобьями и ворожбой. Был у бабки сострадательный характер, никому не отказывала. Пенсионерам смягчала радикулитные страдания и денег не брала. Ребятам охотно лечила шишки и ссадины. При этом, правда, говорила: «Уж не знаю, что получится. Я ведь не то, что моя знакомая Ядвига Шишковна, у нее высшее образование, а я самоучка…»

Три окна вросшего в землю домика нижними краями прятались в траве. Ига постучал в левое. За стеклом отдернулась занавеска. Створки разошлись.

– Кого Бог послал?

– Баба Настя, добрый день! Девочку оса клюнула. Нога распухает…

– Ох вы, сердешные. Ну-кось, лезьте сюда, – бабка растворила окошко пошире.

Ига, цепляясь за цветастую занавеску, проворно перебрался через подоконник, помог Степке (она похныкивала, но сдержанно).

Комнатка после яркого света улицы казалась полутемной. Поблескивали в углу иконы. Пахло пустырником и полынью. По всем стенам висели гирлянды из сухих трав и ягод, на полках громоздились бутылки. Хозяйка по виду была добродушная толстенькая бабушка. И голос добрый. Она включила яркую лампу с рефлектором, направила свет на Степкину ногу, нагнулась с кряхтеньем.

– Ишь ты как впилась злыдня окаянная… Ладно, сейчас мы это мигом… Конечно, лучше бы, если бы Шишковна лечила, до где она теперь…

Бабка выпрямилась, отыскала на дощатом столе плоскую склянку, плеснула из нее на ладонь. Потерла припухшее место. Степка ойкнула.

– Неужто больно? Потерпи, сейчас пройдет.

– Уже не больно. Щекотно только…

– Потерпи, потерпи. Сейчас… – Анастасия Ниловна опять шагнула к столу. На досках лежала большущая пухлая книга, придавленная чугунным утюгом. Бабка убрала утюг, достала из книги сушеный травяной лист, приложила к смазанному месту.

– Ну-ка, придержи, голубушка. – Из кармана клетчатого фартука вынула моток бинта, ловко примотала лист к Степкиной ноге.

– Погуляй так до вечера, и все забудется…

Ига, как увидел, сразу вспомнил Генку Репьева с повязкой на колене. И все остальное! Ох, балда! Пляшет, развлекается, а Ёжику-то каково!

– Баба Настя! У вас не найдется антибредина? Или другого похожего лекарства. У Генки Репьева, ну, у того, который стихи сочиняет, Ёжик заболел, в жару лежит.

Анастасия Ниловна сокрушенно развела руками.

– Нету, голубчик. И как ежиков лечить, я не обучена. Его бы к ветеринару. Да я даже и не знаю, есть ли он у нас в Репейниках. Надо, наверно, в Ново-Груздев…

Ига только головой мотнул. При чем здесь ветеринар! Ёжик-то не простой, говорящий.

– Ладно, спасибо, баба Настя. Мы пойдем…

Степка тоже сказала спасибо. И покачалась на забинтованной ноге. Боль, видно, совсем прошла.

– На здоровье, голубчики. Заходите, ежели чего…

– Обязательно. Мы вам бутылок принесем, – пообещал Ига.

– Добрая ты душа, Игорек, – сказала бабка. Надо же! Оказывается, помнит, как его зовут.

Анастасия Ниловна, поднатужившись, подняла утюг и опять придавила им книгу. А Степка шепнула Иге:

– Смотри, такой же, как тот.

Анастасия Ниловна уловила, что речь об утюге. Покивала, погладила чугунную ручку.

– Славный утюжок, для здоровья полезный. Я им спины грею, у кого позвоночная болезнь остеохондроз. Всегда помогает. Долго такой искала, а потом смотрю: продается в лавке, где железный мальчонка в окошке. У Валентина Валентиныча. Ну, наскребла деньжат, и вот…

Степка приоткрыла было рот. Ига толкнул ее локтем. Степка понятливо хлопнула губами.

На улице Ига сказал:

– Я знаю, ты хотела спросить: не нужен ли бабе Насте еще один утюг?

– Ага. А что? Мне-то он совсем ни к чему, зуба уже нету. А она меня вон как за одну минутку вылечила! – И Степка опять подскочила на ужаленной ноге. – Забавно, да?

– Забавно. Только у нее утюг уже есть, а этот… если он тебе по правде не нужен, давай отнесем в лавку, где торгуют старинными вещами. Называется – антикварный магазин «Два рыцаря». Может, утюг там купят, и будут деньги на лекарство для Ёжика.

Степка подпрыгнула вновь:

– Давай!

Кинокамера «Mefisto»

1

Игин рюкзак снова оставили в лопухах. Никто его здесь не увидит. А если и увидят, не возьмут. Жулики в Малых Репейниках не водились. Разве что изредка появлялись пришлые, но такие в лопухах не шарят…

Утюг надели на палку, которую Ига подобрал в канаве. Взяли ее за концы, чтобы нести тяжесть вдвоем. Конечно, Ига сдвинул утюг поближе к себе – принял главную нагрузку. Степка шагала впереди и этого не заметила.

Ига насвистывал. Славно, когда есть надежда на хороший исход трудного дела. Степка двигалась вприпрыжку. Не оглядывалась, но даже со спины было видно, что она рада быть частницей такой важной операции. И что ловкий, умелый, храбрый Ига принял ее в товарищи!

Дорога была не близкая, на Кожевенную улицу, это почти в самом центре. Ну, ничего, дошагали.

Антикварный магазин «Два рыцаря» располагался в первом этаже двухэтажного кирпичного особняка с чугунными балконами и башенками на углах (таких домов в городке было немало). Давным-давно здесь жил богатый купец Тягушинский, а сейчас не жил никто. Вверху находилась страховая компания «Камышовый кот», а на первом этаже торговал всякими старыми предметами владелец магазина Валентин Валентинович Клин.

Фамилия Клин вызывает представление о чем-то длинном и остром. Но Валентин Валентиныч был кругловат, невысок и добродушен лицом. Да и характером тоже. В душе он всегда оставался коллекционером, а не коммерсантом. Поэтому и к магазину своему относился скорее как к музею, а не как к месту, где получают прибыль. Бывало, что уговаривал покупателя, пожелавшего купить что-то интересное:

– Голубчик, да зачем вам эта рухлядь?.. Ну и что же, что восемнадцатый век? Смотрите, здесь трещина, тут позолота облезла. Поверьте, эта вещь совершенно не украсит ваш современный интерьер. А здесь она на своем месте. Люди приходят, смотрят…

Посмотреть в магазине «Два рыцаря» было на что. Стояли на полках столетние граммофоны с гигантскими трубами разных форм, тикали и вскрикивали кукушкиными голосами часы в резных деревянных шкафчиках, блестели статуэтки фарфоровых дам и кавалеров, ветвистые подсвечники, причудливые письменные приборы, стеклянные и фарфоровые вазы. Чернели чугунные Донкихоты, вздыбленные лошади и бюсты знаменитостей. Светились таинственной розовой глубиной заморские раковины. К стене был прислонен древний велосипед с двухметровым передним колесом, а в углу стояла могучая алебарда городского стражника шестнадцатого века…

Валентин Валентиныч не очень любил продавать, но покупать старинные вещицы любил очень. Окрестные мальчишки это знали. Они то и дело несли к «Двум рыцарям» медные печати и монеты, чугунные купеческие весы-коромысла, массивные стеклянные чернильницы, фигурные бронзовые ручки от дверей и всякие другие находки с пустырей и овражных осыпей. Валентин Валентиныч загоревшимися глазами осматривал принесенный диковинку, крякал и честно расплачивался, если продавец не заламывал лишнюю цену. А если заламывал, владелец «Двух рыцарей» торговался, но тоже честно, без обиды для хозяина находки.

К юным жителям городка Валентин Валентиныч относился с пониманием и симпатией. Позволял им подолгу околачиваться в магазине, разглядывать и брать в руки всякие редкости – например, подзорные трубы нахимовских времен или оловянных солдатиков, которыми играли прадедушки.

Только на одну просьбу он всегда отвечал отказом – если кто-то из лопухастых посетителей хотел надеть не себя стоявшие в витрине рыцарские латы. Даже шлем примерить не дал ни разу.

Латы не были старинными. Валентин Валентиныч смастерил их из жести, кусков алюминия и оцинкованной круглой канистры. Как он сам говорил – «для создания романтической атмосферы, пущего привлечения посетителей и оправдания вывески». Выглядели доспехи впечатляюще, хотя и были не взрослого размера, а ростом со школьника, вроде Иги. Валентин Валентиныч поместил этого пустотелого рыцаря-мальчишку в низко расположенном окне с широким стеклом. А чтобы жестяной пацан не скучал, позади него установил высокое зеркало. С улицы казалось, что рыцарей двое.

Однажды пришел в магазин энергичный режиссер детской театральной студии «Семеро козлят». Просил дать латы на пару дней для спектакля «Синяя борода и рыжий хвост». Но и ему хозяин отказал.

– Понимаете, голубчик, сооружение непрочное, к переноске не приспособленное. Да к тому же… отражение в зеркале будет скучать, если его товарища куда-то унесут.

Режиссер вытаращил глаза.

– Но позвольте. Какое отражение, когда доспехи из витрины уберут? Оно тоже исчезнет!

– Как знать, как знать… – Валентин Валентиныч развел руками. – В Малых Репейниках случается всякое…

Вот в такое интересное заведение и шагали Ига и Степка с утюгом на палке.

В «Двух рыцарях» в тот час никого не оказалось. Кроме хозяина. Ига сказал «здрасте, Валентин Валентиныч» и без долгих предисловий поинтересовался, не нужен ли магазину великолепный старинный утюг чугунного литья братьев Алексеевых одна тыща восемьсот семьдесят седьмого года.

– М-м… Позвольте взглянуть… Да, вещь без подделки. Ну и сколько вы хотели бы получить за сей раритет?

– Двести рублей!

Валентин Валентиныч присвистнул.

– А чего? – жалобно сказал Ига. – Вон ведь какой тяжелый…

– Голубчик! Вы же не металлолом на вес сдаете! Там, кстати, вам дали бы два рубля. А я предлагаю сорок.

– Не… Нам надо двести.

– Сударь мой. К лицу ли сыну уважаемого инженера Егорова устраивать столь недостойный торг? Я даю настоящую цену, уверяю вас! – Валентин Валентиныч знал многих ребят: кто, чей и как зовут.

– Мы же не для себя, – вдруг храбро пискнула Степка.

– Вот как? А для кого, позвольте полюбопытствовать?.. Кстати, кто вы, сударыня? Я вас раньше никогда не встречал.

– Это Степка. То есть Степанида, – сумрачно разъяснил Ига. – Мы с ней тащили эту тяжесть через весь город, чтобы раздобыть деньги на лекарство…

– Ах, вот какая ситуация! А кто заболел?

– Генки Репьёва Ёжик заболел. Весь в жару. Ему антибредин нужен и больше ничего. А это как раз двести… – Ига стал смотреть в угол намокшими глазами.

– Минутку, минутку! Значит, вопрос упирается в этот медицинский препарат? У меня есть почти целая облатка! Я использовал всего две таблетки, когда месяц назад неосторожно посидел на сквозняке и схватил ангину…

Вот удача-то! Ига просиял.

– Спасибо! А мы потом достанем деньги и принесем!

– Как вам не стыдно, молодой человек! Я торгую антик-вари-атом, а не лекарствами! Медицинскую помощь я всегда готов оказать без-воз-мезд-но… Особенно славному Ёжику, с которым давно знаком, так же, как и с его другом, юным поэтическим дарованием. Между прочим, Геночка зимой сочинил про мой магазин весьма недурные стихи Вот… – Валентин Валентиныч встал в позу чтеца на сцене. —

В редкостях приятно рыться

В магазине на Кожевенной,

Где стоит в окошке рыцарь

Рядом с храбрым отражением… 

Я даже одно время использовал эти строчки в рекламном объявлении, которое рыцарь Витя держал в своей железной перчатке… Это я его так зову – Витя. А отражение – Митя… А Геночке я весьма обязан и почитаю своим долгом… Да! Но где же антибредин? – Валентин Валентиныч сменил позу и стал обычным растерянным старичком, который что-то суетливо ищет на столе.

Длинный, на массивных точеных ногах стол был одновременно и прилавкам. С краю стоял кассовый аппарат (как и всё здесь – старинный), а по всей дубовой поверхности были раскиданы бумаги, толстые книги в кожаных корках, шкатулки, театральные бинокли и еще много чего. В общем, порядок такой же, как на столе у Иги. Валентин Валентиныч торопливо перебирал все это хозяйство. В магазине было темновато – зеркало в окне загораживало уличный свет – и над прилавком светили две лампочки. Они яркими зайчиками отражались в лысине хозяина магазина. Тот поднял черный ящичек с круглым стеклом и рычажками. Под ним наконец обнаружилось лекарство.

– Ага! Вот! Прошу…

Ига, благодарно сопя, сунул пакетик с таблетками в карман.

– Валентин Валентиныч, а утюг вы все-таки возьмите, ладно? Чтобы нам не тащить обратно. В нем, наверно, полпуда…

– Гм… А если я попрошу вас отнести его совсем недалеко?

– Куда? – сказал Ига и охнул про себя.

– Совсем-совсем рядышком! В городской музей, к Якову Лазаревичу Штольцу. У меня-то, по правде говоря, этого добра достаточно… – Владелец «Двух рыцарей» зажатым в руке черным ящичком показал на полки.

– А в музее разве такого нет? – несмело удивилась Степка.

– Есть! И предостаточно! – словно обрадовался Валентин Валентиныч. – Но, если вы принесете данный экспонат и скажете, что в дар от меня, это будет как бы… ну, скажем, этакий жест. Да! Милейший Яков Лазаревич упрекает меня, что я давно уже ничего не жертвовал музею, хотя должен делать это, как давний житель и патриот Малых Репейников. Во-первых, он не совсем прав, а во-вторых… не могу же я передать музею половину товарного фонда! Я все-таки коммерсант!.. Ну и вот… А утюг – это своего рода политический ход и в тоже время… как это? Под… под…

– Подначка! – догадался Ига.

– Именно! Именно! С одной стороны это никакая не историческая ценность, а с другой – весьма увесистый дар!

«Да уж, увесистый», – мысленно согласился Ига, глядя на лежащий у ног утюг бр. Алексеевых. Но не отказываться же! Особенно, когда антибредин в кармане…

2

Всем было известно, что два старых холостяка – Клин и Штольц – вечные друзья-спорщики. Дружили они со школьных лет, а спорили из-за предметов старины. Старину любили оба. Но Яков Лазаревич заведовал Краеведческим музеем и на всякие антикварные вещи смотрел, как на экспонаты. Валентин же Валентиныч, был, как известно, торговец – хотя и не очень оборотистый, но со своим интересом. Порой он отдавал в экспозицию кое-что из магазинного фонда и даже (ходил такой слух) завещал передать музею после своей кончины все имущество. Но пока он, несмотря на преклонный возраст, покидать наш грешный мир не собирался. И директор Штольц этого (упаси Господи!) и не хотел. Но он, директор, хотел, чтобы родной музей делался все интереснее (и даже переплюнул бы ново-груздевский!). И потому он время от времени заводил в магазине такие вот разговоры:

– Валечка, ну зачем тебе этот портрет неизвестного художника, где такой несимпатичный бородатый тип?

– Не тип, а почетный гражданин Малых Репейников, купец первой гильдии Климентий Фомич Тягушинский, который, кстати, двести лет назад построил этот самый дом.

– Ну и построил. Ну и что? Сейчас-то он здесь зачем? А в музее он был бы на самом подходящем месте. Там галерея почетных граждан, и он стал бы ее украшением!

– А ты знаешь, во сколько обошлось мне это «украшение»?

– Ну и во сколько?.. Ну и что?.. По-моему, ты пока не похудел от голода…

– Ты намекаешь на мою комплекцию? Это свинство! Если я не такой костлявый донкихот, как некоторые, это не значит, что…

– Валечка, извини, я не намекаю! Я только хотел сказать, что, в конце концов, если портрет очень тебе понадобится, я ведь могу и вернуть. Я…

– Ага, от тебя дождешься!

Директор Штольц – худой, с козлиной бородкой и сияющими очками – выпрямлялся:

– Сударь, я по-моему, ни разу не имел случая дать вам повод для упреков в нечестности. Вы… господин Клин… злопыхатель!

– А вы, господин Штольц, скан-да-лист!

– А вы… вы… я не побоюсь это слова – сквалыга! Да!

– Это после того, как я снабдил экспонатами целый зал девятнадцатого века!

– Ха. Ха. Ха! Зал! Закуток! Я сегодня же верну эти экспонаты в вашу лавку старьевщика!

– В вашем чахлом музее нет грузовой машины!

– Я притащу их на себе! Принципиально! Пусть весь город видит, какой барышник содержит свою торговую точку на одной из центральных улиц! А эта заплесневелая парсуна (которая мне вовсе не нужна, тьфу!) пусть висит здесь и спрашивает тебя укоризненными глазами: «Что вы имеете в душе, господин Клин? Совесть или кассу?»

– Если у меня в душе касса, то у вас, господин директор… Да забирай ты, забирай этот окаянный портрет!.. Скоро я поставлю специальную электронную систему, чтобы не подпускала тебя к магазину на мушкетный выстрел.

– А каким способом определишь дистанцию? У тебя среди товаров есть мушкеты?

– Не надейся, не покажу… И как я терплю тебя шестьдесят с лишним лет?!

– Между прочим, я тебя терплю ровно столько же… Поможешь упаковать?

– Успеешь…

Валентин Валентиныч запирал дверь и вешал на перчатку рыцаря Вити табличку: «Извините, закрыто на санитарный час». Потом вел слегка смущенного школьного друга в заднюю комнатку. Доставал из шкафчика плоскую бутылочку с этикеткой «Репьёвская классическая» и две рюмки из розоватого стекла.

– Между прочим, – не мог удержаться он, – знаешь, что за рюмки? Из посудного набора местного предводителя дворянства Ивана Апполинарьевича Штандарт-Полуспинова!

– И ты используешь их для какой-то современной бормотухи!

– Сам ты бормотуха! Репьёвскую только из таких и пить…

– Все равно! Им самое место не здесь, а в витрине «Предметы дворянского быта времени нашествия Бонапарта».

– Если не перестанешь, не дам ни глотка.

– Изверг…

Ну и так далее.

А сейчас Валентин Валентиныч решил, судя по всему, по-приятельски похихикать над директором музея. Он поскреб лысину уголком черного ящичка и посоветовал:

– Вы не слушайте, какие слова он будет просить передать мне, а сразу попрощайтесь и быстро-быстро шагайте домой.

– Ладно… А что это у вас в руке? – не сдержал любопытства Ига. – Старинный фотоаппарат?

– Не фото! Это кинокамера! – тут же оживился владелец «Рыцарей». – Уникальная вещь. Марка «Мефисто», французское производство, двадцатый год прошлого века! Вот, извольте взглянуть!

3

На передней стенке камеры, повыше маленького объектива была оттиснута на металле фигурка худого черта и надпись «Mefisto», а пониже – Paris 1920. И еще какие-то мелкие, уже неразборчивые буковки. Степке, видать, было так же интересно, как Иге. Она с любопытством дышала у его уха. Потом вскинула глаза

– Разве тогда делали такие маленькие?

– Представьте себе! Уже в ту пору было немало кинолюбителей. Особенно за границей. Правда, техника была еще не очень… Эта камера снимала на широкую пленку, как для больших фильмов. Узкопленочных аппаратов в те годы, видимо, не было. Кассеты сюда помещались маленькие, вот… – Валентин Валентиныч откинул крышку, показал два жестяных цилиндрика. – Одной кассеты хватало всего на пятнадцать секунд, приходилось то и дело перезаряжать. Ну и тем не менее! Снимали, оставляли, как говорится, память для времен грядущих…

– А вам эту камеру продали уже без пленки? – спросил Ига.

– А мне, голубчики, ее не продали. Это не товар, а можно сказать, память детства.

Ига замигал. Валентин Валентиныч Клин был стар, но не настолько же!

Тот засмеялся:

– Нет, когда ее сделали, меня еще не было. А вот в сороковом году… Да и тогда эта самая «Мефисто» принадлежала не мне, а ребятам, которые были постарше. Помню, что они многие свои дела снимали на кинопленку. Очень дружная тройка была, так их и звали – «три мушкетера». Боря Соловейко, Вилька Аугенблик и Юрик Рубашкин. Все из одного класса. Они вечно что-то затевали, что-то мастерили – то модель самолета, то воздушных змеев, то паровую машину из самовара и противогазных трубок. Шуму было, когда она лопнула!.. А потом затеяли строить корабль из автомобильных камер. С парусом. Хотели отправиться в путешествие по Плавням. По протокам Гусыни…

Степка опять вскинула глаза:

– А вы тоже были с ними? – и почему-то быстро глянула на Игу.

– Увы, я с ними не был. Им было по двенадцать, а мне семь. Я всей душой желал подружится с «мушкетерами», но они, конечно, смотрели на меня сверху вниз. Не прогоняли, если крутился рядом, даже давали иногда подержать нитку змея или разрешали пнуть по футбольному мячу, но к серьезным делам не допускали… Видели во мне малявку. Да я и в самом деле был таким… Могу даже показать. Хотите?

Ига понимал: надо бы скорей бежать к Генке и Ёжику. Но… ведь одна минута! Только взглянуть! Неужели Валентин Валентиныч был когда-то семилетним Валькой? И сейчас его – такого! – можно будет разглядеть? В этом вдруг почудилась тайная связь времен. А может быть – разных пространств. Та самая, что иногда ощущалась в Конструкции (если за окном проезжала машина или хлопала дверь; маятник вздрагивал и начинал тикать громче). Сейчас вдруг сердце затюкало громче. Степка часто дышала рядом – тоже ждала…

Валентин Валентиныч с полки, где стояли граммофон и покрытая мозаикой шкатулка, достал выпиленную лобзиком рамку. В ней – фото размером с открытку. На фото испуганно раскрыл глаза и сжал губы пацаненок лет семи-восьми. С тонкой шеей, узенькими голыми плечами, с редкой белобрысой челкой, у которой торчала вверх одна прядка. Снимок был пожелтелый, но четкий. Виднелись даже чешуйки шелушащейся кожи на кромках ушей. Уши круглыми крылышками торчали по сторонам узкого, с треугольным подбородком лица.

«Господи, неужели это он ? И… неужели я когда-нибудь буду такой, как он сейчас ?.. А уши у него теперь какие

Ига не выдержал, глянул украдкой. Уши были обыкновенные, взрослые. Слегка сморщенные от старости.

Валентин Валентиныч заметил Игин взгляд.

– Да, голубчик, и я был когда-то лопухастым… И те трое тоже. Жаль только, никаких фотографий с ними у меня нет.

– А в путешествие по Плавням они ходили? – сказал Ига, слегка краснея.

– Увы, не успели. Началась война, стала не до того…

– А они… теперь живые? – шепнула Степка у Игиной щеки.

– Боря Соловейко зимой сорок пятого, шестнадцати лет, сумел попасть на фронт и погиб где-то под Берлином. Юрик Рубашкин умер в семьдесят первом от белокровия, он облучился на каких-то испытаниях. А про Вилю Аугенблика не знаю. Осенью сорок первого всю их семью отправили куда-то в ссылку. Хотя, казалось бы, куда еще можно ссылать дальше нашей провинции…

– А почему их отправили? – насуплено спросил Ига.

– Ну, они же были немцы. Хотя все родились в России и сроду не видели никакой Германии, а все равно… Тогда всех немцев отправляли куда подальше, мели общей метлой. Едва ли Вилька выжил в северной глуши, в голоде…

Валентин Валентиныч взял фотоснимок. Глядел на него и скреб пухлый (совсем не треугольный!) подбородок. Надо было идти. Но просто сказать «до свиданья, мы пошли», Ига почему-то не решался. Вместо этого неловко сказал:

– А камера… она как к вам попала?

– Мне подарили ее родственники Юрика Рубашкина, когда перебирались из нашего города в Подмосковье. Лет десять назад… Раньше-то Юрик с родителями жил в Москве, отец его работал в Комиссариате иностранных дел, часто ездил за границу, оттуда и привез эту штучку сыну в подарок. А в тридцать седьмом его отправили в концлагерь, сказали: раз бывал в буржуйских странах, значит, шпион. Такие вот были времена, вы, наверно, про это слыхали… Хорошо еще, что жену не посадили, выслали с сыном, с Юриком в наш город… Так и камера здесь оказалась… Жаль, что ни одна отснятая кинолента не сохранилась. А то как здорово было бы взглянуть на них снова, на живых… Да и я там, возможно, мог бы промелькнуть… Ну, ладно, кажется, ко мне идут покупатели. Привет Якову Лазаревичу. И – бегом к Ёжику…

Трое с «Репейного беркута»

1

И опять Ига и Степка – с утюгом на палке – зашагали по Малым Репейникам. Музей находился не столь уж близко от «Двух Рыцарей». Они миновали вновь отстроенную Никольскую церковь, старинные торговые ряды, где теперь блестели стеклами современные киоски, протопали мимо трехэтажной Городской управы с курантами и свернули на Историческую улицу.

Здесь, в двух шагах от музея, Ига и Степка встретили трех друзей. Только их звали не «мушкетеры», а Пузырь, Соломинка и Лапоть…

Надо сказать об этих людях несколько слов.

Понятно, что свои прозвища они получили от героев известной сказки. Но в сказке эти персонажи дружить не умели и кончили плохо: соломинка сломалась, лапоть утонул, а пузырь лопнул от хохота. А нынешним друзьям из пятого «Б» такая судьба не грозила – они были горой друг за друга.

Славка Пузырев и Коля Соломин дружили с первого класса. И тогда их никто еще не называл Пузырем и Соломинкой. Потому что Славка не был пухлым и надутым, а Коля длинным и тонким. Оба они были обыкновенные. Оба одинаковой толщины, оба, как положено, лопухастые и даже похожие друг на друга – рыжеватые и со вздернутыми носами (только Славка с прической-ежиком, а Коля – длинноволосый). Стасик присоединился к ним позже. Кстати, он был не Лаптев и даже не Башмаков или, скажем, Обувкин, а Полуэктов, сын известных в городе художников-реставраторов (они восстанавливали фрески в главном соборе Вознесенского монастыря).

Прозвище он заработал позапрошлой весной. Тогда в третьем «Б» заболела учительница Ольга Ивановна, и на ее место прислали другую – Лилию Кузьминичну. Пригласили с пенсии (а что было делать?). Громкоголосая, крупных размеров Лилия не была похожа на добродушную пенсионерку. Она тут же принялась наводить порядок. («Хотя бы к концу учебного года сделаю из вас людей!») Начала она «очеловечивание» почему-то с того, что запретила кроссовки с застежками-липучками.

Был уже теплый (как в нынешнем году) май, почти все мальчишки ходили на уроки в кроссовках. Новенькие кроссовки не всегда плотно держались на ногах, приходилось иногда на ходу их застегивать потуже. Липучки – тр-р-р, тр-р-р… Это нравилось. Случалось, что и на уроках: спустит заскучавший от математики третьеклассник руку под парту, дотянется до хлястика и давай потрескивать.

Лилию Кузьминичну этот треск выводил из себя (наверно у нее был такой сорт аллергии, а кнамьего шарика не было; к тому же, взрослым шарики не всегда помогают). Наконец она заявила:

– С завтрашнего дня – никаких кроссовок. Кто явится в них еще раз, пойдет домой с двойкой по поведению в дневнике!

Класс, где мальчишек было две трети, забузил:

– А в чем ходить-то?!

– А если больше ничего нет?!..

– В чем угодно! Только не в этом трескучем безобразии! – И Лилия Кузьминична с размаха припечатала к столу крепкую ладонь. Народ боязливо притих, но кто-то все же пискнул в тишине:

– Хоть в лаптях?

– Хоть в лаптях!

Назавтра пришли кто в сандалиях, кто в полуботинках, кто в кедах. А Стасик Полуэктов…

Народ восторженно ахнул. Стройненький большеглазый Стасик – этакий образцовый третьеклассник в отглаженном летнем костюмчике с белым воротничком и черным бантиком – оказывается, воспринял слова строгой учительницы буквально. Его тонкие ноги были до колен обмотаны белоснежными вафельными полотенцами, а полотенца крест-накрест перехвачены мочальным лыком. На ступнях красовались новенькие желтые лапти. Небольшие, хотя для Стасика и великоватые (слегка хлюпали).

Стасик невозмутимо пошел в класс. Одноклассники двинулись следом, замирая от догадок: чем это кончится?

Кончилось тем, чем полагается. Лилия Кузьминична увидела третьеклассника Полуэктова еще в коридоре, и внутри у нее забурлило. Она устремила к лаптям палец:

– Это! Как! Понимать!?

– Но вы же сами вчера сказали…

Она ухватила Стасика за плечо и повлекла к директорскому кабинету. Шлепая лаптями о паркет и придыхая, Стасик заявил:

– Будьте добры, отпустите, пожалуйста, мое плечо. Школьников нельзя хватать и толкать, это запрещено Конституцией…

– Я… тебе… покажу… Конституцию! – Она рванула дверь и впихнула несчастного Стасика в кабинет. – Вера Евгеньевна! Вот! Видите?!

Директор Вера Евгеньевна аккуратно воздвигла на лоб очки. Она работала в Малорепьёвской школе номер два сорок лет и привыкла ничему не удивляться. Седая, похожая на пожилую актрису, она вздохнула:

– Здравствуйте, Лилия Кузьминична.

– Здравствуйте!.. И взгляните… на это!

– Это , по-моему, Стасик Полуэктов из третьего «Б». Здравствуй, Стасик…

– Здрасте, Вера Евгеньевна…

– Но разве вы не видите, что у этого Стасика на ногах?!

– По-моему, лапти… Стасик, что это ты вдруг так обулся?

– Извините, но в кроссовках нельзя, а больше ничего нет. Лилия Кузьминична сама вчера сказала, что можно в лаптях!

– Но нельзя же так идиотски воспринимать гиперболу! – взвинтилась его наставница.

– Гм… третьеклассники, по-моему, еще не проходили гиперболы… А, собственно, в чем проблема?

– Отправьте его немедленно домой!

– Но, Лилия Кузьминична, скоро урок. И к тому же… я не имею права. В школьном уставе не сказано, что нельзя ходить в лаптях. Да и что такого? Пусть ходит, если нравится. Дело вкуса…

– Но если все начнут…

– Все не начнут, – успокоила Вера Евгеньевна. – Лилия Кузьминична, задержитесь еще на минутку, а ты, Полуэктов, иди на урок…

Всю последнюю неделю мая Стасик Полуэктов ходил по школе в лаптях. Все привыкли к этому довольно быстро. Наградили Стасика прозвищем «Лапоть» и больше не обращали внимания. Только Славка Пузырев и Коля Соломин, продолжали поглядывать на Стасика с уважительным интересом. Иногда задавали вопросы:

– Где ты их взял-то?

– У папы в коллекции. У него там много всякого: прялки, решета, туески из бересты, скалки… Вот и лапти нашлись, новенькие, – охотно объяснял Стасик.

– И папа разрешил?

– Сказал: носи, раз такая ситуация. Оботрутся – станут похожи на старинные…

– А мама?

– Мама сказала: Ломоносов в Москву тоже в лаптях пришел, и ничего, человеком стал…

– Мама с папой у тебя что надо, – пришел к выводу Коля. А Славка добавил:

– Ты сам – тоже. Хочешь с нами строить автомобиль на воздушной подушке?

Стасик хотел…

Когда учебный год закончился, Лилия Кузьминична вздумала снизить ученику Полуэктову оценку по поведению за четверть. Но педсовет это решение не утвердил. А Стасик, в заключение всей истории, в своих лаптях занял первое место в беге на шестьдесят метров – на спартакиаде младших классов, посвященной началу каникул. Когда Стасика поздравлял и расспрашивал корреспондент школьной газеты, тот честно сказал, что накануне увидел на озерном берегу след атлета Жоры и натер песком из следа лапти. Вмешалась судейская коллегия, хотели отменить результат. Мол, такое колдовство – все равно, что допинг. Но и участники, и болельщики возмутились. Во первых, как оказалось, Жорин след использовал не один Стасик Полуэктов. А во-вторых, где это сказано, что натирание ступней песком (пусть даже не простым) запрещено!

Летом лапти Стасика выпросил руководитель театральной студии «Семеро козлят». Не насовсем, а для спектакля «Сказка о Балде» в детском лагере «Тополята». Спектакль занял первое место в губернском конкурсе. А потом Стасик – с папиного согласия – отдал обветшавшие лапти в школьный музей. Там они висят на стенде и сейчас – рядом с указкой учителя Павла Акимовича, который никогда не ставил двоек, и обломком летающей тарелки, который отыскал в Ярушинском овраге первоклассник Ванечка Лабужинский. А под лаптями – табличка, на которой написано про лапти все: их история и заслуги…

Весь июнь Славка Пузырев, Коля Соломин и Стасик Полуэктов строили «воздухомобиль». К сожалению, испытания не удались: не хватило мощности. В двигателе было всего три велосипедных насоса и волейбольная камера, на которую – предварительно надув ее – все садились с размаха. Получался «толкательный выброс», но слишком слабый Неудача не обескуражила. К машине приделали педали, превратив ее в «веломобиль». На этом сооружении катались по Колиному двору и ближним переулкам, пока не потерпели аварию в канаве (никто не пострадал). Потом занялись раскопками в овраге и нашли несколько медных монет времен Павла Первого. А в августе на стареньком Колином компьютере с принтером взялись выпускать газету с фантастическим рассказами про НЛО и храброго квама по имени Речная Ставрида. В этой же газете были напечатаны первые стихи Генки Репьёва, который жил по соседству с Колей (и был тогда еще дошкольником):

Пузырь, Соломинка и Лапоть,

Они друг с другом заодно.

А кто протянет вражьи лапы,

Тех сразу выкинут в окно! 

Вражьих лап к друзьям никто не протягивал, но стихи понравились своей мужественной энергией. И после этого газету «Три с плюсом» переименовали. Так и назвали: «Пузырь, Соломинка и Лапоть». Прозвище Соломинка сперва не очень радовало Колю Соломина, казалось девчоночьим, но скоро он привык.

В школе к коллективному прозвищу трех друзей тоже привыкли. Хотя вместо «Соломинка» иногда говорили «Солома» – так короче…

2

Сейчас неразлучная тройка двигалась навстречу. Пузырь и Солома тащили растопыренную клеенчатую сумку (как недавно Анна Львовна с Игой). В сумке звякал металл. Наверно, друзья опять что-то строили – судя по их «мастеровому» виду. Пузырь любил солидность, был он в просторной рубахе с карманами и мешковатых джинсах до пят с проделанными на коленях дырами для вентиляции. Солома солидность тоже ценил, но иную – научную. Поэтому часто надевал профессорские очки с простыми стеклами. И теперь на нем были эти очки, а еще – лиловые трусики и похожая на полосатое платьице тельняшка с прорехой на пузе. А как там выглядит Лапоть, было не понять – он двигался позади и тащил надетую через плечо надутую автомобильную камеру. Не такую большущую, как недавняя шина, но все же «ого-го» (как сказал бы Казимир Гансович). Стасика она скрывала почти целиком. Этакий великанский черный бублик на поцарапанных ногах в сандаликах и аккуратных желтых носочках с мультяшными лягушатами.

Ига остановился (и Степка). Три друга тоже остановились. Те и другие были рады передохнуть.

– Репивет, – с удовольствием сказал Ига. Хороших людей встретить всегда приятно (хотя виделись не так уж давно, в классе).

– Репивет, Ига, – сказали Пузырь и Соломинка. Лапоть высунул из-за надутого калача голову в растрепанных локонах:

– Здравствуй, Ига!

Все трое со сдержанным любопытством смотрели на Степку. Ига и она опустили в траву палку с утюгом. Степка встала к Иге поближе.

– Это Степка, – сказал он, ощутив ее локоть. – То есть Степанида. Она приехала сюда недавно. Мы сегодня познакомились, и вот… сразу куча общих дел.

– Репивет, Степка, – кивнул Пузырь, незаметно поддернув штаны с дырами.

– Репивет, Степка, – Соломинка интеллигентно поправил очки.

– Здравствуй, Степа, – сказал из-за пухлой резины самый вежливый, Лапоть. – Какое у тебя впечатление от Малых Репейников?

Степка тихо, но без робости ответила, что впечатление хорошее, только она еще не совсем привыкла.

– Ее оса ужалила, – объяснил Ига. – Пришлось к бабке Насте идти…

– Как это оса ужалила? – очень удивился Лапоть. – Разве у тебя, Степа, нет кнамьего шарика? Ты походи по траве, обязательно найдешь. Он от всяких укусов защищает.

– Мне обещали подарить…

– Дареные не помогают, – объяснил Лапоть, – Надо, чтобы человек сам нашел…

Степка быстро глянула на Игу, но он отвел глаза.

Степка помолчала и чуть улыбнулась:

– Наверно, оса сразу разглядела, что я не здешняя. Уши не лопухастые.

Трое деликатно, без лишней пристальности, глянули на Степкины уши.

– Дело поправимое, – успокоил Пузырь.

– К середине лета станут как надо, – утешил Степку и Соломинка. Лапоть же посоветовал:

– А если хочешь скорее, подгибай их, когда ложишься спать, и прижимай к подушке. То одно, то другое. В прошлом году у нас в классе появился новичок, и он поступал именно так. Уши стали нормальными буквально через неделю.

Два его друга и с ними Ига покивали: чистая, мол, правда.

– Я попробую, – по-прежнему тихонько пообещала Степка. – А сережки снимать надо?

– Если не мешают, не снимай, – сказал Пузырь. И подбородком показал на утюг. – Это у вас что? В смысле зачем?

Ига не стал вдаваться в подробности.

– Валентиныч попросил отнести в музей, в подарок директору.

– Музей закрыт, – равнодушно сообщил Пузырь и снова поправил штаны. – Мы только что туда заходили… по одному делу.

– Написано «смена экспозиции», – уточнил Соломинка.

– А директор уехал на три дня в Ново-Груздев, – добавил подробностей Лапоть. – Нам сказала это его заместительница Моника Евдокимовна.

– Еще не легче… – сказал Ига.

Пузырь сел на корточки (колени с любопытством высунулись из дыр). Потрогал утюг, прочитал надпись.

– В музее таких – целый склад. Зачем в нем еще один? Отдайте лучше нам.

– А вам зачем? – удивился Ига.

– Вместо якоря. Мы у соседей старую плоскодонку выпросили, теперь корабль оборудуем…

– Да якорю-то острые лапы нужны!

– Такая штука и без лап удержит, своей тяжестью, – разъяснил Соломинка и тоже присел над утюгом. Тоже потрогал, с уважением.

Лапоть наконец сбросил упругую камеру и сел на нее верхом (и оказался голым по пояс, опоясанным, как юбочкой, снятой зеленой майкой; на груди его была нарисована зубной пастой крючконосая птица с растопыренными крыльями). Он сказал:

– Лапы можно приделать, деревянные, как на древних якорях… Давай, Ига, поменяемся. Вы нам утюг, а мы… что-нибудь интересное. А?

Ига поскреб кудлатое темя.

– Нет, ребята, нехорошо. Мы же обещали…

– Оно конечно… – как-то по-старинному вздохнул Пузырь. А Степка вдруг дернула Игу за футболку.

– Ига, давай отдадим. У нас в кладовке еще один такой есть. Никто не отличит.

– А тебе не попадет?

– Он же никому не нужен…

– Ладно, магелланы, забирайте, – решил Ига. С облегчением. Потому что переть чугунный груз опять в Земляничный проезд не очень-то хотелось.

– Мы вас прокатим на корабле! – пообещал Соломинка. Наверно, он был капитаном (недаром в тельняшке). – Он будет называться «Репейный беркут».

– Хорошее название, – одобрил Ига. – А вы вот еще что сделайте… Генка Репьев ведь рядом с вами живет? Мы достали лекарство для Ёжика, отнесите его, ладно? Вам по пути, а мы уже умотались…

– О чем разговор! – Пузырь бережно уложил антибредин в нагрудный карман. Потом они с Соломинкой опять ухватили сумку, а Лапоть влез в резиновый калач. Кроме того, Пузырь и Лапоть взялись за концы палки с утюгом, а Соломинка помахал свободной рукой.

Когда они ушли, Степка нерешительно глянула на Игу:

– А они точно отнесут лекарство, не забудут?

– Да ты что!

Наконец они добрались до Мельничной улицы. Это было совсем рядом с Земляничным проездом.

– Вот он, мой дом, – сказал Ига. – Я пошел… А ты… заходи, если что. – (О том, что надо будет нести в музей другой утюг, он уже забыл.) – У нас квартира четыре, второй этаж…

– Ага…

Стало почему-то неловко. Но Степка вдруг повернулась и побежала не оглядываясь, быстрая, похожая на мальчишку. Только бинт мелькал, да дергались под желтой футболкой лопатки.

Конструкция с маятником

1

Двухэтажный дом на Мельничной улице, в котором жил Ига, простроили полсотни лет назад. Он был деревянный, оштукатуренный и в меру облезлый – как и те, что по соседству. Зато чем хороши старые дома, так это большими комнатами, высокими потолками и просторными кухнями.

В квартире Иги кухня была такая, что мама сумела там выгородить угол для своей мастерской – с электропечкой и большим, крытым фанерой столом. В этом углу мама лепила из глины кукол. Красавиц в пышных юбках и кокошниках, разудалых парней с гармошками, мальчишек с рогатками, девчонок с кошками на руках. А еще – кнамов, квамов, книмов и прочих обитателей Репейных мест. Она обжигала их в печке, покрывала специальными белилами, а затем раскрашивала. Готовые игрушки мама сдавала в лавки, что на рынке в Малых Репейниках, и в художественный салон Ново-Груздева. Туристы и прочие любители сувениров покупали такой товар охотно.

Мама была довольна своей работой. Во-первых, ей нравилось лепить и разрисовывать (недаром кончила факультет народных промыслов), а во-вторых, это дело не заставляло ее надолго уходить из дома. Дому (то есть квартире), где обитают двое безалаберных мальчишек, требуется, говорила мама, глаз да глаз. Кто был одним из безалаберных мальчишек, понятно сразу. А вторым – папа. Это несмотря на его профессорские очки, бородку и солидную должность главного инженера водозаборной станции.

Когда Ига наконец явился домой, мама разрисовывала толстенького чернобородого книма ростом с огурец. На малиновом комбинезоне рисовала желтые пуговицы. Мама поставила книма на ладонь и показала Иге:

– Ну, как?

Ига показал большой палец.

– Как настоящий!

– Кто их видел, настоящих-то, – вздохнула мама. – Сейчас даже травяные кнамы и то редкость…

– Ох уж редкость! Я сегодня одглшл чуть-чуть не раздавил! – вспомнил Ига. И сразу опять огорчился. – Я не виноват. Прыгнул через ручей, а он откуда-то прямо под руку. Я еле увернулся…

– Где это ты и зачем прыгал через ручей? – слегка обеспокоилась мама.

– Помог Анне Львовне дотащить сумку до автобуса, а оттуда домой через овраг…

Мама поставила книма на фанеру.

– Кстати, об Анне Львовне. Как это она пускает тебя на уроки, такого обормота?

– Почему это я обормот? – оскорбился Ига.

Мама была, конечно, права. Но не совсем. Потому что Ига, если и выглядел обормотом, то не больше других. Он так и сказал. Мама же сказала, что про других не знает, а вот ее горячо любимый и единственный сын…

– Не школьник, а найденыш из лондонских трущоб. Посмотри, чучело, на себя в зеркало.

Ига не стал смотреть (чего он там на видал?).

– А что делать, если мы такие? Это в Ново-Груздевском лицее все ходят в галстучках, а мы лопухастые… А ты тоже была лопухастая двадцать лет назад! Сама говорила! Ага? И папа…

Мама сказала, что она все же не ходила с репьями в волосах, а папа – в измочаленных штанах с бахромой.

Ига, шипя и морщась, вытащил из похожих на перепутанные стружки волос два репья. А про бахрому объяснил, что нынче такая мода.

– А грязь на майке тоже мода, хиппи ты мой ненаглядный?

Ига скосил глаза. Ух ты, в самом деле…

– Но это уже после школы!

– Когда героически спасал несчастного кнама?

– Нет. Наверно, когда мы со Степкой поднимали шину. Мы нашли ее посреди проезда…

– Кстати, о шине! Значит, это ты чуть не отправил на тот свет бедную Маргариту Геннадьевну? Я встретила ее полчаса назад в овощном магазине, она и говорит: «Ах, голубушка, мне очень неприятно сообщать вам это, но ваш сын недавно пустил на меня тяжеленное колесо от какой-то громадной машины. Я еле увернулась, при моей комплекции это не просто. Я узнала вашего Игоря, хотя он с сообщником спешно удалился с места происшествия». Отвечай честно: было?

Ига честно взвыл:

– Я нарочно, что ли? Мы поставили шину ребром, а тут оса ее как клюнет! Она как взвоет!

– Шина?!

– Да не шина! Степка!

– А почему «она»? Если Степка…

– Потому что девочка! Степанида… Шина поехала вниз, а эта башня вдруг выплывает ей навстречу!

– И-горь…

– Ну, не башня… дама. То есть Маргарита Геннадьевна… Ей бы шагнуть назад, а она встала и верещит… А сбежали мы со Степкой, когда увидели, что никто не пострадал.

– И слава Богу, что никто… Ты должен пойти к ней и как следует извиниться.

– Ну, мама! Ну… как-нибудь потом, ладно?

– Она, бедная, призналась, что после этого случая будет икать от ужаса до конца своих дней…

– Ох уж… Да если бы шина и попала в нее! Все равно, что бубликом по водокачке.

– Игорь, как тебе не стыдно!.. Кстати, о водокачке. Папа приходил обедать и рассказал, что у них на станции ЧП.

– Небось, опять трубу разорвало?

– Не о том речь! В систему очистки попали два ручейковых квама! Этакие мореходы-путешественники! Надумали в лодке из сушеной тыквы отправиться по озеру на Малый Лопуховый остров, к друзьям! Не рассчитали силы, течением их затянуло в приемный шлюз, они застряли у первого фильтра. Пришлось выключать насосы, доставать…

– Вот растяпы! А дальше что?

– А дальше ничего интересного. Отругали, отвезли вместе с лодкой к ручью, велели больше не соваться на открытую воду…

– Кстати, о воде, – быстро сказал Степка, чтобы мама не вспомнила об извинениях. – Квамы запрудили Говорлинку. А на берегу я встретил Генку Репьёва. Он хотел бродить в речке, да я отговорил…

– Ты его как-нибудь приведи к нам. Вместе с Ёжиком. Я их вылеплю. Будет сувенир: «Юный поэт из Малых Репейников и его говорящий Ёжик».

– Ладно! Только позже, когда Ёжик выздоровеет. У него то ли пневмония, то ли ОРЗ. Мы со Степкой бегали, искали лекарство…

– Кстати, что это за Степка? Я такой личности в кругу твоих приятелей не помню.

– Она недавно приехала, к деду с бабкой. Случайно познакомились, когда… – он чуть не брякнул «когда она уронила на меня утюг», но представил мамины большие глаза. – Когда я шел по Земляничному проезду.

– Вот так шел и познакомился? Весьма отрадно.

– А… прочему отрадно?

– Значит, растешь, раз появился интерес к девочкам…

– Ой, да какой там интерес! – опять взвыл Ига. – Она малявка, ей девяти лет нет! У нее еще не все зубы выросли!

– Это неважно. Знакомство с девочкой всегда облагораживает мальчика.

– Ага, она облагородит. Вот ты увидишь, когда придет. Она еще больше чучело и «найденыш», чем я… Мама, а что у нас есть в холодильнике?

– Борщ и котлеты. Сейчас разогрею… Или сам?

– Я не хочу есть!

– Ты никогда не хочешь есть. А кто обещал соблюдать режим?

– Кто бы это? – Ига поднял глаза к потолку.

– Молодой человек, вы сейчас получите по загривку.

– Но режим же нужен в учебное время, а сейчас почти каникулы!

– «Почти» не считается.

– Считается, считается! Мам, а соку случайно нет?

Мама внимательно посмотрела на неисправимого «найденыша».

– Сок случайно есть. Апельсиновый. Возьми в холодильнике коробочку. Но не забудь, что тебе надо извиниться перед Маргаритой Геннадьевной.

– Ну, ма-а… Потом, ладно? Когда она перестанет икать… А сок с трубочкой?!

– С трубочкой, несчастье ты мое, с трубочкой…

2

Тонкие пластмассовые трубочки для «сокососания» Ига собирал где только мог. Это был строительный материал. Ига уже целый год сооружал из трубочек ни на что не похожую конструкцию. Он так и называл это свое создание – «Конструкция».

Ига просовывал в трубки тонкие проволочки, скручивал их, выгибал кольцами и спиралями. Бывало, что он соединял трубочки каплями сосновой смолы, которую находил на пахнущих лесом поленницах (в Малых Репейниках было еще немало домов с печками). Иногда спаивал проволочки оловом, а пластмассу склеивал ацетоном. Получалось что-то невообразимое. Вначале Ига изготовил нечто напоминающее модель решетчатого подъемного крана с тонкой башней и длинной стрелой. Потом, почесав кудлатый затылок, задумчиво изогнул башню дугой, а стрелу свил спиралью. Укрепил их в таком виде на дощатой подставке. Это стало основанием конструкции. После того Ига стал наращивать хитрые ответвления, всякие детали из ажурных пирамид, кубиков и конусов, соединял их плавными трубчатыми дугами и плетеными мостиками.

Зачем он это мастерил? Ига не знал. Нравилось, вот и все. По какому плану строил Конструкцию? Да без всякого плана! Как говорится, по наитию. Наверно, вот так сочиняют свои сонаты и симфонии композиторы – прислушиваются к своим внутренним мелодиям и, нащупав самую хорошую, начинают обрадованно молотить по клавишам. Что-то внутри подсказывало Иге: именно здесь надо изогнуть разлапистую ветку этого решетчатого дерева, именно сюда пристроить склеенную из трубок фигуру, похожую на морскую звезду…

На краю доски Ига укрепил воротца из толстой алюминиевой проволоки. И повесил под ними маятник от старых часов-ходиков, который нашел в мусоре за сараем. Для чего? Ига опять же не знал. Но, видимо, маятник был нужен Конструкции. Когда Ига удачно приращивал к ней новую деталь, Маятник сам собой принимался качаться. Будто под часами. И (можете не верить, но это правда) в тишине слышалось отчетливое «такки-так», хотя, казалось бы, «такать» было совершенно нечему.

Папа присматривался к работе Иги с интересом и молча. Но однажды не выдержал.

– А какова все-таки у этого сооружения функциональная нагрузка?

– Че-во? – сказал Ига.

– Проще говоря, какая от этой штуки польза?

– А! Она помогает мне думать…

И папа отошел с уважительным пониманием, чуть не на цыпочках.

Конструкция и правда странным образом помогала Игиным размышлениям. Не всяким, а серьезным. О времени, о пространствах, о четвертом, пятом и всяких других измерениях. Такие мысли приходили чаще всего перед сном. Ига лежал на узкой тахте, смотрел на Конструкцию и пытался разгадать то одну, то другую тайну вселенной. Или скорее даже не разгадать, а почувствовать кончиками нервов (иногда жутковато и сладко замирала душа). Например, какая природа у бесконечности?..

Некоторые люди не могут понять, что это такое – бесконечность? А Ига понимал. Наоборот он не мог представить, что у вселенной могут быть какие-то границы. Как это: мчишься, мчишься в космосе миллиарды миллиардов световых лет, а потом – хлоп и граница? Какая? Стенка, что ли? Чушь да и только… Некоторые говорят: всемирное пространство замкнуто. Ну, вроде бы оно, как необъятного диаметра внутренность шара. Летишь по нему, и кажется, что движешься по прямой, а на самом деле – по кольцу. И в конце концов можешь вернуться в то место, откуда стартовал. А через какое время вернешься-то? Через бесконечное?.. А что если во время такого полета резко свернуть в сторону? Упрешься в оболочку «шара»? А можно ее пробить? А если пробьешь, за ней что? Другая вселенная? Ну, и выходит – опять нет конца.

Да, что у бесконечности конца нет, было понятно. Неясно другое – было ли у нее начало? И во времени и в расстояниях. Ученые решили, что мир возник после того, как взорвалась материя, сжатая в крошечную точку. Допустим. А откуда взялась эта точка? А что было до нее? Или она была всегда ? А где она находилась? Существовала только внутри себя или все же висела в каком-то пространстве? В каком?..

О природе пространства Ига тоже размышлял немало. Он понимал, что не бывает пустоты. Нигде, даже там, где нет ни звезд, ни галактик, ни всяких энергетических волн и полей. Оно, пространство, очень такое… проницаемое, да, и все же в нем есть какая-то структура. Вроде как в удивительно прозрачном кристалле. И если разгадаешь эту структуру, можно ее перестраивать, раздвигать и проникать в миры уже совсем других пространств…

Да, размышлять про такое порой было страшновато, но и заманчиво. Словно смотришь вниз с громадной высоты. И порой казалось, что вот-вот откроется какая-то загадка. И… даже приоткрывалась, но только на миг… А Конструкция в свете крошечного ночника отбрасывала на стену фантастическую тень и словно шевелилась. Что-то подсказывала.

Ночник на седьмой день рождения подарили Иге родители (в ту пору он еще побаивался спать без света). Папа сделал электрическую схему, а мама вылепила и раскрасила румяного большеротого клоуна, который держал зеленый зонтик над лампочкой. С той поры прошло больше четырех лет, Ига давно не пугался темноты (по крайней мере дома), но иногда все же не выключал ночник. Именно ради тени от Конструкции. Порой казалось, что это тень многих соединенных вместе мировых пространств. Да и сама Конструкция в зеленоватом полусвете казалась выросшей и более загадочной, чем днем.

Иногда оживал и начинал щелкать маятник…

Кроме Конструкции ночник освещал на покрытом прожженной клеенкой столе раскиданные учебники, мотки изоленты и проволоки, карандаши, кусачки, ножницы, паяльники и прочее Игино хозяйство. Прямо скажем, порядка там не наблюдалось. Но Ига знал, что порядок есть.

В квартире было две комнаты. Мама с папой обитали в угловой, а Ига в большой, которая называлась «гостиная». Здесь у Иги был свой угол со столом и постелью. Прямо скажем, этот угол не давал возможности сделать гостиную совсем такой, чтобы «не стыдно принять гостей» (мамина мечта). Но что поделаешь? Ига не был вредным и капризным (разве что изредка), но некоторые свои права отстаивал отчаянно. Раньше случалось, что и до слез. Например, он не позволял ничего трогать на своем столе. Мало того! Если он где-то оставлял молоток, отвертку, плоскогубцы, которыми что-то мастерил, или книгу, которую читал (пускай даже в туалете), то убирать их тоже было нельзя, пока сам не положит на место. («Ну по-жа-луй-ста не трогайте, а то я их никогда не найду!») Папа даже сочинил по этому поводу стихи. Хотя он, как поэт, и уступал в таланте Генке Репьёву, но на этот раз получилось неплохо. И главное – в точку.

Мы живем под игом Иги —

Снисхожденья не проси.

Инструменты или книги

Трогать – Боже упаси! 

Мама в конце концов махнула рукой. Она была человеком искусства и понимала, что творчество единственного сына важнее вылизанной гостиной. Маме казалось, что Ига создает полную вдохновения скульптуру в творческой манере, которая называется «конструктивизм». Может быть в ребенке зреет будущий гениальный художник авангардного направления, вроде Эрнста Неизвестного или Вадима Сидура!

Но сам Ига знал, что его Конструкция – не скульптура, хотя и требует вдохновения. Скорее уж она модель каких-то неведомых миров. Хотя, каких именно, Ига еще не понимал.

…Сейчас Ига, присев у стола, прищуренно оглядывал Конструкцию, облизывал с губ выпитый сок и прикидывал: не следует ли новой трубкой подтянуть «морскую звезду» к внешнему изгибу пологой ажурной спирали. Кажется, общий вид сооружения стал бы от этого более законченным. Более уверенным, что ли… Ига поскреб в завитках волос на темени. Маятник одобрительно качнулся. Но тут же замер. Потому что в прихожей переливчато задергался колокольчик.

Ига услышал, как мама шагнула из кухни к двери, открыла. Кто-то что-то тихо проговорил. Мама ответила. Потом появилась в гостиной.

– Сокровище мое, это к тебе. Судя по всему, та самая Степка. Хотя она, вопреки твоим описаниям, вовсе не чучело…

3

Степка теперь и правда не выглядела чучелом. Умытая и причесанная. В зеленом платьице с рисунком из белых загогулин, с такой же зеленой ленточкой на лбу и волосах – вроде мальчишечьей «банданы». В новых сандалетках и белых гольфах. Один гольф соединялся с бинтом на колене, и получилось, будто нога в белом чулке. «Стёппи Длинныйчулок», – хмыкнул про себя Ига. Потому что, несмотря на праздничный вид, в Степке при внимательном взгляде была все же заметна прежняя решительность и угловатость – как у известной сказочной Пеппи.

– Ты прямо как именинница, – снисходительно заметил Ига. И дальше она должна была ощутить вопрос: «А зачем пожаловала-то?» Хотя нельзя сказать, что Ига был раздосадован. Скорее… наоборот.

– Игорёк, ты пригласил бы девочку в комнату, – особенным «гостевым» голосом сказала из-за двери мама.

– Ага… проходи…

– Я на минутку, – Степка глянула озабоченно. – Я тебя ждала там, у лопухов, а тебя все нет…

– А зачем ждала-то?

– Тебе разве не нужен твой рюкзак?

– Великая Конструкция! – Ига хватил себя ладонью по лбу. Он совсем забыл про рюкзак с учебниками. (Вот что значит близкие каникулы!) – Бежим!.. Хотя можно и не бежать. Кто его там возьмет…

– Никто, – согласилась Степка. – Я спрятала его на всякий случай. Хотела принести тебе, а потом думаю: вдруг тебя дома нет… А потом снова подумала: ты придешь за рюкзаком, а он куда-то девался… Вот и пошла к тебе. Чтобы сказать… – она зацарапала сандалеткой половицу

– Да зачем его было прятать-то? .

– Там какой-то мальчишка ходил, белобрысый такой, в пятнистой одежде. Не просто так, а с видеокамерой. Будто что-то снимал и вынюхивал. А потом у него что-то запищало. То ли в камере, то ли в кармане. Он оглянулся и убежал. А я понесла рюкзак домой, в кладовку.

Ига кивнул. Про мальчишку с камерой и в камуфляже он слышал от ребят и раньше. А один раз даже видел. Странный тип. Явно не из местных. Появился недавно (и уши не оттопыренные). В такую погоду зачем-то жарился в камуфляжном комбинезоне. Камеру старался носить скрытно, в таком же, как костюм, маскировочном мешке. Что-то снимал издалека или из-за угла, ни с кем не знакомился. Если окликали, быстро уходил. Мальчишки задумали. было поймать и допросить: вдруг шпион какой-то, снимает что-то секретное. Да потом опомнились: какие секреты в Малых Репейниках? Охота человеку развлекаться одному, ну и пусть.

– Может, боится, что камеру отберут, – сказал кто-то из ребят, когда про «шпиона» говорили в пятом «Б».

– Он что, ненормальный?

– Ну, не здешний же, не лопухастый…

– Наверно, в разведчиков играет, оператор из секретной службы…

– Или в пиратов, – хихикнул кто-то. – Снимает места, где могут быть зарыты разбойничьи клады…

– О-пиратор… – сказал известный своим юмором Костик Андрюхин.

Так и приклеилось к незнакомцу в камуфляже прозвище – «О-пиратор».

…– Про этого деятеля с камерой все знают, – сказал Степке Ига. – Он странный, но в общем-то безобидный. Нравится человеку снимать свое кино, вот и пусть изводит пленку… «Трем мушкетерам» тоже нравилось, помнишь, Валентин Валентиныч рассказывал?

– Ига… – как-то виновато отозвалась Степка. Опять зацарапала половицу. – Я помню. Я потому и пришла, а не только чтобы про рюкзак сказать…

Он почему-то сразу встревожился:

– Степка, что-то случилось?

– Ага, случилось… Я, кажется, нашла их кино. На ленте. Я принесла рюкзак в кладовку, а там на меня с полки упала железная банка, круглая. Ну, не совсем на меня, на пол. Стукнулась и открылась. А в ней моток черной ленты. Я стала смотреть, там маленькие картиночки. Не очень хорошо видно, мелко, но все же заметно, что там ребята. Я сразу подумала, что это те самые…

– Почему?

– Потому что они ведь давно снимали. И там, в кладовке, все вещи старинные, вроде того утюга. Значит, и банка старая. А еще знаешь что? В том доме, где мы сейчас, раньше жили Рубашкины. Как Юрик Рубашкин. Забавно, да?

– А где эта кинопленка?

– Там, в кладовке…

– Идем! Нет, подожди… – Ига метнулся в комнату, схватил со стола большую лупу с рукояткой. «Мама, я немножко погуляю со Степкой!..» – «А обедать?!» – «Когда приду! Я скоро!…» – Лишь бы опять не вспомнила про толстую Маргариту…

«Где же мы?..»

1

Степке, видимо, самой непривычен был ее праздничный наряд. Шла она рядом с Игой как-то слишком чинно. А потом заспешила, потянула Игу за руку, словно испугалась: вдруг он передумает, не пойдет к ней? Даже смешно стало…

Степкин двор выходил в Земляничный проезд боковым краем, а дом смотрел окнами на Серпуховскую улицу, что тянулась параллельно Мельничной. Был дом кривой, осевший одним углом, но обширный, в полтора этажа. Когда-то, наверно, он выглядел солидно. Полуподвальный этаж – из кирпича (кое-где совсем замшелого), а верхний обшит досками. Серые от старости доски местами полопались и поотрывались, открыв щелястые бревна. Узоры на карнизах верхних окон поотваливались.

Было у дома парадное крылечко, но Степка повела Игу не к нему, а к перекошенной калитке рядом с такими же косыми воротами. Когда-то ворота были красивыми – на деревянных башенках сохранились остатки кружева из ржавой жести.

– Смотри, Ига… – Степка вздернутой головой показала вверх. На левом столбе, пониже башенки, виднелась бурая табличка с облезлыми черными буквами: «Домъ А.А.Рубашкина». Степка обстоятельно разъяснила:

– Дед и бабушка купили этот дом десять лет назад. Он уже и тогда был совсем старый, но они решили, что на их век хватит. Зато Рубашкины эти продавали его совсем дешево, им надо было скорей уехать…

Они вошли на широкий двор с поленницей и кленами у забора. В боковой стене дома была дощатая дверь. За дверью оказалась полутемная лестница, пахло пылью и пересохшим деревом. Поднялись по визгливым ступеням. За другой, обитой войлоком, дверью оказался коридор с двумя оконцами. И все тот же запах ветхого дома.

– Тихо как… – сказал Ига. Почему-то шепотом. – Никого нет дома?

– Дед, наверно, в своей комнате, табак крошит. Он его сам готовит. А бабушка где-то по хозяйству… А кладовка вон там.

Дверь в кладовку была а конце коридора. Удивительная дверь. Неизвестный давний мастер зачем-то украсил ее выпуклыми резными узорами: листьями, цветами, завитками… Степка сунула руку за косяк, достала ключ. Он тоже был удивительный – из тусклой меди, с узорчатым колечком, словно от сундучка с сокровищем. Степка сунула его в скважину. Ига вдруг решил, что сейчас раздастся звякающая музыка. Но ключ повернулся бесшумно. И дверь открылась без скрипа.

– Входи, Ига, – выдохнула Степка. А когда он шагнул, вдруг спросила ему в спину: – А «репивет» это по здешнему «привет?»

– Конечно!

– Я догадалась…

Оглядевшись, Ига понял, что тесное помещение не всегда служило кладовкой. Это был закрытый балкон. Этакий граненый выступ на стене, который называется «эркер». В стенках эркера обычно делают узкие окна с хитрыми переплетами и цветными стеклами. Теперь окна были заколочены, загорожены полками. Степка плотно прикрыла дверь. Щелкнула выключателем. Желтый свет лампочки смешался с бьющими в щели лучами. Лучи проникали между всякой всячиной на полках.

Здесь было то, что и должно быть в чулане старинного дома. Керосиновые лампы с узкими стеклами, полинялые шелковые абажуры, пыльные кипы забытых журналов, патефон со стопкой пластинок на крышке, побитые фарфоровые статуэтки, мятые шляпы, шкатулки, бронзовые часы без стрелок, треснувшие кувшины… Валентин Валентиныч Клин нашел бы тут немало интересного… Игин рюкзак лежал на нижней полке, рядом с помятой кастрюлей, из которой торчал детский подшитый валенок. А под боком у него поблескивала жестью круглая коробка. Вроде банки в которых продают маринованную салаку.

– Вот она… – шепнула Степка. И сколупнула ногтями крышку. В банке чернел плотный рулон. Небольшой, меньше, чем сама банка. Ига взял его на ладонь. Тяжелый…

– Ты много тут смотрела? – шепнул он.

– Не-а, только самое начало… Давай сядем.

Рядом с дверью стоял, сундук, покрытый ветхим, плетеным из лоскутков ковриком. Сели на него рядышком. Ига потянул ленту. О нее пахло по– особому, целлулоидом, какого теперь уже, кажется, не делают. А еще (кроме привычного уже запаха старого дома и ненужных вещей) пахло чистым Степкным платьицем и ее волосами, которые щекотнули Игино ухо.

– Подвинься, – сказал Ига с неловкой сердитостью. Она быстро шевельнулась. Ига вытащил из кармана лупу. У стены напротив, на полке, стояло торчком (очень удачно!) фаянсовое блюдо с отбитым краем. Отражая лампочку, светилось белым овалом. Кинокадрики на его фоне смотрелись на просвет ярко и отчетливо.

…Трое мальчишек на дворе с поленницей (возможно, на этом самом) перебрасываются волейбольным мячом. Вот мяч во весь кадр – наверно, чуть не влетел в объектив! Вот портрет узколицего светловолосого пацана в тюбетейке (подумалось почему-то: наверно, Вилька Аугенблик)… Другой мальчишка – курчавый, в майке, в штанах на лямках бежит, вскинув над головой воздушный змей. Видно, что из газеты…

Степка опять шевельнулась. Ига, подавив досаду, протянул ей лупу:

– На, взгляни…

И они стали смотреть по очереди, слаженно дыша рядышком.

Ига воткнул в середину рулона поднятую с пола ручку-вставочку (такими писали в давние времена). Получилась катушка. Ига высоко держал ее в левой руке, а правой, в которой лупа, не спеша, метр за метром, сматывал вниз киноленту. То перед собой, то перед Степкой. Лента щекочуще скользила по Игиным ногам и кольцами ложилась на пол. Чтобы не растоптать ее, поставили пятки на сундук. Степкино забинтованное колено забелело совсем рядом. Бинт был еще свежим, от него пахло аптекой. «Ну, как нога, не болит?» – хотел спросить Ига, но тут же забыл. На киноленте два мальчишки в газетных треуголках сражались деревянными шпагами. Мушкетеры! Третий, видимо снимал…

Но кое-где они появлялись и втроем – наверно, снимали со штатива или просили кого-то. Вот они, тощие, в широких черных трусах, ныряют с мостков. Брызги столбом и белые вспышки солнца в брызгах! Вот раскидали на траве автомобильные камеры, сколачивают из досок каркас, мастерят корабль. Надутые камеры – такие же, как та, которую тащил недавно Лапоть… Ига вдруг поймал себя на ощущении, будто смотрит кадры не с давними пацанами (которых уже и на свете-то нет), а с нынешними – Пузырем, Соломинкой и Лаптем!

Тайная связь времён?

Шевельнулась почему-то память о хрупкой Конструкции с чутким маятником. «Такки-так…»

А вот опять крупные планы. Портреты. Теперь уж не спутаешь, кто из них кто. Потому что над плечом у каждого, на досках забора, – нацарапанные мелом буквы. «Вилька-Арамис» (это и правда тот, светловолосый). «Борька-Атос» (это курчавый). А вот еще один, веснушчатый, в сидящей на ушах военной фуражке, «Юрка-Портос». Портосу полагается быть упитанным и крепким, а этот с тонкой шеей, узкими плечами. Что поделаешь, толстого в компании не нашлось. Как и д’Артаньяна. Вместо него мелькнул пару раз босой пацаненок в полосатой рубашонке и бескозырке с надписью «Марат». То на качелях, то по щиколотку в луже. Пригляделись и стало ясно – семилетний Валька Клин…

– Вот Валентин Валентиныч обрадуется!

Степка спросила:

– А как ты думаешь, у него есть аппарат, чтобы посмотреть это кино? Чтобы все двигалось…

– По-моему, есть. Кажется, я видел на полке старинный кинопроектор. Похоже на смесь швейной машины и подзорной трубы…

– А давай пойдем к нему сейчас!

– Ну… давай сперва досмотрим до конца.

На последних кадрах опять был корабль из камер, а еще – большая, размером с газету бумага с непонятными рисунками. Трое разглядывали ее сдвинувшись головами. А потом головы раздвинули, и бумага – во весь кадр. Похоже, что самодельная карта. После этого – еще портрет Юрки-Портоса, похожие на бурых медуз пятна и всё, конец…

– Пойдем? – опять сказала Степка.

Вот неуёмная! У Иги после всех хождений постанывали ноги.

– Степка, мы ведь обещали Валентинычу, что отнесем утюг в музей. Неудобно соваться, пока не отнесли…

– Да вот он утюг-то, рядом с самоваром!

– Но музей-то закрыт!

– Значит, мы не виноваты! Так и скажем!

– Оправдываться нехорошо. Будто все равно виноваты. Лучше подождем, когда вернется директор. Всего-то три дня…

Степка хотела, кажется, заспорить, но вдруг будто спохватилась. Кивнула:

– Хорошо. Но через три дня обязательно, да?

– Честное лопухастое! – Степка сложил пальцы колечком.

Степка засмеялась и сказала почему-то, что через три дня даже лучше.

– Я люблю ждать, когда что-то приятное. Забавно, да?

Ига стал сматывать шуршащую кинопленку. Степка спросила:

– А длинное это будет кино?

Ига прикинул в уме высоту кадрика, длину всей ленты (метров тридцать), вспомни, что в старых аппаратах скорость была шестнадцать кадров в секунду (читал в «Занимательной технике»).

– Нет, совсем короткое, минуты две… Наверно, у тех ребят были и другие отснятые пленки, а сохранилась только эта.

– Жалко…

– Но все равно интересно!

– Ига…

– Что?

– Если хочешь, возьми пока это кино с собой. Пусть будет у себя. Если тебе нести тяжело, я могу сама…

«Тяжело! Ну, скажет же…»

Он чуть не ответил «ладно, спасибо». Можно будет дома, без спешки, посмотреть кадры еще раз. Но спохватился. Возьмет, а Степка начнет переживать: вдруг, мол, он отправится в «Два рыцаря» без нее?

– Нет, пусть лежит, где всегда лежало. А потом я приду, мы возьмем и вместе пойдем.

– Только сперва утюг, да?

– Ох… да.

2

Они уложили коробку и спустились на двор. Степка виновато посопела и спросила, что, если не надо нести киноленту, можно она пойдет с Игой просто так? Проводит его до дома. Потому что делать ей все равно нечего. Ига сказал, что можно, конечно. В самом деле, жалко, что ли? Даже веселее.

И они пошли. Но через несколько шагов Степка сказала «ой!»

– Рюкзак-то мы опять забыли! Забавно, да?

Ига снова, как дома, огрел себя по лбу.

– Ну, что со мной сегодня! «Забавно»! Не голова, а дырка!..

– Пошли, это же быстро!

По лестнице взлетели одним духом. А в коридоре… там остановились. Навстречу шла старуха в темном длинном платье. Высокая, со сморщенным неласковым лицом.

Ига даже испугался. А Степка, вроде бы, нет. Быстро взяла его за руку.

– Баба Катя, это Ига. Игорь то есть. Мы играли, а потом забыли здесь его рюкзак. Забавно, да?

Баба Катя кивнула без удивления. То ли Иге, то ли вообще.

– Ну, коли забыли, возьмите, дело нехитрое.

– Ага… Он там, в кладовке.

– В какой кладовке-то?

– Да вон в той!

Лицо бабы Кати стало подобрее. Она чуть улыбнулась.

– Ох и выдумщица ты, Стешенька. Все бы тебе сказки-фантазии.

– Почему… сказки?

– Ну, никакой же кладовки там нету, сама, небось, знаешь.

– Как это нету? А дверь…

– Дверь давно заколоченная. Когда-то была за ней верандочка, чтоб чаи там распивать, да снесли давным-давно, Рубашкины рассказывали. А дверь забили и оставили просто для виду, потому что вон какая узорчатая…

– Баба Катя! Ну зачем вы…

– Ох ведь упорная… Коли спрятала мешок у мальчика, так отдай уж, побаловалась. А голову-то ему не морочь.

– Но я же… Ига, скажи!

– Она ведь правду говорит, – сказал Ига отчего-то ослабевшим голосом.

– И ты в тот же сусек!.. Ну иди, иди сюда, погляди, какая ее правда…

В трех шагах от двери, в той же стене, было оконце. Старуха толкнула наружу створку. Опять оглянулась на Игу.

– Иди, посмотри… Кабы за дверью была кладовка, то снаружи какая-то пристройка, без нее никак. А там что?

Ига высунул в оконце голову: что?

Ничего.

В том месте, где в коридоре дверь, снаружи – плоская, обшитая серыми досками стена. Если даже распахнешь дверь сквозь стену и шагнешь – в пустоту вниз головой!

– Степка… – обмирая, позвал он.

Она сунулась рядом. Поморгала. Подышала шумно. Прошептала:

– Мамочка… Когда ее успели убрать?

«Ты еще скажи: забавно, да?»

Степка сказала другое. Бабушке.

– А зачем тогда ключ висит за косяком?

– Как при Рубашкиных висел, в давнюю пору, так и висит. Мы тут старалися обычаев не менять. В старых домах перемены заводить – грех, они того не любят… Ну, чего? Будешь еще дружка своего сказками угощать?

Степка, она, оказывается, умница. Сказала покладисто:

– Не-а, я пошутила… Баба Катя, а можно я этим ключом поиграю? Просто так…

– Да играй, милая, не жалко. Только потом не забывай на место вешать… – И пошла старуха из коридора по своим делам, заскребла по полу шлепанцами.

Ига все это слышал краем уха. Вернее, затылком. Потому что все еще смотрел наружу. Мысли прыгали: «Что это было? Сон, бред? Да нет же, по правде!.. А как теперь добывать рюкзак? Никто не поверит!..»

В самом деле, в Малых Репейниках видали чудеса, но все же не такие . Тут – мозги свихнешь… Великая Конструкция, как это может быть?

Степка осторожно потянула его за футболку:

– Ига, пойдем. Я открыла…

Ига машинально сделал несколько шагов. Дверь была растворена. В кладовке горела яркая лампочка.

3

Степка, с ключом на пальце, оглянулась на Игу и шагнула через порог. Оглянулась снова. А он рванулся было назад, к окошку: посмотреть, видно ли Степку там ? И, если видно, то как ? Может, она повисла в пустоте? Но тут же он замер. Словно, кто то шепнул: «Не надо. С этим не шутят…»

А идти за Степкой надо ? А что если они там сейчас исчезнут, растворятся в непонятном нигде ?

«Но раньше-то не исчезли!»

«Но раньше-то мы не знали »..»

Но стоять, не идти, это, значит, постыдно трусить. Перед маленькой Степкой. И вообще…

Прощаясь с жизнью, Ига шагнул туда . Отчаянно, широко, даже дальше Степки. А она обернулась и плотно прикрыла дверь. И… стало Иге вдруг спокойно. Не страшно.

На дворе, за щелястой стенкой, жизнерадостно прокричал петух. От этого сделалось еще спокойнее. И даже… да, немножко смешно. В самом деле, как они могут раствориться, где? «Вот же мы, живые, настоящие. И я, и Степка…»

Степка глянула блестящими глазами. Волосы ее опять были растрепаны, и вновь на макушке торчала кисточка, будто у соломенного Страшилы из книжки.

– Давай посидим еще… – И она уселась как прежде, с пятками на сундуке. Ига так же устроился рядом. Помолчали, слаженно дыша.

– Забавно, да? – сказала Степка.

– Что?

– Кладовка. И есть, и нет… Разве так бывает?

– Значит, бывает… – Поскольку Ига успокоился (почти), то и мысли стали ровные (тоже почти), рассудительные.

– Знаешь, Степка, тут наверно какие-то хитрости энергетических полей…

– Чего?

– Ну, говорят, есть такие в природе… Они иногда могут менять время, соединять разные пространства. Этих пространств множество. Называются параллельные. Иногда из них прилетают НЛО…

– Я знаю, такое кино есть! Но это же фантастика. На самом деле не бывает…

Ига вспомнил Валентина Валентиныча:

– Как знать. В Малых Репейниках случается всякое… – И добавил от себя: – Особенно в старых домах.

– А почему… в старых? – Степка шевельнулась и села рядышком поудобнее. Ига каким-то глубинным нервом ощутил, что Степке не столько важна сама тайна, сколько другое: то, что они сидят вместе, и она говорит о тайне именно с ним, с Игой… Хотя, наверно, это чушь! Он сказал слегка назидательно:

– Старые дома, вроде этого, так привыкают к людям, что сами как бы делаются живыми. Я читал… У них появляется душа. И память…Этому дому, наверно, не хотелось расставаться с верандой, то есть с кладовкой. Вот он и сохранил ее в своей памяти. В прошлом времени…

Степка посопела и возразила очень рассудительно:

– Ига. То что у кого-то в памяти, другим не видно. А нам почему видно? И даже как по правде…

– Ну… – Игу вдруг осенило! – Может быть, дом тебе доверяет! Как хорошему другу. Вот и решил открыть!..

– А может, он… захотел подарить нам кино про тех ребят? Чтобы их не забывали.

«Умница какая», – опять подумал Ига.

– Может быть…

– Ига…

– Что?

– А если кладовка… если она теперь не в теперешнем времени, а раньше, значит и мы там? В том давно ? Забавно, да?

По Иге холод прошел от затылка до пяток. Он дернул плечами, потер покрывшиеся пупырышками икры. Но сказал храбро:

– Не исключено.

– А вдруг и снаружи, на дворе, тоже не сейчас ?

– Не исключено… Степка, у вас на дворе есть петух?

– Не-а…

– А слышала, он кричал?

– Ага… Ига, давай поглядим!

Они, мешая друг другу, сняли с полки мятый самовар, стащили на пол чемодан со старыми калошами, животами легли на прогнувшиеся доски. В стене светилась горизонтальная щель шириною в два пальца. Прильнули к щели.

Двор за щелью был явно не тот . И время явно не то . Скорее всего, август. На рябинах краснели гроздья, лебеда у забора тоже была красноватая. Но тепло… Вместо поленницы был виден бревенчатый домик с двумя распахнутыми окнами и с крылечком. По траве ходили пестрые куры и медно-огненный петух с повисшим набок гребнем. Петух остановился, распустил крылья и опять весело поорал. Ветер топорщил на нем перья.

«Репивет», – мысленно сказал петуху Ига.

Неподалеку от крыльца дядька в синей майке, с бугристыми мышцами на плечах и руках чинил мотоцикл. Издалека не разберешь, какой марки. На подоконнике умывался черно-белый кот. Коты, они одинаковы во все времена. Может, крикнуть в щель: «Дяденька, какой нынче год?» Если и услышит, решит, что кто-то дразнится или спятил. Да и вообще… наверно, это нельзя…

– Ига, это, наверно, те дни, когда мальчики снимали кино.

– Скорее всего…

Но оказалось, что совсем не те…

На крыльцо вышла девочка лет десяти. Ветер трепал на ней синий сарафанчик и дергал в косичках синие ленты. Девочка держала газетный кулек.

– Цыпы-цыпы-цыпы… – позвала она. Куры сломя голову кинулись к крыльцу. Петух, не роня достоинства, двинулся за ними. Девочка стала разбрасывать корм. Куры загалдели и принялись толкаться. Петух, все так же не теряя спокойствия, раздвинул их и при этом клюнул ближнюю хохлатку. Девочка погрозила ему пальцем. Кулек выскользнул у нее из руки, ветром его отнесло в лебеду, развернуло. Девочка всплеснула руками. кинулась следом. Но развеянную крупу разве соберешь! А кусок газеты взмыл, полетел – и прямо к щели, в которую смотрели Ига и Степка. Словно кто-то нарочно постарался! Бумага прижалась к доскам, затрепетала, закрыла наполовину щель. Ига высунул пальцы, втянул внутрь газетный клок.

– Степка, смотри…

На газетном краешке выше мелкого текста было напечатано: «Вечерний Ново-Груздев. № 211. 19 августа 1960 г.»

– Вот какое там время.

Степка вдруг сказала шепотом:

– Это папин день рожденья. Он, конечно, в другой год родился, позже, а число то самое…

И какая-то другая она сделалась, будто затвердевшая. Но не надолго, на несколько секунд. А потом опять зашевелилась и шумно прошептала:

– Ига, а если выломать доску и вылезти туда ? Значит мы окажемся в томгоду ?

По Иге снова пробежал озноб.

– Степка, не вздумай!

– Почему?

– Потому что мы не знаем. Как там и что… Всякое же может быть…

– А что?

– Ну… это же не наше время. Вдруг прыгнем туда и пропадем. Или не сможем вернуться… Или сделаем случайно что-то такое, чего потом никто не расхлебает. Есть такой рассказ, про бабочку…

– Какой рассказ? – спросила она с ноткой недовольства.

– Будто один человек на машине времени поехал в давнее прошлое, к динозаврам. Ну, как турист. Ему велено было: за очерченный круг не ступать, ничего-ничего там не трогать. А он, дурак, раздавил бабочку… А когда вернулся, оказалось, что в его времени все не так, гораздо хуже…

– Из-за бабочки?

– Из-за пустяка может многое случиться. Есть еще басня про гвоздь. Кузнец, когда подковывал коня, случайно взял плохой гвоздь, и подкова скоро отлетела. А случилось это на войне, во время боя. А на коне сидел маршал. Он с коня слетел, его затоптали. Солдаты увидели, что главный командир убит – и бежать. Враг ворвался в столицу, потом захватил всю страну…

Степка молчала.

«Какой ты рассудительный, – словно сказал кто-то внутри Иги. – Просто трусишь, вот и все…»

И все же он не просто трусил. Он боялся разрушить что-то хрупкое, вроде своей Конструкции на столе, если вдруг нечаянно заденешь локтем. А если он и боялся за кого-то , то не столько за себя, сколько вот за нее… которая виновато посапывает рядом.

Иге захотелось оттащить Степку от щели. Но она вдруг отодвинулась сама, вздохнула, словно ей вмиг надоело подглядывать за жизнью в чужом времени.

4

Степка снова уселась на сундуке. Ига сел рядом.

«Интересно, почему я не удивляюсь этому чуду с кладовкой? Может, потому, что я внутри него

А Степка вдруг сказала:

– Интересно, где мы ? Ига, а может, нам все это просто кажется? Или мы спим? Или…

– Что «или»? – насупился Ига.

– А вдруг нас нет на свете? Ведь кладовки-то нету… Может, мы уже умерли?

Игу опять щекотнуло мурашками.

– Щипни себя и узнаешь: живая или нет, – буркнул он.

– Я сама себя щипать боюсь. Лучше ты меня… – Она локтем вперед протянула к нему голую руку. Тощенькую, беспомощную. Ига понял, что не дотронется до нее.

– Нет уж, лучше ты меня… – И придвинул к ней ногу. Степка несмелыми пальчиками попыталась ущемить его икру.

– Не-а, у тебя мускулы крепкие, не щипаются…

– Ох уж, крепкие! – Ига с непонятной злостью ущемил пальцами кожу. – Уй-я… Нет, Степка, мы еще живые.

Она вдруг заливисто засмеялась.

– Тихо ты. Услышат…

– Да никто не услышит! Кладовки же нет на свете … Я теперь понимаю, почему бабушка меня ни разу не нашла, когда я здесь пряталась.

– А… зачем пряталась?

– Если все надоедало…

– Что надоедало? – спросил он с неожиданной тревогой.

– Ну, вообще… Дед с бабушкой…

– Они тебя обижают?

– Не-а… Наоборот. Притворяются, что любят.

– С чего ты взяла, что притворяются? Может, правда любят.

– Не-а. Я же знаю. Я им ни к чему… И сама я тоже, притворяюсь, что люблю их. Так и живем. Забавно, да?

– А почему ты тогда у них? Зачем здесь оказалась?

Степка сказала со взрослой умудренностью:

– Всякие обстоятельства… У нас там рядом с домом завод, от него дым всякий день, а у меня бронхиальная астма случилась. Еще и сейчас остатки есть, хрипы внутри. Послушай, если не веришь. Приложи ухо к спине… – И повернулась к Иге острыми, обтянутыми зеленым платьицем лопатками.

Иге что делать-то? Осторожно приложился щекой к платьицу. Ощутил расплюснутым ухом острый позвонок. Хрипов не расслышал, потому что громко стукали два сердца – Степкино и его. Но сказал с сочувствием:

– Кажется, похрипывает. Немного.

– Ну вот… А здесь климат хороший.

Малые Репейники и правда отличались замечательным климатом. Казалось бы, близкие болотистые Плавни должны нагонять всякую сырость и малярийные хвори, но ничего подобного не было. Комары, правда, иногда резвились, но в меру. И ни разу никому не попалось ни одного энцефалитного клеща, хотя вокруг недалекого Ново-Груздева их было полным-полно.

– Значит, ты всегда будешь здесь жить?

– Не знаю. Наверно, долго. Пока совсем эта астма не пройдет…

– А родители… Они с тобой не смогли поехать?

– Мама не смогла. У нее там… ну, в общем, никак не смогла. Вот и отправила к деду и бабке. А я их раньше совсем не знала…

«А отец?» – конечно же, закрутился в голове у Иги тревожный вопрос. И конечно же, Степка его ощутила. И сказала тихо:

– А папы уже нет. Его убили на войне.

Ига окаменел, словно в игре «скройся-умойся», когда водящий командует: «Замри!» Даже дышать стало трудно от холодного прилива всяких чувств. Здесь и щемящая жалость к Степке. И страх. И виноватость за свою благополучную жизнь, в которой молодые, здоровые мама и папа, которым (тьфу-тьфу!) ничего не грозит…

Да, где-то в южных областях гремели бои, где-то террористы устраивали взрывы, где-то наемные мерзавцы стреляли из укрытий в неугодных кому-то людей. Но все это не касалось ни Иги, ни его приятелей и знакомых. Все это было за пределами тихого доброго городка Малые Репейники, на который сейчас надвигалось теплое лето с цветущими тополями, с желтыми и коричневыми бабочками, с беззаботными каникулами…

Иге вдруг показалось, что недавно, на берегу Говорлинки, он не сумел увернуться, раздавил малыша-кнама…

Он встряхнулся. Спросил тихо:

– А давно это случилось?

– Два года назад…

– На Юге, да?

– Ага, под Харакутом… Но его не южане убили.

– А… кто?

Степка шмыгнула носом, заговорила холодным шепотком:

– Он был командир батареи самоходных гаубиц, старший лейтенант. А у него был еще начальник, полковник Буханов… Он напился однажды, какой-то праздник у него был. И ему показалось, что из ближней деревни кто-то выстрелил по его палатке. И он велел папе: навести на деревню гаубицы и открыть огонь… Папа сказал: «Не буду, там же мирные жители, детей много!» Полковник снова приказал, а папа снова: «Нет»… Полковник тогда кинулся на него, и другие, кто пил с полковником, кинулись. Стали бить ногами, пока он не потерял сознание… А потом он попал в госпиталь, но там его вылечить не смогли. Потому что у него были еще другие ранения, раньше…

«А что стало с полковником?» – чуть не спросил Ига. И прикусил язык. Что бы там ни стало с полковником, Степке было уже не помочь. Ничем. Иге захотелось придвинуть Степку к себе, прижать, погладить по голове, сказать: «Эх ты, кроха…» Так делала с Игой мама, когда он, маленький еще, вздрагивал от слез после какой-нибудь беды. Но все вместе Игины беды было не сравнить с одной Степкиной…

Снаружи опять прокричал петух. В 1960-м году…

Степка повозилась, спустила с сундука забинтованную ногу.

– Болит? – сказал Ига. Просто чтобы не молчать.

– Не-а. Ни капельки не болит. Только сперва болело, когда оса ужалила. Будто ядовитая кобра… Ига, а здесь водятся змеи?

– В болотах иногда попадаются. Но ядовитых мало… Да они и не страшны, если есть кнамий шарик.

– У меня ведь нету…

– Я же обещал подарить.

– А те мальчики сказали, что дареные не считаются. Надо самой найти…

– Мальчики не всё сказали… Если шарик подарит хороший друг, он действует как надо…

– А твой… он будет действовать, да?

Ига решительной ладонью обнял ее за цыплячье плечо, качнул, прислонил Степку к своему боку. Потом той же рукой взъерошил ей волосы. Торчащая кисточка при этом упруго прижалась к ладони

– Эх ты… Степка.

Они посидели рядом еще несколько минут.

Степка спросила: не возьмет ли Ига все-таки банку с кинолентой себе?

– А то вдруг кладовка больше не откроется?

– А ты спрячь банку куда-нибудь в другое место. Себе под подушку…

– Ладно! – Степка, видимо, осталась довольна таким решением.

– А сама в кладовку лишний раз не суйся. Мало ли что…

– Без тебя не буду, – пообещала Степка. Так пообещала, что он сразу поверил: и в самом деле не будет.

Часть вторая

ТРЕТИЙ ЯЩИК

Фокусы Домби-Дорритова

1

Наконец Ига и Степка отнесли тяжеленный утюг в музей….

Краеведческий музей города Малые Репейники располагается в длинном здании девятнадцатого века. В давние времена его построили для госпиталя ветеранов Русско-турецкой войны. Дом одноэтажный, но высокий. Он изгибается плавной дугой. Посредине – широкий вход со ступенями и колоннами. Над входом белеет башенка с курантами – похожими на те, что на городской управе.

Перед домом зеленеет широкий двор, его отделяет от улицы садовая решетка, отлитая много лет назад все на том же заводе «бр. Алексhевыхъ». Посреди двора – круглый бассейн фонтана с двухметровым каменным постаментом в центре. К сожалению, фонтан уже много лет не работает, и никаких скульптур на постаменте нет.

Ига и Степка пришли сюда утром. Пахло цветущей по краям двора сиренью, пахло яблонями (хотя и не так сильно). А еще пахло свежей тополиной листвой от двух могучих деревьев перед решеткой и теплым дождиком, который недавно пробежался по асфальту и ничуть не испортил погоду.

Неподалеку от бассейна рыхлили клумбу директор Яков Лазаревич и его пожилая помощница Моника Евдокимовна. Оба распрямились и заулыбались навстречу посетителям.

Однако, узнав о причине визита, Яков Лазаревич перестал улыбаться.

– Утюг… гм. Ну, что же, весьма благодарен Валентину Валентинычу за щедрый дар. Хотя нельзя сказать, что сей предмет – большая редкость. Впрочем, дареному коню… то есть утюгу… ну ладно. В любом случае спасибо вам, молодые люди, за старание. Не сочтите за труд, поставьте этот экспонат пока вон туда, на край бассейна…

Ига со Степкой так и сделали. Яков Лазаревич и Моника Евдокимовна доброжелательно смотрели на них через очки. Высокий тощий директор при этом опирался на тяпку и левой рукой трогал поясницу.

– Давайте мы вам поможем, – сказал Ига.

– Благодарю вас, но мы уже закончили. Осталось высадить рассаду, но эту ответственную работу Моника Евдокимовна не доверяет никому, даже мне… А не хотите ли посетить музей, осмотреть экспозицию?

Ига не очень хотел, он бывал в музее не раз. Но Степка вдруг заинтересовалась:

– А правда, что там есть скелет мамонта? Мне дедушка говорил…

– Есть! Знаменитый на всю губернию скелет! А также немало других весьма интересных экспонатов. Вы, сударыня, судя по всему, приезжая? Вам тем более будет любопытно. А молодой человек все покажет и расскажет, он, как я помню, здесь не первый раз…

– В музее сейчас пусто, но, надеюсь, вы не заскучаете, – добавила седая Моника Евдокимовна, приглядываясь к Степке.

Степка в своем зеленом платьице и белых гольфах выглядела примерной девочкой (несмотря на упрямую кисточку волос). Она чуть присела и сказала «спасибо». И добавила:

– Мы там ничего не будем трогать…

Яков Лазаревич развел руками (в правой тяпка):

– Да отчего же не трогать? Трогайте на здоровье! Здесь не Эрмитаж, а собрание предметов обихода малорепейных жителей не столь уж давнего прошлого. Вещи даже в музее должны иметь возможность чувствовать себя живыми, а для этого ощущать касание человеческих рук… Одна просьба (мальчик догадывается!) – не дергайте за хвост скелета Мотю. А то, знаете ли, имеются среди лопухастых посетителей такие несознательные личности. Мотя обижается и уже дважды обещал уйти из музея в Плавни…

– Правда? – как-то слишком серьезно спросила Степка.

– Шутка. Однако, в каждой шутке… Ну-с, не будем. Приятной экскурсии…


Скелет стоял в самом большом и высоком зале. Громадный, под потолок. Весь из похожих на бурые коряги костей, с пустыми глазницами великанского черепа. С пятиметровыми, загнутыми почти в кольца бивнями (куда там нынешним слонам!). Весь такой нездешний, отрешенный от нынешнего мира.

Ига и Степка, взявшись за руки, молчаливо обошли скелет со всех сторон.

Хвост скелета состоял из позвонков, нанизанных на проволочный трос. Конец троса висел не очень высоко – можно допрыгнуть.

– Ига, а зачем его дергают? – шепотом спросила Степка.

– Говорят, примета хорошая. Если загадать желание, дернуть и сказать: «Мотя, Мотя, не будь жмотя, помоги в моей заботе»… Но мы не будем, раз обещали…

– Ага… Забавно, да?

– Что?

– То, что его так зовут… А почему?

– Ну, иногда говорят «Мамотя», от слова «мамонт». А «Мотя» это сокращенно…

– Ига… – Степка опять перешла на шепот. – А я вот что думаю… Не только сейчас, а вообще… Когда от кого-нибудь живого остается только скелет, он совсем-совсем ничего не чувствует? Или в нем что-нибудь такое, от жизни все-таки есть? Ну, хоть капельку?

Ига ощутил, какой прохладный, даже зябкий в музее воздух и как пусто вокруг. Чуть не сказал Степке: «Чего тебе всякий бред лезет в голову?» Но… что-то понял, кажется. Ответил осторожно:

– Живая душа остается. Это многие ученые теперь говорят. Но едва ли она сидит в скелете…

– А где?

– В каких-нибудь параллельных пространствах… Степка, пойдем, я тебе наконец след штангиста Жоры покажу. А то обещал и все не собрался.

След был в соседней комнате. Вернее, слепок с этого следа. У стены, между окон, лежала на могучем пне гипсовая плита, из которой выпирала полуметровая босая ступня.

– Ух ты… – тихонько сказала Степка. Вопросительно оглянулась на Игу (можно?) и потрогала мизинцем гипсовую пятку. Потом подняла голову: – А это он сам?

В простенке висел большой фотоснимок. На нем – скульптура перед воротами стадиона. На кирпичном постаменте стоял белый большущий (наверно, метра три высотой) парень в плавках, он держал над головой штангу. Мускулы парня выглядели вздутыми, весь он напрягся, но на лице его – если приглядеться – была не страсть к рекордам, а какая-то улыбчивая задумчивость. Словно парень вовсе не чувствовал тяжести и мечтал о свидании с девушкой…

– Ига, а почему его разбили?

– Ну, такое время было, давно еще. Какое-то начальство решило, что гипсовые скульптуры это не настоящее искусство, а подделка. Халтура в общем… Ну и в одну неделю расколотили в городе всех гипсовых спортсменов, мальчишек-горнистов, шахтеров с отбойными молотками, пограничников с собаками… Может, какие-то и правда были уродливые, а некоторых жалко. Вот этого Жору, говорят, все любили. А еще ребят на здешнем фонтане…

– На каком?

– Помнишь бассейн перед музеем? Ну вот, посреди него, вверху, стояли три девчонки, мяч над собой держали, вроде глобуса. А на стенке бассейна был целый хоровод, будто первоклассники на переменке. Держатся за руки и пляшут. И они все были не белые, а раскрашенные, в разноцветном. Говорят, как живые… Их тоже… Это еще когда меня на свете не было, но я видел на старой фотокарточке…

– Жалко…

– Да… Ладно, идем дальше.

Дальше было много всякого. Кремневые наконечники, ржавые мечи и кольчуги, изрытые оспинами пушки на колесах, как у телег, могучие кожаные книги за стеклом, портреты бородатых знаменитостей, старинный глобус, модель деревянной крепости, что когда-то стояла на Большом Лопуховом острове, коллекции местных минералов, сундуки с коваными замками и множество расписных глиняных свистулек и кукол – продукция народных промыслов (в том числе Игиной мамы).Степка смотрела на это без скуки, но и без большого интереса. Иге казалось, что она все еще думает про скелета Мотю. Или про отпечаток Жориной ноги.

Настоящий интерес появился у Степки, когда она увидела «гостиную в доме среднего городского чиновника 19-го века». В темноватом зале был отгорожен просторный угол с мебелью, лампой и очень похожими на живых людей фигурами. У стола сидел похожий на Чехова мужчина и, отодвинув от очков газету «Губернскiя вhсти», беседовал с улыбчивой внимательной женщиной – видимо, с женой (у нее были белые манжеты на темных рукавах, кружевной воротничок и гладкая прическа с валиком на затылке). Два мальчика – один в гимназической курточке, другой в матроске – устроились на изогнутом диванчике с блестящей полосатой обивкой. Склонились над большой книгой. Тот, что в матроске, был с торчащими непослушными волосами, как у Генки Репьева, а другой – с прической-ежиком (видимо в гимназии длинные волосы были запрещены). Они сидели, сдвинувшись плечами. Сразу видно – дружные братья. А ближе всех к зрителям сидела на полу девочка лет семи – в розовом платье с бантами и оборками, с длинными золотистыми волосами ниже плеч, круглощекая и пухлогубая. Возилась с разложенными на половицах куклами.

Ига заметил, что Степка смотрит на девочку с грустной ласковостью. Может быть, завидовала про себя этой не ведавшей горя дочке и сестренке…

Ига по-хозяйски шагнул через плюшевый шнур-ограждение, подошел к невысокому комоду, где вздымал граммофонную трубу-рупор коричневый ящик с диском. Умело закрутил ручку.

– Ига, не надо, попадет… – выдохнула ему в спину Степка. Он только плечом повел: ты же, мол слышала, что здесь – можно. И опустил на пластинку головку с иглой. Игла зашипела, и труба вдруг взревела жестяным басом:

На земле весь род людской

Чтит один кумир священный.

Он царит во всей вселенной!

Тот кумир – телец златой… 

Степка аж присела. Приложила растопыренные пальцы к ушам (еще плоским, нездешним).

Ига позволил граммофону допеть куплет, снял с диска мембрану и важно разъяснил:

– Это знаменитый певец Шаляпин, он больше ста лет назад жил. Ария Мефистофеля…

– Кого?.. – не опуская рук, пискнула Степка.

– Мефистофеля. Был такой черт, вредный, но остроумный… Помнишь, он на кинокамере отпечатан? Она так и называется «Мефисто».

– Помню… Ига, давай пойдем сейчас к Валентину Валентинычу. Только возьмем дома киноленту.

– Сегодня же воскресенье! Это музей по выходным работает, а «Два рыцаря» на замке. Валентиныч, небось, копается нынче на грядках в своем огороде…

– Ну, тогда завтра!

– Завтра пойдем. Только после обеда. С утра у нас в школе праздник «Последний звонок».

2

Утром пришлось надеть отглаженные светло-серые брюки, голубую рубашку и синий в белый горошек галстучек. Накануне Анна Львовна попросила:

– Постарайтесь хоть раз в году выглядеть цивилизованными людьми…

Это относилось к мальчишками с их украшенными бахромой штанами и потрепанными футболками. Девочки – те всегда «цивилизованные».

Ради Анны Львовны на что не пойдешь! Особенно в последний школьный день. Ига перед зеркалом со стенаньями разодрал гребнем свои каштановые космы. На косой пробор…

Потом стал ждать Степку.

Степка не была пока записана ни в какую школу. Перед отъездом с прежнего места ей заранее выдали свидетельство об окончании второго класса. И, чтобы она не скучала, Ига вчера сказал:

– Пойдем к нам на «Последний звонок». Будет интересно.

Степка поежилась:

– Все будут разглядывать, хихикать: кто такая, незнакомая…

Ига в сердцах сказал:

– Где ты раньше жила? С дикарями, что ли?.. Кто будет хихикать, зачем? Пришла девочка со знакомым пацаном, что такого? Скажут «репивет»…

– У меня уши не здешние, не лопухастые.

Ига пообещал почти всерьез:

– Я тебе их надеру сейчас, и сразу станут какие надо.

Она тут же согласилась пойти. Только сказала, что не знает: пустит ли ее бабушка.

– Она говорила, что, может быть, мы с утра на рынок пойдем. Если велит, пойду, помогать-то надо…

– Тогда я к тебе забегу после школы.

– Ага…

Степка не пришла. Видать, не отпустила бабушка. Это слегка царапнуло Игу, но не встревожило. Пошла внучка с бабкой на рынок, что страшного…

Праздник устроили в просторном сквере перед фасадом школы. Сперва все шло по давно заведенному порядку. Лопухастые первоклассница и первоклассник, сидя на крепких плечах выпускников позвонили в украшенный бантом колокол (он висел над крыльцом). Потом директор Вера Евгеньевна пожелала выпускникам удач на экзаменах, а остальным радостных и бесконечно долгих каникул. Все размашисто, от души, хлопали ладонями. А гусь Казимир Гансович хлопал белыми крыльями. Он сидел на решетчатом заборе сквера. Казимир Гансович любил общественные мероприятия на открытом воздухе и старался их не пропускать.

Школьный хор слаженно спел посвященную выпускникам кантату:

День этот светел, но с капелькой грусти,

Мы не забудем его никогда.

Кто-то учиться пойдет в Ново-Груздев,

Кто-то в другие совсем города… 

Потом все расселись на вытащенных из школы скамейках и стульях. Начались концертные номера. Танцевальная группа «Репейчата» сплясала перед школьным крыльцом танец «Рыжики и кнамы». Ребята из студии «Семеро козлят» показали сценку «Вовочка и медсестра». В конце ее медсестра, вооружившись громадным шприцем, повела Вовочку за ширму. Оттуда раздался очень натуральный визг, некоторые даже заерзали…

Потом на крыльцо поставили стул, а на него скакнул начинающий поэт и второклассник (вернее, уже третьеклассник) Генка Репьев в апельсиновом костюме с вышитой на боковом кармане крылатой лошадью. Скакнул смело и ловко, хотя все еще был с бинтом на колене. Почесал большим пальцем под носом, прорвел пятерней по торчащим волосам и проговорил:

– Вот. Новые стихи. Про сегодня…

Раньше шел я в школу с неохотой,

А сегодня бёг не чуя ног,

Потому что вот он, вот он, вот он —

Наш последний школьный наш звонок!

Наступили радостные сроки:

Дни каникул летних – в гости к нам!

Не пойду я больше на уроки,

Буду жить, как беззаботный кнам. 

Все засмеялись, зааплодировали (и Казимир Гансович – очень шумно). И Генкина учительница Ирина Петровна захлопала. Она знала, что Репьёв в общем-то не лодырь и про свою лень придумал специально для стихов. Чего не сочинишь ради рифмы!

А Генка задумчиво поболтал над стулом забинтованной ногой и доверительно сообщил:

– А еще такое. Это я только сейчас… дополнение… – И опять покачал ногой. – Вот…

Мне плясать от радости не может

Помешать ни бинт, ни жгучий йод,

Потому что выздоровел Ёжик,

Он со мною радуется тоже

И сейчас вам песенку споет… 

Опять раздались шумные хлопки, а Генка сбегал за дверь, вернулся с корзинкой и взял из нее на руки своего усыпанного иголками друга. Приподнял на ладонях, что-то прошептал. Добавил погромче:

– Ну, пожалуйста. Я же обещал. Не стесняйся…

Все притихли. Ежик пошевелился, вытянул мордочку, и… раздался дребезжащий голосок:

Лучше нету ничего

Лопухастых островов.

И на улицах, и в Плавнях

Очень много сказок славных.

Кнамьи шарики в меже

Для ребят и для ежей —

Надо только постараться,

Чтоб с находкой оказаться.

Здесь большие лопухи

Шепчут Генкины стихи

А ночами по дороге

Скачут гипсовые ноги.

Удивляет целый мир

Гусь наш мудрый Казимир.

Я и сам чуть-чуть волшебный,

Раз пою так задушевно… 

Ёжик помолчал и добавил:

– Всё.

Тут грянули такие аплодисменты, раздались такие восторженные крики, что Генка на всякий случай прижал певца к груди. Казимир Гансович с забора прилетел на крыльцо и хлопал крыльями так, что Генкин апельсиновый костюмчик трепетал, будто флаг.

Когда шум стих, Генка погладил Ёжика по иголкам и сказал:

– Это не я, это он сам сочинил.

И снова раздались аплодисменты.

Среди зрителей были, правда, отдельные недоверчивые личности, которые говорили, что поет не Ёжик, а сам Репьёв. Мол, есть такое искусство – чревовещание, – когда человек может говорить и петь, не разжимая губ. Но большинство хорошо знало Ёжика и его способности. А про Генку знали, что он тоже очень способный, но не в чревовещании, а в стихах.

После Генки и Ёжика на сцене появилась Анна Львовна. Ига сразу понял: будет тот самый сюрприз с фокусником. И правда…

– Дорогие ребята! Гена и Ёжик выступили замечательно. А сейчас вас ждет встреча с настоящим артистом. Это очень талантливый демонстратор фокусов – а правильнее сказать, ил-лю-зи-о-нист – Чарли Афанасьевич Домби-Дорритов! Встречайте! – и она плавным жестом показала на школьную дверь. Дверь медленно, с многозначительным скрипом отворилась. На крыльце возник иллюзионист Домби-Дорритов.

3

Это был невысокий мужчина, похожий на музыканта. В черной фрачной паре, белой манишке и с белым же галстуком-бабочкой. Его черную прическу украшал спереди завитой хохолок. Ига подумал, что похоже на Хлестакова из телеспектакля «Ревизор». Но в общем-то артист производил приятное впечатление.

У него было улыбчатое лицо и быстрые красивые движения. Изящную фигуру иллюзиониста немного портили животик и другая часть тела, сзади. Они слегка выпирали под тугим фраком и брюками. Впрочем, это было не очень заметно.

Домби-Дорритов повел в воздухе ладонью, и в пальцах его оказалось нечто вроде черной тарелки. Тарелка щелкнула и превратилась в блестящую шляпу-цилиндр. Иллюзионист начал доставать из цилиндра пестрые воздушные шарики и отпускать в небо (все захлопали). Домби-Дорритов надел цилиндр и благодарно поулыбался. Дождался тишины. И начал неожиданно тонким голосом:

– То, что вы видели – это сущий пустяк. Такие фокусы показывают много веков подряд. Они незатейливы и просты в исполнении. А я вам сегодня продемонстрирую нечто совсем иное. Принципиально новое… Но сначала позвольте представиться. Вам, наверное, показалось несколько странным мое имя?

Два-три голоса вежливо отозвались, что да.

– Объясняется просто. Во всем виновата моя бабушка. Она очень любила писателя Диккенса и настояла, чтобы меня назвали в его честь, Чарльзом. Папа, Афанасий Иванович, сперва не соглашался, но бабушка.. О, надо было знать мою бабушку!.. Правда полное имя ко мне не привилось, все говорили «Чарли». Так я и во взрослую жизнь шагнул с именем Чарли. Будто знаменитый Чаплин… А фамилия моя – самая простая, Мишечкин. Артистический псевдоним Домби-Дорритов тоже в честь бабушки. Точнее, в честь Диккенса. В его романах есть персонажи – Торговец Домби и девушка Доррит (бабушка говорила «Доррит»). По-моему, звучит оригинально. А?

Народ деликатно пошумел, что да, неплохо.

– Благодарю вас!.. А сейчас – к делу!.. Почтеннейшая юная и взрослая публика! То, что я вам покажу, это уже не ловкость рук и не технические фокусы, а истинное научное чудо. Это результат моего открытия, связанного с изучением структуры межпространственного вакуума. Объяснять сущность этих крайне сложных физических явлений сейчас я не буду. По правде говоря, они и самому мне еще не всегда ясны. Однако эксперименты прошли на ура. И я готов первую публичную демонстрацию устроить перед вами. Вы – дети двадцать первого века и достойны быть свидетелями не дешевых балаганных фокусов, а настоящего проникновения в тайны мироздания….

Домби-Дорритов оглянулся на дверь и сделал приглашающий жест. Появился учитель труда Андрей Андреевич. Он вытащил за собой парту. Установил ее рядом с артистом. Затем вернулся в школу и вынес большущую коробку из-под телевизора. Поставил на парту.

– Душевно вам благодарен, – сказал Домби-Дорритов. Андрей Андреевич кивнул. Внимательные люди могли заметить, что кивок был суховат. А люди не только внимательные, но и кое-что знающие, легко объяснили себе такую суховатость.

Знающим людям было известно, что Андрей Андреевич неравнодушен к Анне Львовне. Но, во-первых, он был лет на десять старше, а во-вторых слишком скромен. К тому же, не очень-то красивый: слишком худой, с редкой рыжеватой бородкой и большим носом, на котором сидели круглые очки. Сквозь толстые линзы очков Андрей Андреевич поглядывал на Анну Львовну издалека и вздыхал. И то, что сейчас Анна Львовна смотрит на иллюзиониста с чересчур большим интересом и улыбчивостью, Андрею Андреевичу, конечно, было досадно.

Андрей Андреевич что-то сказал двум выпускникам. Те резво выволокли еще одну парту и отнесли ее шагов на десять от крыльца, под школьные окна. Там водрузили на парту второй картонный ящик – такой же, как на крыльце. Чарли Афанасьевич изящно кланялся и благодарил, прижимая к манишке ладони. Затем он развел на уровне плеч руки – вновь просил внимания.

– Почтеннейшие зрители! Еще одно короткое объяснение! Многие из вас, конечно, слышали, что во вселенной существует не только наше пространство, но и множество других, параллельных. Они разделены так называемым мжпространственным вакуумом. Его еще называют «гиперпространство». Если научиться проникать в гиперпространство, можно любые, самые дальние расстояния превращать в ничто. От звезды до звезды – один миг. Авторы фантастических романов немало писали про это явление. Но то, что увидите вы – уже не фантастика. Ваш покорный слуга, – Домби-Дорритов скромно поклонился, – нашел способ использовать гиперпространство для переброски материальных тел и путешествий в нашей реальной жизни. Пока на небольшие расстояния. Сложность в том, что на месте финиша должен находиться приемный контейнер. Так же, как на месте старта – пусковой. Если забросить такой контейнер на Луну, на Марс, на Альфу Центавра, то добираться туда будет проще простого. Однако пока такая заброса – дело сложное. А вот в небольших пределах продемонстрировать свойства гиперпространства можно уже сейчас. Здесь!..

Народ слушал без шума, но с вежливым недоверием. Нечего, мол, на уши нам репьи цеплять. Всякий фокусник хвастается связью с космосом, а на самом деле весь секрет в двойных стенках ящика.

Но Домби-Дорритова ощутимое в воздухе недоверие не смутило (тем более, что Анна Львовна, стоя в двух шагах, смотрела почти что с восхищением).

– Еще минута внимания, господа! Эти два картонных ящика в данном случае и есть контейнеры. Не смущайтесь их примитивностью. Дело не в технической оснастке, а в особом сгущении энергетических полей, которое я создаю с помощью этого прибора… – Чарли Афанасьевич помахал чем-то похожим на сотовый телефон. – Набираю нужную комбинацию цифр, и…

Домби-Доритов снял цилиндр, поместил его в коробку, закрыл картонные клапаны. Снова помахал в воздухе прибором-пультом. – Вот и все!.. Молодой человек, вон там на скамейке с краю! Не сочтите за труд, достаньте из того контейнера мою шляпу!

Игин одноклассник Илья Железкин охотно подскочил к коробке под окнами. Вытащил цилиндр. Жестом парижского франта надел его на белобрысую прическу и так, на голове, доставил артисту. Раздались хлопки, но довольно жидкие. А кто-то в задних рядах сказал:

– Да эта шляпа там сразу была спрятана…

– Да? Но куда же девался цилиндр из этого ящика? – Дормби-Дорритов перевернул коробку на парте набок, откинул клапаны. Конечно, цилиндра там не было. Зрители снова похлопали, но совсем уже слабенько. Анна Львовна, кажется, смутилась.

– Понимаю, – с достоинством кивнул Домби-Дорритов. – На месте любого зрителя я реагировал бы с тем же скепсисом. Кого нынче удивишь фокусами со шляпой и коробками! Но… можно усложнить эксперимент! Можно отправить в путешествие через гиперпространство какое-нибудь живое существо!.. Например, симпатичного ежика, которого держит на коленях мальчик в первом ряду!

– Ну уж фигушки! – звонко от испуга отозвался Генка Репьёв.

– Гена! – ахнула Ирина Петровна. – Извинись сейчас же!

– Извините, – сказал Генка. – Но все равно фигушки. Он не захочет. Он… после болезни.

– Ну хорошо, хорошо. Я понимаю. Но… может быть, найдется кто-то другой? Кот, собачка, голубок…

– Га-га!.. – На крыльцо опять шумно спланировал Казимир Гансович. И, вскинув голову, глянул на артиста. А тот, разглядев на покрытом перьями горле кожаный галстучек, сразу понял, что имеет дело не с простым гусем.

– Раз вас приветствовать! Следует ли мне понимать вас так, что вы готовы стать участником эксперимента?

– У-гу-гу, – ответствовал Казимир Гансович.

– Весьма польщен… Господа! Сейчас эта замечательная птица станет первым в мире пернатым существом, которое пересечет межпространственный вакуум! Прошу вас! – Чарли Афанасьевич откинул картонные клапаны. Гусь важно проследовал в коробку. Клапаны закрылись. «Го-о…» – послышалось из-за них, что, видимо означало «я готов».

Домби-Дорритов снова сделал плавное движение пультом. Потом изящными прыжками кинулся к другому ящику и распахнул его.

– Га-га! – Казимир Гансович вылетел и сел на край картонной стенки, опрокинул своей тяжестью коробку, но не потерял достоинства. Он кланялся и чиркал по траве раскинутыми крыльями, словно старинный кавалер полами плаща.

Теперь аплодисменты были не в пример прежним! Чарли Афанасьевич взбежал на крыльцо и кланялся, прижимая к лацканам фрака ладони. Анна Львовна сияла, словно сама проделала удачный эксперимент с гусем. Только Андрей Андреевич у школьных дверей сохранял спокойствие. Прислонился к косяку и скрестил на груди руки.

Наконец Домби-Дорритов красивыми взмахами ладоней вновь попросил тишины.

– Это была, господа, своего рода прелюдия. То есть вступление. Теперь же мне хотелось бы перейти к главному. Я предлагаю любому желающему испытать самому перемещение через гиперпространство! А затем этот смельчак поделится с вами впечатлениями!.. Хотя особых впечатлений не будет. Он войдет в один контейнер, а выйдет из другого, ничего не почувствовав. Я сам неоднократно совершал такое путешествие и уверяю вас – это совершенно безболезненно и абсолютно безопасно!.. Я не приглашаю взрослых, они не поместятся в контейнере. Но я уверен, что среди зрителей семи-двенадцати лет найдутся личности, не менее смелые, чем эта почтенная птица! – Домби-Дорритов сделал плавный жест в сторону Казимира Гансовича, который топтался у крыльца.

– Га-га-го… – подбодрил гусь личностей семи-двенадцати лет.

Те, однако, не спешили.

Нельзя сказать, что лопухастые жители Малых Репейников отличались робостью. Но в любом человеке (даже упомянутого юного возраста) начинает что-то сопротивляться, если ему предлагают стать подопытным кроликом. Ну, или гусем, какая разница… Да и, по правде говоря, кто его знает, это гипер-супер-пупер-пространство. Тем более, что все видели, как Андрей Андреевич шагнул к Домби-Дорритову и стоявшей рядом Анне Львовне. Что-то сказал вполголоса. А те, кто в первом ряду, даже слышали; «Я бы не советовал…»

– Но это же совершенно безопасно! – горячим шепотом отозвалась Анна Львовна.

Она блестящими глазами смотрела на ребят. Неужели сорвется выступление прекрасного артиста? Неужели среди ее питомцев не найдется ни одного смельчака?! Ну, что же вы!..

Ига сидел в первом ряду, через два человека от Генки с Ёжиком. Он встретился с Анной Львовной взглядом. И ощутил всю умоляющую силу ее глаз. Ну что же…

Пока Ига делал несколько шагов до крыльца (и слышал шум и громкие хлопки), ему вспомнился почему-то маленький кнам. Тот, которого Ига чуть не придавил ладонью. А еще вспомнился скелет-мамонт Мотя, и захотелось дернуть его за хвост (Ига мысленно дернул). А еще Ига пощупал в кармане брюк твердый кнамий шарик – он его сегодня переложил туда из старых штанов. А вчера он такой же шарик подарил наконец Степке, она приняла его серьезно, озабоченно даже… Жаль, что Степка сегодня не пришла. Если бы сейчас она смотрела ему вслед, было бы не страшно… Хотя чего бояться-то? Обыкновенный фокус. Через минуту Ига весело раскланяется перед вопящей от восторга лопухастой аудиторией…

Домби-Дорритов Игу встретил на крыльце, раскинув руки. Словно хотел обнять. Но не обнял, а засуетился:

– Благодарю вас! Вы молодец… Вот, пожалуйте сюда… – Он помог Иге вскочить на парту и шагнуть в коробку. Стенки ее были Иге почти до пояса. Ига встал в коробке и, слабо улыбаясь, помахал зрителям ладонями. Зрители не заметили слабости в улыбке. Бурно зааплодировали.

Ига поддернул на коленках отглаженные брюки и сел на корточки. Прямоугольные клапаны один за другим заслонили от него небо. Стало совершенно темно. В коробке пахло бумажной трухой и клеем. Было уже совсем не страшно, хотя сердце тюкало невпопад. Ига глотнул и подумал: «Ну, скоро ли?»

Зрители тоже так думали. И ждали с замиранием.

Домби-Дорритов пультом описал над картонным ящиком дугу. И… толкнул его с парты. Ящик легко слетел на крыльцо и раскрылся. В нем никого не было.

Никто не захлопал, ждали: что дальше?

Домби-Дорритов приглашающе вытянул руки к дальнему ящику у окон:

– Молодой человек, прошу вас! Путешествие закончено, пожалуйте наружу!

«Молодой человек» не отзывался, картонный ящик не шелохнулся. У Чарли Афанасьевича кругло открылся рот. Он взмахнул растопыренными ладонями, будто крылышками, слетел с крыльца и бросился к «финишному контейнеру». Откинул крышки. Замер в неудобной позе. Ящик был пуст.

Третий ящик

1

Ига летел в пустом черном ужасе. Ледяные тиски межпространственного вакуума стиснули его со стальной неумолимостью. Ни вздохнуть, ни крикнуть, ни даже шепотом позвать: «Мама…» Ни заплакать. Потому что слезинки тут же превращались в твердые прозрачные шарики. Вроде кнамьих. Только помочь эти шарики не могли. Мальчик был в миллионах световых лет от Земли. И мчался в никуда.

…Это было не по правде. Это мгновенно представилось Анне Львовне, когда она увидела, что оба ящика пусты. Она не помнила, как оказалась рядом с артистом. С минуту смотрела на голое картонное дно, потом выдохнула:

– Чарли Афанасьевич… Что это значит?

– Одну минуточку… Одну… самую полминуточку… – он суетливо нажимал кнопки на пульте. – Возможно, я… Бывают, знаете ли некоторые накладочки…

Понажимал кнопки еще. В ящиках никто не появился – ни в том, ни в другом. Испуганная тишина зрителей постепенно превращалась в недоуменное гудение. Чарли Афанасьевич снял цилиндр и почесал пультом затылок.

Анна Львовна удивительно звенящим (от страха и отчаяния) голосом потребовала:

– Господин Домби-Дорритов! Потрудитесь намедленно вернуть на место моего ученика Игоря Егорова!

Чарли Афанасьевич загнанно оглянулся. Выдавил улыбку. Надел цилиндр и, снова взмахивая руками, словно крылышками (что в данном случае было весьма неуместно), взлетел на крыльцо.

– Господа! Небольшая заминка, вызванная, очевидно легкой неполадкой в пульте управления. Одну секундочку… Не найдется ли у кого-нибудь отверточка?

Отверточка тут же нашлась у Андрея Андреевича. Он без слов достал из-за пазухи карманный набор инструментов.

– Одну минуточку… – Домби-Дорритов нацелился стальным жалом на головку шурупа, завертел… – Одно мгновение!.. А пока, может быть, кто-то еще захочет почитать стихи? Или… споет? Как наш славный Ёжик… хе-хе…

Ни декламировать, ни петь никто не захотел. Все, вытянув шеи (а на задних рядах – встав с сидений) смотрели, как иллюзионист копается отверткой в пульте. Анна Львовна стояла от него в двух шагах и стискивала щеки. К ней подошли Вера Евгеньевна и Андрей Андреевич.

Андрей Андреевич что-то негромко говорил Анне Львовне. Наверно, утешал.

Утешать и уговаривать людей не терять надежду было ему не привыкать. Многие знали, что раньше учитель труда служил священником. А кое-кто знал даже, почему он из священников ушел. Об этом однажды рассказал одноклассникам Коля Соломин (то есть Соломинка или Солома). У Соломы было интересное свойство: он очень много знал про жителей Малых Репейников. Откуда и почему, никто не мог понять. Может быть, от того, что в будущем Николай Соломин собирался стать журналистом и с детства оттачивал умение собирать и запоминать всякую информацию. При этом он вовсе не был болтуном и сплетником. Никаких гадостей никогда ни про кого не говорил. Но время от времени мог удивить приятелей чем-нибудь интересным. И вот однажды поведал Пузырю, Лаптю и еще нескольким ребятам, что оказались рядом, такое:

– Он же ничего плохого не сделал, когда был попом. Его уволили оттуда, потому что он отказался благословлять танки. Обрызгивать святой водой…

– Какие танки? – удивился Пузырь. – Они же в церковь не ходят!

– Перед отправкой эшелона. Солдат отправляли на южную границу, и с ними несколько танков. Молебен был. Потом начали танки обрызгивать. А наш Андреич говорит: эти машины есть орудие смертоубийства, и тратить на них святую воду – дело не угодное Богу, потому что в Библии написано: «Не убий». Не убивай, то есть… Конечно, случился скандал. Вызвали отца Андрея на их церковный совет, и архирей, или кто там у них главный, давай упрекать: «Как же тебе на стыдно! Покайся! Ты отказался выполнить свой долг! Другие пастыри (священники то есть) всегда поддерживают в ратниках боевой дух, бывают в окопах и даже прыгают с парашютом на боевые позиции, а ты…» А он в ответ: «Ну и допрыгаются… Мы и так уже допрыгались с этой войной…» Ну, ему и говорят: «Ступай, не достоин ты…»

Священного сана у Андрея Андреевича теперь не было, но прежняя душевная мягкость и готовность помочь в беде никуда не девались. А уж если помощь нужна человеку, который тайно дорог твоему сердцу… И Андрей Андреевич говорил тихо, но убедительно. Все мол наладится очень скоро, не надо предаваться унынию…

Чарли Афанасьевич тем временем привинтил крышку пульта, зачем-то поднес его к уху (будто и вправду сотовый телефон), помигал, неуверенно описал злополучным прибором круг в воздухе и…

– Ура-а-а!! – дружно завопили зрители.

Слегка встрепанный, но живой-здоровый Ига Егоров стоял в ящике под окнами. Послушал радостные крики, помахал руками, поддернул на коленях брюки и перелез через картонный край. Домби-Дорритов подскочил к нему. Спросил быстрым шепотом:

– Где ты был?

– Как где? Там. В коробке…

– И ничего не почувствовал?

– Я? Не-а…

– И не показалось, что долго?

– Не-а…

Чарли Афанасьевич за руку потащил его на крыльцо. Там, не отпуская Игу, он стал раскланиваться и рукой с пультом посылать приветствия зрителям. Ига тоже неловко поклонился (а что делать-то, надо играть роль до конца). Публика рукоплескала. Казимир Гансович, снова оказавшийся у крыльца, тоже рукоплескал (точнее, «крылоплескал»).

На этом концерт окончился. Вера Евгеньевна еще раз пожелала всем счастливых каникул, и народ начал разбегаться. Ига снова уверил Анну Львовну и обступивших его одноклассников, что ничего не испытывал и задержки не заметил. Мол, всего-то одна секунда…

Наконец его оставили в покое. Он пошел к выходу из сквера.

2

На улице, где садовая изгородь делала изгиб, чтобы не мешать расти высоченному тополю, Ига увидел Пузыря, Соломинку и Лаптя. Они удерживали в углу тощего мальчишку в камуфляже и с видеокамерой. Звали их пленника, если вы помните, О-пиратор. Трое друзей вели допрос О-пиратора. Без лишней грубости, но настойчиво. Тут же был Генка Репьев с Ёжиком в корзинке. Возможно, Генка оказался рядом по случайности. Но раз уж оказался, то принял участие, подавал реплики:

– Он не только сегодня! Он еще и вчера крутился с камерой, когда мы над оврагом змея запускали! И вообще…

– Чего это вы, ребята, делаете с человеком? – удивился Ига.

Генка объяснил бодро, хотя, кажется, с внутренней неловкостью:

– Вот, шпиона поймали…

О-пиратор отозвался со слезинкой, но дерзко:

– Никакой я не шпион! Нельзя, что ли снимать где хочешь?

– А зачем ты снимаешь секретно? – вредным голосом спросил Пузырь. – Притаился в лопухах и через решетку… Наверно, весь концерт отснял скрытой камерой.

– Ну, и нельзя, что ли? Это же концерт, а не военный завод! – совсем уже тонким голосом огрызнулся О-пиратор. Он прижимал к камуфляжу маленькую старую камеру и хлопал белыми ресницами.

– Вы чего, лопухастые? Спятили, да? – сказал Ига. – Мы в свободном городе живем, не в зоне. А вы поймали и допрашиваете. Может еще пинков надаете, как новогруздевские бабуины?

– Да кто его ловил! – Пузырь возмущенно поддернул широкие штаны (новые, без дыр на коленях). – Мы его от Казимира спасали!

– Да, Ига, ты же не знаешь всей ситуации, – вмешался деликатный Лапоть (Стасик Полуэктов). – Этот мальчик снимал у решетки, а Казимир подкрался сзади да как налетит! И погнался! И загнал сюда, в угол. Мы его еле отбили, а потом уже стали расспрашивать…

Взъерошенный Казимир ходил неподалеку и всем своим видом показывал, что не считает себя виноватым.

Ига помигал. Ну и дела! Интеллигентный гусь Казимимр сроду ни на кого не нападал.

– Казимир Гансович, вы не заболели?

Гусь возбужденно загоготал. Генка наклонился к корзинке:

– Ёжик, что он говорит?.. Ребята, он говорит, что Казимиру показалось, что у этого… у О-пиратора… скверные замыслы…

«Ну и гусь!» – чуть не сказал Ига (конечно, про О-пирпатора), но это оскорбило бы Казимира. Ига только помотал головой. И спросил у мальчишки с камерой:

– А на самом деле у тебя какие замыслы?

– Да никаких! Снимаю хронику про здешние места, вот и все!

– А почему украдкой-то?! – вскинулся Генка, чья поэтическая натура всегда требовала ясности помыслов.

Лапоть добавил:

– Пришел бы на концерт нормально, тебе бы удобное место дали.

О-пиратор опять махнул белыми ресницами.

– Ага… а если камеру отберут?

Ёжик в корзинке нерешительно хихикнул. Мальчишки переглянулись.

– Ну, нездешний житель… – сказал с виноватостью за приезжего Соломинка.

Под пятнистой курткой О-пиратора вдруг что-то запикало. Он вздрогнул.

– Меня домой зовут! Пустите…

– Да иди, пожалуйста, – пожал плечами Лапоть. И все посторонились. И с полминуты смотрели вслед странному владельцу видеокамеры. Казимир Гансович тихо и недовольно гоготнул.

– Это пейджер пищал, – объяснил Соломинка, который все знал. – Тетушка в своем племянничке души не чает, вот и подарила такую штучку, чтобы все время сигналить по телефону: «Мальчик мой, не отходи далеко от дома… Пора кушать… Пора спать…»

– Что за тетушка? – подал голос из корзинки Ёжик.

– Да ее все знают! Толстая Маргарита из Земляничного проезда!

«О-о-о…» – у Иги сразу испортилось настроение. Он вспомнил, что надо извиняться перед могучей Маргаритой Геннадьевной, едва не пострадавшей от шины. Что поделаешь, раз обещал маме… Правда, не очень твердо обещал. К тому же неизвестно: может быть, Маргарита все еще не перестала икать…

Все пятеро (плюс Ёжик в корзинке) не спеша двинулись по улице Солнечных часов. Казимир Гансович отстал. Сперва молчали, потом проницательный Солома сказал:

– Ига… А вот если совсем по правде… то ты во время фокуса в самом деле ничего не испытал?

Это были надежные ребята. По крайней мере других, более надежных, Ига не знал. А союзники все равно понадобятся. Ига на ходу похлопал на коленях брюки, разогнулся и вздохнул:

– По правде – испытал…

3

Было вот что.

Иге показалось, что сидит он в коробке слишком долго. Даже поясница заныла. Он осторожно приподнял над собой картонные отвороты. Неба над головой не оказалось. Был потолок с трехрожковой люстрой. Ига обалдело выпрямился. «Великая Конструкция! Куда меня занесло?»

Впрочем, сразу стало ясно, что занесло в чей-то дом. В чей? И почему?

Ига поморгал и прислушался к себе. Кажется, он не очень боялся. Сердце стукало даже ровнее, чем там, на крыльце. И удивлялся он не очень. В конце концов, про всякие теории параллельных пространств Ига немало знал еще и до лекции Домби-Дорритова. И это приключение было ничуть не сногсшибательнее того, что с кладовкой.

Скорее всего у артиста что-то замкнуло в пульте.

Ладно, поглядим…

Ига выбрался из коробки.

Комната была похожа на профессорский кабинет. Две стены сплошь закрывали полки с книгами. Между окон – заваленный бумагами письменный стол. В углу блестел большущим экраном компьютер. На кресле, укрытом зеленым искусственным мехом, дремал рыже-черно-белый кот. Он глянул на Игу одним глазом.

– Кис-кис…

– Мр-р… – дружелюбно отозвался кот и спрятал морду под лапу. Ну и ладно. Все равно не скажет, «где эта улица, где этот дом…»

Ига шагнул к окну, отодвинул пеструю штору. Увидел знакомую двадцатиэтажку губернского управления. Ну ясно, он в Ново-Груздеве. Не так уж далеко от дома. Правда, в карманах парадных брюк – ни копейки, да ладно, можно на дамбе проголосовать попутке – водители, живущие в Малых Репейниках охотно подвозят лопухастых земляков. Правда пойдет не меньше часа. Там, у школы, будет немало волнений. И больше всех перепугается, конечно, Анна Львовна. Тревога за Анну Львовну была сильнее остальных беспокойств. Хотя позади тревоги мелькнула и такая мысль: «А вот, будете знать, как знакомиться с подозрительными фокусниками…» Но, конечно, это было неблагородное злорадство, Ига тут же мысленно дал себе подзатыльник.

Но все-таки к кому его забросила неведомая сила? Ига глянул вокруг внимательней. Над письменным столом висела в рамке большая черно-белая фотография. Круглощекий мальчишка лет восьми, сидел на ковре, скрестив пухлые ноги, и жонглировал белыми шариками. Волосы у мальчишки были темные, гладкие, а спереди торчали завитым хохолком. Было что-то очень знакомое в этот хохолке. А также в выражении глаз и уверенной, не детской какой-то улыбке.

Неужели?..

Но фотография – слабое подтверждение. Нет ли чего поточнее? Ига шагнул столу. Поверх всяких бумаг и конвертов лежала стопка тонких, похожих на школьные тетрадки брошюр. Прежде всего Ига увидел крупно напечатанное имя автора: Ч.А.МИШЕЧКИН…

«Он же говорил: настоящая фамилия Мишечкин! Вот я, значит, где! Ну, ясненько! Он случайно переключил излучение не на тот ящик!.. Халтурщик, вот вы кто, господин Мишечкин Ч.А.! Непонятно, почему на вас женщины заглядываются!.. А в книжке что?.. Научное описание фокусов с гиперпространством? Но при чем тут Малые Репейники?»

Вот что было на сизой ворсистой обложке:

Для служебного пользования

Научно-исследовательский институт Использования

территорий для испытаний оружейной техники

«НИИТЕРРОР»

Лаборатория прикладной геофизики

Кандидат паратехнических наук

Ч.А.МИШЕЧКИН

Проект реконструкции и развития

города Малые Репейники

и прилегающих к нему территорий

Тезисы доклада и реферат

На правах рукописи

«Чего-чего?» – мысленно сказал Ига. И посмотрел на фото пухлого мальца с шариками. Малец значительно улыбался. Ига открыл первый лист.

«Вступление.

Прежде всего автор считает необходимым уведомить слушателей данного доклада и читателей реферата, что излагаемый ниже проект одобрен в первом чтении специальной Комиссией Губернского парламента и заслужил в основном положительную оценку Губернатора Ново-Груздевской губернии…»

Ига не силен был в чтении научных текстов. Но все же кое-что понял с первых двух страниц. А когда пробежал глазами еще с десяток, волосы его (с таким трудом расчесанные утром) встали дыбом. Сравнение, конечно, не новое, но они встали именно так. Великая Конструкция!.. Или, как сказала бы Степка: «Забавно, да?»

Было так «забавно», что впору мчаться домой не теряя ни минуты! Ига глянул на дверь. И в этот миг за дверью послышались шаги. Ига поддернул штанину, сунул брошюру под резинку высокого носка (так иногда для игры в футбол делают щитки из старых тетрадок). Кот встал и вздыбил шерсть. Дверь отошла. Показался рослый пятнистый бульдог. Кот зевнул и улегся снова. Бульдог поглядел на Игу, поднял верхнюю губу, показал клыки.

– Я тут случайно, – убедительно сказал Ига. – Это твой хозяин виноват, а не я…

Не убирая клыков, бульдог пошел к Иге.

Ига выхватил из кармана кнамий шарик. Показал псу.

– Только сунься, зверюга!

Пса отнесло к двери. Там он жалобно взвыл, прочно уселся у порога и опять показал зубы. Мол, все равно не выйдешь. Мой собачий долг сильнее твоего шарика.

За дверью опять послышались шаги. На сей раз – явно человечьи. Конечно, это не мог быть Домби-Дорритов (то есть Ч.А.Мишечкин). Значит, кто-то незнакомый. Увидит чужого мальчишку – и в крик (здесь ведь не Малые Репейники): «Жулик, обокрасть квартиру хочет!» Тем более, что под брючиной в самом деле краденая брошюра. Ига вмиг сообразил, что единственное спасение – картонная коробка. Если его увидят в ней, он скажет: «Сам ничего не понимаю! Меня засунули в нее на школьном дворе, а оказался здесь! Такой фокус!» И это будет правда!

Ига прыгнул в ящик, захлопнул над собой картонные клапаны. Замер. И почти сразу в щелях засинело небо. Ура! Ига вскочил. Услышал радостные голоса…

Тревоги

1

Сидели во дворе Коли Соломина (Соломы). Здесь за сараем, среди сирени, была уютная лужайка. Устроились на траве тесным кружком (только Ёжик бродил неподалеку, под молодыми лопухами).

Брошюра была прочитана. Если отбросить всякие длинные научные абзацы и мудрёные выражения (вроде «…опираясь на изложенные выше экономические выкладки, а также исходя из фактора отсутствия разного рода негативных геомагнитных аномалий…»), суть этого сочинения можно изложить так.

Город Малые Репейники должен быть коренным образом перестроен. Деревянные кварталы со старинными домами следует снести. Овраг засыпать. Косогоры срыть. На освободившихся местах будут построены многоэтажные офисы и отели. В отелях будут жить иностранные гости. Эти гости станут приезжать на Ежегодную ярмарку новейшей военной техники (ЕЯНВТ), чтобы купить для своих стран выставленные в павильонах прыгающие танки, самонаводящиеся гаубицы, истребители с пилотами-роботами и скачущие мины с компьютерным управлением. Павильоны будут поражать зрителей своей архитектурой: стеклянные купола, разноцветная пластмасса, бетон фигурного литья. А то, что внутри, будет поражать посетителей и покупателей инженерной хитростью и военной мощью, способной сокрушить любого противника.

Чтобы эти хитрости и мощь проявлялись со всей наглядностью, запланированы всякие испытания и стрельбы – на прилегающих к городу полигонах. Полигоны великолепно разместятся на обширных Плавнях, которые для этого следует осушить. «Процесс осушения» будет совсем не сложен. Оказывается, под Плавнями, в толще земной коры есть множество обширных пустот («тектонических емкостей» по выражению Ч.А.Мишечкина). Надо только в подходящем месте пробурить скважину, и вся вода из Плавней раз и навсегда уйдет в глубину! Не станет ни болот, ни озер, ни речных проток. На сухих пространствах, в безопасной дали от городских кварталов, станут безвредно лопаться мины, снаряды и ракеты разного радиуса действия – все новейших образцов. Восхищенные иностранные гости кинутся занимать очередь, чтобы поскорее купить эти образцы. Деньги бурным потоком хлынут в казну государства и в кассу НИИТЕРРОРа.

А жителей Малых Репейников ждет новая радостная жизнь! Строительство павильонов и небоскребов даст им громадное количество рабочих мест. Кроме того понадобится множество людей для обслуживания иностранных деловых представителей и туристов. Хозяева прежних деревянных построек совсем за небольшую цену переселятся в благоустроенные квартиры и больше не будут гнуть спину в садах-огородах, а займутся современной цивилизованной деятельностью. Их грядущему благополучию можно позавидовать…

– Ни фига себе… – произнес Лапоть (впрочем, он сказал не «ни фига», а покрепче, что в общем-то не характерно для лопухастых жителей этого городка и уж совсем не свойственно таким воспитанным школьникам, как Стасик Полуэктов). – Вы представляете, что это будет?

Представить было не трудно. Вообще-то не столь уж великая радость колупаться с тяпками на картофельных грядах или полоть землянику, когда хочется бежать на озерный пляж. Но сейчас каждый чувствовал, что все они с тяпками наперевес встанут на защиту этих самых огородов, где между грядок до сих пор можно откопать монеты времен Петра Великого, печати старинных купцов, бронзовые канделябры и серьги красавиц восемнадцатого века. На защиту старых яблонь за косыми заборами и заросших переулков, где летними сумерками закипают игры в «скройся-умойся» и в Тарзана. На защиту музея с курантами, косогоров, и речки Говорлинки…

– Они же, паразиты, повыведут всех кнамов и квамов! – булькая от негодования, выговорил Ига.

– А в пустотах под плавнями живут подземные книмы! – вспомнил Генка Ручьев. – Их затопят, что ли?

– А в Плавнях болотные книмы водятся, – подал голос из травы Ёжик. – Они без воды не смогут. А еще там есть чуки и шкыдлы. Хотя шкыдлы вредные…

– Хоть и вредные, а без них нарушится биологический баланс, – вмешался Солома, который все знал.

– Чем вы недовольны? – сладким голосом спросил Пузырь. – Снарядики будут хлопать совсем негромко. Пук, пук… Зато каждый может подработать лифтером в двадцатиэтажных офисах этой «Еянвэтэ». «Мистер, вам на девятнадцатый этаж? Пожалуйте!.. С вас десять центов на чай…»

– Пусть они засунут эти центы себе в задн… в задний карман, – сказал деликатный Лапоть.

– А Казимир-то, наивная птичка, принял за шпиона пятнистого О-пиратора, – вздохнул Соломинка. – Не понял, бедняга, что главный шпион этот самый… фокусник Чарли. Притворяется артистом, а сам вынюхивает, как срыть наши Репьи…

– Но он и фокусник сильный, – возразил Ига. – Вон как перебрасывает людей из города в город. Хотя и по ошибке…

– Вот именно, что по ошибке. Такие способности для дурака – страшное дело, – угрюмо заметил Пузырь.

– А если не для дурака – еще хуже, – вставил Соломинка. – Если он возьмется использовать их для военных целей…

– А он, наверно, возьмется, – нерешительно заметил Генка. – Раз он в этом в террорном институте…

Лапоть грустно сказал:

– И чего это Анна Львовна в нем нашла?

Пузырь поддержал друга:

– Андреич, такой симпатичный мужик, вздыхает по ней, а она только на этого Чарли глядит…

У Иги созрел простой и честный выход:

– Надо Аннушке все рассказать. Тогда она его коленом в… по заднему карману…

– Надо всем рассказать, – уточнил Лапоть. – Сделать материал достоянием гласности. Тогда весь город возмутится!

– У меня дедушка в газете работает, – сказал Генка. – Завтра он вернется из отпуска. Давайте эту книжку отнесем ему. А он про все про это и напечатает, и на телевидение сообщит!

– Давайте! – подскочил Ига. – Только надо копию снять. Я к папе на работу съезжу, у них ксерокс есть. А книжку вернем Домби-Дорритову. А то получается, что я ее украл… Можно вернуть при Аннушке, пусть знает…

С Игой отправился Солома. Нельзя отпускать человека с таким важным документом одного, без охраны.

…Большой Лопуховый остров по форме напоминает ковш с изогнутой ручкой. Ручка эта длиной километра два (почти такая же узкая, как дамба для связи с Ново-Груздевом). У основания «ручки» стоит на острове старинный монастырь. Еще в не очень давние времена в полуразрушенном монастыре располагалась военно-инженерная часть, а теперь там снова налаживали хозяйство монахи. Над обителью празднично золотились церковные кресты.

Когда Ига и Соломинка оказались на берегу, у монастырского пирса, там возились в моторке два молодых дядьки с бородками, в черных колпаках и длинных подрясниках.

– Господа монахи, простите за беспокойство, – сказал Соломинка, вежливо поправляя очки. – Не подбросите ли нас до водозаборки? Очень срочное дело!

Водозаборная станция стояла на самой оконечности «рукоятки ковша».

Монахи разом глянули из лодки.

– Вообще-то, господа лопухастые, нам в другую сторону… – сказал один.

– А что, правда шибко важная надобность? – спросил другой, в очках.

– Во! – Ига чиркнул ребром ладони по горлу.

– У него там папа работает, – уточнил Соломинка.

– Ну, ежели папа… Заводи, брат Константин, – решил тот, что без очков. – Ибо сказано: будьте, как дети…

Моторка домчала их до станции за три минуты.

– Храни вас Бог, – искренне сказал монахам с пристани Ига, хотя вообще-то не был силен в вере.

2

Игин папа был понятливый человек. Брошюру проглядел очень быстро и тут же кликнул двух сослуживцев: маленького лысого Степу и худого бородатого Матвеича. Те тоже просмотрели. Тоже присвистнули.

– Не было печалей в нашем тихом краю… – сказал Степа.

– Видать, за грехи наши… – вздохнул Матвеич.

– Надо искупать грехи-то, – подвел итог главный инженер Егоров, Игин папа. – Включайте аппарат, коллеги…

Занялись ксероксом. Быстро печатали один брошюрный разворот за другим. Было тихо, только урчали за стенкой насосы. Ига и Соломинка нетерпеливо переминались.

Отпечатали две копии. Одну папа оставил для себя: чтобы показать «широкой общественности». Другую отдал Иге.

– Это вам… для служебного пользования. А книжку верни фокуснику. Чтобы не было разговоров о незаконном изъятии…

– Ага!

– Надо же! Губернатор их поддерживает, иродов… – пробормотал, почесывая бороду, мастер Матвеич.

Лысый техник Степа сказал про губернатора что-то неразборчивое.

Ига и Соломинка пустились в обратный путь.

Попутной моторки у пристани не оказалось. Пришлось двигать пешком. Тропинка была узкая, местами заросшая. Там и тут подымалась молодая, но уже густая крапива. Соломинка был в своей постоянной тельняшке и лиловых трусиках (парадный костюм успел скинуть дома). Ига самоотверженно тащил бедолагу через крапиву на закорках. А что оставалось делать? В конце пути Соломинка, виновато блестя очками, проговорил:

– Да, ты надежный парень, Егоров. С тобой можно идти в разведку.

Сказано это было с дурашливой ноткой, но Иге все равно стало приятно. Чтобы скрыть смущение, он ответил:

– Надо теперь злодея Чарли искать. Вот это будет разведка… Я ведь не знаю ни дома, ни улицы, хотя и был у него.

Соломинка рассудил, что самый резон пойти к Анне Львовне. Ей наверняка известен адрес Домби-Дорритова.

– А заодно и расскажем ей про все!

– Едва ли она обрадуется… – заметил Ига.

Соломинка возразил, что горькая правда лучше сладкого обмана.

Анна Львовна жила недалеко от городского рынка, на углу улицы Умелых Токарей и Приозерного спуска. В длинном одноэтажном доме, где у каждой квартиры было свое крылечко. У ближнего к калитке крыльца возилась с граблями известная всему пятому «Б» квартирная хозяйка тетя Варя.

– Дома, дома, – сказала она. – Входите. Только постучите там, она не одна.

«Кто это у нее? – недовольно подумал Ига. – Не помешал бы…»

Вошли в пахнувшие березовыми вениками сени. Постучали в обитую клеенкой дверь.

– Заходите, не заперто! – весело откликнулся знакомый голос.

Ига и Соломинка шагнули в кухню. Из комнаты улыбалась в открытую дверь Анна Львовна. А из-за ее плеча смотрел на гостей (вот не повезло! или повезло?) сам Чарли Афанасьевич Домби-Дорритов.

– Мальчики! Вот молодцы, что пришли! А мы тут с Чарли Афанасьевичем пьем чай и вспоминаем приключение на концерте!.. Я Чарли Афанасьевича слегка побранила. Знаете, в чем он признался? Оказывается, заминку с фокусом он устроил специально, чтобы поволновать зрителей! Не знал, что у нашей Веры Евгеньевны больное сердце… – Анна Львовна погрозила артисту розовым маникюром. Домби-Дорритов улыбнулся с милой смесью виноватости и плутовства.

– Игорь, Коля, да проходите же в комнату! – Но поскольку он стояли, как прибитые к половицам, Анна Львовна сама шагнула к ним, в кухню. Домби-Дорритов шагнул следом и развел руки, словно собираясь обнять обоих мальчишек. Он по-прежнему был в блестящем фраке и манишке с бабочкой.

– Я очень-очень рад видеть участника нашего эксперимента и одного из неравнодушных зрителей. Очень-очень приятно!

Иге захотелось домой. Он не любил скандалы. От нехорошего ожидания у него тяжело холодело в желудке, словно туда положили замороженное гусиное яйцо. Но Ига помнил и то, что он «надежный парень», с которым «можно идти в разведку».

«Ну, держись», – сказал он себе.

А Домби-Дорритову сказал:

– Это не надолго.

– Э… простите, что?

– Не надолго, что вам очень-очень приятно, – вздохнул Ига. – Скоро будет наоборот. Когда увидите вот это. – И он протянул брошюру. Чарли Афанасьевич кругло приоткрыл рот и заморгал.

– В чем дело… Егоров? – неуверенно сказала Анна Львовна.

Ига почувствовал, что уже не робеет.

– Дело в том, что во время фокуса я на несколько минут оказался в кабинете у… этого господина Мишечкина. И нашел вот эту книжицу!

– Не может быть! Нет!.. И… чужие вещи брать непозволительно! – взвинтился Чарли Афанасьевич! – Тем более, здесь написано: «Для служебного пользования»!

– Вот поэтому мы вам и возвращаем брошюру, – объяснил Соломинка. Он стоял рядом с Игой и ничуть не волновался. По-журавлиному поджал ногу и чесал снятыми очками коленку. Медные волосы упали на глаза.

– И все-таки… – Анна Львовна поднесла к подбородку тоненькие пальцы. – Коля, Игорь, Чарли… Афанасьевич! Что случилось?

– Случилось, что этот… господин Домби-Дорритов совсем не артист, а… шпион и сочинитель вредного плана! – выдал Ига звонко и совсем уже бесстрашно. – Чтобы превратить наш город в армейский полигон!

– Игорь!..

– То есть он, наверно, артист, но только по совместительству, – невозмутимо поддержал Игу Соломинка. – А главным образом он лазутчик. Явился к нам под видом фокусника, чтобы все разведать и подготовить.

– Егоров и Соломин! Вы должны немедленно и как следует извиниться перед Чарли Афанасьевичем! – решительно известила своих учеников Анна Львовна. – А потом… сейчас… я… вы…

– Вы сначала прочитайте книжицу, – угрюмо посоветовал Ига. – А потом уж решайте: извиняться или нет… А если не даст, скажет, что секретная, то вот вам копия… – Ига аккуратно выложил на кухонный стол оттиски. – А мы пойдем… До свиданья…

– До свиданья, – сказал и Соломинка, поправляя медные волосы и укрепляя на носу очки.

На пороге Ига оглянулся. Не выдержал:

– Анна Львовна, вы конечно, у нас всего год. Для вас наш город, может быть, просто так… А мы здесь живем всегда… Если одного кнама случайно чуть не раздавишь, потом целую неделю вздрагиваешь. А они хотят всех… Здесь всё живое, а они…

И ушел. Вместе с Соломинкой.

Но у калитки Соломинка придержал Игу за рукав.

– Давай, подождем…

– Чего?

– Чего-нибудь… вон там… – И потянул его в кусты сирени у забора. Тети Вари не было видно, никто не помешал.

Они сидели в сирени, смотрели на крыльцо и ждали (чего?). Соломинка – хладнокровно, Ига – сумрачно. Потом на крыльце распахнулась дверь. Послышался громкий голос Анны Львовны, слова были неразборчивы. По ступеням сбежал Чарли Афанасьевич. Сбежал как-то странно, растопырив локти и оглядываясь. Следом вылетела плоская черная шляпа. Она ударилась о столбик навеса и со щелчком превратилась в блестящий цилиндр. Тот покатился по траве за хозяином, словно умолял: не бросай меня! Домби-Дорритов оглянулся. Поднял цилиндр. Подул на него. Надел. Оглянулся на крыльцо. Пожал плечами и с достоинством направился к калитке. Звякнула щеколда.

– Вот теперь всё, – сказал Соломинка. – Можно идти домой.

Ига глянул на свои электронные часики

– Великая Конструкция! Уже вечер! Будет мне дома…

3

Дома ему и правда «было». Но не очень. Главным образом за брюки.

– Во что ты их превратил! Новые, чистые… Неужели нельзя было прийти и переодеться, прежде чем гонять чертей по репьям!

– Мама, ну некогда же было! Потому что там такое… Даже к Степке до сих пор не смог забежать! Ух, разобидится…

–Кстати, о Степке! Разве ее не было с тобой на школьном празднике?

– Не… не было! Она сказала, что, наверно, пойдет с бабкой на рынок! Я так и думал! А что?

– Не ходила Степка на рынок. Бабушка ее приходила к нам, спрашивала, не гуляет ли она с тобой? Я думала, что она у вас в школе, успокоила…

– Не было ее!

– Бабушка сказала, что ее не оказалось дома с самого утра. Проснулись, а ее нет… Ты правда ничего не знаешь?

Ига тяжело помотал головой. И ощутил, как на него надвигаются новые события. Опять нехорошие.

– Ма-а, я к ней сбегаю! Я быстро!

– Стой! Переоденься сначала! И поешь! От тебя одни глаза остались!..

Ига все сделал одновременно. Натягивая старые штаны с бахромой и футболку, сжевал тут же кусок пирога (не заметил, с чем), сунул в прежний карман кнамий шарик, снова крикнул маме: «Я скоро!» и махнул на улицу.

До Степкиного дома он домчался за минуту. Влетел на двор, дернул дверь. Часто дыша, поднялся по лестнице. Постучал. Ни звука. Потянул ручку, оказался в коридоре. Тишина была какая-то… чересчур.

– Степка… – слабо позвал Ига. Ни звука.

– Есть кто-нибудь?! – крикнул Ига уже без робости, но и без надежды. Ну, конечно же, никто не отозвался.

Ига пошарил за косяком, где всегда висел ключ от кладовки. Не было ключа. Ига, не дыша от тяжкой догадки, потянул дверь. «Не открывайся, не надо!» Дверь легко отошла.

Ига постоял секунду и шагнул через порог.

Он увидел то, о чем догадался еще, когда бежал к дому (или сейчас казалось, что догадался). Вещи с нижней полки были убраны, одна доска выломана внутрь. Широкая была доска, и пролом оказался большой (откуда у Степки силы взялись?) Солнце (совсем не вечернее) входило в дыру свободно и ярко. Кричал петух.

Дверь за спиной у Иги медленно закрылась сама собой.

Ига понял, что если подумает хотя бы три секунды, то ни за что не решится на… на то, что совершенно необходимо. И никогда не отыщет Степку. Ощущение, что он опять падает на крохотного кнама, обожгло его. Ига животом упал на полку, подтянул себя к дыре. За ней был тот двор, с со старым домиком, которого нынче не было . Ига, сжав зубы, придвинулся к пролому, перевалился через дощатый край. Повис на руках (где, в каком пространстве?). И разжал пальцы.

Разные половинки луны

1

Земля крепко стукнула Игу по ступням. Ига не удержался, ладонями упал в лебеду.

Лебеда была поздняя – с покрасневшими листьями. Изнанку листьев покрывала серебристая пыльца, она осталась на ладонях, Ига, подымаясь, вытер их о колени. «Наверно, конец августа или начало сентября, – подумал он. – А какой год?» И еще подумалось боязливо: «А сумею ли вернуться?» Он тут же прогнал трусоватые мысли. Потому что в любом случае не «сумею», а «сумеем». Степку надо найти обязательно. «А потом я ей задам…»

Воздух чужого времени (и чужого пространства?) был обыкновенным воздухом позднего лета. Пахло все той же лебедой, старыми лопухами, теплыми от солнца досками пристройки и сыроватыми дровами от близкой поленницы. «Нет, все-таки начало сентября», – решил Ига. Потому что от калики к одноэтажному домику шагал через двор школьник. Видимо, первоклассник. Он чиркал по траве большущим новеньким портфелем, от блестящих замков которого отлетали солнечные блики. Был первоклассник в синем беретике, сдвинутом на лопухастое ухо, в сером пиджачке и таких же брючках до колен. «Начало шестидесятых», – сообразил Ига. Вспомнил старую кинохронику: там пацанята в такой вот школьной форме приветствовали Гагарина, который недавно вернулся из полета.

– Репивет… – неуверенно окликнул мальчишку Ига.

Тот остановился без испуга. Заулыбался – щербатый и конопатый.

– Репивет! – Видно сразу: все-таки свой человек.

– Слушай, ты не видел девочку?.. – Ига запнулся. Какие Степкины приметы назвать? Он ведь не знает, как она была одета. – Ну, такая, чуть побольше тебя, у нее волосы на макушке кисточкой торчат… И нет переднего зуба!..

Конечно, шансы были «никакие». Степка, выбираясь из дыры, наверняка следила, чтобы поблизости не оказалось зрителей.

Но мальчик сказал без удивления:

– Видел. Она с зеленой ленточкой на волосах, да?

– Ну… наверно. Да!

– Она спросила: «где тут ближняя школа?» Я показал. Потому что она, сразу видно, не здешняя…

– А куда она пошла?

– К школе и пошла. Вон туда, через овраг, на Колхозную…

Ига сморщил лоб. По его понятию, ближняя школа должна была стоять на улице Солнечных часов, а про Колхозную он не слыхал. Открыл было рот для расспросов, но первоклассник опередил. Он оглядел Игу от макушки до пят и сказал уважительно:

– Ты стиляга, да?

Ига вспомнил, что в давние годы стилягами называли тех, кто подражал иностранцам. Почему-то считалось, что это ужасно скверно.

– С чего ты взял? – насупился Ига.

– У тебя майка заграничная… Слова какие-то не по-нашему…

– Это по нашему! – Ига пальцем провел по желтому трикотажу на груди. – «Всё будет хорошо», вот. Только английскими буквами, для смеха…

– За такой смех могут к завучу отвести, – умудренно заметил первоклассник. Видать, уже познакомился со школьными правилами. – Ты лучше переодень шиворот-навыворот, если к школе пойдешь…

Совет был от души, и потому Ига тут же послушался. Сдернул футболку и надел на левую сторону. И подумал, что, может быть, это даже добрая примета – если обещание хорошего конца приключений будет ближе к груди.

– А давно ты ее видел? Эту девочку…

– Совсем только что. Шел сюда от оврага и встретил. Ты беги, догонишь, может быть…

Ига вскинул над плечом левую растопыренную ладонь – «спасибо и до свидания». Первоклассник ответил так же (да, свой человек). Ига помчался со двора.

Серпуховская улица и Земляничный проезд были почти такие же, как в Игины времена, привычные. Только вместо могучего тополя, что стоит на полпути к оврагу, рос теперь невысокий тополек. Да заборы казались поновее… А у оврага началась чертовщина.

Вместо деревянной лестницы Ига увидел перекинутый через овраг узкий, дугою выгнутый мост. И, не раздумывая, взлетел на него с разбега. Мост был из тонких мталлических реек и кровельного железа. Он струнно загудел, задрожал под бегуном. «Хлипкая конструкция…» – мелькнуло у Иги. (И отозвалось тревожным эхом: «Конструкция ?» Но эхо это тут же угасло в гуле железа).

Ига бежал, бежал, а мост не кончался. Наконец сбилось дыхание. Ига остановился, колотилось сердце – и от того, что запыхался, и от испуга. Что же это? Овраг не может быть таким широченным! И… овраг ли это?

По сторонам от моста клубились зеленные массы. Не то вершины выросших в овраге высоченных деревьев, не то пахнущий влажной листвою туман. Ига опасливо подошел к перилам. Грудью и коленями уперся в холодные железные полоски, глянул вниз. Зеленая неразбериха неслышно вспучивалась там и расходилась неторопливыми волнами. Ига передернул плечами: материя футболки впитывала пахнувшую травяным соком влагу. Холодная морось покусывала ноги. На ресницах заискрились зеленые капли.

«Может, все это сон?»

Но разве бывают сны с такими отчетливыми чувствами? Вон как резко давят на ребра и колени тонкие звенья ограждения! Вон как по-настоящему пахнет ржавчиной от верхней планки перил!.. Но пустота и загадочность – и вправду как в тревожном сне, когда вокруг не привычный и добрый мир Малых Репейников, а что-то незнакомое. Никого не было вокруг. Совсем никого… Хотя…

Да, справа от Иги – рукой можно дотянуться – сидел на перилах крупный, ростом с банан кнам (или квам?) неизвестного племени. В салатном комбинезончике, в круглой, как макушка огурца шапочке. С похожей на мох бородкой. Болтал напоминавшими стручки гороха башмачками. На Игу не смотрел.

– Здравствуйте. Скажите, пожалуйста… – начал Ига, но кнам не оглянулся и прыгнул вниз. Почти сразу над ним раскрылся похожий на половинку арбуза парашют.

– Невежа, – сказал вслед ему Ига. И досадливо вышел на середину моста. И увидел старушку.

Старушка сидела на ящике из-под яблок. Перед ней был другой ящик, на нем лежали пучки морковки и укропа. Ясно, что старушка торговала (но где покупатели?)

– Здравствуйте. Скажите, пожалуйста, здесь не пробегала девочка с зеленой лентой на волосах?

– Конечно, пробегала! – Старушка подняла похожее на грецкий орех лицо. Бледно-голубые глазки заблестели. – Недавно совсем проскакала, пичуга. Про школу спрашивала. Я говорю: «Вон туда тебе надо, милая, за мост и направо, на Колхозную… Возьми, – говорю, – морковку на дорогу…» Да куда там! Умчалась, только платьице желтое, как бабочка, замелькало…

«Ага, значит, она в желтом, как я… А что ей надо в школе-то?»

– Спасибо! – Ига метнулся было вперед.

– Да подожди, милый! Возьми морковку!

Нельзя было обижать бабку. Но…

– Денег нету…

– Да какие деньги, голубок! Угостись так! На дорожку!

Ига опять крикнул «спасибо», схватил пучок тонких морковок с ботвой и бросился по мосту. Снова загудели железные листы. Но скоро кончились. Под ногами оказалась гранитная брусчатка. Ига увидел, что он уже не на мосту, а посреди густой аллеи. Наверно, здесь ходили не часто. Между камнями брусчатки стояли одуванчики с пушистыми головками и рос подорожник. С двух сторон подымались заросли ольхи и рябины, в них белели гипсовые фигуры. Очень разные! Это были и китайские драконы (с какой стати они здесь?), и добродушные, похожие на котов львы, и старинные пограничники в островерхих шлемах и с присевшими рядом узкомордыми овчарками. Но больше всего было спортсменов с мячами и веслами, прилежных девочек с книжками и длинноногих пацанов в галстуках-косынках и с поднятыми к губам сигнальными трубами…

А Колхозной улицы все не было.

Ига уже начал приходить в отчаяние, но в конце аллеи увидел косо врытый некрашеный столб, а на нем белую фанерную стрелу с красной надписью: ШКОЛА.

Уф! Значит, он идет правильно!

Однако правильный путь – не значит короткий. Ига оказался в переулке с могучими старинными воротами и с домами, от земли до чердаков украшенными хитрой деревянной резьбой. Настоящие терема. Такие дома изредка встречались в Малых Репейниках, но чтобы в одном месте и в таком количестве – этого Ига не видал. Он замедлил шаги и шел вертя головой. За крайним теремом открылась просторная лужайка. По краям цвел шиповник, а в середине краснела вымощенная кирпичом площадка. В центре был круглый бассейн и на его низком ограждении танцевала, взявшись за руки, дюжина гипсовых ребятишек. Они были, конечно, неподвижны, однако, если не приглядываться внимательно, казалось, что и правда скачут, как живые – так здорово они были вылеплены. А в гладкой воде бассейна отражалась бледная дневная луна.

Ига отыскал глазами луну в небе. «Великая Конструкция!..» Луна была… может и не луна вовсе? Ее разделяла на две половинки – светящуюся и темную – четкая граница. Половинки казались неодинаковыми (светлая больше), но граница, тем не менее, была совершенно прямая, словно проведенная по линейке. Так не бывает на луне! Было похоже, словно кто-то изготовил шар из тонкого матового стекла и налил в него больше, чем на половину, светящуюся жидкость, потом заставил ее затвердеть, повернул шар набок и в таком виде поместил под бледно-голубой небесный купол. Стало опять страшновато. Но Ига сказал себе, что, если будет вздрагивать от всех здешних странностей, он никогда не догонит Степку.

«К тому же, – рассудил он, – такая луна обещает удачу. Ведь светлая половина у нее крупнее! Хорошая примета…»

И правда – опять удача! Кто-то нарисовал на кирпичах мелом стрелу и написал коряво, но разборчиво:: «Школа».

2

Однако школы по-прежнему было не видать. Причудливые улицы, кривые переулки и густые аллеи опять старались запутать Игу. Гудели под ногами горбатые железные мостики над ручьями, разбитые каменные лестницы изгибами взбегали на усыпанные ромашками склоны. Среди привычных домов из бревен и кирпича вдруг подымались то зубчатые крепостные башни, то изогнутые эстакады «американских горок» (по ним проносились похожие на разноцветные капли вагончики).

Игу почти не удивляли такие сюрпризы незнакомого пространства. Тем более, что в этой незнакомости чудилось что-то… знакомое. Словно вспоминался давно забытый сон. А самым главным было в Иге желание догнать Степку.

Наконец он оказался (сам не понял, как) на улице Солнечных часов. То есть не точно на ней, но очень похожей. Все было привычно, только часы располагались не перед аптекой, а посреди мостовой. Ну и ладно, какая разница! Зато школа – совсем недалеко! Ее не было еще видно за деревьями, но слышался переливчатый звонок, а по тротуарам и прямо по дороге весело топали навстречу Иге ребятишки из младших классов.

Здесь опять можно было бы удивиться. Потому что явно смешались разные времена. Некоторые мальчишки были в полувоенных блузах с бляхами на ремнях и в фуражках с лаковыми козырьками (такое обмундирование носил Игин дедушка – Ига видел на фотографии). Были и пацанята в костюмчиках, как у встреченного на дворе первоклассника. Были и в синей, с погончиками и алюминиевыми пуговицами форме, которую отменили только в конце прошлого века. Лишь девочки выглядели почти одинаково – в коричневых платьицах с черными или белыми фартучками. На шеях у многих алели повязанные узлом косынки… Впрочем, хватало мальчишек и девчонок без всякой формы. И Степка, если бы она оказалась здесь, не очень выделялась бы в толпе.

Но не было Степки. И никаких знакомых не было… Хотя… Ига мигнул и замедлил шаги. Навстречу независимо шагал пухлый мальчишка лет девяти с зачесанным вверх черным хохолком. В тесном жилетике из синего вельвета и таких же штанишках с латунными пуговками по бокам, в тугих клетчатых гольфах и новеньких желтых ботинках.

«Репивет», – чуть не сказал Ига от неожиданности, но вовремя прикусил язык. А мальчишка лениво глянул на Игу похожими на маслины глазами и прошагал мимо. И почти сразу Ига услышал:

– Чарли! Ну что же ты! Бабушка сходит с ума от беспокойства, а ты все не идешь!

Ига не спеша и будто случайно оглянулся. Сухонькая старушка в парусиновой шляпке и круглых очках стягивала с пухлого внука ранец.

– Дай, бабушка понесет. Это же с ума можно сойти, сколько тяжестей заставляют таскать детей на уроки… Не упрямься!

Чарли и не упрямился, отдал ранец. Но капризно сказал:

– Зачем ты опять! Я же велел: не ходи, не встречай! Никого в третьем классе не встречают!

– Я и не встречала специально! Я пошла тебя поторопить, потому что приехала Ядвига Кшиштовна и хочет с тобой повидаться…

– Опять эта баба-яга…

– Чарли, не говори глупости! Это моя тетя, значит, твоя двоюродная прабабушка! И она тебя очень любит…

– Ага! Как глянет через свои очки с рукояткой…

– У нее университетское образование! Она строгая внешне, но очень добрая в душе. Этим она похожа на мисс Бетси Тротвуд из «Дэвида Копперфилда». Ты же любишь Диккенса! Значит, должен любить и прабабушку.

Чарли не пощадил бабушкиных чувств:

– Это ты слюни пускаешь над Диккенсом, а я его терпеть не могу. Ты мне этими романами всю плешь проела!

– Чарли! Если ты будешь так говорить, я тебя… отшлепаю! – И было ясно, что она и мизинчиком не затронет любимого внука.

Ига слушал этот разговор, двигаясь сзади в нескольких шагах. Надо было бы спешить к школе, искать Степку, но он пошел за Чарли и бабушкой, словно кто-то уверенно сказал ему: «Не зевай, эта встреча не случайна». Бабушка раза два подозрительно оглянулась. Видно, ей не нравился мальчишка в «хулиганских» штанах с бахромой у колен и в надетой наизнанку футболке. Но Ига сунул руки в карманы и независимо глядел в небо: мне, мол, дела нет до вас, иду сам по себе.

Так они свернули в переулок, который вел вверх по склону. Здесь стояли одноэтажные, но обширные дома с высокими окнами и парадными крылечками. На одно такое крыльцо и поднялись бабушка с внуком. Но у дверей Чарли заупрямился снова:

– Ты иди, а я посижу тут…

– Но Чарли!..

– Иди я сказал! Я отдохну. Может человек отдохнуть после четырех кошмарных уроков?

– Только не долго, прошу тебя. Там Ядвига Кшиштовна…

Чарли повел круглым плечом: потерпит, мол, двоюродная прабабка. Бабушка с тяжелым ранцем скрылась за украшенной завитушками дверью. Чарли через плечо глянул на Игу – тот с рассеянным видом шагал мимо крыльца. Не по тротуару, а по дороге, вдоль травянистого кювета. Потом он не совсем натурально споткнулся, упал и, держась за ногу, пошел через дорогу. Сел там в траву у палисадника и стал прикладывать кусок лопуха к будто бы ободранному колену. И поглядывал: что будет делать Чарли?

Тот громко хихикнул над упавшим незнакомым мальчишкой, потом прыгнул с крыльца и вытащил из-под ступеней высокие консервные банки. Зачем-то показал их издалека, через дорогу, Иге. Банки были пустые, без крышек. Чарли поставил их на крыльцо, далеко друг от друга. Сел. Повозился и достал из кармашка на бедре два белых шарика – видимо, мячики для пинг-понга. Умело пожонглировал ими, снова глянул на Игу: «Умеешь так? Не умеешь!»

«Подумаешь!» – всем своим видом отозвался Ига.

Чарли снова повертел в руках банку и опустил в нее шарики. Перевернул пощелкал по звонкому донышку, шариков в банке не оказалось. Чарли дотянулся до другой банки, достал шарики оттуда, показал Иге.

«Знаем мы это дело», – подумал Ига. Но Чарли-то не знал, что незнакомый мальчишка «знает это дело». Он громко сказал с крыльца:

– Ну, что? Умеешь так?

– Подумаешь! – с той же громкостью отозвался Ига. Однако сразу, чтобы не рассердить вредного Чарли, спросил самым мирным тоном: – Скажи, пожалуйста, ты не видел у школы девочку в желтом платье и с зеленой лентой на волосах?

Чарли, видимо, не был совсем уж вредным. Отозвался охотно:

– Конечно, видел! Она там всех спрашивала, где пятый «А»! Потом примазалась к ним, к пятиклассникам, и пошла с ними в кино! У них культпоход!

– А в какое кино?

– В какое, в какое! В «Красную пирамиду», конечно! Куда нас еще в кульпоходы водят!

– А где эта «Красная пирамида?»?

– Ты что, с Луны упал?

Ига вмиг вспомнил луну с неодинаковыми половинками. И подумал: «Знал бы ты, откуда я упал!» Но решил миролюбиво соврать: недавно, мол, приехал. Однако не успел. Переулок наполнился гулом и сотрясением. Занимая всю ширину дороги, вверх тяжело ехал великанский автокран. Стрела – как решетчатый мост, желто-красная кабина – как вагон, колеса – ростом с двадцатитонный самосвал. Куда там шине, которой Ига и Степка чуть не сшибли несчастную Маргариту Геннадьевну! Колес было восемь, а девятое, запасное (ну и громадина) покачивалось на боковой стене вагона-кабины.

С ревом и чадом сооружение продвинулось вверх по переулку и стало удаляться. Гул, однако, не утихал. Ига чихнул от дыма и глянул на крыльцо. Чарли стоял и негодующе морщился. Потом отвернулся, пожал плечами, стал бросать в дверь и ловить шарик, когда он отскакивал. Ига ждал. Повторять вопросы в таком гуле было бесполезно.

У Чарли, кажется, что-то не ладилось с шариком. Чарли разгневался. Бросил шарик о дверь изо всех сил. Тот ударился о завиток деревянного узора, взмыл и по крутой дуге улетел на дорогу. Чарли сердито бросился за шариком.

Дорога была травянистая, ездили по ней, видать, не часто. Чарли сидел в колее на корточках и раздраженно искал шарик в примятых автокраном листьях и стеблях. Переулок все еще вздрагивал от гула. Поэтому Чарли не слышал, как на него едет сверху сорвавшееся с кабины исполинское колесо. И, конечно уж, не видел!

Ига заметил колесо краем глаза. Колесо, набирая скорость, катилось прямо по колее. Ига толкнулся обеими ступнями. Он не побежал, а пролетел над дорогой, как пущенный из лука. Ухватил Чарли за плечи, рванул, смёл его в кювет, упал сверху. Гигантская шина чиркнула по его подошвам, Ига запоздало поджал ноги. И так лежал, пока далеко внизу не раздался тяжелый звон и грохот. Что там натворило колесо, Ига никогда не узнал (надеялся потом, что ничего страшного). Только представилось на полсекунды, как далеко отсюда, на столе в его комнате вздрогнула и зашаталась конструкция из пластмассовых трубок…

Ига встал и поднял под мышки увесистого Чарли.

– Дурак сумасшедший, – хныкнул тот. – Чего кидаешься на людей?

– Кретин! Смотреть надо, когда суешься на дорогу! Знаешь, какой блин из тебя получился бы!

Чарли хныкнул громче:

– Чего пристал! Я сейчас бабушке скажу!

У Иги внутри все тряслось. Чтобы унять эту дрожь, он деловито расшнуровал и снял правый кед, за шиворот повернул к себе спиной безмозглого Чарли и сделал то, что обещала, но никогда не делала бабушка: резиновой подошвой от души вляпал юному фокуснику ниже поясницы. На синем вельвете отпечатался пыльный след. Чарли басовито заревел. Не от боли, конечно, а, скорее всего, от испуга – понял наконец про колесо.

Громкость рева ровно нарастала. Ига сообразил, что сейчас на этот сигнал появится бабушка. И, конечно, кроткая интеллигентная старушка превратится в гневную мстительницу.

Ига бежал. Это было не малодушие, а трезвый расчет сил: разве можно что-то растолковать бабушке, у которой обидели ненаглядного внука? К тому же, надо было искать Степку. Прыгая на левой ноге, Ига натянул и зашнуровал кед.

3

– Скажите, пожалуйста, где кинотеатр «Красная пирамида»? – это он подскочил к тетушкам, которые у края тротуара торговали зеленью (вроде бабки на мосту).

– Ох, милый, да это же под куполом, далеко… – отозвалась крайняя.

– Под каким куполом, где?!

– Не тутошний, видать? – неторопливо посочувствовала другая. – Во-он туда беги, по Большой Казачьей…

Большая Казачья была похожа на Историческую в Малых Репейниках (то, что здесь не Малые Репейники, Ига давно уже понял). Но сходство было не полное. Улица вдруг привела к извилистой гранитной лестнице, которая спускалась, огибая стоявшее на склоне круглое строение из кирпича. И терялась в какой-то слишком сумрачной чаще деревьев. Ига понял, что сбился с пути. Двинулся назад. В левую щеку жарко светило солнце. Высоко впереди висела здешняя луна с неодинаковыми половинками. Ига заметил, что хромает. Колено, которое он разбил понарошку, теперь болело по-настоящему. Ига поглядел – оно было такое, словно им проехались по терке. К подсыхающим царапинам приклеились белые чешуйки – вроде осколков яичной скорлупы. Видимо, остатки пластмассового шарика.

Ига, нагнувшись, подул на колено. Где он так ободрался? Наверно, когда сбрасывал с дороги бестолкового Чарли… Ладно, заживет! Кнамий шарик спасает от всякой заразы…

Лестница привела почему-то не на Большую Казачью, а на травянистый бугор с редкими кустами желтой акации. Посреди бугра подымалось церковное строение – вроде круглой часовни с узкими окнами и очень большим крестом над серебристым чешуйчатым куполом. На кресте горел золотой блик.

Ига порядком измучился. Уже почти не верилось, что найдет Степку. Самое время было обратиться к высшим силам. Ига неловко оглянулся. Пусто было вокруг, только солнце сбоку, да луна в высокой синеве. Лениво цвиркали кузнечики. Ига неумело перекрестился на крест-великан. Потом подумал «Наверно, лучше зайти внутрь и там попросить – пусть Степка отыщется! Пусть с ней не случится плохого!». Пошел по щекочущей траве вокруг часовни. Но нигде не было дверей, только окна. Зато Ига увидел в траве тропинку. Надо было куда-то идти, вот он и пошел по тропинке – так, чтобы солнце светило в спину. А что было делать? Не к лестнице же возвращаться…

Тропинка пошла под уклон, привела к полуразрушенной кирпичной стене. В стене была арка – вход в какой-то полутемный коридор. Ига вошел. Сразу стало зябко. «Что я здесь делаю, куда иду?.. Ах, да! Надо кого-нибудь встретить, спросить: где кинотеатр «Красная пирамида»? А кого здесь встретишь?..»

Пахло сырыми кирпичами, под ногами горбатились неровные плиты. Откуда-то сверху сочился жидкий свет. Не вернуться ли? Но туннель сделал плавный поворот, впереди замелькали огни. Что там?

Ига вышел на широкую улицу.

Сперва показалось – ночная улица. Но нет, не ночная, а под странной крышей. Между пятиэтажными домами были перекинуты балки, на них был, видимо, сделан настил. Наверно, сверху его засыпали землей: в щели среди досок спускались длинные косматые корни. Балки тоже были косматые, сразу видно – очень старые. Все это было удивительно и… не страшно. Даже уютно как-то. Сквозь пробоины в этой высоченной крыше пробивались веселые лучи. А на перекрестках так же весело горели на витых столбах граненые фонари – кое-где разноцветные. Светились высокие окна с частыми переплетами. Дома были красивые – с галереями вдоль тротуаров, арками и узорчатыми балконами, которые поддерживали диковинные звери и бородатые дядьки-атланты…

Тревога у Иги слегка улеглась. Да, он помнил, что надо спешить, но чуял и другое: в этом его появлении на подземной улице есть неслучайный смысл. Что-то знакомое ощущалось в ней. Вроде и доматут, каких до этой поры не видел, и неведомая раньше подземная скрытность, и касание странной тайны… и в то же время такое чувство, будто бывал здесь раньше. Бывал, а потом все забыл и теперь смутно вспоминаешь заново… И хочется свернуть в полузнакомые переулки, снова понять загадки причудливых домов и площадей, впитать в себя воздух этого полусна-полусказки. А в уголке сознания шевелится память о самом удачном фрагменте конструкции – из плавно изогнутых пластмассовых трубок зеленой и лиловой раскраски с золотыми шариками из фольги…

Эх, если бы не Степка, как славно было бы бродить здесь, все угадывая и узнавая…

Но и сейчас Ига невольно замедлял шаги. Ему бы спросить прохожих (а их было немало – и взрослых, и ребят): где «Красная пирамида»? А он глазел на чугунное литье балконных решеток, на чудовищные хвосты корней под крышей, на широкие витрины со старинными глобусами и моделями кораблей…

В одной витрине сидело перед большущими песочными часами бородатое существо ростом с полено. В очках и соломенной шляпе. Скорее всего, болотный или подземный кним. Он внимательно глянул на Игу из-за очков, перевернул часы и отчетливо произнес (зеркальное стекло не мешало звуку):

– Судя по всему, ты поспешил, друг мой.

– Куда поспешил? Почему? – Ига пробормотал это с догадкой, что кним в чем-то прав. Но в чем? – Я наоборот, опаздываю… за Степкой…

– Речь идет не о Степке. О другом. Нельзя творить такое , пока не нащупал свою нить. И не совместил ее с с Меридианом .

– С чем… не совместил?

– Вот видишь. Ты даже не понимаешь простых вещей. Ступай и подумай на досуге… – Кним опять перевернул часы и перестал смотреть на Игу. И стало ясно, что спрашивать его о Степке бесполезно.

Ига отошел от витрины с таким чувством, будто ему напомнили давнюю, но не совсем прощенную вину.

«А в чем я виноват? Да только в том, что хожу разиня рот, за Степкой не спешу!»

Ига снова бросился бегом. Кого бы спросить? Но прохожие разом куда-то исчезли. Ига с разгону выскочил на площадь. Здесь крыша была очень высокой, под ней звездно мерцали фонарики. Посреди площади стояла белая церковь. По углам ее сверкали маковками и крестами фигурные башенки а главная башня упиралась в крышу и терялась в ней.

Ига вдруг понял: это и есть купол ! А башня проходит сквозь него и там, наверху, выглядит, как часовня посреди холма! Он словно увидел вновь большой блестящий крест в синеве. И заторопился, мысленно повторил свою просьбу: «Пусть Степка отыщется! Пусть с ней не случится плохого!»

Рядом с Игой остановились двое. В незнакомой форме, но сразу видно, что постовые (милиция здесь или полиция?) С полосатыми жезлами, с черными радиотелефонами на груди. Один склонился над Игой:

– Вы что-то ищете, молодой человек?

– Я… да, ищу! Кинотеатр «Красная пирамида»! Туда пошли пятиклассники и с ними девочка в желтом платье! С зеленой лентой… Вы не видели?

– Разумеется, видели! Дети вошли в кинотеатр и девочка была с ними. «Красная пирамида» вон там. Поспешите, скоро начало сеанса… А может быть, вас проводить?

– Спасибо, я сам! – Ига увидел на краю площади высокий фасад с горящими алыми буквами названия.

– Тогда торопитесь! – в один голос посоветовали постовые. По площади шуршали автомобили, но постовые махнули жезлами и машины стали. А перед Игой протянулась цепочка зеленых светофорных огоньков.

– Спасибо! – Он помчался под огоньками. И через несколько секунд оказался у широкого освещенного входа.

Слева от дверей подымался трехметровый рекламный щит. На нем был мужчина в серой форме с витыми погонами и в рогатой каске. Он положил руки на перекладину большого меча. Головка рукояти была у его лица, он уперся в нее подбородком.

Несмотря на форму и оружие, лицо мужчины не было жестоким. Скорее – задумчивым. Правда, в задумчивости не ощущалось жалости. Пожалуй, была скука. С этой скукой он и смотрел с высоты прямо на Игу. Ига отвел глаза. Внизу афиши чернело название фильма: «Последний выбор». Ига потянул на себя большущую медную ручку двери. В кассовом зале никого не оказалось. Двери в вестибюль стояли распахнутыми. «Ох, а кто меня пустит без билета?» – запоздало испугался Ига. Но контролера у дверей не было. Ига боязливо шагнул.

В просторном вестибюле тоже никого не было. Только доносилась из-за стены глуховатая музыка динамиков. Ну, понятно, сеанс уже начался!

Прямо перед Игой на стене белели изогнутые стрелы указателей. Налево – «Синий зал», направо – «Зеленый зал». А в каком зале ребята и Степка? По звуку не различишь, в котором идет кино (а может, сразу в двух!)

Ига шагнул к дверям зеленого (как Степкина лента! – надо же как-то выбирать). Потянул дверь. Из-за нее ударил в глаза яркий свет экрана.

«А где я ее тут найду?» – мелькнуло у Иги. Однако ноги сами шагнули через порог…

Фанерный Выбор

1

Чего угодно ожидал Ига, но только не такого…

Некого здесь было искать. Зал был совершенно пуст. Яркое мерцание панорамного экрана освещало ряды, и над спинками стульев не было ни одной головы. Да и динамики гудели так, как бывает это лишь в безлюдных помещениях.

А фильм шел!

Это был черно-белый фильм с тяжелой сумрачной музыкой. И на экране все было сумрачно. Под пасмурными облаками уходило к горизонту поле с редкими корявыми деревьями без листьев. Она вздрагивало и качалось, будто перед глазами устало бегущего человека. Сквозь музыку Ига слышал, как хрустят под ногами сухие стебли.

Ига попятился. Но на экране все вздрогнуло, и ошарашенный Ига увидел Степку. Ее лицо! Громадное, во весь кадр! Оно придвинулось вплотную. С измученными глазами, с полосками слез на грязных щеках, с капелькой крови на нижней губе…

– Степка… – выдохнул Ига.

– Степка!! – заорал он, потому что лицо исчезло.

Но Степка не пропала совсем. Просто она стала очень маленькой и теперь бежала по полю. Ее видно было за спины. Порой она совсем скрывалась за прямыми высокими стеблями, потом показывалась опять и убегала, убегала к горизонту.

Ее вообще-то желтое платьице было серым в этом бесцветном кино…

Или не в кино?

Музыка заглохла, слышен был только хруст.

Ига всхлипнул и, совсем потеряв голову, бросился к экрану.

Проход между рядами был длинный, Ига бежал долго. Наконец ударился грудью о похожее на сцену возвышение. Подпрыгнул, оказался на помосте. Бьющие через пустоту зала лучи проектора упруго толкнули Игу в спину. И, конечно же, должна была возникнуть на экране его тень. Но не было тени! А полотно экрана дышало глубиной, которая пахла сухой травой и гарью. И… это было не полотно, а пространство.

И по этому пространству убегала вдаль Степка!

Ига бросился следом…

Вместо досок помоста под подошвами оказались комья земли и трескучие стебли высохшего тростника.

– Степка, подожди!

Стебли ломались на половине своей высоты. Из них вылетали хлопки пыли. Пыль была пепельная, но Ига знал, что на самом деле она горчичного цвета. Едко скребло в горле – уже не покричишь.

– Степ… ка… – прокашлял Ига. Она мелькала далеко впереди. Ясно было, что так ее не догнать. Но и остановиться Ига не мог – казалось, что в тот же миг порвется фильм и Степка сгинет без следа.

Справа, слева, впереди стали подниматься столбы взрывов – от снарядов или от мин. Они были беззвучные, только вздрагивала земля. «Лишь бы не в Степку…» Некоторые взрывы вставали совсем близко – тогда по лицу туго бил горячий воздух, над головой пролетали комья земли и горящие тростинки…

И вот что-то взорвалось прямо перед Игой! Белое пламя, черный дым! Хлестнуло по лицу, швырнуло назад! Ига, раскинув ноги, сел в травяном сухостое. Пыль и дым взрыва быстро осели. А за ними… над тростником стоял трехметровый рекламный щит. Почти такой же, как у входа в «Красную пирамиду», только не цветной, а словно громадное черно-белое фото.

Человек в каске смотрел прямо на Игу.

Потом человек шевельнулся. Убрал подбородок с рукояти меча. Снял каску и вместо нее надел блестящий цилиндр – как у Домби-Дорритова.

Ига мигал.

Человек чуть улыбнулся. Но это была никакая улыбка – просто движение губ. Затем он стал уменьшаться, словно отодвигался. И наконец сделался ростом с обыкновенного мужчину.

Ига смотрел почти без удивления. Ждал.

Человек в цилиндре шагнул с рекламного щита. Выволок за собой и аккуратно положил в тростник длинный меч. Разогнулся. Позади него на фанерной афише осталась дыра в форме человеческой фигуры (с цилиндром!).

Человек присел в двух шагах от Иги – видимо, там оказался в стеблях камень ростом с табурет.

Неподалеку опять выросли два бесшумных взрыва, но ни Ига, ни человек в цилиндре не обратили на них внимания. Длинное лицо странного человека было бесстрастным, а голос бесцветным. Этим голосом он сказал:

– Ну вот, Игорь, ваш кросс по пересеченной местности закончен.

– Нет! – Ига быстро встал. – Мне надо ее догнать! Степку…

– Вы не сможете.

– Почему?

– Таковы объективные законы данного пространства. На этом поле никого нельзя догнать… По крайней мере, пока не сделаете выбор.

– Какой выбор?.. – У Иги от пыли першило в горле и слезились глаза.

– У каждого он бывает свой. Сейчас объясню… – Человек шевельнулся, и тут Ига разглядел, что он – плоский. Как та фанера, на которой нарисован! Это почему-то очень испугало Игу.

– Вы кто? – шепотом сказал он.

– Я и есть Выбор. Главный Выбор, Необходимый Выбор, Последний Выбор – как угодно. Или, поскольку в данном случае я нарисован на фанере, то Фанерный Выбор. Так и можете меня именовать…

Ига глянул за плечо Фанерного Выбора. Далеко-далеко все еще мелькала среди сухих стеблей Степкина фигурка.

– Она бежит на одном месте, – разъяснил Фанерный Выбор. – И не станет ни дальше, ни ближе, пока вы, Игорь, выбираете…

Ясно стало, что у законов здешнего черно-белого мира – стальная безжалостность.

– А что мне надо выбирать… господин Фанерный Выбор?

– Один раз вы уже выбрали. Не очень разумно. Там, в переулке, когда выдернули из-под колеса мальчика Чарли. Мальчик вырос и теперь угрожает вашему городу – может быть, единственному городу на планете, где еще сохранились нормальные законы природы и нравов… Мальчика не следовало спасать.

– Вы рехнулись? – звонко сказал Ига. – Его бы… насмерть…

– Именно. Вы поддались мгновенному движению души. И теперь Чарли Мишечкин сроет насмерть Малые Репейники…

– Но… господин Фанерный Выбор… можно же, наверно, что-то сделать…

– Хотите вернуться в тот переулок, где колесо? Так сказать, переиграть ситуацию?

– Нет! – Ига притиснул к футболке сжатые кулаки. – Нет! Я… все равно…

– Понимаю, что «все равно». Отсутствие логики – основа человеческой природы. Впрочем, вернуться все равно невозможно: что сделано, то сделано…

– И… как тогда быть?

– Я же говорю: делать выбор.

– Но какой ?! – отчаянно сказал Ига.

– Вы можете вернуться домой. Начать борьбу против планов «НИИТЕРРОРа». Не гарантирую обязательного успеха, но шансы есть. В чем главный расчет проектантов? Они попытаются найти старую скважину. Ее на острове Одинокий Петух пробурили почти до конца еще в начале сороковых годов прошлого века. Тогда входила в моду борьба за укрощение рек и осушение болот. И осушили бы, но помешала война…

«Хоть какая-то польза от войны», – буркнул про себя Ига.

– Да… Чтобы заново проводить поиски, испытания, буровые работы, у авторов проекта не хватит ни техники, ни денег. А с готовой скважиной все просто – спустили туда заряд взрывчатки, пробили породу, скрывающую пустоты – и готово. Вода сама собой пойдет в подземные резервуары…

– А я-то… а мы-то… – (Ига сразу вспомнил ребят) – как можем этому помешать?

– Можете найти скважину раньше, чем они. И каким-то образом закупорить ее или скрыть от посторонних глаз…

– Легко сказать!

– Да, сделать труднее. Но, повторяю, шанс есть. Только…

– Что?

– Вы можете вернуться домой, но больше не должны искать девочку. Иначе не успеете.

– И… что тогда с ней будет?

– Не знаю. Честно говорю, не знаю. Боюсь, что ничего хорошего. Вы же видите, каково здесь. И едва ли она выберется отсюда…

– Тогда – нет! Я побежал!

– Я предвидел этот ответ. Но посмотрите вокруг, Игорь. Когда-то здесь тоже были Плавни. Озера, болота со всякой живностью, реки и луга. Их осушили и сделали полигон. Неподалеку стоял город. Пыль и засуха съели его…

– Но почему? – Игорь, кажется, заплакал. – Зачем вы так? Что я… что мы вам сделали?

– Я! Честное слово, я ни при чем, – кажется впервые в голосе Фанерного Выбора мелькнуло сочувствие. – Я же не человек. И даже ни какое не существо. Я всего-навсего олицетворение закономерности того пространства, в которое вас занесла судьба.

– Я вас не понимаю, – со злыми слезами сказал Игорь.

– Я – выбор. Ваш собственный – выбор. Вы сами должны решить, кого спасать: ваш город или вашу подружку. Не сделайте ошибку, как с мальчиком Чарли…

– Не было никакой ошибки, – всхлипнул Ига. И опять почему-то вспомнил, как в прыжке через речку падал на маленького кнама.

– Видите, вы опять рассуждаете чисто по человечески…

– А как я должен рассуждать?!

– Ну да, ну да… Однако выбирать придется. Это не зависит ни от меня, ни от вас.

– Но так нельзя!! – Ига собрал для этого крика все отчаяние. – Это несправедливо!

– Что здесь несправедливого? Наоборот…

– Нет, не наоборот! Так… нечестно! Должно быть что-то еще!

– Что? – удивился Фанерный Выбор. Но не очень уверенно.

– Третий вариант! – нашелся Ига. И глянул сквозь мокрые ресницы с ощущением удачного шахматного хода.

Фанерный Выбор снял и отбросил цилиндр. Заблестела гладкая рыжеватая прическа с прямым пробором.

– Вы правы. Я не мог сказать вам этого сам, но раз вы догадались… Третий вариант есть. Видимо, потому, что я нарисован на трехслойной фанере. И этот третий слой… Едва ли вам будет легче.

– Будет… – угрюмо сказал Ига.

– Судите сами. Да, город сможет бороться и не исключено, что выстоит. И девочка, скорее всего, вернется домой. Полной гарантии нет, но много шансов «за»… Однако вы, Игорь, в этом случае не вернетесь домой никогда.

– П… почему?..

– Отказавшись от первого и второго варианта, вы перестали быть участником выбора. Понимаете, перестали быть . Следовательно, должны исчезнуть.

– Куда?.. Как?

– В прямом смысле. Извините, Игорь, но я вынужден буду убить вас.

– Вы… не имеете права, – стремительно слабея, сказал Игорь. Он сразу понял, что это правда. И что Фанерный Выбор имеет право . И обязательно сделает это.

На лице Фанерного Выбора опять мелькнуло сочувствие.

– Вы же знаете: это не зависит ни от меня, ни от вас. Вы по собственной вине оказались здесь, и теперь выхода нет…

– В чем я виноват-то?! Я хотел найти Степку!

– Я не об этом, а о том, что раньше… Впрочем, сейчас уже ни что не имеет значения. Исчезнете вы, исчезнет и вина.

Ига оглянулся: куда бежать?

– Бесполезно, – понимающе сказал Фанерный Выбор. – Путей нет… Пожалуй, кроме одного. Вы мне чем-то симпатичны, и я могу дать вам шанс. Очень крошечный, почти никакой, но все же это искорка надежды. С ней легче умирать… Хотите поединок?

2

– Что? – Ига часто замахал сырыми ресницами.

– Мы будем драться, – разъяснил Фанерный выбор. – Холодным оружием. Кто кого. Вполне честно…

– Ничего себе честно! – У Иги и правда забрезжила надежда. – У вас вон какой меч! А у меня что?

Фанерный выбор встал. Повел над сухими верхушками рукой. Среди тростника выросли несколько шпаг, сабель, мечей. Закачали перед Игой рукоятками.

Ига взял наугад одну рукоять, вытянул на свет лезвие. Оружие показалось подходящим. Удобно лежало в руке. Зеркальный плоский клинок был прямым и заостренным на конце – можно колоть, можно рубить. И по весу – в самый раз. Показалось, что все это игра. Вроде рыцарских состязаний в овраге, на берегу Говорлинки. Только там клинки были деревянные…

Фанерный Выбор стоял, держа двумя руками свой длинный меч. Ига сказал чуть капризно:

– Конечно, у вас вон какой громадный.

Фанерный Выбор покладисто кивнул прической с пробором. Отбросил клинок, взял из тростника легкую трехгранную рапиру. Острую как игла. У Иги – мурашки вдоль позвоночника.

– Все равно нечестно, – ежась, выговорил Ига. – Я живой, а вы… Разве можно убить фанеру?

– Отчего же нельзя? Если отсечете голову или пробьете то место, где сердце, все будет кончено.

– И тогда… что?

– Тогда не знаю. Откровенно говорю – не знаю… – Фанерный Выбор пожал плечами с витыми погонами. – Такой вариант никогда не рассматривался даже теоретически. Потому что – я должен это повторить – шансы ваши чрезвычайно ничтожны. И учитывая данный фактор, я предлагаю последний раз: вы еще можете вернуться к первому или второму варианту.

– Нет! – крикнул Игорь. Потому что понял: еще полсекунды, и он скажет «ладно». Крикнул и кинулся в бой. Размахнулся. Плоский клинок его палаша звонко ударился о трехгранный клинок рапиры.

Сперва казалось, что все кончится хорошо («vsjo budet khorosho»). Потому что Фанерный Выбор сразу стал пятиться. У Иги не было никакого фехтовального опыта (махание деревянными мечами – это не считается), но он брал свое за счет яростного напора. Раз! Раз-раз! Дзынь!..

Фанерный Выбор, кажется был тоже не очень умелый боец. К тому же не такой напористый. Он отмахивался, увертывался, еле успевал защититься. Он виделся Иге то спереди, то как бы сбоку, то даже со спины и в то же время оставался плоским, – это было заметно все время. И если рубануть с размаха по тонкому краю шеи (ведь не живой же, фанера!), наверно, сразу конец поединку… Но рубануть пока не удавалось. Зато Ига колющим ударом просадил фанеру навылет. Жаль только, что не там, где сердце, а рядом с нарисованной пряжкой ремня. И отскочил.

Фанерный Выбор закачался. Левой рукой потрогал дыру. Потом заговорил (рот просвечивал насквозь так же, как пробоина):

– Кажется, это сильно повышает ваши шансы. Поэтому пора кончать. Извините… – И не успел Ига мигнуть, как свистящий круг стали опоясал его клинок, ударил, рванул… Палаш, вертясь пропеллером, высоко взлетел и упал в тростники. Ига обалдело стоял с растопыренными руками.

– Извините, – повторил Фанерный Выбор. Взял рапиру за конец, а рукоятью несильно толкнул Игу в грудь. Ига повалился в ломкие тростники, сел раскинув ноги. Смотрел на Фанерного Выбора снизу вверх. Тот опять взял оружие за рукоять, глянул вдоль клинка. Пальцем потрогал острие.

«Вот и все», – понял Ига. Это в неполные-то двенадцать лет! Заплакать бы. Но слез теперь не оказалось. И было даже не очень страшно. Горько только. И сердце сильно толкалось под ребрами. Ига посмотрел на грудь. На футболку с вывернутой внутрь надписью-обещанием, что все будет хорошо. «Вот тебе и хорошо… Не надо было выворачивать…» То место, где сердце, при каждом ударе заметно толкалось под желтым трикотажем. «Наверно, он прямо сюда…»

На Фанерного Выбора Ига не смел взглянуть. Когда сидишь так и не смотришь, можно подумать, что ничего не случилось. Что нет никакого врага, а ты просто бегал, играл и присел отдохнуть… Ига дотянулся, отколупнул от колена сильно присохший кусочек мячика. Как давно это было: Чарли, колесо… А может, приснилось? Может и Фанерный Выбор приснился.

Но тот напомнил о себе.

– Прошу прощения, Игорь. Вы готовы?

Ига вскинул глаза. Фанерный Выбор стоял над ним. Он сильно вырос. И теперь не казался фанерным. Просто высокий человек в сером мундире и с длинным помятым лицом. Ига откачнулся, уперся сзади ладонями. Фанерный Выбор совсем по-человечьи мигнул.

– Поймите, я не испытываю к вам никакой антипатии. Просто я обязан…

– Да замолчите вы… – измученно сказал Игорь. И подумал: «А дома-то что будет…» Но эту мысль смыло волной усталости.

– Я понимаю, – кивнул Фанерный Выбор. – Я… постараюсь сделать это быстро и не больно. Закройте глаза…

Веки опустились сами, как свинцовые. Было слышно, как хрустит под ветром тростник. Ига тоскливо ждал. Ждал, ждал… Потом открыл глаза.

Фанерный Выбор сидел на старом месте, на камне. Стискивал обтянутые сукном колени. Рапиры не было.

– Ну что же вы! – дерзко сказал Ига. Было уже все равно.

Фанерный Выбор отозвался, не поднимая лица:

– Не знаю… Не могу…

– Отчего же? – Это прозвучало уже с капелькой насмешки. Потому что у Иги проснулась надежда. И ощущение, что враг теперь не так опасен, как прежде.

– Не знаю, – опять сказал Фанерный Выбор. – Может быть, от того, что я все-таки немножко человек?

Иге полагалось бы вскочить и давай Бог ноги. Но он зачем-то продолжал дразнить судьбу.

– Люди разве не убивают? – усмехнулся он. – Только этим и занимаются. По всей планете…

– Видимо, я не из таких… несмотря на мундир.

«А из каких?» – чуть не вырвалось у Иги.

– Наверно, я из тех, кого однажды спасли…

– Как это?

– Едва ли я в самом деле был человеком. Вдруг вспомнилось, что был березой. Деревом… – Фанерный Выбор говорил, не меняя позы и не поднимая лица. Звук теперь шел, как от радио. – Однажды березу, маленькую еще, надломило ветром. У края дороги… Проходили мимо дети, мальчик и девочка, выпрямили, перебинтовали ствол, надлом затянулся. Береза жила потом долго… Через много лет, когда расширяли дорогу, деревья на обочине спилили, отправили на завод, где выпускают фанеру… И вот, у меня третий слой как раз из той березы…

– Занятно… – Это прозвучало развязно, нехорошо, хотя Иге было слегка жаль Фанерного Выбора. И, чтобы загладить неловкость, он спросил (уже совсем без страха):

– Ну, а дальше-то что?

Надо было не ждать ответа, а мчаться за Степкой. Теперь никто не помешает! Но Ига все же помедлил секунду. И услышал:

– Не знаю. Совсем не знаю…

В этот миг поблизости опять взметнулся бесшумный взрыв. Горячим воздухом пригнуло тростники, рвануло Игины волосы. Он опрокинулся на спину и быстро сел снова. У Фанерного Выбора горело плечо. Теперь снова было видно, что он из фанеры, огонь быстро растекался по ней – не спасти. Плоская фигура была неподвижна. Видимо, фанере не больно, если даже она «немножко человек». И все же Ига зажмурился. А когда глянул опять, Фанерный Выбор горел уже не перед ним, а на экране.

Ига сидел перед экраном на первом ряду. А рядом, за твердым поручнем, виновато сопела съеженная Степка. Ига нагнулся, глянул ей в освещенное экранным пламенем лицо. Оно было все то же —измученное, с полосками слез. Ига откинулся к спинке и молча притянул Степку к себе. Волосы ее защекотали Игино ухо. «Эх, Степка ты, Степка…»

Экран погас. Под потолком стал нарастать ламповый свет. По сторонам от экрана сами собой распахнулись двери, впустили солнце. Ига и Степка молча вышли из кинотеатра. И оказалось, что вышли не из «Красной пирамиды», а из старенького кино «Звезда» на улице Юных садоводов.

Перед «Звездой» был маленький сквер. Пустой, только бабочки летали, да галдели воробьи. Грело вечернее солнце. Ига только теперь вспомнил про своим часики, взглянул. И увидел, что здесь все то же время, когда он проник в кладовку. Он взял Степку за холодные пальцы и повел к решетчатой скамейке. Сели.

3

– Ну? – сказал Ига.

– Что? – прошептала Степка.

– Говори.

– Что говорить? – Степка посопела.

– Сейчас получишь… – неуверенно пообещал Ига.

– Я правда не знаю что говорить, – Степка совсем опустила голову. – Ты… спрашивай по порядку.

– Спрашиваю по порядку. Зачем тебя понесло из кладовки в ту дыру?

Она покачала стоптанной, надетой на босу ногу сандалеткой.

– Если кнамий шарик… если он хорошо помогает, когда его подарил друг… то отцу, наверно, тоже помог бы. Если подарить… Ведь дочь для отца не меньше, чем друг…

– Ты… что ли, хотела найти там отца? – совсем уже другим тоном спросил Ига. Виноватым.

– Ага…

– Там же шестидесятые годы, как при первых космонавтах. Твоего папы тогда на свете не было…

– Было… То есть был. Там всякие годы, когда как. На том дворе радио слышно, из окошка, там говорят: «Доброе утро, сегодня второе июня тыща девятьсот семидесятого года…» Или восьмидесятого, или еще по всякому. Я часто слушала…

– Ты же обещала, что не будешь одна ходить в кладовку.

Степка повела плечом. Кажется, без виноватости.

– Я не утерпливала… не могла утерпеть… А в тот раз, рано утром, сказали: «Поздравляем школьников с началом учебного года. Сегодня первое сентября…» И год, когда папа пошел в пятый класс…

– И ты хотела найти его, пятиклассника?

– Ага… Спросила бы: «Кто тут Витя Развилкин? А потом отдала бы шарик. Сказала бы: «Мальчик, ты храни его всю жизнь, даже когда большой станешь. Он тебя спасет…»

«От пули и от человеческого зверства не спасет», – чуть не сказал Ига. Сдержался. Но Степка, видимо, его поняла.

– Я хотела, чтобы от змеи спас… Папа в той батарее, где его… ну, где этот полковник… он там случайно оказался. Он должен был уезжать в отпуск, а его укусила змея. Он попал в госпиталь, неделю лежал, вовремя не уехал. И тут его попросили: в соседнем полку офицер заболел, вы покомандуйте за него, пока не поправится, а потом мы вам эти дни добавим к отпуску. Он и согласился… Ничего бы не было, если бы не змея…

Ига молчал, отковыривая от ноги последнюю белую скорлупку. Что он мог сказать?

– Степка… Но ты же говорила, что папа учился не здесь, а в Среднекамске.

– Я думала, что как-нибудь доберусь. Пролезу в поезд… А потом показалось, что я уже в Среднекамске, сразу… Я стала спрашивать, где школа номер восемь…

– И не нашла его… Витю Развилкина?

– Конечно нет, – еле слышно отозвалась Степка. —Там… все не такое. Все перепутанное, как во сне… Я бы не выбралась, если бы не ты…

– А зачем ты с ребятами в кино-то отправилась?

– В кино? Ига, я не помню… Я ходила, искала, искала. Кругом какие-то лестницы, мосты, я поняла, что заблудилась. А потом поле, где все кругом взрывается… Да, кино я вспомнила! Но ведь там ребят не было, только ты…

– Степка, ты больше не делай так… – попросил Ига.

– Ага, я больше не буду. Все равно там все не то, чего ищешь. Запутанное…

– Потому что в прошлое так просто, через дыру в стенке, не попадешь… А когда попадешь, ничего, наверно, не изменишь. Если уж что-то было, значит было…

Это были горькие слова, но их следовало сказать. Не только Степке, но и себе.

Потом они сидели несколько минут просто так. Молчали. Наконец Степка пообещала снова:

– Больше не полезу.

– Честно?

– Ага… Да и не получится. Кладовка больше не откроется.

– Почему?

– Ты же закрыл за собой дверь, когда полез в ту дыру?

– Она сама закрылась…

– И защелкнула замок. А я потеряла ключ. Там … Без ключа не открыть.

– Может, и хорошо…

– Кто знает, – со взрослым вздохом сказала она.

– Ох, Степка… А кинопленка осталась в кладовке?

– Нет! Я же ее унесла, спрятала под подушку. Забавно, да?

– Ты молодец!

Она улыбнулась наконец. Ига сказал:

– Идем домой.

У колонки на перекрестке он заставил Степку умыться. И умылся сам. Вздохнул:

– Все равно мы как пугалы… Будь готова, что тебе влетит от деда и бабки по первое число. Скажут: «где тебя черти носили с самого утра!»

– Не-а, не влетит. Я совру, что заблудилась в этом городе. Я же еще плохо его знаю. Пошла гулять и вот… А ты меня нашел! Забавно, да?

Так они и сказали на Степкином дворе, когда бабушка выскочила навстречу и сердито запричитала. Дед вышел следом и молча дымил у дверей трубкой. Потом дед и бабка несколько раз говорили Иге спасибо и звали пить чай (не очень настойчиво, правда). Но Ига спешил домой.

Дома Ига услышал от мамы, какое он несуразное создание.

– Посмотри в зеркало! Вышел из дому на полчаса и в кого себя превратил! Тебя что, по колючей проволоке таскали? По мусорным кучам? Даже майку ухитрился надеть навыворот! С завтрашнего дня я за тебя возьмусь…

Ига сказал, что не надо. С первого дня каникул он и так станет «образцовым ребенком». Таким, что мама сможет выступить в телепередаче «Проблемы подросткового возраста» и поделиться с другими родителями опытом воспитания. Он будет четыре раза в день чистить зубы и мыть уши, добросовестно полоть грядки, не просить вместо пшенной каши окрошку, без всяких напоминаний ходить в булочную, два раза в неделю читать учебники для шестого класса, и.. и добьется того, что маме за него, за одного дадут медаль «Мать-героиня»… Так он молол языком, чтобы заглушить горечь и тревогу недавних событий. Пока мама не сказала:

– Ты лучше бы извинился перед Маргаритой Геннадьевной.

– Ну, ма-а!.. Она еще не перестала икать.

– Сгинь, чудовище!

Ига сгинул в свою комнату. Здесь он сел к столу и начал очень аккуратно разбирать Конструкцию. Ровненько, трубка к трубке, колечко к колечку складывал детали в коробку из-под ботинок.

Он прекрасно помнил, где какая деталь должна стоять, и в случае чего мог бы выстроить Конструкцию снова. Может быть, когда-то и выстроит. Но… потом. И, наверно, не так. Что там сказал кним с песочными часами? «Нельзя творить такое, пока не нащупал свою нить. И не совместил ее с Меридианом…»

Он, может быть, и нащупал в себе нить, но что за Меридиан? (Слово это явно звучит, как написанное с большой буквы.) Где он?

Только алюминиевые воротца с маятником Ига не убрал. Пожалел. Может, потому, что маятник, пока Ига работал, качался у его локтя, как живой. Словно одобрял: «Такки-так, такки-так…»

Потом Ига сказал, что погуляет, встретит на улице отца. А заодно он думал побродить по кюветам: не найдется ли в траве кнамий шарик? Чтобы подарить Степке. Когда прощались, она, растяпа, призналась, что свой прежний шарик потеряла, как и ключ.

– Хорошо, найду тебе снова, – пообещал Ига, потому что у Степки блеснули слезинки.

– Ига, а бывают шарики, чтобы выполняли самые-самые желания? – вдруг шепотом спросила Степка.

– Не знаю. Нет, по-моему… – виновато сказал Ига. – А какое у тебя желание? Самое-самое… Секрет?

– Ага, секрет… Это чтобы мама приехала поскорее. Она обещала навестить, а все не едет…

Ига щелкнул Степку ногтем по кисточке волос и пообещал:

– Шарик найду. А желание… ты жди, и оно исполнится. Само…

А что он еще мог сказать?

Скважина и жребий

1

Отец, когда пришел с работы, рассказал, что копии брошюры «этого прохвоста Мишечкина» уже посланы в редакцию местной газеты, на губернскую студию телевидения, а также розданы «разным авторитетным людям». Скоро поднимется «большой тарарам».

– Конечно, эти «еянветисты» легко не отступятся, потому что дело пахнет колоссальными барышами. Да и у нас в Репейниках найдутся дураки, которые их поддержат. Но, думаю, в итоге они получат шиш… А скажи-ка, свет Игорь Игоревич, где ты раздобыл эти сенсационные материалы? Днем впопыхах ты ничего толком не объяснил…

Ига честно рассказал, как попал в кабинет к Домби-Дорритову. Папа молча качал головой. Мама заметила:

– Ох и фантазия у нашего чада… – А потом все же сказала: – Прошу тебя, не суйся больше в такие приключения.

Ига обещал.

Утром он побежал к Степке. Степкина бабушка на дворе устало колотила хлопалкой по развешанным на веревке половикам. Она сказала, что Степка еще спит.

– Намаялась вчера, гулящая душа. Я уж не стала будить, хотя могла бы она и помочь бабке…

– Давайте я помогу!

Но бабка только отмахнулась: иди, мол, гуляй…

Это даже хорошо, что Степка пока дрыхнет. Есть другие дела…

Ига отправился к Соломинке – надо было обсудить вопрос о скважине. Может, план какой-то придумается.?

Трое друзей были здесь, на дворе. И Генка Репьев. Такой же ярко-желтый, как вчера, но уже не парадный, а изрядно помятый. И без бинта. Этим снятым с ноги бинтом конопатили щель в днище перевернутой плоскодонки И заодно красили днище в кирпичный цвет..

– Репивет, лопухастые! – сказал Ига от калитки.

– Репивет! – отозвались все. И, кажется, обрадовались, особенно Соломинка.

– Есть разговор, – сообщил Ига. Сели на чурбаки (а Генка в траву, по-турецки, и посадил в ногах Ёжика). Ига рассказал про скважину. Мол, есть в плавнях остров Одинокий Петух, на котором когда-то велись буровые работы. Ну и так далее…

– Откуда ты это знаешь? – спросил Пузырь.

Ига не стал рассказывать про вчерашнее путешествие. Не то чтобы специально делал из него тайну, а понимал: эта история отвлечет от главного вопроса. Объяснил коротко:

– Вчера гуляли со Степкой по городу, встретили одного человека, знакомого. Разговорились. О том, о сем, ну и про этот «НИИТЕРРОР» тоже. Слухи-то уже ползут… Этот знакомый и вспомнил, что слышал о скважине еще в детстве… Если фокусник Чарли про нее знает, дело скверное…

– А что он сможет? И вся эта ихняя лавочка, – усомнился Пузырь. – Там для окончания работ надо много всяких приспособлений. Даже если найдут остров, как туда доберутся с грузами?

– Раньше-то как-то добирались, – напомнил Лапоть.

– Раньше денег не считали, потому что из всех сил побеждали природу, – объяснил Соломинка, который все знал. – А сейчас все фирмы трясутся над каждой копейкой. Туда придется гонять вертолеты, а каждый рейс представляете, сколько стоит?

– Да и сыплются эти вертолеты, как переспелые груши с дерева, – сумрачно сообщил Пузырь. – У меня дядюшка еле уцелел, когда прошлым летом летал с геологами… – Он плюнул на торчащее из прорехи колено и вытер его обшлагом.

Ига сказал, что вертолет этим злодеям потребуется только один раз. Когда «еянтевисты» разведают (если уже не разведали), где остров Одинокий Петух, фокусник Чарли отвезет туда на вертолете «финишный контейнер», а потом через свое дурацкое «гипер-супер-пуппер-пространство» начнет перебрасывать со двора «НИИТЕРРОРа» или с собственного балкона все, что надо для последнего взрыва.

Пузырь опять потер замызганным обшлагом колено и подвел итог:

– Да, здесь выходит поганое дело…

– Если мы будем сидеть обалдело, – со вздохом срифмовал начинающий поэт Генка Репьёв.

– И ни фига не делать, – заметил Ёжик. Вообще-то он был интеллигентный и воспитанный, не хуже, чем Стасик Полуэктов (Лапоть), но в напряженные моменты допускал резкие выражения…

– А что делать? – сказал Ига.

– Ты же сам говорил! – вскинулся Генка. – Надо найти скважину и заткнуть ее! Или замаскировать!

– Любопытно, какой способ затыкания ты готов предложить? – сказал Лапоть. – Или посоветуй, как маскировать.

– Сперва, как найти, – хмыкнул Пузырь. В плавнях сотня островов и почти все без названия. А у которых они есть, то перепутанные.

– Карту надо! – сообразил Генка.

Соломинка застенчиво глянул из под медных волос и сообщил:

– У меня есть брат. Он все-все понимает в компьютерах и в интернете, хотя учится не на программиста, а на биолога…

Все понятливо закивали. Про брата было известно – очень талантливая и много понимающая личность. Соломинка им гордился, но никогда не хвастался и, если вспоминал, то всегда к месту.

– Недавно он обшарил весь интернет, искал карту здешних Плавней. И не нашел. В интернете есть все на свете, а уж если нет, значит нет нигде…

– Ёлки-палки в треугольном колесе! – возмутился Пузырь. – Двадцать первый век на дворе, а есть еще неоткрытые места! И не где-нибудь в Африке, а под носом! Так не бывает!

Но все понимали, что бывает. Брат Соломинки не бросал слов на ветер.

– Слушай, Солома, а ты уверен, что он искал карту именно наших Плавней? – с последней надеждой спросил Лапоть.

– Уверен. Потому что он писал курсовую работу… Сейчас вспомню название… вот: «Чуки и шкыдлы. Симбиоз и его значение… в этом… в биологическом балансе болотных пустошей Малорепейного региона».

Это было веско и убедительно. Помолчали. Потом Генке стало интересно:

– А что это такое… сим… бим… воз?

– Дружное сожительство, – разъяснил Соломинка.

Пузырь фыркнул губами так, что полетели брызги:

– Дружное! Они живут, как имперские волонтеры с южными террористами в Саида-Харе.

– Чушь на палке! – опять подал голос воспитанный Ёжик. – Милые бранятся – только тешатся… – Он проворно перекатился через Генкины ноги и пошел бродить под лопухами.

– Симбивоз тебе в хвост! – взвыл Генка, махая в воздухе перемазанными суриком ногами. – Осторожнее надо, колючий же!

– Извини, пожалуйста, – отозвался уже издалека деликатный Ёжик. И стало слышно, как он напевает в траве:

Ни жара мне не страшен, ни мороз.

Потому что есть на свет симбивоз… 

Все посмеялись, кроме Иги. Иге слова Пузыря про южную границу напомнили о Степке.

Да что значит «напомнили»! Он и не забывал. Страшный Фанерный Выбор с его рапирой-иглой сегодня почти не вспоминался (может, не такой уж и страшный, фанерный все-таки), а Степкины тоскливые глаза так и застряли в уголке памяти, хотя порой их заслоняли другие заботы.

– Солома, можно я поищу тут на дворе кнамий шарик? Трава подходящая…

– Ищи на здоровье… А что, у тебя разве нет? Потерял?

– Степка потеряла, растяпа. Придется снова дарить. Сама она искать еще не умеет…

– А что, ты теперь, значит, ее крепкий друг? – поинтересовался прямолинейный Пузырь.

– Ну… значит, – сказал Ига. Потому что, если уклониться от ответа, шарик действовать не будет.

Деликатный Лапоть посмотрел на Пузыря с укором. А Генка Репьев спросил

– Почему ты ее с собой сюда не привел? Друзья всегда ходят вместе.

– Спит потому что. Вчера заблудилась, я ее еле нашел…

2

Кнамий шарик отыскался среди стеблей мелкой городской ромашки. Он был размером с рупную ягоду смородины. Из чистого стекла с чуть голубоватым отливом. Внутри дрожала крохотная искорка.

– Хороший экземпляр, – заметил Соломинка. – Скажи ей, чтобы не теряла больше…

– Скажу… Ребята, а не слыхал ли кто-нибудь: может, есть на свете шарики, которые выполняют очень важные желания?

Все запереглядывались. Никто о таких не слышал.

– Не… их не бывает, – сказал Пузырь почему-то с виноватой ноткой… А мудрый Ёжик подал голос из лопуховой чащи:

– Тогда слишком простой у всех жизнь была бы: нашел – загадал – исполнилось…

Он был прав, колючий шарик.

Соломинка глянул из-под медных волос. Он был здесь для Иги приятель больше, чем все остальные. Он спросил осторожно:

– А что, Ига, у тебя есть такое желание? Которое очень … – Мол, я понимаю, что речь идет не о новом компьютере, не о мопеде «Легенда»…

– Да не у меня! Опять же у нее, у Степки… – Ига поморщился от неловкости и жалости. – Вчера вечером вдруг загоревала: мама долго не едет. И спросила про такой шарик… для желания…

– Не бывает таких шариков, – со вздохом сказал Генка (его мама однажды тоже ездила в долгую командировку).

– А далеко живет ее мама? – поинтересовался Лапоть.

– Вообще-то рядом, в Ново-Груздеве. Но, когда привезла сюда Степку, уехала за тридевять земель, в Улан-Удэ, по делам своей фирмы. – Так сказал Ига, а сам подумал (уже не впервые): «Знаем мы эти «фирмы» и командировки, куда уезжают мамы, у которых нет мужей и которые оставляют детей бабке и деду…» Не совсем же ребенок он был, кое-что понимал в жизни. Хотя бы благодаря телевизору…

Генка Репьев достал из торчащих волос репей, подбросил его на ладошке, обвел друзей-приятелей глазами.

– А если попробовать лунноежелание ?

Все вопросительно уставились на Генку. А Пузырь сказал:

– Что это за фигня?

– Это, наверно, не фигня, – обстоятельно разъяснил начинающий поэт. – Я про него слышал от Валентина Валентиныча и от Якова Лазаревича. Я однажды пришел в музей по одному делу… ну, чтобы спросить, нет ли там старинной ручки для писания стихов. Хотя бы не насовсем, а на недельку… А они там сидели и разговаривали про свое детство. И пили чай. И меня позвали…

– А ручку-то дали? – перебил Пузырь.

– Дали. Деревянную, со стальным перышком. Только бесполезно, все равно лучше писаться не стало. Другое дело – перо от Казимира, которое Ига мне дал…

– Ты говори про желание, – нетерпеливо сказал Ига.

– Я и говорю. Они там вспоминали всякие считалки и заклиналки, которые у них в детстве были. И про лунное желание вспомнили… Если кому-то что-то очень-очень хочется, надо выловить из воды отражение круглой луны, перелить его в бутылку и разболтать. Получатся светящиеся чернила. Ими надо написать желание на бумажном листе. Лучше не простым пером, в гусиным. Потом надо сделать из листа кораблик и пустить его в какой-нибудь ручей. И сказать вслед заклиналку.

– Какую? – придирчиво спросил Пузырь.

– Любую. Какая придумается, лишь бы в рифму…

– Ну, ты сочинишь, ты специалист, – хмыкнул Пузырь. Генка не обиделся на хмыканье.

– Сочиню. И луна нынче как раз круглая…

– И перо у тебя есть, – напомнил Лапоть. И погладил в вырезе майки нарисованного белым репейного беркута.

– Есть… Только лунное отражение поймать очень трудно. Чтобы ловить руками, оно должно быть рядышком, перед тобой. А для этого надо, чтобы луна светила совсем с верхней точки неба, то есть из зенита. А она там почти никогда не бывает. Поэтому отражение видно только со стороны. Не дотянешься…

– Можно зацепить удочкой, – предложил Пузырь. Не поймешь, по правде или с подначкой.

Генка мотнул головой.

– На крючок оно не цепляется. Валентин Валентиныч и Яков Лазаревич… ну, когда были такие, как мы… они привязывали к длинной палке поварешку старались зачерпнуть луну издалека…

– И зачерпнули? – нетерпеливо спросил Лапоть.

– Зачерпнули, хотя и с трудом. И все сделали как надо. Я даже их заклиналку знаю, они ее до сих пор помнят. Только нам она не пригодится, для каждого раза нужна новая…

– А какая у них заклиналка была? – спросил Лапоть.

– Вот такая:

Эй, кораблик из газеты,

Для тебя препятствий нету!

Ты плыви в ночные дали,

Сделай то, что загадали… 

– Ну… и оно сделало? – спросил Ига и почему-то смутился.

– Не знаю. То есть они не знают. Они ведь не для себя загадывали, там было несколько человек. И вот, они для одного мальчика… А он очень скоро уехал, потому что это было во время войны с фашистами, и он был не здешний, а… как это? Э-ва-ку-ирный…

– Эвакуированный, – сказал Соломинка, который все знал.

– Да! То есть вроде беженца. В те дни его город как раз освободили, и он уехал с мамой…

– Наверно, загадывали, чтобы отец вернулся с войны, – насупленно сказал Ига.

Все промолчали, потому что были согласны.

Потом Пузырь все-таки счел нужным посомневаться:

– А может, ты, Генчик, все это сочинил своим фантастическим воображением? Знаем мы вас, поэтов. Придумаете, а потом сами верите….

– Нисколько не сочинил! Ёжик может подтвердить, он там был со мной… Иди сюда, только больше не колись… Помнишь историю про лунное желание?

Ёжик проворно приковылял и сказал, что помнит. И картавым голоском повторил заклиналку про ночные дали.

– Тогда надо попробовать, – решил Соломинка. – Между прочим, у нас дома есть подходящая поварешка. Почти волшебная. Наша бабушка рассказывала, что эту поварешку ее бабушке в детстве подарила одна колдунья, которая была родом из Польши, а потом приехала сюда. Ее звали Ядвига Кшиштовна. То есть Кристовна, но у поляков «эр» часто говорится, как «ша»…

«Великая Конструкция!.. Тьфу, Конструкции больше нет. Но все равно…»

– Эта Ядвига была прабабкой Домби-Дорритова!

Все приоткрыли рты.

– Ты откуда знаешь? – недоверчиво выговорил Соломинка.

Пришлось соврать:

– Чарли обмолвился, когда расспрашивал меня, что я чувствовал в ящике. Сказал: «Клянусь прабабушкой Ядвигой Кшиштовной, старой колдуньей, это удивительно…»

Вранье проглотили. А рассказывать о вчерашнем Ига по-прежнему не хотел. Пока…

– Значит, поварешка и правда колдовская, – с удовольствием подвел итог Соломинка. – Недаром вся такая старинная, из черного дерева, с узорами… Хорошо, что я не утащил ее в музей. Спросил у бабушки, можно ли, а она меня черенком по макушке… А я хотел на ту штуку выменять у директора старый лодочный мотор, который валялся на дворе.

– Мотор нам и так отдали, – вставил Лапоть.

– Да! Но я же не знал, что отдадут… А теперь поварешка пригодится. Уж из такой-то, колдовской, луна не ускользнет.

– Не ускользнет, – кивнул Генка. – Только обязательно надо, чтобы вода была гладкая. И чтобы ловить луну в чем-то круглом: в тазу, в бочке. Чем шире это круглое, тем лучше…

– Остается сожалеть, что нет воды бассейне у музея, – заметил Лапоть.

А Ига сразу вспомнил:

– Можно ловить внутри шины, которой я чуть не брякнул тетушку О-пиратора! Она до сих пор лежит в речке!

– Тетушка? – сказал Пузырь. Но юмор не поддержали. И решили, что место в самом деле подходящее. Внутри большущего резинового кольца вода совершенно спокойная, и речка для бумажного кораблика тут же. И никто не помешает в сумерках среди оврага…

Но у Иги появилось новое сомнение:

– А что, человек, для которого загадывают желание, обязательно должен быть там? Я боюсь, что, если Степка придет, а желание не исполнится, ей еще хуже сделается…

Генка сказал, что не обязательно. Он слышал от хозяина «Двух рыцарей» и директора музея, что мальчика, для которого колдовали они, рядом тоже не было.

– Но обязательно надо, чтобы собралось шесть человек. Такое правило, – добавил он. – Потому что… этот… радиус… он укладывается по кругу шесть раз. Тех ребят тоже было шестеро.

– Не по кругу, а по окружности, – казал Лапоть. – Впрочем, это несущественно…

– Если Степка не придет, где брать шестого? – спросил Соломинка. – Постороннего не хотелось бы… – («А я, значит, уже не посторонний!» – обрадованно подумал Ига.) – Ненадежный человек может проговориться, пускай даже не нарочно, это дойдет до девочки, она расстроится.

– Можно взять Ёжика! – подпрыгнул Генка. – Он совсем как человек! И думает, и говорит! Даже поумнее некоторых! Только с колючками, но это же неважно!

Пузырь оттопырил губу:

– Все-таки он еж. Вдруг не получится оттого, что не человек!

– Я постараюсь! – заверил Ёжик.

– Как ты постараешься-то? Из ежиной шкуры, что ли, вылезешь? – пробурчал неделикатный Пузырь.

– Не знаю. Но я постар-раюсь!

И все (даже Пузырь) поняли, что, если отказаться, это значит очень-очень обидеть Ёжика. Вдруг еще заболеет снова от огорчения. Да и Генка расстроится, потеряет, чего доброго, свой поэтический талант, никакие перья не помогут. Все посмотрели на Игу, словно от него зависело последнее слова.

– Ладно, – сказал Ига.

3

Казалось бы, всё решили, как надо. Но снова вмешался Пузырь. На этот раз весьма серьезно:

– Слушайте, лопухастые, что-то мы не о том думаем. Не про то желание. Мать у Степки никуда не денется, приедет все равно, днем раньше, днем позже. А нам бы загадать желание, чтобы те психи отступились от города. Уж если колдовать, то по-крупному…

Было о чем задуматься! Каждый сразу почуял, что в словах Пузыря немало правды. Но почему-то никто не решался первым сказать ни «за», ни «против». И друг на дружку не глядели. Пока не отозвался Генка:

– Нет. Наверно, это не получится. Даже точно, что не получится. Потому что лунное желание оно для чего-то такого… ну, для одного человека. А дело с городом совсем другое… во-от такое, – Генка развел перед собой ладони.

– Крупномасштабное, – уточнил Лапоть.

Ига почувствовал облегчение. Но Пузырь сказал:

– Тогда можно загадать, чтобы нашлась карта. С Одиноким Петухом…

– Как же она найдется, если ее нет, – слегка сварливо заметил Соломинка.

Лапоть пожал плечами:

– Вот и следует поколдовать, чтобы появилась.

– А разве нельзя поколдовать два раза? – сказал Ига. – И для Степки, и ради карты?

– Нельзя, – веско сообщил Генка. – Лунное колдовство действует только раз в году.

– Ну, появится карта, а дальше что? – хмуро спросил Ига.

– Как что?.. Доберемся туда на нашем «Беркуте» и на месте будем смотреть, что , – разъяснил Лапоть. И опять погладил на груди нарисованную зубной пастой птицу. – У нас мотор почти готов, доплывем по протокам…

– И заткнем скважину пивной пробкой. Наглухо, – сказал Соломинка. Ига понял: он сказал так ради него, Иги. И ради Степки. И благодарно опустил глаза..

– Главное успеть раньше тех , – уточнил Пузырь. – Они ведь, небось, тоже не знают, где тот остров… Если успеем, то сможем так замаскировать – никто не сыщет. В общем, что-нибудь придумаем, впятером-то.

«Впятером! – обрадовался про себя Ига. – Значит, меня берут в экипаж!»

– Вшестером, – придирчиво уточнил Генка Репьев. – Я без Ёжика не поеду.

– Генчик, а тебя отпустят в экспедицию? – осторожно спросил Лапоть.

– Отпустят… наверно. В крайнем случае можно зареветь, тогда мама с папой точно отпустят. Но… – Генка в чем-то засомневался, однако его перебил Пузырь:

– Можно попросить там болотных книмов, чтобы помогли со скважиной-то. И подземных. Они не откажутся. Ведь ради себя стараться будут, не просто так пуп надрывать…

– Их, наверно, не дозовешься… – усомнился Лапоть. Они же нелюдимы….

– Можно дозваться, – возразил Соломинка. – Брат, когда бывал далеко в Плавнях, с книмами общался, он знает специальную заклиналку… Только нехорошо это…

– Что нехорошо? Книмов тревожить? – удивился Лапоть. – Но ведь Пузырь правильно сказал: это ради их же спасения!

– Да не про то я… – Соломинку убрал со лба медную челку. – Получится, что мы Степку обманули. Сперва решили загадать про ее маму, а потом про другое…

– Степка все равно ничего не знает. А это другое – ради всех нас, – веско сказал принципиальный Лапоть. – Значит, и ради Степки, раз она теперь тоже здешняя.

– Все равно нехорошо, – тихо, но твердо сказал Соломинка.

«Не хватало еще поссориться!» – мелькнуло у Иги.

Но ссориться не стали. Видать, у троих друзей – Пузыря, Соломинки и Лаптя – был немалый опыт решения споров. Пузырь делано зевнул:

– Тогда чего? Надо голосовать.

«Что за жизнь пошла! Опять делать выбор!» – зацарапали Игу досада и совесть. Потому что и за город страшно, и в экспедицию хочется, а в то же время – Степка. Вот как вспомнишь ее тоскливые глаза…

– А что будет, если получится три на три? – решил уточнить Соломинка.

– Как это? Нас же пятеро! – удивился Пузырь.

– Ёжик же еще, – напомнил Соломинка.

– Ёжику нельзя голосовать, – сказал Лапоть.

– Желание загадывать можно, да? А голосовать нельзя, да? – совсем по-мальчишечьи обиделся Ёжик.

– Почему это ему нельзя? – обиделся и Генка.

Лапоть уверенно разъяснил:

– Потому что он несовершеннолетний. Ему же нет шести лет, значит дошкольник. В колдовстве это неважно, А в голосовании есть такое правило: возрастной ценз. Мы все школьники, значит и он должен… А если нет, значит, нет…

– Тогда и загадывать не буду, – капризным голоском сообщил Ёжик.

Генка сказал со вздохом:

– Не спорь, Стасик верно говорит, надо по правилам. В колдовстве неважно, сколько лет, а в голосовании важно…

«Наверно, боится, что, если будет спорить, могут не взять в плавание, – мелькнуло у Иги. – Как маленького Валентиныча не брали «мушкетеры»… (Потом ему было неловко за эту тайную мысль).

– Ну, давайте, – хмуро поторопил Пузырь. – Кто за карту, кто за… Степку? Я – за карту.

– Я тоже, – сообщил слегка виновато Лапоть.

– Я за Степку, – вздохнул Соломинка и мельком взглянул на Игу.

Ига молчал. Не все ли равно? Сейчас Генка скажет: «Я за карту», и все будет решено.

Генчик почему-то встал (Ёжик откатился). Генчик одернул желтый костюмчик с вышитой на шортах крылатой лошадью по имени Пегас.

– Я… все-таки за Степку. Вот. Потому что Соломинка правильно сказал: сперва будто пообещали ей, а потом… И желание про карту может не исполниться, потому что мы отменим то, которое раньше, а это не честно…

Пузырь неуверенно проворчал:

– Почему нечестно? Мы же открыто голосуем. Ты подумай своей поэтической головой…

Лапоть сказал:

– Пузырь, когда голосуют, агитировать нельзя.

– Я и не агитирую, а просто… Ига, ты как?

Ига… он почему-то встал, как Генка. Одернул новенькую клетчатую рубашку (любимую футболку пришлось вчера кинуть в стиральную машину). Почесал правым кедом левую щиколотку.

– Я… я воздерживаюсь.

Все неловко молчали. Наконец Лапоть проговорил:

– Ига, так ведь нельзя. Получается напополам… Да ты не бойся.

«Но я не знаю… Я не боюсь, но я правда не знаю! Опять нужен выбор, а я не могу…»

– Ребята, знаете что?! Давайте жребий!

В самом деле, если человек не может выбрать, пусть решает судьба! Конечно, это не очень-то храбрый, но единственный выход.

Пузырь почему-то обрадовался:

– Давайте! У кого подходящая монетка есть?

– У меня… – Ига зашарил в кармане старых штанов. Там с давних пор лежала вместе с кнамьим шариком железная денежка – «Сто рублей»! Такие монеты отчеканили во время инфляции (когда деньги были очень дешевые), а потом отменили. Теперь такой сторублевик только и годился, чтобы играть в «орла-решку».

– Если орел, значит, карта. Если решка, то… наоборот, – сказал Ига. – Идет?

– Кидай, – решил Пузырь.

– Кидай ты, – Ига бросил ему монетку.

Пузырь ловко поймал. Поразглядывал сторублевик. Зачем подышал на него с двух сторон, вытер его о торчащее сквозь дыру колено… И швырнул далеко назад, через плечо.

– Не надо жребия, – хмуро сказал он. – Генка правильно сказал: будет нечестно, если мы… в общем надо загадывать для девчонки. А про остров будем узнавать по-другому.

Все молчали. Никто не спросил: «Как по-другому?», не такой был момент. А Ига вдруг увидел, что редкие веснушки Пузыря – золотистые, как Генкина рубашка. Пузырь глазами встретился с Игой. Поскреб мизинцем переносицу.

– Я твою денежку закинул. Не бойся, я найду…

– Да ну ее! Она мне ни к чему!

Лунное желание

1

Днем Ига навестил Степку. Она была уже ничего, бодрая. Обрадовалась Иге, но сказала, что гулять сегодня не пойдет: надо помогать бабке.

– А то она ворчит. Некому, говорит, дома прибраться да грядки полить…

Про вчерашнее они не вспоминали, как по уговору

– У меня сегодня тоже куча дел, – сказал Ига. – Я побегу. До завтра!

– А завтра пойдем к Валентинычу с кинопленкой! Да?

– Обязательно!

Дома Ига отпросился у родителей в гости к Пузырю, Соломинке и Лаптю.

– У них в сарае кают-компания оборудована! Мы будем там ночевать! Пить чай и рассказывать интересные истории.

Мама сперва сказала, конечно, что дело кончится пожаром, обрушением сарая или другой «интересной историей», которые случаются, если мальчишки остаются одни. Но папа Игу поддержал. Потому что в юном возрасте сам любил ночевать с друзьями во всяких «каютах» и «вигвамах». Мужскую солидарность мама преодолеть не смогла и пошла лепить статуэтку «зеленый квам с самоваром».

А Ига побежал на двор к Соломинке.

Там они вшестером (считая Ёжика) почти до полуночи вели беседы про скважину и остров Одинокий Петух (брат Соломинки слышал такое название, но координатов не знал), про всякие легенды о колдовстве, про Ядвигу Кшиштовну, которая в старые времена числилась местной бабой-ягой…

– Оказывается, она и с бабкой Настей была знакома! – вспомнил Ига. – Та говорит: «Шишковна»!

– А почему она здесь оказалась? Если она из Польши… – недовольно спросил Пузырь. – Своих баб-яг тут, что ли, не нашлось?

Соломинка объяснил (опять же со слов брата), что будто бы дед Ядвиги был польский повстанец и его при каком-то царе отправили сюда в ссылку. Со всем семейством. А Лапоть справедливо рассудил:

– В колдовстве государственные границы роли не играют. Каждая баба-яга ищет лес, где ей лучше…

Без четверти двенадцать двинулись в овраг. Полной темноты не было, ночи на границе мая и июня – светлые. В конце улицы не угасал бледный закат, на нем четко рисовалась старинная Спасская церковь с башнями, похожими на шахматные фигуры. Но все же вдоль заборов лежали синими пластами сумерки. Большая луна (не совсем, правда, круглая) уверенно желтела в сиреневом небе. Пахло сиренью и дымом – где-то жгли собранную в мусор прошлогоднюю траву.

Прохожих в переулках не было. Только встретился лохматый знакомый пес Бумсель, дружелюбно обнюхал корзинку с Ежиком, которую нес Генка, помахал репьистом хвостом и затрусил дальше.

Пузырь нес на плече легкий трехметровый шест. Соломинка по-дирижерски помахивал поварешкой Ядвиги Кшиштовны. На голове у Лаптя красовалась большущая пластмассовая воронка, а за широким ремнем торчала, как граната, пустая четвертинка. Ига в левой руке держал дощечку для резки овощей, а в правой фонарик. Был фонарик сейчас вовсе не нужен, и все же Ига то и дело включал его – для пущего приключенческого настроения. Кода широкий луч попадал на Генку, тот в своей желтой одежке загорался, как настольная лампа, а в волосах его вспыхивало белое перо, воткнутое по-индейски.

Все были уверены, что колдовство принесет удачу.

И все расстроились, когда увидели неожиданную помеху. В овраге стелился белесыми слоями туман.

– Елки-палки в треугольном колесе, – сказал Пузырь. – Приехали… Вот вам и лунное отражение.

– Может, все-таки спустимся, поглядим? – неуверенно предложил Генка. – Может, она все же просвечивает?

Лапоть грустно возразил:

– Если и просвечивает, едва ли это даст нужный эффект.

– Есть идея! – воскликнул Соломинка (без большой, правда, уверенности). – Там, на берегу, можно помахать шестом с привязанной поварешкой. Может быть, туман развеется. Она же волшебная все-таки…

«Жди, развеется он», – подумал Ига. Но ничего не сказал. Потому что идти вниз все равно было надо. Не отступать же. Глядишь, найдется какой-то выход.

– Идем, – решил Пузырь.

Стали спускаться по дощатым ступенькам. Гуськом. Пузырь со своим шестом ушел далеко вперед. За ним двигался Лапоть. Потом Ига. За Игой спускался Генка с бормочущим что-то Ёжиком. Позади всех топал Соломинка, он сказал:

– Сейчас будем хлебать туман бабы-Ядвигиной поварешкой…

Шаг, шаг, шаг – Ига погрузился в туман по колено, по пояс, по плечи, с головой. И сразу будто ослеп. Включил фонарик. Впереди светлым парусом заколыхались просторные бермуды Лаптя. Ига выключил фонарик, иначе получалось несправедливо – он со светом, а остальные вслепую. «Надо было идти впереди, балда, чтобы для всех выбирать путь… Теперь уж поздно.» Туман казался теплым и пушистым, ласковым таким. Но лучше бы не было этой ласковости. Сильно запахло речной травой и сырым песком.

Наконец спустились. Тогда Ига все же сказал:

– Давайте я пойду вперед с фонариком. Правда, от него мало толку…

Фонарик хотя и слабо, но все же освещал тропку. Она привела к берегу. Пошли вдоль воды. Сейчас, в тумане, Говорлинка журчала особенно звонко. Наконец расходящийся конусом луч высветил посреди воды большущее черное кольцо. А над головой – серо-сизая мгла. Никакого намека на луну.

– Может, все-таки привяжем поварешку, помашем? – неуверенно сказал Соломинка.

Он и Пузырь привязали поварешку к концу шеста специально припасенным шнурком (Пузырь недовольно сопел). Соломинка помахал шестом над головой. Все чувствовали, что ему неловко за это глупое занятие. Туман, конечно, не шелохнулся.

Ежик картаво сказал из корзинки:

Хоть маши, хоть не маши,

Будут нам одни шиши… 

Никто не отозвался на это сочинение. Подумаешь, набрался стихоплетных способностей от друга Геночки! Не до юмора сейчас… Ёжик ощутил неодобрение и виновато захрюкал в корзинке.

– Ну что, лопухастые, побредем обратно? – сказал Пузырь. – Может, добудем круглый таз, да половим в нем…

– Это, конечно, вариант… – неуверенно отозвался Лапоть. Все понимали, что вариант хилый. С жестяным тазом какое колдовство…

На темном кольце шины вдруг замаячило с краю светлое пятно. И раздался картавый (почти как у Ёжика) голосок:

– Репивет. Чего бродите среди ночи, люди добрые?

2

– Репивет! – обрадовался Ига. В одну секунду сбросил кеды, шагнул в воду, к самой шине. Там в свете фонарика проявился крупный речной квам – ростом с большой огурец. В шляпчонке из травы, в одежке из белесых листьев, с зеленой растрепанной бородкой. Глазки блестели, как икринки.

– Ищете чегой-то? – поинтересовался квам.

– Ищем, да туман не дает, – признался Ига. И добавил со всевозможной вежливостью (со взрослыми квамами и кнамами только так и надо): – Скажите, пожалуйста, вы не могли бы нам помочь развеять его? Хотя бы немного, чтобы проглянула луна?

– Сейчас обмозгуем, – сказал квам. Сел по-турецки и стал обмозговывать. Вся компания тем временем вслед за Игой вошла в воду. Кроме Пузыря (ему лень было подворачивать свои драные джинсы, и он стоял на берегу, опираясь на шест, как рыцарь на копье). Окружили шину и ждали.

Квам наконец выговорил:

– Разогнать можно. Только не машите без толку своей палкой. Надо придумать считалку-заклиналку.

Все взоры – и фонарь! – вмиг обратились к начинающему поэту Репьёву. Он опять засветился, как лампа. Поставил на шину корзинку с Ёжиком, заложил руки за спину и выдал почти без раздумья:

Ох туман ты, растуман,

Стань дыряв, как мой карман,

Чтоб в дыру, как из окна,

Показалась нам луна! 

– Годится, – одобрил квам. – Если только твой карман по правде дырявый.

– По правде… Но не на этих штанах, а на старых…

– Это неважно, годится, – опять сказал квам. – А вы, значит, луняшку-отражение словить задумали? Для желанья?

– Ну да, – сказал Ига. От квама чего скрывать? Вреда от квамов не бывает, а польза случиться может.

– Ну дак сейчас разойдется, – пообещал квам. Встал помахал над головой травяной шляпчонкой, побормотал. Туман вокруг и над головами сразу стал таять. Через минуту в небе открылась не дыра, а обширное чистое пространство. Большая луна сияла в сиреневой высоте, словно только что вымытая шампунем «Хрусталь».

– Чтоб увидеть отраженье, ступайте на бережок, – посоветовал квам.

– А мне уже видно, – похвастался с берега Пузырь.

Все кинулись к нему.

– Эй, а я-то! – завопил забытый на шине Ёжик. Генка виновато бросился назад. Споткнулся, плюхнулся всем телом в журчащие струи. Его в несколько рук выдернули обратно, а Ига прихватил с шины корзинку..

– Нашел время купаться, Александр Сергеич – в сердцах Пузырь. Размокшему поэту помогли стянуть облепившую его одежонку, Соломинка дал ему свою тельняшку.

– Пошевеливайтесь, – нервничал Пузырь. А то опять затянет. Или луна уйдет.

– Не затянет, не уйдет, – успокоил всех квам. – я слежу…

Отражение луны безмятежно плавало в гладкой воде, в середине шины. Пузырь и Соломинка ухватили шест протянули поварешку к «луняшке». Длины шеста хватило в самый раз, но он вздрагивал, «бабы-Ядвигина» поварешка прыгала, плюхалась рядом с отражением, а подцепить не могла.

– Не суетитесь, лопухастые, – сказал квам. – Дайте-ка… – Он обхватил черенок поварешки, дождался, когда успокоится вода, аккуратно опустил поварешку, подвел ее под отражение. Приподнял над водой. Отражение оказалось в круглой деревянной чашке! Оно колыхалось в ней, как маленькая светящаяся медуза.

– Тяните. Только осторожно, – велел квам.

Шест потянули, аккуратно перебирая пальцами. И вот поварешка с горящей золотом добычей оказалась перед охотниками (теплые блики прыгали по их лицам). Пузырь проворно размотал шнурок. Соломинка взял поварешку за черенок и аккуратно наклонил над вставленной в четвертинку воронкой. Огненная струйка побежала в воронку, свет заполнил бутылку, она превратилась в лампу. На ней просвечивал красно-зеленый квадрат наклейки: «Репьёвская натуральная».

– Ну, как там у вас? – подал голос квам. – Получилось?

– Получилось! – крикнул Ига.

– Тогда всем репивет! – крикнул квам. Прыгнул на причаленную к шине половинку тыквы и быстро поплыл по течению.

– Репивет!.. Пока!.. Спасибо! – запоздало понеслось ему вслед.

Луна продолжала светить ярко и празднично. Соломинка сел на песчаную проплешину, как египетский писец из учебника «История древнего мира». Положил на колени дощечку для резки овощей. Расправил на ней слегка помятый бумажный лист, который выдернул из-под резинки на поясе.

– Генчик, дай перо.

Генка дал (он слегка постукивал зубами).

Соломинка обмакнул перо Казимира Гансовича в светящуюся жидкость. Начал водить по листу:

«Мы очень хотим, чтобы к девочке Степке поскорее приехала мама…»

– Так? – спросил он.

Все (даже Ёжик) в голос ответили, что так. Соломинка расписался: «Николай Соломин». За ним аккуратно расписались остальные: «Вячеслав Пузырев», «Станислав Полуэктов», «Игорь Егоров». «Геннадий Репьёв». Потом Генка написал еще раз: «За Ёжика – Репьёв Г.».

Соломинка помахал бумагой, чтобы лунные чернила (а вернее не «чернила», а «светлила») высохли. И они высохли, но светиться не перестали. Соломинка очень аккуратно сделал из листа кораблик. Глянул на стукавшего зубами Генку.

– Ну? Давай напутственную заклиналку.

– С… сейчас… – (стук-стук). – Чего-то не придумывается.

– Вот как макнем снова, сразу придумается, – пообещал Пузырь. Конечно, он это просто так, но Генка заторопился:

– Минутку… сейчас… вот:

Плыви, кораблик, по теченью

И наших слов неси свеченье.

Тебе вослед пусть машут квамы,

А к Степке пусть приедет мама… 

– М-да, не фонтан… – заметил прямолинейный Пузырь.

– Сочиняй тогда сам, – сказал Генка (стук-стук).

– Да ладно, все правильно, – заступился за начинающего поэта Соломинка. – Все, что надо, сказано. Генчик, скажи еще раз, чтобы мы запомнили. Потом повторим хором, и я отпущу кораблик…

Так и сделали.

Хоровая декламация получилась, правда, сбивчивой, но зато громкой. В ответ заквакали, заголосили по всему оврагу веселые репейные лягушки. Под их радостный гвалт кораблик со светящимися словами и уплыл по лунным зигзагам. Когда лягушки наконец поубавили громкость, Иге послышался сквозь нее частый негромкий писк.

– Что это? Будто чей-то пейджер сигналит!

– Это, наверно, у квамов сигнализация пищит, – сказал Пузырь. – От лягушат. Чтобы они в питомник для мальков не прыгали…

3

Обратно возвращались, как армия победителей. Пузырь нес на шесте мокрый Генкин костюм с вышитым Пегасом – словно знамя торжествующей Поэзии. Луна освещала дорогу.. У Иги, правда, шевелилось сомнение: ему казалось, что луна не совсем круглая. Как бы это не повредило колдовству. Но сомнение было не сильное, и он не стал делиться им с друзьями – чтобы не сглазить удачу.

Генка в тельняшке до колен был похож на маленькое полосатое привидение. Это ему нравилось. И он, дурачась, говорил, что возможна встреча с другими привидениями.

– Вот выплывут из-за кустов и скажут: «Ага, попались, лопухастые!»… Ой, смотрите…

Все замерли посреди дороги. А по обочине, обгоняя мальчишек, бесшумно прошли большущие белые ноги. Ступни. Они приминали траву. И уходили дальше, дальше…

– Жора, репивет… – Неуверенно сказал им вслед Лапоть. И показалось, что в ответ дохнуло ветерком: «Репивет, лопухастые…»

– Первый раз увидел их в натуре, – выдохнул Пузырь после общего почтительного молчания..– Следы-то встречал сколько хочешь, а вот так еще не приходилось…

И каждый в свою очередь признался, что «мне тоже…»

…Четвертинка из-под «Репьёвской натуральной» продолжала гореть, как лампочка. И она разгоняла сумрак расположенной в сарае кают-компании, когда друзья укладывались на застеленных старыми одеялами топчанах.

Поболтали еще немного, вспоминая коварный туман и доброго квама. Все были убеждены, что колдовство даст хороший результат. Потом заснули разом, как по команде.

Утром вода в бутылке уже не светилась. Зато ярко светились щели в стенах. Все еще спали, когда Ига открыл глаза. Он не стал никого будить, выскользнул из сарая и помчался домой. На углу Серпуховской и Земляничного проезда он увидел Степку. Степка в новом оранжевом платьице двигалась навстречу. Вприпрыжку.

– Ига, репивет! Ко мне ночью мама приехала! Забавно, да!

– Очень забавно, – с удовольствием сказал Ига. – Поздравляю.

– Ига, ты возьми это себе! – Степка протягивала круглую жестяную коробку. – Мама нашла ее под подушкой, чуть не выбросила. «Зачем, – говорит, – прячешь в постели всякий утиль!» Забавно да?

Ига взял тяжелую жестянку.

– Ты только не ходи без меня к Валентинычу, – попросила Степка. – Я сегодня буду весь день с мамой, завтра, наверно, тоже, а потом пойдем. Ладно?

– Ладно, – вздохнул Ига. А Степка светилась, ну прямо как четвертинка с лунной жидкостью. – Беги к маме… Постой! Вот тебе новый шарик…

Дома Ига начал снова просматривать киноленту через лупу. Дошел наконец до кадров, где «мушкетеры» разглядывают большой белый лист. Да, несомненно, самодельная карта. А что, если… карта Плавней? Ведь «мушкетеры» собирались в путешествие именно туда!

Были заметны пятнышки островов и букашки-буквы названий, но, чтобы прочитать их, не хватало увеличения. Нужен был большой экран!

«Ох, прости меня, Степка», – мысленно сказал Ига. Потому что понял: не сдержит он обещания, не станет дожидаться Степку и помчится к Валентину Валентинычу сегодня же! Прямо к моменту открытия «Двух рыцарей»! Только сначала забежит к друзьям в кают-компанию…

Кино про кино

1

В магазин «Два рыцаря» двинулись впятером. Каждому хотелось узнать поскорее: что за карта на кинопленке? Неужели вчерашняя «луняшка» исполнила сразу два желания?

Генкин высохший костюм выгладили прямо в сарае – припасенным для якоря литым утюгом (разогрели его на походном примусе). Пузыря убедили надеть штаны без дыр. Соломинка сменил обвислую тельняшку на белую футболку. В общем, компания обрела вполне пригодный для делового визита облик. Ёжик с друзьями не пошел. На маленьком самокате с электродвигателем он укатил на опушку загородного леса, к своим колючим родственникам.

Валентин Валентиныч встретил гостей приветливо. Но было заметно, что он чем-то расстроен. Так заметно, что Лапоть осторожно спросил: не случилось ли чего-то нехорошего?

– А вы разве не обратили внимание? Вити-то в витрине нет!

– Украли?! – ахнули все разом. Такое злодейство в Малых Репейниках было немыслимо.

– Да если бы украли! Тогда исчез бы и Митя! То есть Витино отражение! А он-то голубчик, торчит внутри зеркала как ни в чем не бывало!

Все шумно выкатились наружу. В самом деле! Жестяного рыцаря не было, а его отражение красовалось в зеркале само по себе!

Валентин Валентиныч сокрушенно объяснял:

– Я давно опасался чего-то подобного. Говорю Дмитрию: «Признавайся, куда девался Витя?» А он в ответ: «Пошел совершать рыцарский подвиг! С драконом сражаться или еще что-то такое… К вечеру обещал вернуться». Они доведут меня до инфаркта!.. Я опять говорю: «Иди тогда куда-нибудь и ты! Это же просто неприлично, если фигура в витрине отсутствует, а ее отражение тут как тут». А этот негодник заявляет: «Не могу! Рыцарский долг не велит нам покидать пост вдвоем, один должен быть на страже!» Каково! А?..

– Да чего такого? К вечеру-то вернется, – постарался успокоить владельца магазина Пузырь.

– А если не вернется? И вообще что это за манера: уходить без спросу!.. И где, скажите на милость, он возьмет дракона?

– В Плавнях, говорят, еще водятся, – подал голос Генка.

– Только мало и очень мелкие экземпляры, – уточнил Соломинка.

– Вот именно! Мелкие и редкие! Их надо всячески оберегать, а не сражаться с ними!

– Едва ли они позволят себе поединок до крови, – утешил Валентина Валентиныча Лапоть. – Помахаются так, для вида, скажут «репиветик» и разойдутся.

– Но это же неприлично! – опять воскликнул Валентин Валентиныч. – И вы… вы посмотрите вот на того красавца. Он делает вид, что его ничего не касается!

Рыцарь Митя (ростом с мальчишек) и правда был в глубине зеркала невозмутим. Только жестяные пальцы на перекладине дюралевого меча слегка шевелились.

Валентин Валентиныч не мог успокоиться:

– Сейчас пойдут покупатели, увидят эту картину! Начнется нездоровый ажиотаж!…

– А чего такого? Лишняя реклама, – сказал Пузырь.

– Реклама – это когда Гена Репьёв сочиняет мне хорошие стихи, – веско возразил хозяин «Двух рыцарей». – А когда в наличии нарушение законов материального мира, это не реклама, а скандал! Люди столпятся у витрины. Внутрь заходить не будут, покупать ничего не станут, а начнут снаружи судачить и раздувать сенсацию…

– Тогда вот что! – сообразил Ига. – Завесьте стекло одеялом! Напишите на нем: «Переоформление витрины». Никто ни о чем не догадается!

– Мальчик! У тебя светлая голова!..

Все вместе они помогли Валентину Валентинычу закрыть витрину, Ига мелом сделал надпись на одеяльном сукне.

– Вы меня спасли, – приговаривал Валентин Валентиныч. – Не знаю, как и благодарить. Пожалуйте в заднюю комнату, угощу чайком… Кстати, вы ко мне просто так или по делу?

– По делу, – сказал Ига. И, когда оказались в комнате у стола с самоваром, поведал историю с кинолентой.

Конечно, Ига не стал говорить о таинственной кладовке. Просто сообщил, что Степка нашла кинопленку в захламленном чулане. И она, эта кинопленка, тасамая ! «Трех мушкетеров»!

Ух как разволновался Валентин Валентиныч! Даже чай налил мимо чашки!

– У вас ведь есть старые киноаппараты! – сказал Ига. – Давайте посмотрим прямо сейчас! Как раз и окно занавешено!

– Да! Несомненно! Давайте! Да… но… пожалуй, не сейчас…

Валентин Валентиныч слегка успокоился.

– Видите ли, к этому делу надо подходить осторожно. Вы не учитываете один факт. Кинопленка-то старинная. Следовательно – горючая. В те времена безопасных пленок делать еще не научились. Бывало, что во время киносеансов они вспыхивали, как порох, я сам помню один такой случай на вечернем сеансе в Городском парке. Показывали «Девушку моей мечты», и вдруг… Да… Поэтому есть смысл все подготовить с учетом техники безопасности. А то… может случиться, что рыцарь Витя вернется к пепелищу…

Никто не хотел такого жуткого финала. И все согласились, что есть смысл перенести просмотр на вечер. В сумерках можно крутить фильм на дворе, без риска сжечь магазин.

«И можно будет позвать Степку», – подумал Ига. Но потом решил не звать. Вдруг мать не отпустит ее, Степка расстроится. А отложить сеанс будет уже нельзя…

2

Темнело поздно, поэтому собрались в магазине у Валентина Валентиныча в десять вечера. Владелец «Двух рыцарей» был радостно возбужден: Витя вернулся! Оказалось, что около шести часов он возник в витрине как ни в чем не бывало. Его алюминиевый панцирь был слегка помят. Витя гордо поведал, что побывал на минном поле и дрался на мечах с каким-то фанерным дядькой. Поединок закончился вничью, но все же Витя сумел сделать в фанере пробоину. «Рядом со старой, которая уже была» – уточнил он. Ига поежился. Не знал, радоваться или огорчаться, что Фанерный Выбор, оказывается, жив…

Валентин Валентиныч жил в квартале от магазина, в бревенчатом домике с палисадником. Он повел друзей к себе. По дороге тревожился:

– А вам не попадет дома за такую позднюю прогулку? Помню, что мне в свое время влетало…

Его успокоили. Во-первых время не позднее, а самое подходящее для летних приключений. А во-вторых, все опять собирались ночевать в кают-компании.

Позади домика был обширный двор с огородом и густыми рябинами. Оказалось, что здесь уже стоит на садовом столике старинный кинопроектор (тот самый, похожий на швейную машину с объективом). К нему из окошка тянулся электрошнур. К ножке столика был прислонен портативный огнетушитель. Метрах в пяти от проектора белела натянутая на заборе скатерть.

Валентин Валентиныч сказал, что киноаппарату почти сто лет. Он сделан на американском заводе в городе Чикаго.

– Но работает отменно, я проверял. Вот, извольте… – Валентин Валентиныч двинул на аппарате рычажок. На кожухе засветились щели, на скатерти появился яркий прямоугольник шириной в полтора метра. Валентин Валентиныч завертел ручку, аппарат затрещал, прямоугольник сделался ярче.

Надо сказать, что сумерки были жиденькие. Солнце зашло совсем недавно, в небе золотисто горели облака. Но все-таки здесь, в тени забора и рябин, экран светился уверенно. Валентин Валентиныч потер ладони.

– Ну-с, пора приступать… – Он откинул на проекторе кривые рычаги, надел на них плоские катушки: на нижний – пустую, на верхний – с намотанной кинопленкой. Умело протянул ленту через медные ролики – Надо сказать, друзья мои, у меня был большой соблазн: посмотреть это кино еще раньше, но я честно ждал вас…

– Спасибо, – серьезно отозвался Лапоть.

– Да… Признаться, я волнуюсь. Это для меня шаг в свое детство…

«А мы-то как волнуемся, – мысленно сказал Ига. – Для вас шаг в детство, а для нас судьба экспедиции…»

Вся компания уселась в траве поближе к экрану (только Ёжика не было, он еще не вернулся от родственников).

– Ну-с, – опять сказал Валентин Валентиныч сзади, у столика. – Начали?

– Начали! – разом откликнулись пять голосов.

Опять засветилось полотно. Замелькали пятнышки, побежали похожие на дождь полоски. И… началось настоящее кино!

Да, настоящее, хотя не цветное и без звука.

Впрочем, звук был! Дикторский текст вполне заменяли восклицания Валентина Валентиныча:

– Надо же! Это они! Я даже мячик тот помню! И змей… Это Боря и Юра! Ух как лихо сражаются!..

«Мушкетеры» в газетных треуголках сражались и правда лихо. Умело. Куда там Иге в его поединке с Фанерным Выбором!

– Ах, а это на озере, на Песчаном мысу! Там были тогда мостки для нырянья!.. А это они строят свой корабль! Я помогал им заклеивать шины, и мне досталось от бабушки за перемазанную резиновым клеем майку!.. Батюшки мои, Вилька!

Появился портрет во весь кадр. Светловолосый тонколицый Вилька Аугенблик (Арамис) глядел на всех живыми глазами с искорками, мигал и чуть улыбался. Несмотря на мельтешение царапин, кадр был удивительно четким. Видны были даже чешуйки облезающей от загара кожи на лопухастых ушах… А у Борьки-Атоса – застрявшие в кудряшках репьи…

– Пузырь, смотри. Как на тебя похож! – сказал Соломинка, возбужденно махая снятыми очками. В самом деле, Юрка-Портос чем-то напоминал нынешнего Славку Пузырева. Наверно, веснушками и упрямым взглядом…

– Боже мой, это же я! – закричал Валентин Валентиныч. В кадре весело мотался на качелях пацаненок в бескозырке. Потом он же бесстрашно прошагал босиком через лужи – брызги вразлет!

– Боже мой, Боже мой! – восклицал бывший Валька, не переставая, однако, равномерно вертеть ручку. В кадре Вальку сменили три сдвинутые головы, потом они разъехались (как лепестки распустившегося цветка), и весь экран занял разрисованный извилинами и пятнами, пестрящий надписями лист.

– Карта… – выдохнули пятеро.

Но карта исчезла, опять возник на две секунды похожий на Пузыря Портос, и – всё. Мельканье, пятна, голый свет…

– Валентин Валентиныч, давайте назад! – закричал Ига.

– Охотно, охотно, друзья мои… – И кино завертелось назад.

Карту снова не успели как следует рассмотреть, но кадры не останавливались. Задом наперед бежал через лужу Валька, смешно махали молотками строители корабля, вылетали вперед ногами из воды на мостки ныряльщики… Пятясь, пересек двор курчавый Атос со змеем…

– Валентин Валентиныч, еще раз! – это закричали уже все.

– Да! Да! Я могу смотреть это сколько угодно!

Опять поединок, опять ныряльщики…

– Я, кажется, разглядел надпись «Одинокий Петух», – громким шепотом сказал Генка.

– И я! – отозвался Соломинка.

А когда карта появилась в кадре снова, эта надпись почудилась и нетерпеливо дышащему Иге. Но… опять конец.

Ига вскочил.

– Валентин Валентиныч! А можно сделать, чтобы кадр остановился?! Там где карта! Это очень важно!

– Что?.. Да! Разумеется!.. Сейчас…

Фильм опять слегка пробежал назад, карта появилась и замерла.

Все так вытянули шеи, что в нижней части экрана возникли тени пяти лопухастых голов.

– Не торчите! – велел Пузырь. И в этот миг…

В этот миг случилась жуть!

В центре кадра возникла дыра с коричневыми краями. Она стремительно выросла, съела весь кадр, он вспыхнул белым огнем.

– А-а-а! – тонко закричал Валентин Валентиныч Экран погас. Заполыхали оранжевые отблески. Валентин Валентиныч, путаясь ногами в оборванном проводе, плясал у горящего проектора, поливал его из огнетушителя. Но пенная струя не могла сбить шумное пламя. И оно злорадно гудело, пока не сожрало фильм до последнего кадрика.

На оси катушки остался лишь комок расплавленной пластмассы.

– Не сработала заслонка, – тихо сказал Валентин Валентиныч. – Ей полагается наполовину прикрывать горячую лампу, когда лента останавливается, а она… Почему? Я же проверял…

И опять наступило молчание.

…Сколько времени они стояли так у обугленного аппарата, трудно сказать. Наконец Пузырь угрюмо выговорил:

– Ну, чего ж теперь…

– Извините нас, пожалуйста, – спохватился Лапоть. – Из-за нас пострадал ваш аппарат…

– Да наплевать на аппарат! У меня еще два таких! А пленка!.. Это же невосполнимая потеря! Да! И во всем виноват я!..

– Да что вы, никто не виноват, – через силу утешил его Ига. «Виноват я. Не надо было смотреть без Степки… Что я ей теперь скажу?»

А владелец сгоревшего проектора держался за виски и горестно рассуждал:

– Конечно, это судьба. Она решила, что не следует позволять человеку слишком глубоко погружаться в свое детство. И вот, я взглянул лишь одним глазком…

«А мы одним глазком на карту…» – Ига понял, что вот-вот пустит слезу. И незаметно для других дал себе подзатыльник.

Минут пятнадцать еще горевали, утешали (из вежливости) Валентина Валентиныча – хорошо, мол все-таки, что сумели посмотреть хотя бы два раза… А потом – что еще делать-то? – побрели домой.

Включили под потолком сарая лампочку и в самом похоронном настроении расселись по топчанам.

– Ну что же, зато приключение… – попытался подвести философский итог Соломинка. Но это никого не утешило.

Лапоть сказал:

– Кажется, я заметил, что Одинокий Петух лежит к норд-осту от слияния речки Гусыни с каким-то ручьем, Это все-таки зацепка…

– С каким ручьем-то? – хмыкнул Пузырь. – И масштаба карты мы все равно не знаем…

Поцарапался в дверь вернувшийся от родственников Ёжик. Генка посадил его рядышком. Вздохнул:

– Вот кому хорошо. Без карты путешествует, где хочет…

– Слушайте! – вдруг подскочил Соломинка. – Но если с той поры сохранилось это кино, может быть сохранилась и сама карта? Ига, а что если поискать в Степкиной кладовке?!

– Да где она теперь, кладовка-то… – вырвалось у Иги. И он даже замычал тихонько.

– То есть как это где? – вредным голосом сказал Пузырь. – Растворилась в воздухе, что ли?

– Можно сказать, что так… Степка потеряла ключ, а без ключа туда не попасть.

Лапоть нервно не согласился:

– Но есть же иные варианты! Можно отыскать ключ или подобрать новый!

– Нельзя. Потому что эта кладовка… она с одной стороны есть, а с другой ее нет…

– Как это? С одной, с другой? В каком смысле? – продолжал не верить Лапоть.

– В прямом! Со стороны коридора открывается дверь, за ней помещение. А снаружи, из окна, глянешь – там голая стенка, никакой пристройки. Выходит, она, кладовка эта, в каком-то другом пространстве. Хитрости старого дома… Не верите, что ли?

Самое интересное, что Иге поверили. Ну, если не на сто процентов, то почти.

– Елки-палки в треугольном колесе. И никак теперь туда не попасть? – огорчился Пузырь.

Ига сказал, что никак. Судя по всему, злополучный чулан захлопнулся навеки.

– А может, не навеки? – осторожно спросил из-под бока у Генки скромный Ёжик.

– Не знаю… Только знаю, что карту там все равно не найти. А вляпаться в неприятности можно запросто… – («Пока не научишься сопрягать свою нить с Меридианом», – словно кто-то добавил ему на ухо.)

– В какие неприятности-то? – набыченно спросил Пузырь.

– Ну… подробности я потом расскажу, ладно? Мне теперь главное – придумать, как быть со Степкой. Она мне поверила, а я… – По правде говоря, Ига даже всхлипнул.

И никто не знал, что сказать ему.

А тут еще, будто для пущей печали, застучал о тесовую крышу дождик (и откуда взялся?).

А потом кто-то постучал в дверь. Тихонько так.

Что за новость! Если кто-то из Соломкиных родных, то ведь знают – не заперто.

– Кто там? – удивился Соломинка. И сразу: – Входите!

Дверь отошла, впустила пахнущий дождиком воздух, и на пороге возник… О-пиратор.

3

Он возник – в балахонистом своем камуфляже, усыпанный бисером дождя, с пятнистым мешком под мышкой – и сказал:

– Только вы не ругайте меня, ладно?

Голова его была непокрыта, белобрысые гладкие волосы блестели от капель. Все молчали, переглатывая изумление.

Наконец Соломинка – на правах хозяина – сказал:

– Входи… Кто тебя будет ругать? Зачем?

– Ну, вдруг скажете опять, что шпион… – И он сделал шаг.

– Мы никогда не делаем необоснованных заявлений, – успокоил его Лапоть.

– Ага… а тогда, после концерта…

– Это сгоряча, – объяснил Ига. Он вдруг почуял, что О-пиратор явился неспроста. Что скоро случится что -то . – Это Генка. Он поэт, а поэты не всегда сдерживают чувства…

Генке бы возмутиться от души! Но он… тоже что-то почуял. Он (до чего догадливый!) встал, затеребил, как провинившийся дошкольник, желтые шортики с Пегасом и пробубнил почти серьезно:

– Да, я сгоряча. Извини, пожалуйста… – (Ёжик в корзинке хихикнул, но незаметно).

О-пиратор сделал еще шаг.

– А драться… тоже не будете? А то я не умею… драться в ответ…

Пузырь помотал головой.

– Больной человек… Тебя здесь, в Малых Репейниках, кто-нибудь задевал хоть пальчиком?

– Да, задевал… Тот самый, Казимир…

– Казимир Гансович, хотя и умная особь, но все-таки гусь, – терпеливо разъяснил Лапоть. – Мы не можем нести ответственность за рассерженного представителя пернатых. Хотя… если хочешь, можем извиниться и за него.

– Не надо…

– Казимира можно понять, – вдруг сказал Соломинка, который все знал. – У него в жизни такие неприятности…

– Какие? – это спросил не О-пиратор, а Ига. И Генка.

– Драма всей жизни. Станешь тут рассерженным… Он мечтает летать, как дикие гуси, чтобы осенью с ними отправиться в южные края, белый свет повидать. Несколько лет подряд тренируется, а на дальние перелеты ему не хватает дыхания…

– Я-то при чем? – неуверенно обиделся О-пиратор. – Ни на кого не бросается, а за мной погнался…

– Потому что ты его испугался, – заявил прямолинейный Пузырь. – Здешние жители его не боятся, а ты малость вздрогнул. Он почуял чужого, ну и вот…

– Я же не виноват, что чужой… – выговорил О-пиратор с опущенной головой. И добавил сразу, без всякого перехода: – Я пришел, потому что спас ваше кино.

– Что?! – это разом воскликнули все шестеро (считая Ёжика).

– Да… – О-пиратор стал развертывать пятнистый мешок. – Я… ну, это, играл в разведчиков… ну, и заметил, что на дворе у Валентина Валентиныча готовится что-то интересное… и решил поснимать из укрытия. Света еще хватало. А когда началось на экране, то совсем хорошо…

– И всё сумел снять?! – радостно взвыл Ига.

– Всё… Одну прокрутку я экран в полный кадр снял, от начала до конца… – Он достал из мешка видеокамеру.

– Можно посмотреть?! – это снова хором. Вернее, наперебой. И обступили О-пиратора, только Ёжик подпрыгивал на топчане, стараясь глянуть через головы.

– Можно. Только камера старая. У новых есть откидной экран для просмотра, а у этой надо через видоискатель… если здесь нет телевизора.

Телевизора не было. Но ладно, пусть через глазок видоискателя! Только бы убедиться, что фильм сохранился на видеопленке!

Сперва засуетились, каждому хотелось глянуть первому. Даже не заметили, как пытаются выхватить включенную камеру друг у друга. Первым спохватился Соломинка:

– Люди, мы кто? Лопухастые или бабуины?

Пузырь мигом перехватил инициативу. Распорядился, чтобы смотреть по очереди, каждый двадцать секунд. И начинать надо с младшего, как на флоте.

– Генчик, смотри.

– Тогда и Ёжик должен!

Дали глянуть и Ёжику. «Классно-потрясно», – прохрюкал он (нахватался словечек там, у своих диких родичей).

Хотя кадрик видоискателя небольшой, все было видно прекрасно! Настоящее «кино про кино»! О-пиратор ухитрился снять и то, как Валентиныч готовит аппарат и натягивает скатерть, и то, как собираются ребята, и все прокрутки ленты. При последней скатерть с экраном заполнила весь кадр, и получилось, будто «мушкетерские» давние съемки сделаны прямо видеокамерой… И сцена с пожаром была тоже!

Теперь эта «огненная драма» ни кого не печалила. Жаль, конечно, киноленту, но ведь все, что было на ней – вот оно! И главное, что карта оказалась различима отлично! Даже в окошке видоискателя!

– А на большом телеэкране будет во как! – Пузырь всем показал большой палец с коростой на суставе. – О-пиратор, ты гений!

Лапоть успокоил Пузыря взглядом. А О-пиратора спросил:

– Скажи, пожалуйста, а как тебя звать? По-настоящему…

О-пиратор посопел

– По-настоящему Власик… Смешное имя, да? Но другого нет, а придумывать не хочу…

– Отчего же смешное? – сказал Лапоть. – Обыкновенное имя.

– А полное как? Влас, да? – сунулся Генка.

– Полное Владислав. Но мама с самого детства говорила не Владик, а Власик, так и повелось…

– Власик, ты можешь оставить нам камеру и кассету до завтра? – спросил Соломинка. – Мы утром сделаем копию. А потом… у брата в институте есть лаборатория, они там на компьютере восстанавливают попорченные фотоснимки и старую кинохронику. Цифровым способом. Он все кадры так отреставрирует, можно будет любую буковку разобрать! – Это Соломинка уже не только Власику, а всем.

– Мы гарантируем сохранность, – пообещал Лапоть.

– А все остальное, что у тебя там на кассете, смотреть не будем. Честное лопухастое, – сказал Ига.

Власик чуть улыбнулся:

– Да, я оставлю. Смотрите, если хочется, хоть всю пленку, там же никаких секретов нету… Там, как в футбол играют на Полынной улице, да как в «скройся-умойся» в кустах у озера. Да еще тот концерт в вашей школе и фокусник. И гусь, пока он не погнался… А еще всякая трава да речка. Я хотел там человечков поснимать, ну, которые кнамы и квамы. А они почему-то не получаются, будто их не было…

– Квамы и кнамы ни на видео-, ни на фотопленке почему-то не отпечатываются, – разъяснил Соломинка. – Брат говорит, что для такой съемки нужны специальные фильтры, но никто не знает, какие… Наверно, это и хорошо. А то была бы сенсация и всякие ученые затоптали бы город и окрестности…

– Да, я оставлю, – повторил Власик. – Хоть на сколько дней… – Посмотрел вверх, где по-прежнему слышалось стуканье капель о доски. – А еще… можно, я сам останусь тут до утра? Если найдется место…

Пока другие удивленно моргали, Соломинка быстро сказал:

– О чем разговор! Вон свободная лавка, и одяело есть. Если не боишься по-походному.

– Я хоть как… А то не хочется идти под дождем…

– А тетушка… то есть Маргарита Геннадьевна тебя не хватится? – осторожно спросил Ига.

– Она уехала до утра, к своей знакомой. В деревню Бубенцы. Первый раз решилась оставить меня одного… Сейчас, наверно, будет напоминать, чтобы ложился вовремя…

И точно, после этих слов запищал в кармане у Власика пейджер. Власик вытащил аппаратик.

– Я же говорил… – На экранчике светились мелкие строчки: «Власик, хватит читать, пора в постель. Выпей на ночь молока. Целую, тетя Рита. Я приеду завтра в десять, не скучай».

– Раз тетя велит, надо ложиться, – рассудил Пузырь. – Давайте, лопухастые, баю-бай…

– Сначала чаю попьем, – решил Соломинка. – А то наш гость мокрый и дрожащий… Хотя ты теперь уже не гость, а… будь как дома, ладно?

– Ладно… – тихо сказал Власик. И вдруг улыбнулся не так, как раньше, а без боязни.

4

Власику помогли стащить отсыревший комбинезон – для просушки. О-пиратор оказался тощим и незагорелым, стеснительно ежился. Пузырь дал ему свои дырявые штаны (сам-то был нынче в таких же, как у Лаптя, парусиновых бермудах), а Соломинка – тельняшку.

– Теперь похож на человека, – одобрил Пузырь. – А то ходишь, как боевик из Курмаханского ущелья, жуть смотреть. Или думаешь, что это маскировка? Наоборот, все на тебя пялятся, как на марсианина… И вообще, чего ты все один да один, шастаешь по задворкам…

Власик перестал улыбаться. Шевельнул под обвисшей тельняшкой плечом.

– Ну, вот такой я… Наверно, поэтому и дразнили во всех школах…

Расспрашивать не стали.

Лапоть принес от колодца чайник со свежей водой. Пузырь хотел раскочегарить прямо на столе примус, но Соломинка прогнал его на двор. «На сегодня хватит нам пожаров». Лапоть достал из настенного шкафчика (именуемого рундуком) заварку, сахар, кружки и связку баранок. Баранки были, как дерево, но если размочить в горячем, то в самый раз…

Кружек было только пять. Ига и Генка решили, что будут глотать чай из одной, самой большой. Иге это не доставило неудобств, потому что Генка не столько пил, сколько угощал Ёжика размоченной баранкой.

Наконец выключили свет и улеглись. Каждый тихонько дышал под своим одеялом (а Власик даже под двумя, ему выделили из запаса, чтобы лучше прогрелся). И каждый знал про других, что они не спят. Дождик перестал, и видно было, что тучи разбежались, потому что в щели и оконце светила луна.

– Давайте рассказывать жуткие истории, – шепотом предложил Генка.

– Нам их еще мало на сегодня? – сказал трезво мыслящий Пузырь.

Лапоть попросил:

– Игорь, а ты не мог бы теперь коснуться тех подробностей, насчет кладовки… Ты обещал.

Ига… он взял да и рассказал всё-всё. Про дыру, ведущую в чужие времена, про путешествие по непонятному пространству (где луна с неодинаковыми половинками), про город под куполом и кинотеатр «Красная пирамида». И про поединок (совсем не героический, Ига так и сказал)…

Иге поверили. Всей его истории. Может, в другом городе другие мальчишки сказали бы: «Во загнул!» Но в Малых Репейниках знали, что бывает на свете немало чудес. И, к тому же, не принято здесь было в серьезных делах обманывать друзей, это вам не Ново-Груздев… Имелось и дополнительное доказательство: сегодняшний рассказ рыцаря Вити про его поединок с фанерным дядькой. Ясно же – с тем самым!

– А Степка, она как? Не очень там перепугалась? – спросил в полумраке Соломинка. – Все же маленькая еще, девяти лет нету…

– Я, по-твоему, маленький?! – возмутился Степкин ровесник Репьёв.

– Ты другое дело, ты мужчина, – извернулся Соломинка.

– Сперва она, конечно, была в тот день перепуганная, – вспомнил Ига. – Но теперь все мысли о маме…

– А приехала ее мама-то? – вдруг спросил из-под двух одеял Власик.

Все разом удивились. И Лапоть это удивление вежливо изложил:

– А скажи, пожалуйста, откуда тебе известны обстоятельства, связанные с ее мамой?

Стало слышно, как виновато дышит Власик.

– Потому что я…

– И там подглядывал?! – рубанул неделикатный Пузырь.

– Я не подглядывал, я… играл… Потому что мне хотелось…

– Чего хотелось-то? – поторопил Пузырь.

– Ну… быть вместе с теми, кто живет дружно… Или не вместе, а хотя бы рядом… Я же не мешал! И даже помог…

Мягко, без недоверия Ига спросил:

– А… как ты помог? – Это чтобы опередить Пузыря.

– Я… только пусть Ёжик не обижается, ладно? Он ведь все-таки еще маленький, для колдовства могло его, шестого, не хватить. Я и решил тогда, что буду как бы с вами. С таким же, как у вас желанием. Вы заклиналку говорили вслух, а я шепотом…

Ёжик не обиделся. Он сказал из корзинки:

– Ты наверно свою маму тогда вспоминал?

Власик помолчал дольше, чем нужно для ответа. Потом все услышали:

– Вспоминал. Только у меня ее нет…

Всех будто придавило тихой бедой. Что тут скажешь? Генка шепнул Ёжику:

– Болтун…

На этот раз Ёжик обиделся:

– Чего обзываешься! Я же не знал…

– В самом деле, – сказал Власик. – Ёжик не виноват. Никто не виноват… Мама умерла от белокровия, три года назад.

– Ты поэтому и живешь у тетки… у Маргариты Геннадьевны? – глупо спросил Ига.

– Да нет же. Я сперва жил с отцом в Бобровске, потом в Генеральске. А прошлой осенью отец завербовался на Юг, восстанавливать город Усть-Хасан… Его чего восстанавливать-то? Там до сих пор пальба да взрывы, сегодня дом починили, а завтра он летит на воздух. Я это отцу говорил, говорил, а он все равно… Рассказывал, что там большие деньги платят. Я говорю: «Вот загремишь под снаряд или в заложники, зачем тогда деньги…» А он все равно… Оставил мне видеокамеру, устроил меня в интернат, а сам… туда…

– А к тете ты на каникулы приехал? – спросил Лапоть. Видно, для того, чтобы Власик не заплакал (слышно было, что может).

– Насовсем… В интернате разве жизнь? Вы не знаете… и хорошо. Она приехала весной, посмотрела, накричала там на все начальство. Сгребла меня под мышку и сюда… Она ведь добрая, хотя и крикливая. Только чересчур надо мной трясется. У нее своих детей никогда не было, и вдруг я…

«Забавно, да?» – словно послышался рядом с Игой Степкин голос. Ига улыбнулся и начал быстро засыпать. Но сквозь набегающий сон все же пробивалась тревожная нотка. Не из тех, что были в последнем разговоре, другая. И в последний миг Ига понял: жаль Казимира Гансовича, который не может улететь в теплые края…

Большие споры в Малых Репейниках

1

Карта получилась что надо!

Старший брат Соломинки и его друзья в самом деле привели в порядок телезапись. В кадрах старого фильма не осталось ни царапин, ни пятен. А карта на экране выглядела так, будто ее только что нарисовали тушью. Но разглядывать ее в телевизоре не было нужды. Студенты пересняли карту с пленки и отпечатали несколько экземпляров на принтере, на листах газетной ширины.

Теперь видны были все буковки! И надпись «Одинокий Петух» великолепно читалась в правом верхнем углу листа – рядом с нарисованным островом, который лежал поодаль от остальных и очертаниями в самом деле напоминал грустного петуха.

А вообще-то на карте было много всего. Десятка два довольно крупных островов с названиями и россыпь мелких, безымянных. Были болотные пустоши с обозначенными густым штрихом тростниками. Были проплешины маленьких озер. Озера соединялись протоками. По всей этой пустынной стране (такой влажной, что даже от бумаги пахло камышом и осокой) петляла речка Гусыня…

Да, кто-то из «мушкетеров» был замечательный художник (Иге казалось, что это Вилька Аугенблик.) Всю «географию» он изобразил уверенной и умелой рукой. А слева вверху нарисовал квадрат с завитками, в котором вывел старинными буквами название: «Карта Лопухастых островов». Именно так – не «Лопуховых», а «Лопухастых»! То есть «наших»! В правом нижнем углу раскинула острые лучи компасная звезда с буквами N, S, O и W. Ну, в точности, как на картах времен Колумба и Магеллана (Соломинка сказал, что эти карты назывались «портуланы»).

Были нарисованы среди болот всякие существа. Кнамы, квамы, толстые крупные книмы. Были похожие на кенгуру с крысиными головами шкыдлы и мохнатые коротышки – чуки. Был здесь даже маленький добродушный дракон. А еще – длинноногая, с петушиным гребнем и павлиньим хвостом птица. Соломинка сказал (со слов брата), что скорее всего это ночная птица Уаха, хотя нарисована она неточно. Точно и нельзя, потому что никто ее не видел, только слышали по ночам печальные крики…

Но самое главное – это был маршрут! Такой, словно давние Вилька, Боря и Юрик позаботились о будущих путешественниках – об экипаже «Репейного беркута». Хотя на самом деле они, конечно, собирались в экспедицию сами.

То по Гусыне, то по жилкам проток и блюдцам озер тянулись оперенные стрелки маршрута. Из юго-западного угла карты, где лежал Большой Лопуховый остров с Малыми Репейниками, на северо-восток (то есть на норд-ост) прямо к острову Одинокий Петух.

Что было нужно «мушкетерам» на том острове? Никто теперь не мог этого сказать, даже Валентин Валентиныч, бывший Валька Клин – младший сосед трех друзей и свидетель их многих дел.

Валентин Валентиныч, когда узнал, что фильм удалось спасти, радовался, как семилетний пацаненок. Ему подарили кассету с копией. Он смотрел ее на своем «видике» снова и снова, даже забывал про покупателей. Иногда останавливал кадры и, вздыхая, покачивая головой, разглядывал их, как фотоснимки.

– Подумать только. Всеэто и в самом деле было…

«Портулан» он тоже рассматривал с интересом.

– Конечно, это Вилька рисовал! Талант был…

– А как он сумел составить такую подробную карту? – спросил Соломинка. – Ведь даже в наше время таких не найти.

– Как… как… – Валентин Валентиныч поднял к потолку глаза, поскреб темя. – Я не исключаю, что была применена аэрофотосъемка. Да-да! Ребята часто клеили из бумаги воздушные шары. Запускали их над болотами. Они вполне могли прицепить кинокамеру к шару, сделать ей приспособление, чтобы щелкала кадры, скажем, раз в минуту. Выбрали нужный ветер, запустили…

– Да, но как они получили камеру назад? – не унимался Соломинка. – Ветру приспособление не сделаешь, едва ли он пригнал бы шар обратно…

– М-да… Не знаю, не знаю… Меня ведь не посвящали… Однако же, карта вот она, это непреложный факт!

– А может, они все же успели побывать на Петухе? – неуверенно сказал Ига. Ему очень хотелось этого.

– М-м… едва ли.. Думаю, что я знал бы про такое дело.

– А может быть, они зачем-то специально скрывали, что были на острове, – рассудительно заметила Степка. .

Степка была теперь вместе со всеми. Мама ее уехала, погостив здесь пару дней.

– И не скоро приедет снова, – сказала Иге Степка. – Потому что ей опять надо в Улан-Удэ. Дела фирмы всякие и вообще… Забавно, да?

И все же Степка была повеселевшая. Не отставала теперь от Иги, и все понимали, что так и должно быть. Заминка только вышла, когда составляли план экспедиции.

Степка ничуть не обиделась, что Ига пошел смотреть кинопленку без нее. Но, когда узнала конец истории, сразу спросила:

– Значит, карта самая подходящая, да?

– Самая!

– Значит, поплывете, да?

– Конечно!

– Значит, я с вами, да?

– Ик… – сказал Ига. И деревянно замолчал, будто подавился.

– Что с тобой? – спросила Степка. И глянула ясными такими глазами.

– Я… ну, не знаю … я ведь там не решаю один-то… Ну, ты чего?.. Ладно, я спрошу ребят…

И – что было делать то? – спросил. Вернее, сказал:

– Степка с нами просится…

Их в тот момент было в кают-компании пятеро: Ига, Генка, Лапоть, Соломинка и Пузырь.

Конечно, Пузырь вспомнил про елки-палки в треугольном колесе.

– А чего такого? – слегка ощетинился Ига.

– Будто не понимаешь. Женщина на корабле…

– Сам ты женщина, – одернул друга Соломинка. – Скажешь тоже…

– Ну, девчонка! Не пацан же!

Генка счел долгом вступиться за ровесницу:

– Какая разница!

– Тебе объяснить? – ехидно спросил Пузырь.– Не учили еще во втором классе?

– Пузырь, не изображай бабуина, – сказал деликатный Лапоть.

– А я чего? Я по делу говорю! Ей всякие отдельные удобства нужны будут. Т вообще нянчиться придется…

– Да ничего не придется! – заверил Ига. – Она еще выносливей, чем мы!.. И ты, Пузырь, забыл, что ли? Без нее у нас никакой карты не было бы!

Тут что возразишь? Пузырь пробурчал только, что лодка-то из досок, а не из резины. Сперва рассчитывали на троих… ну, на четверых (Пузырь покосился на Генку), а теперь получается семеро. Или даже восемь, потому что ведь Геночка не оставит ненаглядного Ёжика.

– Да, не оставлю!

– Вот я и говорю…

Пузырь правильно сосчитал. Восемь – потому что надо было брать в расчет и Власика. Сам же зачислил его в друзья!

В то утро, когда Власик проснулся в кают-компании и засобирался домой, оказалось, что его комбинезон высох и сделался, как жестяной. Власик со скрежетом натягивал его и кряхтел.

– Теперь-то уж можешь не носить эти доспехи, прятаться не надо, – сказал Ига.

– Я не только для маскировки, я очень комаров боюсь, – признался Власик. – У меня на них аллергия.

– У тебя что, до сих пор кнамьего шарика нету? – удивился Пузырь.

– Я искал, да не получается…

Пузырь закряхтел, зашарил в карманах.

– У меня где-то был запасной… Вот, держи.

Власик захлопал белыми ресницами.

– Это… насовсем?

– Если не насовсем, то какая польза… – пробурчал Пузырь.

– И он… будет действовать? – Видимо, Власик уже знал кое-что о здешних законах природы. И о том, когдаи как действуют шарики.

– Ну… ты же выручил нас вчера… – прежним тоном отозвался Пузырь. Он ни на кого не смотрел. Может, боялся, что его не одобрят?

– Я… спасибо, ребята, – сказал Власик и отвернулся.

Днем Власик снова пришел на двор к Соломинке. И застал там весь экипаж, который возился с лодочным мотором (вернее, возились Пузырь и Соломинка, а остальные подавали советы). Власик принес завернутый в полотенце противень с теплым яблочным пирогом.

– Это тетя Рита послала. Я ей признался, что ночевал у вас, и она сперва пообещала меня выдрать, а потом испекла пирог. «Отнеси, – говорит, – всем»…

Пирог умяли тут же.

Пузырь языком собрал с ладони крошки и сказал:

– Пирог что надо. Тетушка, видимо, тоже… Она отцовская сестра, да?

– Двоюродная… Да неважно, какая. Главное, что с пониманием…

Ига опасливо спросил:

– А меня она не поминала? Как я в нее чуть шину не впечатал?

Власик покивал:

– Поминала! «Я чуть не померла с перепугу…» Да теперь уже не сердится, смеется.

– Ты ей скажи… это… Ну, что я извиняюсь… – попросил Ига, сбрасывая груз с души. И добавил честно: – Я бы сам сказал, да пока боюсь…

Все посмеялись, и Власик тоже посмеялся. И при этом почему-то осторожно трогал оба уха.

– Судя по всему, шарик выполняет свои функции? – вежливо поинтересовался Лапоть.

– Выполняет! Ни одна мошка не куснула ни разу!

Власик был в таких же, как у Иги «бахромчатых» джинсах, в сетчатой безрукавке и босиком (видимо, для пущей закалки). Скоро загорит, обшелушится и станет совсем похожим на здешних пацанов. Тем более, что и уши у него уже слегка оттопырились. Правда, скоро Власик признался, что за уши он заталкивает шарики из жвачки, чтобы «повысить лопухастость». Смеяться не стали, а Соломинка деловито объяснил, что искусственные меры здесь лишние. К середине лета уши сами собой придут в нормальное состояние…

Это все случилось еще до разговора о Степке. Власик и Степка тогда не были даже знакомы. Но скоро познакомились и сделались матросами одного экипажа. И каждый в экипаже знал – скоро в путь.

2

А в городе тем временем разгорался скандал. Газета «Утренний свет» напечатала статью корреспондента Ю.Бдительного «Большой заговор против Малых Репейников». Сатирическая газета «Репейный цепляла» (в которой работал дедушка Генки Репьёва) поместила фельетон «Как танцует твист НИИТЕРРОРист». На следующий день в той же газете появилась ехидная заметка «Есть ли голова у городского головы»?

Руководитель городского управления Максим Максимыч Нечитайлов обиженно выступил по местному телевидению и сообщил, что голова у него есть и он клянется этой головой, что слыхом не слыхивал ни о каком «НИИТЕРРОРе». А еще поклялся, что скорее сложит эту свою голову, чем позволит устраивать в родном голове ярмарку вооружений, а в окрестностях полигоны. Максим Максимыч был мягкий человек, и ему поверили только отчасти. То, что не слышал о зловещих планах – да. То, что сложит голову – возможно. А то, что сумеет переспорить губернское начальство – едва ли…

Впрочем, высокое начальство – в лице депутата губернской думы Э.Э.Стоерасова – заявило через большую газету «Новогруздевские просторы», что никакого «НИИТЕРРОРа» не существует и его проектов – тоже. Все это выдумки сочиняющих жареные новости журналистов… А если бы даже такие проекты и были, то что страшного? Захолустному городку от них одна польза. «Недаром их поддерживает сам губернатор…»

После этой статьи в Малых Репейниках поднялся шум. Большинство взрослых жителей и лопухастое население негодовало. Но были, конечно и такие, кому хотелось, чтобы все стало, «как в Европе»: небоскребы, дискотеки в каждом квартале, реклама до поднебесья, а на всех перекрестках – банкоматы. Это такие штуки со щелками, в которые надо только сунуть пластмассовую карточку и в ладони тебе вылетает пачка баксов. Правда, где брать эти карточки, сторонники «новой жизни» и полигонов не знали. Им казалось, что если будут цветные павильоны, билдинги с эскалаторами и роботы, продающие пепси-колу, карточки появятся сами собой. Тем более, что кто-то пустил слух: после каждой ярмарки с испытанием танков и гаубиц всем жителям станут платить пособие. Это мол, как бы за вредность. Но вредности, мол, будут самые маленькие, а пособия большие. Причем в валюте.

Последней новости верили только самые отпетые дураки (потому что всякие пособия губернское начальство много раз обещало и раньше, а в итоге все получали дулю). Но, к сожалению, дураки встречаются везде, даже в городах с прекрасными традициями.

Наконец страсти накалились так, что местная телестудия объявила диспут в прямом эфире. Пусть, мол, соберутся перед камерами «представители всяких слоев населения» и выскажут свои точки зрения в откровенной беседе.

От молодежи выбрали выступать Соломкиного брата Глеба и его однокурсницу Ниночку Крокус. Глеб взял с собой Соломинку – потому что надо, чтобы кто-то выступил и от школьного народа. А Соломинка настоял, чтобы позвали еще и Генку Репьёва (если уж нельзя весь экипаж «Репейного беркута»). Впрочем, особо настаивать и не пришлось – Генку на студии знали и пригласили охотно.

Домби-Дорритов (то есть Ч.А.Мишечкин) в студию благоразумно не явился. Вместо него интересы «НИИТЕРРОРа» пришел защищать круглый седой дядя с похожей на бритвенный помазок бородкой.

Известная всем «малорепейным» зрителям (ну, прямо родственница!) ведущая – Эмма Певичкина, – светясь уютной, домашней такой улыбкой, выразила надежду, что дискуссия пройдет в живой и дружеской атмосфере и что выступающие будут с уважением относиться к позициям друг друга.

Надежда ее сбылась не полностью.

Сначала Эмма попросила выступить депутата Стоерасова.

– Эраст Эрнестович! В своей газетной статье вы всех нас известили, что никакого плана реконструкции нашего города нет и что тем не менее он, этот план, встречает поддержку у нашего уважаемого губернатора. Не могли бы вы коснуться данного вопроса более подробно?

– Э-э… в настоящий момент… а-а… исходя из того, что стабилизация конкретной ситуации… э-э… еще не в полной мере… а-а…

– Благодарю вас! А что думает о такой ситуации представитель городской управы господин Ичкин?

Господин Ичкин не успел ответить, что он думает. Опередила его домохозяйка с улицы Георгинов Евгения Евгеньевна Козодубова (похожая на тетушку Власика, Маргариту Геннадьевну, только менее полная). Она сказала, что если какие-нибудь перестройщики города сунутся на их улицу, будет «вторая Куликовская битва».

– А за клубничные грядки на своем огороде я устрою еще и это… Ватерлоо. Не хуже, чем в кино!

– Но сударыня!.. – дядя с бородкой-помазком прижал к жилетке похожие на очищенные бананы пальцы. – Вы еще не осознали всех преимуществ прогресса! Какие грядки! В новом городе на каждом углу будут современнейшие магазины! Маркеты, супермаркеты, шопы! Не надо будет ломать поясницы на грядках! Вы сможете на любом перекрестке купить все необходимую огородную продукцию!

– А на какие шиши? – резонно спросила Евгения Евгеньевна Козодубова.

– Э-э… как раз к этой теме мы… а-а… и хотим обратиться, – вмешался депутат Стоерасов. – Растущее благосостояние жителей… э-э…

– Э-э, позвольте мне… – Это поднялся во втором ряду брат Соломинки Глеб (худой, очкастый и лохматый). – Боюсь, что губернских начальников и господ из оружейного НИИ волнует не растущее благосостояние здешних жителей и не поясницы огородных владельцев. Их волнуют доходы, которые получат чиновники от оружейных ярмарок. Можно будет чаще ездить на Багамские острова и советоваться там с их губернатором, как еще энергичнее делать нас счастливыми… А то, что в городе исчезнет удивительная, веками накопленная культура, их не касается…

– Исключительно справедливо! – это подал голос директор музея Яков Лазаревич Штольц. – Браво, молодой человек!

Глеб переждал эти восклицания и махнул снятыми очками.

– И то, что в окрестностях будет пустыня, господ тоже не волнует! Это же не их дачные участки! А она будет… Ниночка, включи фильм!

Ниночка и операторы сработали в один момент. На экране появилась желто-серое, изрытое какими-то норами поле. Похожее на лунную поверхность. И над ним звучал голос Глеба:

– Видите? Несколько лет назад осушили болота под Щучьим Посадом, и вот… То же получится и у нас. Поднятая снарядами пыль пойдет на город, не спасут никакие новейшие фильтры. А в бывших Плавнях не останется ничего живого!

– Да там и нет ничего живого! – взвинтился дядя из «НИИТЕРРОРа». – Кроме головастиков и комаров! Извините, но ваши Плавни – это рассадник малярии, только и всего!

– Сами вы!.. – взметнулся над скамейкой Соломинка. – То есть… я хотел сказать, что у нас не бывает никакой заразы! Даже ни одного клеща никто не видел! А в болотах кого только нет! Чуки и шкыдлы! Птицы, какие нигде больше не встречаются! Кнамы, квамы, книмы!..

– Мальчик, мы не можем принимать всерьез местные сказки, – сказал дядя с помазком уже нетерпеливо.

– Сказки?! – Соломинка полез под рубашку и вытащил крупного, с большую морковку, травяного кнама. Поставил на ладонь. Оператор тут же ухватил его крупным планом. Передача была прямая, не съемка на пленку, поэтому кнама увидели на экранах все. Он держался уверенно. Снял сплетенный из паутины колпачок, поклонился, вынул крохотную свирель и заиграл.

– Это… это просто заводная игрушка! – нашел ответ представить оружейного НИИ.

– Сам ты заводная игрушка! – возмутился кнам. Но микрофоны почти не уловили его дрожащий голосок.

– А говорящий ёжик тоже игрушка?! – ломким от возмущения голосом крикнул Генка Репьёв. И посадил Ёжика на колени. Тот негромко но различимо сообщил:

– Не нравится мне этот разговор…

– Ну и что? Ёжик! У меня в детстве был говорящий скворец! Я же не лез из-за этого во взрослые дискуссии! – Ученый дядя сердито задергал помазок. – Я думал, здесь будет серьезный разговор! Я полагал, всем понятна роль развития оружейных технологий в современной цивилизации. Без оружия, к сожалению, мир обойтись пока не может. И, значит, мы не должны отставать! Да! Мне кажется, это такая истина, про которую говорят: понятна и ежу!

– Не-а, мне непонятна, – сказал Ёжик.

– За что кровь проливали? – вдруг раздался сиплый голос. И в кадре возник толстощекий, сизый от старательного бритья мужчина. Это был член союза «Наши силы», отставной прапорщик и ветеран Капитон Климентьевич Калашный.

– Вы хотите высказаться? – обрадовалась ведущая Эмма. – Пожалуйста!

– Вот и спасибо, что пожалуйста! Повторяю: за что кровь проливали? Земляничные грядки и всякие… лилипутики болотные им дороже государственной мощи! Довели страну! У меня у самого грядки, но если надо, я…

– Простите, господин Калашный, а где вы проливали кровь? – раздался вдруг мягкий голос. И все увидели Андрея Андреевича, школьного учителя труда. – Насколько мне ведомо, вы служили в мирное время и занимали не очень опасную должность зав. складом…

– В армии все должности опасные, – отрезал Капитон Климентьевич.– Это вам не молитвы распевать! И говорю я не от себя, а от имени всех вооруженных сил! Распустились, понимаете ли! Оружие вам ни к чему! Может, вы хотите сказать, что не надо защищать родину? А?

– Нет, почему же, – по-прежнему мягко отозвался Андрей Андреевич. – Родина всегда требует защиты. В наше время – прежде всего от таких, как вы. И от жадных чиновников. И от генералов, которые строят трехэтажные дачи, когда солдаты на южной границе кладут за них головы… Кстати, почему у террористов и наемников новейшее оружие, а у наших солдат автоматы старого образца?

– А я откуда знаю! – ветеран Калашный стал сиреневым.

– Можно подумать и догадаться. Дело в том, что защита страны и торговля оружием – разные вещи, господин прапорщик в отставке. Оружие сегодня продают тем, кто платит подороже. А завтра оно обратится против нас… И вообще торговать тем, что сделано для убийства, дело богопротивное.

– Это демагогия! – веско сказал дядя из НИИ.

– Генчик, что такое де…маог… магогия? – спросил Ёжик.

– Это значит брехня, – сообщил вместо Генки Соломинка. – Но только не у Андрея Андреича…

– То, что не у него, понятно и ежу, – согласился Ёжик.

– Не думаю, что ваша затея кончится удачей, – подвел итог Андрей Андреевич.

– Э-э… а почему вы так думаете, позвольте… э-э… узнать? – нервно спросил депутат Стоерасов. – Кто может протвостоять… а-а… так сказать поступательной мощи социального… э-э… развития.

– Да все мы сможем, если поднатужимся, – разъяснил Андрей Андреевич, – противостоять вашеймощи . А особенно вот они. И многие их друзья-приятели… – И он кивнул в сторону Соломинки и Генки. – Это, можно сказать, главная стража наших островов… Если человек рискует свернуть себе шею, чтобы не поранить крохотного кнама, его не соблазнишь никакими банкоматами…

«Это он про меня, что ли? – тихонько ахнул Ига, который сидел дома у телевизора вместе со Степкой. – Да нет, откуда он мог знать. И вовсе я не рисковал свернуть шею…»

– Господа, господа! – всплеснула руками ведущая Эмма. – Разговор принимает интересный оборот, но… давайте передохнем. Пора дать слово самым юным участникам дискуссии. Многие знают начинающего поэта Геночку Репьёва. Он не однажды радовал нас стихами на животрепещущие темы! Может быть, Геночка сегодня прочтет нам что-то новое?

Генка снял с колен Ёжика. Встал. Погладил на штанах Пегасика. Раньше, бывало, он стеснялся, но теперь держался, как дома.

– Это у меня только что, прямо тут, сочинилось, – доверительно сообщил он. – Вот…

Квамы, чуки, ежики и кнамы!

Берегитесь, к вам идет беда!

Собирайте ваши чемоданы,

Уносите ноги кто куда!

Из каких-то там соображений,

У которых очень важный вес,

Тут построят город оружейный —

Это называется «прогресс».

Огороды все, конечно, сроют,

Вдоль заборов скосят лопухи,

Но зато построят небоскребы —

Это не «ха-ха» и не «хи-хи».

Полигон сухой Сахарой ляжет,

Где была болотная трава.

Станут продавщицы в камуфляже

Всем, кто хочет, пушки продавать.

Военторги, то есть военшопы

Нам откроют на любом углу.

…И боюсь я, что из этой ямы

Не спасет нас никакой колдун. 

Генка шмыгнул носом и сдержанно поклонился. Ему захлопали. Не все, конечно. Ученый дядя с помазком снисходительно улыбался. Депутат Стоерасов пытался сказать «э-э» и «а-а», что означало сдержанное несогласие. Ветеран Калашный стал багровым и дышал, как попавший на отмель пароход времен Марка Твена. Но большинство Генку одобряло. Ведущая Эмма Певичкина аплодировала с этим большинством. Потом завосклицала:

– Замечательно! Спасибо, Гена!.. Разумеется, кое-кому мнение нашего юного таланта может показать субъективным, но ясно и то, что многие разделяют его точку зрения! И, кроме того, нельзя не заметить, как растет дарование всеми нами любимого Геночки Репьёва. Очень хорошие стихи!

Генка опять погладил Пегасика и глянул в камеру ясными глазами.

– Нет, не очень хорошие. Я торопился. Рифмы не везде получились…

– Это ничего, это ничего! – радостно заторопилась Эмма. – Сейчас включится прямой телефон, зрители начнут высказывать свое мнение по всем нашим вопросам и заодно помогут Геночке подобрать наиболее точные рифмы. Это вполне в правилах наших дискуссионных и литературных передач…

Эмму перебил ветеран Калашный. Он хотел узнать, за что проливали кровь, если на телестудии позволяют выступать всяким мелким хулиганам! Ветерана в свою очередь перебила подруга Глеба Соломина Ниночка Крокус. Поднялся шум, все хотели сказать что-то свое и раньше других. О сдержанной интеллигентной дискуссии теперь нечего было и думать. К тому же, включился телефон и трезвонил не умолкая. Звонили не только из Малых Репейников, но также из Бубенцов, Красностадухина, Курочки Рябы и других ближних городков и поселков. И даже из губернского Ново-Груздева. Почти все клеймили «НИИТЕРРОР», и каждый хотел подсказать начинающему поэту Гене Репьёву рифмы для последних строчек.

Через десять минут Эмма Певичкина со счастливой улыбкой закрыла передачу.

Часть третья

ТАМ СТУПА С БАБОЮ ЯГОЙ…

Плавни

1

Тому, кто в юные годы отправлялся искать загадочные острова, известно: трудности начинаются еще до экспедиции. Главная трудность – уговорить родителей: отпустите нас, ничего с нами не случится!

Практичный Пузырь предложил простой способ. Мол, рассказывать про плавание не надо. Просто следует сказать, что с утра все станут заниматься ремонтом лодки, потом заночуют в сарае, после этого еще целый день провозятся с ремонтом и вернутся домой вечером. Потому что рассчитывали: день пути до острова, потом возня со скважиной и ночевка, а затем день обратного пути.

На первый взгляд все получалось как надо. Но Ига поморщился, набрался храбрости и сказал:

– Вообще-то я родителям по большому счету не вру. Если не какая-нибудь ерунда вроде «Ты сегодня обедал?» – «Ага, до отвала!» Если сильно соврешь, потом на душе так, будто дохлую мышь проглотил.

Пузырь заметил, что ради больших достижений иногда приходится идти на жертвы. Но Ига возразил:

– Если в начале дела вранье, то и достижения не получатся. Примета есть такая…

Пузырь напомнил историю Руала Амундсена: тот всем сказал, что плывет к Северному полюсу (чтобы не приставали), а на самом деле отправился к Южному. И открыл его.

Но вмешался разумный Соломинка.

– Во-первых, мы не Руалы, не Амундсены. А во-вторых… мама с папой выйдут на двор и увидят, что там – ни нас, ни лодки. Ни утром, ни вечером, ни на следующий день. Представляете тарарам?

Представили…

– К тому же, не исключен вариант, что мы можем задержаться на острове, – заметил Лапоть.

– Тогда все равно будет тарарам, – сказал Пузырь.

– Но, по крайней мере, не влетит за вранье, – вздохнул Соломинка.

В конце концов отпустили всех. Пузыря, Соломинку и Лаптя – потому, что родители уже привыкли к их всяким затеям и загородному бродяжничеству (и, кроме того, были «морально готовы заранее», с весны: раз друзья налаживают лодку, значит, все равно куда-то поплывут). Начинающий поэт прибегнул к испытанному средству, о котором упоминал: ударился в рев – это на родителей всегда действовало безотказно (хотя поэту потом было неловко). Степке разрешили путешествовать почти без возражений – дед и бабка привыкли, что она целыми днями с Игой и, видимо, полагали: раз так, бояться нечего. Все опасались, что труднее других придется Власику. Но тот уговорил тетушку довольно быстро (хотя было подозрение, что прибегнул к Генкиному способу). Маргарита Геннадьевна раздобыла у знакомых сотовый телефон, вручила Власику и взяла с племянника клятву, что он будет звонить с пути через каждые два часа. А она станет сообщать о делах экспедиции родителям других путешественников.

Дольше всех уговаривал маму Ига (отец только нерешительно покашливал во время разговора). Для начала мама (творческая натура!) ярко обрисовала все беды, которые ждут «безответственных авантюристов, рискнувших отправиться неизвестно куда без сопровождения взрослых». Конечно, она ведь не знала о приключениях ненаглядного сына в иных пространствах! Ига отвечал разумно и сдержанно. Сначала. А потом подумал даже: не пойти ли Генкиным путем. К счастью, до такого скандала не дошло, хотя мама в пылу затянувшегося спора воскликнула:

– Нет! Нет, нет и нет! Только через мой труп!..

Ига пригрозил, что, если не отпустят, он от стыда перед ребятами сам станет трупом. Или, в крайнем случае, полутрупом.

– Но там джунгли и трясины! – не уступала мама.

– Да какие трясины! Мы же будем на воде, в лодке!

– А если лодка перевернется! Ты почти не умеешь плавать!

Ига искренне возмутился. Это он-то не умеет? Да он… да еще в прошлом году… все видели, как он на озере… да спросите хоть кого!..

В конце концов с Иги потребовали честное лопухастое слово, что он во время всего плавания не снимет с себя спасательный жилет. Ига – что делать-то! – дал. Хотя и представил, каким идиотом будет выглядеть в глазах экипажа «Репейного беркута».

Опасался он зря. В начале рейса Соломинка, назначенный капитаном, железно потребовал:

– На борту всем быть в жилетах. Кого увижу «без», то пешком пойдет обратно домой по кочкам.

И никто, даже Пузырь, не пикнул.

…Ранним утром корабль «Репейный беркут» на ручной двухколесной телеге был доставлен на дамбу. Там его оснастили мачтой с парусом, загрузили походным имуществом и с дружным криком спихнули на воду. Сиганули по сторонам лягушки, приветственно погудел проезжавший через дамбу самосвал.

Телегу загнали в кусты. Толкаясь шестами, вывели лодку через ряску и заросли рогоза в ближнюю протоку. Капитан Соломинка заправил тельняшку в трусы с лампасами, натянул на лоб бейсболку с якорем и отдал команду механику Пузырю:

– Запускай.

Музейный мотор (подарок Якова Лазаревича Штольца) зачихал, словно кот, сунувший нос в тополиный пух.

– Вперед помалу… – сказал капитан. – Лапоть, направляй…

– Два румба влево, – велел штурман Лапоть, сидевший впереди всех с картой на коленях.

Власик поднял видеокамеру, чтобы запечатлеть исторический момент.

– Поехали? – радостным шепотом спросила Степка у Иги.

– Не «поехали», а «пошли», – строго сказал Ига, который за дни подготовки экспедиции поднаторел в морской терминологии.

Генка Репьёв быстро шевелил губами (и облизывал их) – видимо, сочинял подходящие случаю поэтические строчки.

– Давай уж читай, не пыхти, – хмыкнул бесцеремонный Пузырь. Генка встал у мачты – тощенький, вдохновенно растрепанный, в желтом своем костюмчике с крылатой лошадью (уже по-походному измочаленном) – и звонко сказал над Плавнями:

Чрез левое плечо мы плюнем

В начале нашего пути,

Чтоб этот путь в конце июня

Благополучно нам пройти.

Друг другу очень твердо скажем мы;

«Стараться будем до тех пор,

Пока мы не отыщем скважину…

И фиг тебе, «НИИТЕРРОР»! 

Стихи единодушно одобрили. Власик, снимавший Генку, отложил камеру и занес его творение в судовой журнал. Поставил дату и час.

Был и в самом деле уже конец июня. Со дня скандальной телепередачи прошло две недели. Шум, поднятый из-за коварных планов, которые разработал кандидат наук Чарли Афанасьевич Мишечкин, постепенно утих. Потому что «НИИТЕРРОР» больше никак не проявлял себя. Занятое своей работой, отпусками, огородными делами и повседневными житейскими хлопотами взрослое население Малых Репейников успокоилось. Решило, что энтузиастам оружейной ярмарки дан достойный отпор.

Но «лопухастый народ» был более бдителен. Несколько мальчишек заметили на дамбе подозрительных дядек с приборами на треногах. Обратили внимание и на вертолет с непонятными эмблемами, который кружил над Плавнями: уж не искал ли остров со скважиной? Был также легкий скандал с незнакомым (явно нездешним) мужчиной, который на берегу озера делал фотоснимки и держался при этом крайне опасливо. Подозрительного типа атаковал и обратил в бегство Казимир Гансович. Уже второй раз этим летом сдержанный интеллигентный гусь проявил несвойственную ему агрессивность…

Короче говоря, экипажу «Репейного беркута» было ясно, что расслабляться и отступать от своих планов нельзя.

…Вышли на другую протоку, пошире. А по ней попали в речку Гусыню. В спину стал дуть плотный, но теплый ветер. Ответственный за парусное хозяйство Ига распустил на рее квадратную мешковину. Парус был единственный и гордо именовался «грот».

Грот надулся. Начал ощутимо помогать ровно чихающему мотору. «Репейный беркут» побежал быстрее. Наверно, чтобы оправдать свое название.

Кстати, в природе никаких репейных беркутов не существует. Эту птицу придумал Лапоть – специально для названия корабля. Объяснил, что она очень быстрая и будет способствовать повышению скорости судна. И с той поры постоянно рисовал выдуманного беркута на себе. Рисунок и сейчас белел на груди лопухастого штурмана. Нет, Лапоть, конечно, не снимал спасательный жилет, но расстегнул его нараспашку. Скоро и другие пораспахивали жилеты (кстати, самодельные, сшитые из кусков брезента и начиненные кусками пенопласта). Соломинка посмотрел на это сквозь пальцы. Наверно, потому, что глубина в Гусыне была не больше, чем по пуп.

Степка, прежде, чем расстегнуться, шепотом спросила Игу:

– Можно?

Она всегда его про все спрашивала и всегда слушалась. С другими иногда спорила, бывало даже, что вредничала, а с Игой – никогда. Видать, помнила, как он вытащил ее оттуда . А может, и не в этом дело, а… впрочем, ладно. Чего тут стоить догадки. Она часто садилась рядышком, притыкалась к его боку, как маленькая девочка притыкается к тому, по кому соскучилась. Ига… ему, признаться, и приятно было (даже этакая ласковость шевелилась в душе), но порой и досадно. Потому что опасался: не станет ли кто-нибудь усмехаться? Но потом увидел: все на это смотрят, как на самое обычное явление. Вроде как на то, что Ёжик то и дело устраивается под боком у Генки. Он, кстати, и сейчас устроился в корзинке, которую Генка держал под локтем. Вдвоем они о чем-то тихо беседовали…

2

Да, репейных беркутов на свете нет, но есть в Плавнях такие существа, которых больше не найдешь на всей планете.

Впервые в жизни Ига увидел настоящих шкыдл. Они обхватили похожими на черные обезьяньи ручки лапами сгнившее бревешко и волокли из воды на берег. Их было трое, не могли управиться. Тогда вылезло из осоки мохнатое черное существо на кривых как корни конечностях. Корявыми лапами ухватило бревешко, помогло шкыдлам.

– Чука! – радостно ахнул Соломинка.

– Правду Глеб говорил, что слухи об антагонизме чуков и шкыдл преувеличены, – заметил Лапоть.

Потом чуки помогли и путешественникам. Вот что случилось. На берегу появилось бородатое существо полуметрового роста, в такой же, как у Соломинки тельняшке до пят, и шляпе из осоки. С мясистыми щеками, мохнатыми бровями и похожим на красную картофелину носом.

– Кним, – уважительно выдохнул Соломинка. – Пузырь, возьми дальше от берега, книмы нелюдимые…

Но штурман Лапоть думал прежде всего о прокладке наиболее выгодного курса.

– Малый ход, – велел он. И обернулся к берегу. – Уважаемый кним, не могли бы вы подсказать дорогу?

– А чего ж… – охотно откликнулся болотный кним. – Ежели к нам с обхождением, то мы завсегда…

– Скажите, пожалуйста, если мы свернем в эту протоку, то сможем сократить путь? А то Гусыня здесь очень виляет.

– Оно конечно, сократить можете. Только глубина там еле-еле. Если повезет, проскочите с разгону…

– Рискнем, – решил Соломинка, глядя через плечо Лаптя на карту. – Сразу сэкономим полмили…

«Репейный беркут» на всем ходу, под мотором и парусом, въехал в окаймленную высоченным камышом канаву. Кним, которому Лапоть успел сказать «спасибо», покричал вслед:

– А ежели застрянете, не обессудьте, я предупреждал!..

Сперва двигались ходко, но скоро лодка стала цепляться днищем, за винтом взлохматилась в воде черная муть. Тише, тише… и встали совсем.

– Приехали, – подвел итог штурман. – Занесите в журнал первую посадку на мель.

Посадку занесли, но это делу не помогло. Мотор заходился в своем чиханье, пришлось выключить. Ига, Степка, Соломинка и Генка прыгнули в воду, увязли в донной гуще выше колен и принялись толкать «Беркута». Но его, кажется присосало. Прыгнул за борт Власик, поснимал на пленку спасательные работы и стал помогать. Без толку. Собрались прыгнуть штурман и моторист. И в этот момент появился из камышей чука. Весь облепленный бурыми водорослями и ряской, со слипшейся черной шерстью. Но невозмутимый. Покряхтел:

– Ну чё, лопухастые, влипли?

– Влипли, – признался штурман. – Не могли бы вы в меру своих сил оказать нам содействие?

– А чего ж! Это мы сейчас… Вы садитесь в лодку-то.

– Да нет, мы будем толкать, – решил капитан Соломинка.

– Садитесь, садитесь…

Экипаж послушался. Чука по птичьи посвистел. Тут же с двух сторон возникли у канавы другие чуки. Не меньше десятка. Такие же облепленные и косматые, с круглыми зелеными глазами. Закурлыкали, запересмеивались, ухватили лодку за борта – чуть ли не на воздух подняли! Понесли! Потом – плюх! – опустили на чистую воду Гусыни, которая, сделав большущую петлю, снова оказалась поблизости.

Экипаж «Репейного беркута» дружно завопил спасибо (кроме Ёжика, который спал и не проснулся во время приключения). Чуки помахали конечностями.

– Они кто? – опасливо спросила Степка, когда чуки скрылись за поворотом берега.

– Ну… просто чуки, – сказал Ига, который сам-то видел их так близко первый раз.

– Они из породы домовых, – объяснил Соломинка, который все знал. – Только они в очень давние времена переселились из домов на болота и создали здесь отдельный народ.

– Они не кусаются?

– Они кусают только девчонок, которые задают глупые вопросы, – назидательно сказал Ига. – Больше так не говори, а то…

– А что «а то»? – поинтересовалась Степка.

Ига хотел сказать «а то они обидятся», но вместо этого брякнул:

– А то получишь подзатыльник.

Степка подумала.

– Не-а, не получу.

– Это почему?

– Подзатыльники могут давать родители или дед с бабкой. Или дядя с тетей. Или… в крайнем случае старший брат…

– А я вот сейчас дам, тогда узнаешь, кто я…

– Ну… дай, – согласилась Степка.

Ига дал. Шутя, конечно, чуть-чуть… Степка посопела, придвинулась, вытерла нос о рубашку на Игином плече. Или, выражаясь культурнее, потерлась о нее носом. И замерла. Ига не стал отодвигаться. Потрогал мизинцем кисточку на ее темени. «Эх, Степка ты, Степка…»


Власик то водил по сторонам объективом камеры, то писал в судовом журнале:

«…Видели красных водяных пауков, которые водятся только здесь. Они похожи на божьих коровок с очень длинными, очень тонкими суставчатыми ногами. Этими ногами они бегают по воде и не проваливаются. А черные пятнышки на них это не просто пятнышки, а восемь глаз…

Видели речных квамов, которые куда-то плыли по протоке на плоту из сухих тростниковых стеблей. С ними было два пассажира – маленьких травяных кнама. Они все помахали нам руками. Только жаль, что на видеопленке это, наверно, не запишется, она не отпечатывает волшебных существ…

Наверно, не запишется и дракон. Мы его видели только издалека, будто силуэт на фоне солнечного неба. Он был похож на небольшого, ростом с лошадь, динозавра. Сперва дракон двигался не спеша, а когда почуял, что на него смотрят, бросился прочь скачками, но не испуганно, а дурашливо, будто играющий кенгуренок. Может он и в самом деле драконий детеныш. Степка сказала, что боится дракона, но, кажется, тоже играючи…

Над нами часто летают всякие чирки и утки. Они-то запишутся на пленку, потому что не сказочные, а обыкновенные. Среди камышей иногда видны длинноногие большие птицы. Они похожи на фламинго, только не красные, а оранжевые с зеленым. Даже Смоломинка не знает, как они называются. А еще много белых и желтых бабочек и стрекоз. Одна стрекоза с синим туловищем села на хохолок на Степкиной голове и не улетала целый час…

Все чаще попадаются белые удивительные цветы на высоких стеблях. Капитан Соломинка сказал, что это здешние болотные лотосы, больше таких нигде нет. Иногда их называют еще репейными лотосами, потому что растут они лишь в окрестностях Малых Репейников. «Не вздумайте рвать, – предупредил он. – Это редкость». Мы и не думали. Такой белый цветок нарисован на нашем синем корабельном флаге, хотя корабль называется не «Лотос», а «Репейный беркут»…

В 12 ч. 28 мин. у нас случилось приключение. Ветер, который дул в спину, сделался сильнее, нас понесло быстро, к тому же мотор тоже работал. Мы не успели сделать поворот там, где Гусыня круто вильнула, нас с разгона вынесло на берег. Там была маленькая песчаная лысинка, окруженная камышом, который был с нас ростом. Штурман Лапоть, который сидел на носу, кубарем вылетел на песок и немного порвал карту (но это ничего). Он встал и сказал, что он думает про Пузыря, который управлял рулем и мотором (мотор заглох). Но Капитан всех сразу помирил и объяснил, что никакое плавание не бывает без приключений…»

3

Оказалось, однако, что приключение не столь уж безобидное. Когда все выбрались на берег, ощупали синяки и шишки и свернули парус, Генка вдруг сказал:

– А где Ёжик?

Сперва он это почти спокойно сказал, без большой тревоги. Потому что решил: кто-то вынес корзинку с Ёжиком на берег и убрал в сторонку.

Но никто не выносил, не убирал…

– Да где же он тогда?! – взвыл Генка с отчаянием.

Сразу (или не сразу, а через минуту-две) стало ясно: корзинка с Ёжиком при толчке о берег вылетела за борт.

Генка заревел. Сразу, громко и ничуть не стесняясь. Потому что как он будет жить без Ёжика!

– Да не потонет, не бойся! – успокаивал его капитан. – В корзине-то пенопласт… Сейчас догоним, он плывет, небось обратно, по течению…

В самом деле Ёжик не мог уплыть далеко, течение было неторопливым. Или покачивается на воде, или застрял в камышах.

– Ну, чего вы возитесь! – безутешно выл Генка. – Его шкыдлы могут в плен захватить!

– Нужен он им, колючий-то, – нервно сказал Пузырь, он безуспешно пытался запустить мотор.

– Заводи скорее!

– Я и так… скорее… А ты… куда ты смотрел? Почему не видел, как он вывалился?

Генка не помнил, куда смотрел в тот момент. Кажется разглядывал (вернее пытался разглядеть) ссаженный о бортовую доску локоть… Да, конечно, он виноват, но сейчас надо не виноватых искать а спешить Ёжику на помощь!

Остальные тоже нервничали. Позабыли, зачем они в экспедиции. Какой остров, какая скважина, когда друг в беде!

– Да заведется наконец твоя чертова керосинка? – в сердцах сказал Соломинка Пузырю.

– Она… не моя… а… общая… Ура!

Музейный двигатель виновато зачихал.

– Полный вперед! То есть, тьфу, полный назад! – скомандовал Соломинка.

Резво поплыли обратно, вниз по течению. Все вертели головами. Но (конечно же!) ни на воде, ни в густых прибрежных камышах корзинки с Ёжиком не было. Генка шумно всхлипывал. Степка пыталась его утешить и гладила по плечу, но это, разумеется не помогало. А корзинка, видать, успела уплыть далеко… Или правда здесь не обошлось без шкыдл?

Что делать, где искать?

– Говорил ведь, не надо брать… – пробурчал у мотора Пузырь. Но Генка наградил Пузыря таким негодующим мокрым взглядом, что он примолк и сгорбился…

– Смотрите! – вскрикнул Власик и вскинул камеру. Молодец, он не забывал про обязанности оператора даже в самые драматические минуты (недаром – О-пиратор!). Навстречу лодке низко над водой летела большая белая птица. И… держала в клюве корзинку.

Все замерли.

Птица шумно спланировала прямо в середину «Репейного беркута», рядом с Игой. Корзинка перекошенно легла ему на колени. Ёжик выкатился, Ига взвизгнул от колючек. А Генка, не обращая внимания на иголки, прижал друга к груди.

Все были счастливы. Настолько, что не сразу разглядели птицу-спасительницу. А она – вернее он! – был никто иной, как Казимир Гансович. Собственной персоной.

Наконец подвиг Казимира Гансовича оценили по достоинству. Гладили по крыльям, благодарили и говорили, что он самый замечательный гусь на свете. Такой же героический, как древние гуси, которые когда-то спасли Рим. Казимир лопотал, гоготал и бормотал. Ёжик (который, кстати, ничуть не был взволнован происшествием) начал переводить.

И вот что выяснилось.

Казимир Гансович совершал над Плавнями тренировочный полет. Как известно, он мечтал научиться летать так, чтобы отправиться в южные края с дикими собратьями. И вот, преодолев уже немалое расстояние над руслом Гусыни, он заметил на воде корзинку. И острым птичьим взглядом углядел в ней знакомого Ёжика. А выше по течению увидел он и лодку с горюющим экипажем. Сразу все стало ясно. Казимир Гансович на лету подцепил клювом плетеную ручку и – пожалуйста!

Генка вытер глаза и погладил Казимира по длинной шее.

– Вы… самое замечательное летательное… то есть летающее существо. Даже замечательнее, чем вот он, – Генка погладил на мятых и облепленных ряской шортах вышитого Пегаса.

Умный и образованный Казимир Гансович что-то огорченно загоготал в ответ. Ига… да, он вдруг сообразил, что почти все понимает в Казимировом гоготанье! Гусь сокрушенно объяснял, что Пегас мог летать где угодно и сколько угодно, а он – толстый неповоротливый Казимир домашней породы – никак не может научиться покрывать без отдыха дальние расстояния. И – увы, против судьбы не попрешь – не суждено ему увидеть пальмы, нильских крокодилов и знаменитый водопад Виктория.

Все принялись наперебой утешать беднягу. Говорить, что у него все еще впереди и упорными тренировками он обязательно добьется своего. Но гусь лишь качал шишкастой головой. Спасибо, мол, на добром слове, но я знаю горькую правду… Тогда Лапоть рассудительно сказал:

– Казимир Гансович, но может быть, и не надо сетовать, что вам приходится зимовать в Малых Репейниках? У каждого своя жизненная линия. Пусть вы не увидите заморские края, но зато войдете в историю литературы.

– Го-го? Это как? – осторожно спросил Казимир.

– Обязательно войдете! Ведь Геннадий Репьёв наверняка сделается знаменитым поэтом, его станут изучать в школах! И во всех учебниках будет написано, что он начинал писать стихи вашим пером!

А Генка пообещал, что сочинит про гуся-спасителя специальные стихи. И тут же прочитал первые строчки:

Принес корзинку Казимир,

В которой был спасен наш Ёжик!

И сделался веселым мир,

И мы веселые все тоже! 

– Ого-го… – со скромным удовольствием отозвался гусь. Но почти сразу загрустил опять. Пробормотал, что не доживет до той славной поры.

– Обязательно доживете! – пообещал ему Лапоть.

– Га… Боюсь, что ни га-га… Стали очень трудными зимовки. Приходится напрашиваться к кому-нибудь на птичий двор или в курятник. Не всегда пускают охотно… А прошлой зимой был совсем га-гадостный случай. Хозяева сами пригласили меня жить в теплом сарае, кормили, ухаживали, но потом оказалось, что у них га-гастрономические цели. Они хотели съесть меня на Новый год! С начинкой из риса с изюмом! Меня предупредил знакомый петух Ерофей… Я бежал и потом до весны вел полубродячую жизнь…

Рассказ Казимира вызвал всеобщее негодование. Пузырь обещал «разобраться с теми типами», а Генка сказал, что его дедушка напишет в газету фельетон про «га-гастрономических злодеев».

Ига и Степка между тем распустили парус, и «Репейный беркут» снова резво бежал против течения под ветром и фыркающим мотором. Казимир Гансович пристроился у Иги под боком (а с другого бока Степка). Гусь объяснил, что утомился во время полета и просил разрешения отдохнуть на корабле. Конечно, его заверили, что он может считать себя почетным членом экипажа на время всего плавания…

Только Власик поглядывал на гуся издалека и со скрытой опаской. Казимир Гансович пригляделся к белобрысому мальчишке, узнал и виновато залопотал. Мол, со стыдом вспоминает печальный случай, имевший место после школьного концерта, и приносит свои извинения. Причина была в его, Казимира Гансовича, расстроенных чувствах. Нервный стресс, так сказать…

Ёжик перевел и Власик сразу повеселел, махнул судовым журналом: чего вспоминать всякие пустяки! И начал заполнять страницу описанием приключения с Ёжиком. Всё написал подробно, только деликатно умолчал о Генкиных слезах…

4

Пообедали на выпуклом, усыпанном ромашками островке, который белел среди болота, как потерянная панамка. На примусе сварили картошку, разогрели тушенку. Проворные шкыдлы забрались в лодку и чуть не украли еще не откупоренную банку. Степка увидела, завизжала и спряталась за Игу. Ига сам слегка струхнул (зубастые же!) но храбро заругался на шкыдл:

– Бестолочи! Ведь все равно не сумеете открыть!

Шкыдлы удрали, но недалеко. Во время обеда (когда экипаж дружно махал ложками вокруг общего котелка) они завистливо смотрели из густой осоки. Их пожалели, оставили недоеденную картошку и тушенку в траве. Хоть и вредные твари, а тоже должны существовать…


Власик писал:

«Наелись мы до отвала. Ёжику и гусю дали размоченных в сладком чае сухарей. Теперь движемся опять. Гусыня сильно петляет, иногда мы сворачиваем в боковые протоки, чтобы сократить путь. Сильно печет солнце, и, несмотря на это, над нами густо кружат комары. От них спасают кнамьи шарики. Но от осоки шарики не спасают, ноги у нас все в кровяных бусинках. Но это не опасно, потому что никакая зараза в царапины не пролезет, от нее-то шарики нас оберегают…

А еще из воды начали выпрыгивать рыбы с блестящими плавниками. Будто летучие рыбы в океане, только поменьше. Соломинка сказал, что слышал от брата, что это к дождю. Хоть бы его не было! До острова еще половина пути…»


Заклинание Власика – «Хоть бы его не было!» – не помогло. Видимо природа решила, что приключений у путешественников еще недостаточно и пора устроить им хорошую трепку. В самом деле, что за плавание без шторма, без бури! Над головой стали сгущаться сизые тучи, солнце исчезло. Ветер пропал, сделалось очень душно.

– Кажется, рыбки прыгали не напрасно, – заметил Пузырь. – Не пора ли подумать про берег и палатку?

– Пора, – решил капитан Соломинка. И в этот же миг с кормы ударил тяжелый (как тугие подушки!) ветер! Чуть не сломал мачту. Вогнал «Репейного беркута» носом в тростники. Штурман Лапоть опять полетел с носа. Остальные повыскакивали и стали тянуть лодку ближе к земле. Казимир Гансович поднялся в воздух и был унесен ветром за согнутые верхушки ольховника. Впрочем, он почти сразу вернулся, преодолевая воздушные потоки. Сел на борт, загоготал.

– Он говорит, что за кустами сухая земля, – перевел Ёжик.

Экипаж перед плаванием провел несколько тренировок. Все знали, что делать при неожиданных грозах и шквалах.

– Всем раздеться, – храбро приказал Соломинка. – А то потом до ночи не высохнем!

Одежду спрятали в брезентовый мешок. Затем каждый схватил на плечо весло или шест, а под мышку – сверток с куском полиэтилена. На сухом пятачке среди ольховых зарослей соорудили из шестов и весел каркас. Споря с порывами ветра, натянули на каркас полупрозрачные полотнища. Таким же полотнищем укрыли имущество в лодке. В небе уже гремело и вспыхивало, там тяжело передвигались лиловые и сизые клубы. Под ними прошел седой крутящийся вал.

– Ну, сейчас вдарит, – пообещал Пузырь.

И вдарило. Едва забрались в дрожащую палатку, как ветер надавил ее и рванул с небывалой силой. Концы шестов и рукояти весел застучали по головам и плечам. Полиэтилен полетел по ветру, пришлось ловить его. О ремонте нечего было и думать. По двое, по трое закутались в трепещущую пленку, сгрудились, прижались друг к другу. И вовремя. По плащам уже щелкали тяжелые, как кнамьи шарики, капли. Скоро они превратились в струи. Струи ударили по крошечному, затерянному среди Плавней островку. И по кучке путешественников, съежившихся под липнувшей к телу пленкой.

Ига оказался под одной «шкурой» со Степкой и Власиком. Они соединили свои куски палатки, стиснулись под ними, перепутавшись ногами и дыша друг другу в щеки. Над головами грохотало, трещало, рычало. Каждая вспышка словно прожигала полиэтилен. Ливень хлестко лупил сквозь него по плечам и спинам. Горячая (наверно, от страха) костлявая Степка вздрагивала и постукивала зубами. Иге, по правде говоря, было жутко. А каково же тогда ей, девчонке?

– Т-ты не бойся, – сказал Ига. – Т-такие грозы не бывают д-долгие. Скоро к-кончится…

– Я не б-боюсь. Т-только пленка х-холодная…

Ига взял ее за твердое, как деревяшка, плечо, прижал покрепче. «Эх т-ты, Ст-тепка…»

Между тем Власик с другого бока все возился, дергался и сопел.

– Сиди спокойно, – сказал Ига.

– Не могу я спокойно. Я стекло от воды на объектив надеваю. И чехол… в-водо-н-непроницаемый…

– Заливает, что ли?

– Н-нет, но сейчас б-будет. Н-не могу же я упустить т-такой исторический м-момент…

Власик взвизгнул, откинул пленку и заплясал с камерой под струями.

–Ненормальный! – завопил Ига, подтыкая пленку под себя.

А Степка… она тоже ненормальная!

– Ты простудишься! – завопила она. Рванулась к Власику и голая, в одних мальчишечьих трусиках, заплясала с ним рядом, принялась укутывать его плечи рвущейся на ветру пленкой. Иге что делать-то? Взвыл, кинулся к Степке, попытался укутать ее. Да где там, такой свистодуй! И – ва-а!! – какой холод. Поневоле запляшешь как сумасшедший!

Из пленочного кокона, в котором укрывались остальные, вдруг вырвался гусь. Начал кругами носиться над Власиком, Игой и Степкой.

– Ого-го-го! – вопил он сквозь гром и вой. Кажется, восторженно. Следом за ним выскочил… Генка. Вот это да! Все знали, что Генка и дома-то, когда собиралась гроза, чувствовал себя неуютно, старался оказаться под крышей и подальше от окон. И надо же!..

– Казимир Гансович, вы промочите перья! – орал Генка, запрокинув навстречу струям лицо.

– Га-га! Ха-ха! Мне не страшно, я водоплавающий! – разобрал Ига ответ Казимира.

И Генка тоже разобрал!

– Тогда… тогда я тоже водоплавающий! – и одолевший свой страх юный поэт начал скакать вместе с Игой, Степкой и Власиком (который снимал все это закутанной в чехол камерой).

Капитан Соломинка не счел себя вправе прятаться, когда четверо из его экипажа бросают дерзкий вызов непогоде. Он тоже кинулся под ливень. Взвыл совсем не по-капитански «ой, мама!», но тут же гордо выпрямился и скрестил руки, как на палубе гибнущего корабля. Но потом все же заприплясывал.

Конечно, Лапоть и Пузырь примкнули к остальным. Дикарский танец под грозой мог быть расценен силами природы, как наглость. Силы негодующе отозвались новым ливневым шквалом, вспышками и треском. А один раз молния хлестанула совсем рядом, в пригнувшийся под штормом ольховник. Ударило так, что все присели и прижали к ушам ладони. Но через несколько секунд заскакали опять. Просто не оставалось ничего другого.

– Вот это стихия! – орал Пузырь.

– Не бывает экспедиций без бурь! – вторил ему Лапоть, размазывая по груди остатки нарисованного беркута.

– Не бывает сказок без колючек! – вспомнил поэт Репьёв собственные стихи. И тут же добавил новые:

Разыгралася стихия!

Про нее пишу стихи я!

Пусть влетают те стихи

В наши уши-лопухи! 

Нельзя сказать, что это были самые удачные строчки юного стихотворца. Но к данному моменту очень подходящие. И все отчаянно кричали их назло грозе. Гроза решила больше не связываться с лопухастыми нахалами. Порядка ради сверкнула и грохнула еще раза два поблизости и начала откатываться.

Ливень превратился в дождь. В дождик. Почти перестал. Пробился луч. Ветер угас, ольховые кусты распрямлялись и стряхивали воду с листьев. Гром еще рокотал, но уже в отдалении…

5

Все поспешили к лодке – вытираться и одеваться.

Увы (как писали авторы старых романов), брезентовый мешок разбух, одежда намокла. Повезло только Генкиному костюмчику с вышитым Пегасом – остался сухим. Генка великодушно пожертвовал его для общей пользы: шортами и рубашонкой все растерлись досуха. И решили обсыхать «в костюмах папуасов». Тем более, что солнце пробивалось все сильнее и опять делалось горячим.

Сырую одежду развесили на рее, а парус убрали. Он все равно был пока ни к чему, на Плавни упало безветрие. А влажные спасательные жилеты все же пришлось надеть (бр-р…) Впрочем, они скоро согрелись.

Мотор, вопреки ворчливым опасениям Пузыря, завелся без капризов: чух-чух-чух… Выбрались на середину Гусыни. Солнце светило в спину, а на фоне сдвинувшейся к северо-востоку тучи горела великолепная радуга. Небывалая! Тройная! Во все небо!

– Если она не запишется на видеопленку, я утоплю камеру и утоплюсь сам, – пообещал «о-пиратор» Власик.

Радуга записалась. Так же, как и отчаянный танец под шквалами и громом. А в судовом журнале Власик писал:

«…После бури наш корабль до вечера двигался к острову Одинокий Петух без происшествий. То по Гусыне, то по протокам. Гусь Казимир Гансович то и дело улетал вперед и кричал нам издалека, какую выбрать дорогу. Мы почти всё понимали без переводчика, но Ёжик все равно переводил. Кажется, Ёжик чувствует себя неловко от того, что во время грозы он один остался сухой. Но он не виноват, просто он не сумел выбраться из обмотанной полиэтиленом корзинки…

«20 ч. 23 мин. Заглох мотор. Пузырь пытается его починить, но говорит, что это едва ли получится на ходу. Нужен серьезный ремонт на берегу. Сказал, что, кажется, «полетели фильтры». Мы гребем веслами и толкаемся шестами. Без мотора сразу стало заметно течение, которое навстречу. Толкаться трудно, потому что шесты вязнут. И еще сперва неудобно было потому, что приходилось держать в кулаках кнамьи шарики, которые достали из мокрых карманов. Без шариков мы бы завыли от здешней болотной мошки, потому что раздетые, а они ее не подпускали близко. Но в конце концов одежда высохла и мы ее натянули, а шарики положили в карманы…

Мы через каждые два часа сообщаем по телефону, что все в порядке. Из-за грозы немножко затянули сеанс связи, и тетя Рита сразу начала трезвонить: что с нами случилось? Я ответил, что ничего не случилось, только почему-то слегка закапризничал телефон. А на самом деле он не капризничал. И хорошо, что он не намок, был завернут отдельно…

20 ч. 55 мин. Поужинали прямо на корабле, сухим пайком. Опять гребем и толкаемся. Надо спешить, потому что до острова по карте еще километров пять, а мы должны успеть засветло разбить лагерь и сделать первую разведку, а Пузырь разобраться с мотором.

21 ч. 05 мин. Появилась почти круглая луна. В другой стороне от солнца…»


Гребли и толкались шестами Ига, Соломинка, Лапоть и Власик (он время от времени отрывался для съемки и записей). Степку и Генку к веслам и шестам не допустили. Степке сказали, что это не женское дело, а Генке, что берегут для всемирной литературы его поэтический талант (на самом же деле жалели его, маленького и тонкорукого). В ответ на возмущенные вопли «младшего состава» капитан Соломинка сказал:

–Цыц! А то высажу на первом необитаемом острове. За бунт на корабле!

Наконец около десяти часов, когда солнце над Плавнями светило горизонтально и оранжево, за кустами и камышами показалась синяя горбушка. Это была верхняя часть острова. Того самого!

Заросшая ряской протока подвела к берегу. Здесь оказалась узкая песчаная полоска. Удача!

Выбрались на песок, устало посидели на нем пять минут. Наконец Соломинка сказал (уже не по-капитански, а с виноватостью:

–Ладно, братцы, пора за работу.

Опять выгрузили весла, шесты и полиэтилен. Степка и Генка старались больше всех, потому что меньше всех устали. Пузырь запустил походный примус, чтобы начали готовить ужин, и разобрал на расстеленном парусе мотор. Степка принялась толочь в котелке брикеты из гречневой каши. Ига, Лапоть, Соломинка и Генка начали собирать палаточный каркас – здесь же, недалеко от песка, на лужайке. Казимир Гансович ходил у воды и что-то вылавливал в ряске. Ёжик, чтобы не путаться по ногами, ушел в кусты: может быть, хотел встретить здесь других ежиков…

Власик снимал и писал. Если кто-то думает, что эта работа легче других, то ошибается. Надо все вспомнить для журнала, надо успеть обернуться с видеокамерой, потому что наступали сумерки. Солнце утонуло в Плавнях, небо стало густо-синим, луна обрисовалась в нем выпукло и ярко. Пузырь чертыхался над мотором и предрекал обратное путешествие на веслах. Ладно хоть, что течение будет попутное.

–А ветер навстречу, – сумрачно сказал Соломинка. Но упрекать Пузыря не стал. Кто виноват, если двигатель – экспонат из музея…

Было еще довольно светло (да и не бывает в июне настоящей ночи), но все же Генка освещал фонариком разложенные на парусе детали мотора – чтобы хоть чем-то помочь Пузырю. Ига собрал у опушки сучья и разжигал костер. Власик со своим фонариком прошел в кусты и завозился там – видимо, пробирался все дальше.

–По одному далеко не уходить! – громко предупредил Соломинка.

–Я не далеко! – откликнулся из чащи Власик. И снова зашуршал. Потом стало тихо.

Власика подождали. Ну, не бежать же следом, если человеку надо одному… Потом Соломинка сказал:

– Что-то долго он там…

– Ну, может, живот заболел у человека, – заметил деликатный Лапоть.

Подождали еще.

– Покричим, – распорядился Соломинка. Покричали: «Власик! Власик!..» Один раз показалось, что кто-то откликнулся. Очень издалека. Покричали снова – никакого ответа.

– Это всё его склонность к самостоятельной разведке, – сумрачно разъяснил Лапоть.

– Пусть только вернется, я ему покажу склонность, – пообещал Соломинка.

Но вернется ли? Ох, кажется, надо искать…

Подковылял Казимир Гансович. Пролопотал что-то возбужденно и неразборчиво. А Ёжика-переводчика рядом не было.

– Еще раз, пожалуйста, – попросил Ига. И кажется, понял: – Он хочет отправиться в разведывательный полет!

Идею одобрили. Хотя что может разглядеть птица с высоты в сумеречной чаще? К тому же, не ночная…

– Летите, Казимир Гансович, – решил Соломинка. – Ига, Лапоть и я будем готовиться к поиску. Возьмите фонарики…

Казимир шумно взмыл. Что-то покричал издалека. Хлопанье крыльев стихло. Но скоро послышалось вновь, и светящийся в сумерках гусь опустился на лужайку.

– Ого-го! Га! Там!…

– Он говорит, что Власик возвращается, – обрадовался Ига.

И в самом деле послышался шум листвы. И Власик возник у разгоревшегося костра.

– Где тебя носило?! – подскочила к нему перепуганная Степка.

– Я… там… Кажется, я немножко увлекся и ушел далеко. Я хотел отозваться, но проглотил мошку, и у меня першило в горле… – Он по журавлиному поджимал и почесывал ноги (видимо, кнамий шарик не очень защищал от колючек здешнего леса).

– Три наряда вне очереди на камбуз, – ледяным тоном сообщил капитан Соломинка. Все притихли. До сих пор в экипаже не было таких строгостей. Но все понимали, что бестолковый О-пиратор получил за дело. Он, видимо, и сам это понимал. Вздохнул, почесался еще.

–Ребята… а зато я, кажется, нашел скважину…

«Там ступа с Бабою Ягой…»

1

– Стоп! – велел капитан Соломинка. Потому что все ринулись было в чащу, из которой только что явился Власик.

В самом деле, нельзя же бросать непогашенный костер, палатку, раскиданное имущество и приткнутую к берегу лодку. Кто-то должен остаться на вахте. А еще лучше – двое. Соломинка был вправе назначить часовых своей капитанской властью, никто бы не вздумал спорить. Но он был справедлив, он сказал:

– Жребий…

И тогда вмешался гусь. Он залопотал что-то успокоительное. И скоро стало понятно, что часовые не нужны. На всем острове кроме экипажа «Репейного беркута» нет ни одного человека и ни одного вредного существа, шкыдлы на Одинокий Петух не суются. Необходимо только пригасить огонь и на всякий случай вытянуть подальше на песок лодку.

Огонь пригасили. Лодку вытянули. И пошли за Власиком.

Все светили фонариками. Только у Степки фонарика не было, и она держалась за Игину рубашку.

Одинокий Петух – в отличие от других здешних островков и островов – порос настоящим лесом. Не высоким, но густым. Это была смесь ельника, осин и березок. А у самой земли переплелась местная дикая акация. Листья и цветы были у нее, как у обычной желтой акации, но стволы стелились у земли. Пробираться по такой чаще, да еще в сумерках – ой-ёй-ёй! Тем более, что гнучие стволы и ветки обросли кусачей щетиной, которой плевать было на кнамьи шарики…

Казалось, что пробираются очень долго. Даже непонятно было, как это Власик в одиночку так быстро добрался до скважины и вернулся! И где эта скважина?.. Желтые цветы коварного кустарника светились в лучах фонарей, как свечки, красиво так, но сейчас эта красота не очень-то радовала.

Наконец Лапоть спросил:

– Скажи, пожалуйста, Власик, ты не заблудился?

Власик ответил без хвастовства, но уверенно:

– Нет, у меня чутье…

Вверху, над деревьями, захлопал крыльями Казимир – в знак того, что идут правильно. Пузырь, однако, пробурчал позади Иги и Степки:

– У кого чутье, а у кого пятая дыра на рубахе…

Пузыря не поддержали. Только шумно дышали и кряхтели…

У всякого пути бывает конец. Выбрались на открытое место. Это была полянка – видимо, недалеко от макушки острова. Кругом чернел лес, над головами висела желто-розовая луна – не совсем круглая, но весьма разбухшая. Свет ее смешивался с белесым полумраком июньской ночи. Призрачный такой, таинственный свет.

Где-то далеко в Плавнях раздался печальный крик:

– Уау-ха-уау!…

– Ночная птица уаха, – шепотом сказал Соломинка, который все знал. (Степка покрепче взяла Игу за рубашку.)

– А скважина-то где? – спросил Пузырь. Нетерпеливо, но тоже шепотом.

– Да вот же… – Власик сделал еще два шага. И тогда все увидели…

В ромашках лежало что-то вроде большущей и толстой автомобильной шины. Подошли ближе. Нет, не шина, а могучее кольцо. Вроде как верхний конец старинного орудийного ствола. Будто пушку-великаншу (метрового калибра!) торчком врыли в землю, оставив над поверхностью дульный срез, высотой мальчишкам до колен.

«Пушку» обступили, уперлись коленями в твердый край с выпуклой опояской. Видимо, это был чугун – бугристый, с лишаями ржавчины. По крайней мере, пахло нагретым за день старым чугуном. Стенки ствола оказались толщиною сантиметров тридцать. А в круглом жерле отражала бледное небо и повисшую в зените звездочку гладкая вода. Было ее почти вровень с краями.

– Вот это да… – сказал Пузырь. – Не только просверлили, но чугунную облицовку сделали. Такую не разворотишь…

– Полезно узнать, какая здесь глубина, – заметил Лапоть.

– Это мы сейчас, – пообещал предусмотрительный капитан Соломинка. Оказалось, он прихватил с собой смотанный в кольцо капроновый шнур (надел через плечо). – Только нужен груз…

Ига подумал, что лучше всего пригодился бы утюг-якорь, но он остался в лодке. Ига отошел, посветил под ноги. Верхушка острова была каменистая, кое-где среди ромашек торчали плитки гранита. Ига поднатужился, выворотил одну. Похваливая Игу за находчивость, плитку обвязали крест-накрест концом шнура. Ига вскочил на край шахты (Степка тут же ухватила его за штаны – не упади). Ига стал опускать груз. Шнур был стометровый. «Хватит ли?»

Шнура хватило! Глубина оказалась смехотворной! Всего около метра!

– Елки-палки в треугольном колесе, – сказал Пузырь. – Приехали. За что боролись?

Лапоть пожал плечами.

– А чего мы ждали? Там, конечно же, заглушка. Ее просто обязаны были поставить, когда консервировали скважину.

– Тогда нам-то чего еще делать! – обиделся Пузырь. – Если пробка и так заткнута.

– Эту пробку делали так, чтобы можно было убрать, – с терпеливым вздохом разъяснил Пузырю Соломинка.. – А мы должны сделать такую, чтобы никто не вытащил.

– А как? – сказал Пузырь.

– Это и есть главная задача, – опять вздохнул Соломинка. – Придумать, как . И заткнуть намертво.

– Или в крайнем случае замаскировать, чтобы никто не нашел, – напомнил Генка.

– Едва ли маскировка поможет, если начнут искать всерьез, – усомнился Лапоть.

– Давайте думать, – сказала Степка. Она редко вмешивалась в разговоры, но, если говорила, то дельные вещи. И сейчас все согласились, что остается одно: думать. Прямо здесь и сейчас, не откладывая до утра.

Соломинка сбросил кроссовки. Сел на чугунный край шахты опустил ноги в воду. И все сделали так же. Расселись по кругу. Места хватило всем, даже Казимиру Гансовичу, который пристроился между Степкой и Генкой. Вода ласково холодила ноги, убирала с них зуд от царапин. Луна светила все ярче…

– Уау-ха-уау!… – снова прокричала вдали таинственная птица. Все пошевелились и замерли опять. Ига мотнул головой. Потому что про скважину думалось плохо, лезли в голову посторонние мысли, причем смешанные с сонливостью

– Ну? – сказал Пузырь. – У кого какие идеи?

Никто не отозвался. А через полминуты вдруг взвыл Генка:

– Ой, а Ёжик-то! Он вернется на берег, а нас нет!

– Опять проблемы с этим иглокожим, – проворчал Пузырь. Генка вскочил:

– Я пойду! К нему!

Конечно, было ему жутко, но что делать-то!

– Все пойдем, – решил Соломинка. – Думать можно где угодно…

– Нет, думать надо у скважины, – заупрямился Лапоть. – Ее близость создает дополнительный стимул для решения задачи. Пусть кто-нибудь сходит с Генкой на берег и принесут Ёжика сюда.

Шумно завозился Казимир Гансович. Прогоготал, что никаких проблем. Подпрыгнул, взлетел, разгоняя тишину ночи. Шум крыльев утих, а через минуту послышался опять. Казимир, серебрясь под луной, на бреющем полете пронесся над головами и уронил корзинку с Ёжиком на колени Генке.

Генка что-то зашептал колючему другу. Наверно, извинялся, что забыл про него.

– Можно, я его подержу? – попросила Степка.

– Не боишься иголок?

– Он же ласковый, не топорщится…

– Я не буду, – пообещал Ёжик.

Генка посадил его Степке на колени.

В кармане Власика запищал телефон. Власик сказал в него плачущим голосом:

– Ну, тетя Рита, ну, ничего я не забыл. Просто у тебя часы спешат на три минуты… Да ничего мы уже не делаем, лежим в палатке и засыпаем… Да, поужинали! Конечно!.. Да, все хорошо, все тихо кругом… Да, утром позвоню. Спокойной ночи.

– Силен врать О-пиратор… – пробубнил Пузырь.

«А он почти не врет, – подумал Ига. – В самом деле тихо кругом. И мы почти засыпаем. Я, по крайней мере…» – Он опять мотнул головой.

В это время снова звонко завопил Генка:

– Придумал! Надо как в тот раз! Опять загадать лунное желание! Написать, чтобы скважина совсем исчезла!.. Казимир Гансович, вы дадите перо? Я свое оставил дома…

Казимир шумно изъявил полную го-готовность.

– Ура! – Генка прыгнул мокрыми ступнями на бетон, поскользнулся, свалился в траву и счастливо заплясал в ней. – Смотрите, здесь как тогда! Круглая вода и луна!

– Боюсь, что нам ее не выловить без поварешки, – усомнился Лапоть.

– Дело не в поварешке, – высказал здравую мысль Соломинка. – Дело в том, что колдовство, наверно, не потянет. Слишком уж крупное желание. Как говорится, чересчур масштабное…

– Дело не в масштабности, – послышался чужой голос. – Дело в том, что ступа бабы Яги не годится для чужого колдовства. Она только для своего, для полетов…

2

Голос был какой-то… нечеловеческий. Он звучал с мягкой силой и в то же время почти неслышно. Да, неслышно, однако очень различимо. Словно кто-то рядом с лопухастыми ушами спрессовывал воздух.

Все обмерли. От жуткой непонятности. Степка так прижалась к Иге, что чуть не свалила его в воду. А Ёжик на Степкиных коленях проговорил, попыхивая носом:

– Не пугайтесь, это Жора…

– Да, это я… – И на то место, где сидел недавно Генка, мягко прыгнули две белые великанские ступни.

– Я тут… был, значит, неподалеку и услыхал. Понял, что народ знакомый, лопухастый, вот и подумал: дай напрошусь в гости, побеседую. Тем более, что про ваши дела кой-чего знаю…

Голос доносился сверху, оттуда, где у трехметрового Жоры когда-то была голова.

– А вы… вы… – начала Степка, у которой любопытство одолело страх – Вы…

– Что, девочка? – ласково спросил Жора. – Ты не бойся.

– Я не боюсь… А вы… теперь вроде как привидение, да?

– Не совсем. Ноги у меня вполне твердые, а все остальное… оно из энергетического поля. Так мне разъяснил один… одна знакомая. Привидения они что? Дунешь – и развеются. А я кой-чего могу, мастер силушкой не обидел…

Теперь казалось, что над ступнями и в самом деле возвышается прозрачная мускулистая фигура. По крайней мере луна сквозь эту часть пространства светила мутновато.

– Я тут, кажется, чье-то место занял, – виновато сказал с высоты Жора.

– Да ничего, ничего, я устроюсь, – засуетился Генка. И втиснулся между Лаптем и Власиком. – А вы тоже садитесь, пожалуйста.

– Да мне это ни к чему, я ведь не устаю. И привык к стоячему образу жизни, когда торчал у стадиона… А вы, небось, утомились? Долго добирались-то? Гроза сильно потрепала?

Все заговорили наперебой. Что добирались долго, потому что «забарахлила керосинка», что гроза «дала жизни», но утомились не очень, можно еще посидеть, побеседовать…

– А вы, Жора, как оказались в этих местах? – светски поинтересовался Лапоть.

Ступни переступили на бетоне и левая приподнялась, подергалась, будто почесала правую невидимую щиколотку.

– Да я… так… навещаю тут кой-кого. И вообще… люблю иногда погулять в безлюдных местах.

– А по дороге сюда вы не проваливаетесь в болоте? – спросил Пузырь. – Ноги-то у вас, небось, каждая по пуду.

– А вот и не по пуду! – весело отозвался Жора. – Ноги, можно сказать, совсем невесомые. Вы же сами знаете: даже если в следах моих потопчетесь, и то облегченность появляется. А уж сами-то ноги и вовсе как бабочки. Потому что свойство такое…

– Вы обрели это свойство, когда… когда вы покинули постамент у стадиона? – осведомился Лапоть.

– Не-е… Это я позже, когда познакомился… с другими ногами. Они принесли мне с острова ржавчинку, я себе подошвы потер, они и стали как птички. И потом уж я сюда сам стал захаживать…

– Простите, а что за ржавчинка? – опять задал вопрос Лапоть.

– Ну, эта самая! От бабы-яговской ступы! Ступа, она почему летает? В ней с давних времен заложена природная невесомость. Антигравитация, значит. Ржавчиной от нее подошвы потрешь и потом порхаешь целый месяц…

– Вот это да! – вырвалось у Иги. Способность к такому порханию, можно было, оказывается, обрести без труда. – А где она, эта ступа-то?

– Да! – звонко подал голос Генка. – Где?

– Ну, вы даете, лопухастые! – в голосе Жоры было изумление. – До сих пор не поняли? Сами в ней сидите и говорите «где»!

Все слетели с чугунного выступа, будто током шарахнуло! Обалдело затоптались в траве. Гусь взмыл на росшую поблизости елку и почему-то крякал там по-утиному. Ёжик со Степкиных колен укатился в траву.

– Да вы чего перепугались-то? – гулко засмеялся Жора. – Боитесь, что сидячие места натрете и будете взлетать над стульями? Сквозь штаны ржавчина не действует…

– Мы… не перепугались, – сказал Соломинка. – Просто… не ожидали…

– Мы полагали, что это не ступа, а ведущая к тектоническим пустотам скважина, – разъяснил Лапоть..

– Да садитесь, не бойтесь, – пригласил Жора. – Здесь и правда скважина. Вернее, круглая шахта. Старая. А сверху она заткнута ступою… Сейчас объясню про это дело…

Жора подождал, когда все (кроме оставшегося на елке Казимира) опасливо расселись на краю «бабы-яговской» ступы. Ига очень осторожно опустил ноги в воду (уж не колдовская ли она; вдруг вырастут копыта или медвежьи когти?). Жора опять почесал гипсовой ступней невидимую щиколотку и сказал с высоты:

– Дело, говорят, было так. В давние годы, когда нынешние старики были пацанами, то есть незадолго до большой войны, обитала на этом острове баба-яга по имени Ядвига Кшиштовна. Надо сказать, образованная была яга, не в пример тем, которые в старых сказках. Книги научные читала, гербарии собирала. Людоедством, конечно, не занималась… Может, вы про нее слышали?

Все наперебой сказали, что слышали, а Соломинка похвастался, что есть у него этой бабы-яги поварешка.

– Ну вот… Жила она в одиночестве, в своей избе на курьих ногах, никому не мешала и ей никто не мешал. Только однажды понаехал сюда непонятный народ со всякими машинами. Некоторые механизмы на катерах доставили (и как только пробились через болота!), а некоторые, вроде бы, даже сбросили на парашютах. Так рассказывают… И начали бурить, сверлить бедного Одинокого Петуха! Ядвига Кшиштовна сперва поглядывала со стороны, не вмешивалась. Бабы-яги, они не любят влезать в людские дела… Но потом приплыли на остров три пацана с мушкетерскими именами. На самодельном корабле добрались сюда, причем тайно, потому что была тут понаставлена охрана…

– Ура, значит, они все-таки здесь побывали! – Степка радостно бултыхнула в воде ногами.

– Побывали, побывали! А вы, значит, и про них слышали?.. Ну, вот, пробрались они в чащу леса, отыскали Ядвигу Кшиштовну и рассказали, что скважину эту бурят здесь не для добрых дел. «Ах, так? – сказала Ядвига Кшиштовна. – Ну, ладно…» И с той поры начались у буровой бригады всякие нелады. То механизмы остановятся, то будка дощатая загорится, то у всех рабочих и техников животы разболятся. Никакой нет возможности продолжать работу. А скоро пришло сообщение, что началась война, стало совсем не до скважины. Механизмы кой-какие вывезли, кой-какие побросали, и все здесь опустело… Такие вот дела… А Ядвига Кшиштовна на всякий случай закупорила круглую шахту своей собственной ступой. Она как раз пришлась по калибру, ступа-то…

– Значит, Ядвига Кшиштовна осталась без транспортного средства? – сказал Лапоть.

– Ну, почему же. У нее метла есть. Она и раньше предпочитала летать на метле, ступа-то у нее была просто так, потому что по должности положено, еще со времен средневековья…

– Значит, затычка тут надежная, – с удовольствием заметил Пузырь. – Никто не откупорит, да?

– Как знать, – вздохнул в высоте Жора. – Нынешняя техника, она ведь посильнее любого колдовства. Конечно, Ядвига Кшиштовна наложила всякие заклятия, да они слабеют со временем. Если расковыряют шахту да спустят в нее пару ящиков с гексагеном и рванут, дело может случиться пакостное…

3

Оказывается, Жора был в курсе «га-гадостных» планов «НИИТЕРРОРа».

– Что же делать?! – вскинулся Ига. – Может, снова попросить Ядвигу Кшиштовну? Пусть усилит заклятие, чтобы не сдвинули пробку!

– Как попросишь-то? – опять вздохнул Жора (словно порыв ветра в высоте). – Ее в этих местах давным-давно не встречали, улетела куда-то и не появлялась уже, говорят, лет сорок. Я ее никогда в глаза не видал, слыхал о ней только… А про дыру эту я сперва думал так: если бы вытащить ступу, завалил бы всю шахту камнями. Сила есть, камней здесь тоже немало. Да не вытаскивается, окаянная…

– Значит, заклятие все-таки действует? – уточнил Соломинка.

– Да просто тяжеленная! В ней же чугуна-то тонны две, наверно! Краном или грузовым вертолетом дернуть – это запросто, а у меня мускульной энергии на такой рывок не хватает, хотя и штангист… Вот если бы вспомнить считалку-заклиналку…

– Какую?! – хором прокричал экипаж «Репейного беркута» (даже Ёжик), а Казимир взволнованно повторил:

– Га-ка-ку?

– Кабы знать… Ее для меня мастер читал, который меня лепил для стадиона. Чтобы я, значит, штангу там держал над собой без усилий, не утомлялся ни днем, ни ночью, груза не чувствовал. А то ведь завоешь, хоть и гипсовый на железном каркасе…

– Совсем не помните? – со слабенькой надеждой спросил Ига.

– Когда разбили меня на куски, многое в памяти отшибло. И это… Помню только, что было там слово «груз»… Да, может, и не важно, какие там в точности строчки, лишь бы это слово было! А?

– Постойте-ка! – воскликнул Соломинка, который все знал. – Есть один способ колдовства, похожий на тот, что с луной, только луну ловить не нужно. Он не такой сильный, зато быстродействующий!

– Как это? – сказала Степка.

– Просто! Надо, чтобы несколько друзей стали в круг, взялись за руки и кто-то придумал прямо сразу считалку. Говорят, иногда действует. Мне брат рассказывал, они так ворожили в школе, чтобы отменили экзамен по алгебре.

– Помогло? – спросил Пузырь.

– Отменили…

– Нужно опять шестерых? – спросил Ига.

– Лишь бы не меньше. А нас даже больше…

– И сочинитель наготове. – не у держался Пузырь

– Ох, Славка… – осторожно упрекнул его Власик.

– А чего я?

– Сказано же: нужны несколько друзей . А ты подначиваешь… не по-дружески…

– Он любя, – подал голос Ёжик.

– Да, – сказал Пузырь и дурашливо пошмыгал носом.

– Попробуйте, – посоветовал Жора. – Хуже не будет… Постарайтесь только, чтобы в заклиналке было слово «груз»…

– А его можно ставить в любом падеже? Или только в именительном? – деловито спросил Генка.

– Это ты про что? – неловко отозвался Жора. – Я ведь не ученый. Читать еле-еле научился по стадионным афишам, а в грамматике ни бум-бум…

–Ну, обязательно надо говорить «груз» или можно вертеть по всякому: «груза», «грузу», «грузом», «о грузе»?..

– А! Наверно, можно! В той заклиналке было, кажется, «о таком тяжелом грузе»…

– Тогда давайте пробовать! – Генка вскочил. Сейчас он сделался главный. – Вставайте все и беритесь за руки… Степка, посади Ёжика рядом, чтобы он тоже… Взялись? – И сам он ухватился за ладони Иги и Степки. Все стояли на верхнем крае ступы, кольцом. Жора бесшумно отошел в сторонку.

– Вы только не обижайтесь, ладно? – нерешительно попросил его Генка.

– За что обижаться-то?

– Ну… там, может быть, получится не совсем вежливо про вас…

– Да ладно! Была бы польза!

Генка помолчал совсем не долго (можно было сосчитать до пяти). И ломким голоском прочитал:

Чтобы богатырь наш Жора

Надорвать не смог бы пуза,

Пусть у ступы у тяжелой

Станет очень мало груза! 

«Ох, не Пушкин…» – опасливо подумал Ига. Но Жора возликовал:

– Ах ты птаха звонкая! До чего складно чирикаешь! Вот молодец! – И Генка (будто и правда птаха!) взлетел метра на четыре!

– Мама! – завопил он совсем не по-птичьи. А Жора гулко смеялся:

– Не бойся, не бойся! Не уроню!

И Генка перестал бояться. Теперь он повизгивал от восторга в невидимых, но могучих ладонях штангиста-великана. И в желтой своей одежонке трепетал в лунном свете, как осенний кленовый лист.

Лапоть, вскинув лицо, вкрадчиво спросил:

– Жора, а вы уверены, что заклиналка удалась? Там, кажется, не совсем правильная формулировка. Точнее было бы сказать «Станет очень мало веса».

– Нет, нет! – Жора осторожненько опустил юного поэта на чугунный край ступы. – Надо обязательно «груза». И все будет в нашу пользу! Сейчас увидите. Только пустите меня поближе…

Все попрыгали с чугуна в траву, а Жора (это было не видно, однако чувствовалось) ухватился за внешний выпуклый обод на ступе.

– И-эхх… – сказал Жора более гулко, чем раньше.

Ступа зашевелилась в земле, будто ожила.

– И-эхх!…

«Чпок!» – ступа взлетела в воздух и упала на краю поляны, у мохнатых черных кустов.

«Чпок» был такой, что всех толкнула воздушная волна. Казимир слетел с елки. Ёжик опять покатился по траве

– Раскупорили бутылёк, – сказал Пузырь.

Робко подошли к черной дыре, глянули вниз. Посветили фонариками. Свети, не свети, а все равно сплошная тьма, из которой несет по ногам зябкой сыростью.

– Ига… – шепотом сказала Степка и опять взяла его за рубашку. – Разве хватит сил, чтобы завалить такую ямищу?

Ига промолчал. Он не знал, хватит ли у прозрачного Жоры сил на такую работу. А ребячьи силы тут, конечно, капля в море.

– И хватит ли камней… – опять прошептала Степка.

Ее услышали все.

– Можно вычислить кубатуру шахты, – сказал Власик. – Сперва надо определить диаметр, потом площадь круга и умножить ее на глубину…

– Сейчас измерим глубину… – Соломинка снова взял шнур и камень.

– Ученый народ, – почтительно сказал над головами Жора.

Измерить глубину не удалось. Не хватило стометрового шнура. Пузырь сказал про ёлки-палки в треугольном колесе. Было слышно, как Жора почесал невидимый затылок. Соломинка стал вытягивать шнур обратно.

– Вот еще новый фокус! Зацепился, что ли? Еле тянется…

Ига взялся помогать. Но и вдвоем они едва тащили шнур. Словно кто-то внизу прицепил к нему мешок с картошкой! Остальные тоже хотели помочь, но Жора сказал:

– Дайте-ка мне…

Невидимые руки перехватили капроновый линь. Он стал подниматься над черным зевом, а метрах в двух изгибался, скользил вниз и петлями падал у смутно белеющих гипсовых ступней.

И вот в свете фонариков над краем скважины показался… нет, не камень. За конец шнура держалось круглое бородатое существо в оранжевой купальной шапочке и круглых старомодных очках..

– Добрый вечер, – сипловато сказало существо. – Извините, что я без приглашения…

Полеты

1

«Конечно, это кним! Подземный кним!» – сразу понял Ига. Со смесью боязни и непонятной радости.

Кним висел на шнуре, упираясь в привязанный камень зелеными мохнатыми лаптями. Держался одной рукой, а другой (с толстой растопыренной ладонью) заслонял от фонариков очки.

– Уберите свет! – быстро сказал Ига. Фонарики метнулись по сторонам.

– Благодарю вас… – просипел кним. Глаза его за очками теперь светились, как у большого кота. – А еще… не могли бы вы помочь мне спуститься?

Мешая друг другу, все бросились помогать, оттянули шнур от ступы, подхватили и опустили тяжелого книма в ромашки.

– Благодарю вас, – опять сказал кним, одергивая свой костюм. Хотя какой там костюм! Это было что-то вроде халатика, сшитого из покрытых паутиной лоскутков. Лапти торчали из под разлохмаченного подола. А шапочка (если на нее падал свет) похожа была на половинку большущего апельсина.

Кним покашлял, как старый курильщик.

– Я еще раз прошу прощения, что обеспокоил вас визитом…

– Что вы, что вы! – поспешно сказал Лапоть. – Нам крайне приятно пообщаться с… представителями местного населения.

– А мне приятно с вами… да. Но неловко, что я должен обременить вас одной просьбой.

– Не стесняйтесь, – сказал Лапоть.

Кним покашлял опять.

– Дело в том, что, раз уж вы раскупорили шахту, не могли бы вы не ставить на место пробку. То есть ступу уважаемой Ядвиги Кшиштовны… Нам, подземным жителям, было бы очень удобно иметь такой, всегда открытый выход на поверхность. Хочется, понимаете ли, иногда выбраться и посмотреть на солнышко…

Все запереглядывались, освещая друг друга фонариками. А Жора в высоте удивленно задышал.

– Но вы, наверно, не знаете… – нерешительно начал капитан Соломинка. – Дело в том, что…

– Да знаю, знаю… – перебил кним. – Нам вполне понятны ваши опасения. И мы весьма ценим вашу заботу о сохранении нашей среды обитания. Однако поверьте, что на данный момент для беспокойства нет никаких оснований…

– Как же так? – звонко удивился Генка Репьёв. – А если в скважину спустят взрывчатку да бабахнут?!

Кним не то кашлянул, не то хихикнул.

– Не бабахнут. Взрывчатка там не сработает. Мы, глубинные жители, умеем принимать необходимые меры предосторожности. А если бы и сработала и открыла доступ болотным водам в подземные пустоты… Вы ведь этого опасаетесь, не правда ли? Не стоит опасаться. Внизу мы давно построили систему шлюзов и защитных переборок, они не пустят воду…

– Вот это да… – выдохнул Пузырь.

– Вы совершенно правы, – согласился кним. – И мало того! Дело поставлено так, что люди с дурными намерениями едва ли отыщут этот остров. А если и отыщут, то не сумеют высадиться. А если даже высадятся, то… вряд ли им удастся развернуть работы. Никакие механизмы не станут действовать.

– Как в те времена, когда Ядвига Кшиштовна! Да? – обрадовался Генка.

– Вы правы! Как в те времена, когда здесь побывали три похожих на вас мальчика и предупредили уважаемую Ядвигу Кшиштовну…

– Но, если пробка стала не нужна, – придирчиво сказал капитан Соломинка, почему вы не попросили Ядвигу Кшиштовну убрать ступу? Уж она-то могла бы с ней справиться!

– Она давно уехала куда-то… А когда еще бывала здесь, мы просили, да. Но Ядвига Кшиштовна человек… со своеобразным характером. Не всегда с ней можно найти общий язык. Она то говорила, что у нее нет времени, то ссылалась на боли в пояснице, радикулит и остеохондроз.

– Она же волшебница! Не могла себя вылечить? – не поверила Степка.

– Ну что вы, голубушка, какое волшебство может спасти от таких хворей! Вспомните мессира Воланда из весьма знаменитого романа Булгакова! Уж на что могущественный был маг, а маялся болью в коленном суставе!..

Степка ничего не ответила, потому что не читала, конечно, Булгакова. А Ига как раз недавно прочел «Мастера и Маргариту» и подивился теперь: «Какой образованный кним! А может, они все такие?»

– Это что же? – насупленно сказал Пузырь. – Значит, мы напрасно перлись сюда через болота? Раз опасности нету никакой…

– Ну что вы такое говорите! – укорил его кним. – Совершенно не зря! Вы откупорили скважину и тем оказали неоценимую услугу племени подземных жителей!

– К тому же, знаем теперь, что можно не опасаться «ниитеррористов», – с удовольствием добавил Ига.

– И с Жорой познакомились, – счастливым голосом напомнил Генка.

– И вообще… были всякие приключения, а это хорошо, когда они есть, – высказался за спиной у капитана Власик.

Пузырь сказал, что главные приключения начнутся завтра. Когда окажется, что мотор починить нельзя, и придется пилить на шестах и веслах весь обратный путь. А продуктов осталось лишь на легкую утреннюю закуску…

– Простите, а зачем вам, как вы изволили выразиться, «пилить»? – осведомился кним. – Рядом с вами прекрасное средство передвижения! Анти-грави-таци-онная ступа! Безотказная в полете и совсем не сложная в управлении! Отправляйтесь домой на ней! А о лодке не тревожьтесь! Болотные книмы и чуки по нашей просьбе доставят ее прямо туда, откуда вы отчалили. Честное подземельское слово!

Капитан Соломинка, видимо, не поверил:

– Это что же? Можно сесть в нее и полететь по воздуху?

– Именно так! Именно так! – Видимо, книму очень хотелось помочь путешественникам. Ну и… возможно хотелось еще, чтобы ступа оказалась подальше от скважины. На всякий случай. – Это совсем не сложно. Необходимо только выполнить небольшую формальность…

– Какую? – сказал дружный хор.

– Вроде той, что была перед вытаскиваньем ступы. Да! Вам надо в нее сесть, взяться за руки и сказать… это… как вы изволите выражаться, «считалку-заклиналку». Мне кажется, это не составит для вас труда…

– Не составит? – шепотом спросил у Генки Ига.

– Не знаю… – ответил он тоже шепотом. И громко спросил у книма: – А какую?

– Любую, голубчик! Лишь бы в ней были рифмы! Они, так сказать гар-мо-ни-зируют пространственно-энергетический континуум.

– Что делают? – шепнула Иге Степка.

– Понятия не имею…

– Для начала полезно потренироваться, – посоветовал кним.

Была уже середина ночи, но Ига чувствовал, что спать совсем не хочется. А хочется впитывать в себя эту колдовскую и немножко тревожную ночь, которая обещает новые приключения. Луна уже съехала к верхушкам деревьев, но светила по-прежнему ярко. Пахло лесом, ромашками, болотом и приключениями. «Уау-ха-уау!..» – опять прокричала в Плавнях птица уаха. Ей громко откликнулись лягушки, но сразу умолкли.

– Ну? Попробуем? – негромко сказал Соломинка. Все шумно дышали в знак согласия.

– Жора, поставьте, пожалуйста ступу прямо, – попросил Соломинка.

– Это мы враз… – Белесые ступни потоптались, ступа выпрямилась и замерла.

– А потянет всех-то? – усомнился Пузырь. – Одноместная ведь. А нас целый вагон…

– Это не имеет ни малейшего значения! – уверил кним. – Рассаживайтесь и… дерзайте. Да, чуть не забыл! Советую смастерить небольшую метлу, она полезна для управления. Как рулевое весло…

2

Метлу из березовых веток и палки от сухой сосёнки ловко смастерил Жора.

Семеро (и Ёжик на коленях у Степки) опять расселись на краю ступы, ногами внутрь. Воды теперь не было, ноги болтались в прохладной пустоте. Казимир Гансович прогоготал, что полетит своим ходом. Жора, конечно, садиться тоже не стал.

– Я через Плавни и так, можно сказать, летаю, как в семимильных сапогах…

Взялись за руки. У Иги справа Степка, слева Соломинка. Ига нервно постукал пятками по чугуну. Соломинка зажал под мышкой палку метлы и скомандовал:

– Генчик, давай…

– Ага… сейчас… Что-то не придумывается…

– Старайся, старайся, – поторопил Пузырь. – А то получится не воздушное путешествие, а шиш.

– Я стараюсь… Вот!

Ступа бабушки Яги,

Ты взлететь нам помоги!

Отнеси нас всех домой —

Будет радостно самой! 

– Го-го! – одобрил с елки творение юного таланта Казимир Гансович. Но ступа не шелохнулась.

– Кажется, в самом деле шиш, – заметил Соломинка. – Что-то не так ты сочинил…

Кним, который устроился между Жориными ступнями, поспешно разъяснил:

– Дело вот в чем! Ступа долго служила Ядвиге Кшиштовне. А Ядвига Кшиштовна не терпела, когда ее называли бабой, бабкой, бабушкой. Это интеллигентная особа, дама

Генка виновато покашлял.

– Ну… тогда…

О, ступа Ядвиги Кшиштовны!

Не показывай-ка шиш ты нам!

Не показывай нам фигу!

Слушайся нас, как Ядвигу! 

Ступа оставалась недвижной, как вросший в землю валун.

– М-м… – сказал кним. – Видите ли… В общем-то ваши строчки весьма удачны и рифмы оригинальны, но… в слове «ступа» вы неверно поставили ударение…

– Это же для размера!

– Понимаю. Но она, видимо, не поняла… Опять же, «Ядвига» без отчества звучит не очень уважительно… И эти термины: «шиш», «фига»…

– Но я тогда не знаю как… – со слезинкой отозвался Генка.

– Ста-райся… – сказал Пузырь. – Зачем у тебя поэтический конь на штанах!

– А если… если назвать ее тетей или тетушкой… тогда можно без отчества?

Кним пятерней почесал шапочку.

– М-м… попробуйте…

– Я… вот так еще…

И Генка стыдливо пробормотал:

О, ступа тетушки Ядвиги,

Послушна будь пилоту Иге,

И по воздушным по волнам

Неси нас, как аэроплан… 

– Ой! Ай! Мама! – (Не поймешь, что вскрикнул). Все расцепили руки, ухватились за чугунный выступ. Потому что ступа шевельнулась и приподнялась над ромашками. И чуть покачивалась.

– Ура… Ига, командуй, – велел Соломинка.

– Да почему я-то! – взвыл Ига. – Генка, ты спятил?!

– А больше никак рифма не получалась…

– Я не умею!

– Давай, давай, – Соломинка сунул ему под мышку метлу. – Видишь, получается…

– Что получается? Я правда не умею!

– Это совсем не сложно, – подал голос от Жориных ступней кним. – Надо только мысленно скомандовать и представить,куда и как вы летите. Дерзайте, молодой человек. Вы ведь уже бывали в разных переделках!

Кажется, он немало знал про Игу! Откуда?

Но было не до размышлений. Ига понимал: все ждут от него пилотских решений. И действий. Он набрал в грудь воздух.

«Поднимитесь немножко, пожалуйста… – мысленно сказал он ступе. Это было совсем не по-командирски, но… ступа послушалась! Зашевелилась опять, приподнялась на метр. Снова, конечно, «ай, ой». Степка опять позвала маму. Левой рукой она вцепилась в Игину рубашку у плеча (правой держала корзинку с Ёжиком).

– Браво! Смелее! – подбодрил кним.

«Теперь, пожалуйста вперед…»

Ступе, видимо, нравилось вежливое обращение. Она плавно, со скоростью пешехода, двинулась над поляной. Ига перехватил двумя руками черенок метлы. Как рулевое весло. Попробовал управлять. Получилось! Они сделали над поляной круг.

– Молодец, Ига! – выдохнул Соломинка. Остальные шумно дышали со смесью опаски и восторга.

«Теперь еще повыше, если вам не трудно…»

Ступе было не трудно. Она выполняла все, о чем просил Ига (и что он представлял). Они сделали новый круг – теперь на высоте деревьев. Потом – еще шире и выше. Ступа вела себя вполне по-дружески. И – главное! – летела так, что было не страшно. Ну, или почти не страшно…

«Теперь, если можно, давайте вокруг всего острова. И еще повыше… И побыстрее…»

Зашумел встречный воздух.

3

Этот ночной тренировочный полет потом ярко описал в судовом журнале Власик. Но приводить здесь длинную запись не стоит, она слишком затянула бы рассказ. Вот лишь несколько строчек:

«Мы мчались так, что шумело в ушах и волосы отлетали назад. Я крепко держался, и от восторга у меня что-то икало в душе и булькало в животе. И я даже забыл про три наряда, которые мне дал Соломинка. А луна катилась за нами, как желтое колесо…»

А поэт Геннадий Репьёв через несколько дней сочинил про полет балладу. Приводить ее здесь целиком тоже нет смысла, она была опубликована в газете «Утренний свет» на странице «Наши юные таланты». Процитируем восемь строк, сочиненных в романтическом стиле:

Мы мчались в лучах располневшей луны,

В ее фосфорическом свете.

И было не страшно совсем – хоть бы хны!

И уши трепал встречный ветер!

Кричали и пели в полете том мы,

И кто-то от радости ахал,

И с завистью вслед голосила из тьмы

Неспящая птица уаха… 

Критик Марионелла Ромашкина на той же странице отмечала в своих заметках, что баллада свидетельствует о растущем поэтическом мастерстве Геннадия Репьёва и даже «выводит это мастерство на новый уровень». Так оно или нет, критику виднее, но надо сказать, что ощущения и настроения всех, кто летал тогда, Генка выразил точно.

Ига в конце концов так увлекся ролью пилота и ощущал такое бесстрашие, что даже подумал: не выписать ли в небе мертвую петлю? Но хватило ума не рисковать…

Наконец спохватились, что пора возвращаться к скважине. Жора-то и Казимир, наверно, ждут и волнуются. Возможно, что и кним ждет…

Они в самом деле ждали. И обрадовались. Гусь прогоготал, что сперва пробовал угнаться за ступой, но где там!

Кним сказал:

– Я счастлив, что у вас все прекрасно получилось. Только советую выспаться, прежде чем отправитесь в полет к городу. А о лодке не тревожьтесь, доставим…

– Может быть, вас опустить домой на веревке? – любезно предложил Лапоть.

– Нет-нет, не беспокойтесь, там есть ступеньки. Вниз – это не трудно… Если не возражаете, я провожу вас до палатки.

Никто не возражал. К берегу слетели на ступе, а книма Жора посадил на плечо. Кним на невидимом Жоре поплыл над кустами, как по воздуху. Казимир Гансович летел рядом и шумно одобрял все происходящее.

На берегу снова разожгли костер, согрели чай, угостили книма. Поболтали еще. Жора признался, что на острове у него есть приятельница. Или приятельницы – как хотите.

– Потому что их две. Это куриные ноги, большущие. Остались от бабы-яговой избушки, когда она развалилась от старости. Гуляют теперь сами по себе. Я их часто навещаю, у нас в жизни много одинакового. В том смысле, что я ведь тоже, можно сказать, одни ноги… Только сегодня мы не встречались. Наверно, они бродят в Плавнях…

Кним (кстати, его звали Нырялло) стал прощаться.

– Нет, нет не провожайте меня. Я отлично вижу в темноте, не хуже кота…

– Можно, я вас все-таки провожу? – попросил Ига. – Самую капельку…

– Ну, если капельку…

Они прошли до опушки, и тогда Ига заговорил о том, что его почти все время тревожило:

– Скажите, пожалуйста, господин Нырялло… Я однажды был в городе под земляным куполом и там видел очень похожего на вас книма, только не в шапочке, а в шляпе. Он сидел в окне с песочными часами… Это были не вы?

– Нет-нет, что вы! Я там не бывал. Правда слышал, но… А чем вас заинтересовал тот напомнивший мою особу кним?

–.Он сказал тогда… я не совсем понял…

– Что же именно он сказал? Может быть, я смогу помочь вам… в силу своей ограниченной эрудиции?

– Он сказал… что я должен нащупать свою нить. И совместить с каким-то Меридианом…

– О! Я, кажется, улавливаю мысль коллеги… Возможно, он имел ввиду линию вашей жизни. Или какой-то важной в этой жизни задачи. Или что-то еще в этом роде… Да… А меридиан… видите ли, это достаточно размытое понятие. Иногда оно означает что-то одно, потом что-то другое. Но думаю, что в данном случае имелось ввиду направление, которое соответствует установлению во вселенной всеобщей гармонии. Задача, конечно, весьма обширная… Простите, вы меня, наверно, не понимаете…

– Понимаю, – соврал Ига. – А вот еще… Эти места, в которые я в тот раз попал, были какие-то… интересные, даже знакомые иногда, но запутанные. Будто кто-то там все нарочно перемешал… А кним сказал: не надо строить, пока я… ну, это самое, про нить и Меридиан… А я дома делал Конструкцию. Вроде игрушки из трубок, такая фантазия. Интересно было, вот и делал. А потом стало казаться, будто напутал в ней… и там напуталось… Так же не бывает!

– Как знать, как знать! Бывает, что созданная маленькая конструкция что-то меняет в большом мире. Если между ними вдруг возникает резонанс…

– Но я не видел этого… резонанса. И не хотел…

– Есть простой способ. Рядом с такими конструкциями полезно вешать маятник. Если он качается сам собой, значит, все в порядке…

– Я подвешивал! И он качался!.. Правда, не всегда…

– Тот-то и оно, что не всегда… Мальчикам лучше не устраивать такие эксперименты. Но… мальчиков ведь не остановить. По крайней мере, если будете рисковать снова, следите за маятником…

Ига понял, что у книма Ныряллы нет охоты беседовать дальше.

– Спасибо. До свиданья…

– Всего вам самого доброго! – И кним исчез в зарослях.

А Ига побрел обратно, к уютному оранжевому огню. «Что же я сделал не так? – думал он. И понимал, что секрет не в трубках. В поступках. – Может, виноват в том, что строил Конструкцию только для своего удовольствия? Тяп-ляп, как в голову придет… Но в дыру-то я полез не ради себя! Ради Степки!»

«Ну, полез… А дальше что?» – спросил он сам себя.

«Как что? Я же думал о ней , а не о себе! Я ее выручил!»

«Выручил, а дальше что?»

«Как что? Ну, сделал… то есть сделали, чтобы мама ее приехала…»

«Приехала и уехала…»

«Но я же не виноват!»

«При чем тут «виноват», «не виноват». Дело в другом…»

«Тогда я не знаю, – слегка рассердился Ига. Потом сказал себе: – Ладно, не горюй. Многие существуют и вообще не строят никаких конструкций. Никогда. Ни о каких линиях и меридианах не думают. Живут и в ус не дуют!»

«А многие – строят, – словно сказал кто-то Иге со стороны. – Только, наверно, каждый по-своему…»

Но дальше поразмышлять не удалось. Он был уже у костра. Пламя жарко дохнуло ему на ноги. Стреляли угли. Ига присел на корточки и стал смотреть в огонь.

– Где ты гулял? – шепнула оказавшаяся рядом Степка. – Я боялась…

– Вот глупая, отойти нельзя? Я книма провожал, заговорился с ним.

– О чем?

– О жизни, – сказал Ига.

– А! Знаю… Я тоже о ней думала. Сейчас…

Игу кольнуло беспокойство.

– И что надумала?

– Ну… Ига я не хочу домой. Вот так бы путешествовать всю жизнь. С ребятами… и с тобой. Забавно, да?

Он привычным уже движением притянул ее к себе.

– Эх, Степка ты, Степка… Всю жизнь так не получится. Все равно надо возвращаться…

– Я знаю. Только не хочется.

– Зато завтра полетим на ступе! До самого дома! Разве плохо?

Степка только вздохнула, повозилась под боком, притихла.

Соломинка сказал, что пора спать. Надо залить костер, а дежурить никому не надо. Здесь безопасно.

Власик спросил:

– А три наряда на камбуз мне считаются? Это ведь все-таки я нашел скважину…

– Считаются, считаются, – сказал Пузырь. – Они не за скважину, а за то, что поперся в лес без спросу.

– Конечно, считаются, Пузырь правильно говорит, – подтвердил Соломинка. – Только… я их отменяю. Я тогда так, с испугу…

4

Перед сном договорились, что в полет отправятся с первыми лучами. Но какое там! Проспали самым бессовестным образом. Всех разбудила телефонная трель. Маргарита Геннадьевна хотела знать, почему ее племянник – вопреки своим наичестнейшим обещаниям! – не выходит вовремя на связь.

– Я просто в панике! Что с вами случилось?

Власик не стал юлить:

– Тетя Рита, ничего не случилось! Проспали! Сейчас отправимся домой и будем очень скоро! Честное лопухастое!

Степка сонно поморгала и хихикнула:

– Власик, а у тебя уши стали малость оттопыренные!

– Да, я заметил, – с удовольствием сказал Власик. – А у тебя… тоже.

– Ага. Забавно, да?

Забрели по щиколотку в воду, умылись. Наскоро попили чаю со вчерашними бутербродами. Уложили в лодку ненужное теперь имущество, укрыли парусом. Книму можно верить – ничего не пропадет. Ёжика (который так и не нашел здесь соплеменников) опять поселили в корзинке. Казимир Гансович дал понять, что двинется домой своим ходом. Малые Репейники недалеко, не Африка, а он… Птица он все-таки или кто?

– Вы замечательная птица, Казимир Гансович, – сказал Лапоть и поправил на гусиной шее кожаный бантик.

Соломинка скомандовал занять места. Заняли. Ой-ёй, чугун остыл за ночь, сидеть было неуютно.

– Ничего, нагреем, – решил Соломинка. – Ига, стартуй!

«А вдруг не послушается? Остывшая-то…»

Но ступа послушалась сразу.

Сделали над Одиноким Петухом прощальный круг и взяли курс на юго-запад (зюйд-вест!), домой.


Этот полет оказался не похож не похож на прежний, ночной. Не было той таинственности, того замирания. Но все равно было радостно! Будто в открытой кабине самолета! Или, вернее, в гондоле аэростата, который мчится над Плавнями на двадцатиметровой высоте. Подниматься выше Ига не стал – когда летишь невысоко, лучше заметна скорость.

В руках у штурмана Лаптя трепетала и рвалась на встречном ветру карта. Теперь не нужно было следовать изгибам Гусыни и проток, штурман указывал прямой курс. А это – в три раза ближе! Власик непрерывно водил туда-сюда объективом камеры, а потом вздохнул – кончился аккумулятор. Власик взялся было за журнал, но его листы затрепыхались сильнее, чем карта, много не попишешь…

Солнце стояло уже высоко, светило со спины и чуть слева. Его отражение слепящим бликом неслось за ступой по руслу Гусыни, по мелки озеркам и зеркальцам воды в камышах. А тень ступы мчалась справа и впереди. Летящий навстречу воздух трепал волосы и оттопыренные уши. Степка улыбалась, забыла, что ей не хочется домой (надолго ли забыла?).

Иногда можно было различить, как внизу, среди камышей мелькают белые гипсовые ступни. Атлет Жора не отставал от друзей…

Казимир Гансович летел следом и, в отличие от Жоры, порой отставал. Тогда Ига просил ступу: «Пожалуйста, потише…»

Генка и Пузырь сидели так, что лететь им пришлось спиной вперед. Это им надоело, они повозились и сели ногами наружу.

– Вот загремите в болото… – сказал им Соломинка. Но не запретил по-командирски, и они, ответив «не-а», полетели так дальше. У Генки ветром сорвало сандалету.

– Я говорил, – проворчал Соломинка. Пришлось тормозить и снижаться. Внизу на крохотном островке подпрыгивал и махал пойманной сандалетой мохнатый чука. Бросил Генкину обувку в ступу, словно мячик в баскетбольное кольцо. Чуке крикнули «Спасибо!» и полетели дальше.

На одном из островков увидели маленького дракона (возможно, вчерашнего). Он сперва бросился в бега, потом остановился и помахал аэронавтам трехпалой зеленой лапой. Ему тоже помахали…

Примерно через час вдали, на фоне синего озера, показались Малые Репейники – со знакомыми колокольнями и башнями монастыря, с темной гущей садов.

– Где приземляться-то будем? – спросил Ига. – На Соломином дворе?

– Не перед городской же управой, – хмыкнул Пузырь.

Игу осенило:

– А давайте перед музеем! Прямо на той тумбе, в пустом фонтане! Ступе там самое место! Будет как экспонат и как памятник Ядвиге Кшиштовне! Яков Лазаревич знаете как обрадуется!

– Будет скандал, – засомневался Лапоть. – Зачем нам лишние сенсации?

– Подумаешь! – не сдавался Ига. – Не видали в Репейниках сенсаций, что ли?.. А если приземляться у Соломинки, родители могут в обморок похлопаться!

Соломинка сказал, что его родители видали всякое. Но потом согласился, что посадка на постамент внутри фонтана – дело интересное. Эффектное. Вроде как торжественное возвращение победителей.

– А ступу, кроме нас, оттуда все равно никто не сдвинет. Заклиналку-то знаем только мы!

– И когда захотим покататься – сразу сели и поехали! – добавил Генка.

– Ага, дома узнают – покатаешься. Засадят на неделю без выхода на улицу.

– Если засадят, я знаю, как тогда быть!

– Ах, ну конечно, – сказал Пузырь.

– Можно приходить и отправляться в полет в сумерках, – рассудил Лапоть. – Никто не заметит.

Но сейчас-то были не сумерки. И на подлете к окраине, все заспорили: как лететь? Совсем низко, прижимаясь к заборам, или наоборот, повыше? Не следовало обращать на себя внимание.

Пока спорили, Ига принял решение сам. Пилот все-таки.

«Повыше, пожалуйста! Как самолет!»

Если кто-то на земле запрокинет голову и различит в небе летящую ступу с пацанами, то не поверит глазам. Или ничего не поймет. А если и поймет… пусть! Ни поймать, ни запретить все равно не смогут!

Ступа, конечно, послушалась. От нарастающей высоты захватило дух. Пузырь и Генка быстренько сели ногами внутрь.

Малые Репейники были уже прямо внизу. Крыши, церкви, водонапорные башни. Расчерченные, как на карте, кварталы и огороды. Был хорошо различим и двор музея с колечком посредине – круглым сухим бассейном. Ига круто пошел на снижение…

Когда оказались метрах в пятидесяти от земли, видно стало, что у музейного крыльца толпятся люди. Можно было узнать директора Штольца, его помощницу Монику Евдокимовну, владельца «Двух рыцарей» Валентина Валентиныча. А все другие – незнакомые.

Никто на музейном дворе не смотрел вверх, на сказочный летательный аппарат. Что-то говорили, взмахивали руками. Судя по всему, спорили.

«Ладно, обойдемся без торжественной встречи…»

Ига мягко опустил ступу на кирпичный постамент двухметровой высоты (где раньше три гипсовые девчонки держали мяч).

Постамент был широкий. Выбрались на его край. Попрыгали вниз – Ига принял на руки Ёжика в корзинке, потом Степку, Пузырь – юного поэта, который возмущенно дрыгнул перемазанными костровой сажей ногами.

На ребят по-прежнему не смотрели.

Тогда вся компания осторожно пошла к музейному крыльцу. Ига на ходу узнал еще одного из мужчин – депутата губернской думы Стоерасова.

– Э-э… и звольте подписать! – громко говорил Стоерасов. – А-а… вы что в самом деле! Противитесь решению властей? Это… э-э… неслыханно! Вы будете… а-а.. отвечать! – Он размахивал очень белыми листами.

– Это не решение! Это произвол! – вскрикивал Яков Лазаревич. – Да-да, вопиющий произвол чиновников! Я подниму на ноги всю общественность! Я…

Судя по всему, скандал был немалый. И уйти, не узнав, в чем тут дело, было немыслимо. Кажется Якову Лазаревичу грозили крупные неприятности. Лапоть решительно шагнул вперед, подергал за рукав Валентина Валентиныча Клина:

– Простите, пожалуйста. В чем суть даннго конфликта?

Лорнет Ядвиги Кшиштовны

1

А суть была вот в чем. Когда друзья летели домой над Плавнями, в Городской краеведческий музей явились пятеро. Один был, как уже известно, депутат Стоерасов. Другой – крупный бритоголовый дядя с расправленными плечами. Повадками и внешностью напоминал он одетого в штатский костюм генерала. Еще там был юркий остроносый мужчина в очках и парусиновом кителе, какие носили пенсионеры полвека назад. Позади других мужчин держался человек в тесном клетчатом костюме и модной соломенной шляпе. Лицо его скрывали большущие, как маска темные очки и курчавая бородка. А пятой была полная дама в блестящем, как змеиная кожа, платье и похожей на зеленый кукиш бархатной шляпчонке (кукиш боком сидел на белых крашеных волосах).

Директор музея встретил гостей на крыльце. То есть не гостей! Потому что дама без лишних слов заявила, что все пятеро «полномочная инициативная комиссия».

Яков Лазаревич сразу почуял недоброе (а что хорошего может быть от Стоерасова?), но вежливо поинтересовался, в чем состоит инициатива уважаемой (и полномочной) комиссии.

– Э-э… дело в том, господин… а-а… Штукс…

– Штольц…

– Это не меняет сути вопроса, – сказал юркий мужчина. – Документы готовы…

– Простите, какие документы?

– О вашей передислокации в помещение Губернского музея в городе Ново-Груздеве, – увесисто, как на заседании генштаба, доложил генерал в штатском. – Транспорт будет предоставлен. В губернском музее для ваших экспонатов выделят комнату, а что не поместится, будет отправлено на склады…

– Временно, – вставил слово юркий дядя в парусиновом пиджаке. – Пока для вас не построят здесь новое современное здание…

– Какое новое здание? Зачем? Нас вполне устраивает это!

– Это, – сказала дама, передается в распоряжение комиссии. В нем будет размещена администрация строительства новой выставки и штаб работ по осушению болот! – Она старалась держаться уверенно, однако заметно было, что нервничала.

– Вы рехнулись? – сказал директор Штольц.

– Господин… э-э… Штабс! Выбирайте выражения!

– Это вы выбирайте! Сами вы Штабс! Ступайте отсюда вон с вашим штабом и выставкой!.. Моника Евдокимовна! Валентин Валентиныч!

К счастью, владелец антикварного магазина в то утро зашел в музей, чтобы обсудить вопрос о двух весьма редких самоварах. Вместе с помощницей директора он после тревожного зова тут же оказался на крыльце. Теперь защитников музея было уже трое. Но комиссия-то была впятером. И главное, у нее были какие-то бумаги с какими-то решениями. Бумагами махал Стоерасов. И требовал, чтобы директор Штампс немедленно подписал согласие на переезд. И на передачу музейного здания новым хозяевам. И тут же предоставил список всех экспонатов, за которыми в понедельник утром придут грузовые фургоны.

– Ничего я не предоставлю!

– Ничего мы не предоставим! – поддержала своего директора помощница.

– А я сейчас немедленно позвоню на телестудию и в «Утренний свет!» – пообещал Валентин Валентиныч.

– Сегодня суббота, – не без ехидства напомнил юркий мужчина. – Ни ваша репейная студия, ни газета не работают.

– Потому что… а-а… – провинция, – не удержался от ехидства и Стоерасов.

– И мы не работаем! – уцепился за последний довод Яков Лазаревич. – У нас тоже выходной. Будьте добры, оставьте нас в покое!

– У вас выходной во вторник, – заявил штатский генерал. – На доске у калитки внятно изложено, а вы нам дезинформацию подбрасываете. Несолидно. Вроде бы интеллигентный человек…

– Будьте добры меня не учить! – взвился директор. – Во вторник выходной для посетителей! А суббота для сотрудников!

– Знаем, почему суббота, – сказал штатский генерал. – Только не отвертитесь. Фургоны я подгоню точно в срок…

– Как подгоните, так и покатитесь обратно! – взъерошенно заявил Валентин Валентиныч.

– А вы, господин Клин, не вмешивайтесь! – величественно (хотя со внутренней нервностью) потребовала дама. – Вы здесь вообще частное лицо.

– Я член музейного совета!

– Э-э… не знаем, член какого вы… а-а… совета, – заявил депутат Стоерасов. – А у нас решение инициативных… э-э… комитетов сразу двух советов губернской думы. По культуре и… а-а… по экономике. Извольте подписать, что вы… э-э… согласны!

– Не изволю! Причем тут ваши «э-э комитеты-советы»! Город полон памятников старины, а в окрестностях – уникальная природа. Здесь заповедная зона!

– Никакие документы не подтверждают, что здесь зона, – заявил штатский генерал (бритая голова его сияла под солнцем). – Может, когда-то и была, а потом, к сожалению, ликвидирована. В силу изменения расстановки сил.

– Я не вашу зону имею ввиду! Здесь масса сказочных и аномальных явлений. Или, выражаясь понятным вам языком – чудес!

– Это лишь разговоры и слухи, – отчеканила дама. – Ни одно сказочное чудо в Малых Репейниках не подтверждено документально. И не имеет свидетелей!

Ни комиссия, ни защитники музея не видели, что очередное чудо свершилось только что: на постамент в сухом бассейне приземлилась летающая ступа. Перепалка продолжалась. И прервалась на полминуты, когда Лапоть задал вежливый вопрос.

Все разом повернулись к ребятам.

– Ой, мальчики! – обрадовалась Моника Евдокимовна. – И Степа!.. Дети, скажите хотя бы вы эти людям, что нельзя трогать наш город и Плавни!

– Да-да! – обрел новую надежду Яков Лазаревич! – Пусть дети скажут! А вы, господа, слушайте! Известно, что устами младенцев глаголет истина!

– Истина глаголет устами губернатора! – известила дама и колыхнулась блестящей фигурой. – Губернатора и его заместителей! И с нами как раз помощник одного из таких заместителей! – она сделала жест в сторону штатского генерала. – Значит, никто не вправе мешать нам осуществить свои функции…

Депутат Стоерасов обрел новую порцию уверенности.

– Господин… э-э… Мишечкин! Создайте нам… а-а… условия, чтобы подписание состоялось в соответствуйщей… э-э… обстановке! Тогда у господина… э-э… Штакса…

– Сами вы Штакс, – негромко, но отчетливо сказала Степка. И взяла Игу за рукав. Стоерасов не обратил внимания.

– …Чтобы ни у кого больше не было… а-а… оснований для противодействия…

Молчавший до сих пор клетчатый господин в очках-маске с ловкостью фокусника развернул кожаную папку. И тогда (наконец-то!) по движениям все узнали старого знакомого, Чарли Афанасьевича Домби-Дорритова! Можно отрастить бородку и спрятать под маской глаза, а под шляпой хлестаковский хохолок, но повадки не скроешь!

Папка в руках Чарли превратилась в твердый желтый прямоугольник. Фокусник раскрыл его снова – как увеличенную в два раза папку. Потом еще! И наконец перед Чарли уперся в землю метровый кусок желтого пластика. По углам у пластика выросли тонкие ножки, и получился стол! Домби-Дорритов ловким жестом повернул его, стол встал на четыре ноги.

– Пожалуйста! – было видно что Чарли Афанасьевичу хочется раскланяться.

– Э-э… благодарю вас, – Стоерасов положил на стол бумаги и авторучку. – Господин… э-э… Штольц! Потрудитесь подписать! Иначе я… э-э… мы… а-а… будем вынуждены…

И тут к столу рванулся Власик. Его заметно оттопыренные уши пламенели от гнева. И все увидели, какой Власик синеглазый и красивый! Круглые репьи в его растрепавшихся волосах чернели, как старинные, застрявшие во время битвы пули.

– Вы не имеете права! Не трогайте сказки! Все равно у вас ничего не выйдет!

– Мальчик, иди домой, – сказал юркий мужчина.

– Сами идите!

– Не груби взрослым! – взвизгнула дама.

– К тому же в твоем… э-э… возрасте пора знать, что сказок… а-а… не бывает.

– Не бывает?! – яростно крикнул Ига. – А мы?! Мы только что прилетели сюда в ступе бабы-яги!

– Э-э… бабов-ягов тоже не бывает!

– Вот как? – раздался чей-то новый голос. Со стороны. – Не бывает? Вы уверены?

2

У сухого фонтана стояла дама. Пожилая. В длинном сером платье с высоким воротничком, с пегим от седины узлом волос на затылке.

«Она !» – понял Ига.

Ига не читал романа «Дэвид Копперфилд», но в прошлом году смотрел такой фильм. Старый, черно-белый еще. И он сразу увидел: дама похожа на героиню Диккенса мисс Бетси Тротвуд. Такая же прямая, неприступная на вид и с метлой. В фильме мисс Тротвуд гоняла метлой с лужайки перед домом ослов, которых терпеть не могла. Правда метла у нее была небольшая, вроде той, которую использовал Ига для управления ступой. А у нынешней гостьи метла выглядела – ого-го (как сказал бы Казимир Гансович). Древко – толстое и гладкое, как у старинной алебарды. Метровые коричневые прутья были связаны в густой пук и торчали выше пегой прически.

На кружевной груди дамы висели старомодные очки с рукояткой, Ига вспомнил название: «Лорнет».

Опираясь левой рукой на метлу, как рыцарь на копье, дама в правую взяла лорнет и глянула на депутата Стоерасова через два блестящих стеклышка. Голос у нее был глуховатый, но оч-чень интеллигентный.

– Если не ошибаюсь, сударь, вы ставите под сомнение мое существование?

– Э-э…

– Я так и думала. Вы приносите мне свои извинения…

– Но… а-а… с кем имею честь?

– Я полагала, мне нет необходимости представляться. Ну хорошо. Ядвига Кшиштовна Тышкевич-Загорская. С давних пор числюсь по разряду тех особ, про которых вы сказали, что их нет…

Комиссия смотрела и слушала, одинаково приоткрыв рты. Яков Лазаревич, Моника Евдокимовна и Валентин Валентиныч смотрели на Ядвигу Кшиштовну, как на долгожданную гостью. Экипаж «Репейного беркута» замер в радостной надежде на избавление от опасностей. Ядвига Кшиштовна Тышкевич-Загорская продолжала речь:

– Вы, как я поняла, усомнились также в существовании сказочных явлений. В частности в существовании антигравитационных ступ. Хотя на такой вот ступе сюда только что прилетели эти славные дети! Потрудитесь взглянуть!

Ядвига Кшиштовна склонила метлу и выдернула из нее прямой прут. Метла осталась стоять в наклонном положении (и чуть покачивалась), а ее хозяйка протянула прут к ступе – как указку.

– Ну-с?

– А чего вы нукаете, гражданка? – сказал штатский генерал. – Какая-то железная бочка. Она тут с давних пор стоит, никто на ней не прилетал. Не морочьте официальной комиссии голову.

– Вы уверены? А если… вот так! – Ядвига Кшиштовна кончиком прута выписала в воздухе восьмерку. Ступа с легкостью – как стаканчик от мороженого – поднялась над постаментом и тоже сделала в воздухе восьмерку. Опустилась. Ядвига Кшиштовна прутом нарисовала в пространстве кольцо, и ступа взмыла на десять метров. Пролетела по кругу и легко села на прежнее место.

– Шарлатанство, – уверенно известила всех дама из комиссии. – Дешевый трюк.

– Обыкновенный фокус, – засуетился юркий мужчина. – Наш Чарли Афанасьевич может и не такое, хе-хе…

– О! – Ядвига Кшиштовна устремила на Домби-Дорритова лорнет. – Значит, это и есть Чарли? Если не ошибаюсь, автор нынешнего сомнительного проекта, подкрепленного кое-какими фокусами с гипер-пространством?

Чарли Афанасьевич слегка попятился.

– В чем дело, сударыня? Я не… я вообще… Господа! Эта дама никакая не Ядвига и не Кшиштовна! Самозванка! Ядвига Кшиштовна Тышкевич-Загорская была моей двоюродной прабабушкой. И она давно… так сказать…

– Так сказать, это ложный слух, – величественно сообщила хозяйка метлы. – Кто-то из моих недругов выдал желаемое за действительное. На самом деле я не отправлялась на тот свет и пока не собираюсь… Ты просто не узнал меня, голубчик, поскольку я со времени последней нашей встречи слегка изменилась. Но ведь и ты… – Ядвига Кшиштовна с лорнетом у глаз чуть пригнулась и шагнула к Домби-Доритову. Он снова попятился.

– …Но ведь и ты, дитя мое, уже не тот. Был симпатичный, хотя и несколько капризный мальчик, а нынче… м-да… Ах! – Лорнет выскользнул из ее пальцев. Упал к блестящим туфлям Чарли Афанасьевича.

Ядвига Кшиштовна выпрямилась.

– Сударь! Неужели в вас нет ни капли джентльменства и вы не можете подать пожилой даме ее лорнет! – («Лорнэт», – произнесла она).

– Извольте, – ядовито отозвался Домби-Доритов.

Он наклонился и взял очки за рукоятку… а распрямиться не смог. Крепкими пальцами левой руки Ядвига Кшиштовна ухватила двоюродного правнука за затылок, пригнула пониже. А зажатым в правой руке прутом нанесла громко щелкнувший удар по тугим клетчатым брюкам.

– Уау-хау-аа! – взвыл Чарли Афанасьевич подобно гнездящейся в Плавнях ночной птице.

– Безусловно, – согласилась с ним двоюродная прабабушка, и прут щелкнул снова.

– А-а!! Что вы делаете!

– То, что должна была сделать двадцать пять лет назад. Увы, я оказалась недальновидной. Мне нравились фокусы мальчика Чарли с шариками, которые он перебрасывал из пространства в пространства. Я надеялась, что способности этого мальчика в дальнейшем послужат добрым делам. Ах, эта слепая любовь к правнукам… Но лучше поздно, чем…

…Власик потом очень жалел, что у видеокамеры сел аккумулятор.

– Такие получились бы кадры!

Он так сокрушался, что воспитанный в гуманных традициях Лапоть упрекнул его:

– Неужели ты такой кровожадный?

Власик возразил, что никакой крови не было, и в этом эпизоде гораздо меньше жестокости, чем в ежедневных передачах губернской телестудии «Криминальные вести».

– Зато такой исторический момент! Его можно было бы показывать всем, кто опять захочет лезть сюда со всякими оружейными проектами…

Лапоть подумал и согласился…

Но это было после. А пока…

– Ой-ёй-ёй!! Отпустите меня!

Домби-Дорритов пытался вырваться. Но видимо, пальцы Ядвиги Кшиштовны обладали магической силой. Она отпустила воющего родственника лишь тогда, когда прут хлопнул еще трижды. Домби-Доритов в согнутом виде пробежал головой вперед, упал на колени, вскочил. Шляпа и очки слетели. Бородка теперь казалась приклеенной, хотя была, конечно же, настоящей. Лицо стало почти мальчишечьим.

– Как вы смеете! – приплясывая, вскрикивал Чарли. Я… в милицию! В суд!.. Я…

– Ладно, ладно. Успокойся. И помни на будущее, что не следует баловаться с гипер-пространством и устраивать безответственные эксперименты… А еще лучше, если ты забудешь про все эти дела вовсе… – Ядвига Кшиштовна взяла прут под мышку и пальцами правой руки щелкнула над плечом.

По щекам Чарли текли детские слезы (и терялись в бородке).

– Вы… ненормальная какая-то! Какие шарики? Это у вас, наверно, шарики… не там… Придумали какие-то пространства, о которых я ничего не знаю, да еще деретесь!

– Ну, будет, будет. Не принимай так близко к сердцу… Завтра я похлопочу, чтобы тебя приняли младшим инженером на завод елочных игрушек. Там тоже шарики, только безобидные.

– Идите сами на свой дурацкий завод! – Чарли пнул блестящей туфлей шляпу, наступил на очки и, оглядываясь, пошел с музейного двора – Все равно я буду жаловаться! – При этом он трогал сзади свои клетчатые брюки. – Сумасшедшая старуха…

– К сожалению, великий Диккенс не оказал на мальчика должного влияния, – сказала ему вслед Ядвига Кшиштовна. – Ну, как принято сейчас выражаться, еще не вечер… Не правда ли, господа?

Господа из комиссии наконец пришли в себя.

– Вы… вы что себе позволяете! – багровея бритой головой, выдохнул штатский генерал.

– Вас надо посадить на пятнадцать суток! За хулиганство! – запританцовывал юркий мужчина.

– Как вы смели… э-э… поднять руку на официального… а-а… представителя инициативной комиссии!

– Это было семейное дело. А с вами я готова беседовать вполне официально.

– Да кто вы такая?! – побагровел пуще прежнего штатский генерал и помощник заместителя губернатора.

– По-моему, я уже представилась.

– Женщина! Нас интересует не ваше подозрительное имя и даже не то, что вы, очевидно, ведьма, а из какого вы учреждения! Какая ваша должность?! Кто дал вам право врываться, размахивать, командовать?! —Это забурлила дама в блестящем платье.

– Выбирайте выражения, мадам! Я не ведьма, а полноправная баба-яга! И, кроме того, генеральный инспектор всех аномальных и сказочных зон данного региона. Моя задача не допускать в эти зоны тех, кто намерен им повредить.

– Мы не вредить будем, а пользу делать!, – заявил штатский генерал. – И не вам тут распоряжаться, нас поддерживает губернатор!

– Разберемся и с губернатором, – пообещала Ядвига Кшиштовна. – Прутьев у меня в метле еще достаточно…

Все посмотрели на метлу. Она по-прежнему покачивалась в наклонном положении (нормальная метла сразу бы упала).

– Это переходит всякие границы! – картинно возмутилась дама. – Дайте нам адрес вашего управления! Мы напишем жалобу и проверим ваши полномочия!

– Охотно. Адрес и все телефоны на моей визитной карточке… – Ядвига Кшиштовна сделала плавный жест. Из ее пальцев скользнули и упали на желтый стол белые прямоугольники. Члены комиссии стремительно нагнулись над столом, юркий мужчина и штатский генерал при этом стукнулись головами.

– Издеваетесь, да! – взревел штатский генерал! – На этих бумажках ничего нет! Пустое место!

– Что-о!! – Ядвига Кшиштовна вскинула голову, как негодующая королева. – Что такое! Вы хотите сказать, что мое имя и моя должность – пустое место?! Да я вас… – Она выхватила из-под мышки прут, как шпагу, и мушкетерским шагом двинулась к столу. Комиссия попятилась. Ядвига Кшиштовна огрела стол хворостиной (он подскочил, как живой).

Члены комиссии попятились быстрее. Потом повернулись и пошли со двора к блестящей иномарке морковного цвета, которая стояла за воротами. Оглядывались и наперебой говорили о вмешательстве губернатора (как только он вернется с Багамских островов), о жалобе в соответствующие органы и о милиции, которая приедет сюда немедленно (и которая, конечно, не приехала).

Морковная иномарка жалобно вскрикнула сигналом и укатила. На столе остались документы, карточки Ядвиги Кшиштовны и забытый юрким мужчиной пухлый портфель.

3

Надо ли говорить, что за этими событиями мальчишки и Степка наблюдали, восторженно открыв рты! Да и защитники музея смотрели с крыльца с радостью.

– Голубчики, – обратилась к ним Ядвига Кшиштовна. – Извините меня. Кажется, я вела себя излишне эмоционально…

Яков Лазаревич прижал руки к груди.

– Что вы, что вы, сударыня! Вы вели себя… изумительно! Вполне корректно и адекватно обстоятельствам! И так прятно вас видеть! О вас не было слышно так долго!.. Не угодно ли чайку? Вы очевидно, с дороги? Моника Евдокимовна поставит самовар!

– М-м… не откажусь. Но сначала я хочу побеседовать с доблестной стражей Лопухастых островов. Подойдите-ка, путешественники…

«Стража», понурив головы, подошла. Никто не сомневался, что сейчас всем влетит за самовольное пользование ступой. Но Ядвига Кшиштовна открыла в улыбке очень белые зубы.

– Кажется, мы можем поздравить себя. Все кончилось благополучно.

– А они больше не вернутся? – робко спросила Степка.

– М-м… нет. По крайней мере, в обозримом будущем… Ну а в крайнем случае вы ведь начеку, не так ли? И весь лопухастый народ…

– Стараемся… – неловко сказал Пузырь.

– Вот и старайтесь дальше… Ига Егоров!

– Чего? – вздрогнул Ига.

– Вот чего , мой мальчик. Мне известны твои сомнения и размышления. Но подсказывать я тебе не стану, каждый ищет сам. Только один совет: когда опять начнешь строить что-нибудь такое , будь внимателен.

– Да уж буду… – Ига опасливо посмотрел на прут. Ядвига Кшиштовна засмеялась.

– Вот и прекрасно… Если я вам понадоблюсь, телефоны на визитной карточке.

Лапоть подбежал к столу, взял карточку. Виновато глянул через плечо.

– Ядвига Кшиштовна… извините, но… здесь и правда ничего нет…

– Что-то? Дай-ка… О! С возрастом я стала такой рассеянной. Забыла, что для этих карточек нужны особые очки. Вроде моих… Вот смотрите, – она протянула лорнет Лаптю

– Да! – обрадовался он. Глянули в стекла и все остальные. На блестящей белой картонке чернели буквы с завитушками. Все, что положено: имя, адрес, телефоны…

– Надо переписать, – деловито сказал Власик. – А то забудем, и как тогда без очков-то…

– Власик, – очень серьезно сказала Ядвига Кшиштовна.

Он слегка струхнул:

– Что? – (В смысле «что я сделал?»)

– Все хорошо, мальчик. Я хочу подарить свой лорнет тебе. Не только для карточек. Можешь вынуть из него стекла. Одно приспособишь на объектив, и тогда на видеопленку будет сниматься всё-всё. Самые сказочные персонажи… А через другое стекло вы сможете увидеть на экране то, что было снято раньше, но до сих пор оставалось неразличимым…

– Ой… спасибо… – Власик просто засветился. И все опять увидели, какой он синеглазый и красивый. И уши совсем уже лопухастые.

– Ну, дорогие мои, вам пора по домам, родители тревожатся о судьбе своих магелланов…

Все наперебой стали говорить «до свиданья» и «спасибо». Метла продолжала наклонно качаться и, глядя на нее, Ига вспомнил свой маятник. Хотя это было странное сравнение…

– Ох, – спохватился Соломинка. – Эти… комиссия… они забыли бумаги и портфель. Надо отдать Якову Лазаревичу. Вернутся – заберут…

– Не думаю, что они вернутся, – сказала Ядвига Кшиштовна.

– Как же тогда быть? – забеспокоился подошедший Яков Лазаревич. – Все-таки деловые бумаги… Но ехать в Ново-Груздев, чтобы возвращать их, у меня нет никакого желания…

Вопрос решился неожиданно и стремительно. По двору легко понеслись большие гипсовые ступни и с ходу отвесили столу пинок. Бумаги взмыли. Взмыл и портфель. В воздухе он открылся, из него тоже полетели всякие листы. Они не падали на траву, а кругами поднимались все выше и там… там они превращались в белых голубей. Сначала в бумажных, потом в настоящих. Голуби улетали за деревья.

– Еще один фокус, – шепотом сказала Степка. – Забавно, да?

Раздался шум размашистых крыльев и на опрокинутый стол спланировал Казимир Казимирович. Он отстал от ребят над окраиной Малых Репейников, сел где-то в огородах и о нем не тревожились, а потом, среди бурных событий, и вовсе забыли.

– Га-га, – сказал Казимир. – Ого-го? Га-гугу-га?

И Ёжик быстро перевел (хотя было понятно и так):

– Я слегка задержался. Здесь было что-то интересное?

Маятник

1

В средине лета на музейном дворе заработал фонтан. Однажды утром из боковых отверстий ударили струи, забрызгали каменный постамент и нижнюю часть ступы, наполнили бассейн. И с той поры каждый день фонтан включался в восемь утра и работал до восьми вечера.

Якова Лазаревича спрашивали:

– Как это вы ухитрились отремонтировать такую сложную систему?

Он делал недоуменное лицо: ничего, мол, я не ремонтировал, сам не понимаю, с чего это он включился. Но ребятам директор признался: постаралась Ядвига Кшиштовна. Однажды утром приземлилась на метле у бассейна, покачала головой, постукала черенком метлы по круглому ограждению и крепко ударила о бетонное дно. Фонтан и заработал!

После восьми, когда струи угасали, вода становилась гладкой и в ней отражались окрашенные вечерними лучами облака. Потом заползали на двор синие сумерки. В бассейн золотою рыбой погружалось отражение луны, которая опять стала круглой. Лови и колдуй… Иге иногда казалось, что в небе есть и еще одна луна – разделенная на две неравные половинки (а в фонтане – ее отражение). Но это, если не присматриваться. А глянешь прямо – и той луны нет…

В такую пору у фонтана часто собирались ребята. Иногда это был не только экипаж «Репейного беркута», приходили и другие мальчишки и девчонки. На круглом бетонном барьере всем хватало места. Сидели, болтали о том, о сем (а в теплой воде бултыхали ногами), делились новостями – обычными и сказочными…

Новости были хорошие и не очень. Например, кто-то рассказал, что в городском парке видели Анну Львовну, гуляющую… с Домби-Дорритовым! Конечно, Чарли Афанасьевич был уже не прежний, но все равно досадно. Обидно за Андрея Андреича… Да, женское сердце – загадка…

И еще неприятное известие. Какая-то американская обсерватория сообщила, что к Земле спешит астероид поперечником в три километра. Сами понимаете, что будет, если он грохнется…

– Да скорее всего промажет, – успокоил друзей Соломинка. – Сколько уже было таких астероидов, а все пролетали мимо.

И никто не стал сильно тревожиться. Кроме Степки. Она перепугалась по-настоящему. Несколько раз шепотом спрашивала Игу: правда ли, что «эта штука» пролетит мимо? Ига успокаивал, как мог. И наконец сказал:

– А если окажется совсем близко, раздолбают ракетами. Или… я знаю еще один способ… – И неуверенно хихикнул.

Все захотели узнать, что за способ. Но Ига уже прикусил язык. Друзья настаивали. Ига сказал:

– Тогда… ты, Власик, не обижайся, ладно?

– Не буду, честное лопухастое…

– Надо собрать побольше женщин. Таких, как… Маргарита Геннадьевна. Ну, со способностью к сверхгромкому визгу. Пусть они встанут на высокой горе. Когда астероид будет подлетать, они ка-ак заверещат… Он обязательно сменит курс, как та шина…

Власик смеялся громче всех. И обещал, что непременно расскажет про этот способ тетушке.

– Она меня убьет при первой встрече, – сказал Ига.

– Не-е! У нее чувство юмора на высоте!..

Многолюдными собрания у фонтана бывали не часто. Обычно сюда приходили друзья директора Штольца – Пузырь, Лапоть, Соломинка, Власик, Ига, Степка и Генка (с Ёжиком, конечно). От дома до музея не близко, но что за беда! Натертые волшебной ржавчиной подошвы делали своих хозяев почти невесомыми, избавляли от всякой усталости. А может быть, дело не в ржавчине, а в том, что лето и каникулы. В такую пору весь лопухастый народ чувствует себя легким и неутомимым…

Шумно прилетал Казимир Гансович. Он сейчас жил в пустой собачьей конуре на каком-то «ого-го-роде», а кормился то на болотах, то на разных птичьих дворах: лето – благодатная пора и для беспризорных гусей.

Иногда на барьер бассейна бесшумно прыгали белые гипсовые ноги. Над ними ощущалось невидимое мускулистое тело штангиста Жоры.

– Репивет, лопухастые, – говорил атлет и ему отвечали:

– Репивет, Жора! Как дела?

Жорины дела были неплохи.

Ребятам стала известна его сердечная тайна. Оказывается, куриные ноги от старой избушки были не куриные, а как у водоплавающей птицы (наверно из-за близости воды). С перепонкам, будто у Казимира Гансовича. Но и не гусиные они были, а, скорее, лебединые. Потому что иногда над ними возникала полупрозрачная… нет, не дряхлая избушка, а прекрасная девица. Судя по всему, царевна-лебедь. Понятно стало, почему Жора так часто навещает остров Одинокий Петух!

Бывало, что Жора делился своими планами. Хотел Жора устроить на Одиноком Петухе поселок для… кого бы вы думали? Для бывших гипсовых скульптур!

– Ведь многие из них сейчас такие, как я, – охотно объяснял Жора друзьям. – Не все, конечно. Те, что были просто гипсовыми болванами, они и не почуяли ничего, когда их расколотили. Но ведь были и такие, которых люди любили. Глядели на них по-приятельски, разговаривали даже с ними. Вот, как со мной, например… Или как со здешними пацанятами, которые плясали вокруг фонтана… У таких скульптур, братцы, появляется в конце концов этакая живая душа. Или, по-научному выражаясь, энергетическое тело. Ну, опять же, вроде как у меня. Гипс можно расколотить, а такое вот невидимое тело, оно все равно остается… – И Жора с удовольствием поводил энергетическими плечами.

Степка однажды спросила:

– Дядя Жора, эти ребята с фонтана, они теперь где?

– Какой я тебе «дядя»… А ребятишки эти, когда их тут порушили, разбежались кто куда, по двое, по трое… Живут в лопухах на окраинах. Четверых мы с Лебёдушкой уже нашли. Это Ванюшка, Настя, Катя и Бориска. Ну и других скоро сыщем. Услышат про нашу затею – сами прибегут. Ядвига Кшиштовна поможет на острове жилье соорудить…

– А может быть, Ядвига Кшиштовна разработает технологию, чтобы вы стали видимыми? – спросил Лапоть.

– А зачем? – удивился Жора. – Так нам гораздо удобнее. Можем путешествовать где хотим, никто не обращает внимания. Никому не мешаем и нам никто не мешает…

Услышав о путешествиях, Казимир Гансович вздохнул (по-гусиному, разумеется). Потому что с дальними перелетами у него дело не клеилось. Понимал, что до Африки не дотянуть.

– Ты, Казя, потерпи еще малость, одну зиму, – сказал гусю Жора. – Вот наладит наш невидимый народ жизнь на острове, а потом начнем путешествовать по белу свету. С будущей весны. Нам ведь в пути много не надо, была бы компания хорошая. И ты с нами. Мы по травке, ты по воздуху. Устанешь – присядешь мне на плечо… Чего тебе какие-то незнакомые гуси? А с нами ты подружишься обязательно…

Лапоть подтвердил Жорины слова:

– В самом деле, Казимир Гансович. С дикими гусями у вас может возникнуть психологическая несовместимость, а с ребятами вы всегда находите общий язык. Неважно, что они будут невидимые. Все равно лопухастые…

– Га?.. Ого-го… – отозвался Казимир.

– А мы – на ступе! – сказал Генка и бултыхнул ногами.

– Если разрешит Ядвига Кшиштовна, – охладил его энтузиазм разумный Соломинка.

В самом деле, Ядвига Кшиштовна разрешала ребятам летать на ступе не очень-то охотно.

– Пока раз в две недели, не чаще, – ответила она на их просьбы. – А дальше будет видно… – Судя по всему, она опасалась, что лопухастый экипаж посворачивает себе шеи. Спорить и упрашивать ребята не решались…

Но можно путешествовать и на «Репейном беркуте»! Пусть не так далеко, как Жора со своим невидимым народом, но все равно интересно! Власик, например, предлагал отправиться на поиски живущего в Плавнях дракона. Чтобы подружиться с ним и снять про него фильм. Теперь-то, с помощью стекол Ядвиги Кшиштовны, на видеопленке записывались все здешние чудеса. Власик наснимал уже множество всяких эпизодов с кнамами, квамами, книмами, чуками и прочими удивительными жителями здешних мест. И некоторые из них стали его приятелями. Это Власика (и его друзей тоже) радовало…

2

Но случалось, что Власик грустил. Не участвовал в обсуждении будущих плаваний и в разговорах, когда вспоминали приключения на Одиноком Петухе. Что поделаешь, письма от отца приходили редко. В грустные минуты Власик сидел молча, только болтал в воде ногами и тихонько насвистывал. Все смотрели на него с пониманием. Особенно Степка.

Степка порой тоже грустила.

А однажды она сказала такое… у Иги даже холодок по спине.

– Жора, – сказала Степка, – а как ты думаешь, нельзя ли превратиться в гипсовую девочку? Может быть, есть такое колдовство?

– Зачем тебе? – изумился Жора.

– Ну… потом кто-нибудь меня разбил бы… И я стала бы такой, как ребята с этого фонтана. И жила бы с вами… Забавно, да?

Невидимый Жора крякнул и ничего не сказал. И остальные молчали. Только Пузырь, кажется, что-то бормотнул под нос. Вроде как «ну, ты даешь…» Ига быстро глянул на Степку, опустил глаза и сильно заболтал в бассейновой воде ногой. В тишине вода громко бурлила. «А как же я?.. Эх ты, Степка…»

Потом они вместе шли домой, и Степка дергала подол уже изрядно потрепанного зеленого платьица с белыми загогулинами. И смотрела на свои пыльные, надетые на босу ногу сандалии. А Ига – на свои растоптанные кеды.

Наконец Степка подышала сквозь дырку от вырванного зуба и сказала.

– Ты обиделся…

– На что? Не выдумывай…

– Не притворяйся, ты обиделся. Когда я сказала, что хочу сделаться гипсовой.

«Больно надо мне обижаться на девчоночьи глупости», – хотел сказать Ига. И вдруг понял, что врать ни к чему.

– Да! Потому что… значит, тебе плохо с нами, со всеми? И… со мной…

Степка опять втянула воздух сквозь дырку от зуба.

– Ига, мне хорошо… пока день. А вот приду сейчас в тот дом. И будто в холод…

Ига поежился. Понял. И не знал, что сказать. Пнул попавшуюся на асфальте пивную пробку. Она взлетела и радостно сверкнула под фонарем, хотя радоваться было нечему.

– Что ли… так уж совсем худо?

– Дед молчит, бабка молчит. Скажет только: «Иди ешь, там на кухне картошка и молоко»… А потом лежишь под одеялом, а кругом совсем пусто. Даже кошки в доме нет, чтобы подошла и чтобы погладить…

«Сейчас заплачет», – испугался Ига. Степка не заплакала, выговорила шепотом:

– Забавно, да?

И это было еще хуже.

– Степка, а дед и бабка… неужели совсем тебя не любят?

– Не знаю. Наверно, им все равно…

– А они… чьи родители? Мамы или отца?

– Папины. Только они не хотели, чтобы он на маме женился. А когда он все-таки женился, дед сказал: «Ну, тогда пускай сын у вас будет, мой внук». А появилась я… Забавно, да?

– Ничего не забавно! Какая разница!

– Для деда есть разница… Ига, да ты не думай, что они обижают! Заботятся даже…

– Ага, вижу я, как заботятся. Готова даже, чтобы на куски расколотили, только бы в тот дом не возвращаться…

– Я же пошутила.

– Оно и видно…

– Ига, а дом… он тоже стал чужой. Будто сердится на меня. Наверно, обиделся, что я ключ от кладовки потеряла. Поднимаюсь по ступенькам, а они скрипят так недовольно…

– Ключ-то мы найдем, – пообещал Ига, хотя понятия не имел, где его можно отыскать.

– С кладовкой было лучше. Спрячешься там и почему-то веселее делается…

«Ночью-то сидеть в кладовке не будешь, – подумал Ига. – Да и вообще… где спрячешься от одиночества…»

И, наверно, не надо было про это, но Ига не удержался:

– Степка, а она … не пишет?

– Одно письмо было, коротенькое. Про то, что должна задержаться в Улан-Удэ на долгое время. Это называется «независящие обстоятельства». Да знаю я эти обстоятельства. Им я тоже не нужна.

– Тебе и нельзя уезжать из нашего климата!

– Ну да. Никуда нельзя, нигде нельзя…

– Степка, ну чего ты! Скоро опять поплывем в экспедицию, дракона искать!.. А хочешь, я тебе котенка дам? Мне вчера его Генчик подарил. Рыжий такой. Шерсть торчит, будто иголки у ежа. Я его так и назвал – «Ёжик»… Хочешь? Будет ночью урчать-мурчать рядышком.

– Ага, я хочу… только бабка не разрешит. Она кошек терпеть не может, говорит, что пачкают в доме. Забавно, да?

– Очень! – в сердцах сказал Ига. – Забавнее некуда.

– Да ты не расстраивайся, – по взрослому утешила Степка. – Как-нибудь переживем…

Потом она помахала ему от калитки и ушла в сердитый на нее старый дом. А Ига пошел домой. Шел и думал, какой он бессовестно счастливый. Придет домой, и там его ждут. И сперва слегка влетит от мамы за то, что опять «искал где-то ночных приключений», а папа расскажет, как он в свои лопухастые годы тоже возвращался домой в темноте, потому что любил сидеть с приятелями у разведенного в овраге костра или носиться в заросших переулках.

– Мы играли тогда в «чурки-искалки». Это не то что нынешняя ваша «скройся-умойся».

– Ой, да они похожи! И мы в них теперь почти не играем, это для первоклассников.

– Да, а наше ненаглядное чадо ужасно взрослое, – скажет мама папе. – Ты знаешь, что они затевают новую экспедицию? На поиски дракона!

– Ну так что, – скажет папа. – Дракон этот, говорят, вполне интеллигентный, травоядный…

– Говорят! А знает ли это сам дракон?.. Я опять несколько дней буду как на иголках.

– Мама! У нас же мобильный телефон. Если дракон нас сожрет, мы сразу сообщим!

– Сейчас получишь по загривку!

Потом Ига уляжется в постель, сладко вытянув ноги (они, хотя и натертые волшебной ржавчиной, к ночи все-таки малость гудят), прихватит книжку про рыцарей Круглого стола, включит на краю стола желтую лампу. Растрепанный котенок Ёжик прыгнет ему на грудь и заурчит, царапая коготками одеяло… А Степка? Она-то что делает в эти минуты? Про что вспоминает? О чем молчит?

3

Утром Ига побежал к Степке. И увидел на дворе деда. Обычно там хозяйничала бабка – то белье развешивала, то половики хлопала, а сейчас – дед. Зачем-то перекладывал с места на место березовые кругляки у забора. Оглянулся через плечо.

– Здрасте… – выговорил Ига. С дедом он встречался редко и никогда не разговаривал. Тот выпрямился, держась за поясницу. Качнул гладко причесанной седой головой, сказал не сердито, но и не улыбчиво:

– Спит еще Степанида. Легли только под утро, намаялись ночью.

– А что случилось? – очень испугался Ига.

– Да с Катериной Борисовной, с бабушкой ее нелады, приступ случился. Увезли в больницу. Степаниде пришлось соседей будить, звонить в скорую…

– А… какой приступ? Может, какое-то сильное лекарство надо? – Ига вспомнил, что у Генки остался еще запас удивительного антибредина.

Старик смотрел в лицо Иге бледными глазами.

– Да какое там лекарство от старости? Я и сам вот… Знаешь, Игорёк, в наши годы по жизни идешь, как по минному полю. Не ведаешь, какой будет следующий шаг…

«Надо же, он помнит, как меня зовут!»

– Я вот что хочу попросить… – опять заговорил старик. – Не откажи, ладно?

– Что? – шепотом сказал Ига. И отвел глаза.

– Боюсь, что с Катериной моей может кончиться… по-всякому в общем. А сам я тоже… Если вдруг что-то такое, ты не бросай Степку, пригляди за ней. Неизвестно, когда мать раскачается, чтобы забрать ее, да и раскачается ли. Про интернат что-то говорила, про обстоятельства…

– Я… ладно… – сипло сказал Ига. И заморгал.

– Вот и добро… А сейчас пока не буди ее, приходи попозже.

Ига кивнул. Спиной вперед шагнул к воротам, постоял, повернулся и тихо пошел домой.

Шел, и в голову лезло разное. В том числе разобранная Конструкция, кним с песочными часами и его рассуждения о нити и Меридиане… Повстречался Казимир Гансович, приветливо гоготнул, но увидел Игину задумчивость и не стал приставать с разговором.

Родители оказались дома. Отец был в отпуске и перебирал блёсны и катушки для спининга, готовился к рыбалке (занятие, радость которого Ига никогда не мог понять).

– Пойдешь со мной на озеро?

– Не-а… Мне жалко рыбу, которую ловят.

– Уху однако любишь…

– Ага, – признался Ига. – А ловить не люблю. Что поделаешь… Мама…

Мама на широкой доске разминала глину для лепки. Она сразу подняла голову.

– Ты что-то натворил?

– Господи! Да с чего ты взяла?

– Потому что знаю я это «мама».

– Ничего я не натворил… – Но смотрел Ига не на маму, а в открытую дверь своей комнаты. И видел стол и маятник на подставке. Маятник вдруг качнулся. Раз, два, три… «Такки-так»… И все же Ига сначала сказал не то, что хотел. Он сказал: – Гуся встретил сейчас. Казимира Гансовича…

– Приятная, конечно, встреча. Ну и что же?

– Понимаешь, мама… он говорил недавно, что нынче не будет пытаться улететь на юг. Значит, надо снова думать о зимовке. У него с этим делом всегда проблемы. В прошлом году чуть не съели…

– Кто же эти злодеи? – спросил папа, уронив от возмущения катушку (за ней помчался рыжий Ёжик).

– Не знаю… Да не в том вопрос. У нас на дворе есть сарайчик, он теплый и почти пустой. Может пустим Казимира на зиму?

Мама и папа переглянулись.

– Ну… если только ты сам будешь заботиться о его кормлении, – сказала мама.

– Буду… А еще…

– Что? – Мама оставила глину и выпрямилась.

– Степкину бабушку увезли в больницу, – совсем тихо проговорил Ига. С дурацким каким-то покашливанием. – Дед говорит, что она совсем плоха. И сам он… тоже… А Степкина мать укатила в дальние дали. Замуж собралась, наверно. Я думал… вот что…

Мама и папа смотрели на Игу. Ну, прямо… ну чего они так смотрят! И он дернул плечами и будто прыгнул с берега в холодную воду:

– Давайте возьмем Степку к нам, а?

И отчаянно застеснялся. Не посмел сказать до конца, что хотел: «Пусть будет… как сестренка…» Не получилось. Но маятник в его комнате все равно говорил свое «такки-так».

Ига, хотя и глядел вбок, чувствовал мамин взгляд. И вдруг отчетливо понял, какие мама готовит слова. О несуразности этого плана, о всех трудностях, сложностях и проблемах, в которых Ига не отдает себе отчета. Слова, которые будут абсолютно, совершенно и стопроцентно справедливы и разумны. Разве не так?

«Такки-так?» – спросил маятник.

Мама взглянула на папу. Он взял катушку за ось, зачем-то дунул на нее. Она – легонькая, алюминиевая – завертелась. Папа смотрел как она вертится и в то же время шевелил носком домашней туфли – играл с котенком Ёжиком. Потом он взглянул на маму.

Мама опять посмотрела на Игу.

«Только бы не зареветь…»

Мама поскребла подбородок испачканным в глине пальцем. И сказала:

– Ну… давай.

2002 г.


Купить книгу "Стража Лопухастых островов" Крапивин Владислав

home | my bookshelf | | Стража Лопухастых островов |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 44
Средний рейтинг 4.5 из 5



Оцените эту книгу