Book: Стеклянные тайны Симки Зуйка



Стеклянные тайны Симки Зуйка

Владислав Крапивин

Стеклянные тайны Симки Зуйка

Роман совпадений

Купить книгу "Стеклянные тайны Симки Зуйка" Крапивин Владислав

Памяти моего младшего брата Олега,

памяти нашего детства…

Первая часть

Стёкла

Старинный пятак

Разве можно было ждать, что лучистое, пересыпанное желтыми одуванчиками утро начнется с неприятности…

В Нагорном переулке тротуар был дощатый, пружинистый такой. Вплотную к нему стоял низкий штакетник из реек. Одна рейка оторвалась от бруса и криво торчала над крайней доской. Симка на бегу не заметил рейку. О-о… В глазах – мокрые бенгальские огни! Симка стремительно сел на корточки, выпустил сумку, вспотевшими от боли ладонями вцепился в щиколотку. И, чтобы не разреветься на глазах у прохожих (правда, их не было, но вдруг появятся!), он включил внутри себя музыку.

Случается, что музыка помогает в трудные минуты. Не всегда, но случается. Может она задавить страх и унять душевную дрожь, может вернуть сбежавшую ясность ума (как, например, на годовой контрольной по арифметике, когда Симка запутался было в правилах деления дробей). Может силы дать, чтобы скрутить боль. Особенно такая, как эта – марш героических повстанцев «Двадцать шестое июля»:

Сражайтесь, кубинцы!

Свобода родины пусть будет вам наградой!

Сражайтесь, кубинцы!

Тарам-там-там, тарам-там-там, там-там!… 

Слов Симка почти не знал, но достаточно было и мелодии. Боль обмякла, ослабела, как слабеет враг перед лицом героических бородатых бойцов в косо надвинутых беретах…

Симка сделал глубокий вдох и выдох, проглотил слюну. И осторожно убрал с ноги ладони. Ссадина была небольшая, без крови. Но кожа синевато потемнела, косточка припухла.

…– Чё, Зуёк, малость покалечился?

Симка, не разгибаясь, поднял лицо и увидел над собой Фатяню.

Фатяня был парень лет шестнадцати. Из тех, про кого в школе и милиции говорят «трудные подростки». А другие взрослые, попроще, говорят: «Обалдуй, тунеядец, шпана». К тому же он был двоечник, в шестом или седьмом классе сидел два года, да и в других учился еле-еле. Водил компанию с такими же балбесами, за которыми (это по слухам!) водились всякие нехорошие дела. Толстая инспекторша детской комнаты старший лейтенант Гулевина при встрече с ним печально, как добрая родственница, покачивала головой:

«Ох, Фатунов-Фатунов, когда ты возьмешься за ум? Не кончишь ты, Вова, добром…»

«А чё, Майя Борисовна, у вас разве против меня какой-то материал?»

«Да ты весь – сплошной материал для комиссии по делам несовершеннолетних, – сокрушенно убеждала его старшая лейтенантша. – Посмотри на себя…»

Тощий и малость косоплечий Фатяня ходил в похожей на заграничную рубахе с узором из пальм и мартышек. Уже одно это позволяло зачислить его в стиляги, за которыми охотятся в городском парке и на клубных танцплощадках комсомольские патрули. Правда, была рубаха изрядно замызганная, а в распахнутом вороте виднелась полинялая тельняшка. И стильные узкие штаны Фатяни тоже были неглаженые, с пузырями на коленях. А вместо иностранных (и полузапрещенных) башмаков на толстенной каучуковой подошве) были на Фатяне брезентовые полуботинки за двадцать два рубля пятьдесят копеек (почти такие, как у Симки, лишь разлапистей). Все это, пожалуй, мешало записать Фатяню в окончательные стиляги, из которых, как известно, американская недремлющая агентура вербует своих помощников. К тому же на танцы Фатяня не ходил, а развлекался тем, что гонял со своими большими приятелями на пустыре за водокачкой футбол или чинил дряхлый мопед «Рига» . А еще он собрал из старых деталей электропроигрыватель с динамиком, который иногда выставлял на подоконник своего кривого деревянного дома, и тогда из-за палисадника с ревом и барабанным боем неслась вредная для советской молодежи музыка под названием «Буги-вуги». Бабки и прочие взрослые соседи плевались, а девчонки всякого возраста собирались перед палисадником и вращали на себе пластмассовые обручи. Дело это называлось «хула-хуп» и, конечно, тоже отдавало американским образом жизни, но в то же время оно имело отношение к физкультуре, поэтому слишком сильно не запрещалось.

Симка с Фатяниной компанией дел не имел, ни в чику, ни в футбол с большими парнями не играл, а к музыке «Буги-вуги» относился отрицательно, потому что любил другую. С Фатяней он был еле знаком – просто жители одного квартала. И он даже удивился, что Фатяня знает его прозвище.

И вот Симка, сидя на корточках и вскинув голову, смотрел на Фатяню из-под вздернутого козырька обшарпанной школьной фуражки, а Фатяня смотрел на него – непонятно как.

Лицо Фатяни вообще было непонятным. Левый глаз его косил, а угол рта кривился вверх, словно Фатяня на весь мир глядел с ехидцей. На самом деле это не так – знающие люди говорили, что косоватость лица (как и плеч) у него от рождения. Но что за этой косоватостью на самом деле, поди разберись.

– Покалечился, говорю?

– Да не-е… Так, не сильно… – выдавил Симка с некоторой опаской.

– Дай-ка гляну… – Фатяня вдруг сложился, как складной метр, и присел рядом. Тронул пальцем косточку (Симка ойкнул). – Похромать придется… Хорошо бы что-то холодное приложить. А?

Симка шевельнул шелушащимся от июньского загара плечом (он был в сизой полинялой майке).

– Чего приложить-то…

– А погоди-ка! – Фатяня растопырил локти, полез в брючный карман. – Вот… – он протянул на ладони старинный пятак.

– Спасибо… Только разве он холодный? – осторожно усомнился Симка (и прыгала мысль: чего это Фатяня такой заботливый?).

– А ты думал! Конечно, холодный! У таких монет, у старинных, особое качество: они холод в себе держат при любой погоде… Ну-ка…

Фатяня взял Симку под мышки, усадил на край тротуара, цепко ухватил пострадавшую ногу выше башмака (несмотря на боль, Симка хихикнул от щекотки).

– Не вздрагивай… Давай-ка, вот так… – Медный кружок прижался к припухшей косточке. Медь и правда была холодная. Этот холод почти совсем успокоил боль, растворил ее в себе.

– Ну что?

– Ага… хорошо…

– Я ж говорил! Теперь подержи минут пятнадцать, и все пройдет.

– Ага… Только я не могу пятнадцать минут, – виновато объяснил Симка. – Мне надо скорее…

– Платка-то небось нету?

– Не-а…

Фатяня распрямился и, глядя на Симку с высоты, вытянул из кармана белый с полосочками платок. Мятый, но довольно чистый. Рванул его на несколько полос. Опять присел.

– Давай…

Не туго, но плотно Фатяня примотал к ноге пятак, затянул узелок. При этом шумно дышал. От Фатяни ощутимо пахло куревом и чем-то еще – вроде горелой изоляции. Он полюбовался своей работой. Симка тоже смотрел с удовольствием. Повязка героически белела на загорелой ноге. Фатяня поднял Симку за локти, поставил на тротуар.

– Потопчись-ка…

Симка потоптался. Осторожно, потом смелее. Остатки тупой боли в ноге угасали. Монета держалась плотно.

– Все в аккурат… Спасибо… – Симка поднял с доски сумку, глянул вопросительно: я пойду?

– На здоровье, – хмыкнул Фатяня. – Не кашляй, не хромай… Да сперва-то слишком не скачи. Куда торопишься с утра?

– К мамке в больницу, с передачей… – Симке сразу стало противно. Из-за этого «к мамке». Никогда он маму так не называл, а сейчас вот дернуло за язык. Наверно, чтобы подладиться к Фатяне, оказаться с ним «на одной доске».

Фатяня, видать, сразу учуял эту неуклюжую хитрость. Ехидство проступило на косом лице – теперь уже настоящее… но тут же и пропало.

– А что с мамой-то? – сказал он, деликатно ставя глупого Зуйка на привычные рельсы.

Симка заговорил торопливо и с облегчением:

– С мамой-то ничего. Это она из-за Андрюшки, из-за брата, ему полтора года, он скарлатиной заболел, да так тяжело, что маму положили вместе с ним… Теперь-то уже все в порядке, но еще не выписывают, потому что полагается не меньше месяца… А идти надо скорее, потому что скоро там перерыв в приемном пункте…

– Ладно, двигай… – Фатяня повернул Симку к себе спиной, приятельски хлопнул между лопаток. – Да больше не спотыкайся.

– Ага… – Симка оглянулся. – А пятак я тебе завтра принесу. Я знаю, где ты живешь.

– Да на фиг он мне! У меня этого добра… Возьми себе, сгодится как биток для чики..

– Спасибо, – опять сказал Симка. И пошел (все-таки прихрамывая) по крайней упругой доске. И размышлял о странном поведении Фатяни. С чего он такой добрый?.. Но с другой стороны – а чего ему быть недобрым? Что он, Симка, знает про Фатяню? Мало ли что говорят, а сам-то Симка разве видел от него что-то худое? Да и другие мальчишки… Ну, ругается порой так, что уши в трубочку, а то и пинка может дать самым настырным, кто лезет к мопеду. Зато иногда и прокатиться дает…

– Эй, Зуёк! Тормозни на минутку!

Симка «тормознул». Оглянулся. Фатяня подошел. Высокий, костлявый, странно потоптался рядом.

– Ты… это… Просьбочка к тебе одна… Можешь помочь?

Ага, вот оно! А Симка-то, глупый, размяк, думал, что Фатяня лечит без всякой выгоды…

– Ну… я могу. Если смогу…

– Да ты не бойся, дело-то вовсе ерундовское. Только не говори никому, а то подумают, что я совсем… того этого… – Фатяня крутнул пальцем у виска.

– Я не скажу… а что надо-то? – Стало и страшновато, и любопытно.

– Сегодня к трем часам понесу документы в училище. Новое открыли, при судостроительном заводе… Ну, известно, какие у меня документы. Седьмой класс-то я закончил, да только там еще справки и характеристики всякие нужны, а сам понимаешь, что у меня за характеристики… Дядька мой, брат отца, он на заводе в управлении, обещал похлопотать, но сказал: «Точно не обещаю. Начальство будет смотреть и решать». Ну вот, сегодня я и пойду на беседу. Это не совсем экзамен, но вроде того… Врубаешься в суть?

Симка кивнул, хотя не очень врубался.

Фатяня совсем по-ребячьи ковырнул брезентовым башмаком тротуар. Выговорил:

– Я это… вообще-то не суеверный, но тут, говорят, есть одна верная примета. Чтобы на экзамене все было нормально, надо такое… в общем, надо, чтобы кто-то ради того, кто сдает, макнул палец в чернила и не смывал, пока экзамен не кончится… Может, это и глупость, но я слыхал, что помогает… А ты не слыхал?

– Не-е… Я слышал, что надо новенькую денежку, нынешнего года, в ботинок положить. Лучше всего двадцать копеек. Я так и делал на контрольной по арифметике. И помогло…

О том, что главным образом помогла мысленная музыка, боевая песня «Легендарный Севастополь», Симка говорить не стал.

– Всякому свое… А мне вот палец… Русский когда сдавал, его один… одна знакомая мизинец в чернилку макала. И помогло. Да потом я с ней малость поссорился. А надо, чтобы тот макал, кто на тебя никакой обиды не держит. Ты ведь ко мне ничего не имеешь?

Симка так мотнул головой, что фуражка крутнулась и осела на уши. Никакой обиды на Фатяню у него никогда не было.

– Я макну! Трудно, что ли!

– Ты не думай, что я это за пятак прошу. Я уж потом подумал, что хорошо, если ты…

Симка теперь и не думал, что эта просьба – за пятак. Ясное дело, мается Фатяня от беспокойства и неизвестности.

– Я макну, честно! Ты не бойся! По самый корешок!

– Да не надо по корешок. Можно по первую костяшку. И сразу замотай, будто порезал, чтобы никто не спрашивал… Только не позднее трех, ладно?

– Ладно! Какой палец макать-то, на какой руке?

– Какой хочешь. Лишь бы обязательно.

– Я обязательно, не сомневайся… Только знаешь чего?

– Чего?

– Ты… в этой рубахе в училище лучше не ходи. Скажут – вот стиляга явился. Тогда и палец не поможет.

– Само собой! В белой пойду, как юный пионер… А в училище форму дают знаешь какую? Не как в обычной ремеслухе, а флотскую. Судостроители потому что. А можно, говорят, и на матроса выучиться и даже в мореходку оттуда пойти, если занимаешься нормально…

– Здорово! – одобрил Симка, хотя и не был уверен в будущем прилежании курсанта Вовы Фатунова.

– Еще бы не здорово!.. У тебя, видать, к флотскому делу тоже есть притяжение? Вон сколько якорей…

Якорей было три. Два скрещенных – на фуражке, третий, с наложенным на него штурвалом, приделан к пряжке школьного ремня, продетого в петли потрепанных (но зато заграничных) штанишек, которые в нынешние времена назывались новомодным словом «шорты».

Симка повел плечом: может быть, мол, «имею притяжение», но чего об этом говорить.

Фатяня хлопнул его по этому плечу.

– Договорились, значит?

– Железно… Ни пуха, ни пера!

– Само собой, к черту. Не обижайся.

– Да что ты! Ну, пока!

– Бывай…

И они разошлись.

Шагов через двадцать Симка оглянулся. Фатяни уже не было, свернул на Запольную. Симка шагнул еще, еще… и снова остановился. Можно, конечно, опоздать в больницу, но… Он с торопливым прихрамываньем вернулся к зловредной рейке. Выпрямил, прислонил ее к брусу. Торчавший гвоздь заупрямился, не хотел лезть в прежнее гнездо. К счастью, за штакетником, в густых одуванчиках, притаился обломок кирпича. Этим обломком Симка вколотил гвоздь и выпрямился. Теперь не будет на душе опасения. А то вдруг кто-нибудь вроде Симки побежал бы тем же путем и тоже – бряк ногой! Или еще хуже: если еле научившаяся ходить кроха вроде Андрюшки…



Вода и огонь

Симка вышел на взгорок, с которого виден был плоский берег с Заречной слободой и уходящие к горизонту дали. Они поблескивали озерками и старицами, курчавились рощами, зеленели лугами и пестрели рассыпанными в зелени деревнями. Над этим простором висели несколько пухлых желтых облаков.

Неподалеку глубокий лог, что тянулся на задах Нагорного переулка, соединялся с рекой. Соединялась с ней и речка Туренька, журчавшая на дне лога. По имени этой речки и был назван город, в котором все свои одиннадцать лет прожил Симка Стеклов.

У большой реки тоже было имя, но его почему-то называли редко, обычно говорили просто «река». Даже пристанская станция железной дороги называлась «Река». А город назывался Турень. Имя женского рода…

Симка спустился по расшатанным ступенькам к Речному проезду, прошагал по мосту через лог (высоченному, Туренька далеко внизу) и вышел на другой мост – ведущий через реку.

Это было старое сооружение на обитых досками опорах. Его венчали две решетчатые фермы из косых балок. Под фермами неспешно двигались туда-сюда грузовики и порой проползал рейсовый автобус. Недавно в Турени построили еще один мост, из бетона и железа. Однако одного моста – даже широкого и современного – было мало. Поэтому деревянный старик по-прежнему кряхтел и трудился изо всех сил.

Правее и левее ферм тянулись дощатые настилы для пешеходов. С перилами. Перила были прочные, из крепких брусьев, а настилы жиденькие, в один слой. Между щелями далеко внизу видна была желтоватая вода. Лучше шагать побыстрее и не думать, какая хлипкость отгораживает тебя от воздушной пустоты и текучей глубины… Симка и не думал! Уж под ним-то, легоньким, как бумажный солдатик, доски никогда не проломятся. Да и привык он к мосту, к его высоте – последние три недели каждый день топал туда и обратно. И сейчас он поглядывал вниз и вдаль без всякой боязни.

Река трудилась, как и мост. Сновали катера. Появился из-за поворота однопалубный «Стахановец» – пароходик местной пассажирской линии. Был он древний и обшарпанный, но издали и под ярким солнцем казался белым, как черноморский лайнер. Вдоль стоявших у низкого берега плотов прокопченный коричневый буксир с белыми кожухами гребных колес тащил вниз по течению тупоносую баржу. На барже громоздились штабеля новых фанерных ящиков, они горели на солнце, как позолоченные…

Буксир (назывался он «Красин», как знаменитый ледокол), выталкивая из трубы густые клубы, ушел под середину моста. Клочья сажистого дыма пробились сквозь щели, и показалось даже – пушисто защекотали ноги. Запахло сгоревшим углем. Симка хихикнул и грудью лег на перила. Под ним скользила баржа. На ящиках стояла светлоголовая девчонка в зеленом, как березка, платьице (волосы ее тоже золотились). Смотрела вверх. Симка подумал и помахал ей ладонью. Девочка заулыбалась и тоже замахала – двумя руками. И… уплыла под мост.

Славная, наверно, раз помахала незнакомому мальчишке. Может быть, такая же, как Соня… Жаль только, что не успели даже как следует разглядеть друг друга. Можно было бы перебежать мост и помахать еще, с другой стороны. Однако грузовики, как назло, ползли в оба конца вереницами – не проскочишь… Да и зачем? Все равно буксир утащит баржу с девочкой своим путем, а Симке надо шагать своим. Жаль, что так получается – взглянут друг на друга два человека, протянется между ними ниточка, и сразу надо расходиться.

Симка вспомнил прошлогоднюю встречу с мальчиком на берегу залива и слегка загрустил.

Но грусть была на две секунды. Потому что сияло солнце, веял пахнущий рекой и береговыми тополями ветерок, и, кроме того, надо было спешить.

Симка заспешил вприпрыжку. Но на середине моста опять пришлось задержаться. Сделанная Фатяней повязка ослабла, пятак под ней елозил и грозил вывалиться. Будь на Симке гольфы или хотя бы носочки с резинками, можно было бы натянуть их на бинт. Но Симка гулял в башмаках на босу ногу. Он потоптался на месте. А может, убрать повязку и пятак? Пострадавшая косточка вовсе и не болит уже (или самую чуточку). Симка опустил на доски сумку. Поставил ногу на нижний брус перил, размотал матерчатые ленты, скомкал их в левой ладони, а на правой покачал тяжелую монету. Красивый такой пятак, хотя и поцарапанный. На отчеканенных крыльях двуглавого орла различимо каждое перышко. А древность какая! 1898 год! Прошлый век!

Может, кинуть в воду? Симка давно уже не приносил реке никакой жертвы.

Был у него такой тайный обычай: примерно раз в неделю Симка бросал с моста или берега какую-нибудь мелкую денежку (так бросил и двугривенный, который помог ему на контрольной). Это чтобы река всегда была доброй к Симке… Но нет, пятак все-таки жаль: он почти что музейная редкость да и подарок к тому же.

Симка опустил монету в правый карман и там же нащупал трехкопеечную монетку. Ногтем подбросил ее в воздух (словно играл в «орел-решку»), поймал на ладонь и с размаха кинул через перила. Та долго летела вниз, мелькая желтой искоркой.

Хотел Симка бросить и скомканные тряпичные ленты, но вдруг стало неловко. Словно Фатяня мог обидеться. Я, мол, старался, мастерил бинт, а ты выбрасываешь. Конечно, эти клочья уже не сшить в целый платок, но, может быть, они зачем-нибудь пригодятся. Он скатал полоски в тугую муфточку, затолкал ее в левый карман. А в кармашке у пояса привычно потрогал (проверил – на месте ли?) стеклянный значок – память о прошлогоднем путешествии. Симка не решался носить его на рубашке или майке, когда в одиночку уходил далеко от дома. Встретится какая-нибудь шпана, сорвет, и что тогда делать…

Симка поднял сумку, распрямился и оглянулся на город.

Турень протянулась над высоким берегом. Откосы косматились репейно-полынными и крапивно-бурьянными джунглями (лишь кое-где – опасливые тропинки). Над откосами стояли тонкие колокольни. Розовая Знаменская церковь – с золотым крестом. Ильинская – обшарпанная и без креста, потому что там водочный завод. Справа громоздились белые башни и темные купола старинного монастыря. Купола тоже были без крестов и с дырами, потому что в монастыре давно не жили монахи, а была какая-то секретная фабрика. Но все равно монастырь выглядел сказочно – словно городок из книжки с былинами. Он был похож на крепость: зубчатые стены, башенки по углам…

А еще стояли над берегом старые купеческие дома – деревянные и каменные. И белый двухэтажный музей с колоннами и черными часами над фасадом. И длинное здание военного училища (бывшие торговые ряды) с полукруглыми окнами, и вековые тополя. Главный город – с новыми кварталами, вокзалом, цирком, садами и школами – не был виден за гребнем берега. Здесь – только его «историческое лицо», неизменное в течение многих лет.

«От «исторического лица» в трех местах тянулись по откосам к воде извилистые деревянные лестницы. Они вели к причальным к переправам. Потому что мостов не хватало и жителей с берега на берег возили маленькие чихающие катера, а на одной переправе даже гребной баркас. Билет стоил как в автобусе – сорок копеек, а на баркасе, кто не хотел платить, спешили занять места у весел. Тогда – бесплатно. Симка тоже однажды устроился у весла (чтобы прокатиться) и помогал дюжему небритому дядьке. Тот подмигивал Симке, который в одиночку весло и не повернул бы: «Жми, юнга, без тебя я никак…» Но на обратном пути пробраться к веслу не удалось и пришлось отдать два двугривенных крикливой тетке, которая грозила всех безбилетников «покидать за борт к водяному лешему»…

Симка прошелся глазами по городскому берегу с удовольствием – свою Турень он любил. А на золотом кресте Знаменской церкви остановил взгляд уважительно и с некоторой осторожностью: нет ли за ним, за Симкой, больших грехов?

Настоящим верующим (как, например, соседка тетя Капа) Симка не был. Прошлой весной, когда мама и тетя Капа тайком пригласили священника, чтобы окрестить Андрюшку, и предложили Симке окреститься тоже, он сдержанно возмутился: «Вы что! У меня же красный галстук!» Но летом, после разговоров с Норой Аркадьевной, Симка ощутил, что есть все же Высшая Сила, от которой зависит жизнь Вселенной и каждого человека. Ну, каждым отдельным человеком эта Сила постоянно не занимается, пусть тот живет своим умом, но если он творит что-то очень скверное, тогда можно ждать расплаты…

Сейчас ни в чем слишком скверном Симка не был виноват, а мелкие грехи есть у каждого, Высшая Сила на них не обращает внимания. Он мысленно попросил у креста: «Пусть у мамы и Андрюшки все будет хорошо», и прикрыл веки. Как обещание, что «все будет хорошо», в упавшей на глаза тьме светился след сияющего креста. Симка благодарно улыбнулся, затем посмотрел на музейные часы. Глаза у него были как у индейца по имени Зоркий Сокол (Симка сам его придумал), и он различил, что стрелки на далеких курантах показывают без десяти одиннадцать. Ой-ей-ей!.. Он заспешил, чиркая ногой о скользкую клеенчатую сумку, в минуту миновал мост, который превратился в дамбу, уходившую в заречные дали. Крутой тропинкой Симка сбежал с дамбы на улицу – она тянулась вдоль реки и называлась Береговая Односторонка.

Вместо обычной дороги здесь была устроена мостовая из досок и уложенных между колеями бревен – «лежнёвка». Шагать по ней было удобнее, чем по кривому тротуару, что тянулся вблизи от буйной крапивы. Симка зашагал, поглядывая вперед и назад – нет ли машин. Машин не было, стояла солнечная тишина и летали бабочки. Улица пахла деревом. Сухим – от лежневки и заборов и сырым – от плотов и сложенных на песке штабелей.

Через два квартала Симка свернул в Сосновый переулок (где не было никаких сосен, а росли вдоль канавы жидкие рябинки). Больница располагалась в обычном двухэтажном доме, каких немало вокруг, – с кирпичным низом и деревянным верхом. Симка, привычно заробев, оттянул тяжелую дверь с противовесом и оказался в полутемной после солнца прихожей. Вдохнул душноватый больничный запах. В широком окне перегородки разглядел тощую и неласковую санитарку, ведавшую передачами.

– Здрасте, Василиса Григорьевна, – сказал он со всевозможной вежливостью.

Вежливость не помогла.

– Чего пожаловал? Здесь больница, а не Дом пионеров…

Будто не понимает!

– Вот… передача маме…

– Передачи когда принимают, не знаешь? Первый раз? Санитарный час у нас! С одиннадцати до двенадцати!

За суровой Василисой белел круглый циферблат электрических часов. А слева от окошка зачем-то висели старые жестяные ходики, постукивали маятником. На тех и других часах было одно время.

– Еще же без трех минут!

– Я гляжу, ты шибко умный, считать умеешь. Это я за три минуты должна туда-обратно мотаться? Ради тебя одного…

– Ну, Василиса Григорьевна…

– Давай передачу, после двенадцати снесу.

Ха, снесет она! А дальше-то что! Надо ведь еще сказать маме, что к ней и Андрюшке именно сейчас пришел сын и стоит на улице под окном. Окна маминой палаты выходят на больничный двор, туда не проберешься, поэтому мама должна выйти в коридор, открыть там на втором этаже оконные створки, принести Андрюшку, и тогда получится свидание…

– Лучше я приду через час, – буркнул Симка.

– Ну и гуляй… Да не бухай дверью-то, придерживай.

Симка все-таки бухнул – не нарочно, а потому, что такая здоровенная гиря подвешена в тамбуре. И пошел на берег.

Штабеля из крепких бревен лежали тесно, однако между ними оставались неширокие проходы. Настоящий лабиринт. И Симка побрел по этому лабиринту, впитывая горький запах сосновой коры. Толстенный кусок такой коры он отодрал от бревна и затолкал в сумку – пригодится, чтобы смастерить кораблик.

Поплутав, Симка вышел к воде. Желтоватая от растворенной глины вода языками лизала плоский песок, шевелила на нем сверкающую жестянку – это под плотами подкралась от пробежавшего катера волна. Пахло здесь уже не только бревнами, а еще влажным песком, и… просто рекой. И никого на берегу не было. Как на острове Робинзона.

Симка, дрыгнув ногами, сбросил брезентовые полуботинки. Потопал по песку, полюбовался отпечатками. Представил, что это следы дикарей, побоялся понарошку. Но играть не хотелось. Он побродил по щиколотку в воде. Забытая боль в припухшей косточке толкнулась опять, но тут же приятно растворилась в речной прохладе. А солнце сверху жарило, как в Сахаре. Искупаться бы! Но Симка клятвенно пообещал маме, что купаться в одиночку не будет (впредь до специального разрешения). И нарушить это обещание… Ну, Высшая Сила, может быть, помилует даже такой поганый поступок и мама ничего не узнает, но сам Симка себе этого не простит. Бывало, что скрывал он от мамы двойки, врал, что «ничего не задано», дулся с пацанами в запретную «чику», но если давал специальное честное слово, то знал: тут уж не извернешься. Иначе заедят угрызения. Это, кажется, Гек Финн в книжке Марка Твена говорил: «Если бы у меня была собака с таким характером, как у совести, я бы ее утопил…» Это он, конечно, зря: собака-то при чем?

На песке и наполовину в воде валялась шина от грузовика. Симка посидел на ней. Макнул в воду палец и написал им на теплой резине слово ДУРА – про Василису. Но буквы быстро высохли. Он посмотрел через реку. Музейные часы показывали пятнадцать минут двенадцатого. Симка попытался отодрать от колена засохшую коросточку, но та держалась прочно. «Тьфу на тебя…». Симка поднялся, оставил у шины сумку и побрел по берегу.

Шагов через тридцать он увидел, что штабеля расступаются, открывая проезд к воде с улицы. Справа от проезда громоздилась вплотную к бревнам мусорная куча.

Ну, куча как куча – дырявые ведра, рваный кирзовый сапог, гнилые рогожи и всякая другая дрянь. Но Симке, как любому нормальному человеку, было известно, что среди утиля можно обнаружить интересные вещи. И вот сейчас… под обрывком толя, как под козырьком, что-то солнечно сверкало. Скорее всего, битая стеклянная посудина. Но Который Всегда Рядом шепнул Симке: «Не проходи, Зуёк, взгляни…» И Симка отбросил липкий от солнца толь.

Ух ты-ы… Да здравствует Василиса, из-за которой Симка оказался здесь!

Перед Симкой лежала большущая линза от телевизора.

Такие линзы – из прозрачной пластмассы, пустотелые – наполняли водой и ставили перед телевизорами КВН. Они увеличивали маленькие экраны, как шаровидные аквариумы увеличивают внутри себя рыбок. Теперь эти «кэвэнэшки» (первая советская марка) уже выходили из моды, появлялись другие, с крупными экранами, и пустые линзы-великанши – порой вместе с отслужившими «первобытными» теликами – хозяева без жалости и благодарности отправляли на помойки.

У Симки дома никогда не было телевизора, даже самого старомодного. И едва ли скоро будет. Разве напасешься столько денег! Но и эта вот линза сама по себе могла пригодиться для увлекательных дел. Например, Симку всегда интересовало: можно ли с помощью такой «стекляшки» что-нибудь зажечь?

Сейчас было самое время дать ответ на этот вопрос.

Симка выволок линзу из-под толя. Пустая, она была совсем легкая. И казалась почти новой, на оргстекле с обеих сторон – плоской и выпуклой – ни царапинки. Окаймлял линзу пластмассовый, окрашенный под бронзу обод. В двух местах у обода торчали «ушки» с отверстиями – чтобы крепить эту штуку к подставке. Сейчас подставки, конечно, не было (и не надо!). Не было и пробок, которыми полагалось закупоривать емкость, когда налита вода. Ладно, обойдемся! Симка отыскал в мусоре сухую кленовую ветку, отломил от нее два кусочка, они «по калибру» были как раз для отверстий. Сунул их в карман. И, держа линзу перед собой, как пойманную морскую черепаху, вошел в воду выше колен.

Он окунул линзу. Та, полная воздуха, пыталась выпрыгнуть.

– Не вредничай, пожалуйста, – сказал Симка маминым голосом.

Из отверстий бурно выскакивали пузыри, но вода заливалась в емкость неохотно. Тогда Симка догадался – одно отверстие выставил над поверхностью. Из него шипучей струйкой пошел воздух, освобождая место внутри линзы для воды. И минуты через две вода заполнила пластмассовую «черепаху» целиком.

Ого, какая сделалась тяжесть! Симка выволок линзу на песок, поставил на ребро. Заткнул отверстия кленовыми пробками. Полюбовался. Вода, которая в реке казалось желтой и мутноватой, здесь выглядела совсем прозрачной. Прямо как в графине на столе завуча Агнии Борисовны. Или как настоящее стекло.

Предстояла главная часть опыта.

Симка набрал в мусоре щепок, газетных обрывков и нашел скомканный черный пакет от фотобумаги. Это была удача – известно, что черная поверхность лучше других нагревается от лучей. Всю эту «растопку» Симка сложил кучкой на песке (черная бумага сверху).

Теперь следовало выяснить: какое у линзы фокусное расстояние. Каждый, кто читал «Занимательную оптику для школьников», знает, что фокусное расстояние – та длина, на которой увеличительное стекло дает резкое изображение. В фотоаппарате это несколько сантиметров. А здесь-то небось будет метра два!



Все в той же мусорной куче Симка отыскал крышку от фанерного ящика. На одной стороне были полустертые цифры и буквы, а другая – без надписей и довольно чистая. Симка вертикально вкопал фанеру краем в песок. Чистой стороной – к дальнему берегу. Елозя коленями по песку, он принялся двигать линзу перед «экраном» шагах в четырех от него. И остановился, когда различил на фанере маленький перевернутый пейзаж: зеленый откос, тополя вверх тормашками и опрокинутый музей с крохотным кружочком часов. В самом деле получилось метра два.

А как удержать тяжеленное стекло на таком расстоянии от щепок и бумаги? Ведь оно должно быть на прямой линии между солнцем и «горючим».

Когда ставишь научный опыт, нельзя лениться. Симка, сопя от усердия, передвинул щепки и бумагу ближе к сосновому штабелю – крайнему от воды. Из штабеля в полуметре от песка торчало бревно. Симка забрался на него, линзу ребром поставил себе на плечо, наклонил. Солнце жарило спину и – сквозь фуражку – затылок, на песке лежала съеженная Симкина тень, а над плечом тени, в темном диске, сияло горячее лучистое пятно. Симка пошевелил давящую плечо линзу, чтобы пятно прыгнуло на черную бумагу растопки. Оно покапризничало и прыгнуло. Но, видимо, фокусное расстояние было неточным. Симка встал на цыпочки, двумя руками приподнял линзу над плечом, краем ее уперся в торец ближнего бревна, чтобы не дергалась. Жгучее пятно стало меньше и еще ярче, лучи исчезли. Ком черной бумаги вдруг выбросил синий дым. И вспыхнул! Ура!

Симка прыгнул с бревна, уронил линзу и бросился к огню. Ура-то ура, но пламя перекинулось с бумаги на щепки, получился настоящий костер. При свете солнца огонь был бледным, но жарко дунул по ногам, когда Симка подскочил. А если доберется до штабелей? Или (что еще вероятнее!) кто-нибудь сейчас увидит мальчишку, разложившего рядом со складом бревен огонь, и решит, что тот задумал устроить пожар на всем берегу! Хулиган или диверсант!

Пять лет назад здесь уже горели штабеля, дым вдоль реки стоял стеной. Маленький Симка пришел с мамой на берег, нельзя было пропустить такое пугающее, но притягательное зрелище. Народ толпился на высоком берегу, и от этого берега к другому, к пожару, густо шли лодки с теми, кто решил храбро бороться с огнем… Потом говорили, что во всем виноваты мальчишки, разложившие среди бревен костер… Если устроишь такую жуть, никто тебя не простит – ни Высшая Сила, ни мама, ни милиция!

Симка схватил фанерную крышку, заколотил ей по горящим щепкам, раскидал их по песку. Бесцветный огонек мстительно чиркнул Симку по ноге, как раз по косточке, которая уже пострадала сегодня. Симка взвизгнул, затанцевал. Потом схватил линзу, поднял ее к животу, выдернул пробки и, выгибаясь назад от тяжести, начал тугими струйками поливать шипящие остатки костра. Наверно, со стороны могло показаться, что мальчишка гасит огонь самым простым, именно мальчишкиным способом. Только непонятно, откуда сразу две струйки (Симка, несмотря на боль в ноге, хихикнул).

Ослабевшими струйками Симка полил обожженное место на ноге, боль утихла. Ставшую легонькой линзу Симка спрятал между бревнами – не тащить же с собой в больницу. Песком закидал обгоревшие щепки и бумагу. Всё. Никаких следов преступления. Симка через плечо глянул на дальний берег, на музей. Ого!.. Когда занят важным делом, время теряет нудную тягучесть и бежит в пять раз быстрее. Было уже без десяти двенадцать.

Соня и Тони Мак-Тэвиш Ливи

Вот повезло! Теперь в больничной приемной дежурила не вредная Василиса, а жизнерадостная Катя. Такая молодая, что все ее так и звали – Катя. И Симка.

Ворчать на Симку Катя не стала, сказала, что тут же отнесет передачу и попросит маму пройти к коридорному окну. Симка отдал ей бутылки с молоком и кефиром, баночку с медом, который посылала от себя тетя Капа, и пачку печенья «Крокет» – ее он сам купил для мамы и Андрюшки. В полегчавшей сумке остался лишь кусок коры для кораблика.

Катя ушла. Симка выскочил в переулок, встал на краю тротуара и задрал голову.

Наконец крайнее окно на втором этаже распахнулось. И вот она, мама… У Симки от ласковости заскребло в горле. Каждый раз так…

– Здравствуй, – сипловато сказал Симка и замигал.

– Здравствуй, мой хороший. Ну, как ты там? – Мама всегда говорила эти слова, и Симка тоже отвечал одинаково:

– Мама, все в порядке, честное слово.

– Тетя Капа хорошо тебя кормит?

– Во! – Симка ладонью погладил воображаемый вздувшийся живот. В ответе была некоторая хитрость, но не волновать же маму.

– Спасибо за печенье. Андрюшка сразу вцепился, грызет…

– Мама, а где он? Принеси, а?

– Сейчас…

Через минуту мама вернулась с Андрюшкой, поставила его на подоконник, крепко держа за бока. Тот продолжал бодро грызть печенюшку. И улыбался. До чего же родной братишка, так бы и прижал к себе…

– Андрей, привет!

– Андрюшенька скажи: «Здравствуй, Сима».

– Хвах Хима, – выговорил Андрюшка неразборчиво – по причине малого возраста и набитого рта.

– Я тебе вертушку сделаю, когда вернешься, – пообещал Симка, опять ощутив царапанье в горле.

– Скажи: «Сима, спасибо»…

– Хима сива…

Мама, конечно, учуяла Симкино настроение.

– Наскучался ты, бедняжка…

Симка не стал отпираться:

– Конечно… Когда выпишут-то?

– Обещают через неделю.

– У-у…

– Ну что ты! Это совсем скоро. Не успеешь оглянуться…

И оба замолчали. Симка затоптался, поддавая коленями сумку. Вот так всегда: ждешь встречи, а потом скажешь несколько фраз – и вроде бы говорить больше не о чем. Тем более, что голосовые связки делаются будто распухшие…

– Чем сегодня будешь заниматься? – спросила мама.

– «Человека-амфибию» почитаю. А еще дядя Миша просил помочь прибраться в сарае, дрова переложить… А вечером схожу на школьную площадку, там ребята в футбол играют…

– Допоздна-то не гуляй…

– Нет, что ты…

– Ну, беги…

– Ага, – сказал Симка. Но не уходил. – Мам… а Соня…

– Ох, чуть не забыла! Она просила тебя подойти к забору, к вашей щели.

– Мама, до завтра! Андрюшка, пока!

У больницы был обширный двор, и задний край его выходил на улицу Лесосплавщиков, которая тянулась параллельно Односторонке, в квартале от нее. Симка свернул за угол, прошагал вдоль высоченного забора и остановился у знакомой, чуть перекошенной доски.

Изнутри двора у забора густо росла желтая акация. Угодившие в больницу ребятишки иногда проникали в эти заросли и раздвигали в заборе полуоторванные доски, чтобы повидаться с навестившими их друзьями-приятелями. Взрослые такое дело, конечно, не одобряли (больница-то ин-фек-ци-он-ная!), а сторож дядя Матвей мог даже огреть хворостиной: «Вот ты больной, а я тебя сейчас вылечу!» Но, свобода, как говорится, дороже…

Соне, как и Симке, было одиннадцать лет. Она приехала на каникулы к своему дядюшке из Тобольска и почти сразу «угодила в это медицинское учреждение». На неделю раньше Андрюшки. Дома у нее был почти такой же маленький брат, по которому она, конечно, скучала. И поэтому она стала возиться с Андрюшкой, помогать его маме и подружилась с обоими. Однажды мама сказала Симке:

– У нас в палате есть девочка, очень хорошая. Ты не мог бы принести ей какую-нибудь книжку?

– Какую? – буркнул Симка. Не хватало ему еще забот о «хороших девочках». – Я же не знаю, какую ей надо…

– А поговори с ней сам… Соня, иди сюда!

Из-за маминого локтя возникло существо с тонкой шеей и лопоухой головой в рыжей панамке. Из-под панамки торчали очень короткие светлые прядки – видать, девчонку остригли в больнице (хорошо хоть, что не наголо!).

– Здравствуй, Сима, – тонко сказала она через подоконник, и даже снизу было видно, какие у нее розовые уши. «Ишь ты, имя уже знает!»

– Здравствуй, – пришлось сказать и Симке. И он стал смотреть мимо Сониного уха в глубину больничного окна.

– Мне все равно какую книжку. Лишь бы интересная. Какую захочешь, ту и выбери…

– А если ты ее уже читала? – хмуро сказал он.

– Ну и что! Хорошую можно хоть сколько раз…

– Ладно… Завтра приду в пол-одиннадцатого, будь у окна, приготовь удочку.

Удочками назывались бечевки с крючками или сетками-авоськами, которые надо было спускать из окна для запрещенных передач. Книги были под запретом, потому что после прочтения больные старались вернуть их, а это означало распространение инфекции.

– Хорошо, – кивнула панамкой Соня. – Или лучше знаешь что? Приходи к заднему забору, там вверху есть птичка, мелом нарисованная. От нее вправо пятая доска. Она отодвигается. Я подойду, отодвину…

– А не попадет тебе? – вырвалось у Симки, и он застеснялся этой неожиданной заботливости.

– Не-а… А если и попадет, пускай! Лишь бы книжка была…

В тот день Симка до вечера был в непонятном волнении. Казалось бы, подумаешь какое дело – передать девчонке плоский пакет через щель в заборе! А он томился, будто ожидалось настоящее приключение. Или, может, не в приключении дело, а… «Тьфу на тебя, дурак!» – сам себе сказал Симка (и то же самое услышал от Которого Всегда Рядом ). И стал сердито заворачивать книжку в «Туреньскую правду». Какую именно книжку – он решил еще там, у больницы…

Назавтра все произошло строго по плану. Симка переслал с санитаркой Катей маме и Андрюшке передачу, потоптался под окном и рассказал маме, что «все у меня в порядке», узнал у нее, что уже почти половина одиннадцатого, и побежал на улицу Лесосплавщиков. Он легко отыскал нужную доску. И доска отодвинулась, едва Симка подошел. В щель высунулась голова в рыжей панамке.

– Ну вот, – выговорил Симка, пряча неловкость за хмурой деловитостью. – Я принес…

– Спасибо, – заулыбалась она. И протянула тонкую руку, торчавшую из куцего рукавчика застиранной бумазейной пижамки. – А что это за книжка?

– Развернешь – увидишь… Только ты никому ее не показывай. Она запрещенная.

– Понимаю, – уже без улыбки кивнула Соня. – Здесь все книжки запрещенные.

– Не в этом дело, – с важностью опытного конспиратора объяснил Симка. – Она не здесь запрещенная, а вообще

Соня приоткрыла маленький рот с трещинками на губах. И тогда Симка окончательно ввел ее в свою тайну. Это было, по правде говоря, легкомысленно – какую-то незнакомую девчонку! Но у девчонки были понимающие глаза. Это Симка разглядел еще вчера, снизу, когда Соня маячила в окне. А сейчас в этом убедился снова. Лицо у Сони было… ну просто никакое, самое обыкновенное: вздернутый нос, реденькие брови, несколько крупных, но почти незаметных веснушек – словно кто-то обмакнул палец в краску почти того же цвета, что кожа, и поставил девчонке на переносицу и щеки полдесятка прозрачных пятнышек. Но глаза… он вроде бы тоже обыкновенные, желтовато-серые и небольшие, но смотрели так, будто видели в Симке всё-всё. И при этом не было в них ни насмешки над Симкиными страхами, ни осуждения его фантазий. Соня словно мысленно говорила: «Не стесняйся, я такая же как ты».

И теперь Симка, покоряясь нахлынувшей доверчивости, прошептал:

– Она очень интересная. Но ее написал запрещенный писатель…

…Книжку подарила мама, когда Симка пошел в первый класс.

На оранжевой обложке причудливыми буквами было написано: «Говард Фаст. Тони и волшебная дверь». А в верхнем углу нарисован был стоявший у дощатой калитки мальчишка, похожий на него, на Симку. С такой же косой белобрысой челкой, в такой же клетчатой рубашке-ковбойке и застегнутых под коленками штанах – одежде, в которой Симка пошел в школу. Введенная два года назад ученическая форма с гимнастерками, фуражками и брюками навыпуск проникала в Турень медленно и была еще не у всех ребят.

Мальчик слегка расставил ноги, заложил руки за спину и смотрел ощетиненно – так же, как случалось глядеть на обидчиков Симке. И Симка сразу ощутил к нему дружеские чувства.

Книжку он буквально проглотил. Читал Симка в ту пору уже очень неплохо и одолел к первому классу немало книжек, но это были в основном сказки да еще «Приключения Буратино». А повесть про маленького американца Тони с длинной фамилией Мак-Тэвиш Ливи оказалась первой серьезной книгой в жизни Симки Стеклова. Впрочем, и она была во многом сказочной и совсем тоненькой, но Симке в ту пору показалась большим романом – столько удивительных (иногда печальных, но с хорошим концом) событий в нее вместилось… И потом Симка перечитывал ее много раз. А прошлой весной, незадолго до поездки в Ленинград (главного события в Симкиной жизни!), тетушка Нора Аркадьевна увидела эту книжку и сказала:

– Ты, голубчик, держи ее подальше от чужих глаз. На всякий случай.

– Почему?! – изумился и обиделся за своего друга Тони Симка.

– Потому что Говард Фаст, который раньше считался борцом за мир, лауреатом Сталинской премии и самым-самым прогрессивным писателем Америки, нынче неугоден нашей власти.

– Господи, что случилось-то? – встревожилась мама. Конечно, не за Говарда Фаста, а за Симку.

– Ну, Анна Серафимовна, вам-то следовало бы знать. Случилось примерно то же, что совсем недавно с Пастернаком. Попал в немилость в силу своих излишне самостоятельных взглядов. Вы же знаете про венгерские события в пятьдесят шестом году. Фаст, как и многие наши бывшие друзья на Западе, оказался отнюдь не на стороне Советского Союза, защищавшего в Венгрии… это самое… свободу и демократию.

Мама быстро сказала:

– Сима, убери на заднюю полку… И шел бы гулять, рано тебе слушать про такое.

Но Симка не пошел. Потому что про «такое» слышал он и раньше. Про венгерское восстание – от соседа дяди Миши, который в том году служил под Будапештом. (Он говорил, хлебнувши лишнего: «Черт разберет, кто тогда был прав, кто виноват, палили друг в друга. Вчера был друг, а нынче, глядишь, изменник проклятый…» И его жена тетя Тома прогоняла его с крыльца в дом веником: «Уйми язык свой поганый!»)

И про писателя Пастернака Симка слыхал. Мама и Нора Аркадьевна несколько раз спорили о его романе про какого-то доктора со странной фамилией Живаго. Обе они эту книгу не читали (ее печатали только за границей, у капиталистов), однако Нора Аркадьевна была уверена, что роман гениальный. А мама говорила, что судить можно лишь тогда, когда прочитаешь. Вот стихи Пастернака она читала и совсем не уверена в их гениальности. Наоборот, многие из них кажутся ей непонятными. Нора Аркадьевна пожимала плечами и прекращала разговор. Наверно, вести литературные беседы с читательницей, у которой нет высшего образования, она полагала бесполезным. Но вслух этого не говорила, поскольку была интеллигентна и не считала возможным уязвлять в споре жену своего покойного брата…

Ну вот, Симка слова Норы Аркадьевны принял к сведению, но любить книжку про Тони не перестал. И сейчас решил доверить ее Соне, хотя с точки зрения здравого смыла это было полным головотяпством.

…– Понимаешь, этот писатель поссорился с нашим правительством из-за восстания в Венгрии четыре года назад. Сказал, что наши были не правы, когда его подавляли. И его у нас запретили. Но книжку-то эту он написал еще раньше. Знаешь, какая интересная! Про одного пацана, который через дверь в старом заборе попадал в сказочную страну. То есть в старинные времена, к индейцам…

Соня кивнула все с тем же пониманием в глазах. Завернутую в газету книжку сунула под пижамную курточку и очень серьезно призналась:

– Мне тоже иногда кажется, что можно найти такую дверь в заборе. И попасть куда-нибудь…

– И мне… – выдохнул Симка. И вдруг отчаянно засмущался, будто признался в любви. Понял, что выдал одну из главных своих тайн. Но смущение было коротким, как вспышка, потому что Соня… ну да, она была такая же . Она сказала:

– Я пробовала несколько раз… пройти… Но пока не получалось. А у тебя?

– У меня тоже… пока…

– Вдруг когда-нибудь получится… да?

– Да… – опять сказал он с выдохом. И теперь уже не отвел взгляда от Сониных желто-серых глаз.

…Потом они не раз встречались у этой щели в заборе, и бывало даже, что Симка пробирался на больничный двор – это когда Соня сообщала, что дядя Матвей пьян и ловить никого не может. Сидели в щекочущей гуще акации и полушепотом говорили про многое. Про интересные книжки, про космос, про спутники, жалели собаку Лайку, которая почти три года назад была отправлена в спутнике номер два на верную гибель. Симка признался даже, что несколько раз видел во сне, будто в спутнике запустили не собаку, а его, Серафима Стеклова, и что он задыхается внутри железного шара. Не только от безвоздушности, но и от тоски, потому что помирать вдали от Земли в тыщу раз страшнее, чем дома.

– Человека, наверно, так не запустят, обязательно вернут, – шепотом утешала его Соня, но, видимо, и ей было страшновато.

Симка не очень-то утешался:

– Собака ведь тоже живая. Как ей там было задыхаться-то…

Соня кивала и, сама того не замечая, прижималась обтянутым пижамой плечиком к Симке. Они молчали с минуту и начинали говорить о другом.

Книжка про Тони давно вернулась к Симке – он заразы не боялся, потому что переболел скарлатиной еще в Андрюшкином возрасте, а эта болезнь не грипп, повторно к человеку не липнет…

На этот раз все было как всегда. Доска отодвинулась, едва Симка приблизился. Соня быстро сказала:

– Лезь. Дядька Матвей опять набрался…

И Симка протиснулся в щель.

Сели рядышком на толстый нижний брус забора, за акациями. В глубине двора слышались голоса выздоравливающих ребятишек, те перебрасывались мячиком. Но сюда никто не совался.

Нет, Симка зря подумал, что нынче как всегда. Почти сразу он почуял: что-то не так. Хотя сперва Соня сказала обычным голосом:

– Чего ты такой встрепанный? И ноги в саже…

Симка рассказал про приключения на берегу. Но рассказывал, а в душе неприятно шевелилось ожидание: что-то сейчас будет .

И это случилось. Выслушав про линзу и костер, Соня поцарапала тапочкой траву и сообщила:

– Сегодня выписывают. И сразу домой. То есть вечером к дяде Диме, а утром с мамой в Тобольск…

Ну вот. Конечно, это должно было случиться. Оба понимали, что такой день наступит, но никогда не говорили про него. Однако говори не говори, а вот он…

Посидели, помолчали. Потом Симка спросил с неловкостью, будто в первый день знакомства:

– Можно, я тебе письмо напишу?

– Конечно.

– Только мне твой адрес записать нечем. Ты скажи устно, я запомню…

– Да зачем? Я оставлю твоей маме. А еще… я тебе, наверно, первая напишу…

– Ладно! Только ты обязательно…

– Я обязательно… как приеду…

Симку осенило:

– Я тебе на память подарю одну вещь! Вот… – Он завозился, вытащил пятак Фатяни (при этом мелькнуло в голове: «Ох, не забыть бы макнуть в чернила палец!»). – Смотри, какой старинный, красивый.

– Очень красивый. Спасибо… – Соня заулыбалась. – А я тебе тоже… вот… – И протянула на ладони увеличительное стеклышко. Размером как раз с пятак. – Смотри, такое же круглое…

– Ага! – обрадовался Симка. – К тому же я Стеклов. А ты… случайно не Пятакова?

– Нет… ой! Я Шестакова. Похоже, да?

Они посмеялись, но не весело, а так, будто выполняя правило. И оба ощутили, что наступают минуты томительного прощания, когда хочешь одного: пусть оно скорее кончится. Недаром же сказано: «Долгие проводы – лишние слезы». Чтобы не случилось такого скандала (Симка на слезы всегда был слабоват), он быстро встал.

– Все! Давай руку! И пойду! – Он решительно сжал слабенькие Сонины пальцы и так же решительно протиснул себя с больничного двора на улицу. Поспешно и неосторожно – содрал при этом о край доски с колена болячку, которую не смог отколупнуть на берегу. Наплевать…

У поворота в Сосновый переулок Симка не выдержал, оглянулся. Голова в рыжей панамке торчала из щели в заборе. Симка поболтал над плечом ладонью (и мельком вспомнил при этом девочку на барже). Соня высунула руку и замахала в ответ. Симка лягнул сумку и почти бегом свернул за угол.

Пароход «Тортила»

Первую минуту грусть расставания сильно грызла Симкину душу. Он даже подумал: не включить ли какую-нибудь отвлекающую музыку? Но это было бы нечестно по отношению к Соне – будто он пытается поскорее ее забыть. А он не хотел забывать!

Через сотню шагов грусть смягчилась. «Напишет же», – подумал Симка. В конце концов, можно быть друзьями и на расстоянии. Слабенькое, конечно, утешение, но хоть какое-то… Кроме того, Симка сообразил: есть и память о Соне – в той же руке, которой он держал ручки сумки, он сжимал ее стеклышко.

Теперь у него будет два увеличительных стекла. Гигантское, из линзы от КВН, и вот это, Сонино…

Стоп, стоп, стоп! Как он сразу-то не сообразил! Это же…

Каждый, кто читал «Занимательную оптику для школьников», знает, как устроен самый простой телескоп. Нужна большая линза для объектива и маленькая для окуляра. Если разделить фокусное расстояние большой на фокусное расстояние маленькой, узнаешь, во сколько раз телескоп станет увеличивать в своем поле зрения небесные тела. Ну-ка…

Конечно, Симкино «стоп» было мысленным, а на самом деле он прибавил скорость. На ходу надел ручки сумки на локоть, на ходу же обратил линзу-малютку к солнцу и навел ее лучи на левую ладонь. Когда до ладони сделалось сантиметра четыре, солнечная точка ужалила кожу. Ай…

Итак… два метра – это двести сантиметров, и если их разделить на четыре, получится пятьдесят (задачка простая, это вам не деление дробей). Разумеется, число приблизительное, но все равно здорово! В полсотни раз будет приближать космические объекты Симкина астрономическая система! Ее можно назвать «С+С». То есть «Симка плюс Соня»…

Только из чего и как для такой системы смастерить трубу? Нужна будет великанская труба!.. Но это потом. Первые опыты можно провести и без нее.

Через две минуты Симка был на берегу. Вытащил из тайника между бревнами пустотелую линзу. Сперва решил было опять наполнить ее водой и прямо здесь провести первое испытание будущей «С+С». Но вспомнил, как долго наливается вода. К тому же она, если приглядишься, все-таки мутноватая. Чтобы зажечь мусор, годится, а для оптического прибора – едва ли. Вода из колонки гораздо чище речной. Поэтому есть смысл поскорее шагать домой. Тем более что надо макнуть палец, а то закрутишься и забудешь…

Симка покачал линзу в руках. Легонькая, когда без воды! Наверно, если сесть на плоскую сторону, можно поплыть по реке, как на маленьком круглом плоту… Хотя нет, перевернешься… А если лечь на нее животом?

«Не валяй дурака…» – неслышно сказал Который Всегда Рядом .

«Это не я, – оправдался перед ним Симка. – Это мысли сами по себе скачут…»

«Дурацкие мысли».

Но дурацкие или нет, а они скакали дальше. И Симка представил, как он не только плывет на «спасательной» линзе вдоль плотов, но и отважно переплывает реку. А что?

Переплыть реку было давней мечтой Симки Зуйка. Когда он купался с ребячьей компанией, некоторые мальчишки вразмашку храбро уплывали на другой берег и возвращались как ни в чем не бывало. А у Симки не хватало духа. Вернее, он трезво оценивал свои силы и понимал, что их может не хватить… Но здесь-то пришлось бы плыть лишь в одну сторону. Правда, без друзей-приятелей, которые в крайнем случае ухватят за волосы, но зато с надежной плавучей емкостью под животом. Надо только потуже вогнать в нее пробки…

«Ты же обещал маме не купаться в одиночку!» – возмущенно напомнил Который Всегда Рядом .

«А какое же это купание! – старательно возмутился в ответ Симка. – Это испытание спасательного средства! Я даже раздеваться не буду, только сниму башмаки. В одежде разве купаются?»

Шорты и майка облипнут, но велика ли беда! Зато не надо пилить в обход, через мост. И можно будет потом сказать ребятам: «Неохота мне больше болтаться от берега к берегу, я недавно переплыл реку от Односторонки до нашей лестницы. Не верите? Да хоть кто буду, если вру!..» – и в знак нерушимой клятвы сцепить и разорвать мизинцы. Про линзу можно не говорить, а сами они, конечно, не догадаются.

А кроме того… Теперь Симке казалось, что если он решится на такое отважное (хоть и с линзой, но все равно отважное!) путешествие, потом все в жизни будет хорошо. И Соня обязательно пришлет письмо!.. А если он не решится – будет наоборот. Известно ведь, что судьба помогает смелым, а трусости никому не прощает.

Если в Симкиной голове появлялась какая-нибудь «несусветная» (по маминому выражению) идея, было два способа от нее избавиться: или зарубить опасные мысли в самом-самом начале, или подчиниться им и постараться поскорее выполнить все, на что эти мысли толкают. Иначе они не дадут покоя, станут сверлить, сживать со света.

«Ох, Зуёк…» – сказал Который Всегда Рядом .

Если бы он твердо потребовал: «Не смей, дурак!», Симка бы отступился. Однако в неслышном голосе невидимого советчика был упрек, но не было окончательного запрета.

Симка глянул через реку. Половодье в этом году случилось хилое, река почти не разливалась. Правда, крайние быки-ледорезы перед опорами моста (они похожи были на косо затонувшие домики с острыми железными крышами) все еще стояли в воде. Когда река обмелеет до предела, они окажутся на песке, а расстояние для заплыва сделается меньше. Но не ждать же августа!.. А пока до откосов у здания музея… ну, тоже недалеко! Метров сто пятьдесят. К тому же и плыть-то придется не от самого берега, а от плотов, а это чуть не треть пути…

«Ох, Зуёк…»

Но он уже действовал решительно, не давая опасливому «ох» превратиться в трусливое «лучше не буду».

Сбросил башмаки и фуражку, сунул их в сумку, где лежал могучий кусок коры (тоже дополнительная плавучесть), приторочил ее к спине как рюкзак – ручки надел на плечи. Отверстия в верхнем крае линзы снова закупорил деревянными палочками. Прочно – от этого зависела безопасность. Вытащил из кармана ленты от Фатяниного платка, продернул их в отверстия для болтов на рамке линзы, скрутил в жгут. За них он будет держаться на плаву. А то сама-то линза скользкая, улизнет чего доброго…

Симка через полосу воды перешел с песка на плоты. Рядом с ними глубина была по пояс, и когда он забрался на бревна, со штанов бежало. Плот оказался широкий, и Симка порадовался этому. По теплым от солнца бревнам он доскакал до другого края. И вот она перед ним – «большая вода».

Который Всегда Рядом больше не говорил «Ох, Зуёк…» – чего тормозить человека, если он все решил окончательно! Только хуже сделаешь…

Симка опустил линзу на воду, она почти не погрузилась и запрыгала на мелкой ряби. Осторожно, без плеска Симка скользнул с плота сам, окунулся по шею. Вода в первый миг облепила его холодом, но почти сразу холод исчез. Симка ухватил жгут, толкнул линзу под себя. Она сперва сопротивлялась, выскальзывала, но он придавил ее животом. И она, послушавшись наконец, приподняла собой легонького Зуйка – плечи и спина с сумкой оказались над водой.

Симка крутнулся в воде, оттолкнулся ступнями от бревна и сделал первый гребок.

Так он и поплыл: левой рукой держался за жгут, а правой греб. Если грести двумя, получилось бы, конечно, быстрее, но ведь не отпустишься. Ладно, спешить некуда. Главное – не бояться…

Помогал Симка и ногами – дергал ими по-лягушачьи. Иногда дерганье и гребок совпадали, рывок получался сильным, тело толкалось вперед, как бы желая опередить державшую его плавучую линзу. Голова по самый подбородок макалась в воду. Несколько раз вода – очень пресная и пахнущая песком – попадала в рот, Симка даже закашлялся разок. Но это было ничего, не опасно. И не следует оглядываться – чтобы не огорчаться, если проплыл мало, или не пугаться, если много (тогда получится, что ты вдали от обоих берегов).

Впрочем, когда твои глаза почти вровень с водой, трудно определить, далеко ли берег. То кажется, что почти рядом, то, как у морского горизонта. К тому же мелкая рябь плещется у лица, гляди, чтобы не глотнуть опять… Но ни страха, ни усталости пока не было. И чтобы они не появились, Симка решил включить в себе какую-нибудь песню. Для такого случая годилась бодрая и дурашливая. Вроде этой:

На далеком Севере

Эскимосы бегали,

Эскимосы бегали

За моржой.

Эскимос поймал моржу

И воткнул в нее ножу,

И воткнул в нее ножу

Глу-бо-ко… 

Эта песня помнилась с дошкольных времен. Ее любил голосить Симкин сосед пятиклассник Гришка Елохин, когда Симка и мама жили еще на прежней квартире, на Профсоюзной улице. Гришка голосил и накачивал велосипедным насосом залатанный волейбольный мяч, а его мать ругалась и требовала, чтобы он шел домой учить правила по русскому языку, потому что схлопотал переэкзаменовку. А Гришка нахально пел и не шел… 

Положили ту моржу

На огромную баржу,

На огромную баржу

По-пе-рек.

Моржу, было жаль, но Симка утешал себя, что ножу воткнули в нее все-таки неглубоко и рана получилась неопасная. Потому что

Надоело ей лежать,

Сняла шкуру – и бежать,

Сняла шкуру – и бежать

На-ги-шом… 

Правда, без шкуры на Севере холодно, однако можно было надеяться, что моржа вскоре вырастит на себе другую. Так что все кончилось хорошо… Хотя, с другой стороны, для эскимосов-то – плохо. Старались, охотились, а вместо добычи – фиг… Ну, не совсем фиг, шкура осталась, хотя и с дыркой. Но ни моржового мяса, ни моржовой кости, из которой эскимосы вырезают всякие игрушки на продажу, у них на этот раз не будет. А небось думали накормить все стойбище и деньжат подзаработать…

Вот так везде на белом свете. От одного и того же дела – кому-то радость, а кому-то беда. Пацаны в переулке гоняют мяч, орут и радуются, им весело, а соседки из окон ругаются: мешаете своим гвалтом… Собаку Лайку запустили в космос, газеты и радио ликуют – новая победа советской науки! А собаке каково?.. Или вот Софья Петровна рассказывала на политинформации про засуху в капиталистических странах. Когда выгорает урожай, фермеры и крестьяне впадают в бедность, а торговцы зерном радуются: можно взвинтить цены…

Наверно, поэтому Высшая Сила редко вмешивается в людские дела: всем не угодишь, пусть сами разбираются на своей планете…

Под мелодию песенки о морже и под размышления о горьких противоречиях жизни Симка ритмично двигал рукой и ногами и, по его расчетам, уже одолел не меньше половины пути. И здесь начались неприятности. Ослабел жгут, за который Симка держался. Еще немного – и развяжется. Тогда линза обязательно ускользнет из-под живота. Она и теперь уже елозит из стороны в сторону… А рука устала… Надо бы перехватить – правой взяться за жгут, а левой грести. Но опасно менять руки. Кажется, что от этого тряпичные «удила» ослабеют еще больше… Ну ладно, только без паники. И ни в коем случае не думать, какая под тобой глубина и как далеко еще до земли… По правде говоря, не так уж и далеко… Еще гребок, еще… Можно ведь и отдохнуть. Куда спешить-то? Правда, течение на середине сильнее, чем у берега, несет легонького Зуйка, как бумажный кораблик. Небось донесет до самого моста, а то и протащит под ним. И не будет никакой выгоды в расстоянии, наоборот. Ну да ладно, быть бы живу!..

«Не смей думать про маму!» – велел Который Всегда Рядом. А Симка и не собирался! Не хватало еще начать думать, что сделается с мамой, если его недышащее тело выловят где-нибудь далеко по течению, за Судостроительным заводом!

Какая чушь! Надо грести и не поддаваться дурацкому страху. Лучше… лучше закончить песенку. Сочинить совсем хороший конец…

Вся от холода дрожа,

Говорит себе моржа,

Говорит себе моржа:

«Не беда!

Я сошью себе тулуп…

И пойду на танцы… в клуб…

И пойду на танцы в клуб!

Ве-чер-ком»… 

Во как здорово получилось! Плохо только, что совсем устала рука. Ну, ничего… Надо еще про эскимосов. Чтобы и у них все было в порядке…

Эскимосы… (хи-хи-хи!)

Ловят рыбу для ухи…

Ловят рыбу для ухи

И поют: 

«Ну и фиг с тобой, моржа,

Ну и пусть ты убежа…

Ну и пусть ты убежа…» 

Дальше не сочинялось. Дальше стало совсем худо. Потому что вода, которая все время была довольно теплая, вдруг словно разом остыла и тряханула Симку крупной дрожью. Это само по себе еще ничего бы. Но мышца под коленкой левой ноги задеревенела. Пока была еще не настоящая судорога, но, если двинуть порезче, ногу сведет тягучая нестерпимая боль, от которой не спасет никакая музыка.

У Симки уже бывали судороги в ноге, но, к счастью, каждый раз на мелководье. А сейчас что делать? Надо перестать грести, изогнуться, крепко-крепко ущипнуть себя под коленом. Он так и сделал. Деревянность в мышце ослабла. Но линза наконец выскользнула из-под живота, неуклюже запрыгала под локтем. Симка ухватил ее второй рукой, снова затолкал под себя, однако при этом пришлось задергать ногами, и тугое предчувствие боли снова затвердело под коленом. Двинешься – и капут.

А берег-то совсем недалеко! Еще бы минута – и там! Но в Симкиных мускулах и нервах было понимание – шевелиться нельзя. А как быть? Заорать «спасите»? Стыд какой!.. Ну да наплевать на стыд, раз такое дело. Симка крутнул головой направо, налево: нет ли поблизости лодки или катера. Конечно, не было… Назад смотреть он не решился: это требовало слишком большого движения.

В ушах нарастал шум: смесь непонятного гудения и плеска. Шум сбивал мысли. И все-таки одна решительная мысль пробилась: пусть сведет ногу, все равно надо начать грести. Стремительно, изо всех сил! Чтобы отчаянными рывками добраться до земли в самое короткое время. А боль придется перетерпеть!

Сражайтесь, кубинцы!..

Симка сцепил зубы и рванулся, и боль тут же злорадно скрутила мускул, но он рванулся опять, и… непонятная сила дернула его назад! Потянула за сумку, приподняла над водой… Несколько рук вцепились в Симку, потащили вверх…


Уже потом он понял, что его зацепили багром – с плавучей посудины, которая подошла сзади. Из-за шума в ушах (а может, это был шум двигателя?) Симка ее не услышал. Странная была посудина: то ли лайба какая-то, то ли катер, то ли крохотный пароход. Над головой торчала труба – явно склепанная из фанеры. Она была белая, с голубой полосой и желтым якорем на этой полосе, а ниже чернел силуэт разлапистой черепахи. Была еще и белая рубка с круглыми иллюминаторами, а из-за бортов подымались шевелящие лопастями гребные колеса. Здоровенные – верхний край выше Симкиной головы…

Но все это Симка разглядел позже. А в первую минуту стоял на досках корабельного днища, обалдело прижимал к груди линзу и мигал. С него текло. Боль в ноге – видимо, от неожиданности – исчезла без следа.

А перед Симкой стоял непонятный дядька. Босой, в подвернутых парусиновых штанах, весьма толстоватый. Безрукавая тельняшка обтягивала его круглый живот. На руках и ногах густо курчавились волосы. Круглые щеки были в темной щетине, которую еще немного – и можно будет назвать бородой. Голову покрывала такая же темная, похожая на сапожную щетку прическа (если можно это назвать прической!). Дядька смотрел на Симку сквозь толстые очки. И не было в его взгляде ни осуждения, ни строгости. Были смешинки.

– Ответствуй, юнга, – сказал он негромким, аккуратным таким баском. – Ты почти утопленник или просто пловец? Если мы напрасно заподозрили в тебе терпящего бедствие и выловили зря, то от имени экипажа славного парохода «Тортила», я принесу свои извинения…

Симка помотал головой. Опасности уже не было, и он быстро приходил в себя.

– Вообще-то я пловец, – сообщил он, глядя в веселые очки. И честно добавил: – Только вдруг начала судорога подкрадываться… Так что вы, наверно, не зря… подоспели…

Дядька оглянулся.

– Вахтенный штурман Кочерга… э, Кочергин! Запишите в судовой журнал: «Выловили пловца, который признался, что мы подоспели не зря…» – Потом он опять глянул на Симку. – А чего это тебя, пловец, понесло через реку в одетом виде и с багажом? Тем более что мост недалеко.

– А вот эту штуку нашел. И решил попробовать ее плавучесть… – Симка бодро покачал перед собой линзой. Ему было хорошо оттого, что его так вовремя выловили (и, может, даже спасли от гибели). И оттого, что спасатели оказались славные. И дядька, и его экипаж.

Экипаж состоял из пятерых мальчишек. Старшему (который, судя по всему, штурман Кочерга или Кочергин) – лет четырнадцать. Был он тощий, с длинной, как огурец, покрытой рыжеватыми волосками головой, с улыбчатым ртом-полумесяцем. Он опирался на длинный багор, как опирается на трезубец морской царь Нептун. Трое других – примерно Симкиного возраста. Один с очень знакомым лицом (Симка понял потом – похож на мальчика Дэви из фильма «Последний дюйм», который он смотрел четыре раза). Двое других – одинаково смуглые и быстроглазые – наверно, братья. А еще один – лет девяти, беловолосый, пухловатый, с очень круглым (говорят «по циркулю») лицом, удивленными зелеными глазищами и похожими на крылья бабочки ушами.

Все были в плавках с тесемками на боку, лишь Кочерга в обвисшей сиреневой футболке и сатиновых трусах до колен.

Экипаж деловито осмотрел Симкину находку, Кочерга постучал по ней костяшками пальцев и признал, что «стоящий предмет».

– А зачем он? – спросил тот, что с ушами-крылышками.

– Мало ли… Можно солнечный кипятильник сделать, – с ходу придумал Симка. Про телескоп он не стал говорить, чтобы не сглазить. – Наберешь сюда воду, направишь лучи на чайник, он и закипит.

– Не хватит энергии… – усомнился один из смуглых.

– Еще как хватит! Я недавно на том берегу этой линзой костер запалил! Для опыта…

– Тогда конечно, – покладисто сказал смуглый.

– Что с тобой дальше-то делать, пловец? – спросил дядька. – Наверно, нет тебе резона снова плыть самому. Доставить тебя на берег?

– Если не трудно… – деликатно сказал Симка. Плыть и правда не хотелось, хотя берег-то вот он, под боком.

– Какой труд! Сейчас… – И дядька, пригнувшись, исчез в фанерной рубке.

Похожий на Дэви мальчишка встал к штурвалу (это было тележное колесо с примотанными к спицам рукоятками). Оглянулся на Симку.

– Тебя куда? Прямо здесь высадить или в другом месте?

– Лучше вон туда, повыше. А то снесло меня… И добавил опять: – Если не трудно…

– А чего трудного-то, – сказал Кочерга. – Все равно вверх идем…

Где-то у кормы застучал, закашлял невидимый мотор. «Тортила» не спеша двинулась против течения. Заколыхался под косым отростком невысокой мачты флаг – желтый, с той же черной черепахой, что на трубе. Медленно, а потом побыстрее, завертелись у бортов двухметровые колеса с лопастями. Ясно было, что вертятся они просто так, от встречной воды, но все равно это впечатляло. Видно, те, кто оборудовал судно, хотели чтобы оно походило на солидный пароход.

– Выжми шмотки-то, – посоветовал Кочерга. – А то вздрагиваешь.

Симка скинул со спины сумку, стянул прилипшую майку и штаны, стал выкручивать их над бортом. Подошли двое смуглых, по очереди помогли. Подошел младший, тоже хотел, наверно, помочь, да не знал, как подступиться. Помог советом:

– Трусы тоже выжми, девчонок тут нету…

Симка выжал и трусы. Снова натянул их, а шорты и майку повесил на теплый от солнца борт – пусть подсохнут хоть немного за короткие минуты плавания.

Кочерга что-то шепнул младшему, тот нырнул в рубку и вернулся с похожим на огнетушитель китайским термосом. Кочерга открутил пробку-стакан.

– На, глотни. Тут горячий чай.

Симка охотно поглотал очень теплую и сладкую жидкость с запахом березового веника. И спросил:

– А у вас это что за корабль? Откуда?

– Сами склепали, – охотно отозвался возникший у него за спиной дядька. – Была эта посудина у одного старика, он на ней то рыбачил, то всяких тетушек-торговок с Зареки на городской рынок переправлял. Потом уехал к сыну в Омск, а этот дредноут оставил ребятам. Вот этим, значит, моим соседям. Те – ко мне: «Помоги, Вадим Вадимыч, соорудить пароход, как во времена Тома Сойера. Я вообще-то сухопутный человек, но Марка Твена читал, Стивенсона и Жюль Верна тоже. Соблазнился идеей. Вот и плаваем. Только речная милиция да инспекторы всякие придираются: нет, мол, у вас нужных прав и документов…

– А почему такое названье… буратиновое? – выговорил Симка и тут же испугался: не обидится ли экипаж парохода?

Но Вадим Вадимыч откликнулся добродушно:

– А как было назвать? «Аврора» или «Ермак»? Громкое имя ко многому обязывает. А «Тортила» она и есть Тортила, черепаха. Никто не будет укорять за тихоходность. Моторчик-то у нас так себе, подвесная чихалка…

– А где ваша гавань? – осторожно поинтересовался Симка.

– Отсюда не видать, за Судостроительным заводом, – сказал Кочерга.

«У-у…» – огорчился про себя Симка. Будь стоянка «Тортилы» поближе, можно было бы напроситься в экипаж. Для начала пускай хоть самым младшим юнгой. Потому что сразу видно – не задиристые, добрые ребята. Но за заводом – это, значит, поселок Мыс, до него несколько километров… Да и зачем он, чужак и неудачливый пловец, этому давно, видать, сдружившемуся экипажу?

«Чихалка» между тем неторопливо двигала «Тортилу» против течения, и слева проплывали бугристые, в пятнах солнца и тени, зеленые откосы. Наконец, когда сбоку оказалась ведущая прямо к Нагорному переулку лестница, Симка попросил:

– Вот здесь… если можно.

«Дэви» завертел рулевое колесо. «Тортила» охотно повернула носом к берегу и ткнулась в глинистую полосу. Мотор кашлянул и стих – видимо, выключился сам собой. Симка сгреб имущество, прижал его к груди и прыгнул с носа на сушу. Там встал лицом к пароходу и сказал:

– Спасибо!

– Не стоит благодарности, – отозвался Вадим Вадимыч. – Удачи тебе, пловец… Только не рискуй так больше. По крайней мере, без нужды…

– Не буду, – пообещал Симка без обиды. В самом деле, дурак он, что ли, дважды делать одну глупость!

Кочерга встал на нос, начал багром отталкивать «Тортилу» от берега. И вдруг опять глянул на Симку:

– Эй… а как тебя звать-то? Надо записать в журнала, кого выудили…

– Симка… – Он постеснялся назвать свое прозвище Зуёк.

– Как?

– Симка! То есть Серафим!.. Не думайте, что это девчоночье имя! Так моего деда звали, он был начальник станции…

– А мы и не думаем ничего такого, хорошее имя, – откликнулся Вадим Вадимыч, весело блестя очками. – У Пушкина есть стихи: «И шестикрылый серафим на перепутье мне явился…» Вот и ты явился нам на перепутье. Счастливо тебе…

– Ага, и вам… счастливого плаванья…

В ответ на эти слова почти все помахали Симке руками, а Кочерга багром. И «Тортила» отошла, закашлял мотор, завертелись колеса…

Симка вздохнул и поднялся по тропинке к нижней площадке лестницы. Там он оделся (майка и штаны были уже почти сухие), вынул из сумки башмаки, надел фуражку. И пожалел, что ее не видели люди с «Тортилы». Тогда они, разглядев скрещенные якорьки, смогли бы понять, что он, Симка, тоже неравнодушен к флоту. А на пряжку они, судя по всему, не обратили внимания…

И еще сразу о многом пожалел Симка. О том, что встреча эта была случайная и, скорее всего, единственная. О том, что не успел сказать про деда, какой он был начальник станции: героически пропускал без задержки красные санитарные эшелоны, хотя колчаковцы по телеграфу запрещали это делать и потом чуть не расстреляли… И жаль, что не догадался расспросить: как они делали из фанеры большущую трубу? Такая труба оказалась бы в самый раз для будущего телескопа.

Дневные дела и мысли

Каждые сутки вслед за днем приходит ночь. Таков закон природы на планете Земля. Правда, он не действует в полярных областях – там дни и ночи тянутся по несколько месяцев. Но Турень-то расположена, как всем известно, не за полярным кругом, хотя и считается довольно северным городом (здесь любят песенку: «Есть на Севере хороший городок»). В июне дни в Турени очень длинные, а ночи коротенькие и светлые, но все-таки это ночи. И никуда от них не денешься – от белесых сумерек, пеленающих от фундамента до крыши старый дом, от непонятности, которая прячется в этих сумерках. От вязких томительных страхов, обволакивающих мальчишку, который остался один в пустой квартире…

Опасливые мысли о неизбежности такой ночи начинали копошиться в Симке с утра. Но сперва они были как бы случайные – мелькнут и пропадут. Потому что день впереди казался громадным, и чего раньше времени думать о неприятном. К тому же и утром, и днем была у Симки надежда, что новой ночью страх к нему не привяжется. Или можно будет этот страх победить музыкой. До сих пор не удавалось (или не совсем удавалось), но Симка сам виноват: не мог выбрать нужный мотив. А нынче он постарается заранее вспомнить подходящую мелодию, а потом, в момент подкравшейся боязни, включит в голове музыку, будто крепким нажатием кнопки.

И, наверно, здесь нужны не боевые марши, не суровая увертюра к опере «Тангейзер» (которую часто передают по радио), а беззаботная, весело плюющая на все страхи песенка. Вроде этой:

Был чудак у нас Данила —

Вместо водки пил чернила,

Ложкой брил себе усы,

Из рогожи шил трусы.

«Чернила!..» Батюшки, а ведь ходики показывают почти два! А к трем Фатяня пойдет в училище! Симка обозвал себя дырявой башкой – чуть не подвел человека!

В школьной пластмассовой непроливашке чернила, конечно, высохли. Но на скрипучем письменном столе (старом-старом, «довоенном») стояла увесистая стеклянная чернильница с медной крышкой. Когда-то она была дяди-Сашина (Симка печально посопел). Мама регулярно подливала в нее чернила, словно дядя Саша мог в любое время появиться в доме и тут же сесть за писание отчета об экспедиции…

Симка снял крышку. В черном зеркальце чернил блестела искра. Симка опять посопел и погрузил левый мизинец по первый сустав. Наверно, хватит… Он подержал палец над чернильницей, чтобы в нее скатилась капля. Потом в фанерном платяном шкафу (внутри которого пахло маминой шерстяной кофтой) на полочке с лекарствами нашел пакетик с бинтом, обмотал палец… Ну вот, можно теперь с чистой совестью заняться «телескоповыми» опытами.

Симка принес пустую линзу на кухню, прислонил к ножке стола, отыскал жестяную воронку. Конец ее оказался как раз по калибру отверстий в линзе. Симка взял ковшик. Но – вот досада! – в ведрах на лавке под окном воды оказалось на донышках… Сам виноват, надо было еще вчера позаботиться.

Симка ухватил двухведерную канистру (с виду как для бензина, а по правде – для воды). Гулко сбежал по лестнице, выкатил из-под нее хозяйственную тележку на колесиках от детского велосипеда (ее смастерил для мамы и Симки сосед дядя Миша). Пристегнул канистру к боковым рамкам тележки брезентовым ремнем. И – поехали! Канистра загудела на кочках.

Колонка была в двух кварталах, в начале Нагорного переулка. Симка подкатил канистру под чугунную загнутую трубу, открутил пробку, сел на корточки, плечом приподнял тугой рычаг – осторожно, чтобы струя не ударила сразу. Но она все равно ударила! И в гудящую пустоту канистры, и по краям узкой горловины. Брызги – веером на Симку. Он взвизгнул, но не отпрыгнул. Видать, у него судьба нынче – мокнуть несколько раз на дню. Да и неплохо это в такую-то жару!

Плохо было другое: втаскивать канистру на второй этаж, когда подвезешь к дверям. Двухведерную тяжесть приходилось переставлять со ступеньки на ступеньку. Поднатужишься изо всех сил, приподнимешь, поставишь, потом отдыхаешь. И так восемнадцать раз. Лестница крутая, словно не в квартиру ведет, а на чердак. Когда Симка добирался до верха, в животе у него всякий раз что-то скрипело, а поясница ныла, как от хороших пинков. А ведь еще надо было втащить эту бандуру в кухню, взгромоздить на лавку и, нагибая канистру, перелить ее содержимое в ведра (потому что из узкого горлышка черпать воду было невозможно). Когда вдвоем с мамой, дело это не трудное. А сейчас…

Но Симка справился, перелил. Посидел на лавке рядом с пустой прохладной канистрой, положив на нее голову. И встряхнулся. Пора!..

Через воронку стал Симка наливать в линзу ковш за ковшом – пока она не заполнилась по самые дырочки на верхнем краю. Потом уволок этот великанский объектив в комнату и установил на подоконнике рядом с письменным столом. Распахнул створки. Чтобы линза не падала, Симка привинтил к нижней части рамки мясорубку. Положенная набок чугунная мясорубка (с выпуклым непонятным словом «Касли») оказалась замечательной подставкой. Симка повернул линзу так, чтобы она смотрела на торчащий за низкими крышами строящийся дом. Такие дома появлялись теперь в разных местах Турени. Они собирались из готовых секций и назвались «крупноблочные». Иногда секции были разноцветные, и дома получались будто сложенные из детских кубиков, красиво так. Но чаще они были серые. И этот, на улице Луначарского, недалеко от Симкиной школы, был серый. Над ним торчал строительный кран с ажурной стрелой и похожей на пароходную рубку будкой. Интересно, как он будет виден через стекла?

Симка отошел от подоконника, нащупал в кармашке подаренное Соней стеклышко. Ну, сейчас… И в этот момент заколотили в стенку. Что за невезуха!

Симка высунулся в окно. Из окна в другой половине дома так же высунулась тетя Капа – грузная, с мясистым бородавчатым лицом.

– Симушка, обедать иди! Я стучу, стучу, а тебя все нету…

– Ладно!

В конце концов, никуда будущий телескоп не денется, а обедать и правда пора. После всех трудов внутренность желудка такая пустая и сосущая, будто там пять литров безвоздушного пространства…

Вниз по лестнице налегке – это ведь не вверх с грузом! Даже не надо пересчитывать подошвами ступени. Симка с верхней ступеньки канул головой в лестничный проем, далеко вытянутыми руками поймался за карниз над входом, ступнями ударил в дверь, она крякнула и распахнулась. Симка вперед башмаками вылетел на плоское крыльцо. Мама в таких случаях говорила: «Ох, свернешь ты когда-нибудь шею». Но Симка знал, что не свернет – все рассчитано. Да и мамы теперь нет дома, никто не смотрит вслед…

Тетя Капа кормила Симку на кухне. Дала уху и кашу. Уху Симка вообще не любил, а эта к тому же пахла залежалой рыбой (как ящики из-под селедки на заднем дворе у ближнего продуктового магазина). Но в гостях – не дома, нос воротить не станешь. А каша была вполне съедобная – пшенная, разваристая, с кубиками колбасы. Жаль, что маловато, а попросить добавки Симка постеснялся. Зато тетя Капа дала большую кружку киселя из клюквенного концентрата. Симка обрадованно уткнулся в нее, а тетя Капа спросила:

– С пальцем-то чего у тебя? Ободрал где-то?

– А! Царапнул малость… – Не рассказывать же про Фатяню! Получится, что выдал его!

– Надо зеленкой помазать и завязать как следует, – засуетилась тетя Капа, – а то схватишь какой-нибудь столбняк! – Она пуще всего на свете боялась всякой заразы, потому что в молодости ей чуть не отрезали разбухший от попавших в царапину микробов мизинец на ноге.

– Да я уже смазал! Йодом!

– Чегой-то не похоже… – Тетя Капа пригляделась к мокрому бинту с пятном проступивших чернил. – Ёд-то, он коричневый, а у тебя тут лиловое.

– Потому что я на кухне крахмал нечаянно зацепил! – находчиво выкрутился Симка. – От крахмала с йодом всегда такой цвет получается…

– Ты мне мою старую голову не морочь. Я не совсем еще из ума выжила…

– Да ничего я не морочу! Про такой опыт даже в книжке написано! «Веселая химия для начальной школы»! Могу хоть сейчас принести!.. – И Симка неосторожно высунул из-за стола ногу.

– А с коленкой-то чего?

С коленкой было «ничего». Симка и думать про это забыл. Просто наросла новая, вместо сорванной в щели забора, короста.

– Замазать надо да забинтовать, – засуетилась старуха.

– Ну, тетя Капа! Ну, если человеку каждую засохшую царапину бинтовать, он же в египетскую мумию превратится!

– Чего-чего? – тетя Капа грозно подбоченилась, бородавчатое лицо ее набрякло. – Это ты вон каким словам уже научился! Без матери-то! Погоди, все расскажу, когда появится!

Симка обалдел, но тут же сообразил: неприличным тетя Капа сочла слово «египетскую». Потому что сосед дядя Миша в неудачные минуты своей жизни ругался на дворе: «Ах ты, египет твою налево!»

– Ох, тетя Капа! Какие слова! Египет это же страна такая, древняя! Где пирамиды! В учебнике для пятого класса есть!

– Пирамиды… Уж поскорее бы Анюта возвращалась, она бы взяла тебя в узду… А то «пирамиды»… – это уже добродушно, для порядка.

Анюта – это мама, Анна Серафимовна… Симка засопел, буркнул «спасибо, тетя Капа», сгреб тарелки и кружку и понес в угол, к лохани, чтобы вымыть.

– Ступай, ступай, сама помою. Нечего зря опять палец мочить… Ужинать приходи к семи, чтобы я сызнова штукатурку на стенке не долбила… Чего приготовить-то на вечер, ума не приложу. Разве что макароны с квашеной капустой…

– Да мне хоть что!

– Тебе-то хоть что, а зять с завода придет, да Марина после смены… И картошки не осталось, и к мясу на рынке нынче не подступишься, а в магазинах и вовсе пусто… Никита Сергеич наш, он мужик, конечно, душевный, обещает скорый коммунизм, да пока что-то не видать коммунизма этого…

Тетя Капа была старая, говорить что думает не боялась, хотя известно, что никакая власть длинные языки не любит. Про это не раз напоминала матери взрослая Марина, которая работала в парикмахерской. А муж ее Андрей Платонович (то есть зять тети Капы) был начальником цеха на Аккумуляторном заводе, состоял там в партийном бюро и недоверчивые разговоры про коммунизм поэтому тоже не одобрял. Но тете Капе-то что! Тем более что мяса в магазинах и правда не сыскать. А вот как приедет на каникулы из свердловского техникума внучка Галина (полная такая и с большим аппетитом), тогда совсем «продовольственный кризис».

Симка знал, что ворчит тетя Капа по привычке, а не от скупости, не потому, что у них в семье теперь «лишний рот». Знал и то, что мама оставила ей деньги на его, Симкин, прокорм. Но все равно стало неловко (уже не первый раз). Он поскорее сказал «хорошо, в семь» и вприпрыжку рванул к себе.

И вот наконец-то можно испробовать это … Сердце застукало: получится ли? Симка пригнулся в четырех шагах от стоявшей на подоконнике линзы, взял за края Сонино стеклышко, поднес к глазу. В размытом поле зрения линза показалась большущим прозрачным пятном. В центре его темнело что-то непонятное. Симка отодвинулся назад, стараясь поймать резкость. И… поймал! И отшатнулся! Прямо перед ним разевала клюв перевернутая вниз головой растрепанная ворона! Симка от неожиданности чуть не сел на половицы. Вздрогнув, сбил фокусное расстояние. Он знал, конечно, что изображение в его оптической системе будет опрокинутым, но не ожидал, что таким громадным.

Ворона, топтавшаяся на верхушке подъемного крана, простым глазом видна была через окно, как черная соринка, а через стекла представилась сидящей здесь, на подоконнике!

Симка снова направил стеклышко-окуляр на линзу. Ворона оказалась на месте. Симка пошевелился, налаживая четкость картинки. Круглое пространство опоясывали радужные блики, но сама ворона была различима до каждого перышка. В глазу ее горела желтая искра. Этим глазом неласковая птица недовольно глянула на Симку – чего, мол, подсматриваешь! – растопырила крылья и канула куда-то вниз (на самом деле, конечно, вверх).

По-лу-чи-лось! Ура! Симка кинулся к окну, повернул линзу так, чтобы она смотрела на соседние дома и дворы. Со второго этажа крыши и огороды видны были, как с капитанского мостика. А в стекла различались всякие мелочи: узорчатый жестяной дымник на печной трубе, цветущий картофельный куст на грядке, опрокинутый на чьем-то крыльце игрушечный грузовик… Все это Симка видел как бы отдельными кадрами кино, когда поворачивал линзу, отбегал и налаживал в пальцах окуляр.

Нельзя сказать, что картинки в окуляре были яркими и четкими. Их покрывала мутноватая пленка. И разноцветные пятна по краям были, конечно, лишними. Но все же то, что попадало в середину поля зрения, виделось отчетливо. И так близко! Неужели и лунные кратеры можно разглядеть в таком же великанском масштабе?

Вот это будет зрелище! Симке один раз удалось глянуть на Луну в бинокль (чужой, конечно), и даже тогда захватило дух. А сейчас, наверно, увидишь хребты и горные цирки с пиками посередке, будто с подлетевшей к ним совсем близко ракеты…

Симка бухнулся спиной на свою кое-как застеленную кровать, положил ноги в башмаках на железную спинку. Ноги и поясница гудели, в косточке шевельнулась забытая утренняя боль. Но боль эта была чуть заметная, а гуденье в пояснице – даже приятное. И мысли были приятные: как здорово, что опыт со стеклами получился! Ну, пускай там блики и туманные пятна, а все-таки многое различимо! А когда он вставит объектив и окуляр в трубу, видимость, конечно же, еще улучшится…

Только как ее смастерить, трубу-то? Двухметровую, широченную…

Вспомнилась труба на «Тортиле». Жаль, не успел спросить, как они ее делали, каким способом гнули фанеру. Если бы спросил, ребята наверняка рассказали бы. Потому что – Симка сразу это понял – славные они. Дружные такие и без всякого желания ехидно зацепить кого-нибудь или дать пинка. В общем, без этой… как она называется… агрессивности . Без того поганого свойства, которое то и дело проскальзывает у окрестных пацанов и у Симкиных одноклассников. Симка к этой черте в характерах знакомых мальчишек привык и понимал, что так оно, видимо, везде. Или почти везде. Но порой хотелось иного…

Жаль, что эти ребята далеко. Чтобы пешком на Мыс добираться – ого сколько надо топать! Был бы велосипед… Но велосипед – такая запредельная мечта! Все равно, что о квартире в новом доме, где краны с холодной и горячей водой, ванна, батареи вместо печек, плита, которая работает на газе. Никаких тебе хождений на колонку, никаких забот с дровами… Но квартира – это даже более осуществимая мечта. Может быть, в ближайшие годы маме и дадут такую – как матери-одиночке с двумя детьми. Ведь недаром Никита Сергеич обещал в докладе, что в недалекое время у каждой советской семьи появится квартира, где столько комнат, сколько в семье человек и в придачу еще одна (это значит, что у них будет целых четыре). А велосипед… это лишь когда Симка вырастет, будет работать и получать приличную зарплату. Но такое время – где-то в бесконечности. И кем Симка станет, он еще не решил, не выбрал. По правде говоря, вырастать ему пока не очень-то и хочется (так же, как герою любимой книжки про волшебную дверь). Потому что не дурак он, понимает, скольких радостей лишится и сколько забот приобретет, когда сделается взрослым…

Это лишь в газетах пишут и в «Пионерской зорьке» говорят, что все советские дети мечтают поскорее вырасти, чтобы проехать на великие стройки коммунизма или на целину, а может быть, даже полететь на Марс. Чушь какая-то! Строить можно и в Турени, а пахать и сеять в ближних колхозах, рабочие руки нужны везде, а не только у черта на куличках. А на Марс… Никому никогда Симка в этом не признается, даже маме, но о космических полетах думать ему жутко. Оказаться в наглухо заклепанной тесноте межпланетного аппарата, который мчится в полной безвоздушности! Сразу вспоминается собака Лайка…

Иногда Симку покусывала совесть – за то, что он не желает расти. Ведь когда станет большим, сможет как следует помогать маме и Андрюшке. Но Симка совесть быстро успокаивал: «Все равно от меня ничего не зависит. Когда вырасту – тогда вырасту…»

Так он успокоил ее и в этот раз (будто сердито лягнул). И снова стал думать про мальчишек с «Тортилы». И про их взрослого командира. Интересно, кто он? Родственник одного из ребят или просто сосед? Почему подружился с пацанами? Может, в детстве тоже не хотел расти, а когда вырос, понял, что не наигрался, вот и решил добавить?

Наверно, им хорошо друг с другом. По вечерам собираются небось в тесной рубке пароходика или в береговом сарайчике, пьют пахучий чай из термоса и даже самому младшему не скажут: «Ну ты, подвинь ж…, расселся тут, как моржа на печке». Им чем теснее, тем дружнее. Потому что они такие … И Соня такая … И тот мальчик на берегу залива… Почему эти люди встречаются Симке и почти сразу исчезают из его жизни?.. Ну, Соня напишет, наверно. Только все равно она не рядом…

Мысли были печальные, но не очень, не до щекотания в горле. Их обволакивала дрема. Еще немного, и Симка уснул бы, чего доброго. А спать было нельзя. Тогда ночью долго не заснешь. А чем дольше не спишь, тем больше всяких страхов.

Симка тряхнул головой. И тут же, будто специально, чтобы полностью прогнать его сонливость, за окном раздались два голоса:

– Зуёк! Айда купаться!

Симка сразу представил двух братьев Авдеевых, что живут за два дома отсюда. Валерку и Вовку, одиннадцати и десяти лет. Стоят внизу на тротуаре, задрав курчавые головы, нетерпеливо переступают одинаковыми сандалиями. Нормальные ребята, не вредные, не драчливые. Но и особой дружбы с ними у Симки нет. Так, иногда то на реку вместе, то в кино или мячик погонять. Наверно, братьям хватает друг друга. Конечно, у Симки тоже есть брат, да только такой еще карапуз… Не могла уж мама постараться, родить Андрюшку сразу вслед за Симкой!..

– Зуёк! Тебя дома нету, что ли?!

Симка молчал. Пусть думают, что нет его.

Они крикнули еще разок и ушли.

Купаться не хотелось, хватило ему сегодня.

«Но ведь это было не купание», – с ехидцей напомнил Который Всегда Рядом .

«Да, я не купался! – тут же спохватился Симка. – Я переплывалреку ».

«Ха! И не переплыл!»

«Переплыл! Почти… Там до берега-то оставалось всего чуть-чуть!»

«Во-первых, не чуть-чуть. Во-вторых, никакое «почти» не считается… А в третьих…»

«Ну что? Что?!»

«Сам знаешь, что. Как ни крутись, Зуёк, это было все-таки купание. Какая разница, в штанах или без…»

Теперь Симка понимал, что это и в самом деле так. Никуда не денешься. Хмуро спросил у Которого Всегда Рядом : «Ну и что теперь?»

Тот сказал снова: «Сам знаешь, что»

Симка знал: придется признаваться маме. Иначе совесть заест. Ее, совесть-то, не утопишь, в землю не зароешь, и обманывать ее – себе дороже. По крайней мере, в отношениях с мамой.

«Ага! Боишься, что попадет!» – злорадно сказал Который Всегда Рядом .

«Идиот! Не боюсь я, что попадет! Мне и не попадает никогда по-настоящему. Только… признаваться и прощенья просить всегда тошно. И расстроится она…»

«Это уж точно», – отозвался Который Всегда Рядом с ноткой сочувствия.

«А что, если… если я признаюсь не в эти дни, а когда-нибудь потом?»

«Это, пожалуй, можно, – рассудил Который Всегда Рядом . – В признавании важно не когда , а только чтобы обязательно »

«Я обязательно… но попозже…»

«Когда вырастешь?» – хихикнул Который Всегда Рядом .

«Вовсе нет! Просто выберу подходящий момент!»

«Ну, выбирай, выбирай», – хихикнул он снова.

«Язва какая, – сказал Симка уже с облегчением. – Вот был бы ты настоящий и видимый, дал бы я тебе башмаком ниже спины и прогнал бы… за тридевять земель».

«Куда ты от меня денешься…»

Симка знал, что никуда не денется. Скорее всего, Который Всегда Рядом – рядом навсегда. Хотя появился-то он совсем недавно: в первый вечер, когда мама и Андрюшка оказались в больнице, а Симка остался в двух комнатах и кухне один.

Ох, как не по себе было тогда Симке. И от одиночества, и от тоски и от пустоты квартиры, которая сразу сделалась необыкновенно большой. И от шорохов за печкой. И от резкого света лампочек, который не разгонял страх, а лишь подчеркивал пустоту выросшего пространства комнат. А выключишь свет – сгустки белесых сумерек заползают в окна и по-хозяйски устраиваются в углах. И похожи эти сгустки… даже страшно думать, на кого они похожи.

Симка сделал «среднее» освещение: чтобы и не резкий свет, и не сумерки. Включил лампочку на кухне, растворил дверь так, чтобы лучи из нее падали в комнату. Лег на кровать не раздеваясь. Тоскливый страх не уходил. Не помогал ни диктор, вещавший из маленького динамика «Москвич» об успехах в выполнении семилетнего плана, ни веселая ругачка соседа дяди Миши и его жены тети Томы, что доносилась со двора через распахнутое кухонное окно. Симка сжал зубы и с остатками храбрости замычал:

Сражайтесь, кубинцы …

Однако не помогли и кубинцы.

Оставалось пустить слезу. Но… неслышно и все-таки очень отчетливо кто-то сказал рядом:

«Не вздумай, Зуёк. От этого бывает только хуже».

Симка перепугался еще больше. Замотал головой и сел. Не рвануть ли из дома на двор?

«Сиди, не дергайся. Надо себя пересиливать».

– Ты… кто? – слабея так, что вот-вот из него побежит, прошептал (вернее, шепотом простонал) Симка.

«Не все ли равно? Я… тот, Который Всегда Рядом ».

Удивительно, что Симке стало полегче, хотя следовало бы ужаснуться окончательно. Нет, не стал он ужасаться окончательно! Все-таки сейчас не средние века, где всякие колдуны и ведьмы, а двадцатый век, когда телевизоры, атомные ледоколы и спутники и всему есть научные объяснения.

«Понял. Ты, наверно, мой внутренний голос. Или… это… мое отражение в моих собственных мозгах. Да?»

«В твоих птичьих мозгах я не поместился бы, – проворчал неслышный голос. – Не умничай. Просто я – Который Всегда Рядом» . – Теперь все слова были как бы с большой буквы, и Симка понял, что это – имя. И еще понял, что ни бояться, ни удивляться больше нет сил. Всхлипнул и уснул.

Утром он, конечно, решил, что Который Всегда Рядом ему приснился. Но тот по-прежнему неслышно и отчетливо сообщил:

«Не надейся. Я от тебя не отвяжусь».

В свете яркого утра для страха не оставалось места, и Симка лишь спросил:

«А зачем я тебе?»

«Потому что я всегда рядом . Не ясно, что ли?»

Ясности не было, но… и тревоги не было. Симка подумал: «Пусть. Может, так даже лучше».

И в самом деле стало лучше. По крайней мере, не так одиноко. От страхов Который Всегда Рядом Симку не спасал, но порой уменьшал их ехидными репликами. И случалось, давал полезные советы. Разговаривал он тоном парня, который снисходительно учит уму-разуму младшего пацаненка. Но Симка чувствовал, что Который Всегда Рядом притворяется. Скорее всего это был Симкин ровесник, только… ну, из иного какого-то мира. Может быть, он проскользнул из того мира в Симкин через волшебную дверь, как мальчик Тони проникал через свою дверь в старинную страну индейцев… А может, все-таки он состоял из Симкиных мыслей, которые появлялись сами по себе и отзывались в ушах. Обсуждать эти вопросы Который Всегда Рядом отказывался, отвечал одинаково: «Отвяжись, зараза!»

Так ответил он и сейчас, когда Симка лежал на кровати после удачных опытов с линзами. Симка снова попытался обсудить вопрос «кто ты?», но услышал уже знакомые слова.

«Ну и фиг с тобой», – сказал Симка. Лег поудобнее и… заснул.

Тайник за глазастым пнем

Который Всегда Рядом разбудил Симку, когда на часах было без пятнадцати семь. «Вставай, а то тетя Капа опять начнет в стенку молотить!..»

Ого, сколько времени Симка давил подушку! Часа четыре! Даже в детском саду дневной «мертвый час» в два раза меньше…

И дяде Мише с дровами он не помог, забыл! Хотя, если бы это было очень надо, дядя Миша сам Симку позвал бы, без церемоний.

Симка вскочил, на кухне ополоснул перед рукомойником щеки и нос. Попробовал отмыть от чернил мизинец (наверно, уже пора), но те крепко въелись в кожу. Видать, надолго. Побледнели, но не смылись. Пришлось замотать палец чистым бинтом.

На ужин оказалась все та же пшенная каша, а не обещанные макароны с квашеной капустой (ну и хорошо, а то капуста эта всегда почему-то пахнет гнилой мешковиной).

После ужина Симка еще повозился с большой линзой и маленьким окуляром, поразглядывал через них всякие мелочи на крышах и дворах. На одной из крыш увидел рыжего котенка, который, сидя вниз головой, вылизывал растопыренную лапу. Будто совсем под носом у Симки. «Кис-кис», – позвал его Симка, но котенок на самом деле был в дальней дали и, конечно, не услышал…

В конце июня солнце садится за крыши только в десятом часу. А пока еще был день-деньской. И надо было этот день как-то тянуть до конца. Симка пошел на школьную спортплощадку. Там ребята гоняли футбольный мяч. Они были большие, класса из седьмого-восьмого, и почти незнакомые, но разрешили Симке занять место на левом краю в одной из команд. И Симка играл не хуже других. Но потом пришел парень по имени Гуся, и Симке вежливо предложили перейти в запасные. Симка не обиделся. Все-таки дали поиграть больше часа, спасибо и на том. Да и не хотелось больше. Снова гудели ноги, опять заболела косточка. Симка, прихрамывая, побрел по улице Луначарского к Аккумуляторному заводу – посмотреть, какое завтра в заводском клубе кино. Оказалось, что старая мура – «Богатая невеста».

Симка отправился домой.

Заниматься оптическими опытами больше не хотелось. Читать знакомые книжки тоже не хотелось, а нового не было (все никак не соберется в библиотеку обменять «Человека-амфибию» на что-то другое).

«Мама уже, наверно, уложила Андрюшку, – подумал Симка. – А Соня, скорей всего, собирается в Тобольск. Интересно, на чем она завтра поедет: на автобусе или на пароходе?»

Чтобы грусть не взяла его в окончательный плен, Симка включил в себе бодрую мелодию со словами:

Был чудак у нас Данила,

Вместо водки пил чернила…

«Ты, Зуёк, хотел приберечь эту песню для другого», – с подначкой напомнил Который Всегда Рядом .

«Для чего?» – буркнул Симка. И сразу ослабел.

«Сам знаешь, для чего. Для борьбы со страхами…»

Черт его дернул напоминать о страхах!

Впрочем, они и сами напомнят о себе, никуда не денутся. Солнце уже скатилось за низкие крыши, бросало из-за них последние лучи, которые покрывали бронзовой пудрой листья и пух на тополях. Скоро исчезнут и эти отблески. В небе еще надолго сохранятся отсветы заката, да и потом, до самой утренней зари, оно останется светлым, но в дом проберется похожая на рассеянный в воздухе зубной порошок полумгла. И в ней будет растворена томительная боязнь.

От того, что в ночи не обычная темнота, а эта вот белесая полумгла, смешанная с печалью и одиночеством, еще хуже. Темноту можно прогнать электрическим светом. А сейчас он казался ненужным (ведь все вокруг различимо и так!) и потому жестким, недружелюбным. И таким же недружелюбным, чем-то грозящим, делалось все вокруг. И Симка включал свет лишь на кухне… А облепившие Симку сумерки словно впитывались в кожу, в глаза, в душу и спрашивали не то с насмешкой, не то с сочувствием: «Что, стра-ашно?» Он съеженно сидел на кровати и отвечал с самым последним остатком гордости: «Ни капельки…»

А на самом деле было ох как страшно. Казалось, шевельнешься, и случится что-нибудь . Но он заставлял себя шевелиться. Иначе совсем окостенеешь от страха, прежде чем тебя сморит спасительный сон…

Симка думал даже: не устроить ли себе убежище для ночлега под лестницей? Там нет пустоты ночных комнат, рядом дверь на двор, куда можно выскочить, если угрожающее что-то подберется вплотную. Можно позвать к себе и уложить в ногах дяди-Мишиного кота Тимофея, который часто ночует на дворе (словно он дворняга, а не кот!).

Спасительная была мысль! И все же Симка не поддался ей. Потому что это означало сдаться страхам совсем. Окончательно унизиться перед ними. И… перед собой. А унижения Симка боялся больше чем страхов и боли. Их он тоже очень боялся, но самолюбие было все-таки на капельку сильнее. Что же это получится? Бежать из собственного дома в конуру и ежиться там, как улизнувшему от волка зайчонку?

Да, а чего он боялся-то?

Ну не детсадовский младенец же и не старая бабка, которая верит в чертей и привидения! Книжки про науку читает, красный галстук носит, даже состоит в совете отряда, который борется за звание «Отряд – спутник семилетки». Пионеры – они разве имеют право бояться нечистой силы, которой нет на белом свете!

Но Симка и не боялся ни ведьм, ни призраков, ни вампиров. Он боялся непонятности . Такая непонятность, скорее всего, обитала в этом доме с давних пор. Днем спала, а к ночи оживала…

Дом был построен лет сто назад. В нем до революции жил купец Красильников, тогда все комнаты двух этажей соединялись между собой. Потом дом разделили на четыре квартиры, кое-что в них перестроили, в каждую проделали свой вход со двора. Жильцов стало в пять раз больше, чем в купеческие времена. Давным-давно дом не ремонтировали, его карнизы с деревянным орнаментом перекосились, водосточные трубы с жестяным узором поржавели и обвисли. Но люди не жаловались. Им еще повезло! Ведь не у каждого в Турени была отдельная квартира, пускай даже такая ветхая…

А дом жаловался.

По ночам он кряхтел, постанывал и, наверно, вспоминал старину. Может быть, именно воспоминания о прежних временах и давно умерших людях пропитывали по ночам воздух слегка перекошенных комнат с обширными печами и стонущими дверьми.

Потом уже Симка понял: дом жил сам по себе, и его воспоминаниям не было дела до обмирающего от страха мальчонки, они его не замечали. Но Симка-то замечал всю эту «одушевленность» дома. И вещи замечали. И порой тоже становились странными.

Иногда по ночам сам по себе начинал брякать умывальник. Неожиданно громким и сбивчивым делался стук ходиков. Начинали шелестеть в темноте листы оставленной на столе раскрытой книги – словно по ним пробежал ветерок (или кто-то переворачивал страницы). При маме и Андрюшке Симка почти не обращал на это внимания. По крайней мере, не пугался. А когда один…

А потом жутковато повело себя зеркало.

Зеркало было старое, даже старинное. Мама говорила, что оно висело еще в большой казенной квартире ее отца, когда он служил начальником станции Галахово. Шириною оно было в полметра, а высотою как Симка. В облезлой деревянной раме с завитушками. Его расположили не в «общей» комнате, где спал Симка, а в маленькой, где устроились мама и Андрюшка. Повесили повыше пола и наклонно. Благодаря этому любой человек отражался в нем в полный рост. Симка, когда он оставался в доме один, порой вертелся перед зеркалом, чтобы разглядеть получше – что он за человек? Но так бывало днем, при ярком свете. А по вечерам глубина за мутноватым и с пятнышками стеклом делалась темной и непонятной. Заглядывать в нее не хотелось.

Но несколько дней назад Симка все-таки заглянул. Это Который Всегда Рядом подначил его. Когда очередной тягучий страх стал обволакивать Симку, Который хмыкнул:

«До чего боязливый червяк, смотреть тошно…»

«Ну и не смотри!»

«Я и не смотрю. А ты сам на себя погляди. Бледная козявка, уши от страха прозрачные…»

«Сам ты…»

«Ну, взгляни, взгляни в зеркало, но кого ты похож… Боишься? Даже посмотреть боишься!»

Чтобы поставить на место зарвавшегося Которого и чтобы не капитулировать перед страхом безоговорочно, Симка решил посмотреть. В комнате, где зеркало, свет включать он не стал, включил в «общей» – так, чтобы лучи падали в широкую дверь, со спины. Тогда они будут освещать не самого Симку, а его отражение (об этом способе написано в «Занимательной оптике»).

Потом Симка стиснул кулаки и встал перед зеркалом.

А в темном прямоугольнике, наклонившись навстречу, встал обрисованный лучами лампочки мальчишка – в точности такой же.

Ну и что? По виду ничуть не скажешь, что испуганный. Симка как Симка. Такой же, как другие ребята. Ну разве что чересчур аккуратный – не туреньский, а скорее московский или ленинградский мальчик. В ладном таком, заграничного покроя, пиджачке, в торчащих из-под пиджачка коротеньких брючках с отглаженными стрелками, в тугих светлых гольфах и новеньких сандалиях. С гладко зачесанной набок прической пенькового цвета. С блестящим стеклянным значком на лацкане. Мальчик только что вернулся с выставки в московском Манеже…

…Господи, какой Манеж? Это было в прошлом году! Пиджачок с обтрепанными обшлагами висит в шкафу, на сморщенных штанах давно никаких стрелок, ноги босые, в синяках и длинных царапинах, волосы не чесаны неделю, а значок… он не на груди, а в кармане!

Симка попятился, ощущая под ребрами пулеметную трескотню сердца. Его отражение (теперь такое же взъерошенное, как он сам) попятилось тоже. Симка выскочил в другую комнату. Сел верхом на подоконник открытого окна – одна нога в помещении, другая снаружи. Получилось, что он левым боком в доме, а правым на улице. В случае чего можно сигануть на тротуар, не высоко…

«Что, перетрухнул, Зуёк?» – хихикнул Который Всегда Рядом .

«Пошел ты на фиг… Что это было?»

«Это было необъяснимое свойство зеркальной памяти … Про такие штуки немало написано в разных книжках. Стра-ашных…»

«Заткнись, идиот…»

Симка просидел на подоконнике с полчаса. На светлой улице было хорошо. Прошли парни с гитарой, два раза проехали мотоциклисты, где-то раздавались удары по волейбольному мячу и веселые голоса. Симка малость успокоился. Стала вспоминаться прошлогодняя поездка, Нора Аркадьевна… Нет, про нее не надо. Она была очень хорошая, но думать про нее… лучше не сейчас. А то вдруг окажется рядом…

К Симке подкралась наконец спасительная сонливость, он брякнулся на кровать, накрыл голову подушкой, чтобы не слышать кряхтенья и скрипов дома. И уснул так – не раздевшись, не выключив света, не затворив окна…

Это было дней пять назад.

А нынче спасительного сна не было, как говорится, ни в одном глазу.

«Не надо было дрыхнуть днем», – сказал Который Всегда Рядом .

«Помолчи. Шибко умный…»

Симка ощущал непонятное раздражение. И решил, что сегодня бояться не будет. Назло «Которому », назло себе, назло всем на свете страхам.

Был чудак у нас Данила:

В животе его звонило,

Потому что утром он

Съел на завтрак телефон!

Тра-та-та и тра-та-та!..

Чтобы доказать себе, что с этого момента он – совсем другой, ничего не боящийся человек, Симка решил посмотреть в зеркало. Как тогда . И убедиться, что в прошлый раз ему просто все почудилось.

«Ох, не надо…» – язвительно предостерег Который Всегда Рядом . А что еще он мог сказать? Он такой…

Конечно, опять стало «стра-а-ашно». Однако теперь в страхе чудилось что-то новое. Какая-то… да, притягательность. Боишься, а делаешь. Ноги сами идут…

Ну и что?

Вот оно, обыкновенное зеркало, вот он, обыкновенный Симка в нем. Никакого пиджачка, привычная майка с дырой на боку. Ох, а где он ее заработал, дыру-ту? Не заметил даже… Симка озадаченно поскреб пятерней затылок. Вернее, хотел поскрести, но помешала сдвинутая назад фуражка. Симка забыл ее снять, вернувшись с улицы… Да, но… на Симке в зеркале фуражки не было. Просто растрепанные вихры. Впрочем, тут же фуражка – мятая, с якорьками и заштопанным козырьком – появилась. А дыра на майке пропала!

«Мама!» – Симка рванул из маленькой комнаты через большую на кухню. И хотел толкнуть дверь, чтобы вылететь на лестницу и на двор. Но… а потом что? Так и сидеть на дворе, не решаясь вернуться в собственную квартиру? Симка замер, упершись в дверь ладонями. Сердце колотилось, как гремучий пластмассовый шарик, который в полугодовалом возрасте любил трясти Андрюшка.

Который Всегда Рядом сказал без насмешки, спокойно так: «Ну, что за паника, Зуёк? Дедушкино зеркало пошутило с внуком. Оно и с мамой раньше так шутило… наверно… Отдышись».

Симка отдышался.

Был чудак у нас Данила,

Все боялся крокодила:

Как бы этот крокодил

Что-нибудь не откусил…

Симка зажал в себе все нервы и показал крокодилу язык. А также – себе и Которому . И чуть-чуть не дал себе слово, что сейчас пойдет к зеркалу опять. Который Всегда Рядом на язык не обиделся и добродушно посоветовал:

«Да оставь ты зеркало в покое, оно малость спятило на старости лет. Лучше разберись с пнем ».

И Симка, отвернувшись от двери, посмотрел на пень.

Пень был нарисован на холсте. Такая картина без рамы. Она была прибита по краям к стене между кухонным шкафом и вешалкой. Осталась от прежних жильцов, когда мама, дядя Саша и Симка въехали сюда два года назад. Мама решила, что убирать ее не стоит – все-таки украшение, хотя и обшарпанное. Картина была, судя по всему, очень давняя. Края обмохнатились, краска местами потрескалась, потемнела. Однако все на ней было хорошо различимо. Художник («Наверно, какой-то самоучка», – сказала однажды Нора Аркадьевна) изобразил летний пейзаж – там была вырубка, окаймленная недалеким лесом, кривые березки, трава с лиловыми цветами, солнечные облака. Через траву шли две охотничьи собаки с висячими ушами – рыжая и черная. А на переднем плане торчал замшелый пень.

Может, художник и был самоучка, но пень у него получился отлично. Кривой, покрытый остатками коры и всякой порослью, он опирался на вылезшие из травы изогнутые корни. Словно сердитый сказочный осьминог попытался выбраться из-под земли и застрял. В верхней части пня виднелись два сучка с ровными срезами. Эти срезы, как два круглых глаза, с досадой и угрозой смотрели на весь белый свет. И прежде всего на Симку!

То есть днем они никак не смотрели – два сучка, вот и все. А после заката, при лампочке… Куда ни пойдешь, где ни сядешь – подземное существо следит за тобой неотрывно. Как портрет в известной повести Гоголя. Может, за этой картиной тоже скрывается тайник? А что! Вдруг купец перед революцией спрятал кубышку с золотом?!

Симка однажды поделился этими мыслями с мамой. Не следует ли отодрать холст и проверить? Ну, если не тайник там, то, может быть, дверца, как в книжке про Буратино…

Мама, однако, сказала: «Давай как-нибудь потом. А пока тебе пора на молочную кухню». И Симка пошел за спецпитанием для Андрюшки. А потом одно, другое, и мысли про тайник стали казаться чепухой. Тем более что при маме пень-осьминог следить за Симкой не решался, притворялся просто пнем. А вот сейчас – опять…

Симке вдруг подумалось, что этот пень – он, возможно, и есть источник всех страхов. Их сгусток, их сердцевина. Конечно, никакого тайника за холстом нет, но если этот холст отодрать, свернуть в трубку, засунуть за шкаф, замшелое чудовище-спрут перестанет следить за Симкой. И все страхи отомрут, развеются, угаснут… А кроме того, всякая активная работа сама по себе позволяет забыть про глупые боязни! Как ему это раньше в голову не пришло?!

И Симка занялся работой.

Из нижнего ящика в кухонном шкафу он вытащил инструменты. Молоток с гвоздодером, расхлябанные кусачки (старые, тоже еще дедушкины) и тупую стамеску. Стамеской отколупал присохшие к штукатурке края холста, очистил от краски и ржавчины головки гвоздиков. Кусачками повытягивал один гвоздик за другим (гвоздодер и не понадобился). При этом Симка старался не встречаться глазами с пнем. И страхов почти не осталось. Тем более что за открытым окном где-то играла пластинка («Говорят, родилась я недаром на излучине реки Монтанары…»), а на дворе жена дяди Миши тетя Тома ругала за что-то кота Тимофея…

Картина все еще держалась на стене, присохла местами. От нее пахло сухой краской и пылью. Симка потянул за угол. Холст отодрался, хлопнул Симку по ногам. Симка не мешкая скатал его узким цилиндром, затолкал за шкаф. Вот и все! Пусть глазастый дурак теперь пялится в темноту! Больше – никаких страхов!..

Правда, никаких?

Симка прислушался к себе. К тишине. Кажется, внутри Симки никакой боязни сейчас не было. И тишины не было. Пластинка бодро голосила:

Но только пускаюсь я в пляску

И кастаньеты мои стучат,

Вижу, как нежною лаской

Блестит Родриго влюбленный взгляд…

А дяди-Мишина супруга Тамара кричала:

– Чтоб ты подавился этой рыбой, ворюга! Чтоб она вылезла у тебя из-под хвоста всеми колючими костями!

Очевидно, крики по-прежнему адресовались Тимофею (у дяди Миши хвоста не было).

Симка хихикнул, расправил плечи. Теперь небось и зеркало перестанет фокусничать. Хотя… если захочет, пусть немного поиграет с Симкой. (Только не сегодня; сейчас лучше не устраивать опытов.)

Симка подбоченился и оглядел лишенную картины стену.

Никакой дверцы, конечно, и никаких намеков на тайник. Только оставшийся от холста прямоугольник был более светлым и чистым. Симка просто так, для порядка, постучал по нему костяшками пальцев… Ого… Что это? Под штукатуркой негромко, но явно откликнулась пустота. Не может быть!

Симка постучал в других местах – справа и слева от следа картины. Там удары были глухие. Он опять стукнул по центру прямоугольника. Да, там что-то

Стамеской и молотком Симка начал торопливо вырубать в штукатурке дыру. Для начала – небольшую, размером с тетрадку. На босые ноги посыпались крошки. (Хорошо, что стенка другой стороной выходит в сени с лестницей, а то соседи всполошились бы). Наконец он подколупнул стамеской и уронил на ступни (ой-ёй-ёй!) квадратный кусок. Ну? Что там?

Обычных перекрещенных дранок под штукатуркой не оказалось. Были неширокие (и, видимо, тонкие) досочки. В ответ на удар молотка пустота под ними отозвалась совсем явственно…

Симка заработал молотком, как шахтер-стахановец в забое, – принялся расширять доступ к тайнику (конечно же, к тайнику!). Сердце колотилось так же, как молоток.

Четыре дощечки закрывали окошко шириной в полметра и высотой сантиметров сорок. Каждая держалась всего на двух гвоздях. Причем шляпки гвоздей прижимались к дереву неплотно – видно, тот, кто прибивал, понимал: придет время открывать тайное углубление, и тогда не должно быть лишних хлопот.

Хлопот и не было. Послушные гвоздодеру, гвозди с кряканьем, но без упрямства вылезли из гнезд. Присохшие концами к штукатурке досочки еще держались, но Симка поддел их стамеской, оторвал одну за другой. Открылось… непонятно что… Нет, понятно. В маленькой нише стояла сумка с двумя ремешками и тускло блеснувшим замком. И не просто сумка! Симка почти сразу понял, что это ученический ранец. Нынче с такими ранцами в школу не ходили, но они были у гимназистов. Симка видел в фильме «Белеет парус одинокий»! Там гимназист Петька носил в ранце восставшим рабочим патроны!

А что здесь? Тоже патроны? С какой стати… Ну уж и не золото, конечно. Золото прячут в банках или сундучках, а не в школьных ранцах. Но ведь все равно что-то есть !..

Ранец оказался не тяжелый. Но и явно не пустой. Симка поставил его на половицы прямо под лампочкой, сел на корточки, двинул колечко замка – он был почти такой же, как на нынешних портфелях. Отогнул заскорузлую крышку. Что-то заискрилось… Стекло… Симка за скользкое горлышко вытащил под лучи квадратную бутылку.

Сразу видно – старина! Лицевую сторону бутылки украшал выпуклый герб Турени: кораблик с узким флагом на мачте и скрещенные знамена над ним. А сверху и снизу такие же выпуклые буквы: «Туреньская крепкая». Горлышко было запечатано широкой сургучной нашлепкой. На сургуче что-то оттиснуто… Что?

Симка пригляделся и понял: не какая-то специальная печать, а пятак. Такой же, какой утром подарил ему Фатяня (только год был другой).

Скорее всего, бутылку запечатал мальчишка (наверно, хозяин ранца). Видать, хотел сохранить в ней что-то ценное. Или тайное. Но что, что, что?!

Симка глянул в бутылку на просвет. Там было… там не было ничего .

Тонкое бесцветное стекло позволяло рассмотреть всю внутренность. И эта внутренность была совершенно пуста. Ни монетки из древнего клада, ни клочка бумажки с тайными письменами, ни крохотного семечка какого-нибудь волшебного растения (Симка повертел и потряс бутылку). Ни куколки, из которой может вывестись заморская бабочка…

Но тогда для чего все это? Тайник, прочная печать… Шутка? Но зачем шутку прятать так далеко? А может, в бутылке заключен какой-то сказочный дух или джинн? Вроде Хоттабыча, только невидимый! Откроешь, и… Нет, Симка ни за что не станет сейчас открывать! Надо обдумать и разобраться… А может, в ранце есть и какое-то объяснение?

Симка сунул руку и нащупал свернутую бумагу. Вроде газеты… Это оказалась не газета. На широком листе – пожелтевшем, но гладком – была карта. Вернее, план. Так и было напечатано на верхнем крае:

ПЛАНЪ

города ТУРЕНИ

1898 годъ

Приложенiе къ журналу «Свhтъ науки»

Симка взмахом разгладил на полу шелестящую бумагу, лег над ней, упершись локтями, и вцепился глазами в тонкие линии и мелкие буквы.

Он давно мечтал раздобыть где-нибудь карту города. Чтобы знать все переулки-закоулки, в которых с давних пор хранится много тайн и старины. Вот повезло! Спасибо тебе, незнакомый гимназист (вернее, реалист, потому что мужской гимназии в Турени никогда не было, а было реальное училище – это на пионерском сборе про историю города рассказывали).

Конечно, план был, можно сказать, древний, шесть десятков лет прошло, как напечатали. И многое в городе изменилось. Но многое и осталось! И район Городище, где когда-то, говорят, была татарская крепость, и лог с его разветвлениями и речкой Туренькой, и большая река с пристанью, и старые церкви на разных улицах, и монастырь над рекой… Почти все названия улиц теперь не те, но можно угадать!.. А здешний переулок тогда назывался так же, как и нынче, – Нагорный! И на том месте – ну, точно на том! – где стоит (и тогда стоял, конечно) вот этот Симкин дом, был различим бледный чернильный крестик. Похожий на букву Х.

Понятное дело! Здешний давний мальчишка (не хочется думать, что это был толстый сын купца Красильникова; пусть лучше какой-нибудь небогатый жилец-квартирант) отметил место своего обитания… Но что значат два других крестика?

Один – на самом берегу, рядом с круглым значком и надписью «бес.»! «Бес.» – наверно, беседка над обрывом. А что там случилось? Даже число отмечено – «10 августа 1910 г .». Может, в тот день здесь хозяин ранца (один или с друзьями) зарыл клад?..

А вот еще крестик – чуть заметный, зато обведенный кружком. На краю лога. В том его ответвлении, где Симка никогда не бывал. Там изображена извилистая улица под названием Заовражная…

Теперь будут у Симки дела! Во-первых, разобраться с тайной бутылки (не может же быть, что в нейничего ! Во вторых, побывать в отмеченных крестиками местах и постараться узнать: нет ли там каких-то загадок-разгадок? А если разгадки не обнаружатся и в бутылке сплошная пустота, можно придумать сказку, которая станет не хуже той, что была у мальчика Тони из книжки про волшебную дверь.

Кстати, эту запрещенную книгу надо будет положить в тайник. Вместе с бутылкой и картой, упрятанными в обшарпанный ранец. Прикрыть снова досками, а потом и картиной (но картиной не сразу, а перед маминым возвращением). И будет у Симки собственная тайна, переплетенная с тайной давнего времени…

А еще – конечно же! – туда следует спрятать и другую книжку. Самодельную и тоже запрещенную (в тысячу раз больше запрещенную, чем «Тони»!).

Симка уже без всякого страха сходил в комнату, вытащил из-под кровати картонную коробку со своим всяким имуществом, со дна ее достал сшитую из сероватых листов тетрадку. На первой странице были крупные буквы: МИК.

Он вернулся на кухню, сел на полу рядом с картой и не удержался, открыл тетрадку. Текст был отпечатан на машинке, под копирку. Симка прочитал первые (давным-давно знакомые) строчки:

Сквозь голубую темноту,

Неслышно от куста к кусту

Переползая, словно змей,

Среди трясин, среди камней

Свирепых воинов отряд

Идет – по десятеро в ряд.

И раздвинулась тесная кухня с голой лампочкой под потолком, отошли назад тайны и самые последние остатки страхов. Возникла вокруг Симки душная, пахнущая нездешними зарослями ночь. Клочья лунного света застревали в лианах…

И Нора Аркадьевна будто неслышно остановилась за спиной. Но это не вызвало никакой боязни. Вызвало только воспоминания . Живые, хорошие такие, хотя и с примесью тревог.

Про жизнь…

Нора Аркадьевна была сестра дяди Саши. А дядя Саша был маминым мужем. Но не Симкиным отцом…

Симкиной маме не везло на мужей (так говорили соседки).

До войны мама жила в городе Горьком. Одна жила, в двухкомнатной родительской квартирке, отца и матери тогда уже не было на свете. Одну комнату сдавала квартирантам, чтобы как-то прокормиться, и училась в пединституте. На втором курсе, в тридцать седьмом году, она вышла замуж за фельдшера городской больницы. Было ей тогда двадцать лет. Стали жить-поживать в своей комнатке в деревянном доме на берегу Волги. Хорошо, но не долго.

Квартирантам-соседям очень хотелось вселиться и во вторую комнату, прибрать к рукам всю квартиру. И они сообщили кудаследует , что молодой фельдшер рассказывает нехорошие анекдоты про советский колхозный строй. Время было такое, что люди вздрагивали по ночам от любого стука в дверь, шла борьба с «врагами народа». Сажали всех подряд, от дворников до маршалов. Конечно, пришли и за маминым мужем. Отправили его в лагеря под Воркуту. А маму – в ссылку. Хорошо, что не на дальний север, а в Турень – хоть и небольшой, но все же город, где жизнь не такая тяжелая, как в глухой деревне. Может быть, пожалели молоденькую женщину, она была на пятом месяце беременности.

Нашлись в Турени добрые люди: отыскали маме угол на краю города, помогали нянчиться с малышом, когда он родился, потом устроили маму на бухгалтерские курсы… Мальчик Игорь, появившийся на свет в Турени в тридцать девятом году, так никогда и не увидел отца. Тот иногда присылал из лагеря письма (видно, режим там был не самый суровый), а когда напала на нас Германия, выпросился на фронт. Бывало, что «не очень виноватых» отпускали тогда из лагерей на войну (конечно, только в наиболее опасные места). В первом же бою рядового Утехина, что был отцом Игоря, ранили, а после госпиталя перевели из пехотного полка в медсанбат – фельдшер же. И вскоре даже дали «кубик» в петлицы, то есть стал он младшим лейтенантом медицинской службы. Но служил недолго, в начале сорок второго года погиб. Не в бою, а просто на дороге, когда перевозили раненых, – снаряд попал в кузов грузовика.

И остались мама и трехлетний Игорь одни на белом свете. Хорошо хоть, что мама считалась теперь не женой «врага народа», а вдовой погибшего командира – одной из тысяч таких же настигнутых бедой женщин. Как маялась, как растила мальчишку, чего рассказывать. Так было со многими… Научилась шить, по вечерам, после своей бухгалтерской работы в конторе сапоговаляльной фабрики (то есть в которой делали валенки), сидела над заказами, перелицовывала довоенные пальто и костюмы, шила из привезенных с фронта гимнастерок и галифе ребячью одежонку. Такая частная работа законом не одобрялась, но смотрели на нее сквозь пальцы (может быть, снова жалели).

Игорек учился хорошо, но был, как говорится, «оторви ухо с глазом». Оно и понятно – без отца-то. И в сорок восьмом году мама вышла за актера местного драмтеатра Виктора Стеклова. Было ей в ту пору около тридцати, но выглядела она молоденькой – маленькая, стройная такая. Многие думали, что Игорь и она – брат и сестра… А Виктор Стеклов актер был не слишком-то известный, на вторых ролях, и по этой причине часто жаловался на судьбу и завистников, предварительно приняв в себя рюмку-другую. Однако ничего, жили. В мае сорок девятого родился Симка. А еще через год актер Стеклов с театральной бригадой отправился на долгие гастроли по городам Сибири и Дальнего Востока. Писал редко и наконец откуда-то из Хабаровского края сообщил, что решил остаться в местном театре, «чтобы коренным образом переломить свою карьеру в нужную сторону». А как переломит – заберет, мол, к себе жену и сына.

«Я тогда сразу почуяла – кончено между нами», – рассказывала мама тете Капе и другим соседкам.

Так и получилось. Года два подряд Стеклов посылал жене и сыну деньги. Не помногу, но довольно регулярно. А потом – как отрезало. Где он, в каком театре (и в театре ли) и живой ли вообще, узнать не удалось, несмотря на все мамины запросы.

– Ну и ладно, – хмуро сказал повзрослевший Игорь. – Переживем. – Отчима он не любил (тот однажды вздумал воспитывать неродного сына ремнем и получил головой под дых).

Симка тоже не горевал, отца он не помнил.

А Игорь рос молодцом. В старших классах оставил «всякие свои фокусы», окончил школу с серебряной медалью, уехал в Свердловск и без труда поступил в Горный институт. Теперь, в шестидесятом году, он получил диплом геолога и сразу ушел в экспедицию по Полярному Уралу – срочно там нужны были специалисты. Не успел даже заехать в Турень… Он и раньше, в студенческие времена, появлялся дома нечасто – где-нибудь на недельку в зимние и летние каникулы. Зато каждый раз это был праздник. Игорь дурачился с Симкой, таскал его на плечах, рассказывал про всякие приключения из жизни геологов, ходил с ним в кино или на пляж под обрывами. И обязательно привозил какой-нибудь подарок: то трехцветный карманный фонарик, то настоящий походный компас, то похожий на золотой самородок осколок медного колчедана. И пел под гитару всякие песни – то студенческие, веселые (просто животик надорвешь), то сдержанно-печальные, вроде той, что в недавнем фильме «Последний дюйм»:

Тяжелым басом гремит фугас…

Когда Игорь появлялся, мама расцветала. А он вертел ее на руках, как девочку, и смеялся:

– Мамуля, ты все молодеешь…

Мама, она если и не молодела, то и не старилась. В пятьдесят восьмом, когда маме было уже сорок, никто не давал ей больше тридцати. Именно в том году она вышла замуж третий раз. Ни Игорь, ни Симка этот мамин шаг не осудили. Одобрили даже.

Дядя Саша был человек жизнерадостный. Этакий курчавый и бородатый крепыш с огоньками дальних странствий в карих глазах. На пять лет младше мамы, но выглядел старше, хотя, конечно, не казался очень пожилым. Он работал в Институте охотничьего хозяйства, часто ездил в командировки по северным районам – то есть был «бродячий человек» вроде Игоря. И деловой! Сумел добиться от своего института отдельной квартиры (у меня жена, и мы ждем ребенка!), хотя мама не могла стать его женой по всем правилам. Для этого ей следовало сначала оформить развод с Симкиным отцом, а тот был неизвестно где (и был ли вообще?). Это требовало ого-го каких хлопот!

Тем не менее квартира в Нагорном переулке была получена, и они втроем – Симка, мама и дядя Саша – перебрались туда из частной комнаты на Профсоюзной улице. Казалось, все теперь будет хорошо!.. Но когда мама была «на четвертом месяце» (дяде Саше очень хотелось сына), охотовед Александр Селянин разбился с самолетом в районе Сургута.

В маленьком «Ан-2» забарахлил мотор, самолет стал планировать, чтобы выбрать в лесном массиве поляну или просеку для посадки, зацепил верхушки сосен, перевернулся и рухнул. Погибли все…

Симка очень жалел дядю Сашу, плакал. Но больше всего он боялся за маму: как она переживет новое горе?

Мама пережила. Даже сдержаннее, чем можно было ожидать. Плакала не очень много, только почти все время молчала. Съездила (хотя врачи и не советовали) в тот поселок, где на местном кладбище похоронили экипаж и пассажиров. Когда вернулась, жалостливая соседка тетя Капа сказала ей:

– Бедная ты бедная, что за судьбинушка у тебя. Опять без мужика.

– Есть у меня мужики. Один с геологами бродяжит, другой вот… – мама за плечи притянула Симку к округлившемуся животу. И скоро будет еще один… – Она была уверена, что родится мальчик.

И родился мальчик. И назвали его Андреем, как хотел того дядя Саша.

Пока дядя Саша был холостой, он жил вместе со своей незамужней старшей сестрой, Норой Аркадьевной. Эта женщина была единственная, кто не одобрял брак Александра Селянина. Может, считала она, что Симкина мама ему не пара. Он-то хотя и «джеклондоновский персонаж», но человек очень культурный, с институтским дипломом, прекрасный музыкант, стихи писал. А в жены выбрал кого? Бухгалтершу со средним образованием, не знающую даже нотной грамоты (и немолодую к тому же)… А возможно, сестра просто ревновала брата к незнакомой женщине. До той поры Нора Аркадьевна многие годы была рядом с Сашей, привыкла с его младенчества заботиться о братишке.

Нет, она не спорила, не показывала открытого недовольства. Но с мамой встречалась редко, разговаривала сухо. На скромной неофициальной свадьбе (вернее, просто вечеринке) сидела молчаливая, прямая, с поджатыми губами. Симка старался не смотреть на нее, а если смотрел, то косо.

Мало того, что казалась она недоброй, была еще и ужасно некрасивой. Худая, нескладно высокая, с длинным помятым лицом и пористым носом-картошкой. На носу кособоко сидели круглые, очень прозрачные очки без оправы. Симке казалось, что эта хрустальная прозрачность ну никак не соответствует Норе Аркадьевне, словно та присвоила очки другого – умного и доброго человека.

За очками видны были птичьи глазки табачного цвета, а над ними щетинились коротенькие рыжеватые брови. На лоб спускалась такая же рыжеватая, нелепая челка, над щеками вздрагивали словно приклеенные к вискам волосяные крендели. Было в этом что-то старомодное… Ну и ладно бы, что старомодное, ладно, что некрасивое! Но зачем она так сквозь сжатые губы разговаривала с мамой!

Впрочем это было сначала. А когда погиб дядя Саша, Нора Аркадьевна стала вести себя по-другому. Мягче. Может быть, оттого, что теперь некого уже было ревновать, а горе у них с мамой сделалось общее. Когда родился Андрюшка, она принялась регулярно заходить к Стекловым, приносила малышу подарки, неловко брала его на руки. А маме предлагала деньги. Мама сперва отказывалась. Однако Нора Аркадьевна сказала:

– Анна Серафимовна, Андрюша мой племянник. Я не только имею право, но просто обязана заботиться о сыне моего брата. Поймите же, у меня никого больше нет… кроме вас… – При этом она вдруг сняла очки и принялась промокать глаза платочком.

Очки упали на половик. Симка поспешно поднял их и положил на табурет рядом с Андрюшкиной кроваткой.

– Спасибо, мой хороший… – шепотом проговорила Нора Аркадьевна.

Симка ушел из комнаты и не слышал, о чем говорили мама и сестра дяди Саши.

Иногда Нора Аркадьевна приносила книги – для Симки.

– Ты ведь любишь читать, не так ли? Мне кажется, эта книжка будет тебе полезна. Постарайся не откладывать, если с первых страниц она покажется не очень интересной.

Симка и не откладывал, не было у него такой привычки. Потому что Игорь как-то посоветовал брату-первокласснику: «Если взялся, дочитывай всякую книгу до конца. Без этого пропадешь и в ученье, и в других делах…» Симка не понял, что за «другие дела», но знал, что старший брат плохого не посоветует.

Надо сказать, что книги, приносимые Норой Аркадьевной, не были скучными. Иногда выглядели пугающе толстыми, но потом оказывались увлекательными. Например, «Легенда об Уленшпигеле», «Мифы Древней Греции» или «Человек, который смеется» – роман французского писателя Виктора Гюго («Виктора Гюго, – торопливо поправила Симку мама, оглянувшись на Нору Аркадьевну. – Ты что, не читал «Гавроша»?).

Особенно толстым оказался «Давид Копперфильд» англичанина Диккенса. Тоже интересный! Правда, вторую половину романа, где речь шла о взрослой жизни, Симка дочитывал без особого увлечения, зато к детским годам Копперфильда возвращался потом не раз. А Нора Аркадьевна однажды обронила:

– Я эту книгу в давние годы перечитала раз пять…

Иногда Нора Аркадьевна и мама спорили о литературе.

Мама любила «простых» поэтов – Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Есенина, Симонова… Нора Аркадьевна с ней снисходительно соглашалась, но тут же называла других, про которых Симка раньше и не слыхал (например, того же Пастернака). Из-за этого Пастернака однажды случился крупный спор про Твардовского.

Мама обмолвилась, что ей нравится «Василий Теркин». Нора Аркадьевна пожала плечом:

– Ну, что же…

– Вы хотите сказать, что это плохая поэма? – слегка взвинченно спросила мама. Опустила в кроватку уснувшего Андрюшку и повернулась к Норе Аркадьевне «всем фронтом».

– Отнюдь. У нее немало достоинств. Прежде всего ее, так сказать, массовость и доступность. Но… у каждого свой вкус. Я не люблю поэзию, которая пахнет кирзовыми сапогами. А кроме того, я не могу простить Твардовскому, что он предал Пастернака.

– Возможно, его вынудили обстоятельства, – осторожно сказала мама.

– Ну разумеется! От стремления приспособиться к обстоятельствам и начинаются все на свете подлости… Кстати, через месяц после своего гнусного письма Борису Леонидовичу Твардовский и компания направили почти такое же Паустовскому. В столь же хамском стиле. По поводу повести «Время больших ожиданий». Этот случай мало известен, потому что письмо не публиковалось. Правда, с Паустовским дело не выгорело, его повесть, которую выкинул «Новый мир», вскоре напечатал другой журнал…

Симка ничего не понимал в этом споре. Но он читал книжку Паустовского «Далекие годы», и она ему очень нравилась. Поэтому он ощутил к Твардовскому нечто вроде хмурого недоверия. Но мама в этот момент сказала:

– Если человек в чем-то случился неправ, не значит, что надо зачеркивать его талант. А кирзовые сапоги… вы же сами знаете, в них воевала вся страна.

– Естественно, – кивнула прической с волосяными калачами Нора Аркадьевна. – Но я не вижу здесь предмета для поэзии… Впрочем, я совершенно не склонна опровергать вашу точку зрения, но позвольте и мне, Анна Серафимовна, остаться со своей…

После этого она сухо попрощалась и ушла.

Теперь Симка был, конечно, опять на маминой стороне и сказал, когда закрылась дверь:

– Какая вредина!

– Не говори глупости, – насупленно отозвалась мама. – Каждый имеет право одних поэтов любить, а других не любить… Нора Аркадьевна замечательная женщина. Ты же ничего про нее не знаешь. В этих самых кирзовых сапогах она в войну прошагала от Москвы до Германии…

И Симка узнал тогда от мамы, что дядя Саша и Нора Аркадьевна ушли на войну в один день, в июле сорок первого года. Оба добровольцами. Брат и сестра надеялись, что им посчастливится воевать вместе. Но военное начальство распорядилось иначе и разбросало их по разным местам. Дядя Саша попал в артиллерийскую разведку, а Нора Аркадьевна сперва была зенитчицей, а потом радисткой в разных штабах и в каком-то спецбатальоне. Однажды попала в плен. Правда, очень скоро ее освободили, и она воевала дальше, получая боевые медали. Но в сорок восьмом году, когда она жила под Москвой, ее арестовали – за то, что когда-то оказалась в недолгом плену! – и выслали в Турень. Хорошо еще, что не посадили, как многих! Брат поехал за ней и стал здесь охотоведом.

Четыре года назад, когда разоблачили культ личности Сталина (который, как стало известно, ни за что сажал в тюрьмы и лагеря миллионы людей), Норе Аркадьевне сказали, что она ни в чем не виновата. Но она уезжать из Турени не стала, решила остаться поближе к северным местам, где ходил с экспедициями ее младший брат Саша.

Симка слушал маму с пониманием. Кое-что о таких делах он знал и раньше. Ведь и отец Игоря до войны пострадал из-за этого самого культа…

На Нору Аркадьевну с той поры Симка смотрел более благосклонно. В ее некрасивости ему стала чудиться даже некоторая симпатичность.

В начале прошлого года Нора Аркадьевна пришла с деловым видом и сказала, что на днях уезжает в Москву и Ленинград. Проведать друзей и повидать любимые места. Недели на две. И, если Анна Серафимовна не возражает, можно было бы взять в поездку Симу. Мальчику для его развития полезно посмотреть на столичные города и памятники культуры.

Мама сперва, конечно, возражала. Ну как же так! Лишних денег нет нисколечко, и она не может допустить, чтобы Нора Аркадьевна брала такие расходы на себя.

Та с достоинством возразила:

– Сима брат Андрюши и, значит, в какой-то степени мой племянник. По-моему, вполне естественно, если я хотя бы раз в жизни позабочусь о нем. И кроме того, Анна Серафимовна, я должна признаться, что в моем плане есть немалая доля эгоизма…

Мама глянула на нее с опаской.

Нора Аркадьевна разъяснила:

– Про Льва Толстого рассказывают, что однажды, собравшись путешествовать по Альпам, он взял в спутники мальчика. Чтобы в пути можно было о ком-то заботиться и меньше тревожиться за себя. Я беру пример с классика…

Мама хотела еще что-то возразить, но увидела умоляющие Симкины глаза и сдалась. В самом деле, когда еще выпадет сыну такая счастливая возможность? Москва, Ленинград… До сих пор он выезжал из Турени только раз – в соседний городок Ялупаевск, с братом Игорем, когда тот ездил навестить приятеля…

Поездка заняла две недели, а запомнилась, будто долгое-долгое путешествие. Из нее Симка привез свой любимый стеклянный значок.

…Именно этот значок он сжимал в кулаке утром, когда проснулся после ночной истории с тайником.

Хотя надо сказать, что ночью Симке снилось не путешествие. И не тайны, связанные с бутылкой и старинным планом города. И не вчерашние приключения с пустотелой линзой и пароходом «Тортила». Ему приснилось (уже не первый раз), что он запущен в космос в наглухо запаянном шаре-спутнике и с отчаянной тоской смотрит в крохотный иллюминатор на далекую голубую Землю. Никогда он не вернется в свою Турень, не увидит маму и Андрюшку! Даже ни единой земной травинки не увидит! Хотя бы сделать напоследок глоток настоящего свежего воздуха, который пахнет прибрежной полынью и влажным песком… Но воздух в железном шаре пахнет почему-то ацетонным клеем и становится все тяжелее, не продохнешь. Скоро конец. Вот так же, наверно, кончала свою жизнь собака Лайка.

Рвануться бы, крикнуть: «Я не хочу! Зачем меня сюда засунули! Не имеете права!» Но это абсолютно бесполезно . Никто не услышит. И к тому же этот спутник все равно не приспособлен к возвращению на Землю. Скоро он войдет «в плотные слои атмосферы» и сгорит, как метеор… Что страшнее: задохнуться или сгореть заживо? Господи, какая тоска!..

Кто-то стучит снаружи по обшивке. Встречные метеориты? Похоже, будто ворона клювом по железной крыше. Живой кто-то… Спутник вдруг делает резкий рывок, в теле исчезает тошнотворная невесомость, вместе со своей круглой тюрьмой Симка падает на что-то упругое, шар подскакивает. В окно ударяет зеленый свет!

Люк откидывается со ржавым скрипом. В него опускает голову Соня. Роняет рыжую панамку.

– Ты живой? Вылезай, пока опять не запустили!

Симка отчаянно рвется наружу, сбивает о край люка колено (как вчера в щели забора). Прыгает в мягкую траву с синей россыпью колокольчиков. Они с Соней хватают друг друга за руки и бегут сквозь эту траву к вырастающему на горизонте городу. Боже, какое счастье…

Прежде всего Симка снова осмотрел бутылку. Со всех сторон и на просвет. Да, она была совершенно пуста. Потом он поизучал старинный план Турени. Затем повторил опыт с большой и маленькой линзами («Получится телескоп? – Получится»!)

Отнес маме с Андрюшкой передачу и узнал, что их выпишут через шесть дней. Ура! (Хотя лучше бы через два или даже завтра.)

И после этого он занялся главным – отправился на разведку в места, отмеченные крестиками на плане.

Увы, разведка не дала ничего интересного.

В том ответвлении лога, где оказался Симка (впервые в жизни), все было обыкновенно. Журчал в осоке ручей – приток Туреньки. Под откосами громоздились в бурьяне мусорные кучи. Пахло разогретым полуденными лучами чертополохом. Поверху тянулись одинаковые серые заборы. Место, обозначенное на плане (который Симка рассматривал, время от времени таинственно вынимая из-под ковбойки), тоже было скрыто забором.

Симка поднялся по откосу, раздвигая плечами репейники. Забор как забор. Щелей не было. Симка прошел шагов двадцать, дощатая ограда повернула под острым углом, Симка оказался в проходе с травянистой тропинкой. Увидел в заборе калитку. Она была приоткрыта. Симка заглянул.

Ну и что? Двор как двор. Деревянный дом с большим нижним этажом и маленьким верхним (называется мезонин). Высокие поленницы. У дальнего сарая два клена, между которыми привязан гамак, в гамаке никого нет. Зато у поленницы возился с мотоциклом дядька в синей майке – стриженый затылок, квадратные голые плечи с татуировкой. Звякал ключами.

Вышла на крыльцо несимпатичная тетка, закричала на мужика: чего он, мол, опять занимается всякой фигней, когда обещал дома переставить на кухне шкаф. Как при такой собачьей жизни ее еще ноги носят (эту тетку то есть)! Дядька, не разгибаясь, сказал в ответ слова, от которых у Симки уши будто обмакнулись в горячие щи. Он попятился… Вздохнул и пошел прочь. То, что он увидел и услышал, было скучно, противно и обыкновенно. И никаких тайн здесь, конечно, давным-давно уже не водилось. Единственное яркое пятнышко застряло в Симкиной памяти: что-то красное, лежащее в гамаке. Будто большой цветок. Но он не успел разглядеть, что это. Да и не все ли равно…

Может быть, отыщется какая-то тайна на берегу, во втором отмеченном крестиком месте?

До того места (с надписью «бес.» на карте) дорога была немалая. Симка успел на ходу поправить настроение от прежней неудачи и мурлыкал песенку про «моржу».

На улице Попова, довольно далеко от дома, его вдруг окликнул Фатяня:

– Эй, Зуёк! Куда прыгаешь?

Косоватая улыбка Фатяни была довольной, и лицо казалось даже слегка округлившимся. Сразу стало ясно, что дела его благополучны. И все же Симка сказал:

– Салют. Как там в училище-то?

– Приняли, елки-палки! Правда прочитали лекцию: если, мол, что не так, то смотри… Но взяли!

– Значит, я не зря старался! – Симка показал согнутый мизинец. Он был уже разбинтован, но с кожи еще не сошел бледный фиолетовый налет.

– Вот спасибо тебе, – пуще прежнего расплылся Фатяня. – А то я даже удивлялся: чего это так гладко все прошло? Значит, с твоей подмогой… Ты, я гляжу, надежный человек.

– Да чего там… – скромно сказал Симка.

Фатяня перестал улыбаться и спросил уже совсем иным тоном:

– А с мамой что? И с братишкой?..

– Обещают выписать в будущий понедельник.

– А пока один хозяйничаешь? С продуктами-то как?

– Соседи кормят.

– Тогда ладно. А если что надо, заходи…

– Ага! – весело сказал Симка. Просто так, из вежливости.

– Ну, бывай…

– Пока…

И они разошлись, как два добрых приятеля.

Встреча с Фатяней показалась Симке доброй приметой. Он облизывал бледно-фиолетовый мизинец и думал, что впереди будет удача.

Но у реки Симку опять ждало разочарование.

Оказалось, та часть берега, где когда-то (если верить шуршащему под рубашкой плану) стояла беседка, сползала в воду. Видимо, давно. Река упорно подмывала откосы и с давней дореволюционной поры успела сглодать несколько прибрежных кварталов. Какая уж тут беседка. Вместо нее неподалеку стоял синий киоск «Мороженое», но у Симки не было двух рублей, чтобы смягчить огорчение.

Стараясь хоть как-то утешить себя, Симка вынул из кармана стеклянный значок и поднес к глазу.

Мир, увиденный сквозь мятый округлый кусочек стекла, сделался изогнутым, расслоившимся на несколько пространств – они таинственно сплелись между собой и украсились радужными пятнами. Наверно, такие миры возникают за волшебными дверьми, которые открываются в сказках…

Симка любил все, что связано с прозрачностью и преломлением лучей. Может, потому, что у него такая была фамилия? В любом осколке стекла, в просвеченном солнцем стакане с водой, в пластике слюды или плексигласа ему всегда чудилась загадка. А иногда там была и память о прошлом.

«Может быть, тотмальчик тоже смотрит сейчас сквозь такой же значок, – подумал Симка. – И вспоминает меня…»

Их встреча была совсем короткой, даже не спросили, как зовут друг друга. Но Симка помнил того мальчишку, как самое главное в том путешествии. Воспоминания о других событиях собирались вокруг этой встречи, словно железные опилки вокруг магнитного полюса. Или наоборот – разбегались от нее, как разбегаются от брошенного камешка круги искрящейся и очень чистой воды…

Вторая часть

Год назад

Столица

То прошлогоднее путешествие началось девятнадцатого июня в десять часов утра по местному времени. Пассажирский поезд «Турень—Москва» нехотя дернулся, лязгнул сцепками и поехал вдоль перрона. Мама с Андрюшкой на руках (тогда еще совсем крохой) торопливо замахала с дощатой платформы. Симка тоже замахал – сначала из-за толстого бока добродушной проводницы, а потом (когда проводница шуганула его) из открытого окна в вагонном коридоре. Вагон ехал вроде бы медленно, однако мама и Андрюшка уменьшались очень быстро. У Симки щекотнуло (уже не впервые за сегодняшнее утро) в горле, и он, чтобы сохранить мужество, включил в себе храбрую песню: «Жил отважный капитан, он объехал много стран…»

Маму и Андрюшку скрыла стоявшая на перроне будка. В горле защекотало сильнее, и Симка высунулся из окна почти по пояс. Нора Аркадьевна тронула его за поясницу.

– Не волнуйся и не грусти. Радуйся поездке. Она будет хорошей.

И Симка послушался. Ничего другого и не оставалось. Он сказал себе, что и в самом деле все будет хорошо. Мама и Андрюшка сейчас благополучно вернутся домой и потом две недели проживут без особых хлопот, несмотря на его, Симкино, отсутствие, потому что рядом тетя Капа и другие добрые соседи. А его ждет первая в жизни дальняя дорога – когда-то же это должно было случиться!

Он впервые в жизни ехал на поезде. До Ялупаевска и обратно, до Турени, они с Игорем добирались на автобусе. Симку тогда, кстати, изрядно укачало. Но в вагоне укачивать, разумеется, не будет. Подтверждая это, колеса выстукивали бодрый нескончаемый марш. Этакую мелодию длинных путей. Потом Симка в жизни слышал ее много-много раз, потому что, когда вырос, поездить пришлось ему немало. Но то первое утро первого путешествия с высоким летним солнцем над пригородными крышами, убегающими назад тополями и этим вот волнующим перестуком оставило радость на всю жизнь…

А дорога до Москвы после вспоминалась сбивчиво и перепутанно – как отдельные картины на фоне кружащихся полей и размытых зеленых полос, в которые превращались пролетающие мимо вагона леса…

Отрывочно запоминались городки и деревни. Красные трамваи на привокзальной площади Свердловска (Симка видел трамваи впервые). Гудящий мост над Волгой, белый Казанский кремль. Черные былинные церкви Мурома на фоне заката… Потом казалось порой, что все это было очень долго, а порой – будто промелькнуло за два часа.

Симка проводил время у открытого окна в коридоре. Высовывал голову (хотя проводница сказала, что ее запросто может оторвать близким столбом или деревом). Пахнувший лесом и смолой разогретых шпал ветер ставил торчком его волосы. Симка подставлял ветру ладонь – ребром, как самолетное крыло. Если ладонь чуть повернуть вниз, поток воздуха старается пригнуть ее к земле; если вверх – она стремится взлететь. Видимо, это и называется «подъемная сила».

Ладонь покалывали невидимые в воздухе встречные пылинки и кусочки угля. Одна влетела в глаз и сидела там с полчаса, но и это не испортило Симкиного настроения. Он торчал в коридоре час за часом, стоя на приступке под окном, навалившись животом на поручень, а грудью – на раму опущенного стекла. Переступал от волнения и о стенку протирал на коленях вельвет коричневых поношенных штанов с манжетами на икрах…

А когда ноги уставали, Симка забирался на верхнюю полку в купе и опять высовывал голову из окна. Они с Норой Аркадьевной договорились, что с утра до вечера верхняя полка будет в Симкином распоряжении. «А уж ночевать, голубчик, изволь на нижней. А то я не сомкну глаз, буду ждать, когда ты загремишь с высоты…»

Купе было четырехместным. Соседи оказались вполне подходящие, не мешали Симке наслаждаться дорогой. Один был сухонький седой пенсионер, бывший кассир. Он рассказал Норе Аркадьевне, что едет в Подмосковье навестить дочь и внуков, а потом спал или читал растрепанный томик «Тихого Дона». Другой сосед – толстый, всегда полупьяный дядька – проводил время в соседнем купе, где ехали его друзья, и на свое место приходил только ночевать.

На полке было еще лучше, чем в коридоре. Особенно Симке нравилось, когда поезд мчался по высоким насыпям, а внизу проплывали верхушки еловых и березовых лесов. Легко можно было представить, что ты на самолете… И вся земля кружилась, бежала, уплывала назад. И только желтовато-белые груды облаков казались неподвижными. Они были похожи на покинувшие океанскую поверхность и повисшие в небе острова…

Солнце долго не заходило за леса, и ночь никак не наступала. Сонливая усталость наваливалась раньше сумерек. А в первую ночь дороги навалилась еще и печаль. О доме. Днем-то все было замечательно, а тут, когда Симка перебрался на нижнюю полку и натянул на себя простыню, вдруг сразу сделалось горько-горько. Так, что не надо бы и никакой Москвы, никакого Ленинграда, а лучше оказаться бы дома на привычной кровати, в своей комнате, и слышать, как за стенкой мама убаюкивает Андрюшку.

Нора Аркадьевна села на краешек полки. Тронула Симкино плечо. Кассир-пенсионер похрапывал, полупьяного дядьки еще не было. Нора Аркадьевна вполголоса сказала:

– Я знаю, что тебе сейчас грустно. Так обязательно бывает, когда мальчик первый раз уезжает из дома. Ты… если хочешь, можешь даже всплакнуть в подушку. Но не сильно. Потому что большой причины для слез нет. Обещаю тебе, что поездка будет хорошей…

Симка, который как раз собирался незаметно всплакнуть, отменил это дело, но слезинки застряли в горле, и он сказал хрипловато:

– Я беспокоюсь, как там они… без меня…

– Уверяю тебя: там все в порядке… Из Москвы мы сразу дадим срочную телеграмму, что доехали благополучно, и попросим маму прислать ответную. До востребования…

– Тогда ладно… – И Симка уснул под стук и потряхиванье…

В Москве они так и сделали: с почтового отделения на Казанском вокзале (ошарашившем Симку простором и многолюдьем) дали срочную телеграмму в Турень. И вышли на Комсомольскую площадь, которая, по словам Норы Аркадьевны, называлась еще «площадь трех вокзалов».

Чудеса начались сразу. Сперва Симка задрал голову на башню ближнего высотного здания. А когда глянул перед собой, увидел посреди площади что-то великанское и сверкающее. Вроде как гигантский чудо-цветок Данилы-мастера из книги «Малахитовая шкатулка».

– Это что? Фонтан или памятник?

– Ни то, ни другое. Это временное сооружение, я читала в газетах. Реклама Выставки чешского стекла. Она только что открылась в Москве. Говорят, очень интересная.

Все, что касалось стекла, волновало Симку.

– А мы туда сходим?

– Боюсь, что на нее большие очереди… Посмотрим…

Потом было метро, тоже ошарашившее Симку. И он чуть не отстал на эскалаторе, случайно выпустив руку Норы Аркадьевны. Они вышли на станции с громадными витринами из разноцветных стекол, называлась она «Новослободская». Наверху Нора Аркадьевна сказала:

– Дальше можно на троллейбусе, а можно и пешком. Здесь недалеко.

Симка сказал, что лучше пешком. Чемоданы у них были совсем не тяжелые (Симкин вообще как пустой ящик для посылки). Свернули на улицу, по которой ездили дребезжащие трамваи и которая называлась Палиха. Затем оказались в заросшем отцветшей сиренью переулке – у дома, где жили знакомые Норы Аркадьевны. Дом был трехэтажный, с зеленоватой обшарпанной штукатуркой. На лестнице пахло влажной известкой и керосином. Но даже этот малоаппетитный запах показался Симке особым – московским.

В заставленной книжными шкафами квартирке Нору Аркадьевну и Симку встретили пухлая пожилая тетенька и сухощавый лысый мужчина в очень прозрачных, как у Норы Аркадьевны, очках. Тетенька с причитаньями долго обнимала сдержанную Нору Аркадьевну. Попыталась пообнимать и Симку, но он терпел это лишь секунду и вежливо извернулся.

Мужчина – Валентин Константинович – с полупоклоном пожал Симке руку и тут же перед всеми извинился:

– Вынужден оставить вас до вечера. В институте сессия…

Пухлая тетенька Варвара Олеговна принялась кормить гостей обедом.

Симке есть совершенно не хотелось. Хотелось поскорее отправиться на Красную площадь – всем известно, что в Москве и во всей стране это главное место. Симка умоляюще сказал, с трудом одолев полтарелки борща:

– Нора Аркадьевна, у нас же очень мало времени…

– Все равно тебе сначала надо помыться с дороги… Варенька, ванна у вас в порядке?

«Вареньку» дернуло за язык, что в порядке. Симка взвыл:

– Ну мы же никуда не успеем! В ванну можно вечером!

– У тебя в волосах килограмм угольной пыли…

– Да кто их будет проверять? Милиция, что ли?

Нора Аркадьевна глянула на подругу, незаметно развела руками. Та понимающе поулыбалась. Хорошая женщина…

– Но хотя бы переодень рубашку, – велела Нора Аркадьевна. Симка торопливо сменил красно-желтую мятую ковбойку на другую – сине-зеленую, которую достал из чемоданчика. Она все еще пахла маминым утюгом. Симка подтянул штаны, поддернул под коленки съехавшие вельветовые манжеты. Переступил ногами, как нетерпеливый бегун на старте.

– Нора Аркадьевна, я готов.

– Хорошо… – она глянула вслед вышедшей из комнаты Варваре Олеговне. – Сима, голубчик, можно попросить тебя об одной услуге?

– К… какой? – подозрительно сказал он и почему-то смутился.

– Если нетрудно, называй меня не по имени-отчеству, а «тетя Нора». По крайней мере, во время поездки. Так оно будет… естественнее. И понятнее для окружающих…

Симка смутился еще сильнее.

– Хорошо, но… тетя Нора…

– Спасибо, голубчик.

…И опять было метро. И Красная площадь, поразившая Симку бесконечностью зубчатых стен и высотой острых башен. И небывалое волшебство собора Василия Блаженного – словно кто-то соединил в одном строении все чудесные русские сказки…

По отполированной миллионами ног брусчатке тетя Нора и Симка пришли к ступенчатому мавзолею. У входа, приподняв подбородки, застыли часовые. На широченной каменной доске были четко вырублены два слова:

ЛЕНИН

СТАЛИН

Было непонятно, почему, если Сталин натворил столько всяких злодейств, он лежит рядом с добрым и мудрым Ильичом. Симка шепотом спросил об этом тетю Нору.

– Думаю, это ненадолго, – вполголоса ответила она.

Мавзолей был нынче закрыт для посетителей. Симка вздохнул с деланным сожалением. Конечно, с одной стороны это интересно, а с другой… по правде говоря, он побаивался смотреть на покойников, пускай даже таких знаменитых.

В Кремль в тот день тоже почему-то не пускали. Тетя Нора сказала, что это не беда, можно прийти завтра. А пока они обошли Кремль снаружи, походили по центральным улицам, и Симка увидел много того, о чем раньше слышал и читал: знаменитую гостиницу «Москва», Большой театр, остатки Китай-города, Моссовет, памятник Юрию Долгорукому (о нем тетя Нора отозвалась без одобрения: «Слишком помпезное изваяние…»). Посидели в прохладном кафе, попробовали московского мороженого. Оно было чудесное, жаль только, что мало, а попросить вторую порцию Симка постеснялся.

После этого погуляли еще – Симка вертел головой как заведенный – и снова оказались у Москвы-реки. Здесь, у каменных ступеней, была пристань катеров, которые назывались речными трамваями. Постояли в очереди за билетами, заняли места на кормовой палубе и поплыли вдоль гранитных берегов, мимо многоэтажных прибрежных улиц, мимо густого парка с каруселями и колесом обозрения, под высоченными мостами. Тетя Нора что-то рассказывала, но Симка пропускал слова мимо ушей. Ему хватало того, что он просто видел.

Навстречу попадались такие же речные трамваи и длинные грузовые теплоходы – гораздо больше тех, что в Турени. Симка отметил это с некоторой завистью. Ну, оно и понятно: Москва – порт пяти морей. «А зато по нашей реке, а из нее по другим можно попасть в Ледовитый океан, – утешил свою гордость Симка. – Недаром на старинном гербе Турени кораблик»…

Сошли на пристани под береговыми кручами. Зеленые откосы были не в пример выше тех, что над родной Симкиной рекой. Тетя Нора сказала, что это Ленинские горы. Симка сразу вспомнил песню про студентов, которую то и дело передавали по радио: «Друзья, люблю я Ленинские горы, когда рассвет встает над всей Москвой…»

– А раньше они назывались Воробьевыми, – сообщила тетя Нора. – Здесь дали свою знаменитую клятву Герцен и Огарев. Ты слышал о Герцене?

Симка что-то слышал. В Турени была улица Герцена, где друг против друга располагались городской театр и цирк. Так он и сказал.

– Обязательно прочитай его книгу «Былое и думы». Чудесное сочинение, – посоветовала тетя Нора. Мягко так, ненавязчиво.

Она все советовала ненавязчиво. Например, как отучиться размахивать руками, когда шагаешь по улице, или как правильно держать нож и вилку (это, когда обедали в вагоне-ресторане). Мама тоже учила Симку приличным манерам, но мамины наставления он не очень-то запоминал. А не слушаться тетю Нору Симка стеснялся. И сейчас ответил, что ладно, обязательно прочитает книжку Герцена…

Во время разговора они поднимались по дорожкам, аллеям и ступеням все выше, выше. Кругом темнела прохладная листва старых лип и дубов. Дубы Симка видел впервые, в Турени их не было. А за деревьями, за рекой все шире делалась панорама города. И когда оказались на береговой площадке, у перил из красного гранита, Симка задышал так, словно хотел вобрать в себя все громадное пространство…

Столица уходила за дымчатый горизонт. Острыми скалами вздымались высотные дома. Искрились купола. Симка различил вдали Кремль. А ближе, недалеко от реки…

– Нор… тетя Нора, это что? Еще один Кремль?

– Это Новодевичий монастырь. Очень знаменитый. Туда царь Петр заточил свою сестру Софью, чтобы не устраивала смуту. Слышал про такое?

– Ага. В кино видел…

– Вот и хорошо. Только лучше говорить не «ага», а «да»…

– А это стадион Лужники?

…Столица словно специально готовилась, чтобы удивить приезжего Симку. Знаменитый стадион был открыт совсем недавно (по сравнению с возрастом Москвы). И еще «недавнее» был построен знаменитый метромост через Москву-реку. Симка видел, как за его стеклами мелькали вагоны.

А над бесконечным городом, над зелеными кручами, среди которых приютилась маленькая белая церковь, над рекой с катерами и теплоходами стояли все те же кучевые, похожие на острова облака, которые Симка видел из вагона.

– А теперь смотри… – тетя Нора мягко повернула Симку за плечи, спиной к берегу. И Симка опять чуть не ахнул вслух. Над ним вздымал свою великанскую башню со звездой университет. В точности такой, каким Симка видел его на снимках и в кино, только в тысячу раз необъятнее. Симка уже слышал где-то, что от смотровой площадки до университетских ступеней ровно километр, но казалось, что громада здания придвинулась вплотную.

Они с тетей Норой пошли по широкой аллее мимо бюстов, бассейнов, фонтанов, и гигантское строение вздымалось, и Симкина голова задиралась все сильнее. Чуть не отвалилась…

Недалеко от университета они снова спустились в метро. Поехали к центру. За стеклами метромоста мелькнула река. На ней уже заметна была предвечерняя желтизна.

Когда подходили к дому, Симка вдруг почувствовал, что ноги еле слушаются. И все вокруг было слегка размытым, как при взгляде сквозь волнистое стекло.

В комнате Симка присел на плюшевый диван, от которого уютно пахло старой квартирой. На минутку присел. Его позвали ужинать, и он сказал «щас» (и вспомнил, что надо говорить не «щас», а «сейчас»), и прилег щекой на мягкий валик. В окна еще светило желтое солнце – дни-то были самые длинные в году, – но Симку окутали синие сумерки. Какой там ужин, какая ванна…

Стеклянный значок

Он спал бы, наверно, до полудня, если бы не отчаянная необходимость сбегать кой-куда… Ему даже приснилось, что он уже сбегал – у себя в Турени, в будочку на дворе, – но это не принесло реального облегчения. Пришлось просыпаться.

Симка обнаружил, что лежит на том же диване, но раздетый, только в трусах, на простыне, подушке и под мягким клетчатым покрывалом. Интересно, кто его раздевал и укладывал? Скандал какой… А впрочем, наплевать. Лишь бы успеть! Одеваться было некогда. Хорошо, что это место было не на дворе, как в Турени, а здесь же, в коридорчике. Симка, никого не встретив, юркнул за обшарпанную дверь и там испытал великое облегчение – это был уже не обманчивый сон, а сладкая реальность.

Он вышел и наткнулся на Варвару Олеговну. Смущенно зачесал пяткой ногу и пробормотал «здрасте». Скользнул к дивану, схватил со стула и начал натягивать штаны, а Варвара Олеговна сказала в открытую дверь:

– Выспался наконец, Симушка? Ты не одевайся, а ступай прямо в ванную, я уже приготовила. Вчера-то уж не до мытья тебе было…

– А где тетя Нора?

– Решила сходить в магазин, пока ты спишь… Она тоже недавно встала, мы с ней проговорили полночи. Мы ведь почти всю войну были рядом, есть что вспомнить… Ну, иди мойся, а потом уж завтрак…

Пришлось послушаться. Варвара Олеговна объяснила, где полотенце, где мыло и мочалка и как включается душ. Ушла, и Симка старательно запер дверь на медную задвижку.

Погрузился в очень теплую, пахнущую земляникой воду. Вот благодать-то! Первый раз он мылся в настоящей ванне. Полежал, побулькал, ощущая радостную невесомость. Намылил голову. Сквозь шипучую пену услышал, что за дверью раздались голоса: вернулась тетя Нора.

– Сима, доброе утро! Ты моешься?

«Нет, рыбу ловлю», – чуть не брякнул он.

– Конечно, моюсь!

– Нора, помоги мальчику оттереть себя. На нем столько пыли! – вмешалась Варвара Олеговна.

«Еще чего!» – хотел возмутился Симка, но с перепугу только пустил губами мыльные пузыри.

– Что ты, Варя, он уже большой мальчик, – образумила подругу Нора Аркадьевна. – Мой Шурочка с восьми лет не подпускал меня, если мылся в корыте. – Она всегда говорила про брата «Шурочка».

Симка сердито надраивал мочалкой плечи. На Варвару Олеговну он обиделся за глупый совет. А Нору Аркадьевну зауважал еще больше. Ее брата, дядю Сашу, он понимал. Сам Симка тоже с восьми лет не позволял маме мыть себя в корыте, ходил в городскую баню со знакомыми мужчинами, а иногда и один…

Он еще долго бултыхался в ванне, потом танцевал под душем. Вытерся длиннющим пушистым полотенцем и лишь тогда вспомнил, что не взял чистое белье. Обмотал полотенце вокруг себя, как древний воин набедренную повязку, и приоткрыл дверь.

– Тетя Нора, дайте, пожалуйста, из чемодана трусы и майку, я забыл…

– Сейчас… Я купила тебе другое белье, полегче. Вот… – Она просунула в дверь перевязанный шпагатом сверток.

Симка порвал бумажный шпагат и увидел синие, похожие на трикотажные плавки, трусики и белую шелковую маечку. Для чего? Чем это лучше того, что положила в чемодан мама?.. Но спорить было неудобно. Симка натянул обновки. Скачками добрался до комнаты, схватил со стула одежду.

Тетя Нора шагнула следом.

– Подожди-ка. Я принесла тебе костюмчик, примерь. Если окажется не по размеру, можно будет обменять…

– Зачем? Вы и так на меня столько тратите, – насупился Симка.

– Какие пустяки. Я хочу, чтобы мой племянник выглядел более цивилизованно. По-европейски… – И зашуршала оберточной бумагой.

В свертке оказался серовато-коричневый пиджачок и такие же брючки.

Сразу стало ясно, что обменивать не придется, все в самый раз. Только…

– Чё они такие… – Симка опасливо продергал кромки штанишек. – Совсем куцые…

– Во-первых, не «чё», а «что», дорогой мой. А во вторых… Ты же бегаешь по Турени в трусиках и маечке и не стесняешься, а тут вдруг…

Она не понимала. Пацаненок в трусах и майке на туреньских улицах был как рыбка в воде. В своей стихии. Вполне «вписывался» в окружающую среду и привлекал внимание не больше, чем растрепанный одуванчик у края тротуара. А здесь было что-то непонятное. Пиджачок взрослого покроя, на штанах тоже всякие хлястики и карманы, как у настоящих брюк, но длина (вернее, «короткость») такая, что из-под подола торчат лишь краешки. Будто у брюк в наказание за что-то взяли и до отказа обрезали штанины.

– Ноги все наружу по самый корешок, – сумрачно сообщил Симка.

Нора Аркадьевна сделала вид, что приглядывается:

– По-моему, ты не прав. Никакого корешка не видно.

Симка покраснел. Он совсем не это имел в виду! Просто не так выразился. А тетя Нора тоже хороша! Где-то вся ужасно воспитанная, а где-то возьмет и ляпнет такое, что дым из ушей. Как, например, вчера, когда стояли в очереди за билетами на речной трамвай. Какой-то вертлявый парень в стиляжьей рубахе и брюках-дудочках начал было втираться впереди тети Норы. Она ласково сказала:

– Сударь, оставьте ваши попытки. «Вас здесь не стояло».

Тот, однако, продолжал пристраиваться.

– Я предупреждаю последний раз, – прежним тоном проговорила Нора Аркадьевна.

– А что будет дальше? – нахально поинтересовался стиляга.

– Будет крепкий пинок по вашей тощей заднице.

Парень отскочил на три шага. Подумал, сказал с укоризной:

– А с виду вроде бы культурная женщина.

– Голубчик, истинная культура предполагает поведение и поступки, адекватные обстоятельствам, – охотно отозвалась Нора Аркадьевна.

Стиляга подумал и пошел в конец очереди.

Симке было неловко за тетю Нору. Эта неловкость не оставила его даже на палубе. И, чтобы сгладить неприятное ощущение, Симка спросил:

– Тетя Нора, а что такое «адекватное»?

– Это значит «наиболее подходящее к данному случаю»… Например, однажды, когда Шурочке было тринадцать лет, он пришел от приятелей с бледным лицом и запахом пива. Я велела ему вытащить из петель на брюках ремень и сказала, что сейчас он получит адекватно своему безобразному поступку. Он ощутил эту адекватность и не спорил.

– И вы его отлупили?! – выговорил Симка сокрушенно и с некоторой опаской на свой счет.

– Конечно, нет! Я была тогда еще слабовата характером и разревелась, как дура. Он, кстати, тоже. А когда мы кончили реветь, он поклялся, что не будет пить ничего крепкого, пока не вырастет.

– И не пил?

– Пока не стал ходить в экспедиции. Там без спирта не обойтись…

Сейчас Симка вспомнил этот разговор и понял, что надо вести себя адекватно обстоятельствам. То есть покориться судьбе. Тетя Нора старалась, покупала, и было бы свинством дальше капризничать и упрямиться. В конце концов, за радости путешествия надо чем-то платить…

Чтобы сохранить хоть капельку достоинства, Симка выдернул из старых потертых штанов школьный ремень с форменной пряжкой и продернул его в новые, костюмные. Тетя Нора не возражала. Наблюдая за Симкиными стараниями, она разъяснила:

– Это чехословацкий фасон, швейная фабрика в Праге, на подкладке есть ярлычок. Сейчас такая мода у мальчиков во всех европейских странах. И наше министерство просвещения собирается ввести форму подобного образца в начальной школе, я видела статью и фотографии в «Огоньке».

«Этого еще не хватало!»

Первые полчаса на улице Симка чувствовал себя очень неуютно. В витринах отражался голенастый пацаненок с тонкой шеей, розовыми ушами и промытыми, тщательно расчесанными тетей Норой волосами, которые все равно лохматились. В нелепой одежонке иностранного фасона. «Пиджак на тросточках…» В добавление к костюму тетя Нора дала Симке светлые короткие чулочки, которые называются «гольфы». Но толку-то от них! Еще более девчоночий вид… Симка казалось, что все прохожие смотрят на него с тайной ухмылкой и думают о крапиве.

Но скоро все эти ощущения и опасливость растаяли в Симке. Во-первых, он увидел, что среди прохожих немало мальчишек в таком же наряде и они чувствуют себя бодро и независимо. Во-вторых, костюмчик, хотя и купленный без примерки, пришелся в самую-самую пору, словно сшитый по заказу у лучшего пражского портного. Пиджачок оказался легоньким, в нем было совсем не жарко, хотя июньское солнце пекло с такой силой, что размягчался асфальт и новенькие Симкины сандалии отпечатывались на нем, как на глине.

Скоро Симка стал ощущать себя в костюме так, будто носил его всю жизнь. А в широких магазинных стеклах теперь отражался аккуратный московский (или даже «европейский») мальчик с любопытными глазами. Да и до костюмных ли тревог было, когда наваливалось стольковсего !

Сперва Кремль, потом Третьяковская галерея, где Симка увидел множество знакомых по журналам и учебникам картин (хотя и знакомые, а на самом деле оказались в тыщу раз лучше!). Потом зашли на Главный почтамт и получили мамину телеграмму, что дома все в порядке и что «мы с Андрюшкой желаем счастливой поездки». От этого Симкино настроение подпрыгнуло, как столбик уличного термометра на солнцепеке. И сам Симка тоже радостно подпрыгнул, когда после обеда в маленьком кафе (рассольник, сосиски и мороженое) тетя Нора предложила:

– А не попытаться ли нам проникнуть на выставку стекла? В Москве ты побываешь еще много раз, успеешь посмотреть все достопримечательности. А этой выставки уже не будет…

Выставка располагалась недалеко от Кремля, в длинном старинном здании, которое называлось Манеж (раньше там дворяне учились ездить на лошадях).

Перед кассами стояла очередища, люди в ней ни на что не надеялись, потому что билеты были проданы на несколько дней вперед. Но тетя Нора оставила Симку недалеко от входа («Только умоляю: не сходи с места») и куда-то удалилась. И возвратилась, когда верный клятве Симка не покидал свой пост, но уже изнемогал от беспокойства.

– Вот! – она показала два билета. Оказалось, что у Норы Аркадьевны было удостоверение внештатного корреспондента «Туреньской правды». Авторитет этой неизвестной в столице газеты почему-то оказал воздействие на утомленного администратора. Он велел кассиру выдать билет.

– Если можно, два. Я с племянником. Сами понимаете, мальчик так мечтает…

Изнуренный администратор велел выдать два. Видимо, в Норе Аркадьевне было что-то гипнотическое.

К каждому билету полагался стеклянный значок-сувенир. Это была неровная прозрачная медалька, прицепленная шелковой ниткой к плоскому зажиму. На медальке – выдавленная надпись: «Выставка чешского стекла». Симка тихо взвыл от восторга: такая ценность, такая будет память! В Турени, скорей всего, больше ни у кого нет такого…

Значок так аккуратно поместился на лацкане, будто висел там всегда. Оно и понятно – чешское на чешском!

Сама выставка Симке запомнилась как царство стеклянного блеска, радужных вспышек, прозрачных изгибов и лучистых граней. В голове не помещалось обилие алмазно сверкающих ваз, облитых жидким струящимся светом фигур, просвеченных лампами кубков, искрящихся корабельных моделей и каких-то совсем непонятных (но красивых) сооружений.

Симка вертел головой, а вокруг – у разных витрин – вспыхивали маленькие радуги, как они вспыхивают в струях фонтанов.

Потом Симка и тетя Нора оказались в темном помещении, где шел фильм о стекле. Это был не обыкновенный фильм, а скорее стеклянный концерт. «Концерт для глаз» (хотя музыка там тоже звучала). На экране перемещались и проплывали хрустальные построения, кристаллы, излучающие брильянтовый блеск деревья и кораллы вперемешку с бликующими изделиями на бегучих конвейерах и прозрачными рыцарями на фоне сказочных замков. Замки были похожи на скопления великанских сосулек. Это уже само собой было музыкой – словно россыпь мелодичных капель и пение стеклянных флейт.

Особенно понравилась Симке синяя вода (непонятно – из стекла или настоящая), по которой плыли плоские обломки хрусталя. Этакий стеклянный ледоход…

Когда вышли из Манежа, Симка жмурился и мотал головой. Казалось, что все вокруг плывет, меняя контуры в прозрачных изгибах и перезванивая тысячами стеклянных колокольчиков. И сам он плыл, растворяясь в радостной невесомости.

– Понравилось? – осторожно спросила тетя Нора.

– Ага!.. Ой, то есть да.

– А что больше всего?

– Кино! Это во! – Симка вскинул большой палец и опять ойкнул: палец – это ведь тоже невоспитанно…

Тетя Нора посмеялась, взъерошила ему волосы, которые сама же тщательно расчесывала.

– Нам повезло. Могли и не увидеть. Власти долго не хотели разрешать этот фильм для показа.

– Почему?!

– Видишь ли, говорили, что это абстрактное искусство…

– Какое… искусство?

– Абстрактное. То есть такое, в котором нет людей и смысла. Оно, мол, противоречит принципам социалистического реализма и не способствует осуществлению грандиозных планов…

Симка не понял насчет принципов и реализма. Подумал и сказал:

– Как же нет смысла, если так красиво?

– Твои бы слова да нашим идеологам в уши, – вздохнула Нора Аркадьевна.

– В чьи уши? – опять не понял Симка.

– В уши дураков, – резковато ответила тетя Нора. И Симка долгое время был уверен, что идеологи и дураки – одно и то же (а потом, через много лет, снова пришел к этой мысли).

Тетя Нора повернула его к себе за плечи, глянула сверху сквозь очки (они были как частички той выставки).

– А теперь скажи: что еще ты хотел бы увидеть сегодня? У нас уже мало времени, вечером на поезд…

– Сегодня? – ахнул Симка. Он совсем про это забыл.

– Конечно. Ведь наша главная цель – Ленинград. Здесь лишь короткая остановка.

– Тогда… если это можно… Если успеем…

– Куда?

– Еще раз на Ленинские горы… – и Симка виновато засопел.

Тетя Нора глянула на часики. Потом за плечо повела Симку на край тротуара, там остановилась и подняла руку. Тут же у тротуара тормознула серая «Победа» с шашечками на борту. И Симка с тетей Норой по-королевски покатили по московским проспектам. Окошко было открыто, пахнувший асфальтом воздух дергал Симку за волосы дурашливой пятерней. Симка жмурился и смеялся…

Тетя Нора попросила шофера подождать, и они опять вышли на площадку с гранитными перилами. Вновь распахнулась перед Симкой Москва. И лежали над ней облака-острова. Казалось – те же, что вчера.

Симка ощутил печаль – когда он увидит все это снова?.

…Через несколько лет Серафим Стеклов прочитает удивительную книгу «Мастер и Маргарита», и там будет рассказано, что испытывает человек, глядя с Воробьевых гор на московскую панораму, когда прощается с городом. Нельзя сказать, что у Симки были те же чувства, что у мастера (ведь и прощался Симка не навсегда). Но все же, читая те страницы, он вспомнит себя на Ленинских горах… Однако это будет уже в другой жизни. А в ту пору про «Мастера и Маргариту» не слыхали ни Симка, ни Нора Аркадьевна. И ей не было суждено прочитать эту книгу…

Симка отцепил значок и глянул на Москву сквозь кусочек неровного стекла. Волнистая прозрачность и расплывшиеся в туман буквы превратили громадный город в размытое радужное пространство. Оно обещало в будущем новые радости и чудеса, но печаль не ушла совсем…

Поздно вечером в купе Симка натянул на себя простыню, отвернулся к дребезжащей стенке, но не спал. Тетя Нора что-то читала, не беспокоила его. На верхних полках шептались и хихикали две студентки. Ровно, привычно уже, отстукивали дорожный марш колеса. Симка думал о странных поворотах жизни – то радостных, то грустных.

Радостно то, что он столько повидал за два дня. Грустно… то, что пришлось так быстро расставаться. Ну, в Москве-то он еще побывает когда-нибудь, но едва ли придется снова побывать в уютной квартирке Варвары Олеговны и Валентина Константиновича, увидеть их самих, тяжелую старую люстру, могучие шкафы (хотя книги там, по правде говоря, были неинтересные, какие-то научные).

Даже тетя Нора и ее подруга не были уверены, что увидятся. По крайней мере, когда прощались на перроне, Варвара Олеговна всплакнула:

– Нора, встретимся ли еще…

– Ну-ну, Варенька… Как говорил майор Соловушкин, на все воля случая: на пулю, на отпуск по ранению, на радость и печаль. Под случаем он, конечно же, понимал Провидение…

«Какое привидение?» – чуть не спросил Симка, но хватило ума промолчать.

Маятник Фуко

Экскурсовод был похож на Чарли Чаплина – с черными усиками, худощавый, слегка косолапый. И симпатичный. На край каменной круглой площадки он поставил спичечный коробок.

– Смотрите, уважаемые товарищи. Сначала оконечность маятника в своем качании будет проходить в стороне от него. Затем она, уважаемые товарищи, приблизится и в конце концов собьет коробок с места. Но это не значит, товарищи, что маятник изменил направление своего качания. Это значит, как я уже говорил, что Земля за эти минуты успела слегка повернуться вокруг оси и подставила коробок под стержень маятника. А маятник, как мы помним, всегда сохраняет изначально заданную площадь качания в мировом пространстве. Она неизменна, как бы ни поворачивалась наша планета, Галактика и вся Вселенная…

Из-под полы перекошенного пиджака он вынул зажигалку, чиркнул, поднес язычок огня к ленте – она удерживала отведенный до края площадки тускло-медный шар с острием внизу. Лента задымилась и лопнула. Шар нехотя пошел к центру каменного круга, пересек его, достиг другого края, замер там на секунду и двинулся обратно. Потом так же замер на миг у края, где стоял Симка. Недалеко от коробка…

Шар был подвешен на тонком железном тросе. Верхний конец троса терялся на стометровой высоте под громадным куполом Исаакиевского собора. Было ясно, что такой великанский маятник, подчиняясь инерции, будет качаться очень долго, если его не остановить.

Шар с острием неторопливо пересекал круглую площадку с каменными делениями по краям. И все, кто пришел сюда с экскурсией – взрослые и ребята, молодые и пожилые, – следили за ним безмолвно и напряженно. И не только люди следили. Все необъятное пространство с его сдержанным блеском позолоченных скульптур, с ликами святых, с колоннами и сделанным из цветных камней бюстом строителя Монферрана – тоже замерло, ожидая конца опыта. Словно от него зависела судьба планеты! С каждым качанием торчащее из-под шара острие проходило все ближе от коробка (и он, казалось, тоже замер, съежился, как живой, в предчувствии финала)…

И вот минуты через три Земля наконец повернулась как надо, передвинув при этом все материки, город Ленинград, громаду Исаакиевского собора и крохотный коробок. Стержень смёл коробок с мраморного уступа. И сразу все оживились, весело заговорили, радуясь, что это случилось (будто могло не случиться!)…

Обрадовался и экскурсовод – словно тоже видел этот опыт впервые.

– Вот, уважаемые товарищи, вы явились свидетелями эксперимента, который убедительно доказывает незыблемость законов, одинаковых во всей Вселенной и не зависящих от движения отдельных небесных тел…

Симка, пожалуй, не понял бы суть эксперимента, если бы не вчерашний разговор с тетей Норой. Вечером она подробно рассказала про этот маятник, изобретенный больше ста лет назад французом Фуко. Вспомнила о нем, когда говорили о всемирных законах природы. И о Боге…

А начался разговор еще днем. Гуляли по городу и оказались у большого собора (не Исаакиевского, другого). Окружавшая собор решетка была украшена якорями. Симка загляделся на них, а тетя Нора вдруг сказала:

– Насколько я знаю, ты ни разу не был в церкви…

– Не-а… То есть да, не был… А что?

В Турени работали две церкви. Одна маленькая, на Ишимской улице (в нее часто ходила тетя Капа), а другая – большая и очень красивая, с высокими, похожими на громадные шахматные фигуры башнями и золотыми крестами. Она называлась Знаменская и стояла недалеко от родильного дома, в котором когда-то появился на свет Симка, на улице Володарского. Однажды Симка отпросился у мамы на реку со старшими ребятами. Путь к береговой лестнице лежал как раз мимо Знаменской церкви, и самый главный в компании, Мишка Корень, вдруг предложил:

– А давайте заглянем!

– Зачем? – опасливо сказал кто-то.

– Интересно же!

Было и правда интересно. Сквозь открытый вход виднелся полумрак со звездочками свечей. Там был иной, неведомый мир…

Ребята нерешительной стайкой двинулись к ступеням (Симка отнюдь не впереди).

Но крикливая решительная старушка не пустила их дальше крыльца.

– Это ишшо что такое? Куда? Ступайте отседова!

– С какой стати! – храбро заспорил Корень. – У нас свобода веры! Церкви, они для всех, без билетов!

– Для всех, да не для всяких, у кого баловство на уме! Ишь, явились! Поглядите на себя, нечесаные, с голыми пузами!..

Так и не побывал Симка в церкви.

– Ты не против, если зайдем ненадолго? Я не была здесь с детских лет…

Симка смущенно сказал, что не против.

Внутри было малолюдно, никто не оглянулся на Симку и Нору Аркадьевну. Несмотря на свет из узких окон, пространство казалось сумрачным. В нем там и тут, словно повиснув без опоры, мерцали гроздья свечных огоньков. Отовсюду смотрели на Симку строгие лица, окруженные золотистыми нимбами (Симка видел такие раньше на иконах тети Капы). Они тоже словно парили в пространстве. Пахло еловым лесом.

Тетя Нора сделала шаг вперед, Симка оказался чуть позади. Он увидел, как у тети Норы движется обтянутый темным шелком отведенный в сторону локоть, – она крестилась. Прямо перед ней была большая картина: женщина с печальными глазами и с мальчиком на руках. Симка догадался, что это Богородица и ее сын Иисус Христос.

От каменного пола тянуло ощутимым холодком. Симка хотел потереть коленки, но не решился нагнуться. Только наклонил голову и смотрел на свои сандалии. Он чувствовал себя виноватым. Словно все окружающее в чем-то укоряло десятилетнего Симку Стеклова.

Тетя Нора шепотом попросила Симку постоять на месте, ушла и скоро вернулась с двумя длинными свечками. Зажгла их от тех, что горели перед образом Богородицы, поставила рядом с другими. Перекрестилась еще раз и тихонько сказала:

– Ну, идем…

Когда вышли, Симка наконец потер коленки, хотя зябкости уже не было. Крепко грело июньское солнце, в густых липах пересвистывались птахи.

Тетя Нора и Симка пошли под липами. Тетя Нора вдруг спросила:

– Надеюсь, ты не осуждаешь меня за этот визит в церковь?

– Я? С чего вы взяли? – Это получилось грубовато, но не нарочно, а от неловкости.

– Ну… я слышала от твоей мамы, как ты недавно отказался креститься. Значит, ты неверующий. А многие неверующие на тех, кто верует в Бога, смотрят косо…

– Я не смотрю… косо… У нас соседка тетя Капа верит изо всех сил, а она очень хорошая. Добрая… – Он вдруг сбился, отчаянно застеснялся, споткнулся и выговорил: – И вы… тоже…

Она коротко засмеялась:

– Ну, спасибо… – и опустила на Симкино плечо ладонь. Это была большая, но легкая ладонь. Симка не стал изворачиваться. Набрался решимости и спросил шепотом:

– А вы… по правде верите, что Бог есть?

Ладонь на плече шевельнулась, будто крыло.

– Видишь ли… Он есть независимо от того, верят в Него или нет. Он есть независимо ни от чего . К этому выводу пришли многие гениальные ученые. Вернадский, Павлов, Эйнштейн… Ты, наверно, еще не слышал эти имена?

– Эйнштейн, это который скорость света открыл? А Павлов делал опыты с собаками…

Она опять посмеялась:

– Приблизительно так… Они считали, что лишь существование Бога объясняет ключевые закономерности Вселенной… Можно спорить о правильности разных религий и обычаев, но отрицать существование Высшего Разума, Высшей Силы, мне кажется, бессмысленно… Просто одни это понимают в самом начале жизни, душой, а другие уже в зрелом возрасте, после долгих размышлений…

Симка не очень разобрался в этой речи, но опять ощутил необъяснимую виноватость.

– А что такое эти… ключевые… Какие они?

– Законы? Их множество. Сложный вопрос. Давай об этом позже. А сейчас пора в Эрмитаж, у нас билеты…

Эрмитаж запомнился скомканно и отрывочно. Оно и понятно! Как было десятилетнему существу вместить в себя все залы, картины, скульптуры, сокровища, которые копились веками! Остались в памяти египетские мумии в зале древностей, громадный заводной павлин с золочеными перьями, мрачная история, изображенная на громадной картине «Медный змей», – там на людей напали тысячи всяких ядовитых гадюк… А еще впечатался в душу маленький портрет женщины с молодым и добрым лицом – она кормила грудью пухлого малыша. Симка смотрел и не мог понять, что здесь такого. Отворачиваешь, хочешь отойти, а потом оглядываешься и смотришь опять. И опять… Может быть, потому, что вспомнились мама и Андрюшка?

Тетя Нора сказала, что это тоже Богородица со Святым Младенцем. Известная на весь мир Мадонна Литта великого художника Леонардо да Винчи.

– Не правда ли, как живая?

– Ага… то есть да, – неохотно отозвался Симка. Он считал, что здесь не нужны слова.

Но поздно вечером, когда улеглись в постели, Симка сам заговорил об этой картине.

Они ночевали в комнате тети-Нориной знакомой, которая уехала к родственникам и «предоставила жилплощадь» гостям из Турени.

Симка спал на диванчике со звонкими внутренними пружинами, а тетя Нора на хозяйкиной кровати, за раздвижной ширмой с китайскими картинками.

Тетя Нора выключила лампу и сказала:

– Ну, дорогой мой, спокойной ночи. Переваривай впечатления и засыпай.

– Аг… да, спокойной ночи.

Ночь была не очень спокойная. Вернее, не очень тихая. На Неве прогудел буксир. Где-то с ровным шумом проносились машины. Звенела гитара, и молодые голоса пели: «В гареме нежится султан, да султан…» Наверно, это бывшие десятиклассники расходились с выпускного вечера.

Симка повертелся на загудевших пружинах и спросил:

– Тетя Нора, а та картина, Леонардо да Винчи… Она как называется? Я забыл.

– Мадонна Литта… Запомнилась, да?

– Запомнилась… – Симка часто подышал, чтобы успокоить неожиданное щекотанье в горле, и признался (признаваться, когда не видишь того, с кем говоришь, и в сумерках легче, чем днем): – Мама вспоминается… Не потому, что похожая, а… ну, потому что есть что-то такое…

– Ты прав… Эта картина – воплощение материнства. Любви к детям… И вот опять же: загадку эту трудно понять, если не знать, что художнику помогала вера в Богоматерь и Святого Младенца…

Симка снова ощутил виноватость и неуверенность. Как в церкви. И решился на новый вопрос, очень непростой:

– Тетя Нора… А вот Бог… если он есть… Как вы думаете, он рассердился, что я отказался креститься?

Она засмеялась с каким-то рассыпчатым весельем.

– Думаю, что нет. У него есть дела важнее, чем обижаться на непонятливых мальчишек… А у тебя впереди еще много времени, чтобы обдумать все такие вопросы и решения. И сделать выводы…

– Тетя Нора…

– Что, голубчик? – Она была терпелива.

– А этот маятник… Фуко… Он висел там и раньше, когда собор еще работал? Или его повесили потом, когда сделали музей?

– Потом повесили. Чтобы продемонстрировать людям один из законов природы. Власти почему-то считают, что такие вот вечные принципы физики и механики отрицают существование Создателя. А на самом деле как раз наоборот. Они доказывают, что Он-то и сотворил Вселенную с ее нерушимыми законами. Ведь не люди же на крохотной планетке их придумали… Они могли придумать маятник, но закон, по которому он движется, существовал изначально .

Симка молчал, вспоминая уверенное движение медного шара над каменным кругом.

Тетя Нора сказала уже без всякого смеха:

– Хорошо, если в человеческой душе есть такой маятник. Который помогает всегда помнить о верном направлении…

Когда Симка вырос, он много ездил по разным городам и странам. А побывать в Ленинграде никак не удавалось. Оказался он там, когда город назывался уже Санкт-Петербургом. Исаакиевский собор снова стал действующим храмом. Маятника Фуко в нем уже не было. Зря, подумал Серафим Стеклов. Наверно, подумал он, церковные власти сочли его сооружением безбожников. А ведь на самом деле маятник демонстрировал один из вечных законов Вселенной, сотворенной Создателем…

Сказка белых ночей

После опыта с маятником Фуко экскурсионная группа поднялась по витым лестницам на галерею у башни. И Симка увидел сверху весь город. Ну, или, по крайней мере, полгорода.

Ленинград показался ему не менее громадным, чем Москва. Но он был другим. Совсем другим. Симка не смог бы объяснить словами, в чем непохожесть этих городов, но чувствовал: все у них разное. И даже небо над Ленинградом было иное – бледноватое, почти безоблачное. Лишь кое-где проступали в неяркой голубизне едва различимые, похожие на невесомую пряжу волокна.

Слева поблескивал, как полоска фольги, Финский залив. Симка уже плавал по нему – на пассажирском катере до Петродворца. Но теперь, с высоты, все виделось иначе. По-новому… С залива тянул влажный ветерок.

Симка водил глазами по прямым росчеркам улиц, пересчитывал глазами золотые шпили и купола, скользил взглядом по сизо-голубому размаху Невы, которая жила своей особой, корабельной жизнью. Потом отыскал среди Линий на Васильевском острове (это такие улицы с номерами вместо названий) крышу своего дома… Надо же, «своего»! Он здесь всего четвертый день, а кажется, что полжизни…

Они приехали в Ленинград рано утром, и утро оказалось не очень-то приветливым. Впрочем, Симка был готов к этому: знал, что здесь часто случаются дожди и туманы. И не огорчился, когда на перроне ветер вздыбил на нем расстегнутый пиджачок, а мелкие капли начали клевать лицо и ноги колючим холодком.

Тетя Нора тут же раскрыла зонтик, а Симке дала розовую прозрачную накидку, в которую он закутался до колен вместе с чемоданчиком. Когда вышли с вокзала, Симка по привычке, появившейся в Москве, глянул на себя в «зеркало» – в застекленную донизу стенку газетного киоска. И решил, что похож на проткнутый воздушный шарик с ножками в съехавших гольфах. Он весело сказал про это тете Норе. Она обрадовалась:

– Хорошо, что ты не расстроился из-за такой погоды.

– А чего расстраиваться! Балтийский климат!

Видимо, климату понравилась бодрость туреньского пацана, и он (климат то есть) решил сделать гостям подарок. Когда ехали на такси через широченную серую Неву, облака раздвинулись, взъерошенная вода пропиталась синевой, а шпиль Петропавловской крепости (на который Симка глядел разинув рот) вдруг отбросил солнечную искру… И больше дождей и зябкости не было ни разу!

Поселились недалеко от того места, где стояли старинные здания Двенадцати коллегий, в которых нынче располагался университет. Вход в квартиру четырехэтажного дома (тоже достаточно старинного с виду) был со двора. Двор, замкнутый глухим квадратом, напоминал внутренность крепости.

– Чисто достоевское место, – сказала тетя Нора непонятно и со странным удовольствием. Потом объяснила, что жить они будут в комнате бывшей актрисы Найденовой («Мы не очень близкие подруги, но она славная женщина»).

– Надежда Вячеславовна уехала, а ключ оставила нам…

Ключ вручила им вежливая пожилая соседка Надежды Вячеславовны (тоже похожая на отставную актрису).

Комната оказалась небольшая, в ней пахло нафталином и кофе. На стенах поблескивало стеклами множество фотографий в рамках – в основном бородатые мужчины в сюртуках и дамы в платьях дореволюционного фасона. Висели тяжелые старинные часы с гирями, но они, к сожалению, стояли, хотя гири были подтянуты. То ли испортились, то ли специально были остановлены на время отсутствия хозяйки. Вместо них на необъятном резном комоде бодро тикал будильник с никелированной шляпкой. Два узких окна смотрели с третьего этажа на улицу. В них уже с полной силой светило умытое ленинградское солнце.

Про комод тетя Нора с уважением сказала:

– Два кубометра дров. Как это сооружение уцелело в блокаду… – И поведала Симке, что хозяйка комнаты прожила в Ленинграде все беспощадное блокадное время. Работала сперва в театре, потом на радио… – Хорошо знакома с Ольгой Берггольц… Ты не слышал о такой поэтессе?

Симка виновато сказал, что не слышал.

– Она автор прекрасных стихов и человек очень трудной судьбы… Вообще старые ленинградцы – особенные люди. Я хотя и москвичка, а ленинградцев и Ленинград люблю больше, чем столицу. Столько связано с этим городом. Еще до войны… Мы будем бродить по нему не спеша, я тебе многое покажу и расскажу… А если что-то покажется неинтересным, ты немного потерпишь… исходя из уважения к странностям пожилой дамы… – она слегка покашляла, трогая тонкими пальцами горло.

Симка торопливо заверил, что ему все будет интересно.

– А когда пойдем?

Они пошли на первую прогулку после чая и бутербродов, которыми их угостила соседка (Симка сидел прямо и кусочки сахара брал щипчиками. «Какой чудный у вас племянник», – сказала соседка Раиса Валерьевна).

Через арку вышли со двора на уличный асфальт. Поблескивали лужицы. В них отражались довольно обыкновенные дома. Они показались Симке даже слегка заплесневелыми. Но он глянул вперед и… замер, шагнув с размаха в лужу и промочив сандалии и гольфы.

Улица была короткая и широкая. Она кончалась в сотне шагов у низкой узорчатой решетки. Над решеткой поднимались в небо мачты. Целый лес! Не нынешние низкие мачты лесовозов, самоходных барж и буксиров, а настоящие . Парусные! Жюльверновские! С реями и с густым переплетением канатов и тросов.

Неведомая сила приподняла Симку над тротуаром и понесла вперед (подошвы едва успевали касаться асфальта и поверхности луж). Он перелетел мостовую, что отделяла улицу от берега, и лишь решетка остановила его восторженный полет. Симка уперся в ее верхний край грудью.

У набережной, прижимаясь бортами друг к другу, стояли четыре парусника. Их двенадцать мачт образовывали чащу стеньг, брам-стеньг, реев, штагов, вант, брасов – того, что в переводе на язык плаваний и приключений называется такелажем и рангоутом.

Симка даже и не знал, что на свете есть еще такие корабли! Не на гербе города Турени, не в книжках о Робинзоне Крузо и водителях фрегатов, а по правде! Сейчас, наяву!

Он метался глазами вверх-вниз, от белых корпусов до плоских клотиков на желтых лакированных стеньгах. Вбирал в себя музыку ветров и волн, которую неслышно издавала закрывшая полнеба корабельная оснастка. Потом наткнулся глазами на черные буквы. На плоских кормовых срезах были написаны имена судов. У самого берега стоял «Сириус», за ним «Вега», «Кропоткин» и «Шокальский»…

Нора Аркадьевна остудила незамутненный Симкин восторг. Она догнала Симку и вцепилась в его плечо.

– Ты с ума сошел! Ты чуть не попал под машину!

– Какую машину?

– Здесь, на дороге! Под «Победу»! У которой проскочил под самым носом!

– Я не видел…

– Вот это и ужасно, – скорбно сообщила Нора Аркадьевна. – Ты потерял голову. А это часто кончается катастрофой…

– Я больше не буду, – сказал Симка слегка дурашливо, он надеялся обратить дело в шутку. Корабельная музыка продолжала звучать в нем, и это было самым главным.

– Надеюсь, что не будешь, – очень сухо отозвалась Нора Аркадьевна, но не выдержала официального тона, в горле ее что-то дрогнуло. – Ты представляешь, что сейчас могло быть? Не только с тобой, но и со мной… и с мамой. Что я сказала бы ей?..

Симка наконец очнулся. Даже на миг представил себя распластанным на асфальте. Передернул плечами. Сказал уже без всякого ёрничества, полушепотом:

– Ну, я правда не буду…

– Надеюсь, – повторила тетя Нора прежним строгим тоном. – А позволено мне узнать, что тебя сорвало с места?

– Да корабли же! Смотрите какие! Как в «Острове сокровищ»! Парусники!.. Тетя Нора, вы не знаете, как они называются?

– Ты разучился читать от восторга? На них написано…

– Я не про имена. Какого они типа? Ну, бывают же фрегаты, бриги, шхуны, бригантины…

– М-м… понятия не имею. Я человек весьма далекий от морских профессий. Тебе следует обратиться к специалистам…

Симка повертел головой. Специалистов не было видно. На «Сириусе» ходил вдоль борта плечистый парень в морской куртке, с синей повязкой на рукаве; на «Веге», на полукруглой площадке передней мачты, были заняты какой-то работой два человека в тельняшках. Но не станешь же окликать и спрашивать…

Тетя Нора сказала:

– Здесь немало интересного кроме кораблей. Оглянись и увидишь старинное морское училище…

Симка оглянулся. Вдоль набережной тянулось массивное трехэтажное здание с куполом над главным входом. Было в нем что-то такое… от морских крепостей, которые Симка раньше видел на картинках. Даже не в очертаниях, а в ощущении…

– Раньше здесь был морской кадетский корпус, – сообщила Нора Аркадьевна. – Его окончили многие знаменитые мореплаватели и адмиралы… Кстати, воспитывали мальчишек там в большой строгости, никаких шалостей и легкомысленных поступков не прощали. В лучшем случае – в карцер, на хлеб и воду…

О случаях не «лучших», а более серьезных, она, видимо, постеснялась сказать. Симка и так знал, читал про такое.

– Это тех, кто проскакивал дорогу перед машинами? – уточнил он с грустной догадливостью.

– В том числе… Хотя машин тогда еще не было, кареты и экипажи…

– Тетя Нора, ну простите вы меня, пожалуйста, – выговорил Симка. Вообще-то он всегда отчаянно стыдился просить прощения, но сейчас чувствовал: ничего другого не остается.

И тетя Нора, видимо, простила его окончательно. Прошлась ладонью по его волосам.

– Ладно. Только имей в виду: при каждом переходе улицы я теперь буду держать тебя за руку. Такая вот мера…

– Мера, «адекватная обстоятельствам», – покаянно произнес Симка.

– Вот именно, – тетя Нора посмеялась, трогая у подбородка горло. – Ну, пойдем. Здесь недалеко памятник капитану Крузенштерну. Слышал о таком мореплавателе?

– А… да, я читал. В книжке «Водители фрегатов».

Капитан Крузенштерн – прямой, тонкий, в изящном мундире и с кортиком – стоял на постаменте спиной к Неве. Снисходительно смотрел на кадетский корпус, который окончил давным-давно и которым сам руководил потом немало лет. Никакие «адекватные меры» ему теперь не грозили. Хотя…

Тетя Нора сказала, что есть обычай: каждый год выпускники училища, отмечая свое производство в офицеры, шьют большущую тельняшку и ночью обряжают в нее бронзового Ивана Федоровича. Наверно, чтобы помнил о кадетском товариществе. Начальство вроде бы старается этого не допустить, но, очевидно, старается не очень, поскольку тельняшка в назначенное утро появляется обязательно, каждый год…

– А ты, судя по всему, тоже собираешься в моряки?

– Я… не знаю…

Симка правда не знал. Нынешняя, мальчишечья, жизнь его пока вполне устраивала, хотя и была она не столь благополучная, как в песнях о счастливом детстве (их каждый день передавали по радио). А все, что связано с морем и кораблями, было для Симки просто частью той жизни, о которой он любил читать в книжках с потертой позолотой на коленкоровых переплетах и надписью «Библиотека приключений».

И таким вот ветром приключений повеяло на него сейчас – от столпившихся здесь парусников, от старинных стен училища, от бронзового кругосветного мореплавателя, от гранита и решетки набережной. Называлась набережная именем лейтенанта Шмидта, тоже знаменитого моряка, революционера…

Симка потянул тетю Нору дальше. Невдалеке от памятника были пришвартованы к набережной рыбачьи суда. С буквами МРС и номерами на борту. Симка догадался, что эти буквы означают «малый рыболовный сейнер». Потому что слышал не раз удалую песенку про «эмэрэс», которого «швыряет волна и туда и сюда, но это, братишки, совсем не беда». Конечно, это были не парусники, а современные «моторные посудины», но и в них виделась океанская романтика. «Рыболовы, пахари морей». Недаром над палубами были натянуты между низкими мачтами сети. Наверно, для просушки. Симке показалось даже, что от сетей пахнет селедкой, а в ячейках поблескивает чешуя.

Сейнеров было много, они стояли у гранитных причалов растянутой вереницей. А среди них попадались и другие суда: портовые катера, буксиры…

Это столпотворение рабочих судов – не туристских теплоходов, не белых пассажирских катеров, а кораблей-тружеников – рядом с парадным гранитом, каменными львами и дворцами, говорило, что Ленинград – настоящий морской город. И уже поэтому сразу он стал милым Симкиному сердцу.

Шли долго, пока набережная не уперлась в бетонный забор, за которым, судя по всему, был какой-то корабельный завод. А впереди – у другого берега – Симка различил высокие корпуса, надстройки, трубы и мачты уже совсем больших морских судов. Жаль, что нельзя было оказаться поближе.

Среди этого похожего на плавучий город столпотворения Симка увидел белую многоэтажную надстройку, которая была гораздо больше остальных. Она подымалась над высоким черным корпусом. И Симку осенило:

– Тетя Нора, смотрите! Это атомный ледокол «Ленин»! Я читал в «Пионерской правде», что его достраивают в Ленинграде! И фотография была! Такая в точности!

– Гм… не исключено… Ну, вот видишь, сколько у тебя открытий за одно утро… Куда бы нам отправиться дальше?

– Давайте обратно! Еще посмотрим на парусники!

И они пошли по набережной Лейтенанта Шмидта обратно. Тетя Нора показывала на Исаакиевский собор на другом берегу, на разные знаменитые дворцы, и Симка кивал, но взгляд его тут же снова обращался к выраставшим в небе мачтам.

А недалеко от парусников Симка увидел человека, который наверняка всё знал про корабли.

Это был моряк в расклешенных брюках, в белой форменке с синим воротником, в фуражке с крохотным козырьком и с золотыми якорями на погончиках. Наверняка старшекурсник здешнего училища!

Симка подошел к нему почти строевым шагом.

– Простите, пожалуйста! Можно вас спросить?

Курсант глянул благосклонно.

– Чего тебе, юнга?

– Вы ведь, конечно, знаете, как называется конструкция этих судов? Какого они типа?

Моряк прошелся рыжеватыми глазами по тонкошеему мальчонке, который во весь рост отразился в непросохшей на плитах лужице (и Симка опять ощутил себя смешным «пиджачком на тросточках»). Потом так же прошелся взглядом по мачтам. Пальцем шевельнул фуражку.

– Какой тип, говоришь… Морские парусники, вот и весь тип.

– Да, но… бывают же разные. Фрегаты, бригантины…

– Бригантины, браток, бывают только в песнях. Вроде той, где «надоело говорить и спорить…» А это… Вообще про такие вещи надо в Морском музее спрашивать. Паруса – дело историческое, для современного военно-морского флота бесполезное. А я специалист по минному делу, так что извини… – Он снисходительно подбросил пальцы к козырьку-малютке, обошел Симку и тетю Нору и двинулся вдоль решетки. Стройный такой, уверенный.

– Да… боюсь, что этот юноша не из числа лучших выпускников, – вполголоса заметила Нора Аркадьевна.

Симке не хотелось портить впечатления ни от чего морского. Даже от этого курсанта.

– Ну, раз он не такой специалист, а по минному…

– Ты прав. Одно дело строить корабли, другое взрывать. Разные специальности… Ты не устал?

Он? Устал? Это в самом-то начале дня? Симка подпрыгнул, неосторожно подняв сандалиями брызги.

– Тетя Нора, куда мы сейчас?!

Они ходили везде. По всем знаменитым улицам, площадям и паркам. Город неторопливо разворачивался перед Симкой и дарил ему наяву то, что раньше он видел только на картинках и в кино: шпиль Адмиралтейства, Зимний дворец, Александрийский столп, Медного всадника, гранитных сфинксов и львов, собор и бастионы Петропавловской крепости. И стальную мощь «Авроры». И сказочную улицу Росси. И пушкинскую тень Летнего сада…

Тетя Нора была так же неутомима, как Симка. Иногда только говорила «давай посидим», и они присаживались на скамейку в каком-нибудь сквере или на бульваре. Тетя Нора покашливала и с минуту со странным выражением смотрела перед собой, но очень скоро поднималась:

– Ну как? Ноги еще держат?

– Аг… да, конечно, держат!

Иногда тетя Нора приводила Симку в места, с его точки зрения неинтересные. Но он был терпелив, понимал, что это как-то связано с прошлой жизнью Норы Аркадьевны. Или с чем-то для нее важным.

Так, однажды они оказались на ничем не примечательной улице, с неуютными кирпичными домами, недалеко дымила какая-то фабрика, пахло застоялой речной водой. Место называлось странно – Пряжка. Услышав это, Симка хихикнул про себя и потрогал пряжку школьного ремня, продетого в костюмные брючки. Но тетя Нора была серьезна. Постояла, глядя на окна верхнего этажа, положила на Симкино плечо ладонь.

– Ну вот, потом ты сможешь рассказывать, что был у дома, в котором жил замечательный поэт, гордость нашего века.

– Пастернак? – догадливо сказал Симка.

– Нет, что ты! Александр Блок… Когда-нибудь ты прочитаешь его стихи и поймешь, какое это чудо…

Симка хотел сказать, что мама говорила ему про Блока и даже читала какие-то строчки. Но он эти строчки не запомнил, значит, нечего хвастаться…

– Это был гений и провидец, – продолжала тетя Нора. – Только с одним я не согласна. С тем, что его поэму «Двенадцать» считают революционной. По-моему, наоборот – антиреволюционная. Предвидение гибели России, которую он чувствовал своей пророческой душой… Впрочем, я опять говорю непонятно, извини…

Симка охотно извинил. Случалось, что и раньше тетя Нора говорила о чем-то своем, не очень ясном, когда оказывалась в памятном для себя месте. Симка слушал терпеливо и без досады. Он относился к маленьким странностям тети Норы с пониманием. К таким вот неожиданным речам, к тому, что иногда она (нечасто, правда) говорила ему не «Сима», а «Шурик», к покашливанию и даже к тому, что по вечерам она украдкой достает из чемодана стеклянную фляжку с наклейкой и делает глоток. Догадавшись, что Симка заметил это, она виновато сказала: «Средство, чтобы смягчить горло. Видишь, кашляю порой…» Симка деликатно кивнул, сделал вид, что не знает, какая именно наклейка у «средства»…

Они с тетей Норой ни разу не поссорились, не поспорили даже, если не считать случая с Симкиной пробежкой перед машиной. Но тут-то уж он один был полностью виноват!

Кстати, за руку через дорогу тетя Нора водила его всего полдня. Потом все пошло по-прежнему. Хотя Симка стал, конечно, осмотрительнее…

У них сложилась привычка: где бы ни ходили днем, как бы ни устали – вечером обязательно совершали прогулку по набережной с кораблями. Бывало, что и не вечером даже, а близко к полуночи.

Весна в том году здесь была поздняя, и сейчас в ленинградских скверах еще доцветала сирень. Запах ее смешивался с запахом кораблей – от канатов и сетей, от нагретых дневным солнцем палуб, от машинного масла. Для Симки это был воздух приморской жизни и дальних стран.

Навстречу попадались компании ребят и девушек – студенты и выпускники школ. С гитарами или пластмассовыми чемоданчиками, где под прозрачными крышками вертелись магнитофонные катушки. А один раз попались две девушки и парень с крошечным жестяным патефончиком. Парень бережно нес патефончик на вытянутых ладонях. Вертелась пластинка, разносила с жестяным «акцентом» голос знаменитой Клавдии Шульженко:

Пусть сеньорита богата —

Венчаться в церковь пойдет он не с ней.

Там только деньги, а здесь только песни —

Ну что же, посмотрим что сильней!

Это была старая песенка о неунывающей испанской девушке и капитане бригантины Родриго. Давным-давно знакомая Симке. Такую пластинку летними вечерами часто крутил у себя на подоконнике сосед дядя Миша. Только не на патефончике, а на проигрывателе «Рекорд».

Сейчас показалось, что это голос из далекого дома, и у Симки слегка защипало в глазах. Но печаль была не страшная, сладкая даже. Потому что для тревоги не было никаких причин: мама регулярно присылала телеграммы до востребования, что дома все в порядке… И с того момента песенка про испанскую девчонку стала для Симки связанной не только с домом, но и с ленинградскими вечерами. А точнее – с белыми ночами.

Было самое-самое время белых ночей.

Темнота не приходила. Вместо нее в небе растворялся загадочный свет. При нем город – и без того удивительный – превращался в неведомый инопланетный мир.

В этом мире не было ни угроз, ни тревоги. Ни малейшей опаски. Наоборот! Размах реки, площадей и улиц делался еще более широким, но в то же время удивительно добрым и уютным. Казалось, что можно прилечь на любом гранитном уступе, на любой скамейке, и тебя мягко возьмет в ладони ласковая дремота, в которой будет множество пушистых сказок.

Мир белой ночи обещал чудеса.

Правда, никаких волшебных событий не случалось, но уже сама прогулка по преобразившемуся городу казалась волшебством.

Шлем Исаакия (где таинственный маятник Фуко) начинал мягко сиять изнутри смесью серебряного и золотистого света. В небе не было ни единой звезды, не было и облаков. Лишь изредка над Исаакием появлялись чуть заметные волокна, похожие на полоски бледного, светло-зеленого тумана.

Иногда можно было заметить робкую половинчатую луну. Она проступала в небе очень боязливо. Словно нерешительный художник стал намечать ее слабыми желтоватыми мазками, но тут же отказался от своей задачи. Луна смотрела виновато, будто хотела сказать: «Я понимаю, что не нужна здесь, но как быть, если меня заставили появиться астрономические законы?»

Бывало, что луна пыталась спрятаться в такелажной паутине парусников. Тогда парусники казались таинственными, словно только что пришли из призрачных стран.

На парусниках, на сейнерах и на проходящих посреди Невы катерах мерцали редкие ненужные огоньки.

И сам воздух мерцал…

Позже Симка прочитал у одного замечательного писателя, что в воздухе северных белых ночей порой появляется слюдяной блеск. И обрадовался верности таких слов. Потому что тем ленинградским летом, еще не зная этой книжки, он сам сделал такое открытие. Казалось, что в воздухе рассыпаны мириады микроскопических слюдяных чешуек, которые отражают бледное сияние ночи.

…За год до этого Симка разобрал сломанный электрический утюг. Его выбросила в мусорную кучу жена дяди Миши (который, «лентяй окаянный, не может починить эту рухлядь, только и знает сидеть с журналами да коту брюхо чесать»). Симка утюг подобрал и развинтил, чтобы понять, как он устроен внутри.

Самым интересным оказались пластины слюды (называются «изоляция»). Они были вырезаны по форме утюга. Гибкие, с перламутровым блеском, с розоватой и голубоватой прозрачностью. Симка смотрел сквозь них на солнце, оно превращалось в небывалую звезду с тысячей радужных лучей. Почти сразу Симка сделал открытие: слюда расслаивается на тонкие листики, затем еще, еще. Бесконечно. Самые тончайшие невесомые пластинки были совершенно прозрачны и шевелились от слабого дыхания, даже от взгляда. И ломались от любого касания. Превращались во взлетающие чешуйки.

Симка растер в ладонях несколько слюдяных пластинок и дунул на невесомую грудку искрящейся пыли. И воздух перед Симкой замерцал, будто в самом воздухе этом рождался тонкий солнечный свет.

Симка растер новую порцию слюды и дунул снова. И снова, снова… Солнечное мерцание повисло над пыльным двором, над Симкой, и он, Симка, был творцом этого чуда. Симка радостно вздохнул и вытер о коленки слюдяную пыль, прилипшую к вспотевшим ладоням. И после оказалось, что коленки его тоже мерцают слюдяным блеском, словно два шарика из серовато-коричневого гранита (ведь в граните немало вкраплений слюды). Симка с тайной гордостью поглядывал на этот блеск целую неделю – пока очередной раз не побывал с дядей Мишей в городской бане…

В воздухе белой ночи тоже было слюдяное мерцание, только более мягкое, чем при солнце. Более таинственное и «нездешнее». Возможно, так поблескивает воздух в стране за волшебной дверью.

Это волшебство и стало однажды причиной Симкиного ночного приключения.

В тот день они гуляли особенно много. Без всяких там музеев и знаменитых мест. Просто по городу. Выбирали улицы наугад, пересекали мостики над узкими каналами с травянистыми берегами, отдыхали в скверах на скамейках у статуй и фонтанчиков, заходили в кафе с мороженым, разглядывали фасады обшарпанных, но красивых домов в тихих переулках. Тетя Нора была веселая. Много рассказывала о довоенном Ленинграде, куда они не раз приезжали с братом…

Под вечер Симка умотался так, что ноги отваливались. И тетя Нора сказала:

– У меня такое предложение. Вернее, просьба… Мне надо побывать у одной знакомой. Я узнала, что к ней приехала моя дальняя родственница из Воронежа, троюродная сестра. Будет чисто дамский разговор, для мальчика совсем не интересный. Может быть, ты отдохнешь дома один, почитаешь? Раиса Валерьевна покормит тебя ужином, я договорюсь…

Нельзя сказать, что предложение обрадовало Симку. Но, с другой стороны, не капризничать же! Тетя Нора и так вон сколько с ним возится, имеет она право отдохнуть с подругами… Оставаться один Симка не опасался, Раиса Валерьевна рядом, в соседней комнате. А чтобы вечер не был скучным, есть книжка с заманчивым названием «Архипелаг исчезающих островов». Сегодня купили на книжном лотке у Летнего сада…

И все же Симка сказал:

– Ладно… только…

– Что? – сразу встревожилась Нора Аркадьевна.

– Только можно я без вас схожу на набережную? Где парусники. Посмотрю немного и вернусь…

Как ни гудели ноги, а вечер без кораблей был бы каким-то неполным. Ненастоящим.

– Н-ну… если ты обещаешь, что это недолго и больше никуда…

Симка тут же легкомысленно пообещал.

В первые дни представить такое было невозможно – чтобы тетя Нора куда-то отпустила его одного. Но время шло, Симка привыкал к городу. Он уже не раз бегал за хлебом и молоком в ближние магазины, изучил окрестные улицы, уверял, что не заблудится в центре и в случае чего самостоятельно доберется до дома.

А набережная-то совсем рядом, в двух кварталах!

– Я полагаюсь на твою сознательность, – увесисто проговорила тетя Нора. – К десяти часам ты должен быть дома. А я вернусь не позже одиннадцати…

Оба они были уверены, что так и получится.

Парусно-моторная шхуна «Лисянский»

Тетя Нора ушла около восьми часов. Симка сперва читал, устроившись на диване, потом решил, что пора и ему. Будильник показывал половину десятого. На его никелированной шапочке горел вечерний солнечный блик. Симка решил: десять минут (а то и быстрее!) до набережной, столько же обратно, и десять минут там – чтобы очередной раз полюбоваться на парусники. В двадцать два ноль-ноль он, как и обещал, будет дома.

Так все сперва и шло. Симка постоял, навалившись на решетку и ласково поглаживая глазами путаницу снастей. Потом решил, что прошло всего три-четыре минуты, есть время пройтись еще вдоль вереницы сейнеров и оказаться поближе к концу набережной. Оттуда он полюбуется атомным ледоколом и вприпрыжку припустит домой. В конце концов, если и задержится на несколько минут, что страшного? Тетя Нора вернется все равно лишь к одиннадцати.

Симке показалось, что набережную Лейтенанта Шмидта он прошел всего за минуту. Правда, при этом он постоял у памятника Крузенштерну, поразглядывал каждый сейнер, но такое занятие отнимало всего несколько секунд. Странно только, что солнце успело уйти за дома и свет обычного вечера стал незаметно перетекать в свет белой ночи. Но эта странность лишь на секунду зацепилась в Симкиной голове. Все вокруг было таким ласковым и завораживающим, что не оставляло места для тревоги.

Симка понимал, что если пойдет по набережной обратно, то может изрядно задержаться у парусников. И, чтобы избавить себя от соблазна, выбрал другой путь. Он уже неплохо разбирался в здешних улицах. Решил, что, повернувшись спиной к реке, прошагает пару кварталов и окажется на Большом проспекте Васильевского острова, который тянулся параллельно набережной Лейтенанта Шмидта. По нему и вернется к Линии, на которой стоит его дом.

Так и сделал, вышел на проспект. Посмотрел направо, а потом… налево. Он помнил, что проспект выходит своим дальним концом прямо к Финскому заливу. Симка плавал по заливу на пассажирском катере в Петродворец, но в городе на его берегу (а это ведь морской берег!) не бывал.

Интересно, как выглядит морская гладь в свете белой ночи?

Проспект был прямой и широкий, с аллеей высоких деревьев посередине. Симке показалось, что если он пройдет всего полквартала, то в конце аллеи увидит гладь залива и морской горизонт. Да что там «показалось»! Он был в этом уверен!

Часов у Симки, конечно, не было. Тикали в нем только «внутренние часы», которые его обычно не подводили. И теперь они услужливо подсказали, что несколько минут у Симки еще есть. А затем…

Затем Симка забыл про время.

После он и сам не понимал, как в здравом уме и твердой памяти можно так отключиться от нормального ощущения окружающей жизни. Он забыл обо всем, кроме того, что впереди должна открыться морская гладь. Это ожидание было как гипноз. Наверно, такой завороженности помогал свет белой ночи, которая уже полностью завладела городом. Деревья временами расступались, и над Симкой нависало перламутрово-серебристое небо, воздух под которым – от зенита до земли – мягко искрился слюдяным блеском. Этого было достаточно, чтобы не помнить ни о чем, кроме дороги к морю. Словно в Симке включился маятник Фуко, знающий лишь одно направление…

На проспекте было малолюдно. Один раз встретился нахимовец – ростом чуть повыше Симки. Симка мельком позавидовал его белой форменке, бескозырке и отутюженным клешам. Но нахимовец шел рядом с женщиной (видимо, с мамой), и самостоятельный путешественник Симка глянул на него снисходительно. Впрочем, тут же забыл. И снова шагал, шагал…

Да, видимо, колдовством белой ночи только и можно объяснить, что Симка не испытывал никаких опасений. Он даже не спешил. Казалось вполне правильным, что он столько времени идет по бесконечной аллее, где за деревьями лишь едва различимы высокие дома. Так бывает во сне…

Наконец деревья расступились, теперь вокруг была обычная широкая улица, а впереди… там стоял непонятный желтоватый свет. Он заполнял высокое пространство. Оно не сразу приняло ясные формы. Потом качнулось, перестроилось, и Симка увидел водную гладь, отразившую бледно-золотистую зарю. Эта же слабая золотистость растворялась теперь и среди слюдяного воздушного блеска.

Симка вспомнил слышанные где-то слова: «Янтарная Балтика». Он знал, что в водах и песках Балтийского моря много янтаря, и теперь подумал, что, может быть, именно от него в воздухе эта теплая желтоватость.

Симка вышел на плоский прибрежный песок, далеко протянувшийся по берегу. Сразу увидел косой столб, на котором легко читалось фанерное объявление: «Купаться запрещено. За нарушение штраф». Вокруг столба виднелось немало пляжного мусора и следов, которые говорили, что на объявление всем начихать. Но сейчас на берегу было пусто…

Симка не собирался купаться. Он был в сандалиях на босу ногу, стряхнул их и вошел в воду по щиколотку. Вода оказалась теплая и… даже какая-то пушистая, если можно так сказать про воду. Словно приласкала мальчишку. Симка встал лицом к горизонту. Вдали мерцали несколько бледных огоньков. Чернел еле различимый силуэт большого судна.

Симка, пятясь, вышел на песок и отцепил значок. Уже несколько дней Симка гулял без пиджачка, но значок из чешского стекла всегда был при нем, прицепленный к ковбойке. И теперь Симка глянул сквозь волнистое стеклышко на залив. Конечно же, водный простор и небо сразу превратились в сказочно изогнутое желтое пространство, словно Симка смотрел сквозь тонкую пластинку янтаря. Такая пластинка была у мамы на заколке для волос.

Симка вспомнил про маму без печали и тревоги, с одной только ласковостью. Мама невидимо оказалась рядом – словно была частью этого балтийского мира.

«Моя янтарная Балтика…» – благодарно подумал Симка.

И вдруг за спиной прозвучало:

– Послушай… можно тебя попросить?

Он не вздрогнул, не встревожился. Голос (или даже голосок, совершенно детский) тоже был словно частью окружающий тишины и света. И Симка оглянулся, ожидая, что его ждет еще одно хорошее открытие.

Он увидел мальчика. Примерно его же, Симкиного, роста.

Длинные, косо отброшенные набок волосы мальчика были светлыми и, казалось, излучали тот же янтарный свет, что и небо с водой. И была в глазах та же теплая ясность. Мальчишкино лицо показалось Симке таким хорошим, что сразу стало ясно – здесь не сможет случиться никакой стычки, никакого даже крохотного спора. Симка различил на переносице и щеках мальчика несколько бледных веснушек – они тоже отсвечивали янтарем.

Откуда он взялся? Только что вокруг никого не было. Мальчик словно выступил из этого пропитанного балтийским освещением воздуха. Волшебство… Впрочем, одет он был не волшебно. В полосатую майку и вельветовые штаны – такие же, как старые Симкины, с застежками под коленками. Хотя один манжет был застегнут выше колена, а нога сверху до щиколотки обмотана бинтом. Пряжки сандалий (тоже похожих на Симкины) отбрасывали желтые искорки…

– А как помочь-то? – спохватился Симка. Он почувствовал, что готов для этого мальчика на самый героический поступок.

– Видишь, она уплыла. Я забыл повернуть перо руля, чтобы путь получился по дуге, и она ушла прямо. Хорошо, что наткнулась на балку и мотор остановился…

Симка глянул, куда показывал мальчик. Метрах в двадцати торчала из воды наклонная балка, а у нее был различим белый игрушечный кораблик.

– Там неглубоко. Я бы добрался в два счета, но нельзя разбинтовывать ногу. Я ее днем так ободрал, что там… ну, сплошная хирургия… – Он виновато улыбнулся, и янтарно посветились ровные зубы.

– Я конечно! Сейчас… – Симка сунул в карман значок и снова шагнул в воду.

– Там неглубоко, – опять сказал мальчик вслед Симке.

Оказалось и правда неглубоко. Когда Симка добрался сквозь тугую теплую воду до кораблика, она замочила ему краешки штанов, но это такая ерунда… Симка взял кораблик. Тот был длиною сантиметров двадцать. Корпус из пенопласта. К мачтам и реям были подвязаны свернутые, такие же белеющие, как бинт на мальчишкиной ноге, паруса. Симка покачал кораблик, будто спасенного от злых собак котенка.

Он вышел на песок и протянул модель мальчику.

– Вот…

– Спасибо. Было бы ужасно жаль, если бы она уплыла. Там очень сильный моторчик, не такой, как для моделей, а от электробритвы «Рассвет». А батарейки хватило бы надолго. Может, до самой Финляндии… – Он улыбнулся: шутка, мол. Взял кораблик и покачал его в точности как Симка.

Потом благодарно глянул Симке в лицо.

Симка застеснялся и спросил:

– А что это за тип корабля? Или он… просто так?

Мальчик не удивился вопросу.

– Это марсельная парусно-моторная шхуна.

Симка постеснялся еще секунду-две и сказал:

– Ты, наверно, разбираешься в кораблях… Да?

Мальчик отозвался просто:

– Да. Разбираюсь немного.

– Тогда скажи… У набережной Лейтенанта Шмидта стоят четыре парусника. Я спросил одного моряка, какого они типа, да он ничего толком не объяснил. «Я, – говорит, – специалист по минам…» А ты, наверно, знаешь?

– Конечно, знаю! Это баркентины. Учебно-парусные суда для курсантов. Сокращенно УПС. На «Кропоткине» одно время служил наш сосед, вторым помощником. Я там бывал два раза…

«Повезло тебе», – чуть не вздохнул Симка. Но нельзя было портить разговор даже намеком на зависть. И Симка сказал:

– Бар-кен-тина… это похоже на бригантину.

– Да. Только у баркентин три мачты или даже бывает больше, а у бригантин две. Как у этой шхуны. Она похожа на бригантину, только у нее на фок-мачте вместо прямого нижнего паруса трисель…

Симка кивнул, хотя и не понял.

Не хотелось расходиться, и Симка спросил:

– А название у этой шхуны есть?

– Есть, конечно! Только я еще не написал… Название – «Лисянский». Это был мореплаватель. Он вместе с Крузенштерном обошел вокруг света… Ты слышал о них?

– Да! У меня есть книжка «Водители фрегатов»… А у памятника Крузенштерну я был совсем недавно…

– Вот в том-то и дело! – воскликнул мальчик, словно приглашая Симку в союзники. – Крузенштерну и памятник, и слава. И большущий парусник его имени есть, четырехмачтовый барк. А Лисянскому – ничего. А он ведь не меньше сделал, чем Крузенштерн, даже еще сильнее рисковал, потому что пришлось воевать с индейцами!.. Разве справедливо, что ему ни корабля, ни памятника?

– Само собой, несправедливо! – со всей искренностью отозвался Симка. Потому что и правда было несправедливо. И потому, что хотелось во всем быть согласным с мальчиком, у которого (Симка это чуял) была ясная и добрая душа.

– Мне про то кругосветное плавание сосед рассказывал, – доверчиво поведал мальчик. – И эту шхуну помог построить. Начертил… А недавно он уехал в Мурманск. И пришлось мне испытывать одному. Так поздно, чтобы не увидел брат, когда я вернусь с ней… Брату завтра будет четыре года, это ему в подарок. Теперь-то он уже спит, а я удрал из дома среди ночи…

«У меня тоже есть брат. Правда, ему еще только семь месяцев…» – хотел сказать Симка. Но это желание опередила другая мысль – наконец-то тревожная: «А что, и в самом деле уже ночь?»

– Ох, а сколько же сейчас времени?

Мальчик из вельветового кармана выволок тяжелые часы на цепочке. Улыбнулся:

– Это соседа, дяди Славы, он оставил на память… – И отколупнул крышку. – Ого! Десять минут первого! Если хватятся, бабушка меня съест…

– Мамочка… – тихо ужаснулся и Симка. Ведь что будет с тетей Норой, когда она хватится его !

– Ты тоже удрал? – понял мальчик.

– Тоже… и не заметил, что надолго…

– А где ты живешь?

Симка сказал.

– Ого… – тихонько выдохнул мальчик. – Сколько тебе топать. И автобусы уже не ходят…

Они бок о бок торопливо зашагали к улице. И… вот странно: тревога не пропала, но делалась как-то сама по себе, отдельно от Симки. А главным его чувством была радостная теплота, что рядом этот удивительный, словно светящийся мальчик. И печаль, что скоро, вот-вот, наступит расставание.

Мальчик вдруг сказал на ходу:

– Я догадался. Ты, наверно, не из нашего города, а приезжий…

– Да. Я из Турени. Слышал?

– Конечно, слышал. Это за Уралом… Жаль…

– Почему? – спросил Симка, хотя догадывался «почему».

– Как встретишь хорошего человека, так он обязательно издалека…

Симка не стал говорить, что не такой уж он хороший, было некогда. Лишь спросил:

– Разве поблизости мало хороших людей? – Это получилось скомканно, ненатурально как-то.

Мальчик вздохнул в ответ:

– Вообще-то немало, только… – И не договорил, остановился. – Ну, мне вон туда, – и махнул рукой за деревья. – А тебе прямо. Да?

– Да, – с нарастающей горечью выговорил Симка.

– Тогда… прощай, да?

– Да… – опять сказал Симка. И вдруг догадался: полез в карман, протянул мальчику значок. – Вот… на память. Он чуть-чуть волшебный. Когда смотришь насквозь…

Мальчик не удивился, взял. Но сказал нерешительно:

– А у меня ничего нет, чтобы подарить. Шхуну я не могу. Если бы моя, а то ведь она для брата…

Симка нашел очень удачный ответ. Улыбнулся сквозь печаль:

– Ты ведь уже подарил…

– Что?

– Целых четыре корабля. Я теперь знаю, что они – баркентины. Значит, они немного мои…

– Прощай… – снова сказал мальчик. И нерешительно протянул ладонь. Они, двое мальчишек, еще не умели обмениваться «крепким мужским рукопожатием», просто подержали тонкие пальцы друг друга и расцепили руки. И пошли в разные стороны, не оглядываясь. Даже не спросили, как кого зовут. Потому что зачем? Это лишь укрепило бы возникшую между ними ниточку, а какой смысл, если она порвется через миг?

Шагов через двадцать Симка не выдержал, оглянулся. Мальчика уже не было видно, а простор залива все так же распахивал волшебный свет.

«Моя янтарная Балтика», – опять подумал Симка, стараясь укротить этими словами отчаянно растущую тревогу…

Через много лет Симка снова оказался в этом городе и решил побывать на памятном песчаном берегу. Но Большой проспект привел его не к пустынному пляжу, а к похожему на громадный ресторан морскому вокзалу. У причала возвышался, как белое многоэтажное здание, лайнер «Одесса».

И Серафим Стеклов понял, что сказки не возвращаются…

Впрочем, и тогда ему, мальчишке, на обратном пути от залива, было уже не до сказок. Проспект казался бесконечным. В конце концов Симке даже почудилось, что он выбрал не ту дорогу и не попадет домой по крайней мере до утра… Господи, что там с тетей Норой? Наверно, мечется по ближним улицам и звонит в милицию с автомата (потому что в квартире нет телефона).

Он то бежал, то шагал торопливо, сбивая дыхание и даже всхлипывая. И казалось, что это длится несколько часов…

Но город опять сделался добрым к туреньскому мальчишке Симке Стеклову, не захотел отбирать у него сказку.

Кто-то высокий шагнул из-за деревьев навстречу Симке. В белом кителе, в белой фуражке. Моряк? Ох, нет, милиционер. Потому что в галифе и сапогах.

– Остановитесь-ка, молодой человек…

Симка остановился, не зная, чего ждать. Опустил голову, вцепился в мокрые кромки коротеньких своих штанов.

– Что-то поздно вы гуляете… – полувопросительно заметил милиционер (как потом разглядел Симка – старший сержант).

Симка сказал со стеклянными слезинками в горле:

– Конечно, поздно! Я сам не заметил. Вышел из дома, побрел, побрел… Потому что светло же… И время незаметное…

– Вон как! Бывает… А где живешь-то?

Симка назвал адрес. И добавил, что живет там временно, потому что приехал издалека. И что тетя, с которой он приехал, наверняка сейчас сходит с ума…

– Ладно, пойдем, – кивнул милиционер.

– Только не в отделение! – взмолился Симка. – А то она совсем…

– Не будем терзать тетино сердце, – согласился дядя с широкой полоской на погонах. – Пошли, у меня тут рядом мотоцикл…

В тряской коляске он стремительно доставил Симку к арке знакомого дома. Постукивая подковками по булыжникам мощеного двора, проводил до дверей.

– Ну, ступай, путешественник. Присутствовать при встрече с тетей не буду. Возможно, она примет воспитательные меры…

«Пусть примет, – отчаянно думал Симка, задыхаясь на крутых ступенях. – Самые «адекватные». Лишь бы не сказала, что я ей теперь совсем… никто… Лишь бы простила…»

Он отчаянно позвонил. Тут же открыла Раиса Валерьевна. Удивилась:

– Ты один? А где Нора Аркадьевна? Разве вы были не вместе?

– Мы… нет… Она еще не приходила?!

– Представь себе… Перед уходом она просила накормить тебя ужином, но потом вы ушли оба, и я решила, что она взяла тебя с собой… Странно…

Это было очень странно. И непонятно: хорошо или плохо? Скорее – плохо. Потому что куда она подевалась? Не могла же просто так оставить Симку одного на полночи, если обещала прийти в одиннадцать…

Симка тоскливо взял из-под половичка ключ от «их» комнаты. Вошел. Включил лампу. Сел на застеленный диван, упираясь острыми локтями в колени и подперев щеки. Что же теперь – сидеть так и маяться? И сколько минут? Часов?..

Уж лучше бы встретила и сказала, как когда-то брату: «А ну-ка, голубчик, вытащи из петель свой ремень…» Нынче-то характер у нее крепкий, не как в молодости, и она довела бы дело до конца. И пусть! Никогда с Симкой так не поступали, но теперь он и не вздумал бы сопротивляться. Потому что так ему и надо!.. А сейчас что делать? Надавать самому себе тумаков?

И он собрался от отчаянья врезать себе подзатыльник (забыв, что в этой-то ситуации опоздавший уже не он, Симка, а тетя Нора). И поднял руку… И услышал снаружи знакомые шаги и покашливанье.

Тогда все сместилось в Симкиной голове. Он стремительно скинул одежду, выключил лампу, юркнул под одеяло и притих.

Она войдет и спросит:

«Сима, ты спишь?»

А он скажет сквозь слезы (почти настоящие):

«Ага, спишь … Вы где-то ходите чуть не всю ночь, а я должен спокойно спать, да? Вот если бы я так застрял где-то…»

В этот момент он даже не сообразил, что Раиса Валерьевна обязательно проговорится о его собственном позднем возвращении. Лежал и с хмурой мстительностью ждал…

Мик

Нора Аркадьевна вошла. И, конечно, сразу:

– Сима, ты спишь?

Видимо, он дышал так, что она поняла: не спит. И заговорила виновато:

– Ты, наверно, волновался, я понимаю… Так неожиданно все получилось. Странно даже… Сидели, разговаривали. На балконе. И время текло как-то… как вода сквозь пальцы. Мы очень долго не виделись, столько надо было обсудить… А на улице-то светло… Потом я взглянула на часы, ахнула. Подруги кинулись меня провожать, и как назло – ни одного такси. А это далеко, на Петроградской стороне… Сима, ты, надеюсь, не очень на меня сердишься?

Во время этой речи в голове притихшего Симки происходил новый переворот. Безмолвный, стремительный и… отчаянный. Словно кто-то крепко встряхнул его мозги и теперь безжалостно расставлял там всё как по шахматным клеткам.

Боже мой, какая же он скотина! Она волновалась, торопилась и ни на секундочку не побоялась сказать, что виновата, а он… чуть не устроил дурацкий театр!

Теперь Симка понимал, какой подлый обман он замыслил. Этим обманом он, как жидкой грязью, заляпал бы все хорошее, что было в нынешние дни. Потом не смог бы вспоминать без едкого стыда ни город, ни парусники, ни… мальчика со шхуной «Лисянский».

Симка даже не сообразил, что он ведь еще не успел сказать никаких обманных слов и что можно полежать и отмолчаться.

Его словно твердой рукой вытащили из-под простыни за шиворот (хотя никакого «шиворота» не было, Симка улегся без майки). Он встал уронил руки и голову, перед Норой Аркадьевной. Не Симка даже, а сплошная виноватость – костлявая, взъерошенная, в перекошенных трусиках. И… тихонько заплакал. Прямо как детсадовский малыш.

– Тетя Нора, простите меня, пожалуйста…

Второй раз в жизни он просил прощения без всякого стыда (первый – на набережной, у баркентин). С одним только желанием, чтобы она и вправду простила его. Чтобы все осталось чистым, незапятнанным.

Тетя Нора испуганно ухватила его за плечи.

– Господи… Симочка, что случилось?

– Потому что я… – всхлипывал он. – Тоже недавно… пришел… Тоже… гулял, гулял. Не заметил времени… А вам хотел соврать… будто давно сплю…

Она с великим облегчением опустилась на диван. Поставила Симку перед собой.

– Вот оно что… А я-то перепугалась, думала, заболел… Значит, мы оба загуляли, потеряли голову. Знаешь, это виновата белая ночь. Не правда ли?

– Ага… то есть да, – всхлипнул Симка уже с облегчением. – А вы… не сердитесь?

– Милый ты мой, да за что же? Ведь мы же не стали обманывать друг друга…

Симка посопел и попытался вытереть мокрый нос о плечо. Тетя Нора кашлянула и сказала:

– Только давай больше не станем гулять по ночам в одиночку. Договорились?

– Ладно… – прошептал Симка.

Тетя Нора худыми прохладными пальцами взяла его за плечи, посадила рядом.

– А где же ты бродил-то столько времени?

– Я… дошел до залива…

– С ума сойти… – шепотом не то ужаснулась, не то восхитилась тетя Нора. – Ну… и как там?

– Там… такой свет… И еще я встретил мальчика…

Он стал рассказывать и слово за слово выложил все. И про бесконечный проспект, и про янтарный свет над водами, и про мальчика с корабликом. И даже про свою печаль, что расстались навсегда…

– Надо было обменяться адресами… – запоздало пожалела тетя Нора.

– Не подумал как-то… Да, может, ему это не надо…

– Мне кажется, ему это было надо . Как и тебе… Но что теперь поделаешь. Будешь вспоминать…

– Буду… – И вдруг вырвались слова, которых он тут же застеснялся: – Тетя Нора, он такой… весь как из света… – И чтобы унять навалившееся смущение, быстро добавил: – Я подарил ему свой значок. Тот, стеклянный…

– Вот как! И не жаль?

– Не-а… Он ведь сказал мне про баркентины.

– Я отдам тебе свой значок…

– Да что вы! Не надо…

– Отдам. Мне-то он зачем? А у тебя будет память. И об этом мальчике, и… вообще…

– Спасибо… – выдохнул Симка. И от того, что все закончилось так хорошо, опять чуть не всхлипнул.

– Ты, наверно, хочешь спать! – спохватилась тетя Нора.

– Совершенно не хочу… – Симка чувствовал, что не уснет до утра.

– Признаться, и я тоже… Кажется, сегодня ночь удивительных открытий… У подруги, с которой мы нынче встретились, оказывается, хранилась старая тетрадка с переписанной поэмой. Ее автор – замечательный поэт…

– Блок? Или Пастернак?

– Нет… Блок и Пастернак не запрещены, хотя Пастернаку сейчас и несладко. А этого поэта… велено было забыть полностью… Но это, мальчик мой, разговор между нами. Ладно?

– Да…

Симка сказал это с привычным пониманием. Потому что разговор «между нами» был у них не первый. Тетя Нора не раз уже, увлекшись, проговаривалась о том, что все очень непросто в нынешней жизни. А потом, спохватившись, просила, чтобы Симка нигде не повторял ее слова. «Я боюсь не за себя, мне-то что терять. А тебе надо быть осторожным». И Симка, хотя и не во всем соглашался, понимал, что осторожность необходима.

Тетя Нора продолжала:

– Его звали Николай Степанович Гумилёв… Когда-нибудь его книги все равно вернутся к читателям, и люди поймут, что это был один из замечательных русских поэтов…

– А почему его запретили?

– Обвинили в двадцать первом году, что замешан в заговоре против советской власти. Арестовали и расстреляли.

– А он правда был замешан?

– Едва ли… Скорее всего, он просто знал про заговор, но не пошел сообщать. Как он мог, дворянин, офицер, донести на людей, близких ему по духу? Тем более, что советская власть у него, конечно же, не вызывала сочувствия. Как и у многих других в России, в том числе умных и порядочных…

– Он был белый офицер, да? – шепотом спросил Симка. Потому что в комнате будто и сейчас повеяло духом заговора.

– Он был просто офицер. В четырнадцатом году, когда началась война с Германией, он пошел на фронт добровольцем и уже там заслужил офицерский чин. Сражался очень храбро, получил Георгиевские кресты… А в белой армии он не воевал. Во время Гражданской войны жил в Петрограде, читал лекции по литературе. А потом – вот… Говорят, Горький пытался заступиться за него, но безуспешно… Расстреляли и зарыли неизвестно где одного из лучших поэтов Серебряного века. Так назывались те годы в поэзии…

Симка опасливо молчал и ежился, хотя было совсем не холодно.

Тетя Нора заговорила опять:

– Он был не только знаменитый поэт, но и ученый. Путешественник. Изучал Африку, бывал там в экспедициях… И вот однажды он написал африканскую поэму-сказку «Мик». Она про негритянского мальчика и его белого друга… Считают, что это не самое удачное произведение Гумилева, но я прочитала поэму в восемнадцатом году и с той поры буквально заболела ею… всей этой африканской сказочностью и судьбой двух мальчишек… Можно сказать, я растворялась в этой поэме, когда начинала читать и перечитывать… Мне было тогда тринадцать лет. Шурика еще не было на свете… Тебе холодно? Ты вздрагиваешь…

– Нет, это пружина в диване колется… – Симка повозился и замер. – И вы там, сегодня… опять читали эту поэму?

– Кое-какие куски… Я попросила тетрадку на пару дней, чтобы прочитать «Мика» тебе. Если хочешь…

– Конечно, хочу! Давайте сейчас!

– Но… а спать?

– Да не хочется же!.. И вы сказали, что вам тоже…

– По правде говоря, нисколечко… Давай выключим электричество и сядем у окна, света с улицы хватит. Помнишь, как у Пушкина: «Пишу, читаю без лампады…»

Симка не помнил, но кивнул. Это был такой невинный обман, что и не обман даже…

Тетя Нора погасила лампу, и они перебрались к растворенному окну. Там стояло потертое велюровое кресло – «широченное, как душа русского хлебосола» (по словам тети Норы). Она – обычно такая сдержанная, воспитанная – вдруг скинула туфли и забралась в кресло с ногами, как девчонка.

– Садись рядом, тут много места.

Но Симка устроился не внутри кресла, а верхом на пухлом валике-подлокотнике. Откинулся к пушистой спинке. Правую ногу поставил на сиденье рядом с тетей Норой и обнял колено. Так он сможет сидеть и слушать хоть целые сутки.

Заглянул в тетрадку. Она была тонкая, в обложке с разлохмаченными краями. Несмотря на свет белой ночи, строчки различались слабо. Разберет ли их тетя Нора (несмотря на свои большие, очень блестящие очки)?

– Вам все видно?

– Разумеется… А кроме того, я многое помню наизусть. Стоит лишь зацепиться за начало строки… Вот слушай. Дело происходит в самом начале нашего века, когда в Африке правил страной Абиссинией знаменитый негус Менелик. Негус – это как в Европе король или император. Он старался объединить разрозненные негритянские племена. Но не все племена хотели быть под его властью. Приходилось воевать… Было такое небольшое, но храброе племя Гурабе. Воины негуса долго не могли завоевать его, потому что племя охранял сам Дух Лесов. Но вот однажды… Слушай…

Сквозь голубую темноту,

Неслышно от куста к кусту

Переползая, словно змей,

Среди трясин, среди камней

Свирепых воинов отряд

Идет – по десятеро в ряд.

Мех леопарда на плечах,

Меч на боку, ружье в руках…

Слово «десятеро» показалось Симке непривычным, неуклюжим, но тут же это ощущение пропало.

И белая ночь отодвинулась от Симки. Сменилась лунной африканской ночью. Такой настоящей ! Тетя Нора читала вроде бы не очень выразительно, а Симка все видел и ощущал, будто на самом деле. Душную, пахнущую нездешними растениями тьму, дыхание и шепот черных воинов, блики лунного света на их блестящих телах и наконечниках копий… Казалось даже, что мокрые кусачие лианы касаются его голых плеч и спины. Симка опять поежился, но тихо, чтобы не сбивать чтение.

Дух Лесов, который обычно оберегал племя Гурабе, на этот раз потерял бдительность. Когда он спохватился, было поздно. Отважный царь племени погиб в схватке с не менее отважным вождем абиссинцев, старым Ато-Гано. Разгневанный Дух наконец послал против нападавших армию разъяренных слонов, носорогов и бегемотов во главе с удивительным и страшным зверем – у того была кошачья голова, увенчанная рогами…

Абиссинцы отступили. Ато-Гано успел прихватить с собой семилетнего мальчика, который был сыном царя племени.

Звали мальчика Мик.

Мальчик стал абиссинским рабом. Он жил в городе Аддис-Абебе, на дворе у Ато-Гано. Тот не загружал его, маленького и слабосильного, тяжелой работой. Так, всякие пустяки – двор подмести, посуду почистить. И каждый день Мику доставался кусок инджиры – вкусного абиссинского хлеба. В общем, жить было можно. Однако Мик очень страдал от одиночества, неволи и насмешек слуг.

Прошло три года. Мик познакомился с другим пленником. Недалеко от дома, на лугу, был привязан к столбу косматый павиан. Его поймали в джунглях. Этот старый дикий зверь никого не подпускал, рычал, щелкал зубами. Наверно, он умер бы от голода, если бы его не стал подкармливать мальчик. Они привыкли друг к другу, а потом и подружились.

Мик понимал обезьяний язык, и павиан рассказывал ему про иную страну, «где не дерутся никогда, где каждый счастлив, каждый сыт, играет вволю, вволю спит». Это был город обезьян – единственного в Африке народа, жившего без царя…

Тетя Нора читала равномерно, негромко, и ритмика стихотворных строф брал Симку в плен. Размеренность строчек подчеркивало звонкое тиканье будильника – оно вплеталось в стихи…

Иногда тетя Нора останавливалась, чтобы объяснить непонятные слова. Но Симка нетерпеливо дергал локтями: «Не надо, и так понятно. Читайте…»

– Ты не устал?

– Нет-нет… пожалуйста, дальше…

Он сам был теперь Миком, с горестями и надеждами негритянского мальчишки.

А надежда, конечно, была одна – убежать с павианом в далекую свободную страну.

Но как убежишь без оружия, без провизии, без всякого средства, что бы разводить в пути огонь?

И тут на помощь Мику пришел счастливый случай.

Французский консул зазвал Ато-Гано, любимца негуса, к себе в гости. Пока Ато-Гано в консульском доме пробовал французские вина и сдержанно дивился европейским чудесам – граммофону, игрушечному аэроплану, электрическому звонку, – Мик в саду, где он караулил хозяйского мула, познакомился со своим белым ровесником.

…Как вдруг он видит, что идет

Какой-то мальчик от ворот

И обруч, словно колесо,

Он катит для игры в серсо.

И сам он бел, и бел наряд,

Он весел, словно стрекоза,

И светлым пламенем горят

Большие смелые глаза.

Симка тут же будто наяву увидел этого мальчишку – такого светлого, что его не тронул даже горячий африканский загар. С белокурыми разлетающимися волосами, синеглазого, улыбчивого. Сразу вспомнился мальчик на берегу, хотя он и этот десятилетний сын консула были, конечно разными…

Белый мальчишка не стал важничать перед маленьким черным рабом.

«Меня зовут Луи. – «А я

Был прозван Миком». – «Мы друзья».

Мик поведал Луи о павиане и о том, что давно убежали бы они в лес, если хотя бы раздобыть кремень и нож, чтобы не пропасть в пустыне.

Храбрый, отчаянный и своенравный Луи, начитавшийся романов Буссенара, тут же загорелся этой идеей…

– Ты слышал о таком писателе – Буссенаре?

– Да, – дернулся Симка. – Я читал «Капитан Сорви-голова». Тетя Нора, давайте дальше. Они убежали?

Они убежали. Правда, старый мудрый павиан был не в восторге от такого спутника, как Луи. Тем более что Луи замыслил ни мало ни много – стать обезьяним королем. Конечно, хорошо, что юный сын консула раздобыл для похода и пищу, и оружие, и деньги, но где это видано, чтобы городской мальчишка, к тому же чужестранец, был правителем живущего в джунглях народа, пусть даже обезьяньего?

Но долго спорить он не стал,

Вздохнул, под мышкой почесал

И прорычал, хлебнув воды:

«Смотри, чтоб не было беды!»

А Мик не испытывал никаких опасений. Он привязался к Луи всем сердцем и видел в нем только хорошее.

После многих приключений Луи и в самом деле стал царем обезьян: те, пошумев и поспорив, выбрали его. И, как выяснилось, зря.

Луи оказался суровым повелителем, он не думал о том, как сделать легче и веселее жизнь своего народа, а все только собирался воевать. С львами, с крокодилами… Хотелось ему подвигов и геройства.

Но ни за что его народ

Не соглашался на поход,

И огорченный властелин

Бродил, печален и один.

Особенно любил Луи бывать у водопада, что шумел ледяными струями в вечной мгле. Откуда-то мальчик знал (или просто чувствовал?), что сюда раз в сто лет

С рогами серны, с мордой льва

Приходит пить какой-то зверь.

Этот загадочный зверь еще появится в истории про Мика. А пока Мик жил среди вольного обезьяньего племени, забывая о горьком рабстве.

Казалось бы, чего не жить и Луи – среди своих беспечных и незлобивых подданных, среди веселых игр и развлечений?

Но все наскучило Луи —

Откос, шумящие струи,

Забавы резвых обезьян

И даже Мик и павиан.

Сдружился он теперь с одной

Гиеной старой и хромой…

Эта хитрая тварь подговорила мальчишку спуститься с утеса, где был город обезьян, в долину. Там он, мол, сможет сделаться королем прекрасных и отважных пантер и леопардов. Это не бестолковые и боязливые обезьяны!

Луи был доверчив и, как известно, очень смел. Недолго думая, он передал свой скипетр и королевскую чалму Мику и ушел. Огорченный обезьяний народ печально смотрел вниз с утеса вслед бывшему повелителю. Снизу раздавались непонятные голоса и рычание…

А ночью Мику приснился зловещий сон, и тот понял, что с его другом случилась беда. Он кинулся за помощью к старому павиану.

Павиан собрал храбрейших обезьян, и они, переплетаясь хвостами, стали строить над пропастями мосты из собственных тел и спускаться в долину.

На рассвете они увидели окруженную деревьями поляну со скалой посредине. На скале без памяти лежал Луи. Он зажимал раны и все еще пытался приподнять топор. Этим топором он всю ночь отважно отбивался от пантер – те, конечно, видели в мальчике не будущего царя, а только легкую добычу. Оказалось, правда, что не очень легкую. Мальчишка был отчаянно храбр и ловок. Поэтому восемь пантер, что кружили рядом, не решались подойти к израненному Луи, ждали подмоги.

Как град камней, в страну полян

Сорвалась стая обезьян,

И силою живой волны

Пантеры были сметены

И отступили… С плачем Мик

К груди товарища приник.

Луи был в бреду. И скоро он умер…

Старый павиан перегрыз горло коварной пантере. Но разве это могло утешить Мика? Ничто не могло его утешить.

Тетя Нора опять прервала чтение (только будильник все стучал).

– Конечно, Луи был взбалмошный мальчик, не очень умный и эгоист. И к тому же он бросил Мика, когда ушел в долину. Но Мику-то что? Как говорится, сердцу не прикажешь. Для него Луи все равно был самый лучший друг!.. Видишь ли, дружба, как и любовь, бывает слепа. В этом ее слабость, но, может быть, в этом и сила.

– И это все? – отчаянным шепотом спросил Симка. Он был обескуражен и даже оскорблен таким безнадежным, безвыходным концом. – Так же нельзя…

– Это не все. Дальше – пожалуй, самое главное…

Мик похоронил друга и был, конечно, в отчаянье. А кругом скорбно выли обезьяны… И на этот шум и вой явился на огненном слоне Дух Лесов.

Дух чувствовал себя виноватым перед Миком за то, что несколько лет назад ночью заболтался с месяцем и не уберег племя Гурабе. И теперь Дух сказал Мику, что тот может просить все, чего хочет.

«Мне видеть хочется Луи

Таким, каким он в жизни был». —

«Он умер». – Пусть и я умру». —

«Но он в аду». – «Пойду и в ад!

Я брошусь в каждую дыру,

Когда в ней мучится мой брат».

Дух Лесов больше не спорил. Он рассказал Мику про трудный и опасный путь по течению ручья, а потом через долину черных змей. В конце пути – чугунная дверь в ад. Ее караулит рогатый зверь с кошачьей мордой. Ему ведома дорога за этой дверью. Правда, тому, кто там окажется, помочь не сможет никто, даже он, Дух Лесов.

Мик не дослушал, он уже бежал вдоль ручья…

Оборванный, исхудалый, Мик через десять дней добрался до двери – страшной, черной. Она медленно открылась, и появился зверь – «с кошачьей мордой, а рогат». Он молча повел Мика по заваленному костями коридору. Это были кости животных и людей. Черепа что-то бормотали, пальцы мертвецов изгибались, бычьи рога угрожающе шевелились…

– Сима, тебе холодно? Ты вздрагиваешь…

– Это… так просто…

– Накинь хотя бы простыню…

Чтобы не спорить и скорее слушать дальше, Симка завернулся в сдернутую с дивана простыню, как в африканский бурнус, и уселся на прежнем месте.

…А Мик и таинственный зверь продолжали страшный путь. Он привел их в мертвый мир, где обитали души тех, кого давно нет на свете. Тени людей. И вообще вокруг были только тени. Тени деревьев, тени скал… Даже великолепная луна, что освещала это безмолвное царство, была не нынешняя, а ее мать – луна доисторических времен, которая на самом деле умерла еще до сотворения теперешнего мира.

Зверь сказал Мику: «Теперь ищи» – и устало уткнулся мордой в песок.

Мик искал своего друга за тенями пней, кустов, камней, заглядывал в пещеры и озёра. Однажды он увидел тень своего отца, но та не обратила на мальчика внимания… А Луи не было нигде.

Отчаянье опять овладело Миком. Но следом за отчаяньем вдруг пришла разгадка. Мик бросился к зверю: «Здесь живут только души черных людей? А где белые?»

Зверь поднял кошачью голову с рогами: «Почему ты сразу не сказал, что твой друг – белый?»

И он разъяснил, что души белых людей, которые все крещены при жизни, Христос возносит на небеса.

Мику, сказал зверь, надо поймать жаворонка («Он чист, ему неведом грех, и он летает выше всех»). Потом зверь дал Мику три волшебных зерна, которые достал из своего мозга. Проглотив их, жаворонок должен заговорить человечьим языком…

Мик вернулся в пустыню. С радостью услышал шум настоящего ветра, журчанье настоящего родника. Но главные мысли были – о Луи. Мик поймал жаворонка силками из своих волос, скормил ему одно зерно и подбросил ввысь. Жаворонок умчался в небо, а Мик замер в надежде и нетерпении.

Жаворонок упал обратно камнем, он чуть дышал.

«Ну что? Скажи, что видел ты?» – взмолился Мик.

Жаворонок, отдышавшись, рассказал, что видел множество чудес. И что райские птицы говорили ему, будто мальчик Луи попал в седьмой небесный круг, в самое замечательное место небесного царства.

Но Мику было этого мало. Целуя жаворонка, он дал ему еще зерно и просил слетать снова.

И взвился жаворонок вновь,

Хотя в нем холодела кровь.

На этот раз он вернулся через день и не дышал больше часа. Но очнулся наконец и сказал, что встретил ангела, который пропел ему:

«Пусть ни о чем не плачет Мик:

Луи высоко, он в раю,

Сам Михаил Архистратиг

Его зачислил в рать свою».

– Михаил Архистратиг – это начальник всех ангельских сил на небе, – разъяснила тетя Нора. – Как видишь, он оценил доблести Луи и простил ему его легкомыслие и ошибки…

– А дальше?

Дальше Мик скормил жаворонку третье зерно и упросил добрую птичку слетать на небо еще раз. Жаворонок слетал, но, упав обратно, – через три дня, – уже ничего не смог рассказать. Он в небе видел такое торжество, что его сердечко разорвалось от радости…

А Мик на пути из пустыни повстречался с шотландским охотником Дугласом, и показал ему слоновье кладбище, где можно найти сколько хочешь драгоценных бивней (это чтобы Дуглас не стрелял живых слонов).

Дуглас оказался не самым плохим человеком, не из тех европейских хищников-колонизаторов, которым наплевать на все, кроме наживы. Продав добычу, он отблагодарил Мика. Уезжая в Шотландию, он оставил Мику свой караван с товарами – целое состояние. Мало того! Дуглас побывал в гостях у негуса Менелика и предложил тому взять Мика в советники. Негус внял словам неглупого европейца. Скоро Мик стал знаменит своей мудростью и богатством. Его дворец в Аддис-Абебе был открыт для любого несчастного, для любого пришельца.

Слепой состарившийся Ато-Гано помирился с Миком и доживал свой век у него во дворце…

– Вот теперь – конец, – сказала тетя Нора. И положила тетрадь на подоконник. Дом на другой стороне улицы уже слабо розовел от света близкого утра.

Симка с минуту еще посидел на валике кресла. Ему не так уж важно было, что Мик разбогател и стал придворным. Важно, что Луи умер не совсем . Хотя и в другом мире, но все-таки он жил. И Мик это знал. И Симка знал. И в этом знании было утешение…

– Спать, – сказала тетя Нора. – Я преступница. Заставить ребенка сидеть без сна целую ночь. Всё-всё-всё! Вопросы и разговоры завтра…

Симка послушно улегся на диван, хотя спать не собирался. Он будет лежать и думать – про Мика, про Луи, про тайны африканских джунглей. И он стал думать. И увидел, как они вдвоем со светловолосым мальчиком отмахиваются боевыми топорами от наседающих пантер и гиен. Был ли мальчик тот, что встретился на берегу, или это был Луи, Симка не знал. И кто он сам – не знал тоже. Может быть, Мик? Это было неважно. Важно, что они вдвоем, и потому – никакого страха, только радость, что они вместе. К тому же хищники один за другим становились тенями, как только попадали под взгляд рогатого зверя с мордой громадной кошки. Зверь смотрел сквозь лианы, зорко охраняя мальчишек…

Зуёк

На следующий день они спали до полудня. Деликатная Раиса Валерьевна вздыхала в коридоре, но не решалась постучать. А когда Симка и тетя Нора наконец появились на кухне, соседка облегченно вздохнула: слава Богу, живы-здоровы…

Днем они побывали в Морском музее, и Симка с восхищением разглядывал исполинские модели петровских линейных кораблей. После гуляли просто так…

И было еще два дня ленинградской жизни. Но Симка чувствовал, что эта жизнь уже стала приедаться ему. Видимо, накопилась усталость. Все больше думалось о маме, об Андрюшке, о Турени. Даже ночная картина разведения мостов не очень поразила его (хотя кругом все ахали). Симка сказал:

– Ну и что? Надо было строить повыше, как в нашем городе, тогда не пришлось бы разводить…

Про поэму «Мик» они с тетей Норой не говорили – словно боялись что-то нарушить в недавней ночной сказке.

Лишь в поезде Симка осторожно поинтересовался: не даст ли тетя Нора ему тетрадку, чтобы можно было снова почитать о Мике. Хотя бы отрывки. Но оказалось, что тетя Нора вернула тетрадь подруге…

Надо сказать, что в последние ленинградские дни и в поезде тетя Нора вела себя с Симкой сдержаннее, чем раньше. Разговаривала суше. Может быть, устала от него? Или просто считала, что выполнила по отношению к «племяннику» свои обязательства и теперь всё должно стать как раньше, до поездки?

Нет, они не ссорились, не показывали никакой досады, но отношения сделались… как-то официальнее, что ли. Симка в поезде все чаще говорил ей не «тетя Нора», а «Нора Аркадьевна», и она, кажется, не замечала этого.

Впрочем, беспокойства по такому поводу Симка не испытывал. Он всей душой рвался к дому и считал километровые столбы, которые мелькали за окнами с равномерностью минутных делений.

Поезд был «прямой», без пересадки в Москве.

На середине пути Симка спохватился, что не сделал ни единой записи в общей тетради, которую взял с собой для ведения дневника. Решил исправить это дело. Лежа на верхней полке, он карандашом вывел несколько строк большими, корявыми от вагонной тряски буквами:

1. Город и белые ночи.

2. Маятник Фуко.

3. Баркентины.

4. Залив и мальчик.

5. Мик.

Подумал и добавил отдельно, без номера:

Стеклянная выставка.

Так он коротко и емко выразил самое главное, что было с ним в этом путешествии. Кстати, Нора Аркадьевна не забыла, отдала ему свой стеклянный значок. Симка поотнекивался, но лишь чуть-чуть, для порядка…

Дома Симка произвел «неотразимое впечатление» своим столичным видом. Мама ахала, восхищалась и говорила, какая замечательная женщина Нора Аркадьевна (а та исчезла, едва доставив Симку домой, даже от чая отказалась). А еще мама утверждала, что Симка заметно вырос, стал длинноногим, «как заморский фламинго», и очень загорел. Хотя, казалось бы, северный город Ленинград – не лучшее место для загорания.

Симка порассказывал маме о чудесах, которые повидал. Потаскал на руках слегка отяжелевшего Андрюшку. При этом он удивлялся, как раньше мог злиться на братишку за его капризы и ревучесть. Ведь какой бы ни был, а родной. Потом пошел проведать дядю Мишу, который в сарае точил лопату – собирался сажать деревья. Накануне сильная гроза обломала неподалеку, на Запольной улице, старый тополь, дядя Миша подобрал несколько тяжелых двухметровых сучьев и решил вкопать их против дома. Сучья дадут побеги и через пару лет превратятся в настоящие тополя.

Симке дядя Миша обрадовался. Прошелся по нему веселыми глазами:

– Ишь какой ты… иностранный. Прямо как мой дружок в Венгрии. Ласло его зовут. Сейчас уж, конечно, подрос, а в ту пору был ну в точности как ты.

– А что за дружок? – сказал Симка слегка ревниво.

– А вот сейчас покажу…

В сарае у дяди Миши был за поленницей «самостоятельный» шкафчик – на тот случай, когда он, поругавшись с тетей Томой, уходил жить в «автономное убежище». В шкафчике хранились солдатские кружка-миска-ложка, кое-какие книги, коробка с домино, складная бритва и прочие мужские мелочи. А иногда и «шкалик». Стояли также несколько годовых подшивок журнала «Вокруг света», которые Симка любил разглядывать. Между журналами дядя Миша отыскал небольшой фотоальбом.

– Вот, гляди. Тут я с ребятами из нашего взвода, на сверхсрочной. Ладно, это после… А вот и он, мой дружок Ласло. Он той осенью часто у нашей казармы крутился, ну, слово за слово, и появилось у нас друг к другу приятельское расположение. Он в школе учил русский язык, поэтому мы хоть кое-как, но беседовали. А потом и не кое-как… В общем, я ему про наш город рассказывал, про пароходы, учил бумажных голубей делать, как здешние пацаны. Он мне про свои школьные дела и про всякое другое. Оказывается, мы с ним немало одних и тех же книжек читали: «Робинзона», «Мушкетеров», только я по-русски, а он, понятное дело, по-своему, по-мадьярски…

На гладком коричневатом снимке размером с открытку был мальчишка одного возраста с Симкой. Ну, нельзя сказать, что похожий, – тонколицый, с волосами косо отброшенными набок (как у того мальчика на берегу). Но в точности таком же костюме, как у Симки. Даже значок виднелся на пиджачке, только не разглядишь, какой.

Мальчик был снят в полный рост, он стоял, прислонившись плечом к невысокой каменной изгороди, сверху накрытой черепицей. Смотрел он весело, с искоркой во взгляде, и казался слегка встрепанным, будто убегал или гнался за кем-то и не успел успокоиться перед съемкой. Расстегнутый пиджачок был перекошен, рубашка выбилась из-под ремешка, гольфы съехали, шнурок на одном полуботинке развязался. Возможно, мальчик с нездешним именем Ласло прибежал прямо с уроков – у ноги его лежала в траве школьная сумка с отскочившей крышкой…

– Можно сказать, я ему обязан, что до сих пор живу на белом свете… – вдруг сказал дядя Миша.

Симка испуганно вскинул глаза:

– Как это?

– А вот такое дело. В пятьдесят шестом, когда началась у них заваруха, нас подняли по тревоге и направили в Будапешт… Ну, постреляли там, а потом вроде бы поутихло. Нас расположили в местечке под Будапештом, сказали «на отдых». Тут и стал вертеться у нас этот мальчонка… И вдруг однажды опять стрельба. Выражаясь по-научному, «рецидив событий». Обложили казарму… Думаю, что и отец Ласло был с ними, и сам он, конечно, был на стороне тех, оно и понятно. А только друзей в беде оставлять тоже не хотел… А со мной и с моим приятелем, сержантом Липенко, случилась такая петрушка: мы в ту пору возвращались из поселка, посланы туда были договориться о поставках с пекарни… Слышим, пальба. Ясно – к своим не пробиться… И вдруг Ласло навстречу. Молча так махнул рукой и повел по зарослям мимо ихних пикетов. И вывел к шоссе, по которому шли уже наши транспортеры. А сам обратно, змейкой. Видать, к своим… Когда все кончилось, мы с ним встречались снова, а о том случае не говорили. Просто попросил я у него на память карточку, он принес… А отец его куда-то исчез, видать, от греха подальше. И слава Богу…

Симка понимал, что дядя Миша говорит о том восстании, из-за которого запретили читать книги Говарда Фаста.

Он опять посмотрел на мальчика Ласло. Сколько все же непонятного на белом свете…

– Дядя Миша, а они кто были? Неужели фашисты?

– Ну, какие фашисты. Венгры они, мадьяры. Вот и хотели жить по-своему, по-мадьярски. А нам велено было защищать советский строй. У них своя правда, у нас своя… Называется – политика. А где правда самая точная и настоящая, поди разберись. Вон про Сталина сколько лет подряд говорили, что самый-самый-самый, а теперь… Хрен что поймешь… Ты только это… про наш разговор никому, особенно бабам. А то у них языки…

– Ага, – сказал Симка и чуть не добавил по привычке «то есть да».

Он наконец учуял, что дядя Миша недавно приложился, видимо, к «шкалику» – по случаю выходного дня и предстоящего воскресника с тополями.

Симка взялся помогать дяде Мише. Тот дал ему еще одну лопату. Они вырыли за тротуаром у канавы пять небольших ям, вкопали в них тополиные сучья. Дядя Миша сказал:

– Давай, значит, так. Один будет твой, другой мой, третий твоей мамы Анны Серафимовны. А эти – Андрюшкин и моей Тамары Гавриловны. Хоть и вредна бывает баба, а куда ее девать…

…Двухэтажный деревянный дом в Нагорном переулке сохранился до сих пор. Прежних окрестных домов уже нет, а он все стоит. И теперь перед ним шумят пять могучих тополей. Серафим Стеклов, если приезжает в Турень, обязательно навещает их, трогает бугристые стволы: «Здравствуйте»… Но это так, к слову…

Пока дядя Миша и Симка возились с тополятами, мама несколько раз высовывалась в окно и говорила, что снял бы он костюм, а то ведь жаль: помнет и перемажет. Но Симка отмахивался: «Не-а, не перемажу, тополя чистые…» Во-первых, переодеваться было лень. Во-вторых… сидело в Симке опасение, что если сбросит костюм, в котором гулял по Москве и Ленинграду, то как бы полностью расстанется с прежними радостями. Со всем, чтобыло

Он и потом, все лето подряд, старался надевать его почаще, бывало, что ходил так целыми днями. Мало того, когда наступило первое сентября (сперва такое далекое, а потом – неизбежное), Симка отважился пойти в этом костюме в школу. В старую школьную форму влезать смертельно не хотелось, была она тесная, тяжелая и кусачая. К тому же штаны были залатанные, гимнастерка с чернильным пятном на подоле, а другое обмундирование мама решила не покупать: какой смысл, если вводят форму иного образца? Лучше дождаться и потратить деньги на новый комплект.

Симка был заранее готов, что придется огрызаться на дразнилки и насмешки. Ну и ладно, позубоскалят, и надоест. Зато не надо жариться и забывать летние дни и белые ночи… Однако никто не дразнился, не приставал. Наверно, потому, что новая форма успела слегка просочиться в Турень и двое мальчишек в четвертом «Б» – сын известного в городе артиста Уханова (Владик по прозвищу Ухо) и отличник Ванечка Гаврилов – пришли почти в таком же, как у Симки, наряде, только из серой, более плотной материи. А некоторые другие, пользуясь, что с формой неразбериха, ходили вообще «кто в чем».

Время дразнилок и даже настоящих издевательств пришло чуть позже. И не из-за костюма, а из-за Симкиной фуражки. По крайней мере, с нее все началось.

Фуражка была от прежней школьной формы. Обшарпанная, мятая, с треснувшим козырьком. Половинки козырька Симка сам заново соединил швом из суровых ниток и выкрасил их сапожным кремом. Школьную эмблему с веточками и буквой Ш он оторвал и на ее место посадил другую – скрещенные якорьки из золотистой латуни.

Якорьки подарил дядя Миша. Он служил в охране на пристани и носил форму речного флота. В этой форме то и дело случались изменения. То вводили, то ликвидировали погоны, меняли нашивки и фасон кителей и курток. После очередного изменения у дяди Миши осталось несколько якорьков от погон и шевронов, он и «осчастливил» Симку.

Скрещенные якорьки Симка быстро приспособил к околышу, а еще один – с наложенным на него маленьким штурвалом – прикинул к пряжке школьного ремня (с той же буквой Ш). Спросил дядю Мишу: нельзя ли как-нибудь приспособить? Дядя Миша сказал, что запросто. Достал электродрель, вставил тоненькое сверло и провертел прямо на школьной эмблеме четыре дырочки. Симка сам сунул в них четыре гибких усика, отогнул. Готово! Он с удовольствием снова протянул ремень в петли костюмных шортиков.

Так и пошел первого сентября в четвертый класс.

Мама охала и убеждала Симку, что фуражка и ремень совсем не подходят к костюму, но Симка в этом вопросе оказался упрям. Он чувствовал, что фуражка в какой-то степени смягчит и ослабит впечатление от элегантного чешского наряда (который, по правде говоря, был уже слегка потертым).

Впрочем, на якоря сперва не обратили внимания. Все смотрели на стеклянный значок, осторожно щупали (Симка позволял). А на третий день из-за фуражки к Симке приклеилось прозвище. Причем срезу и крепко.

До той поры прозвища у Симки не было. Во втором классе глупый Мишка Бебенин заявил, что Сима – имя девчоночье. Народ радостно захихикал, а Светка Николенко даже попыталась прицепить к Симкиным волосам свой бантик. Но на следующий день Симка принес в класс книгу «Тимур и его команда», в которой ясно написано, что у Тимура был боевой товарищ и помощник Симка Симаков. Против Гайдара не попрешь, и дразнильщики отступились… Одно время пытались называть Симку Семафором (потому что «Серафим» похоже на «Семафор»). Это опять же Светка придумала. Но прозвище оказалось слишком длинным. Школьная жизнь показывает, что трехсложные клички прививаются редко, обычно их сокращают: был «Каланча» – стал «Калан», был «Гитара» – стал «Гита»… А «Семафора» как сократишь? Получается «Сёма» или «Сема». Опять же почти «Сима».

А вот тут, в один из первых сентябрьских дней, готовили на школьном дворе праздник для первоклассников, развешивали гирлянды из бумажных флажков, и учитель физкультуры Валерий Григорьевич ухватил Симку за плечо:

– Ну-ка, зуёк, слетай на лестницу, привяжи наверху нитку…

Лестница была прибита верхним краем к гимнастической перекладине с подвешенными шестами и канатами.

Симка сделал все как надо – ловко слазил, ловко привязал. Физрук, задрав голову, стоял внизу «на подхвате». Симка спустился и насупленно спросил у него:

– А почему «зуёк»? Я разве такая козявка? – Ему представилось, что зуёк – это какое-то травяное насекомое, мелкое и боязливое.

– Да ты что, обиделся? – расстроился начинающий педагог Валерий Григорьевич. – Я же не хотел!.. Зуёк это юнга у северных рыбаков, у поморов. А ты вон тоже какой ловкий, и фуражка с якорями…

Это было другое дело, Симка заулыбался. Тут подскочил веселый Вовчик Говорякин:

– Зуёк, айда, бочку перекатывать! Как по палубе! – И они покатили по траве бочку, с которой самые храбрые первоклассники должны были читать стихи, разученные еще в детском саду.

А потом, на уроке чтения, Стасик Юханов, с которым Симка с третьего класса сидел за одной партой, шепотом предложил:

– Зуёк, ну давай меняться. Ты мне стеклянный значок, я тебе три значка со спутниками. А?

– Не-е… А чего это вы все: Зуёк, да Зуёк…

– Теперь уж не отвертишься, – предсказал Стасик.

И оказался прав. Прозвище прилипло. Ну и ладно! Не обидное ведь, даже наоборот – морское.

И все было хорошо в первую сентябрьскую неделю.

А потом все сразу стало плохо.

Случилось так, что мужа Софьи Петровны, учительницы четвертого «Б», срочно назначили в дальневосточную дивизию, он был офицер. И Софья Петровна засобиралась с ним. Для директора и для завуча туреньской неполной средней школы номер одиннадцать это был удар: приходилось менять только что составленные планы и расписание. Четвероклассницы в классе «Б» ревели. Мальчишки не ревели, но тоже ходили понурые. Софья Петровна была добрая и привычная. А теперь что?

Теперь оказалось, что четвертый «Б» придется расформировать и растолкать по трем другим – «А», «В» и «Г». «Это временно», – утешали ребят учителя. Но ведь всем известно, что «временное – это самое долгосрочное».

Симка очутился в четвертом «А», и с ним туда из прежнего класса попали главным образом девочки. Из мальчишек, учившихся раньше в «Б», с Симкой оказались только Юрка Мохтин и Клим Негов. Скоро выяснилось, что оба они – гады.

Ну, Негова-то Симка не любил еще с лета. Но Мохтин… Впрочем, сначала о Негове.

До нынешнего лета Симка и Клим не были ни друзьями, ни приятелями. Так, в одном классе, вот и все. Но в июле, вскоре после Симкиного возвращения из Ленинграда, они повстречались на улице, поболтали, и Клим вдруг сказал:

– Пошли ко мне, займемся чем-нибудь. Вдвоем веселее.

В Нагорном переулке никого из знакомых ребят летом не осталось, разъехались по лагерям и бабушкам. Симка скучал. И теперь обрадовался. Клим жил недалеко, на Казанской улице, в похожем на дачу деревянном доме (папа был какой-то начальник). На застекленной веранде они поиграли в настольный бильярд, потом покачались во дворе на качелях (фабричных, с капроновыми веревками и лаковым сиденьем). Договорились, что встретятся еще. И Симка после этого ходил к Негову целую неделю.

Гоняли шарики бильярда, играли в шашки, иногда смотрели в просторной гостиной большой телевизор (Симка такого раньше ни у кого не видел). Иногда молчаливая строгая бабушка поила их чаем. Бывало, что забирались по приставной лестнице на крышу и пускали оттуда бумажных голубей. Но однажды на двор вышла бабушка и велела:

– Клим, спускайся сию же минуту.

– Сейчас…

Прямая и неумолимая, бабушка сказала, не повышая голоса:

– Не сейчас, а немедленно. Ты ведь знаешь, что бывает за непослушание.

Клим, видимо, знал. Суетливо заправил аккуратную голубую маечку в синие атласные трусы с вышитым на кармашке корабликом, спустился, часто перебирая ногами, и встал перед бабушкой с опущенной головой.

– Чтобы этого больше не было, – прежним тоном велела бабушка и удалилась в дом. На спустившегося Симку даже не взглянула. А он стоял, как побитый.

Клим вдруг украдкой показал вслед бабушке язык. И шепнул:

– Пошли подальше, а то и правда взгреет… Дура…

Нельзя сказать, что это понравилось Симке.

Однажды Клим выволок на веранду большущую коробку с разноцветными конными рыцарями на картинке крышки.

– Вот, отец привез из Таллина…

В коробке оказалось множество пластмассовых деталей: части кирпичных башен и стен, мосты, старинные ворота, балкончики, чешуйчатые крыши со шпилями. Из всего этого можно было собрать старинный замок. Они повозились часа два и собрали. Симка ждал, что теперь Клим принесет своих солдатиков – среди них были «средневековые», в латах и со щитами – и начнется осада замка. С атаками, с обстрелами горохом, с криками «ура» и с «подкопами» под стены.

Однако Клим поставил во внутреннем дворе замка лаковый желтый кубик.

– Это будет эшафот… Знаешь, что такое эшафот?

Симка знал. Но не знал, зачем эта штука здесь.

Клим вынул из коробки крохотный топор. Самодельный – с рукоятью из спички и лезвием из кусочка безопасной бритвы.

– Сейчас будет старинная казнь. По всем правилам. Над изменниками.

– Какими изменниками? – Симке стало не по себе. А у Клима сильно порозовели маленькие прижатые уши и похожий на клювик нос.

– Да не бойся, не над тобой. Над теми, кто вчера пытался открыть ворота замка врагам. Их поймали верные часовые…

– Да вчера-то замка еще не было…

– Ну это «как будто»… А казнь по-настоящему.

Клим вытащил из кармашка на трусах круглую пудреницу, отколупнул крышку. В ней копошились несколько крупных мух с оторванными крыльями. Клим взял двумя пальчиками несчастную муху, поднес к лицу, проговорил голосом, слегка похожим на голос бабушки:

– Ты сам виноват, подлый предатель. Ты ведь знаешь, что бывает за измену. Теперь поздно умолять и дрыгать ногами…

Часто дыша и облизывая губы, Клим положил муху на кубик и придержал левым мизинцем. Оглянулся на Симку, затем взмахнул рукой с игрушечным топором, но над мухой остановил взмах и крохотным лезвием аккуратно отделил от мушиного туловища похожую на дробину головку. Она скатилась с кубика.

Симку замутило.

Клим обернул к нему улыбающееся лицо с мокрыми яркими губами.

– Теперь твоя очередь. Давай…

Симка быстро сказал:

– Мне пора домой. Быстро. Я забыл, что надо на кухню за Андрюшкиным питанием. Пока…

Он перемахнул через перила веранды и бросился к калитке. Не оглянулся, хотя Клим что-то кричал вслед. Лишь бы не стошнило…

Только через полквартала он перешел с бега, на быстрый шаг. По правде-то никуда он не спешил, потому что на молочную кухню сходил еще утром. Но хотелось поскорее оказаться подальше от дома Клима Негова. А то вдруг догонит: «Завтра придешь?»

Симка шагал, и ему теперь вспоминалось, что он и раньше замечал за Климом такое вот… То как он увлеченно сопел, когда на телеэкране в фильме «Собор Парижской Богоматери» несчастную Эсмеральду укладывали на пыточный станок. То как он разглядывал на Симкиной руке кровоточащую ссадину, вместо того чтобы сразу сорвать подорожник. То как рассказывал про вырезание гланд: «Жу-утко, а все равно интересно, когда внутри замирает…»

Больше Симка к Негову не ходил. При встрече отговаривался, что некогда, приходится сидеть с маленьким братом. Клим, похоже, так ничего и не понял…

Когда они оказались в четвертом «А», Клим по-приятельски предложил:

– Давай сядем вместе.

Симка постеснялся отказаться. Ну, и к тому же… все-таки Негов какой ни на есть, а давний одноклассник. И, может, не такой уж он противный. Может, с мухами это так, случайность… И пару дней все было нормально. А потом Клим Негов показал, кто он такой на самом деле.

На первом уроке (было природоведение) Клим, загадочно улыбаясь, достал из нагрудного кармашка бумажный пакетик, развернул и… посадил Симке повыше колена усатую тварь. То ли жука, то ли громадного таракана. Коричневого, блестящего, щекочущего. Тот хищно водил усами-антеннами.

– Не двигайся… – прошептал Клим. – А то ка-ак цапнет за голенькое…

Симка обмер. А потом… жуть была такая, что в Симке проснулась на миг отчаянная отвага. Он взял жука двумя пальцами и сунул Негову за ворот.

Клим переливчато заверещал. Выскочил в проход между партами, запрыгал, затряс подолом вельветовой курточки. Все сперва перепугались, потом развеселились. Пожилая и всегда усталая учительница Пелагея Петровна оказалась справедливой. Когда все выяснилось, она утомленно сказала Негову, что тот сам виноват. И что на месте Стеклова она поступила бы так же. И пусть Негов идет в туалет и там ищет на себе своего жука-таракана и старается больше не вопить на всю школу. И пусть скажет спасибо, что Пелагея Петровна не вкатала ему в дневник четверку за поведение…

Подвывающий Клим выскочил за дверь, а потом до конца занятий сидел, надуто отвернувшись от Симки.

После уроков, у школьного крыльца, Клим подошел к Симке вместе с Кочаном. Вернее, подошел вразвалочку Кочан, а Клим, приседая, семенил сзади.

Кочан был длинный. На полголовы больше других мальчишек. И возможно, что второгодник, Симка точно не знал. У Кочана была круглая, стриженная ежиком голова, скучные глаза и постоянно жующий рот. К подбородку липла подсолнечная кожура. Понятное дело, Кочана боялись.

Кочан встал перед Симкой, пожевал и резко натянул ему на уши фуражку с якорьками.

– Ты чё, Зуёк, прискребаешься к Негову?

– Он же первый полез… – безнадежно выговорил Симка. Потому что понял: Кочану на справедливость начихать.

Кочан сдернул с Симки фуражку, повертел ею у него под носом.

– Возьми, моряк с навозного лаптя… – И зафутболил ее башмаком вдоль школьного тротуара. – Пацаны, пас!

Тут же нашлись любители футбола, и разгорелся матч, где мячом была Симкина фуражка. Симка только минут через десять сумел схватить ее и ушел домой, глотая слезинки.

Дома он долго чистил фуражку и поправлял на ней погнутые якорьки.

Он надеялся, что на этом все кончится: ну, отомстил Кочан за своего нового дружка (вернее, прихлебателя) Негова – и хватит. Оказалось, что не хватит, а только начинается. На следующий день повторилось то же самое – фуражка опять стала мячом. Кочан орал: «Зуёк, лови свою адмиральскую кепу!» Остальные тоже орали, гоняли ее ногами. Ржали…

Осенние беды

Симка перестал ходить в школу в фуражке. Он и значок снял, носил его теперь в кармане, а то мало ли что. Но лучше не стало. Кочану был нужен тот, кого в классе можно «доводить». И он измывался над Зуйком от души. На переменах давал Симке подзатыльники и жалобно причитал: «Тебе больно, бедненький? Ах, какой нехороший Кочан, обижает маленького…» И делал ему «рыбалку» – то есть наматывал на палец Симкину прядь волос и дергал, словно подсекал клюнувшего на крючок пескаря… Ну и всякие другие штучки вытворял.

Симка утыкался мокрым лицом в парту. Девчонки робко говорили: «Бессовестный ты, Кочетков», а мальчишки толпились вокруг и гоготали. Всё, что делал Кочан, полагалось считать забавным и правильным.

И Юрка Мохтин, как и другие, гоготал и гонял ногами Симкину фуражку. И вслед за остальными лез к нему с подзатыльниками и щипками!

Он-то как мог?

Ведь в августе они были чуть ли не самыми-самыми друзьями. Повстречались у кинотеатра «Спартак», обрадовались друг другу, как месяц назад обрадовались Симка и Негов. Хотя и не дружили раньше, но все же одноклассники. Билетов на «Судьбу барабанщика» в кассе не оказалось, и Мохтин сказал:

– Айда на реку, искупнемся. Вон какая жара!

Август был безоблачным и знойным.

Симка честно признался, что купаться без старших ему не разрешают. Мохтин не стал хихикать (вот, мол, мамино дитя), а предложил:

– Давай забежим к тебе. Может, отпросишься.

И… мама впервые в жизни разрешила пойти Симке на реку без дяди Миши, без старших ребят-соседей, а с таким же мальчишкой, с одноклассником.

– Только купаться у самого берега, слышишь?

Симка поклялся купаться у берега. В конце концов, это понятие такое неточное…

Наступили замечательные дни. Симка с Юркой убегали на берег, к мосту, где было любимое ребячье место. Там стояли перед опорами моста деревянные быки-ледорезы с косыми железными крышами и коваными гребнями. Набултыхаешься в воде до трясучего озноба, заберешься по щелястому ледорезу до верха, вцепишься в гребень, прижмешься пузом и грудью к горячему от солнца железу… Век бы так жил, и больше ничего не надо для счастья!

Мохтин был поглупее, чем Негов, книжек читал мало, разговоров про космос и путешествия не любил, иногда рассказывал довольно противные анекдоты, но в общем-то с ним было весело и просто. Можно болтать о кино, о футболе, о пароходах, что лениво проползали под мостом. Можно играть в крестики-нолики, расчертив на прибрежном песке клетки. На Юркином простодушном лице всегда светилась приятельская улыбка…

И вдруг оказалось, что он такой же, как остальные подпевалы Кочана. Мало того, что не попробовал вступиться, даже словечка не сказал в Симкину защиту (ну, это понятно – боится), но ведь и приставал, издевался так же, как другие!

Однажды Симка выговорил сквозь слезы:

– Мы же с тобой… летом… вместе… а ты…

– Ага! – радостно согласился Мохтин и обвел других мальчишек веселыми глазами, словно приглашал в свидетели. – Купались вместе! И как я тебя, Зуйка дохлого, не утопил?

Дома Симка ничего не говорил. Стыдно было. К тому же у мамы хватало забот, надо было устраивать Андрюшку в ясли и возвращаться на работу. Да и что могла сделать мама? Пойти в школу разбираться? Кочана этим не проймешь, а Симка превратился бы в окончательного труса и ябеду.

Но у всего есть свой конец. И у мучений тоже. Особенно если у того, кого мучают, осталась хоть самая малая капелька смелости и злости.

Однажды Кочан прижал Симку к стене у классной доски и полез к нему в карман.

– У меня деньжонок нету, дай взаймы на сигарету…

Симка слабо трепыхался (денег все равно не было).

– Не дергайся, Зуёчек. А то сниму штанишки, и пойдешь домой с голой ж…

Все, конечно, «гы-гы-гы, ха-ха-ха!». А Кочан тем временем нащупал в Симкином кармашке у пояса значок.

– Не трогай! – взвился Симка.

Но Кочан уже держал колодку значка в немытых пальцах, качал блестящее стеклышко на шелковой нитке.

– Дай сюда! – отчаянно крикнул Симка.

Кочан дал. Но не значок, а кулаком под ребро. Симка подавился воздухом, согнулся. А Кочан сказал назидательно и опять в рифму:

– Зуёк, пососи мой…

В Симке словно сломался стеклянный стерженек: «Длиньк!» И тихо стало до звона в ушах.

«Сколько же можно?»

«Тот мальчик со шхуной «Лисянский» тоже терпел бы без конца?»

Симка, не разгибаясь, ринулся вперед и головой врезал Кочану под дых. Кочан икнул и согнулся пуще Симки. Симка тут же (словно им командовал неизвестно откуда взявшийся тренер) вделал Кочану коленом в подбородок. Затем справа и слева дал ему две крепкие оплеухи.

Кочан все же сумел ответить, врубил Симке под глаз. Искры, боль отчаянная! Но она лишь подхлестнула Симку. Он уперся Кочану в плечи, толкнул назад. Кочан опрокинулся на пол. Симка брякнулся на него верхом, вцепился врагу в волосы и заколотил его башкой об пол.

– Не по правилам! Лежачего не бьют! – тонко завопил над ним Негов.

Правила, да?! А когда все на одного, это по правилам? Симка освобождал всю свою ярость. Колотил, колотил… Кочан ухитрился ударить ему носком ботинка по затылку (опять искры в глазах). Вырвался, бросился к двери. Что-то крикнул и пропал.

Симка встал. Болели затылок, глаз и разбитые об пол колени. Наплевать. Симка поправил пиджачок, поддернул гольфы. Сказал в захлопнувшуюся дверь:

– Изничтожу гада. – И был уверен, что и правда изничтожит.

Кто-то из мальчишек (не самых вредных) уважительно произнес:

– Ну, даёт Зуёк…

Девчонки предлагали пойти умыться, но уже дребезжал звонок на урок. Симка взял чей-то девчоночий платочек, вытер лицо и пошел на свое место.

Пелагея Петровна была слабовата глазами, не заметила встрепанного вида ученика Стеклова и его лиловый фингал.

Клим Негов радостным шепотом сообщил:

– Теперь Кочан будет тебя бить каждый день. Будешь идти в школу, ждать и бояться. Ну, ничего, это даже интересно, хотя и жу-утко…

– Пусть только сунется… – процедил Симка.

– Он тебя убьет, – с удовольствием предсказал Клим.

– Сначала я его убью… И тебя тоже, сука…

Клим ошалело отъехал на самый краешек скамьи.

Кочан не появился в классе до конца уроков. А когда уроки кончились, кто-то из мальчишек услужливо сообщил Симке, что Кочан ждет его недалеко от школьных ворот. От привычного страха в Симке съежился желудок. Но лишь на несколько секунд. Сима снова вспомнил мальчика на берегу. А еще заплясала в голове песенка – та, «ленинградская»:

Говорят, я простая девчонка

Из далекого предместья Мадрида..

«Сейчас я покажу тебе девчонку», – мысленно (а может, и вслух) сказал Симка. И пошел к выходу, махая портфелем.

Кочан и правда ждал его. И не один, а с двумя незнакомыми мальчишками. С точки зрения Кочана, Стеклов повел себя, как явный псих. Он не бросился к спасительной дыре в заборе, он побежал к нему, к Кочану. Все быстрее, быстрее! На полпути бросил в траву портфель, вытянул руки… Кочану не хватило времени осознать, кто к чему. Правда, машинально он успел кулаком двинуть Симку в грудь, но это было все равно что попытаться остановить снаряд промокашкой. Как и вчера, Симка толкнул Кочана ладонями в плечи, тот опрокинулся и снова испытал, что такое сидящий на тебе разъяренный враг.

Те, кто пришел с Кочаном, не стали кидаться на Симку. Вернее, они только оттащили его, и один сказал Кочану:

– Не связывайся. Видишь, он чокнутый.

И Кочан быстро пошел прочь, оглядываясь и обещая поймать Симку завтра. Симка бросился за ним, но его схватили за плечи (не поймешь даже кто). И тоже уговаривали не связываться. А Симка орал вслед:

– Отдавай значок, сволочь! Пришибу! Гад! – И еще такие слова, от которых у него раньше мертвел язык.

Мама ахнула, когда увидела Симку такого помятого, с синяками под глазом и на коленях. Но он сказал, что после уроков играли в футбол, вот он и пострадал малость. И что под глаз ему совершенно случайно заехали на бегу локтем. Мама покачала головой, но поверила. Потому что знала: сын ее никогда не дерется.

На следующее утро Симка опять пошел в школу в фуражке. В классе сразу подошел к Кочану. Внутри у Симки, подавляя боязливость, звенели жажда справедливости и боевой азарт.

– Принес значок?!

– А вот не хочешь? – Кочан согнутой у живота рукой показал мерзкую фигуру.

Симка размахнулся. Кочан успел первым, дал ему по уху. После такого удара любой нормальный человек схватился бы за голову и заревел. Но Симка уже знал главное правило, необходимое для победы, – нельзя поддаваться боли. И не поддался. И они опять покатились по полу, и сперва Кочан оказался сверху, но получил ногой в нос, откатился, и Симка снова уселся на него. Вцепился.

– Отдавай значок, подлюга… – И опять слова, перед которыми «подлюга» все равно что «мой милый». Хорошо, что мама не слышит…

Кочан выл. Изо рта у него несло табаком и жареными семечками подсолнуха.

Их опять растащили. Симка пообещал, что, если к концу уроков значка не будет, он Кочана пришибет окончательно.

Кочан, видимо, дрогнул. Сила у него, конечно, была, но что она против того, кто в справедливой ярости не боится никаких ударов! К тому же, среди четвертых классов пошел слух, что «этот спятивший Зуёк метелит Кочана, как хочет», и многие собрались после уроков смотреть новый бой. Союзников у Кочана явно поубавилось.

Мохтин подошел к Симке, улыбаясь, как ни в чем не бывало.

– Здорово ты его уделал…

– Заткнись, предательская шкура, – сказал Симка. В нем опять звенело: «Говорят, я простая девчонка из далекого предместья Мадрида…» Песенка была вовсе не боевая (и сам он, конечно, был не девчонка), но нехитрые слова и мотив почему-то поддерживали в Симке злое упрямство.

А Кочан на последний урок не пришел. Ладно! Симка подкараулил его на школьном дворе, у дощатой уборной.

– Принес значок?

– Иди ты на… – сказал Кочан очень неуверенно.

На этот раз их растащил физрук Валерий Григорьевич. Симку отнес в сторону за воротник одной рукой, а Кочана крепко взял за плечо.

– Ты, Кочетков, это самое… офонарел? Никого не нашел покрупнее, чтобы силу показывать?

– Чё «Кочетков»?! Чё «Кочетков»?! – опять завыл тот. – Он сам кидается! Укушенный какой-то! Я его трогал? Сам лезет первый! Все скажут!

Прихлебатели еще не все покинули Кочана, несколько голосов подтвердили, что «да, Зуёк первый». И тут возникла завуч Агния Борисовна – похожая на крепостную башню в черном крепдешиновом платье и всегда уверенная в своей правоте. Пожелала узнать, что случилось.

Кочан снова заскулил, что виноват не он, а этот «бешеный дурак». И, мало того, он сказал «честное пионерское» и даже поднял в салюте грязные растопыренные пальцы, хотя был без галстука.

– Он мой значок взял! – возвысил Симка голос в защиту справедливости. – Пусть отдаст!

– Какой еще значок?

– Он отобрал! Я принес, а он…

– Что ты кричишь, как на базаре? Незачем носить в школу посторонние предметы. Не знаешь школьных правил?

Школьные правила для завуча, как известно, выше всего.

– Мой значок правилам не мешал. А он залез в карман и…

– Не кричи, я сказала! Разве кулаками решают такие вопросы? Почему не обратился к учительнице?

– Толку то! – вырвалось у Симки, еще не остывшего от боя.

– Что-о?! Где твой дневник?

Тут же кто-то приволок Симкин портфель. Агния Борисовна вытряхнула из него на траву все, что было, взяла дневник и толстой авторучкой (которая всегда была при ней) размашисто начертала про безобразную драку и грубость. И вкатала в конце страницы: «Поведение за неделю – 2».

Надо сказать, что в ту пору даже четверка за поведение была страшной оценкой. А двойка – это вообще немыслимо. Симка обомлел. Но лишь на миг. Ярость продолжала клокотать в нем. Что же это такое? Значит, никакой правды больше нет на свете?! Он рванул из дневника исписанный красными чернилами лист, скомкал, швырнул в траву (уже задним числом ужаснувшись своему поступку)…

Как он оказался в кабинете директора, Симка не помнил. То есть помнил, но смутно. Сперва завуч тащила его за руку, потом в коридоре рявкнула «стой здесь», скрылась за директорской дверью, и Симка слышал через эту дверь ее приглушенные слова: «Совсем распоясались!.. Настоящий бандит!.. Отпетый хам!..» Затем она появилась вновь и рванула Симку за плечо – в кабинет.

Худой и лысый директор Иван Юрьевич сдвинул на лоб очки (блестящие и круглые, как у Норы Аркадьевны). Видимо, немало озадачился, увидев не отпетого бандита и хама, а щуплого четвероклассника в костюмчике европейского фасона и с зареванным лицом.

– Д-да… Это он и есть?

– Представьте себе!

– Д-да… – опять сказал директор. – А где тот, второй… участник конфликта? Будьте добры, доставьте и его.

Завуч недовольно выдвинулась из кабинета.

– Ну, так что случилось-то… Серафим Стеклов? – Иван Юрьевич откинулся к спинке стула. – Только без слез.

– А я уже не могу без слез, – не стесняясь, выдал в ответ Симка. – Потому что довели. Сперва Кочан, а потом…

– Как довели-то? Чем?

Симка всхлипывая, но все же понятно изложил и про фуражку, и как «доводили», и про значок….

– Ну, это понятно. А дневник-то зачем было рвать?

– А зачем… она тоже… Значит, в советской стране никакой справедливости нет?!

– Гм… Будем считать, что пока еще есть. Только… – Он хотел, наверно, сказать: «Только драться все равно не следует». Но тут завуч ввела Кочана.

Директор спросил без предисловий:

– Зачем взял значок у Стеклова?

– А чё! Он сам сперва дал, а потом…

– Не ври. Сегодня после шести ко мне с отцом. А значок немедленно верни.

– У меня нету. Я его… Его у меня…

– Чтобы завтра же принес. А с отцом сегодня, к половине седьмого.

– А мне с мамой, да? – сказал Симка с печалью, но и с легким вызовом. Он понимал, что трюк с дневником ему не простят.

– М-м… да. Но только как-нибудь позже, нельзя всё сразу… Ступайте оба… И не вздумайте больше!

В класс они шли по разным сторонам коридора. Но у двери Симка сказал:

– Завтра не принесешь, глотку перегрызу, гнида… – (Ох, Сима-Сима, слышала бы тебя тетя Нора, которую даже слова «ага» и «чё» заставляли морщиться.)

Кочан плюнул ему под ноги, но как-то неуверенно. И юркнул в класс. А Симка сперва пошел в туалет и умылся…

Маме он ничего не сказал. Когда вызовут, тогда и узнает, а зачем ей расстраиваться раньше срока. Но маму не вызывали. Ни через день, ни через два, ни через неделю. Симка успокоился.

А Кочан значок принес. На следующее утро, как и велел директор.

– На!.. – и кинул Симке под ноги.

Симка не стал изображать слишком гордого, нагнулся и поднял. Только все же сказал при этом:

– Если бы разбил, я бы тебе морду своротил налево…

Кочан не ответил. Его лицо было припухшим, а движения осторожными. Клим Негов, когда Симка сел за парту, доверительно придвинулся и прошептал:

– Папаша его знаешь как лупит? Не ремнем, а резиновой скакалкой. Это в тыщу раз больнее. Не пробовал?

– Сам пробуй, если охота, – буркнул Симка, которому было стыдно слушать про такое. Он даже невесомые подзатыльники получал от мамы не чаще раза в год.

…А про всю эту историю со значком и драками мама все равно узнала. На родительском собрании в конце первой четверти. Пелагея Петровна (которой в общем-то было все равно перед пенсией и которая не помнила, кто прав, а кто виноват) сказала, что вот Стеклов устраивал безобразные драки и чуть не заработал пониженную оценку по поведению за четверть.

Вернувшись, мама взялась за Симку, и пришлось все рассказать. Мама только головой покачивала, а брат Игорь, который приехал в короткий отпуск, усадил Симку рядом на кровать.

– Конечно, ты молодец, что прочистил мозги этому подонку…

Симка вдруг вспомнил Нору Аркадьевну и хмыкнул:

– Это были адекватные меры.

– Ну да… Только вот что. Бывает, что человек, почуял силу и сперва тратит ее на войну за справедливость, а потом начинает применять для своей выгоды. Потому что видит: все его боятся, отпору не дадут…

Симка потерся щекой о рукав Игоревой куртки – казалось, что он нее пахнет охотничьим порохом и тайгой.

– Не, я не буду так.

– Вот и ладно…

Симка потерся опять и опять сказал:

– Я не буду…

Он и правда после всех этих скандалов не стал ни нахальнее, ни храбрее. Ни в какие драки не лез, по-прежнему опасался шпаны на улицах и побаивался засыпать без включенной лампы (хотя не признавался в этом и засыпал). И порой он вздрагивал от отвращения, вспоминая, как терзал Кочана в слепой ярости. Неужели только так, остервенелой силой, можно отстаивать правду?

Четвертый «Б» после осенних каникул соединили снова, в прежнем составе. Пришла из пединститута молодая и славная Ирина Матвеевна, с которой класс зажил душа в душу. Симка опять сидел вместе со Стасиком Юхановым.

Прозвище Зуёк осталось за Симкой на долгие годы. Но теперь оно опять стало не обидным (как при Кочане), а вполне нормальным и даже с налетом флотской лихости.

Кочана Симка видел с той поры только изредка, на переменах. Противно было смотреть на него, и все же Симке нравилось, что Кочан обходит его и в глаза не глядит. И значок свой Симка носил в школе безбоязненно. На лацкане все того же чешского пиджачка. Давно уже пришла слякотная осень, перепадал снег. Пришлось, конечно, влезть в старые школьные брюки, но пиджачок Симка надевал постоянно, хотя тот подходил к мешковатым и залатанным на коленях штанам не больше, чем «фрак дирижера дистрофичному медведю» (по словам Игоря). Все равно! Зато это была постоянная память о летнем путешествии!

Про Нору Аркадьевну Симка ничего не знал. В конце сентября она зашла попрощаться. Сказала, что уезжает в Воронеж к троюродной сестре (видимо, той, с которой встречалась в Ленинграде). Уезжает до весны, а может быть, и на более долгий срок, будет видно. Чмокнула в щеку маму, подержала на руках Андрюшку, погладила по голове Симку и ушла.

А в начале декабря на имя Серафима Стеклова пришел из Воронежа заказной пакет.

В пакете оказались листы с чем-то напечатанным на машинке и два письма в разных конвертах. На одном написано было «Симе», на другом – «Анне Серафимовне Стекловой».

Ну, Симка, понятно, сразу ухватил сшитые проволочными скобками листы. Вот это да! На них была поэма «Мик»!

Значит, тетя Нора ничего не забыла! Позаботилась, перепечатала со старой тетрадки африканскую сказку, которая так заворожила Симку в ленинградскую белую ночь. Симка глазами вцепился в первые строчки…

Сквозь голубую темноту,

Неслышно от куста к кусту

Переползая, словно змей,

Среди трясин, среди камней

Свирепых воинов отряд

Идет – по десятеро в ряд.

Мех леопарда на плечах,

Меч на боку, ружье в руках…

– Ох, Господи! Что же это… – сказала мама у Симки за спиной незнакомым голосом.

Он вздрогнул, обернулся, сразу учуяв беду:

– Что?!

– Вот. Посмотри… – Мама, глядя мимо Симки, протягивала развернутое письмо.

Твердым разборчивым почерком там было написано:

Уважаемая Анна Серафимовна!

Вам пишет родственница Норы Аркадьевны Селяниной. Последние месяцы Нора Аркадьевна жила у нас в Воронеже. С прискорбием должна сообщить Вам, что неделю назад Нора Аркадьевна скончалась, у нее был рак горла.

Незадолго до смерти Нора Аркадьевна просила, чтобы я, когда ее не станет, переслала прилагаемые бумаги и письмо Вашему сыну Серафиму. Теперь я это делаю и прошу принять мои соболезнования.

Вера Николаевна Гревская.

Симка с минуту одеревенело смотрел на письмо неизвестной Веры Николаевны Гревской. Потом непослушными пальцами взял со стола конверт с надписью «Симе».

Это было ее письмо.

Написанное, когда она была еще живая .

Сима, здравствуй!

Та тетрадка оказалась в Воронеже, и я рада, что сумела сделать копию тебе в подарок. Перечитывай иногда и вспоминай ту удивительную ночь.

Надеюсь, ты не забываешь наше путешествие?

Вспоминай почаще маятник Фуко: он свидетельствует, что в мире есть законы, которые сильнее законов человеческих и самого вращения Земли. Они незыблемы. Пусть и совесть твоя будет такой же.

«Мика» старайся не показывать посторонним – сам понимаешь почему. А в крайнем случае, если кто-то ненужный увидит и начнет расспрашивать, скажи, что это подарок от тетушки. Как ты понимаешь, мне уже ничего на свете не грозит.

Вот и все.

Обнимаю тебя.

Тетя Нора.

P.S. А плакать не надо. Ни в коем случае.

Симка не плакал. Мама плакала, а он нет. По крайней мере, при маме. Ночью – другое дело. Но и тогда – не сильно, не взахлеб. Просто он со слезами вспоминал все, что было . Маятник в соборе, парусники, мальчика на берегу и голос тети Норы, когда она читала «Мика». И руку ее – как она трогала его волосы (это была единственная ласка, которую тетя Нора позволяла в отношении Симки).

«Она уезжала прощаться с Москвой и Ленинградом, – понял Симка. – Она уже знала . А меня взяла, чтобы передать мне всеэто . Все, что любила…»

«Может, я напоминал ей брата, когда он был мальчиком, – подумал он еще. А потом: – Но и самогоменя она тоже любила…»

А в голове все вертелась песенка:

Говорят, что назначена свадьба

Капитана бригантины Родриго,

И то, что горделивая невеста

Умна, богата, не мне чета.

Но только пускаюсь я в пляску

И кастаньеты мои стучат,

Вижу, как нежною лаской

Блестит Родриго влюбленный взгляд…

Казалось бы, какое отношение песенка эта имеет ко всему, что случилось. Но Симка вспоминал ее, и становилось легче. Чуть-чуть…

«Наверно, она теперь там же, где Луи, – думал Симка про тетю Нору. – Ну, не в войске Михаила Архистратига, но все равно в небесном царстве…» В те дни и ночи он изо всех сил верил, что это царство есть. Жаль только, что не было жаворонка, чтобы послать его в запредельные небеса…

Симке очень хотелось увидеть тетю Нору во сне, но он не увидел ни разу. А снилось только страшное: про собаку Лайку, которую два года назад запустили на орбиту в запаянном шаре (про это опять недавно вспоминали по радио). Снилось, что он сам эта собака. Симка просыпался с прыгающим сердцем и хватал губами воздух, спешил надышаться. Потом, чтобы успокоиться, вспоминал Мика и Луи.

Он часто перечитывал поэму. Обычно украдкой от мамы. Потому что мама, если видела эти листы, очень тревожилась и говорила, чтобы он не вздумал их никому показывать – она ведь тоже знала, кто такой Гумилев. Симка обещал, что не вздумает…

Один раз Симке приснился зверь с кошачьей головой. Он был не страшный, ростом с котенка и такой же ласковый. Так же мурлыкал. Только гладить его мешали торчащие между ушей колючие рожки…

Лишь через пятнадцать лет Серафиму Стеклову удалось побывать в Воронеже. Веру Николаевну Гревскую он там не нашел, она куда-то неожиданно уехала, не оставив адреса. Не удалось отыскать и могилу тети Норы на старом воронежском кладбище. И Симка осторожно положил букет прямо у ограды.

А еще через несколько лет, когда искусство в фотосалонах достигло высокого уровня, он отнес мастеру ленинградский фотоснимок – их с тетей Норой снял на Дворцовой площади уличный фотограф. На фоне Зимнего дворца, в полный рост.

Оказывается, в старых фотографиях скрыто много неразличимых простым глазом деталей и качеств. Их можно «вытянуть» с помощью специальной техники. И мастер вытянул, увеличив снимок в несколько раз. Стали различимы даже буковки на стеклянном значке!

Серафим Стеклов повесил этот двойной портрет над своим рабочим столом. И теперь в комнате навсегда поселились десятилетний Симка («пиджачок на тросточках»!) и тетя Нора – некрасивая пожилая дама в старомодном платье из темного шелка. Навсегда живые в своем давнем лете пятьдесят девятого года.

Но это случится уже во взрослой Симкиной жизни. А пока такой жизни еще не было. Была зима пятьдесят девятого, а потом шестидесятого года. Следом – бурный, звенящий стеклянными гирляндами сосулек март, апрель с желтой мать-и-мачехой у заборов, май с буйной черемухой. Затем июнь – когда мама с Андрюшкой попали в больницу, а Симка обнаружил в стене за картиной тайник. И день, когда Симка искал отмеченные на таинственной карте места.

А потом, как всегда, пришел вечер…

Третья часть

Красный мяч

Снова белая ночь

До вечера Симка успел еще много чего. Ну, разумеется, он снова долго разглядывал найденную в тайнике бутылку: и ее внутренность – на просвет, – и сургучную пробку с оттиском старинного пятака. Ничегошеньки в бутылке не было (кроме невидимой тайны). Симка так вертел посудину, так пялил глаза, что в конце концов почудилось – за стеклом сидит крохотный джинн в чалме и сердито рвет из длинной бороды волоски.

«Ты скоро свихнешься», – предсказал Который Всегда Рядом .

Чтобы не свихнуться, Симка отправил бутылку в тайник, а тайник прикрыл картиной с глазастым пнем – прицепил ее на два верхних гвоздика. И занялся линзами будущего телескопа. Но разглядывать через них привычную улицу скоро надоело. Вот когда телескоп будет построен и нацелен в ночное небо – другое дело…

После обеда у тети Капы (жидкая уха из чебаков и плоская котлетка с гречкой) Симка устроился было на кровати с книжкой, но тут за окном, как вчера, закричали братья Авдеевы: «Зуёк, ты дома? Айда купаться!» На этот раз Симка не стал притворяться, будто его нет.

На реке они, как всегда, бултыхались на отмели до озноба, а потом загорали на ледорезе. Грея тощий живот и ребра о горячее железо, Симка небрежно рассказывал братьям, как вчера почти переплыл реку с той стороны. И переплыл бы совсем, если бы его не окликнули с самодельного маленького парохода «Тортила». Побывать на удивительном пароходике было любопытно, и поэтому Симка прервал заплыв (про линзу и про неожиданную судорогу он не рассказывал – к чему такие пустяковые подробности!). Братья доброжелательно верили. Пароходик на реке они однажды видели сами, а раз он есть, значит, могло быть и все остальное. Тем более, что Зуёк в большом вранье никогда не был замечен…

Дома Симка сделал на клетчатом листке приблизительный чертеж будущего телескопа и к нему пририсовал себя – как он смотрит в окуляр. Чертеж получился ничего, а сам Симка вышел похожим на кривобокого чертика без рогов.

«Да, ты не Репин», – заметил лишенный деликатности Который Всегда Рядом .

«Подумаешь…» – буркнул Симка и пошел ужинать, потому что тетя Капа стучала в стену.

А после ужина Симка прилег и уснул, хотя сперва пытался читать «Тони и волшебную дверь». Сморило его после нескольких часов купанья и солнцепека и после еды (хотя и не очень обильной).

Симке даже сон приснился. Интересный. Будто ребята с «Тортилы» притащили ему под окно трубу от своего парохода. «Вот забирай для телескопа!». – «А как же вы без нее?» – «А нам не надо! Мы теперь атомный двигатель поставили, как на ледоколе «Ленин»! Будет атомоход «Тортила»!» – «А где горючее берете? Ведь нужен уран!» – «Да его до фига в глине на обрывах. Надо только порыться!..»

Тут Симку кольнула тревога. А что, если найдется какой-нибудь псих, накопает урана да смастерит бомбу? Тогда ни «Тортилы», не телескопа, ни всей Турени…

С этой тревогой Симка проснулся и облегченно понял, что на самом деле никакой опасности нет.

«Смотришь во сне всякую ерунду», – буркнул Который Всегда Рядом .

«Тебя не спросил…»

За окнами была светлая ночь. Симка пригляделся к старательно стучащим ходикам. Ну да, без десяти двенадцать!

«Самое время начинать бояться», – ехидно напомнил Который Всегда Рядом .

«Пошел ты…»

Прежних страхов у Симки не было. Видимо, они угасли после вчерашних приключений с тайником. Теперь старый дом был дружелюбным и уютным – полностью его, Симкиным . Ну, может быть, где-то в дальних углах и за зеркалом еще копошились похожие на мохнатых пауков остатки боязни, но… с ними даже интереснее. Гораздо больше Симку беспокоило другое – голод.

Видимо, тети-Капин ужин (все та же гречка-размазня, причем на этот раз без котлетки) переварился без остатка. В желудке попискивала ну прямо космическая пустота. А в доме, конечно, никакой еды. Холодильника не было – где на него денег-то наберешь! – значит, и запасов никаких не водилось. Была вчера половинка батона, но Симка сжевал ее незаметно, между всякими делами. Не стучать же среди ночи к тете Капе с просьбой: «Дайте кусочек хлеба». Тем более что сегодня вечером Симка услыхал разговор тетя Капы с дочерью. Мол, денег на продукты совсем не осталось, а на рынке все дорожает, не подступишься, и даже капуста по цене сделалась как заморские ананасы. Дочь отвечала, что скоро получит зарплату, но насколько ее хватит при такой жизни, сказать заранее невозможно.

Симка помнил, что мама оставила тете Капе деньги на его пропитание, но все равно ощутил себя нахлебником. Конечно, женщины про Симку в разговоре не упоминали и, скорее всего, даже не думали о нем, но было не по себе. И он не решился попросить добавки к ужину и горбушку с собой, про запас…

Сейчас Симка пошарил в шкафу на кухне, но там отыскался лишь древний черный сухарик. А еще – полбутылки подсолнечного масла. Сухарик Симка моментально сгрыз. А от масла какой толк? Не будешь же его пить, как молоко. Эх, была бы картошка…

Мама и Симка любили сварить иногда картошку «в мундире», и поесть ее, снимая тонкие кожурки и макая клубни в блюдце с подсолнечным маслом и крупной солью. Мама называла эту еду «воспоминанием молодости» – тогда, в военные годы, это у многих была любимая еда, а для мамы осталась любимой на всю жизнь. И Симка ее тоже полюбил… Особенно хорошо, когда с ломтем свежего хлеба, но, в конце концов, можно и так.

Только где ее взять, картошку-то!..

Далее Симкина мысль раскручивалась, как пружинная спираль.

Где взять картошку, Симка знал. Только это о-го-го как далеко! На пристани, куда пассажирские пароходы и сухогрузы приходили не только днем, но и по ночам, был базарчик. Недалеко от речного вокзала тетушки за дощатым прилавком торговали всякой едой. Один раз, когда провожали на пароход Игоря, Симка заметил на этом прилавке и ведерки с картошкой.

Наверняка ее продают там и сейчас!

Ну и что же, что далеко? Целая ночь впереди! А в постель все равно теперь не захочется до утра, вон сколько дрыхнул!

«Просто ты боишься сидеть ночью в доме и не спать», – хмыкнул Который Всегда Рядом . Это была брехня, и Симка назвал Которого треплом. Но потом смягчился и добавил:

– Знаешь, как лопать хочется! А еще…

«Что еще ?» – подначил его Который .

– Ну… вдруг случится какое-нибудь приключение…

Симке все сильнее вспоминалось почему-то прошлогоднее путешествие по проспекту, ночной берег залива и мальчик с корабликом. И стало шевелиться в душе какое-то ожидание .

Который Всегда Рядом высказался о безмозглых пацанах, ищущих приключений на свою голову и… (он даже сказал не «на голову», а… Свинья такая!) Симка велел ему заткнуться.

В нижнем ящике письменного стола Симка отыскал завернутый в носовой платок их с мамой неприкосновенный запас. Конечно, чтобы брать оттуда деньги, следовало спросить разрешения у мамы. Но это кроме экстренных случаев. А сейчас был как раз такой случай. Ведь не на кино и не на мороженое Симка вытягивает из НЗ шелестящие бумажки. В конце концов, не хочет же мама, чтобы ее родной сын протянул ноги от голода! А завтра он ей все объяснит…

Симка туго свернул две пятирублевые бумажки и сунул в кармашек у пояса – в тот же, где значок. Выключил свет, неслышно (хотя от кого прятаться-то!) спустился по ступеням. Вытянул из-под лестницы тележку. Симка с ней часто ходил не только по воду, но и на ближний рынок за картошкой и капустой. Иногда он даже представлял, что это его автомобиль, – «рулил» и сигналил (когда, конечно, никто не видел).

Симка пристегнул ремешками к дюралевой рамке тележки плетеный коробок, запер дверь, мысленно «бибикнул» и выкатил легонькую «машину» за калитку.

Ночь была удивительно светлая, почти как белая ночь в Ленинграде. Оно и понятно – Турень, если смотреть по градусной сетке на карте, немногим южнее невского города. И дни в конце июня – самые длинные…

Неподалеку горела на столбе лампочка под эмалированной тарелкой. Совершенно ненужная!

«Когда в темноте прешься из школы после второй смены, она никогда не горит. А тут…» – забубнил Который Всегда Рядом .

– Да ладно тебе… – сказал Симка. Ему не хотелось портить эту ночь никакими ворчливыми мыслями. Он зашагал, толкая тележку перед собой по доскам тротуара. «Ать-два, ать-два…» Доски ободряюще запружинили. Симка стряхнул свои брезентовые полуботинки и бросил их в тележку – чтобы тепло нагретого за день тротуара не пропадало зря. И оно сразу ласково впиталось в мальчишкины ступни, а пролезшие в щели травинки дурашливо защекотали их.

Левой-правой… Прыг-скок… Симка и сам не заметил, как миновал Нагорный переулок, спустился к мосту и зашагал от него вдоль деревянной изгороди, за которой был крутой берег. Здесь, от моста и музея, начиналась улица Народной Власти – главная в городе. По ней надо было дошагать до Ишимской и повернуть налево. Ишимская в конце концов приведет к переулкам, спускам и лесенкам, которые сбегают к пристани.

Симка знал, что дорога неблизкая, но сейчас это его не пугало. Это… даже хорошо. Потому что ощущение прошлогодней прибалтийской ночи делалось все сильнее.

На низком берегу, в Заречной слободе, светились редкие желтые огоньки. Красные огоньки горели на недавно построенной телевышке, которая торчала за крышами в дальнем-дальнем конце улицы. А позади Симки, между черных башен таинственного монастыря, переливалась (будто смеялась дрожащим смехом) крупная желто-розовая звезда. Симка видел звезду лишь изредка, когда оглядывался, но чувствовал ее все время. А больше никаких звезд в серо-серебристом небе не появлялось.

Огней в окнах почти не было – зачем, когда и так светло! Поэтому старые дома (бывшие купеческие конторы) с их арками, чугунными балконами и лепными масками над окнами казались таинственными – попади внутрь, и обязательно случится что-нибудь такое .

Изредка били фарами по глазам встречные автомашины. Но промчатся – и снова тишина и мягкий свет. Прохожих было мало. Некоторые с удивлением поглядывали на пацаненка, который зачем-то пустился в путь в такую пору. Но понимали – дело у человека…

Река стала поворачивать влево, скрылась за домами. Чтобы держаться к ней поближе, Симка тоже свернул – с улицы Народной Власти в первый попавшийся переулок.

Здесь реку тоже было не видать за косыми заборами и тополями, но чувствовалась ее близость. Покрикивали негромкими сиренами катера. Басовито и коротко подал голос пассажирский пароход.

Симка снова ощутил уют деревянных переулков с их палисадниками, рябинами вдоль тротуаров и одуванчиками в канавах. Небо над невысокими крышами и мезонинами казалось еще светлее. В нем Симка обрадованно различил слюдяной блеск. Пусть не тот, что в Ленинграде, но все же заметный. Ночь тепло обнимала Симку, и воздух казался пушистым – возможно, от повисших в нем редких тополиных семян. Тополя этим летом цвели слабо, но иногда пушинки все же касались щек.

Чтобы ощущать ласковость ночи еще сильнее, Симка сбросил надетую на голое тело ковбойку. Отправил ее в коробок тележки, к башмакам. И почувствовал себя будто в накинутом на плечи мамином платке – почти невесомом, но мягко греющем кожу.

Он переходил из переулка в переулок – то по ленточкам разбитого асфальта, то по деревянным мосткам, то по бугристым каменным плиткам, а порой и просто по тропинкам в щекочущей прохладной лебеде. В некоторых переулках он был впервые, но ничуть не тревожился, потому что общее направление знал, а незнакомые дома и ворота казались такими же привычными и безопасными, как в Нагорном. И Симка чувствовал, что, если устанет, может запросто прилечь на лавочке у любой калитки или в траве у палисадника. И ночь окутает его уютной дремой, и никто не удивится ему, никто не потревожит…

Порой дрема легко накрывала Симку и на ходу. Иногда казалось даже, что он здесь лишь наполовину, а другая его половина устроилась дома в кровати и видит сон. Но это было не от желания спать, а так, от сказочности.

Все вокруг было добрым к Симке. Прошел сторонкой большой кудлатый пес, Симка окликнул его: «Собака, собака…» – и пес охотно приблизился. Симка потрепал его лохматый загривок, а пес тепло подышал ему на колени и помотал хвостом. И они разошлись, довольные друг другом. На заборе светилась белым мехом присевшая там кошка. «Кис-кис…». Кошке полагалось сигануть во двор от незнакомого мальчишки, но она вопросительно сказала «мр-р» и прыгнула на прибитую к забору лавочку. Глянула добрыми зелеными глазами. Симка взял кошку на руки. Она даже ничуточки не царапнула его, только потерлась усатой мордой о голое плечо.

Симка погладил кошку и опустил на скамейку.

«Может, подсадить на забор?»

«Мр-нет. Здесь посижу…»

Симка погладил ее еще раз и пошел дальше.

Тишина была непрочная, прозрачная, как теплое стекло. Сквозь нее слышались иногда отзвуки гитары. Перекликались в отдалении беззаботные голоса. В одном переулке Симка услышал, как на чьем-то дворе играет радиола. Эта была знакомая песенка. Нет, не про испанскую девчонку, а та, что на другой стороне пластинки: «О, голубка моя…» Кстати, эту «Голубку» любят бородатые кубинские революционеры, которые недавно сбросили со своего острова власть американских капиталистов…

Когда из далекой Гаваны уплыл я вдаль,

Лишь ты угадать сумела мою печаль…

Слова и мотив ожили в Симкиной памяти, но печали не было. Хорошо было Симке, и он не замечал ни того, какой длинный путь, ни времени.

Наконец он вышел к Ишимской.

Если бы Симка все время топал по главной улице, на Ишимскую он попал бы в самом ее начале, у похожей на рыцарский замок водонапорной башни. Но дорога переулками оказалась короче. Симка увидел, что он на маленькой площади, посреди которой темнел двухметровый разлапистый якорь на кирпичном постаменте. Это был памятник погибшим во время революции и Гражданской войны матросам и капитанам речного флота. От якоря до пристани оставалось совсем немного.

Скоро начались запутанные переходы, шаткие ступеньки на спусках, извилистые тропинки между заборов и кирпичных складов. Они вывели Симку к поросшей татарником и осотом насыпи с рельсами. Дергая за собой тележку, Симка забрался на высокую насыпь через сорняки (даже они оказались добродушными, некусачими) и по шпалам двинулся к пристани. Увенчанная шпилем башенка плавучего речного вокзала четко темнела на светлой воде. У причала было пусто, лишь далеко, на излучине блестели цветные огоньки парохода.

Симка тянул тележку за собой, она легко прыгала по шпалам. За Симкиной спиной запыхтел в отдалении маневровый паровоз, стал приближаться. Но Симка уже дошагал до лесенки, что вела от перехода через насыпь к дебаркадеру. Здесь же, у глухой стены пакгауза, располагался и маленький рынок.

Симка подумал, что пришел, кажется, не зря. За длинным столом белели косынки нескольких тетенек-продавщиц. Заметны были на досках корзинки, молочные бутыли, ведерки. А может, у них и хлеб есть? Чтобы пожевать прямо здесь! Симка ощутил, как с новой силой засосало в желудке.

Но оказалось, что ни картошки, ни хлеба у торговок нет. Симка понял это, когда прошагал вдоль прилавка.

На всякий случай он спросил у крайней торговки:

– А что, картошки тут вовсе нету, да?

Торговка (похожая на тетю Капу, только помоложе) сочувственно объяснила:

– Да какая нынче картошка? Старая вся проросла в подполе, а новую только еще окучивают… А ты чего, голубок, по ночам-то за покупками ходишь? Что за нужда? Да еще с голым пузом…

Симка понуро сказал, что голое пузо делу не помеха.

– Плохо только, что пустое…

– Да тебя что же, не кормят дома разве?

Симка не стал ничего выдумывать. Сказал просто:

– Мама с братом в больнице. А я проснулся, есть захотелось, а ничего нет. Вот и пошел…

– Ох ты горюшко… А ты возьми вот варенец да пару пирожков с капустой. Это тебе будет и ужин и завтрак, получше картошки. Ее еще варить надо, а тут готовое.

В самом деле! Варенец – это вроде простокваши, только из топленого молока. Вкуснятина! Да и пирожки… Симка жадно переглотнул, слюна прямо запенилась во рту.

Оказалось, что пол-литровая банка варенца стоит пять рублей. А пирожки – по рубль пятьдесят.

Симка придирчиво заметил:

– А в городе на рынке ровно по рублю.

– Дак милый ты мой! В городе разве пирожки? Воробью на один поклёв! А у меня гляди, какие кулебяки!.. Да ладно, бери уж за рупь штуку, раз такое дело. А варенец если съешь прямо здесь, банку неси обратно, я рупь за нее верну… Ложку вот возьми, если хочешь.

– Ага. Спасибо…

Симка расплатился. Взял трешку сдачи, сунул ложку в карман, сгреб банку и пирожки, зацепил выгнутую оглоблю тележки локтем и отошел к дальнему концу склада. Там валялся в лопухах пустой фанерный ящик (от него пахло копченой рыбой). Симка сел, глотая слюни. Пирожки были в самом деле большущие. Маслянистые и такие теплые, что коленкам стало горячо, когда Симка положил по штуке на каждую (а куда еще – не на грязный же ящик). Симка поставил банку между ног и часто заработал ложкой, откусывая от каждого пирожка по очереди.

Капустная начинка была восхитительная. Варенец с пенками – тоже. Он капал иногда на грудь и живот, и Симка с удовольствием соскребал его с кожи прохладной ложкой.

Когда банка опустела и поджаристые крошки все до одной были слизаны с ладоней, Симка понял, что голодная смерть ему больше не грозит. И даже картошки с маслом уже не хочется… Он подышал, погладил масляной ладонью живот и отнес банку тетушке. Сказал еще раз спасибо и получил обратно скомканный рубль.

– А теперь шагай домой. Нечего таким мальчонкам гулять среди ночи.

– Конечно, – покладисто отозвался Симка.

Он снова поднялся на насыпь и понял, что домой совершенно не хочется. Что делать дома-то? Препираться с Которым Всегда Рядом ?

«А старших надо слушаться», – ехидно напомнил тот о себе.

«Вот и слушайся…»

Что-то подсказывало Симке: путешествие кончать рано. Ведь еще не случилось того, о чем говорило ожидание . Симка понимал: скорее всего, ничего и не случится, но уходить из этой ночи раньше срока не стоило. Тем более, что слюдяной блеск в воздухе стал ощутимее, а переливчатая звезда над монастырской башней горела, как огонь маяка в книжке про дальние острова.

Симка пошел по рельсам, глядя то на звезду, на алюминиевую гладь реки. Пахло теплой береговой травой, железом, песком и просмоленными шпалами. Паровоз куда-то исчез – впереди и сзади было пусто, Симка шагал без опаски. Смола на шпалах щекочуще прилипала к босым ступням, это было приятно. Симка поглядывал по сторонам. И вдруг на глади, словно отделившись от дальнего берега, возник силуэт пароходика. Знакомого, с высокой трубой. И тут же Симка увидел желтый огонек над мачтой, и еще один, красный, на борту. И услышал голоса.

Он даже и не хотел окликать экипаж пароходика, но получилось само собой. Симка сказал негромко, как бы для себя:

– Эй, на «Тортиле»…

Но голос его неожиданно звучно разнесся вдоль берега и по воде.

Тот самый двор…

Симку услышали и заметили сразу. Потом уже Симка понял – его силуэт рисовался на светлом небе. Пароходик тут же изменил курс. Фыркая мотором и вращая колеса, он двинулся к берегу. Кто-то крикнул с палубы тонко и весело:

– Мы сейчас, не уходи!

Через минуту «Тортила» въехала широким носом на плоский береговой песок. Симке что делать-то? Спустился с насыпи к воде. Он чувствовал себя слегка виноватым.

Симку узнали сразу.

– Э, да это шестикрылый Серафим! – возгласил пузатый и щетинистый капитан Вадим Вадимыч. – Какими судьбами? Уж не нас ли ты искал в эту чудную летнюю ночь?

– Не… я нечаянно. Я шел и вижу – вы плывете. Ну и крикнул… чтобы поздороваться. А вы сразу к берегу.

– Ну а что, нам спешить некуда, – сказал штурман Кочерга (то есть Кочергин).

А самый маленький, с ушами-бабочками, тонко позвал:

– Прыгай к нам!

– Можно? – робко сказал Симка.

– Давай-давай, – подбодрил его один из смуглых братьев. А мальчик, похожий на Дэви из «Последнего дюйма» протянул руку.

И Симка взял эту тонкую крепкую руку, забрался на нос «Тортилы» и втянул за собой тележку.

– Ты, видать, по хозяйственным делам куда-то направляешься. С транспортом… – полувопросительно заметил Вадим Вадимыч.

От хороших людей зачем скрывать правду? Симка в двух словах изложил все как есть. И про самостоятельную жизнь, и про ночной голод, и про картошку, и про поход на пристанской рынок. И как он там плотно поужинал…

– Жалко, что поторопился, – сказал маленький и ушастый. – Мы бы тебя здесь накормили, бесплатно… а может, еще хочешь? Пирожок с яблоками?

Симка прислушался к себе и сказал, что, пожалуй, хочет. Ему тут же дали пирожок.

Жуя и облизываясь, Симка спросил:

– А вы в ночной поход, да?

– Можно сказать, что так, – с грустной ноткой согласился Вадим Вадимыч. – А если точнее, то это наш последний парад. По крайней мере, здесь…

– Почему?! – сразу испугался Симка.

– Начальники заели, – объяснил штурман Кочерга. – Говорят, не имеете права ходить на самодельной посудине по руслу с развитым судоходством. Прав нету…

Симка от огорчения перестал жевать.

– И куда теперь?..

Вадим Вадимыч обстоятельно разъяснил:

– Вверх по течению. За пристанью Верхний Бор есть пионерский лагерь «Юная республика». Там у нас знакомые… Стоит лагерь на старице, на длинном таком озере, которое раньше было руслом. В километре от реки. Вот туда переправим нашу голубушку, директор лагеря обещал машину подогнать с прицепом. Будут юные республиканцы ходить по старице туда-обратно, три километра. Вроде аттракциона. А нам останется приезжать по выходным, навещать «Тортилушку»…

– Жалко! – с настоящей горечью сказал Симка.

– И не говори! Прямо пилой по сердцу… – согласился Вадим Вадимыч. – Ну да ладно. Все же не пропадет красавица. А то ведь велели совсем разломать, милиция приходила…

– А на будущий год мы другой корабль построим, еще лучше. И документы все выхлопочем как надо, – бодро пообещал маленький и ушастый.

Вадим Вадимыч взъерошил ему волосы (как когда-то тетя Нора Симке). И спохватился:

– Надо отваливать, хлопцы! – Потом опять глянул на Симку: – Взяли бы мы тебя с собой, шестикрылый. Да тебе, конечно, нельзя…

– Нельзя. Завтра хватятся – такой будет тарарам. Да и в больницу с передачей надо… Ой! А можно?..

– Что? – спросили сразу несколько голосов. Видимо, не хотелось почему-то экипажу «Тортилы» расставаться с Симкой.

– Если не до Верхнего Бора, а только немного. До моста. Мне оттуда до дома два шага.

Симка не боялся обратного пешего пути, он совсем не устал. Но этот путь был бы уже повторением, а плавание сулило что-то новое. Может быть, это и есть приключение, которого ждал Симка? Он добавил нерешительно:

– Если, конечно, это не трудно…

– Чего трудного-то, – обрадованно сказали смуглые братья.

– Ну, ведь приставать к берегу лишний раз…

– Подумаешь, сложности навигации, – хмыкнул Кочерга. – Всё, братцы, отдавай концы…

Никаких концов не было, мальчик, похожий на Дэви, прыгнул в воду и налег на нос «Тортилы», а Кочерга оттолкнулся багром. «Дэви» повис на носу, болтая мокрыми ногами, его втащили. Мотор опять закашлял, колеса зашевелились. Поехали…

Скорость была небольшая, к тому же против течения. И по пути Симка познакомился со всеми – незаметно так, во время разговора. «Дэви» звали Олегом, смуглых братьев – Женя и Вася, а самого младшего – Павлик (но чаще называли почему-то Кубиком).

Разговор шел в основном о телескопе, который задумал смастерить Симка. Все удивлялись, что линза с водой исправно (или почти исправно) служит объективом. Симка спросил, как делали трубу для «Тортилы». Ему подробно объяснили, что надо размочить лист фанеры, прибить один его край к толстому бревну и аккуратно накатать фанеру на это бревно. А потом прибить другой край. Когда фанера высохнет, она сохранит форму цилиндра. Кромки потом нетрудно будет соединить гвоздями – вбить их во вставленную в цилиндр рейку. А чтобы легче поворачивать бревно, полезно приколотить к торцам рычаги-рукояти…

– Только одному все это делать трудно, нужны помощники, – деловито сказал Олег-Дэви.

– Найду, – бодро отозвался Симка. И подумал: «А где их найти-то?»

Высадили Симку на том же месте, где и в прошлый раз. Все по очереди пожали ему руку – видать, такой был в экипаже обычай. Кочерга попросил:

– Как откроешь новую планету, назови «Тортилой».

– Обязательно, – пообещал Симка. Все посмеялись. Было немного грустно. Наверно, чтобы развеять грусть, капитан «Тортилы» предложил:

– Если будешь у нас на Новопароходной, заглядывай в гости. Спроси Вадима Вадимыча и его команду, там нас все знают. Далековато от твоего Нагорного, но ведь ты длинных дорог не боишься…

– А вы говорили, что за Мысом!

– Это стоянка «Тортилушки» за Мысом. А сами мы у пристани…

– Это хорошо, – сказал Симка.

Потом, как и в первый раз, он помахал ребятам с берега, а они помахали ему.

И Симка стал подниматься по лестнице. Теперь он чувствовал, что устал. Усталость была не сильная, но все-таки… Тележка отяжелела и цеплялась за ступени. Сделалось прохладно, Симка надел ковбойку.

Наконец он добрался до деревянных перил, ограждавших улицу от берега, здесь была калитка с выходом на Речной проезд. Стало темнее, чем прежде, но все же небо оставалось белесым и беззвездным. Единственная звезда – яркая и переливчатая – давно спряталась.

Симка различил, что куранты на музее показывают без малого два часа. Ого… Но спать все равно не хотелось. И домой не хотелось.

«Завтра тебя не подымешь даже пушкой», – пообещал Который Всегда Рядом . Конечно, Симка сказал: «Не твое дело…»

Симка вышел на мост – не на главный, а на тот, что над логом. Миновал его и… опять остановился. Что теперь-то? Две минуты ходьбы по Нагорному переулку – и вот он, дом. И закончена ночная сказка?

Была возможность еще немного протянуть ее. Пойти не переулком, а логом и лишь потом, недалеко от дома, подняться к своему двору. Так Симка и сделал.

Для этого пришлось опять спускаться по откосу – к Туреньке. Но здесь берег был не таким крутым, как над рекой. Симка легко сбежал в лог по натоптанной в подорожниках тропинке.

Тропинка привела его к журчащей речке. Симка раздвинул ногами осоку и ступил в воду. Двинулся по руслу и тележку волок за собой (ничего не сделается ни ей, ни лежащим в плетенке башмакам). Туренька была мелкая – по щиколотку и лишь местами по колено. На дне то песок, то глина, но не вязкая. И Симка брел, растягивая время.

Теплая вода журчала у ног, ее струи были похожи на щекочущие витые шнурки. Смывали с ног усталость. Симка опять почувствовал, что может гулять хоть до утра.

Но как ни медлил он, а все равно оказался в том месте, где надо подниматься к дому… А надо ли?

Может, не все еще случилось, что должно было случиться в эту ночь?

Вон как загадочно бормочет вода, не хочет выпускать Симку из своих струй. Вон как пахнут речные травы, бурьян, полынь и репейники на откосах, паслён на ближних огородах – наверно, похоже пахли африканские джунгли в сказке про Мика. И непонятно, с каким-то намеком, смотрит возникшая над высоким краем овражного берега луна.

Луна была не круглая, половинка. Такая же бледная, слегка обозначенная в белесом небе размытой желтой акварелью, как прошлым летом в Ленинграде. Только тогда ее выпуклая щека была с правой стороны, а сейчас с левой. Значит, пожилая, после полнолуния. Симке почудился на лунном лице упрек: зачем ты собрался домой раньше срока?

И Симка пошел по Туреньке дальше, мимо дома.

Он шел и думал про ребят и капитана «Тортилы». Хорошие люди… Но все же у них своя, давно склеенная общим делом компания. И если Симка даже найдет время, чтобы ходить к ним, все равно он будет с боку припёка. Нет, не отошьют, не обидят, но…

«Сам себе выдумываешь трудности», – подал голос Который Всегда Рядом . И на этот раз Симка не заспорил с ним. Может, и правда не надо бояться?

Мысли эти оборвались, потому что Симка оказался у поворота. Здесь от лога отходил рукав, по которому втекал в Туреньку безымянный приток (а может, и не безымянный, но Симка не знал названия). По этому рукаву Симка вчера (точнее, уже позавчера) ходил к дому, обозначенному крестиком на плане.

«Ведь зачем-то он все же стоит, этот крестик, – завертелось в голове. – Может, я просто не разглядел тогда? Может, надо было разведать как следует? Ну и что же, что вредный дядька? План-то гораздо стариннее этого мужика… А еще… может быть, тогда было не время, а сейчас время? »

Может быть, именно такой вот ночью обычные калитки превращаются в двери, за которыми что-то нездешнее ?

Такая догадка прошла по Симке легким ознобом. Он зашагал вперед так, что тележка подняла буруны, будто гоночный катер. Симка свернул из Туреньки в приток, потом выбрался из воды, задрал голову. Где-то здесь тропинка, чтобы подняться к тому самому двору (он теперь опять представлялся таинственным).

«Вот она…» – подсказала с неба бледно различимая луна.

В этом месте откосы были крутые. Но Симка с разгона одолел подъем, только раз остановился, чтобы освободить тележку из репейников. Потом оказался перед кривым забором. Старые доски пахли замшелым деревом. Надо было пройти до поворота в проход, там была калитка. И Симка пошел, цепляя осью тележки и плечом одну доску за другой. И вот попалась доска, за которую тележка зацепилась крепко. Симка дернул. Доска тоже дернулась, нижний край потянулся следом. Симка оглянулся и увидел: в заборе открылась щель (совсем как в больничной ограде, даже заныло давно подсохшее колено).

Что оставалось делать? События раскручивались сами собой. Не затем же Симка лез сюда, чтобы взять и боязливо скатиться вниз!

Он оставил тележку в траве и плечом вдвинулся в щель. Пролез, остановился, часто колотилось в груди. Симка крупными глотками унял это сердечное стуканье. Он стоял по колено в прохладных лопухах. Впереди была бревенчатая стенка – наверно, сарай. Симка крадучись обошел его. И сразу услышал:

– Эй, кто там?

Самое время было рвануть обратно. Схватить тележку и под откос до ручья!.. Симка не рванул. Голос был без сердитости, без боязни и… почти такой, как у веселого Кубика с «Тортилы».

Симка судорожно глянул влево и различил белое пятно. Это сперва – пятно. А через пару секунд Симка понял, что там висит между двух кленов гамак, а в гамаке сидит, свесив ноги и откинув одеяло, мальчик. В темных трусиках и белой майке. С узкими плечами, тонкими руками и неразличимым лицом.

– Ты откуда взялся? – спросил мальчик прежним тоном, без страха.

– Я… – Симка малость осип. – Вот… я гулял, увидел дыру. И заглянул…

– Просто так? – с веселой ноткой уточнил мальчишка.

– Ну, конечно, – Симка осмелел. – Не разбойничать же…

– Ты кто?

Что можно было ответить?

– Я… Симка… – И он начал суетливо заправлять под ремешок подол ковбойки. А, то надетая навыпуск, она висела, как платьице, и мальчишка, чего доброго, мог подумать, что перед ним девочка.

Но тот, видимо, ничего такого не подумал. Кивнул, сел попрямее.

– А я Митя… Но чаще меня зовут Мик.

Мяч, луна и тайна

«Вот оно!..» – ахнуло внутри у Симки.

Читатель может не поверить. Скажет, слишком книжное совпадение, в жизни такого не случается. Но что было, то было. И кроме того, в этой повести еще немало всяких совпадений (в основном хороших). Наверно, такое удачное выпало тогда Симке время, лето шестидесятого. Да и потом ему не раз везло…

Итак, это случилось. Все, что произошло раньше – путь на пристань, «Тортила», путешествие по речке и ручью, – было лишь подготовкой к этому . К встрече с неизвестным Миком.

Ты… правда Мик?

– Да. А что такого? – слегка удивился мальчик.

– Нет… ничего такого… – Симка не мог сказать обо всем сразу. Для этого нужно было много времени и слов. И он лишь сказал опять:

– А я Симка… – И объяснил: – Полное имя – Серафим… – И вдруг засмеялся. Сам не понял почему.

Засмеялся и Мик. Негромко так, но звонко и рассыпчато, словно покатились стеклянные шарики.

– Садись… – Он подвинулся. Симка сел рядом на край гамака. Гамак перекосило, он опустился к самой земле. Симку скрючило так, что коленки стукнулись о подбородок. Он ухватился за Мика, а Мик за него. И оба засмеялись снова. И остались сидеть так, прижавшись друг к другу теплыми плечами.

– А все же… зачем ты пошел сюда ночью? Совсем-совсем просто так?

– Ну, не просто… Сначала мне захотелось есть… – И Симка рассказал про все, что случилось.

Он говорил короткими фразами, разделяя их вздохами и покачиваясь в гамаке (и тем покачивая и Мика).

– А потом я пошел по Туреньке… Потому что не хотелось домой… А потом по ручью… И забрался сюда… Зацепил доску, она отъехала… Я думаю: что там внутри?.. – Он уже хотел поведать, что поднялся к этому двору не случайно, готов был рассказать про план с крестиком. Но Мик вдруг спросил:

– Доска будто дверь, да?

– Да! – обрадовался Симка, что Мик такой понятливый. А тот сказал:

– Сим…

– Что?

– Получилось «Сим-сим, открой дверь…». Как в сказке про Али-Бабу. Помнишь?

– Конечно! – И дальше Симка чуть не признался: «У меня есть другая сказка, про Мика…» Потому что все было такое почти сказочное: и эта ночь, и эта дверь-доска, и этот мальчик, который дышал рядом доверчиво и чуть таинственно. И притаившаяся у верхушки клена луна, которая, казалось, прислушивается к разговору мальчишек, оттопырив одно ухо.

Но Мик заговорил раньше:

– Я тоже люблю иногда побродяжить ночью. Видишь, я ночую тут, на дворе. Так интереснее…

– И тебе разрешают? – с уважением спросил Мик.

– Я здесь у деда живу, он все разрешает. То есть не запрещает… Я, бывает, дождусь, чтобы наступила совсем ночь, и убегаю на запруду. Там в это время никого нет. Когда купаешься один, похоже на приключение…

– А что такое запруда?

– Ты не знаешь? – удивился Мик. – Это… ну, кто-то в давние времена сделал на ручье плотину, и получился пруд. Вроде как бассейн. Там все мальчишки, кто близко живет, купаются… Неужели ты не бывал?

– Я в эти места раньше не заглядывал. Не приходилось как-то…

– Тогда… идем? – Мик быстро встал (Симку в гамаке качнуло назад).

– Сейчас? – неуверенно сказал он.

– Конечно! А что такого? Или… не хочешь?

Симка хотел. Как тут не хотеть! Но… можно ли брать на душу еще один грех (после того заплыва с линзой). Мама ни за что не разрешила бы такое дело: «Купаться среди ночи? С каким-то незнакомым мальчишкой? Ты с ума сошел!»

«Но ведь это не на реке. И мальчишка… он уже не совсем незнакомый», – очень удачно подсказал Который Всегда Рядом . И на этот раз Симка был благодарен Которому за вмешательство. А Мик добавил со своей стороны:

– Там неглубоко, самое большее по грудь. И вода всегда теплая.

– Идем!

– Вот правильно… Сейчас… – Мик пошарил под брошенным одеялом и достал из-под него мяч. Большой, размером с арбуз средней величины. В белесых сумерках трудно было разобрать, какого он цвета: то ли красный, то ли коричневый.

– Я с ним везде хожу, где только можно, – с доверчивым придыханием объяснил Мик. – Он… вроде как мой друг.

– Наверно, подарок? – понятливо сказал Симка.

– Да, дедушкин. Еще давний…

Было понятно, что Мик улыбается – несильно и стеснительно. Однако разглядеть как следует лицо Мика Симка не мог, хотя было и не темно. Видел только, что оно худое, с крупным ртом, а волосы короткие. А сильно приглядываться было неловко.

Еще Симка заметил, что Мик пониже его ростом и, видимо, помладше. Наверно, перешел в четвертый. Но это не имело, конечно, никакого значения.

Симка думал, что они пойдут к щели в заборе, но Мик сказал, что надо через калитку, там удобнее, прямо к тропинке.

– Только давай через двор осторожненько. У нас есть сосед, он иногда по ночам выходит на крыльцо курить. Кого увидит, сразу придираться и лаяться начинает. Такая сволочь…

Это слово покорябало Симку. Не вообще, а оттого, что сказал его Мик. Симке казалось, что Мик не такой . Но почти сразу неприятное ощущение пропало. Потому что надо было, пригибаясь, пробираться через лопухи, вдоль поленницы, мимо крыльца… И это было тоже частью приключения .

Наконец оказались за калиткой. До берега было пять шагов, а оттуда вела вниз вполне удобная натоптанная тропинка (не та, про которую Симка знал раньше!). Мик прыгнул вперед, обернулся:

– Я тут каждую кочку помню, давай руку.

Вообще-то полагалось бы сказать: «Я сам, на маленький». Но Симка с благодарностью взял маленькую, с тонкими пальцами ладонь. Она была прохладная, как сорванный в тени лист подорожника.

Так и стали спускаться – Мик впереди, в своей белеющей маечке, Симка следом. Внизу Симка предложил:

– Давай по ручью…

– Давай! – Мик тоже был босиком.

И опять зажурчала у ног вода, только в два раза громче, потому что шли вдвоем . Шли рядом и по-прежнему держались за руки.

До запруды оказалось шагов двести, она была за поворотом оврага. Квадратное озерцо размером с комнату обступал ольховник, но между кустами и водой была полоска песка.

Стояла тишина, будто уснула вся Земля, только ворковали струи да где-то стреканул ночной кузнечик. Луна въехала на небо повыше и стала ярче.

Мик встал у воды, нерешительно оглянулся на Симку. Дернул себя за трусики.

– Давай без них, а то будут потом липнуть.

– Давай, – неуверенно согласился Симка.

– Все равно ведь никого тут нет. Ни теток, ни девчонок…

– Ага… – сказал Симка и чуть не добавил «то есть да».

Они, не глядя друг на друга, сбросили одежду, и Мик первый, не медля ни секунды, прыгнул в пруд. Окунулся, подбросил мяч.

– Сим-сим, давай! Такая теплая вода!

И Симка прыгнул к Мику.

Он погрузился с головой. В самом деле, вода была очень теплая, теплее воздуха. Хотя ноги покусывали пробивавшиеся сквозь песчаное дно крохотные роднички. Симка встал на дно, вода была по грудь. Мик бросил ему мяч – увесистый и скользкий. Симка поймал и бросил обратно. Так они поперекидывались туда-сюда, потом вдруг Мик опрокинулся, булькнул, встал, держа мяч у груди и стал почему-то смотреть вверх. Симка тоже глянул вверх, на луну.

– Мик, ты говорил: ни теток, ни девчонок. А луна, она ведь тоже… женского рода. И подглядывает…

Мик посмеялся (опять будто стеклянные шарики), тоже поразглядывал луну.

– Она не круглая. Значит, месяц. А месяц – он мужского рода… – Мик подскочил, упал животом на мяч и, сильно булькая ногами, поплыл вокруг Симки. Иногда его незагорелое место выскакивало из воды и будто светилось. Симка хихикнул и плеснул в Мика двумя ладонями. Тот обрадованно плеснул в ответ, и они с минуту бурно брызгали друг в друга. А мяч прыгал на взволновавшейся воде между ними. Наконец Мик не выдержал натиска, схватил мяч и уплыл с ним к берегу. А оттуда вдруг спросил:

– Ты, может, думаешь, что я не умею плавать без мячика? Я могу. Просто я к нему привык…

– Ничего я не думаю. А если бы и не умел, что такого? Все люди сперва не умеют, а потом умеют… Я вот в прошлом году еле-еле булькался у берега, а в этом году реку переплыл… почти… – Он вдруг подумал, что даже такое слабенькое хвастовство, с «почти», может показаться неприятным Мику. И добавил честно: – Только чуть не утонул.

– Как это? – опасливо сказал Мик.

– Ну… по правде-то я не просто так плыл, а с такой пустой штуковиной. А она стала выскальзывать. Да еще судорога. Хорошо, что мимо проплывали ребята на самодельном пароходике, выловили меня.

Мик не заинтересовался самодельным пароходиком. Спросил:

– А что за пустая штуковина?

– Увеличительная линза от телевизора КВН… Я хочу из нее сделать объектив для телескопа, чтобы разглядывать… всякие небесные тела и спутники… И вон ее! – Симка махнул рукой на луну. – Видишь, как она сразу забоялась. Понимает, что скоро разузнаю все ее секреты. За то, что подглядывала…

Мик засмеялся опять, но сразу спросил серьезно:

– Думаешь, получится?

– Конечно! У нас в сарае есть лист фанеры, я из него согну большую трубу. Только надо для этого круглое бревно с рукоятками, а бревна пока нет… И вертеть одному трудно…

Мик подпрыгнул, выпустил мяч.

– У нас в дровах найдется подходящее бревно! И… зачем одному-то…

По дороге к дому Мика Симка рассказывал про опыты с линзой, а Мик сказал, что палки для рычагов у него тоже найдутся.

– Наляжем с двух сторон… Это я только с виду тощий, а сила у меня все-таки есть.

Симка благодарно помолчал. Неважно, есть у Мика сила или нет. Важно, что есть он сам .

У щели забора, куда пришли за тележкой, Мик вдруг сказал, что проводит Симку до дома.

– А то ты знаешь про меня, где я живу, а я про тебя не знаю…

– Но это ведь неблизко…

– Нагорный-то? Да разве далеко!

В самом деле, будоража тележкой и ногами Туреньку, они минут через двадцать добрались до лесенки, что вела к началу Нагорного переулка.

В переулке не было ни единого человека. И даже лампочка в дальнем конце уже не горела.

– Вот он, мой дом. А вон мое окно, открытое…

– Не боишься, что какой-нибудь жулик заберется? Тут невысоко…

– А чего у нас воровать-то…

И тут же подумал, что все-таки «есть чего», хотя и немного: неприкосновенный запас в ящике стола. И следом подумал, что надо туда положить оставшуюся после рынка сдачу. Машинально полез пальцами в кармашек у пояса – там ли мятые рубли? И вместе с рублями нащупал стеклянный значок.

И понял, что теперь он должен сделать самое главное. Как тогда . Симке показалось даже, что в воздухе появился ласковый желтый свет, будто на берегу «янтарной Балтики». Хотя, возможно, это просто назревала утренняя заря.

– Ладно, я пойду, – сказал Мик и стукнул мячом о тротуар.

– Мик…

– Что? – Он придержал мяч у груди.

– Вот… это тебе. Это такой значок… Сквозь него поглядишь, и все чудится немного… не таким…

Мик подержал значок на ладони. Поднял лицо. Теперь оно было различимее, чем раньше.

– Но… тогда я сейчас тоже должен что-то подарить. А ничего нет… А мячик я не могу, он… от деда…

Да, все было похоже. Так похоже, что даже затеплело в груди. И Симка сказал как в прошлом году, на берегу:

– Ты ведь уже подарил.

– Что? – опять вскинул лицо Мик.

– Запруду. Я про нее раньше не знал, а теперь… вот… И вообще…

«Вообще» – это похожая на приключение ночная встреча, купание под хитрой луной, доверчивость, с которой Мик слушал рассказ про телескоп… И то, что он – Мик … И то, что он близко и не исчезнет, как тот мальчик на берегу залива. Но сказать это Симка не умел, а если бы и умел, то не решился бы.

Вместо этого он сказал:

– Ну-ка давай… – И пристегнул значок к майке Мика.

И тогда Мик двинул губами:

– Спасибо, Симка…

– Я завтра к тебе приду. А теперь надо по домам. А то твой дед, наверно, скоро проснется…

– Не скоро еще… Знаешь что? Ты поднимись в дом и помаши из окошка. И тогда я пойду.

– Ладно!

Симка достал из-под крыльца ключ, отпер дверь, взлетел по лестнице, лег животом на подоконник. Ничего не крикнул, просто помахал ладонью.

Мик помахал в ответ. Потом повернулся и зашагал по тротуару, то подбрасывая мяч, то стукая им о доски. Стало совсем светло и можно было различить, что мяч у Мика ярко-красный.

Симка спал до полудня. Тетя Капа несколько раз стучала в стену, звала завтракать. Симка наконец сквозь сон стукнул в ответ три раза. Это означало: «Я слышу, но не хочу». (И оставьте меня в покое.)

Наконец Симка проснулся. Сел, поматывая головой. Увидел, что спал он в шортах и рубашке. «Обормот ты все-таки», – сказал Который Всегда Рядом . И Симка не решился ответить «сам такой», потому что Который говорил маминым голосом. Симка лишь посопел и стал вспоминать, какой удивительный, длинный и добрый сон он видел. Про ночные приключения, про Мика…

Или… не сон?

Проверить было легко. Симка вскочил, сунул пальцы в кармашек. Значка не было.

«Ты мог его просто потерять», – противным (уже совсем не маминым) голосом разъяснил Который Всегда Рядом . И, кажется, опять был прав.

Симка готов был понуро задуматься. Потому что наяву такого, как этой ночью, быть не могло.

Конечно, не могло…

Симка подошел к окну, глянул на пустой солнечный переулок. Там было все обыкновенно, не как в светлых сумерках.

Симка опять сел на кровать, уперся локтями в колени и подпер щеки.

И в этот миг влетел в окно и запрыгал по комнате большой красный мяч.

Дед

Симка с размаха упал животом на подоконник. Мик стоял внизу. Ну… конечно, Мик, хотя и не совсем такой, каким был ночью.

Теперь-то, на солнце, его можно было разглядеть во всех мелочах. Волосы Мика слегка искрились, они были похожи на прижатую к голове мелкую медную стружку. Глаза оказались очень голубыми и маленькими, близко сидящими к похожему на плоский башмачок носу. А рот улыбался широко и кривозубо. И… хорошо так улыбался. И Симке даже на секунду не пришло в голову, будто Мик некрасив. Тем более что одет он был, словно в театр собрался. На нем были парусиновые штаны удивительной белизны и отглаженности, с широкими лямками, которые лежали на плечах ярко-голубой, как глаза, рубашки. А на украшенных синяками и неровным красноватым загаром ногах – подогнутые белые носочки и новые сандалики из синей кожи.

«Он что, всегда так гуляет или оттого, что в гости пошел?» – мелькнуло у Симки. Впрочем, какая разница! Все равно это был Мик! Хотя бы потому, что рядом с белой лямкой блестел Симкин стеклянный значок.

Обо всем этом Симка думал одновременно с радостным воплем: «Давай заходи! Вон туда, в калитку, и к первой двери!»

С лестницы Симка сиганул привычным акробатическим способом, забыл, что дверь заперта, и грянулся о нее всеми суставами. Охнул, дернул задвижку замка, опять ударил дверь ногой, распахнул.

Мик стоял снаружи, улыбался.

– Я был за березой, ты меня сперва не заметил. А я увидел тебя в окне и запустил мячом… Это сигнал: «Сим-сим, открой дверь».

– Пошли! – Симка потянул его вверх по лестнице.

В комнате Мик сразу увидел линзу, она стояла посреди стола.

– Это и есть объектив? Ух, великанище! А маленькое стеклышко где? Можно посмотреть?..

– Вот… – Симка дал ему Сонино стеклышко, а линзу перетащил на подоконник. – Гляди, как надо наводить…

Мик в полминуты освоил «технику смотрения» (это он так выразился).

– Все дальние крыши совсем рядышком! Луна будет у самого носа!.. А давай мастерить телескоп прямо сейчас!

Он вел себя так, будто с Симкой они знакомы с детского сада.

– Давай!.. Ой, Мик… Мне же надо сперва в больницу, к маме и Андрюшке.

Мик решил задачу просто:

– Ну, давай сходим в больницу и сразу начнем!

Симка слетал к тете Капе и взял приготовленный пакет с передачей: молоко и баночку с вареньем, и умчался назад под крики: «Почему не завтракаешь, совсем отощал, все расскажу матери!» А он разве не завтракает? Он успел ухватить со стола горбушку батона и жевал на ходу…

Симка надел фуражку с якорьками, и они отправились.

По дороге Мик стукал мячом о тротуар и живо рассказывал, что рано утром его разбудил трескотней мотоцикла «этот паразит» сосед Треножкин.

– Начал мотор чинить и заводить. Я ушел досыпать в комнату к деду, но и там было слышно…

А на мосту он ухватил Симку за руку и без стесненья признался:

– Знаешь, у меня на такой высоте, да еще над водой, коленки трясутся. Парашютист или летчик из меня точно не получится.

– Можно ведь привыкнуть, – утешил Симка.

– Ох, не знаю… Один раз устроил себе испытание: забрался на краешек крыши у чердака и оттолкнул лестницу. Обратно было два пути. Или прыгать с высоты, или спускаться по поленнице, но там внизу крапива. Постоял, постоял и полез через крапиву. Сам виноват…

В ответ на эту откровенность Симка признался, что боится пауков и всяких кусачих козявок. И рассказал, как в прошлом году Клим Негов посадил на него ужасное усатое насекомое.

– А я ему обратно, за шиворот!.. После этого были всякие драки.

– Я, по правде говоря, драться совсем не люблю, – нахмуренно выговорил Мик. Словно хотел сказать: вот я какой, решай теперь, стоит ли со мной знаться.

– По-моему, никакой нормальный человек не любит, – отозвался Симка. – Это уж если доведут…

Они были посреди моста, и Мик одной рукой прижимал к груди алый блестящий мяч, а другой все крепче стискивал Симкины пальцы. Но шагал твердо. Чтобы отвлечь Мика от боязни (и раз уж пошел разговор на честность), Симка рассказал, что часто бросает с моста в воду копейки.

– Ну, обычай такой у меня. Чтобы река… всегда была добрая…

– Понимаю, – кивнул Мик и почему-то вздохнул. Может, потому, что копейками не избавишься от боязни высоты.

Симка подумал и рассказал еще, как недавно увидел девочку на барже.

– Помахала рукой и уплыла… Почему-то жалко, когда человек вот так помашет и сразу исчезает навсегда…

Мик, глядя на свои синие сандалии, сказал:

– Хорошо, что мы недалеко друг от друга… Не надо исчезать… Да?

– Да, – шепнул Симка и кивнул так, что чуть не слетела фуражка. И тут кончился мост.

У больницы было как всегда. Санитарка, раскрытое окно, мама и танцующий на подоконнике Андрюшка.

– Не отпусти его! – забеспокоился Симка. – А то спикирует… из одной больницы в другую.

– Что ты, я крепко держу.

– Мама, я вчера забыл спросить… Соня оставила адрес? Она обещала…

– Оставила, конечно.

– А ты ей наш адрес дала?

– Дала, дала, не волнуйся…

– Мама, ты брось мне записку с ее адресом.

Мама с Андрюшкой исчезла и через полминуты бросила из окна свернутый листик. Фуражка слетела с задранной Симкиной головы. Симка поймал записку в ладони, сунул в кармашек. А фуражку поднял из подорожников.

– Зачем ты все время таскаешь на голове этот утиль? – страдальчески спросила мама.

Симка ходил в фуражке не все время, но, когда шел в больницу, надевал обязательно. Сидела у него внутри такая тайная примета: если он в фуражке, значит, с мамой и Андрюшкой все будет в порядке. Но маме он объяснил иначе:

– Я в ней похож на адмирала Нахимова.

– На беспризорника ты похож… Посмотри, какой аккуратный мальчик с тобой рядом.

Мик стоял не рядом, а шагах в пяти, деликатно так. Постукивал мячом о тротуар и был как бы сам по себе, чтобы не мешать разговору. Симка взял его за руку, подвел ближе под окно.

– Мама, это Мик. То есть Митя. Мы познакомились вчера.

– Здрасте… – неловко сказал Мик и стал гладить мяч.

– Здравствуй, Митя, – улыбнулась мама аккуратному мальчику, а наблюдательный Андрюшка выговорил:

– Квасный мяць.

– Мы будем строить телескоп, – сообщил Симка.

– Очень хорошо, что не пушку. Надеюсь, это не вызовет погром в квартире?

– Мы будем его делать у нас на дворе, – стеснительно объяснил Мик.

– Мама, когда вас наконец выпишут? – с легким стоном спросил Симка.

– Я же говорила: врач обещал, что в понедельник. Если все будет нормально.

Симка торопливо поправил фуражку – чтобы «все было нормально»…

Когда шли обратно, Мик озабоченно спросил:

– А почему твоя мама сказала про погром в квартире? Может, ей показалось, что я… пират какой-то?

– Ты?! Да она же наоборот! «Смотри, какой аккуратный мальчик»…

Наверно, Мику почудилось, что Симка усмехнулся в душе.

– Я только сегодня с утра такой! Мама утром пришла к нам с дедом, принесла выстиранное белье и меня заставила надеть все чистое. Говорит: «Побудь хоть полдня приличным ребенком». – Мик хихикнул. – Я согласился… на полдня. Видишь, пригодилось…

Недалеко от дома повстречался Фатяня. В белой рубашке и поглаженных брюках.

– Зуёк, наше вам! Ты как по заказу! Только подумал о тебе, а ты навстречу… Дело есть…

– Небось опять палец макать? – независимо, как равному, сказал Симка. Он хотел пошутить, но оказалось – угадал.

– Понимаешь, сегодня опять такой день… ответственный…

– Ты же говорил, что всё решилось уже!

– Решилось, да не все. Нынче новичков распределяют по отделениям. Одних на слесарно-токарное, а других на монтаж двигателей. С монтажного, если дальше учиться, можно попасть в судовые механики, в плавсостав…

– Макну. Ты, Фатяня не сомневайся… Мы вдвоем макнем. – Симка подтянул Мика ближе за лямку. – Фатяня, это Мик.

– Мик, физкультпривет, – Фатяня кривовато, но без насмешки, даже просительно улыбнулся незнакомому аккуратному мальчику.

Когда они с Фатяней разошлись, Мик осторожно спросил:

– А чего макать и куда?

Симка объяснил.

– Конечно, это, наверно, предрассудок, но, может, иногда все-таки помогает. В прошлый раз помогло… Но ты не макай, если не хочешь.

Мик хотел. Он сказал, что два обмакнутых в чернила пальца дают в два раза больше шансов на успех. И, когда пришли к Симке домой, он вслед за Симкой добросовестно запихал мизинец в чернильницу. А когда вытащил, уронил темно-лиловую каплю на край белых штанов.

– Влетит? – озабоченно спросил Симка.

– Хы! Если бы мне каждый раз влетало за измазанные штаны…

Когда в сарае вытаскивали из-за дровяного штабеля дров квадрат фанеры, Мик посадил на штаны несколько смолистых пятен, а у рубашки оторвал пуговицу. Зато с делом справились быстро.

Фанерина была тонкая, но прочная, с ничуть не разлохмаченными краями. Ее зимой подарил Симке дядя Миша, и Симка на ней с братьями Авдеевыми и Стасиком Юхановым катался с обледенелого спуска в логу. Катались лихо, но фанера осталась почти как новая…

Потащили фанеру через двор к логу. Кроме того, Мик не расставался с мячом, а Симка нес линзу, из которой предварительно вылил воду. На краю откоса фанеру раскачали и пустили вниз. Она, желтея на солнце, полетела, как громадный осенний лист, и спланировала на берег Туреньки.

Симка и Мик «спланировали» следом. Не разуваясь, поволокли фанеру по руслу – держали ее за углы, а другой край при этом окунался в воду. Ну и пусть! Все равно размачивать…

Мик вдруг вспомнил:

– Я у тебя на столе книжку видел, «Тони и волшебная дверь». Она про что?

Симка смешался на секунду. Но ничего скрывать от Мика не хотелось. Наоборот, хотелось поделиться тайной. Как с Соней…

И Симка поделился. И добавил:

– Ты, если хочешь, почитай, но никому про нее не говори…

– Я никому… Я понимаю, могут быть неприятности… У деда были ого какие! Он, когда преподавал сопромат в институте, поехал со студентами на картошку и там прочитал у костра запрещенное стихотворение. Его чуть из партии не выгнали и с кафедры уволили. Он потом до пенсии работал уже не доцентом, а в конторе «Вторсырье»… Сим, но ты про это тоже никому!

– Ни одной живой душе!

Теперь они оказались связаны тайнами. Это был уже своего рода союз

Размочить фанеру решили прямо в ручье – так было проще всего. Уложили ее на песчаное дно (во всю ширину русла). Симка стоял на фанере, чтобы не всплывала, а Мик натаскал с мусорной кучи кирпичные обломки. Завалили ими пытавшийся приподняться лист. Выбрались на поросший одуванчиками бережок.

Симка вылил из раскисших башмаков воду.

– Интересно, долго ли этой штуке надо размокать…

– Я думаю, хватит времени, пока мы всё будем готовить, – рассудил Мик.

Поднялись по откосу на двор к Мику.

У сарая лежал штабель непиленых бревен. Выбрали самое большое – длиной метра полтора, толщиной сантиметров двадцать. Поднатужились, спихнули с верха в траву. Теперь предстояло очень трудное дело: взвалить эту махину на козлы для пилки дров (они стояли здесь же, неподалеку).

Симка и Мик ухватились за один конец бревна, приподняли. Но тут же Мик шепнул:

– Бросай…

Бревно плюхнулось (чуть не на ноги!). Мик быстро сел и потянул Симку:

– Садись! Мама идет…

Появилась его мама. Молодая, красивая, с разноцветным зонтиком.

– Мама, это Симка, – быстро сказал Мик.

Симка, вспомнив уроки Норы Аркадьевны, встал.

– Здравствуйте.

– Здравствуй… наверно, Сима, а не Симка, да?

– Можно как угодно, – покладисто сказал Симка.

– А чем это вы занимаетесь, молодые люди?

– Мы будем строить телескоп, – поспешно разъяснил Мик.

– Боже правый! Из этого бревна?!

– Из фанерной трубы, мама! На бревне мы просто отдыхаем.

– Видимо, от многотрудных дел… Дмитрий, почему ты опять такой встрепанный и пятнистый? Я недавно пыталась превратить тебя в нормального сына. Посмотри на Симу, он не в пример аккуратнее тебя.

Помятый и перемазанный не меньше Мика, Симка не удержался, фыркнул. Мамы были в чем-то похожи…

– Митя, я спешу на репетицию… Желаю успеха, друзья мои. И постарайтесь не превращаться окончательно в неандертальцев.

– Неан… нендертальцы ведь не строили телескопов, – осторожно напомнил Симка.

– Тем более!

Когда она ушла, Симка спросил:

– Твоя мама артистка?

– Да. Она выступает с рассказами в филармонии и на радио. Недавно была передача, мама читала рассказ «Корзина с еловыми шишками». Это про дочку лесника и про композитора Грига. Он жил в Норвегии…

– Я знаю…

Грига любила мама. Она всегда звала Симку, когда по радио играли его музыку.

– У него есть «Песня Сольвейг». Хорошая такая…

Мик кивнул. Он тоже знал…

Снова подступились к бревну. Приподняли. Опустили. На этот раз на сандалию Мика. Он затанцевал и сумрачно пообещал:

– Грыжу заработаем…

– Кто тут говорит про грыжу?

Это не Симка спросил. Голос донесся со спины – взрослый, глуховатый. Над мальчишками стоял худой старый мужчина.

– Дед! – радостно подскочил Мик.

Если бы это был не дед Мика, а случайно увиденный старик, он бы не понравился Симке. Узкое помятое лицо с жесткими усами, седые волосы со старомодным пробором и непонятный, с каким-то нарушением взгляд. Словно с бельмом. Нет, бельма не было, но неуловимая «бельмастость» во взгляде чудилась.

Уже после Симка сообразил, что дед напомнил ему коварного старика Якова из фильма «Судьба барабанщика». Только был он не в полувоенном костюме, а в широком потертом пиджаке и мешковатых брюках. Да, совсем не добренький дедушка…

Но «дедушка» улыбнулся, и улыбка была как у Мика.

– Чем заняты, молодые люди?

Мик незаметно коснулся чернильным мизинцем губ: Симка, молчи.

– Дедушка, это Симка… Полное имя Серафим.

– Рад приветствовать вас, Серафим, в своем родовом гнезде… Насколько я понимаю, перед вами стоит техническая задача: водрузить эту древесину на козлы. Ну-ка…

– Дед, тебе же нельзя!

– Цыц, новобранцы, стать во фрунт и слушать команду! Я берусь за торец, вы с боков…

Бревно вмиг было уложено в развилки – сперва одним концом, потом другим. Однако Мик вытер о штаны ладони с прилипшими сосновыми чешуйками и сердито проговорил:

– А потом опять будешь за грудь хвататься…

– Цыц, я сказал. Тоже мне сестра милосердия… А чего это вы вздумали заниматься заготовкой дров?

– Это не заготовкой, – буркнул Мик и глянул на Симку: рассказывай.

– Ну… в общем это… Надо свернуть трубу из фанерного листа… – начал Симка. И, как умел, рассказал про способ, о котором слышал ночью на «Тортиле» (Господи, неужели этой ночью? Кажется, целый месяц прошел!).

– Да, технология… – Дед с мальчишеской несолидностью поскреб затылок. – Насколько я понимаю, нужны крепкие рычаги… Мик, тащи из дома молоток и гвозди покрупнее…

Мик умчался.

– А мы с тобой, Серафим, пойдем искать палки…

Дед взял Симку за плечи и повел в сарай. Видно, он хорошо знал, где что лежит, потому что сразу полез в нужный угол и вытянул оттуда несколько толстых и длинных реек.

– Держи…

Симка взял рейки и на миг оказался совсем близко от деда. От старого пиджака пахло табаком и сладковатым лекарством. Симка выволок рейки на солнце. Мик уже стоял у бревна с молотком и гвоздями.

– У, длинные… – сказал он, увидев рейки.

– Вот именно. Слетай за ножовкой.

– Не мог сразу сказать… – надул губы Мик. Кажется, притворно.

– Бегом марш!

Мик умчался опять, взлягивая пятнистыми ногами. Дед, усмехаясь, посмотрел ему вслед, а потом – на Симку. Симка набрался решимости и спросил:

– Простите, а… вас как зовут?

– Зовут меня очень даже внушительно. Станислав Львович Краевский. Неплохо, а?

– Ага… то есть да.

Станислав Львович опять улыбался улыбкой Мика. Симка решился еще на вопрос:

– А Мик… он тоже Краевский?

– Нет. Я ведь его дед по матери. А Мик, он – Семенов, по отцу. Не Краевский, конечно, но тоже ничего. Можно утешать себя, что половинка от Семенова-Тян-Шанского… А вы разве не вместе учитесь?

– Нет. Я даже не знаю, где Мик учится. Мы только вчера познакомились… – («Вернее, даже сегодня», – добавил Симка про себя.)

– Тот-то я смотрю, что раньше тебя не встречал. Обычно-то Мик все больше сам по себе крутится, без приятелей. Этакий творец-одиночка…

«Почему творец?» – чуть не спросил Симка, но не успел. Пришел сердитый Мик с ножовкой.

– Еле нашел. Интересно, кто ее засунул за этажерку?

– Полагаю, твой папа. Он помогал мне мастерить полку… Серафим, папа Мика очень обаятельный, но ужасно рассеянный мужчина. Как все настоящие преподаватели истории. Рассеянность помогает им вовремя забывать ненужные исторические факты…

– Ничуть он не рассеянный. Пилу ты сам, наверно, запихал туда и забыл… Может, что-то еще надо принести? Говори.

– Не надо. Хотя… необходима линейка или рулетка. Беги.

– Я догадался. Вот… – Мик со сдержанным торжеством выволок из оттопыренного парусинового кармана складный метр.

– Гениальный ребенок, весь в деда…

Потом Симка опиливал рейки до метровой длины, а Станислав Львович и Мик прибивали их к торцам бревна. Получилось что-то похожее на колодезный ворот.

Пришло время вспомнить о фанере.

– Разбухла небось… – сказал Мик.

Они спустились к ручью и приволокли на двор отяжелевший и скользкий фанерный лист (это была работка!). Станислав Львович обмерил линзу по окружности и сказал, что фанера должна быть шириной метр тридцать, тогда труба получится нужного диаметра. Надо отпиливать. И предупредил:

– Вдоль слоев.

– Поперек-то проще! – заспорил Мик.

– Поперек будем сгибать, это легче. Ты не учи деда сопромату…

Тоже была работка – пилить непослушную тяжелую фанерину. Пилили Мик и Симка, по очереди. Мик ни за что не дал ножовку деду, прикрикнул даже…

Наконец получили нужную ширину. Приколотили к бревну один край. Стали поворачивать в козлах бревно – Симка и Мик на одном рычаге, Станислав Львович на другом. Он оказался прав – поперек слоев размокшую фанеру сгибать было не очень трудно. Помогал и могучий вес бревна.

– Лишь бы не треснула… – выдохнул Мик.

– Я ей тресну… – сказал дед.

Наконец свободный край листа оказался рядом с прибитым. Мик и Симка легли на стык животами, Станислав Львович застучал молотком. И вот накрученная на бревно фанерная труба оказалась крепко сшитой гвоздями. К завтрашнему дню она высохнет и уже не раскрутится, когда снимут с бревна…

Мик отряхнул штаны (видела бы их теперь мама!). Гордо надул живот.

– Мы герои труда…

– Отдыхайте, герои. Я тоже пойду передохну… – Станислав Львович двинулся к дому.

– Дед, не вздумай… – негромко сказал ему в спину Мик.

– Это что за реплики под занавес? – Станислав Львович оглянулся и старательно свел седые брови.

– Я же видел на этажерке за книжками.

– Нечего совать нос… Это ацетон для чистки брюк.

– Будто я не знаю, как пахнет ацетон…

– А как пахнет дедов ремень, знаешь?

– Ха-ха, ты его не носишь…

– До чего вредный субъект! И в кого бы это?

– В тебя.

Станислав Львович сокрушенно покачал головой и, сутулясь, скрылся в доме.

Мик виновато глянул на Симку.

– У него астма. Иногда кашляет так, прямо заходится. Ему ничего нельзя: ни тяжести таскать, ни пить, ни курить. А у него «Беломор» под подушкой и четвертинка в укромном месте. Нет-нет да и присосется… Я уж перепрятывал, а толку-то…

– Может, ему от этого легче… – неловко сказал Симка.

– Может, легче. На пять минут. А потом-то?

– А он… лечится?

– Он говорит: в таком возрасте лечиться – все равно что разглаживать утюгом стиральную доску… Давай правда отдохнем.

Они сели в мясистые лопухи у сарая, привалились к бревенчатой стенке. Здесь была тень, но узкая. Перемазанные глиной, травяным соком и смолой ноги торчали на солнце, их крепко жарило лучами.

– Мик, а у тебя много знакомых ребят? Ну… с которыми ты играешь? – Симка не решился сказать «друзей». И вспомнил еще: «творец-одиночка».

– Целая куча… – спокойно отозвался Мик, глядя перед собой. – И на улице, и в классе… Только…

– Что? – с непонятным опасением спросил Симка.

– Я никому никогда не рассказывал ничего такого . Ни про деда, ни вообще…

Симка благодарно засопел. Подтянул ноги, уперся подбородком в колени. И спрятал благодарное чувство за обыкновенным вопросом:

– Мик, а ты в каком классе? В четвертый перешел?

– Почему? Я в пятый… Ты ведь тоже?

– Да. Но я думал…

– Ну да, я, наверно помладше. Ты в каком месяце родился?

– В феврале.

– А я в октябре. Разница почти год получается, да? Меня сперва не хотели в первый класс брать, потому что не хватало до семи. Но родители уговорили. Я уже в пять лет книжки читал…

– А я в шесть…

– Сим, а о чем та книжка? Которая запрещенная. Ты так и не рассказал про содержание.

– Про одного мальчишку. Он отыскал в старом заборе дверь, за которой оказалась старинная страна с индейцами, он к ним часто убегал. Может, ему это просто казалось, но все равно… по правде… Я… вчера, когда оказался у вашего забора, у щели, мне показалось… вдруг эта дыра вроде такой же двери…

Мик быстро поднял голову. Глянул Симке в лицо заблестевшими ярко-голубыми глазками. Но не успел ничего сказать – раздался треск, похожий на стрельбу. Это появился из калитки дядька с мотоциклом. Он остановился и яростно нажимал на педаль. Мотоцикл заглох. Дядька отчетливо матюгнулся и поволок его на середину двора.

Симка сразу узнал мотоциклиста – это он вчера утром ругался с женой. Ругался погано, не так, как дядя Миша, который любит вступать с тетей Томой в веселые перепалки («Египет тебя налево, старуха, совсем забодала бедного Мишу!»). У этого мужика были руки в татуировках, костистые подбородок и щеки и совсем не подходящий к ним бурый толстый нос пьяницы.

Мик сказал скандальным голосом – будто Симке, но громко, на весь двор:

– Это и есть Треножкин. Как вкатит на двор свою тарахтелку – стрельба, будто при взятии Берлина…

Треножкин не стал делать вид, что не слышит. Оглянулся.

– Ты повозникай еще, вша интеллигентная…

Потом пошел к дому и оглянулся опять:

– Если полезете к машине, ноги вырву из ж…

– Да кому она нужна, эта рухлядь трофейная! – Мик стеклянно рассмеялся.

– Трофейная, да получше нынешней… А на новую денег нет, мы золотишко не припрятываем, как твой дед, буржуй недорезанный…

– А вы дорезанный уголовник, – бесстрашно сообщил Мик.

– Я тебя сейчас на лямках повешу, мамина сопля!

– Не успеете. Дед вам из двухстволки так дробью задницу причешет… – Мик посмотрел на открытые окна в мезонине кособокого, обшитого кривыми досками дома.

Треножкин матюгнулся еще раз и пошел к дому, вихляя задом в широких галифе.

– Зачем ты с ним связываешься?

– А потому что гад, – брезгливо объяснил Мик. – Как напьется, никому от него житья нет. Иногда топором машет, поленницы разносит…

– А у Станислава Львовича правда есть ружье?

– Нет, конечно. А Треножкин думает, что есть. Он же трус, все психи трусы. Только на тех, кто слабее, лезут…

– А про какое золото он говорил?

– Ну, псих же! Вбил себе в башку, что отец деда, мой прадедушка, спрятал где-то в доме золото. Когда случилась революция. А откуда оно? Он же не купец был, не фабрикан, а редактор газеты. Называлась «Туреньский судоводитель»… Он умер, когда началась Гражданская война. А дедушка пошел в Красную армию, его ранило под Омском, легкое пробило…

– А с немцами он уже не воевал?

– Его не взяли на фронт. Он был преподаватель в артиллерийском училище. В том, которое теперь училище связи, рядом с музеем… Он форму носил и погоны…

Симка слушал и спрашивал, но уже как-то машинально. А внутри тикало, как специальный поисковый прибор, ожидание скорого раскрытия тайны. Конечно, ни в какое золото Симка не поверил. Но…

– Мик, значит, Станислав Львович здесь с самого детства живет?

– С самого рождения. Он родился еще в прошлом веке, в тысяча восемьсот девяносто восьмом году…

«Как Фатянин пятак», – вспомнил мельком Симка. И Соню вспомнил. Но сейчас это было не главное.

– …У прадедушки раньше весь этот дом был, а после революции деду и его маме оставили только верх, две комнаты, – рассказывал Мик. – И то потому, что он воевал за красных…

– Если за красных, то какой же буржуй… – машинально сказал Симка. А внутри все тикало.

– Вот поди докажи дуракам… – вздохнул Мик по-взрослому.

– Мик, мне надо сбегать домой. Я пообедаю и вернусь.

– А давай у нас пообедаем! Алёна обещала карасей пожарить!

– Какая Алена?

– Ну… она с нами живет. Дочка старых друзей деда, студентка. Дед в одной комнате, а она в другой… Да ты не думай ничего такого, она не любовница какая-нибудь. Просто помогает ему по хозяйству…

– Я ничего такого не думаю, – ошарашенно сказал Симка.

– Оставайся!

– Мне надо домой. Если не приду на обед, тетя Капа крик подымет: «Маме расскажу!» Ей и без того есть что рассказать, а тут еще…

– Но ты вернешься?

– Во! – Симка в знак клятвы куснул украшенный чернилами мизинец. – Я скоро вернусь. И… открою еще один секрет!

– Какой? – Глаза Мика засияли от любопытства.

– Важный! Почему я ночью оказался здесь…

Клятва над рекой

Симка вернулся во двор на Заовражной улице через полтора часа. Мик ждал его у козел с намотанной на бревно фанерой. Будто и не уходил с этого места. Симка глянул и понял: Мик истомился от ожидания.

Симка не стал тянуть резину. Вытащил из-под ковбойки свернутый план Турени.

– Вот. Я нашел это в стене, под старой картиной… Мы ведь не так давно живем в том доме, картина была там до нас. Я отодрал и нашел. И смотри – здесь знак.

Они расстелили карту на траве. Сели над ней, нагнулись. Значок Мика закачался над бумагой, от него запрыгал по отпечатанным изгибам реки и улицам солнечный зайчик.

– В точности где наш дом… – прошептал Мик, трогая чернильным пальцем крестик.

– В том-то и дело.

– Но… я не думаю, что здесь какой-то клад. Золота точно не было…

– При чем тут золото! Я не про него, а про нас… Когда я начал искать места с крестиками, вышел к вашему дому… Один крестик – там, где я живу, другой – на берегу, который обвалился, а третий… вот он… И мне кажется, здесь какое-то… совпадение…

– Какое? – тепло шепнул у Симкиной щеки Мик.

– Ну… будто кто-то нарочно сводил вместе… меня и тебя.

Прохладный ветерок прошел над солнечным двором – словно дыхание тайны.

– Тише… – опять шепнул рядышком Мик. Хотя никто не мог их услышать, пусто было вокруг, даже трофейный мотоцикл уже не торчал на дворе.

Мик опять потрогал крестик на Заовражной улице.

– Симка… а давай покажем деду?

– Я это и хотел!

По крутой и стонущей лестнице (почти как в Симкином доме) они поднялись в мезонин. Оказались в коридорчике, где пахло жареной рыбой. Мик толкнул узорчатую дверь с медной ручкой, потянул за собой Симку. Дед сидел на узкой кровати. Он быстро спрятал под подушку синюю папиросную пачку.

– Опять дымил! – Мик подбоченился, как строгая тетушка. Симка не ощущал ничего, кроме лекарственного запаха, но у Мика его нос-сапожок был, видать, натренирован.

– Ничего я не дымил! Просто… посмотрел, сколько осталось.

– Маме скажу.

– Ябеда.

– Ну и пусть ябеда… Ладно. Дед, смотри, что у нас есть.

– С ябедами не разговариваю.

– Да смотри же! – Мик взял у Симки план, шагнул, расстелил шелестящую бумагу на зеленой клеенке стола (потрескавшейся и прожженной).

Станислав Львович со скрипом встал. Нагнулся над столом, над картой, над мальчишками. Непонятно и долго молчал. Симка и Мик оглянулись. Дед широко улыбался, показывая прокуренные зубы.

– Дед, ты… знаешь, что это такое?

Станислав Львович за плечи развел Мика и Симку в стороны, согнулся сильнее, погладил бумагу длинными, с опухшими суставами, пальцами.

– Конечно, знаю… Это наша с Женькой Монаховым карта. Где вы ее взяли?

Разумеется, Симка тут же рассказал, как отыскал карту. Но про бутылку говорить пока не стал. Не потому, что хотел скрыть, а чувствовал: надо обо всем постепенно, по порядку. Чтобы не запутаться.

– Значит, ты живешь в Нагорном переулке, – обмякшим голосом уточнил Станислав Львович. Он все улыбался и мелко кивал. – Ну, ясно, ясно… Женька там как раз и жил. С матерью. Отца у них не было, а мать была модистка, портниха то есть. Довольно известная, без заказов не сидела, вот и жили. Снимали там комнаты у купца Красильникова. Сам-то он в том доме не обитал, сдавал жилье внаем…

«Я правильно догадался!» – радостно прыгнуло в голове у Симки. А Мик ему объяснил:

– Женька Монахов друг деда в детстве. Самый лучший. Они вместе учились в реальном… – Видно, Станислав Львович немало рассказывал внуку о школьных годах.

– Да… карту эту мы нашли в приложении к старому журналу и потом путешествовали с ней по городу. Как водится, искали приключений. Ну-ка, давайте сядем…

Он опять уселся на кровать, а Симка и Мик с двух сторон от него, на пропахшем папиросами кусачем одеяле. Мик нетерпеливо поерзал.

– Дед, с двумя крестиками ясно, это ваши дома. А третий-то… Может, там клад?

Станислав Львович снова покивал и посмеялся:

– Ну, всё как водится. Все мальчишки одинаковы… Нам тоже везде чудились зарытые сокровища. Но в этом месте никакого клада не было… Хотя…

– Что? – напряженно сказал Мик.

И Симка напрягся молча.

– Если выражаться слегка высокопарно, то можно сказать: там клад души. Или клад памяти…

– Это как? – нетерпеливо дернулся Мик. – Дед, ты запутанно говоришь…

– Ничего не запутанно… Просто однажды летней ночью мы с Женькой дали на этом месте друг другу клятву. В конце июня, как сейчас. И было это… братцы мои, да ведь ровно полсотни лет назад! Надо же, какое совпадение! Просто мистика…

«Одно совпадение за другим, – запрыгали Симкины мысли. – В самом деле волшебство». Он знал, что мистика и волшебство – похожие вещи…

– А про что клятва? – требовательно сказал Мик. Видимо, он привык не церемониться с дедом.

– Про что, про что… Про все на свете. Что дружить будем по гроб жизни, врать не будем и подлостей не будем делать. И чтобы людям была от нас польза…

– Как Герцен и Огарев на Ленинских… на Воробьевых горах, да? – не удержался Симка.

– М-м… похоже. А ты что, читал «Былое и думы»?

– Не читал еще… – вздохнул Симка. – Мне… тетя рассказывала, когда в прошлом году были в Москве.

– Да… Мы в ту пору Герцена тоже не читали. Было нам тогда по одиннадцать-двенадцать лет, вроде как вам нынче. Может, чуточку побольше… Ночевали мы тогда в летней кладовке, там, в Нагорном переулке. Была в ней у нас «каюта». Читали по ночам Майн Рида и Жаколио и мечтали о дальних странах. Были не разлей вода… И вот однажды в полночь подняло нас этакое вдохновение, пошли бродить по улицам, вышли к реке. Встали над обрывом, обнялись за плечи и… излили друг другу души… И верили тогда, что все так и будет, как обещаем.

«А было не так?» – чуть не вырвалось у Симки. Он прикусил губу. А Станислав Львович покашлял и заговорил опять:

– Помню, ночь была светлая-светлая. Шлепал по реке буксир «Добрыня» с огоньками… А мы стояли на обрыве и казались себе большими и сильными. Хотя с виду и внутри были, конечно, взъерошенные собственным волнением мальчуганы. В парусиновых косоворотках… вроде как штаны у Мика, только не в таких перемазанных… в фуражках, почти таких, как у Серафима, только не с якорями, а с буквами Тэ, Эр, У…

Симка запоздало сдернул фуражку, положил на колени.

Теперь самое время было спросить про бутылку: откуда она и что в ней?

Но Станислав Львович сказал сам:

– Там еще мы совершили такое дело… некий обряд. Нашли в беседке пустую бутылку (видать, пьяницы оставили), спустились к воде, вымыли посудину и закупорили глиной. А когда вернулись в каюту, сменили глину на сургуч, и Женька запечатал пробку своим пятаком. Пятак, помню, был новый, того года выпуска…

– А зачем это? – спросил Симка с непонятной опаской.

– Зачем… Женька сказал: сохраним навсегда воздух этой ночи. На память о детстве, которое когда-нибудь кончится… Он был такой, с некоторой… торжественностью в душе, что ли…

– Ты мне про это не рассказывал. Про бутылку… – ревниво сказал Мик.

– Разве? Значит, не пришлось как-то…

– А где та бутылка? – не отставал Мик.

– Ох, ты и спросил… Полвека прошло. Знать бы, где сам Женька Монахов, живой ли… – И Станислав Львович повернулся к Симке. – Раскидало нас в разные стороны, когда началась Гражданская. Он учился в Москве, в университете, хотя поступить туда после реального училища было ох как непросто. Историком думал стать. А я – в технологическом, в Петербурге. Когда начались военные события, потеряли мы друг друга, не виделись больше…

Симка встал, нервно почесываясь (то ли от возбуждения, то ли от одеяла). Он – знал! Ну, конечно, не про Женьку Монахова, но про бутылку-то знал! И желание выложить все про разгадавшуюся тайну жгло язык… Но открылась дверь, и в комнату просунула голову широколицая веснушчатая девица с косой.

– Эй, мальчишки! Там осталась еще куча жареных карасей. Хотите?

– Хотят, хотят, Алёнушка! – почему-то обрадовался Станислав Львович. – Забирай этих друзей к себе. А я вздремну…

Мик подозрительно посмотрел на деда. А Симка… он вдруг понял, что да, очень хочет жареных карасей. Обед тети Капы был, как всегда, скудноват и, кажется, успел перевариться. А бутылка… никуда она не денется за полчаса, если ждала полсотни лет!

Они съели в похожей на кухню Алениной комнатушке карасей, сказали спасибо, вытерли о штаны пальцы, и тогда наконец Симка решительно заявил:

– А теперь ко мне!

– Зачем? – удивился Мик. – Мы же все принесли.

– Нет, не все.

– А что еще?

– Придешь – увидишь. Это такая тайна, что просто… ты обалдеешь

– Симка, скажи! – взвыл Мик.

– Придешь – увидишь, – опять пообещал Симка.

– Снова в такую даль тащиться… – заныл Мик.

– Зато не пожалеешь!

Пока они босиком (обувь все еще сохла) торопливо шагали по логу вдоль ручья и Туреньки, Мик стонал, чтобы Симка немедленно рассказал про тайну. А Симка делал таинственный и дурашливо важный вид. Мик даже надулся слегка, но сразу засмеялся. И бросил в Симку мячом, который снова тащил с собой:

– Ладно. Ты меня это…

– Что?

– За-ин-три-го-вал.

– То-то же…

Дома, когда Симка выволок на свет ранец и бутылку, Мик округло приоткрыл рот, и его глазки стали в два раза больше.

– Это… та самая?

– Конечно! Смотри, пятак отпечатан, как раз того года, тысяча девятьсот десятого… И ранец, наверно, его… Жени…

– Дед обалдеет! Давай покажем ему прямо сейчас!

– Не покажем, а отдадим. Это же его

Станислав Львович дремал на кровати, когда Мик и Женька снова появились в его комнате.

– Дед, проснись! – бесцеремонно потребовал Мик. – Смотри, что у нас!

– М-м…

– Не «м-м», а смотри!.. Узнал?

Севший на кровати дед узнал . Посидел, опираясь о кровать узловатыми кистями рук, поглядел, прищурившись, заулыбался (снова знакомо, как Мик), протянул руки. Побаюкал бутылку, как девочки баюкают любимую куклу. Поднял на мальчишек глаза.

– Где взяли-то?

– Там же, где план… – сказал Симка. И теперь он подробно, не скрывая даже ночных страхов («Ну, как-то не по себе стало в одиночку»), поведал Станиславу Львовичу и Мику историю про тайник.

– Надо же… – Станислав Львович погладил бутылку, как живую.

– Ранец, наверно, Жени Монахова… – заметил Мик.

– Скорее всего… Хотя не помню, какой у него был…

– А картину помните? – спросил Симка.

– И картину не помню. Наверно, она случайная какая-то. Женька живописью не занимался, мама его, как вы понимаете, тоже… Надо было чем-то закрыть тайник, вот он и прибил…

– Но неужели ты и про тайник не знал? – не отставал Мик.

– Не знал… Насколько я помню, бутылка стояла всегда у Женьки на полке. Думаю, он спрятал ее позже. Наверно, когда уезжал в Москву…

– И ничего тебе не сказал?

– Возможно, постеснялся… Мы, когда подросли, стали немного другими. Он всегда оставался этаким… с некоторым восторгом в характере. А я строил из себя трезво мыслящего технаря…

– Станислав Львович… А в бутылке, значит, так и остался воздух той ночи? Как в машине времени?

– Выходит, что так…

– Будешь открывать? – осторожно спросил Мик.

– Да с какой стати! И вообще… вы, ребята, забирайте-ка эту штуку себе. Она теперь ваша добыча. Так сказать, по наследству…

Симка хотел заспорить, но Мик глянул на него: не надо.

– Дед, я спрячу ее у себя. И ранец… – и опять посмотрел на Симку: – Можно?

– Конечно!

– Это будет наше общее, – шепнул он уже одному Симке, и у того шевельнулось внутри пушистое тепло.

Но все же Симку покусывала тревога. И он решился на вопрос:

– Станислав Львович, а вы, хотя и сделались разные, все равно дружили? Пока не разъехались?

– Разумеется! Я и сейчас Женьку помню, будто вчера расстались. Думаю, и он меня… также…

– А найти друг друга никак было нельзя?

– Старался… Увы… Я уверен в одном: клятву нашу он не нарушил. Как и я… То есть мерзавцами мы не стали…

Сделалось какое-то неловкое молчание. На несколько секунд. Станислав Львович покашлял опять, положил бутылку на одеяло и, не глядя на ребят, проговорил:

– Потому что у настоящей дружбы есть закон. Возможно, это даже закон природы… Там прочная ось, которая не меняет направления в пространстве… Мик, ну-ка крутани свой мяч…

Мик с готовностью взял мяч на поднятый указательный палец, хлопнул его раз, другой, третий… Мяч завертелся на пальце и… не упал! А Мик все подгонял его вращение.

– Как в цирке! – искренне восхитился Симка.

– Это нетрудно, – объяснил Мик. – Если мяч вертится быстро, он не упадет…

– Потому что действует закон гироскопа, то есть вертящегося волчка, – растолковал Станислав Львович с важностью, словно сам изобрел этот закон. – Ось гироскопа не меняет своего положения, как бы ни мотало всю Вселенную…

– Это как движение маятника Фуко! Да? – обрадовался Симка.

– Именно, именно… Смотри-ка, тебе известно про маятник Фуко!

– Я его видел в Ленинграде, когда мы с тетей Норой ездили…

– С кем, с кем?

– С Норой Аркадьевной, с моей тетей…

– Голубчик, а как фамилия у Норы Аркадьевны?

– Селянина… Вы ее знали?

– Еще бы! Она… да, как же не знать. Когда были у меня неприятности, она весьма и весьма старалась мне помочь. Не очень получилось, правда, но тут уж не ее вина… Постой, Серафим! Ты сказал знали ?

Симка зашевелил пальцами босых ног. Щекотнуло в гортани.

– Она умерла зимой…

– Господи боже ты мой… – как-то по-женски выговорил Станислав Львович. Посидел, согнувшись, несколько секунд, встал, мимо Симки и Мика прошел к окну, стал смотреть на двор. Локоть его шевельнулся, и Симка понял: Станислав Львович быстро перекрестился.

Потом он сказал, не оглянувшись:

– Ладно, братцы, вы идите, играйте… Я еще передохну…

Мик осторожно взял с постели бутылку, спрятал в ранец, а ранец поставил рядом с этажеркой. Потом он и Симка спустились во двор. Мик оглянулся на открытые окна мезонина.

– Сейчас, наверно, опять приложится к четвертинке. Он ведь уже… Ты не заметил, а я-то сразу чувствую…

– Не надо было говорить про тетю Нору, да?

– Разве такое скроешь, – умудренно вздохнул Мик.

Полуботинки Симки и сандалии Мика уже просохли на солнышке. А намотанная на бревно фанера была, конечно, сырая. Мик похлопал по трубе.

– Подождем до завтра, да?

Симка, нагнувшись, завязывал шнурки.

– Мик… А те неприятности, когда помогала тетя Нора, это из-за стихов, да?

– Думаю, что да…

– Мик, а какие были стихи? Не Пастернака?

– Нет. Они называются «Капитаны». Хорошие, мне дед читал. Даже непонятно, что в них нашли такого … Наверно, потому, что поэт запрещенный. Как тот писатель, у твоей книжки…

– Мик, а какой поэт? Я никому… Или ты не помнишь?

– Помню. Гумилёв.

Симка выпрямился. Он даже не удивился. Все сошлось в одну точку. Словно так и должно было быть.

– Мик, а у меня есть целая поэма Гумилёва.

– Правда? – Мик тоже выпрямился. – Какая?

– Мик…

– Что?

Симка не удержался от смеха.

– Поэма так называется – «Мик».

Два Мика

Мик спросил у деда, можно ли ему переночевать у Симки, и без труда получил разрешение.

Они договорились, что ночью будут читать поэму Гумилева. Симке хотелось именно ночью – чтобы все было как в прошлом году, в Ленинграде. И Мику хотелось – потому что он понимал: это важно для Симки.

Но до ночи было еще далеко. Они искупались на запруде, потом сходили на реку и там искупались тоже. Теперь-то был день и Симка купался не один, так что все мамины условия были соблюдены. И Симка цыкнул на Которого Всегда Рядом , когда тот пытался осторожничать и напоминать: «Да, ты не один, но Мик плохо плавает. В случае чего тебя он не спасет…»

«Зато я его спасу! И не суйся!..»

Мика, однако, спасать не пришлось. Пловец он был, конечно, средненький, однако стилем «по-собачьи» вместе с Симкой бодро добрался до ближнего быка-ледореза. Там улеглись на гребне, греясь на горячем железе.

Мик, подрагивая тощим, пятнисто загорелым телом, попросил:

– Только родителям не проговорись, что я тут купался. И деду… На запруду ходить они разрешают, а на реку, наверно, не отпустили бы…

Симку это царапнуло. Получается, что он втравил Мика во вранье и запретное дело. Но тот сразу догадался о Симкиных мыслях и утешил:

– Это не вранье вовсе, а просто молчание. Вот если бы я спросил разрешенья, а мне бы сказали, что нельзя, а я бы все равно удрал, тогда другое дело…

Мик был, оказывается, хитроват. Впрочем, от этого он не стал для Симки хуже. Тем более что Который Всегда Рядом тут же напомнил: «Сам-то хорош! С линзой сунулся в заплыв – это, мол, не купанье… Вот узнает мама!»

«Ну и узнает! Сам скажу… Потом…»

Поужинали у Мика. Алена покормила их картофельными котлетами с остатками карасей и клюквенным киселем. Поэтому дома Симка сказал тете Капе, что есть не хочет, был в гостях. Та поворчала, но не настаивала…

Убрали обратно в тайник ранец и уложенную в него бутылку. Мик настоял.

– Пусть хранятся в привычном месте, раз дед отдал их нам…

Когда совсем уже вечерело, Симка предложил сходить на то место, где в давние времена стояла беседка и где Стасик Краевский и Женька Монахов давали свою клятву.

Мик согласился. Он вообще легко соглашался. И они пошли. Конечно, никакую клятву давать они не собирались. Смешно было бы – меньше чем через сутки после знакомства! (Хотя казалось, что знакомы целое лето.) Они просто постояли на обрыве, у глинистого обвала, под рыжеватым, катящимся за монастырь солнцем. Вдохнули пахнувший речной влагой и береговой полынью воздух и пошли к Симкиному дому.

Когда опять оказались в комнате, солнца уже не стало видно. А дожидаться настоящей ночи было бесполезно – темнота (и то неполная) сгустится только после полуночи. Да и не нужна она была, эта темнота, – ведь в Ленинграде ее тоже не было…

Заранее приготовили постели. Для Мика Симка развернул звонкую упругую раскладушку – на ней обычно спал Игорь, когда приезжал в свои короткие отпуска.

– Ну, давай… – сказал Симка. И вдруг сильно заволновался: понравится ли африканская сказка Мику? Пойметли он в ней то, что понимает Симка? – Если покажется скучно, ты скажи. Она ведь вся в стихах и длинная…

– Ну и что? Я «Руслана и Людмилу» в прошлом году за один вздох одолел!

Симка сел на подоконник. Мик устроился рядом, верхом на стуле – руки на спинку, щеку на руки, выжидательно так…

Света с улицы вполне хватало. Симка поставил на подоконник пятки, положил на колени сшитые листы и вздрогнувшим голосом прочитал первые строчки:

Сквозь голубую темноту,

Неслышно от куста к кусту…

Мик слушал внимательно. Он не притворялся, ему правда было интересно. Он почти не дышал и не шевелился. Иногда только поворачивал голову – ложился на руки другой щекой. И не перебивал. Лишь изредка, если Симка умолкал, чтобы перевести дыхание, Мик задавал вопросы:

– А как, по-твоему, выглядел Дух Лесов? Ну, понятно, что на огненном слоне. А сам он какой?

– По-моему, громадный, как туча. Такой он, весь клубится, и в нем перемешаны всякие листья и клочья… А сквозь эту мешанину проступает лицо. Большущее такое, и глаза горят…

– Похоже… – шепнул Мик и шевельнул плечами, будто страшновато сделалось.

Потом спросил еще:

– А кто такой Буссенар?

– Писатель был, француз. Я его книжку читал, брал в библиотеке. «Капитан Сорви-голова». Про мальчишек, которые чуть постарше нас. Они воевали за свободу буров… Интересная…

А на середине поэмы Мик вдруг заинтересовался:

– Когда же это всё было? Сперва кажется, что в старину, а потом там про аэроплан, про небоскреб, на который был похож утес обезьян…

– Тетя Нора говорила: в начале века. Значит, лет пятьдесят назад…

– Это когда дед и его друг были как мы сейчас… А как ты думаешь, у Луи был матросский воротник?

Симка удивился неожиданному вопросу:

– Не знаю… Может быть. Написано, что на нем белый наряд. Конечно, это мог быть матросский костюм.

– Ну да! Тогда многие мальчики их носили. У нас карточка деда есть, когда он еще не был реалистом. Он в таких, как у меня, штанах и в белой матроске с галстуком… Даже не верится, что дед.

– Наверно, на тебя похож? – Симка вспомнил улыбку Станислава Львовича.

– Да!.. Ну, давай дальше! Или ты устал? Тогда могу я…

– Не устал… А тебе не надоело слушать?

– Что ты!

И Симка читал дальше. И порой казалось, что вернулся Ленинград

Симка не помнил, как читала «Мика» тетя Нора – с выражением или без. Он тогда просто ощущал ритм стихотворных строчек, и это было похоже на жужжание киноленты, которая крутит перед глазами удивительный фильм. И теперь этот фильм снова прокручивался в голове. И, конечно, не было в Симкином чтении никакого артистического мастерства. Наоборот, была, наверно, звонкая монотонность. Но Мик слушал неотрывно. Может быть, тоже видел кино ?..

Отблески солнца погасли на крышах. Строчки на бумаге были еще различимы, но уже мутновато. Симка включил на столе лампу, повернул в сторону окна эмалированный абажур. Волосы Мика медно заискрились. Он нетерпеливо шевельнул плечами:

– Давай дальше.

…Наконец история про африканского Мика кончилась. Симка перевернул на коленях последний лист самодельной тетради. За окнами была настоящая белая ночь со слюдяными проблесками. Где-то далеко-далеко радиола играла песню про голубку.

Помолчали. Мик почесал щеку о кисть руки и тихо сказал:

– Такая хорошая сказка. Прямо все как… совсем живое. Только жалко…

– Что жалко? – слегка ревниво откликнулся Симка. Ему не хотелось, чтобы Мик нашел в этой сказке хоть что-то плохое.

– Многих жалко, – вздохнул Мик, не поднимая головы. – Луи погиб, жаворонок погиб… Отец Мика погиб… Непонятно, почему Мик простил этого… Ато-Гано. Тот убил его отца…

– Он убил его в бою, в честной схватке. И он не знал, что это отец Мика… А Мик его простил, когда тот сделался уже старый и слепой. Пожалел…

– Я бы, наверно, не смог пожалеть…

– Потому что ты не такой Мик… – осторожно сказал Симка. И тут же забоялся: не обидел ли «не такого Мика»?

Но тот сразу согласился:

– Ясно, что не такой, куда мне… Если сравнивать, я, наверно, больше похож на Луи. Тоже бестолковый и безалаберный. Но, конечно, не такой храбрый, даже наоборот…

– По-моему, ты зря на себя наговариваешь. Про свою боязливость…

– Ничего не зря. Я бы ни за что не решился в джунгли сбежать. Потому что все время бы думал: что там с родителями делается? И с дедом… А Луи глазом не моргнул.

– Это вовсе и не смелость, а дурость, – убежденно заявил Симка. Потому что тут же представил, как он удирает в Африку, а мама с Андрюшкой остаются одни…

Подумал и добавил:

– Но все же Луи мне нравится. Он совсем не важничал перед Миком, хотя тот был черный раб, а он белый богач… И он не дрогнул в бою с пантерами, дрался до конца.

– Вообще-то он хороший, – согласился Мик. – Зря только ему хотелось воевать…

– Начитался Буссенара… Я когда про капитана Сорви-голову прочитал, мне тоже хотелось схватить винтовку и бах-бах… Мы с одним мальчишкой целый день потом играли среди бурьяна в такую войну…

Симка не стал уточнять, что играли они с Климом Неговым, с которым потом раздружились.

– Давай ложиться. Смотри, час ночи уже… – Он кивнул на ходики, и те сразу застучали громче и отчетливей.

Выключили лампу, улеглись в постели. Мик подребезжал раскладушкой и заговорил опять:

– Все-таки Луи не был другом Мика, да? Мик был его другом, а он – нет… Он Мика бросил…

– Да… Но все же, если бы Луи увидал, как на Мика нападают враги или хищники, он бы сразу кинулся на помощь. Думаешь, нет?

– Кинулся бы, да! Это правильно… И они вдвоем всех бы победили. Потому что, когда двое, силы и храбрости тоже в два раза больше.

– Может, и не в два, а в двадцать два, – сказал в светлых сумерках Симка и почему-то смутился.

Мик снова поскрипел раскладушкой.

– А больше всех жалко жаворонка. Луи, он все-таки не совсем погиб, а оказался у этого… у архи… стра…

– Архистратига Михаила. И там он, наверно, скучал по Мику.

– Наверно… А жаворонок погиб совсем… Если бы он упал ко мне, я бы взял его в руки и дышал, дышал на него, пока не оживет…

– Может, и Мик дышал, только про это не сказано.

– Может быть… Сим, а я на Мика в одном деле был немного похож…

– В каком, Мик?

– В прошлом году, в пионерском лагере. Я первый раз в лагерь попал, и… ну такая тоска взяла, особенно в первые дни. До того домой хотелось, что… даже слезы из глаз. Уйду куда-нибудь к забору и сижу там в репейниках. А потом познакомился с собакой, с Пиратом. Он был дяди Коли, сторожа. Большой такой, косматый и злющий, на всех гавкал, не подпускал. А меня увидел и вдруг хвостом замотал. Гавкает, но не сердито, а будто ждет… Я и подошел…

– А говоришь, что боязливый…

– Не, я собак не боюсь. Я подошел, сел рядом, даже обнял его… Наверно, как Мик павиана… А он мне стал щеку лизать… Я с тех пор к нему все время приходил. Сидел и рассказывал что-нибудь, а он слушал… и вздыхал почему-то…

– А сторож тебя не гонял?

– Нет. Наоборот, говорил: ты приходи почаще, а то ему скучно одному на цепи…

– А потом?

– Потом я к лагерю привык, конечно, а к Пирату все равно бегал каждый день. А когда пришлось уезжать… он завыл даже, потому что понял, что я пришел прощаться. А я… тоже чуть не завыл…

Мик замолчал и стал дышать ровно, и Симка решил, что он засыпает. И самого его стала окутывать дремливость, в которой шевелились уже черные листья и лианы с проблесками луны… И вдруг Мик сказал:

– У вас дом такой же, как у нас. Живой. Кряхтит во сне от старости…

– Ага, он такой… – И Симке вдруг подумалось, что Мику, наверно, страшновато в этом хотя и в «таком же», но все же не в своем доме, в этих сумерках, которые разделяются на секунды отчетливыми ходиками.

Симка встал и придвинул раскладушку вместе с Миком вплотную к дивану. Мик не удивился и ничего не сказал. Только задышал громче, благодарно так.

Помолчали. Погудел на реке буксир, дохнуло в окно тополиным ветерком.

– Симка…

– Что, Мик?

– А давай покажем эту сказку деду… Или нельзя?

– Конечно, покажем!

Телескоп

Тетрадь с «Миком» несли они, словно тайное донесение через границу, секретный документ. Симка специально надел под ковбойку майку, засунул тетрадь под нее, прямо к голому животу, а ковбойку завязал на животе узлом – для надежности. Мик шел рядом и покачивал в руках красный мяч – будто это была старинная круглая граната, которую можно взорвать, если нападут враги.

Никто не нападал. Но все же к Заовражной улице Симка и Мик снова пошли руслом Туреньки и ее притока – словно скрывая следы.

На середине пути тревожиться надоело. Мик начал дурачиться: бросал далеко вперед мяч и ждал, когда течение принесет его к ногам. Симка похлопывал снятыми башмаками по коленям и мурлыкал:

На далеком севере

Эскимосы бегали…

Мик спросил:

– Это что за песня?

Симка поперхнулся – он был уверен, что поет про себя. Делать нечего, он признался, что напевал песенку «про моржу», и удивился, что Мик ее не знает. Мик захотел узнать.

Симка, сперва запинаясь от неловкости, начал декламировать строчки. А потом осмелел и вторую половину песенки (ту, что придумал во время заплыва) уже пропел. Мик, закидывая голову, рассыпчато смеялся. Последний куплет спели еще раз, уже вдвоем:

Ну и фиг с тобой, моржа,

Ну и пусть ты убежа…

Ну и пусть ты убежа…

Ла-ла-ла…

Дед в этот день был тоже весел и бодр. Он даже казался моложе, чем вчера – подтянутый такой, в белой рубашке под пиджаком, побритый. Словно заранее ждал чего-то хорошего. Мурлыкал под нос и совсем не кашлял.

– Дед, мы тебе принесли… кое-что… – загадочно произнес Мик. И оглянулся на Симку. Тот, задрав подол, выволок мятые листы.

– Вот…

– Что это? – Станислав Львович почесал согнутым мизинцем бровь.

– Гумилев… – пробормотал Симка и почему-то сильно заробел. – Поэма «Мик»… Мы подумали: может быть, вам интересно…

– Ничего себе, «может быть»! Я эту вещь раньше никогда не читал!.. Но откуда она у вас?

– От Норы Аркадьевны, – вздохнул Симка. – Она прислала… в последнем письме.

– Понятно… – Станислав Львович осторожно взял тетрадь в ладони (покачал даже, будто пробуя на вес).

– Но это только почитать, а не насовсем… – виновато сказал Симка.

– Разумеется, разумеется…

– Дед, ты смотри никому ни слова… – строго, словно маленького, предупредил Мик.

Станислав Львович глянул на внука сверху вниз.

– Это ты мне говоришь? – От такого тона и взгляда Симка уменьшился бы в два раза. Но Мик только хихикнул.

– Симка, пошли! Там, наверно, уже высохло…

Закрученная на бревне фанера и правда высохла. Долго вытаскивали кусачками гвозди. Мик при этом чертыхался сквозь зубы, а Симка пыхтел. Снятый фанерный лист слегка развернулся, но было понятно, что при новом скручивании он не окажет сопротивления.

Мик приволок из сарая длинную рейку. Надо было прибить к ней кромки фанеры – сшить трубу. Делали это снова на бревне. Труба сшилась охотно и быстро (Мик умел работать молотком, Симка даже позавидовал). Но тут до обоих работников дошло: чтобы стянуть готовую трубу с бревна, сначала необходимо снять бревно с козел.

Поднатужились. Но, как и вчера, силенок оказалось маловато.

Звать деда Мик не хотел: во-первых, он читает, не следует его отвлекать, а во-вторых, вредно же ему ворочать тяжести…

К счастью, появилась на дворе Алёна. Она была девица крепкая, втроем сняли бревно и поставили торчком. Затем, перебирая руками, стали поднимать трубу – выше, выше и наконец уронили в траву (а заодно и бревно – чуть не на Алёну). Мик с удовольствием постукал по гулкой трубе кулаком.

– Что это вы такое смастерили? – заинтересовалась Алёна.

– Орудие, – сказал Мик.

– Вот мама даст тебе «орудие». Во что штаны превратил за одни сутки…

Штаны, вчера утром сверкавшие белизной, сегодня были серыми и пятнистыми. Как и положено настоящей парусине, побывавшей в штормах.

Мик сказал, что не в штанах счастье. Алёна сказала, что он дурень, и ушла. Она была спокойная и добрая. А Мик в этот момент запоздало сообразил:

– Ох, надо было раньше догадаться! Ведь внутри телескопная труба должна быть черная, чтобы лишний свет не отражался! Я читал…

Симка вспомнил, что и сам читал про это в «Занимательной оптике». Огорчился:

– Теперь то что? Не расклепывать же обратно…

– Можно выкрасить и так. Просунуться туда с кистью…

– А чем красить-то?

– У нас есть банка черной краски. Называется «печной лак». Сохнет очень быстро!

Мик был человек дела. Тут же притащил из сарая жестяную, с черными подтеками банку и кусок мешковины. Тряпку намотал на палку.

– Вот! Будем макать и мазать!

– Мик, давай разденемся, – мудро предложил Симка. – Если перемажемся сами, как-нибудь отмоемся. А штаны и рубахи фиг отстираешь от этого лака.

Они остались в трусиках и принялись за работу. Хватило ума начать не с края, с середины. Мик обмакнул самодельную кисть в банку, вытянул ее вперед, как шпагу, съежил узкие плечи и ринулся в трубу, словно в глотку удава. Симка слышал, как он там возит мешковиной с краской по фанере и поет:

Мы покрасили моржу,

Не вылазя наружу,

Не вылазя наружу

Из тру-бы…

Несколько раз он все же выбирался «наружу», чтобы погрузить в банку «мазилку». И хотя он вылезал задом наперед, можно было подумать, будто он проделал свой путь через покрашенную часть трубы.

Симка всякий раз говорил:

– Давай теперь я…

– Подожди! Ты будешь с другого конца.

Наконец настала Симкина очередь. И он сразу понял, что такая работа – не сахар (и подивился мужеству Мика). Фанера стискивала со всех сторон, локти нельзя было согнуть, палка с пропитанным краской тампоном не слушалась. К тому же печной лак отвратительно вонял. Если бы не стыд перед Миком, Симка плюнул бы на это дело. Но он не плюнул. Как и Мик, раком выбирался из трубы, обмакивал тряпку и нырял снова в черную пасть…

К счастью для Симки краска кончилась и работы на его долю досталось меньше, чем Мику.

Решили, что сгодится и так. Тем более что краски все равно больше не было. Поглядели друг на друга. Мик захихикал, а Симка с грустной ноткой сказал:

– Тебя не надо отмывать. Лучше докрасить окончательно. И получится настоящий черный Мик.

– Лучше тебя выкрасить…

– Меня-то зачем? Это ведь ты Мик , а не я.

– Я не настоящий, – вздохнул Мик.

– Покрасить, и будешь настоящий. Сразу можно в Африку…

– Тогда уж поскорее. От маминой взбучки… Тебе хорошо, мамы дома нет…

– Уж куда как хорошо, – сразу опечалился Симка.

Мик тут же увял:

– Ну, я это… я не так хотел сказать. Сим, не обижайся…

– Да ладно, – великодушно простил его Симка. – Смотри, Станислав Львович идет.

Дед Мика подошел, оглядел «маляров», подбоченился. В его взгляде не было теперь никакого намека на «бельмастость», а было веселое ехидство.

– Жил когда-то в Голландии знаменитый художник Иероним Босх. Страсть как любил живописать сцены ада. Вы бы ему очень пригодились для натуры.

– Зато мы покрасили внутри трубу! – похвастался Мик.

– Понятно. Дело ваше – труба… Стоять и не двигаться. Ждать меня. За попытку к бегству кара будет двойная… – И Станислав Львович удалился.

– Интересно, что за кара? – спросил Мик, пряча за беспечностью тона беспокойство.

Адекватная обстоятельствам, – пожал плечами Симка. И тоже постарался сохранить беззаботный вид.

Станислав Львович вернулся с четвертинкой и куском ваты. Уловив брошенный на четвертинку взгляд Мика, он усмехнулся:

– Это не то, что ты думаешь. Это скипидар.

– Я больше не буду! – изобразил панику Мик (чтобы скрыть панику настоящую).

– Цыц!.. Если будете стоять смирно, щипать не станет. А если попадет под хвост – сами виноваты. Ну-ка…

Дед оттирал их минут пятнадцать. Потом закупорил остатки скипидара комком ваты и скомандовал:

– А теперь брысь на запруду! Смывать все ароматы!

Хорошо, что на запруде никого не оказалось. А то бы их наверняка прогнали за скипидарную вонь. Симка и Мик отмывались долго. А потом еще плескались и бултыхались просто так, для удовольствия. Перекидывались мячом…

Выбрались наконец, отжали на себе трусики, разлеглись на песчаном пятачке. Солнце жарило спины.

Оно стояло высоко, горячее июньское солнце, но время было уже послеобеденное. Это и понятно. Ведь проснулись-то Симка и Мик поздно, а потом, до «телескопных» забот, было еще немало дел. Во-первых, позавтракали пшенной кашей, которую Симка принес от тети Капы в кастрюльке. Затем навестили маму и Андрюшку в больнице. Узнали от мамы, что «теперь уж совсем скоро», и по дороге Симка забеспокоился:

– Мама вернется, а в доме… будто после Куликовской битвы. Знаешь что? Ты иди домой, займись там всякой подготовкой с трубой, а я приду, когда приберусь. Лучше заранее порядок навести, чем в последний момент… – Он не любил, если что-то виснет на душе.

Мик сказал, что приберутся они вдвоем, это будет быстрее в два раза.

Взяли дома канистру и тележку, отправились на колонку. По дороге встретили Фатяню. Такое вот совпадение – он попадался на пути чуть ли не каждый день, будто по заказу!

– Ну, как? – спросил Симка по-приятельски.

– Зачислили. Куда надо…

– Нашими стараниями! – Симка выставил вверх палец с бледным следом чернил. – Мик, тоже покажи.

Показал и Мик.

Фатяня сказал с серьезностью:

– Вы, парни, молотки. Не забуду. С меня магарыч.

– А это что? – не понял Мик.

– Это… Ну по-восточному вроде как гонорар. То есть вознаграждение за труды.

– Да ладно тебе, – отмахнулся Симка. – Палец макнуть что за труд…

Фатяня увесисто пообещал:

– Стану стармехом, буду вас бесплатно возить на своем теплоходе.

Он сходил с Миком и Симкой до колонки, помог довезти канистру, отнес ее по лестнице до самой двери. Потом сбежал по ступеням и окликнул снизу:

– Зуёк, на минутку!..

Скатился вниз и Симка.

– Чего?

Фатяня сказал вполголоса:

– А этот твой Мик, он откуда и кто? Что за пацан? До вчерашнего дня я его не встречал.

– На Заовражной улице живет.

– Видать, вы друзья?

– Ага… то есть да, – машинально сказал Симка и неловко замолчал. Можно ли называться друзьями после такого короткого знакомства?

– Повезло вам… На вас на двоих глядеть хорошо.

– Почему? – скованно сказал Симка.

– А вот… Вы шагаете рядышком, будто один человек, дружно так. Будто на одном моторе… Всегда мне хотелось такого вот дружка, чтобы рядом. Да все как-то… Ладно, удачи вам…

На кухне Мик спросил:

– Почему он зовет тебя так? «Зуёк»?

– Прозвище такое, из-за фуражки. Значит «северный юнга»…

– А-а! Хорошее прозвище.

Но после Мик никогда не звал Симку Зуйком. Это имя оставалось для школы и для улицы…

Да, Мик был человек умелый и работящий. Они лихо вымыли в комнатах и на кухне полы, а потом и посуду – две тарелки, два стакана и ложки. Протерли на столах клеенки, смахнули пыль с подоконников, разложили по местам раскиданные вещи. Мало того, Мик предложил сбегать в лог за цветами. Там вблизи Туреньки были лужайки, где росли крупные, как на лугах, ромашки.

Симка засомневался:

– Мама ведь еще не сегодня…

– Ну и что? Ромашки целую неделю стоят как свежие!

Сбегали, нарвали, поставили в литровую банку. И лишь тогда отправились к Мику – возиться с трубой.

…Пришло время обеда, и сейчас, у запруды, они оба ощутили, что голодные до жути.

– Я готов съесть моржу . В невареном виде, – сказал Симка.

– Если Алёна не даст нам чего-нибудь, я сглодаю трубу, – пообещал Мик.

Алёна дала окрошку и яичницу. А потом еще по кружке молока. Такое молоко с краюхой уже само по себе – целый обед.

Они вывалились из-за стола и, постанывая от сытости, спустились на двор. Конечно, работать не хотелось. Но работать было надо. Мик сказал, что через два-три дня (то есть ночи) Луна «превратится в сплошное новолуние, и тогда фигушки что на ней разглядишь».

– У нее такой характер, я ее знаю…

Луна и сейчас демонстрировала свою готовность «превратиться в новолуние». Она висела над забором среди бела дня, в солнечном небе, и размером была меньше половины.

К счастью, появился Станислав Львович, начал помогать. На ходу придумывал, что как устроить. Одно слово – инженер. Прибил к внутренней стороне у среза трубы несколько брусочков, чтобы закрепить на них объектив. Ручной дрелью просверлил в них дырки, а потом – и в пластмассовой рамке линзы. Отыскал в кладовке несколько болтов с гайками. И вот объектив заблестел на трубе, словно это был настоящий телескоп в обсерватории.

Сложнее обстояло дело с окуляром. Но Станислав Львович и здесь нашел выход. Полукругло опилил и приладил на другом конце трубы кусок доски, просверлил в нем отверстие сантиметров пять шириной. В него вставил отрезок дюралевой трубки от оконного карниза. Иначе бы не хватило фокусного расстояния и нельзя было бы его регулировать.

Мик и Симка всадили в трубку Сонино стеклышко, закрепили бумажными прокладками. А дед в это время заделал кусками картона пустые места рядом с доской.

Вот и все! Можно было испытывать новый астрономический прибор!

Бревно снова положили на козлы, а поперек бревна – телескоп. Решили навести его на Луну. Хотя и бледная, дневная, но все-таки… Однако Луна – то ли от смущения, то ли из вредности – уже спряталась за кромкой забора. Тогда направили объектив на верхушку высоченного тополя, что рос далеко за логом. Сперва ничего не было видно. Но Симка шевелил, шевелил окуляром, и вдруг в обрамлении радужных пятен возник яркий тополиный лист! Будто перед самым носом!

– Смотрите!

Мик посмотрел. Восторженно выдохнул:

– Вот это да… Дед, погляди.

Тот поглядел и покивал:

– Впечатляет. Ночью можно будет, наверно, разглядеть и что-нибудь космическое. Особенно при некоторой доле воображения…

– Дед, еще бы подставку какую-нибудь… – Мик, пританцовывая, смотрел на Станислава Львовича. Дед и на этот раз не подвел.

– Помнится мне, друзья мои, что с давних пор валяется где-то на чердаке оправа от разбитого зеркала. Круглая рама с винтами, чтобы можно было поворачивать. На крепких чугунных лапах… Эй, постойте! Осторожнее на лестнице!

На чердаке было не темно. Свет падал через распахнутую застекленную дверцу и, кроме того, протыкал воздух тонкими лучами из всяких отверстий. Однако по углам все же шевелились мохнатые тени – на то и чердак старинного дома. Пахло рухлядью, сухой землей и опилками.

Мик ворчал:

– Я тут сколько раз лазил, никакой рамы не видел…

– Потому что не искал… Смотри, это не она? – За кривым кованым сундуком Симка разглядел что-то похожее на большую птичью лапу из чугуна.

Потянули. Вытащили. Это и в самом деле оказалась круглая металлическая рама в развилке. Развилка держалась на тяжелой подставке из этих самых «птичьих лап».

Ну будто специально для телескопа!

– Во какой у меня дед, – сказал Мик, словно Станислав Львович нарочно для них добыл где-то эту штуку.

Присели на сундук передохнуть. Симка, трогая локоть со свежей царапиной, сказал наконец о том, что его беспокоило последние два часа:

– Интересно, прочитал твой дедушка «Мика» или нет…

– Конечно, прочитал! За это время можно «Тихий Дон» одолеть.

– Ты читал «Тихий Дон»? – усомнился Симка.

– Нет. Зато видел, какой толстенный.

– А если он прочитал, почему ничего не говорит?

– Некогда было… Сейчас пойдем и спросим.

– Боязно как-то… – признался Симка.

– Почему?!

– Не знаю… – Симка чувствовал себя так, словно он сам сочинил «Мика» и теперь отдал на суд строгому учителю.

– Ничего не боязно. Пошли…

Они стащили по лестнице увесистую подставку. Станислав Львович ждал на дворе, у телескопа.

– Ага! Разыскали!

– Дед! – взял быка за рога Мик. – Ты прочитал то, что дали?

– Странный вопрос. Чем же я, по-твоему, занимался?

– А тогда почему молчишь?

– А чего говорить?.. Гумилев есть Гумилев. Конечно, это не самая известная его вещь, но… своеобразная. У вас небось душа замирала, когда читали. А?

– Замирала… – шепотом сказал Симка.

И Мик не стал отпираться:

– Ага…

– Если бы эту историю изложить прозой, получился бы увлекательный роман приключений. Правда, тогда бы он потерял свою поэтичность…

– Не… не надо роман, – неловко попросил Симка, словно Станислав Львович и правда мог превратить «Мика» в обычную повесть. Вроде «Капитана Сорви-головы»…

– Не надо, значит, не будем, – посмеялся дед Мика. – Ну, давайте подумаем, как эту гаубицу закрепить на станке…

Он же и придумал (пока Мик и Симка старательно скребли в затылках и морщили лбы). Сделал из деревянных обрезков несколько клиньев и загнал их между трубой и чугунным кольцом рамы. Рама эта – литая, с завитками – вращалась в развилке и на подставке «вдоль и поперек». Дед сказал, что такая система называется «карданный подвес». Клинья не прибавили телескопу красоты, но зато трубу можно было поворачивать как угодно. И останавливать в любом положении.

Готовый телескоп решили установить на крыше сарая. Втащили туда широкий чурбак, на него водрузили подставку. Полюбовались в окуляр на окрестности. Все виделось в расплывчатом по краям и перевернутом виде, но все равно душа радовалась.

До ночи укрыли телескоп старой клеенкой, прижали ее края кирпичами. Когда кончали работу, вкатил на мотоцикле Треножкин и заглох посреди двора. Наверно, каприз мотора его разозлил. Треножкин вскинул голову на кадыкастой шее.

– Что за фигню вы там громоздите? – При этом он сказал не «фигню», а покрепче.

– Это у вас фигня на колесах! – отозвался Мик (при этом опять же произнес не «фигня», а бестрепетно повторил слово Треножкина). – А у нас то, что надо…

Треножкин матюгнулся и поволок мотоцикл в свой сарай. А Симка и Мик спустились и пошли к деду. Потому что Симка уговорил Мика: пускай тот попросит Станислава Львовича прочитать стихи «Капитаны». Симке казалось, что в них будет такое же тревожное волшебство, что и в африканской сказке.

Мик без церемоний потребовал с порога:

– Дед, прочитай нам «Капитанов». Симка никогда их не слышал.

Симку съежило от такого нахальства Мика, но Станислав Львович, кажется, не удивился. Хмыкнул, оглядел каждого из приятелей, пригладил седую прическу. Сел на кровать, сделал двумя ладонями жест, словно подгребая к себе мальчишек. И те сели с двух боков – на колючем одеяле, у пропахшего «Беломором» и медицинскими каплями пиджака.

Станислав Львович обнял их за плечи.

– Я Серафиму хочу сказать… Мику-то я уже объяснял. В стихах есть непонятные слова, например «хартии». Это значит «указы», «законы»… Я потом подробно объясню, вы пока не перебивайте…

Он помолчал секунды три и начал глуховато говорить, глядя перед собой:

На полярных морях и на южных,

По изгибам зеленых зыбей,

Меж базальтовых скал и жемчужных

Шелестят паруса кораблей…

Он говорил ровно, ритмично и при этом покачивал Симку и Мика за плечи. И каждое слово отдавалось в Симке, словно звучало в глубине пустого гулкого корабля, за тонкой обшивкой которого шевелится похожая на жидкое зеленое стекло вода…

Наверно, потому, что Симка заранее готовил себя к сказке, стихи и окружали его морской звенящей сказкой.

Пусть безумствует море и хлещет,

Гребни волн поднялись в небеса, —

Ни один пред грозой не трепещет,

Ни один не свернет паруса…

Долго ли Станислав Львович говорил эти стихи, Симка не понял. Время шумело, как ветер в натянутых тросах. Наконец прозвучали заключительные слова – про «охранительный свет маяков», – и Станислав Львович замолчал, последний раз качнув Симку и Мика.

Симка пошевелил плечами, потер щеки, словно убирая с них соленые брызги. Сказал тихо и решительно:

– Я не верю, что он был заговорщиком против красных…

– Вот как? Почему? – Станислав Львович сбоку глянул Симке в лицо. Тот, разглядывая колени с неотскобленными до конца пятнышками печного лака, насупленно объяснил:

– Плохой человек не мог написать такие стихи…

– Логично… А ты считаешь, что все, кто не соглашались с красными, были плохие? А кто с белыми – хорошие?

Симка опять шевельнул плечом. Он понимал, что все не так просто. Пример тому – судьба первого маминого мужа, который был отцом Игоря. И многих-многих тысяч невиноватых, которых сажали и расстреливали. Про такие дела говорил Хрущев на знаменитом партийном съезде. Это ведь творили те, кто себя тоже называл красными. Но они были не настоящие революционеры, а пробравшиеся к власти после Гражданской войны преступники. А настоящих пересажали или перестреляли… Такая, по крайней мере, была в ту пору в голове у Симки «историческая схема».

Станислав Львович мимо Мика дотянулся до подушки, под которой лежала пачка «Беломора». Сказал внуку:

– Я только две затяжки, не скрипи…

Чиркнул спичкой, затянулся, пустив к окну дымную струю.

– На свете многое перепутано, братцы вы мои. В том числе и размалевка эта: белые, красные… Колчак был знаменитым полярным исследователем и талантливым минным специалистом, который ох как насолил в Первую мировую немцам. А теперь он злодей, зверь, враг трудового народа…

Симкины плечи затвердели.

– Моего дедушку колчаковцы чуть не замучили. Они его пытали за то, что помогал красным. Он был начальник станции…

Станислав Львович качнулся (Симка понял – он кивнул).

– Бывало такое… Но не исключено, что в ту же пору на соседней станции красные расправлялись с другим начальником. За то, что помогал белым. Я знаю, сам был в красной разведке… Причем оба начальника выполняли свой долг, не давали разрушить пути и пропускали по ним эшелоны… А те, кто с них сдирал шкуры, считали, что воюют за народное счастье. С двух сторон… Ты, Серафим, слышал про лейтенанта Шмидта? Мик-то слышал, я знаю…

– Конечно! Я читал… А в Ленинграде набережная Лейтенанта Шмидта есть, у нее стоят баркентины. Парусники…

– Ну вот… А у Шмидта был сын, Женя. В девятьсот пятом году ему исполнилось чуть больше, чем сейчас вам. Женя и отец вместе были на восставшем крейсере «Очакове», оба бросились в ледяную воду, когда крейсер раскалился от огня, обоих их тогда арестовали. Но Шмидта расстреляли, а сына отпустили. В то время еще не принято было расстреливать малолеток. Если в толпе, на площади, как девятого января, это другое дело. Но осудить на смерть мальчишку за то, что был рядом с отцом, никто бы в ту пору не решился. Это уж потом рука не дрогнула расстрелять мальчугана-царевича со всей семьей… Ну, вот… Казалось бы, Жене Шмидту в семнадцатом году, когда случилась революция, самая дорога была в красные ряды. А он ушел к Врангелю. Был у него офицером, сапером…

– Почему?! – вскинул лицо Симка.

– Вот именно – почему? Видать, показалось ему, что у красных какая-то не такая правда, за которую погиб отец… Кстати, Петра Петровича Шмидта и трех матросов после казни закопали на острове Березань, а когда не стало царя, похоронили заново, с почестями, в Севастополе. И не красные перевезли туда их тела, а по приказу Колчака. Он тогда командовал Черноморским флотом… Запутанные дела, не так ли?.. Ну, это разговор у нас с вами личный, не для посторонних. Ты, Серафим, надеюсь, не будешь ни с кем делиться, о чем тут болтал старик Краевский? Хотя мне на старости лет бояться уже нечего…

– Я никому… – с полным пониманием пообещал Симка. – А про сына Шмидта… это всё вы откуда знаете?

– Да отовсюду понемногу. Как говорится, просачивается информация. И… – Он быстро взглянул на внука. (А тот опять вертел на пальце мяч, словно давал понять: рассказывай, что хочешь, я не против.) – По правде говоря, знаю это еще и от друга своего, Женьки Монахова. Он встречался со своим тезкой, с Женей Шмидтом, когда тоже был у Врангеля… Да, братец мой Серафим, так вот вышло. Оба мы старались выполнять свою клятву, что будем жить для счастья людей. И оказались по разные стороны фронта…

– Как же это? – пробормотал Симка.

– А довольно просто. Женька был в Москве, когда красные схлестнулись с юнкерами, открыли огонь из орудий по Кремлю. Не выдержало Женькино сердце – как это снарядами по русской святыне! И ушел он в студенческую дружину, которая помогала юнкерам… А когда красные взяли верх, удалось ему выбраться из Москвы и уйти на юг. Ну а там как у многих. Был уверен, что дерется за Россию против варваров… А я в это время за ту же Россию махал шашкой против буржуев и угнетателей народа…

– А… вы потом, значит, виделись, да?

– Не виделись… Но я получил от него в двадцать третьем году письмо. Из Франции. Передал один человек. По почте такие письма не посылали… Женька писал про все, что с ним было. Сообщал, что с отступившими войсками оказался в Турции, потом перебрался в Париж, устроился смотрителем в какой-то археологический музей… Я ответил, отдал письмо курьеру. А потом узнал, что этого человека застрелили при переходе границы…

– А вам… ничего не было за это?

– За что?

– За письмо. Его ведь, наверно, нашли у того, кого убили…

– Не знаю… Если и нашли, то, наверно, не разобрали, чье оно. Я писал печатными буквами и шифром, которым мы с Женькой пользовались в ученические годы. К тому же без подписи и обратного адреса… Обошлось… А вот что с Женькой стало дальше, я совсем уже не ведаю… Хотя…

– Что «хотя»? – быстро спросил Симка.

– Есть у меня кое-какие сведения, что, когда немцы оккупировали Францию, там одной из групп сопротивления командовал русский эмигрант, археолог и сотрудник музея. Друзья звали его Эжен, а партизанская кличка была Мойнэ. Значит «Монах»… Он, не он? Как узнать…

Мик слушал отстраненно и вертел мяч. Он, конечно, эту историю знал раньше.

– Станислав Львович… а можно я еще спрошу? – Симке стало зябко оттого, что надо задать такой вопрос. Но не задать он не мог. Этот вопрос распирал Симку изнутри будто колючими шипами.

– Спрашивай, голубчик, что хочешь. Чего уж там…

– А вот если бы вы на Гражданской войне встретили друг друга… Женька… то есть Евгений Монахов с одной стороны, а вы с другой… Вы бы стали стрелять?

Станислав Львович сказал сразу, как про самое простое:

– Конечно же, нет. Мало того, всячески помогли бы друг другу.

– А как же…

– Что, Серафим, «а как же»?

– Но… ведь, наверно, у вас и у него была присяга…

– Конечно. Та, что мы дали друг другу на берегу. Она была главнее всех других присяг.

– Потому что самая первая, да?

– В том числе и потому… А главное то, что закон дружбы в мире сильнее всех других. Если дружба настоящая… Я ведь говорил: он не меняет направление так же, как ось гироскопа. Или маятник Фуко…

Мик перебросил вертящийся мяч с указательного пальца на мизинец. Станислав Львович вдруг спросил другим, повеселевшим голосом:

– Я еще вчера заметил: что это у вас, друзья мои, пальцы в чернилах? Может, вы тоже давали какую-то клятву? Расписывались мизинцами на тайном документе?

– Не-а! – Мик наконец уронил мяч. – Мы помогали одному парню! Симка, можно рассказать?

И они наперебой, со смехом, поведали, как выручили Фатяню.

Дед почему-то очень обрадовался:

– Вот видите! Есть в мире постоянные, просто незыблемые вещи! Сколько всего на свете переменилось, а приметы как были, так и остались. Мы в училище тоже просили кого-нибудь макать пальцы в чернильницы, когда шли на экзамен. Особенно по закону Божьему и геометрии…

Разноцветные планеты

Симка сбегал домой и сказал тете Капе, что будет ночевать у товарища.

А мама знает? – всполошилась тетя Капа.

– Конечно, знает!

Которому Всегда Рядом Симка велел заткнуться. Потому что мама пока не знает, но завтра он ей все расскажет. Значит, никакого вранья…

Рядом с гамаком сложили топчан – из чурбаков и досок. Мик великодушно предложил Симке улечься в гамаке, но тот сказал, что не привык спать в подвешенном виде (вообще-то хотелось, но неудобно было лишать Мика привычной постели).

Солнце будто приклеилось к небу, никак не желало уходить. А когда скрылось, заря долго еще золотила макушки тополей и кленов. Наконец угасла и позолота.

Симка и Мик забрались на сарай. Расчехлили телескоп.

Было тихо, только изредка проталкивались сквозь неподвижный воздух далекие пароходные гулки да из открытого на первом этаже окна доносились обрывки ругани. Это Треножкин выяснял что-то с женой.

В светлом небе не было звезд. Кроме одной – той, что светила в последних отблесках заката. Она сияла дрожащим желто-розовым светом. Симка долго шевелил телескопом, стараясь поймать звезду в объектив.

Мик нервным шепотом сказал:

– Дай мне…

Симка дернул плечом. Но… тут же отодвинулся. Не хватало еще им заспорить в такой момент! Мик, согнувшись, приник глазом к окуляру.

– Ух ты-ы…

– Что?

– Сейчас… На, смотри.

И Симка глянул в Сонино стеклышко.

В размытом сером круге дрожало маленькое огненное пятно. Оно не было круглым. Оно дрожало, переливалось, меняло формы. Так играет светом в струях ручья отразившая солнце блестящая пивная пробка. Иногда этот беспокойный блик замирал, и тогда… он превращался в крохотный полумесяц с торчащим вверх рожками!

Мик нетерпеливо дышал у Симкиного уха.

– Смотри, – отодвинулся наконец Симка.

Мик смотрел несколько секунд, потом опять сказал «ух ты».

– Видишь, что она месяц? – шепотом спросил Симка. Казалось, громкий голос может спугнуть чудо.

– Вижу, – так же тихо откликнулся Мик. – А почему?

– Наверно, это Венера. Я читал, что в телескоп Венера похожа на ущербную Луну. Это когда она между Солнцем и Землей. Виден только небольшой серп…

– А все равно яркая, – уважительно сказал Мик.

– Конечно. Венера же…

По очереди несколько раз еще посмотрели на Венеру. Она то расплывалась в огненную лужицу, то на секунду опять обретала «лунную» форму – снисходительно давала мальчишкам полюбоваться своим настоящим видом.

Была ли это в самом деле Венера, потом повзрослевших Симку и Мика одолевали сомнения. Но в тот июньский вечер ничто не мешало их радости.

– У меня книжка про полет на Венеру есть, называется «Страна багровых туч». Папа недавно привез из Москвы… – шепнул Мик.

– Интересная?

– Лучше всех, какие я про космос читал. Там все так, будто по правде было…

– Дашь почитать?

– Хоть сию минуту!.. То есть завтра утром.

Симкиной душе стало тепло-тепло. От всего, что сейчас было. От переливчатого полумесяца Венеры, который словно попал сюда из сказки, похожей на историю про африканского Мика. От вечерних запахов нагретого за день кровельного тёса, остывающей после дневного жара лебеды и тополиных листьев, которые пахли, как после дождя, хотя на самом деле дождя нынче не было (наверно, тополя на закате вбирали влагу из воздуха). И оттого, что рядом дышал Мик…

«Может, все это и называется счастье?» – мелькнуло у Симки.

Который Всегда Рядом шевельнулся было, чтобы отпустить язвительное словцо, но Симка мысленно цыкнул на него – так, что бедняга свернулся в клубок и притих, будто набедокуривший кот…

Полюбовавшись на Венеру, пошарили телескопом по окрестным крышам и дальним домам нового пятиэтажного квартала. Крохотные для простого глаза окошки в телескоп казались громадными, занимали все пространства объектива. Но различить в них (бледных и перевернутых) ничего было нельзя, только неясные тени («Да и зачем подглядывать, не шпионы же мы», – сказал Мик).

Потом, запрокинув головы, Симка и Мик увидели, что над ними светит крупная звезда. Почти такая же яркая, как Венера, только не желто-розовая, а голубая. Чтобы посмотреть на нее в телескоп, пришлось ложиться на спину и втискивать голову между низко опущенным окуляром и крышей.

Звезда – это не планета. Известно, что даже в самые крупные телескопы невозможно увидеть шарик или диск звезды. Только блеск увеличивается во много раз. Здесь голубой блеск тоже увеличился, разбросал яркие брызги по всей ширине линзы. И это было здорово! Как путешествие в глубину Вселенной!..

Но главная задача оставалась пока невыполнимой.

Задача эта была – посмотреть на Луну. Какая она будет в «телескоповом» приближении?

– Такое свинство! Когда не надо, она торчит в небе при ясном солнце, а сейчас ее фиг дождешься, – плачущим шепотом ругался Мик.

Но сколько ни ругайся, астрономические законы не изменишь. И по этим законам ближайшее к нам небесное тело должно было взойти посреди ночи, в «ноль два часа ноль семь минут». Это Симка и Мик прочитали в отрывном календаре, который висел у деда.

В конце концов решили, что пока следует полежать, чтобы зря не тратить силы. Мик сбегал в дом и принес будильник:

– Если заснем, он нас растрясет…

Спать не хотелось. Хотелось лежать и неторопливо разговаривать. Мик в своем гамаке крутил над собой мяч. Симка на топчане глядел из-за краешка одеяла на голубую звезду. Рядом с ней проступила в небе еще одна, крохотная.

Мик рассуждал: какого цвета была шерсть у зверя с кошачьей мордой и рогами и какого он был роста? Гумилев ничего про это в своей сказке не написал. Симка попробовал представить со всей точностью: в самом деле, какой он, этот «с кошачьей мордой, а рогат»? Морда виделась отчетливо и была добродушная, как у дяди-Мишиного кота Тимофея. А рога горели золотом, будто у придвинувшейся из космоса Венеры. Симка хотел объяснить зверю, что это неправильно: такими огненными рогами он распугает всех обитателей ночных джунглей. Зверь заспорил: ты, мол, ничего не понимаешь, мне сам Гумилев сказал, что так должно быть. В голосе спорщика почудились знакомые интонации. И Симка вдруг сообразил, что это не только «рогато-кошачий» зверь, но и Который Всегда Рядом . Надо же, спелись… Но зверь перепуганно вздыбил спину и совершенно по-кошачьи сиганул в темноту. Оттого что раздалось тарахтенье!

Это был будильник!

Мик сидел в гамаке и обалдело тер глаза.

Симка помотал головой

Посмотрели друг на друга, засмеялись. Потому что хорошо, когда рядом…

Оказалось, что будильник поспешил. Вернее, наблюдатели поспешили. Луна в «ноль два ноль семь» должна была появиться лишь над горизонтом. А ведь надо, чтобы над крышами! И к тому же… (это Симка сообразил) в календаре-то московское время! А здесь как оно действует?

Забрались на сарай. Ожидание казалось отвратительно долгим. Хотелось спать, но когда начинали клевать носами, сон прогоняла ночная зябкость. Попробовали закутаться в клеенку, которой днем был укрыт телескоп. Но клеенка была холодная, скользкая. Пришлось спуститься с сарая, натянуть рубашки. А потом опять сели на крыше, прижавшись и облапив друг друга за плечи.

Заспанная розовая четвертинка Луны наконец вылезла из-за пятиэтажек.

Засуетились, задевая друг друга локтями, Симка стал наводить… Что-то дымно-желтое, неясное вползло в поле зрения. Симка задвигал дюралевой трубкой, чтобы наладить резкость… Невероятно таинственная страна приблизилась из космической пустоты. Изрытые воронками равнины, скалистые кольца, пики, ущелья, хребты… Выпуклая граница этого неземного мира была очерчена зубчатой кромкой горных хребтов. Другой его край растворялся в пространстве… То и дело лунный пейзаж вздрагивал, терял четкость, по нему пробегали похожие на прозрачных медуз пятна. И все же он был различимым, близким. Прямо хоть рукой потрогай… Восторженный озноб пробегал у Симки под ковбойкой.

– Сим… – укоризненно шепнул у его щеки Мик.

– Ох, да… – спохватился тот и уступил место.

И теперь Мик взволнованно задышал у окуляра…

Месяц заползал все выше, делался ярче. Приходилось все больше задирать трубу телескопа. Меняя друг друга, Симка и Мик все смотрели, смотрели на лунное чудо, которое то расплывалось, то обретало выпуклую четкость – как бы делилось с мальчишками своими тайнами…

Наконец решили, что пора в постель. Укрыли клеенкой телескоп. Спустились, улеглись. И теперь спать не хотелось нисколечко.

– Симка…

– Что, Мик?

– Я когда смотрел, мне вдруг знаешь что показалось?

– Что?

– Будто эту Луну, все ее горы и кратеры сделали мы сами…

– Ну да! Потому что ничего такого раньше не видели, а тут вдруг вон как… И потому что сами смастерили телескоп… И знаешь, что интересно? Вот всякие там пятна и отблески разноцветные… они вообще-то из-за того, что стекло такое, не очень подходящее для астрономии. А мне вдруг пришло в голову, будто это над Луной летучие острова и города. С неземными жителями… Будто из страны за волшебной дверью…

– Сим, я понимаю… Я раньше тоже придумывал такое… про волшебные планеты. Даже рисовал их…

– Покажешь?

– Ладно… А хочешь сейчас? Я принесу!

– Ты разбудишь Станислава Львовича…

– Ха! Он даже от бомбы не проснется после снотворного! Нести?.. Или спать?

– Неси!

Мик перекинул Симке мяч и умчался. Симка попробовал покрутить мяч на пальце, но ничего не получилось. Видимо, мало закона вращения, нужен и навык…

Мик прибежал через минуту. Принес толстый школьный альбом для рисования и фонарик. Сели рядом на топчане. Фонарик был очень яркий, ударил по листам белым светом.

На развернутых листах царило темно-синее небо с лучистыми крестиками звезд. И в этой синеве светились разными красками выпуклые шары.

Это были шары с океанами и материками. С зелеными равнинами и красно-коричневыми горами. С белыми полярными шапками и кудрявой пеной облаков…

На каждом листе помещались по две или три планеты. Между ними летели спутники и ракеты, а на планетах кое-где виднелись домики и рыцарские замки, по мелким гребешкам океанов плыли парусники и похожие на «Тортилу» пароходы. На островах светили маяки.

– Ми-ик… Ты такой художник…

– Да ладно тебе… Это я так…

– Ничего себе «так»! Тут про каждую планету можно напридумывать кучу сказок. Как про Мика и Луи или про Тони с волшебной дверью…

– Я… иногда и придумываю. Когда рисую… или потом, когда смотрю на них… Особенно если болею или если на улице дождь и не хочется никуда идти… Сим…

– Что?

– Если хочешь, можно… придумывать вместе…

– Я хочу!.. А ты можешь нарисовать Луну, как мы ее видели? С разноцветными пятнами и городами?

– Попробую… Ох, Симка, я знаешь что подумал? Вдруг на такую Луну улетел с Земли Луи? К Архи-стра… тигу Михаилу? Потому что Лу-на и Лу-и…

– Может быть. Это, наверно, только с Земли кажется, что там одни горы. А наверно, там есть и сады, и всякие чудеса…

– Какие придумаем, такие и будут, – сказал Мик.

Под каждой планетой печатными буквами было написано название. «Лебединка», «Снежная», «Ромашка», «Штормовая», «Планета Ласточек», «Рыцарская», «Семизвездная»… Мик перевернул лист. На открывшемся развороте были еще четыре планеты – «Водопадная», «Юнона», «Легенда» и… «Мама».

Мик застеснялся, хотел прикрыть «Маму» рукой, но понял, что поздно и глупо.

– Это я маме на день рожденья… Ну не точно эту, здесь набросок. Я сделал большую, в рамке…

Планета была радужная, как мыльный пузырь, но в основном бирюзовая. Там и тут над ней курчавились маленькие белые облака. На зеленом выпуклом континенте подымался дом, похожий на тот, где жил Мик. А рядом с домом (и ростом почти до крыши) стояли пышноволосая женщина в красном платье и мальчик в белых штанах и синей рубашке, с желто-коричневыми волосами и голубыми глазами-каплями.

– В точности ты… – веселым шепотом сказал Симка. Но за этим весельем он прятал подкатившую грусть. Мысли о маме. Что с ней сейчас?.. Хотя, наверно, ничего особенного. Скорее всего, спит, положив рядом Андрюшку. И, может, видит про него, про Симку, хороший сон…

«Но уж конечно, не видит, как ты обманом удрал из дома и ночуешь в чужом дворе…»

«Замолчи, балда!»

– Что? – удивился Мик.

– Ой, нет, это я про себя… А что дальше, на других листах?

– Да там ничего интересного…

– Ну, Ми-ик…

Он не очень сопротивлялся, дал перевернуть лист.

Вот это да! На листе были моряки и пираты! Целая толпа. Очень разные и невероятно яркие. В разноцветных косынках и клёшах, с пестрыми кушаками, с развевающимися, как флаги, широченными матросскими воротниками – не только синими, но и зелеными, оранжевыми, белыми, алыми, полосатыми. У морских бродяг были носатые храбрые лица, рыжие, черные и желтые кудри, бакенбарды и усы. Из-за поясов торчали изогнутые пистолетные рукояти.

– Ну, целый абордаж… – восхищенно и завистливо шепнул Симка. – Мик, ты где научился так рисовать?

– Нигде не учился. Просто… беру краски и рисую как получится…

– Ничего себе «как получится»… А дальше что?

– Да совсем ничего, ерунда всякая, – Мик опять придержал листы.

– Ну, Мик…

– Да правда ерунда. Глупости одни…

– Все равно. Покажи…

– Только скажи честно: «Не буду дразниться»…

– Не буду дразниться!.. Да ты что, Мик! Неужели я такая скотина?!

На следующих листах были девочки.

Много девочек.

Они были в удивительных нарядах – в бальных платьях со шлейфами, в балетных юбочках, в сарафанах с яркими цветами, в пестрых брючках и безрукавках, в японских халатах, которые называются «кимоно», в спортивных костюмах и даже в купальниках (наверно, этого больше всего и стеснялся Мик).

На девочках были всяких фасонов шляпы, шапочки, береты. А в руках у них – веера, зонтики, игрушки. Нарисованы девочки были очень здорово – то в танце, то в беге, то в беседе друг с другом или в акробатических упражнениях. С плавными изгибами длинных шей и талий, тонких рук и ног, с улыбками ярких широких ртов.

Мик сбивчиво дышал и наконец подавленно выговорил:

– Ты не думай, будто мне нравятся девчонки… Будто я мечтаю влюбляться или… ну, вообще всякое такое… Мне нравится, когда красивая одежда. Разноцветная. Мужчины или мальчики, если наденут что-нибудь поярче, про них сразу кричат: «Стиляги!» А девочкам можно. Вот я и рисую… Это будто на сцене…

– Красиво. Это как показ мод, да? – понятливо поддержал Мика Симка. Рисунки ему правда нравились, не меньше, чем прежние, с моряками. Но он понимал и немалое смущение Мика.

И тогда, что бы защитить Мика от этой стыдливости и чтобы заплатить за его откровенность полновесной монетой, Симка решительно сказал:

– А что такого, если нравятся девочки? Мне вот одна нравится. Соня. Я с ней познакомился в больнице. Только она уехала в Тобольск. А то мы могли бы дружить втроем…

Сказал и сразу испугался. Во-первых, он впервые произнес вслух при Мике слово «дружить». Во-вторых, кто знает – захотел бы Мик, чтобы в их компании оказалась девчонка?

Но Мик сказал просто и честно, не ради желания понравиться Симке:

– Конечно, могли бы. Жалко, что уехала. – И выключил фонарик. – Сим, наверно, надо спать, а?

– Наверно…

Они завернулись в одеяла. Стали старательно молчать, но каждый знал про другого, что тот не спит. Месяц запутался в листьях клена. Он был теперь маленький, словно обиженный, что его больше не хотят увеличивать телескопом.

– Мик…

– Что, Симка?

– А ты… мог бы нарисовать сказку про Мика? Про все, что там написано?

– Я бы хотел… Я про это с самого утра думаю. Поэтому и спрашивал: был ли воротник у Луи и какая шерсть у зверя…

– Ты постарайся, ладно?

– Я постараюсь…

Они наконец уснули.

Но даже во сне Симка чувствовал, как в небе наливается предутренний синий свет. И слышал, как в траве стрекочет, будто большое насекомое, неутомимый будильник.

Аварии одна за другой

На следующий день Симка узнал от мамы, что «будем дома послепослезавтра ». Это мама сообщила ему из открытого больничного окна (Андрюшка рядом с ней пускал губами розовые пузыри из остатков киселя). Обрадованный Симка вприпрыжку пустился домой. Мика на этот раз с ним не было. Утром во дворе на Заовражной улице появилась Микина мама и забрала сына с собой, «в родительский дом по неотложным делам» (как потом выяснилось, чтобы «привести это чудовище в божеский вид»).

Они расстались, договорившись, что Мик придет к Симке в середине дня.

А пока Симка собирался заняться дома еще одной, дополнительной приборкой. Чтобы через два дня, когда придет мама, все было «как при адмиральской проверке». Он вытер пыль на полках кухонного шкафа, зубным порошком и суконкой надраил медный рукомойник, унес на помойку остатки мусора, ровненько расставил на этажерке книги, притащил с колонки воду, и… в этот момент появились мама и Андрюшка.

Симка вытаращил глаза, потом восторженно взвыл.

Мама, смеясь, облапила его и объяснила, что главный врач решил: незачем держать уже совсем здорового ребенка в больнице до понедельника, и отпустил раньше срока. Это было некоторым нарушением карантинного режима, но врач сказал: «Закроем глаза на мелочи».

Мама оценила образцовый порядок в доме. Но внешний вид самого Симки оценила «в другую сторону».

– Ох и чучело! Ты хоть раз за этот месяц был в бане?

– Я купался. На реке и на запруде…

– Оно и видно. Что это на тебе за пятна?

Это были остатки печного лака, которые Станислав Львович не смог оттереть полностью. Симка не стал ничего скрывать и рассказал, как делали телескоп.

– Понятно. Вы втаскивали в трубу перед собой кисть, а потом лезли за ней по подтекам…

– Ага… то есть да, – удовольствием сказал Симка. «Боже мой, до чего же хорошо, что мама дома! И Андрюшка!»

Андрюшка в это время вперевалку ходил по квартире, заново знакомился с родным домом. Симка подхватил его и закружил. Андрюшка заверещал.

– Подожди! А почему у тебя штаны пахнут селедкой? – не отступила мама.

Да, у мамы нюх! Симка и не помнил уже, как он три дня (вернее, три ночи) назад сидел у пристани на ящике из-под рыбы.

– Снимай, буду стирать! Рубашку и майку тоже…

Пришлось влезть в ветхие вельветовые штаны с пуговицами у колен. В них было тесно и жарко, Симка сказал, что сварится.

– Ма-а, ты стирай скорей, ладно?

В это время появился Мик. Удивился, застеснялся, поздоровался. Андрюшка оглядел гостя с ног до головы и пришел к выводу:

– Бойшой майчик.

– Да, большой и хороший. Смотри, какой чистый в отличие от твоего брата, – заметила мама.

Мик был в новых серых шортиках и желтой рубашке с белопарусной яхтой на кармане. «Поглядела бы ты на него вчера, после покраски», – хмыкнул про себя Симка.

Мик догадливо спросил:

– Наверно, надо что-то помогать, да?

Мама сказала, что хорошо, если друзья притащат еще пару ведер воды, для стирки. А потом пусть идут гулять, чтобы не мешаться. И будет совсем прекрасно, если прихватят с собой Андрея.

Воду принесли, Андрея обещали прихватить.

В Симкиных запасах не нашлось чистых рубашек и маек, и он сказал, что будет гулять просто так.

– Чтобы все видели, как ты отощал за месяц беспризорной жизни, – покивала мама.

– Конечно!.. Мик, ты чего так на меня глядишь?

– Я гляжу на твои ребра, – бесцеремонно разъяснил Мик.

Симка даже обиделся слегка:

– Ты что, раньше их не видел?

– Сейчас они такие, особенно рельефные при боковом свете из окошка…

– Сам-то не такой рельефный, что ли? Задери рубашку, увидишь…

– Но себя я не могу рисовать. А тебя могу. Я буду рисовать с тебя черного Мика, он был наверняка такой же костлявый.

– Мне что, опять мазаться черной краской?

– Не надо. Просто я разведу черную акварель…

– Беда с этими художниками… Андрей, пошли!

Внизу они усадили Андрюшку в тележку с плетеным коробом, потому что пешком он ходил очень важно и неторопливо. Дали ему мяч (который Мик, разумеется, притащил с собой).

– Мяць, – восхитился Андрюшка. Наконец-то он получил в руки это сокровище.

– Не «мяць», а «мяч». Когда ты научишься говорить по-человечески? – укорил Симка брата. – Большой уже парень…

– Мяч-ч, – охотно согласился Андрюшка.

Решили сходить на запруду. Только не по логу – с пассажиром в тележке там будет тяжело, – а по Нагорному переулку до конца, затем по улице Короленко, по Пышминской и вниз по спуску. Андрюшка посидит на берегу, а они окунутся. А то вон какой солнцепек!

И пошли! Толкали перед собой Андрюшкину карету и строили планы на будущую ночь. Мик сказал, что разыскал дома журнал с большой фотографией Луны. Можно будет отмечать те места, которые сумеют разглядеть на ней, «пока она окончательно не усохла».

– А потом придется ждать дней десять, пока она не захочет снова появиться, – надув губы, сказал Мик. Словно Луна была в чем-то виновата.

– Зато, когда новолуние, она появляется рано вечером, не надо вскакивать среди ночи.

– А мама отпустит тебя ко мне сегодня?

– Отпустит!.. Андрей, перестань кидать мяч!

Но Андрюшка не перестал. Ему понравилось запускать мяч в траву, а потом весело голосить:

– Сима, поехали! Искать мяч-ч!

– На и больше не бросай, а то Мик его отберет. Понял?

– По-нял… Сима, поехали!

– Какая вредина! – Симка уже малость забыл, как тосковал по ненаглядному братцу. – Ты доиграешься!

И Андрюшка доигрался.

После очередного броска мяч ускакал к забору, а там у самой земли торчал острием наружу гвоздь.

И бросок-то был слабенький, и гвоздик хилый, ржавый (а мяч крепкий и толстокожий), а вот надо же – дырка. Маленькая, аккуратная такая. Воздух вытекал из нее шипучей струйкой, мяч обмяк, на боку появилась ямка. Такой уже не попрыгает, не повертится на пальце.

– Ну что ты наделал! – отчаянным голосом сказал брату Симка. Тот на всякий случай захныкал.

Мик стоял, уронив руки. Глаза стали круглые и блестящие. Кажется, даже со слезинками. Ведь не простой был мячик, а, можно сказать, друг. Почти что живой…

– Мик…

– Да ладно… – горьким шепотом сказал Мик. – Чего теперь… Он же не нарочно…

Симка понял: надо что-то делать. Что-то придумать! Как-то спасать красного Микиного друга… А как? Это же не футбольная камера, не заклеишь, не надуешь снова…

Мик, отвернувшись, сдавливал мяч ладонями и направлял себе в лицо воздушную струйку. Это было словно последнее дыхание друга – так подумалось Симке. Смотреть на Мика не было сил. Симка посмотрел в сторону и увидел, что совсем недалеко дом Фатяни.

– Мик, пошли! Может, Фатяня что-то придумает!

– Что тут придумаешь? – похоронным голосом сказал Мик. Но пошел за Симкой.

К счастью, Фатяня оказался дома. Точнее, на дворе. Занимался привычным делом – чинил мопед. Оглянулся, заулыбался косоватой своей улыбкой.

– Привет… вот, – и Симка без лишних слов протянул мяч. – Нельзя как-нибудь накачать? У тебя ведь есть насос.

Фатяня присвистнул:

– Это все равно что зубную пасту обратно в тюбик толкать…

– Понимаешь, Фатяня, это не просто мяч. Подарок. Вот его дедушки…

Мик молча поблескивал сырыми глазками.

Фатяня покачал головой. Пощелкал пальцем по губам.

– Задачка… Я попробую. Но как раньше все равно не будет, останется затычка.

– Пусть останется! – подпрыгнул Мик. – Лишь бы он тугой был!

– Ладно, вы с часик погуляйте… Но имейте в виду: я точно не обещаю…

– Но ты постараешься, да? – с нажимом сказал Симка. Фатяня бормотнул что-то неясное. Шагнул к раскрытому окну, включил на подоконнике проигрыватель.

Истамбул, Константинополис!

Истамбул, Константинополис! —

заорал динамик (по крайней мере, именно такие заграничные слова разобрал Симка).

Сходили на запруду, искупались. Но без радости. Мик был, конечно, весь в тревожном ожидании, хотя и старался вести себя беззаботно. А на запруде оказалось многолюдно и гвалтливо – там бултыхался десяток незнакомых пацанов. Хотя это Симке незнакомых, а Мика они знали. И называли его Ржавый. «Ржавый, здорово!.. Ржавый, а где твой мячик?.. Эй, Ржавый, ты чё не приходишь в футбол играть?»

– Почему они тебя так зовут? – угрюмо и вполголоса спросил Симка.

Мик безразлично пожал плечами:

– Потому что вот, волосы такие… – и провел мокрой ладонью по жесткой, похожей на стружку прическе.

– Они же не ржавые, а медные. И то чуть-чуть…

Мик снова шевельнул плечом с пятнистым загаром. Ему было все равно. Лишь бы Фатяня спас мяч.

И Фатяня спас его!

Когда пришли на Фатянин двор, мяч – тугой и словно улыбающийся – лежал в подорожниках. Фатяня разогнулся над опрокинутым мопедом.

– Забирайте шарик. Только пришлось сделать пробку.

В мяче, посреди заплатки из рыжей резины, торчал бронзовый колпачок велосипедного ниппеля. Мик с опасливой улыбкой потрогал колпачок мизинцем (все еще с бледным следом чернил).

– Да не боись, держится крепко, – успокоил Фатяня. – А без него никак нельзя теперь. Если вытащить, сразу пшик!

Мик ликовал:

– И не надо вытаскивать! Так даже лучше! Будто ось на полюсе!

– А вертеться на пальце будет? – осторожно сказал Симка.

Мик поставил мяч на мизинец вверх колпачком. Словно острый бронзовый палец прошел мяч насквозь и выскочил вверху. Мик скользящим ударом ладони хлопнул по красному боку. Мяч завертелся.

– Ну, цирк!.. – изумился Фатяня. Мик высоко подбросил и поймал мяч. Казалось, он сейчас раскланяется, как жонглер на арене. Но он вдруг спохватился, порозовел, опустил голову. И сказал с прерывистым сопеньем:

– Самое-самое… большущее спасибо…

– Да ладно, чего там, – застеснялся Фатяня. – Если ослабеет, приходите, я подкачаю…

На улице Мик радостно поделился с Симкой:

– Это ведь даже хорошо, что такая пробка!

– Пвобка ховошо, – поддержал его Андрюшка. – Квасиво.

– А ты помалкивай, злодей, – пробормотал Симка и виновато покосился на Мика.

Тот присел перед тележкой на корточки.

– Не надо ругать Андрюшку. Он хороший мальчик…

– Я ховоший майчик, – без лишней скромности согласился Андрюшка. – Мик, дай мяч-ч.

– Еще чего! – взвился Симка. – Чтобы опять дыра?

Но Мик дал Андрюшке мяч. Сказал, что бояться нечего, потому что два одинаковых несчастья подряд случаются очень редко. И они повезли Андрюшку домой.

Мик оказался прав с мячом несчастья больше не случилось. Но другое несчастье было такое, что недавняя беда забылась в один миг.

Пьяная гадина Треножкин разломал телескоп.

Алёна потом рассказывала, как это случилось. Она все видела из раскрытого окна мезонина.

Треножкин вернулся откуда-то на мотоцикле, вволок его в калитку. Протащил через двор и поставил почему-то недалеко от Микиного сарая. Был Треножкин то ли изрядно поддатый, то ли в «психованном» состоянии. Пнул свой несчастный трофейный BMW, выругался, конечно, и зачем-то посмотрел вверх – словно просил у неба защиты от своей неприкаянной жизни. И взгляд Треножкина упал на телескоп…

После уже, через несколько дней, когда дед Мика «взял этого скота за жабры» и выяснял подробности, оказалось вот что: Треножкину почудилось, будто «эта бандура» накрыта клеенкой, которой он, Треножкин, в недавние времена укрывал в своем сарайчике с дырявой крышей мотоцикл. Недавно клеенка у него потерялась, и сегодня вдруг осенило Треножкина, что «интеллигентский недобиток и его дружок стырили чехол для своих сопливых игр» (раньше ему, идиоту, это в голову не приходило, хотя он видел клеенку накануне!).

Он притащил из сарайчика багор.

Он дотянулся до крыши, зацепил клеенку и дернул. А она была прижата по краям кирпичами. И один кирпич слетел и брякнул Треножкина по темени («Чуть не убил, падла!»), а потом ударил по бензобаку.

Этого Треножкин вынести не мог! Он любил капризный BMW больше, чем всех своих жен (прошлых и нынешнюю). В нем воспылала справедливая ярость. Багром он зацепил чугунную подставку, сдернул телескоп с крыши и растоптал трубу, изрыгая мат и всякие обещания. А оторвавшуюся линзу забросил на поленницу.

Разгром был учинен за несколько секунд. И когда Алёна с тяжелым половником вылетела на двор, телескоп уже погиб. Вместо трубы лежало среди облетевших одуванчиков плоское фанерное корыто с дырами от подкованных сапог. А линза косо торчала на двухметровой высоте, наклонно застряв между поленьями.

Треножкин не выдержал гневного напора «конопатой психопатки» и укрылся в доме. Оттуда он грозил Алёне вместе со своей супругой (в трудные минуты Треножкины забывали распри и объединялись против общего врага). Алёна сперва колотила половником в дверь, потом отбросила его, отошла и заплакала над бывшим телескопом.

В этот момент и появились Мик и Симка.

Алёна, всхлипывая, рассказала, как случилась беда.

Во время рассказа Мик стремительно бледнел. Щеки сделались такими белыми, что даже загар куда-то пропал, а на коже выступили редкие веснушки, которых раньше Симка не видел.

Мик нагнулся, поднял половинку кирпича и взвесил в руке.

«Мик, не надо», – хотел сказать Симка и… тоже поднял кирпич, тоже взвесил.

Мик пошел к двери Треножкиных, и Симка пошел рядом. Они поднялись на крыльцо. Мик ударил кирпичом в дощатую дверь.

– Открывай, гадина! Фашист! Пьяница засраная! – голос у него был удивительно тонким и сверлящим воздух.

Симка тоже колотил кирпичом, только молча.

За дверью было тихо по-мертвому.

Мик сбежал с крыльца, встал напротив окна Треножкиных. Он был похож на кузнечика, который от гнева и обиды обрел небывалую силу. За стеклом смутно белели два лица. Мик размахнулся.

И Симка хотел размахнуться. Но увидел, как запястье Мика перехватили узловатые пальцы. Это возник за спиной у мальчишек вернувшийся из табачной лавки Станислав Львович.

– Спокойно, ребята…

Мик уронил кирпич. Симка выпустил свой.

Держа ребят за руки, Станислав Львович пошел с ними к двери Треножкина. Отпустил Симку и Мика, ударил в дверь ногой. Сказал негромко, но с пружинным звоном:

– Открой, Треножкин. Хуже будет. Ты меня знаешь.

– Ну, чё?! Чё?!.. – С плачущей рожей, в перекошенной рубахе навыпуск Треножкин возник на пороге. – Они мне, паразиты, кирпичом по бензобаку! Во, глядите, там вмятина!

Никто не успел удивиться такой чудовищной брехне. Машинально глянули на мотоцикл. У Симки навсегда отпечаталась в памяти эта картина.

Двор был разделен на две части – широкую, яркую от солнца, и узкую, укрытую резкой неровной тенью поленницы. Посреди солнечного пространства желтела фанера изуродованной трубы телескопа. Над ней все еще плакала Алёна. Грязно-синий BMW стоял у границы тени.

Он стоял всего секунду, после того, как на него взглянули.

В следующую секунду на месте бензобака возник огненный шар.

Горячий удар бухнул по всему двору. Алёна упала. Мик и Симка прижались к деду. Треножкин что-то завопил (с матом, конечно) и… не двинулся.

Проворней всех оказалась жена Треножкина. И глупее. Она рванулась к углу дома: там стояла бочка с дождевой водой, и в ней плавало ведро.

– Не смей, дура! – завопил Треножкин.

Было поздно. Его супруга выхлестнула из ведра в оранжевое пламя целый поток.

Известно, что гасить горящие мотоциклы водой – все равно что подбрасывать динамит. Огонь взвыл, взметнулся, каким-то образом дотянулся до поленницы, занялись дрова…

…Симка потом с гордостью вспоминал, что он и Мик вели себя героически. Они взлетели на поленницу и, обжигая ноги, пинками сбрасывали с нее горящие дрова – надо было спасать линзу. Но спасти ее они не сумели. Когда наконец Мик березовой жердью дотянулся до линзы и столкнул вниз, почти половина ее была оплавлена и обуглена.

Симка и Мик сиганули сверху в одуванчики. Потирая ноги, сели на корточки над изуродованным объективом телескопа. Станислав Львович багром растаскивал по траве тлеющие поленья, ругал внука и его «такого же безголового» друга и грозил выпороть за чрезмерную лихость.

Треножкин во время пожара пытался сбить с мотоцикла огонь клеенкой, но не сумел и теперь ненатурально рыдал над горячими и дымными останками. Материл жену, которая слабо отругивалась с крыльца. Алёна исчезла. Потом выяснилось, что в первые же секунды после взрыва она кинулась звонить пожарным. Но будка с телефоном-автоматом была у черта на куличках, рядом с продуктовым магазином в конце Заовражной улицы. А где была пожарная часть, это сразу и не расскажешь…

Станислав Львович остановился над Миком и Симкой.

– Огнеборцы чертовы… Сильно подпалились?

Мик пробурчал, не оглядываясь:

– Да ни фига. Чуть-чуть припекло только…

– Все равно выдеру, – с облегчением пообещал дед.

– Потом, – угрюмо отозвался Мик. – Дай нам погоревать… Этот дурак вон как воет, а нам нельзя, что ли?

Все оглянулись на подвывавшего Треножкина.

– Все-таки есть Бог на свете, – сказал Станислав Львович. – Учит иногда мерзавцев…

Появилась Алёна. И поняла, что звонила зря…

Симка и Мик отнесли оплавленную линзу к гамаку, сели там. В искореженной пластмассовой емкости еще оставалось немного воды. Они лили ее друг другу на ладони и смывали с ног сажу и остатки боли от мимолетных касаний пламени.

Приехала наконец красная машина (путь-то был по ухабистым улицам, по шаткому мосту через лог). Бравые ребята в брезентовых штанах и со шлангом наперевес ворвались в калитку. Тушить было нечего. Пожарные занялись протоколом. Треножкин в ответ на их вопросы визгливо кричал, что ничего не знает и ни в чем не виноват. А Симке и Мику на все это было наплевать. Они в отдалении грустили над погибшей линзой.

Наконец Симка мужественно сказал:

– Ладно, найдем новую. И сделаем новую трубу.

– Конечно… – кивнул Мик.

Но оба понимали, что новую линзу найти удастся едва ли. Да и возня со вторым телескопом не принесет прежней радости.

К тому же Симку скребла грустная догадка, что, может быть, здесь вмешалась судьба. Отомстила за то, что Симка не назвал телескоп, как задумывал раньше – «С+С». Он помнил про этот свой план, однако не решился сказать о нем Мику. Неловко было. Да и тогда уж надо было бы давать название «С+С+М». А согласился бы Мик? Он ведь эту «С» даже не видел никогда…

Симка сходил к месту пожара и принес оттуда забытый Миком красный мяч и дюралевую трубку окуляра.

Мик схватил мяч обрадованно и виновато (надо же, чуть не забыл друга!). А Симка выковырял из трубки Сонино стеклышко, подышал на него. Вытер бывший окуляр о протертый вельвет на колене, спрятал в карман. И снова погладил покореженную огнем линзу – по уцелевшему боку.

– Все-таки она сделала свое дело… Да, Мик?

– Конечно! Мы вчера столько увидели! И горы на Луне, и Венеру…

– Да. Но я не про вчера, а про сейчас…

– А… что сейчас?

– Ты разве не понял? – искренне изумился Симка. – Это же она взорвала мотоцикл! Вспомни, где была она и где он ! Солнце прошло сквозь нее и ударило лучом точно в бензобак!

Мик, моргая, молчал с полминуты. Потом вскинул мяч и закрутил его на пальце. Проговорил в пространство:

– Дед правильно сказал: есть на свете Бог. И справедливые законы…

– Которые ничем не собьешь, – хрипловато сказал Симка, глядя на вертящийся мяч с искоркой на колпачке ниппеля. Хотелось заплакать, и он прикусил губу.

И показалось, что через двор по границе солнца и тени прошел неторопливый призрак маятника Фуко…

Четвертая часть

Воздух той давней ночи

Хенды и хохи

Когда-то над логом, в конце Заовражной улицы, стоял кирпичный дом с полукруглыми окнами. Давным-давно он сгорел, развалился и сполз по откосу. Теперь от него сохранилась лишь стена нижнего этажа. Она оказалась вмурованной в песок и глину. Похоже было на остатки старинного форта с засыпанными бойницами под козырьками кирпичных полукружий. Эти остатки заросли полынью, коноплей и репейником.

Здесь хорошо было подкарауливать врагов. А когда враги нападали, удобно было отбиваться, прижимаясь спинами к прочным кирпичам.

Глаза пантер и гиен, когда те подкрадывались, блестели в зарослях, как зеленые и желтые стеклянные шарики.

Врагов было много. Особенно коварно вели себя клочкастые вонючие гиены. В пантерах есть хоть какое-то благородство, а гиены – на то они и гиены. Особенно подло вела себя старая хитрая гиена, которая однажды выманила Луи из обезьяньего города в долину. Она выжила после того, как павиан перегрыз ей глотку, и с той поры сделалась лютым недругом Луи и Мика. Ей не раз перешибали лапы и пробивали башку каменными топорами. Она, скуля и подвывая, уползала в джунгли, а залечив раны, снова строила ребятам ловушки…

– Луи, смотри – они заходят слева! – кричал Симка Мику.

– Мик, осторожно! Она хочет прыгнуть сверху! – пронзительно предупреждал Симку Мик.

В игре было не так, как в жизни. Африканским Миком был Симка, а настоящий Мик превратился в Луи. И события раскручивались не похоже на те, что в поэме Гумилева. Здесь Мик успел на выручку к Луи, и они храбро отбились от хищников. И больше не расставались. Луи понял наконец простую истину – дружба дороже всякого королевства, и если уж воевать, то за эту дружбу и за справедливость…

– Луи, держись! Я прикрою тебя с фланга!.. Ага, получили по мордам! – И Симка-Мик перебрасывал из ладони в ладонь боевой топор.

Топоры были как у самых диких африканцев – из осколков гранита и бамбуковых рукояток. Рукоятки смастерили из обрезков лыжных палок. Острые камни нашли среди щебенки, которой рабочие заваливали ямы на улице Шверника. Вставили гранитные лезвия в расщепленный бамбук и перевязали крест-накрест мочальными жгутами…

Когда отправлялись на войну в овражные заросли, Симка обматывал себя снятой майкой, как набедренной повязкой. Мик набрасывал поверх белых лямок матросский воротник. Этот воротник по просьбе Симки раздобыл (специально для Мика-Луи) дядя Миша. Купил его в лавке речфлота (посторонним там форменный товар не продавали). В парусиновых штанах и синем воротнике Мик чувствовал себя настоящим сыном французского консула, сбежавшим в джунгли.

Мик сам захотел быть не Миком, а Луи. Откровенно заявил, что такой характер ему подходит больше, а до настоящего героического Мика ему далеко.

Симка для виду поспорил, но понимал, что друг его прав.

Каждому хочется, чтобы друг был без страха и упрека. Но на самом деле таких, видимо, нигде не бывает. И Мик был не такой. Порой доверчивый, добрый, ласковый даже и, случалось, храбрый (как в случае с Треножкиным и на пожаре), а иногда… Ну, прямо скажем, Симка чуть не стонал от досады.

Было в Мике что-то от лисенка – добродушного, но и хитроватого. Случалось, пообещает что-нибудь и не сделает, а потом изворачивается и плетет ерунду. Или договорятся они встретиться у Симки, а Мик забудет. Или того хуже – убежит на Камышинскую улицу, где каждый день играли в футбол мальчишки (те, что звали его Ржавым). И нет чтобы Симку позвать! Исчезнет на целый день, а потом:

– Ну, понимаешь, они пришли и просят: «У нас человека в команде не хватает, без тебя никак, ты же лучше всех бьешь левой ногой»… А к тебе я не успел…

Симка знал, что левой ногой Мик бьет по мячу, как больная курица, и только сопел от такого вранья и обиды.

Один раз Симка сказал Мику:

– Ты безответственный … – Это он вспомнил мамино слово, которое не раз слышал в свой адрес.

Мик стрельнул глазками, надул губы и нагнул голову.

– Да, я такой… Дай мне по шее.

Ну, как было злиться на него?

Несколько раз они ссорились почти по правде. И Симка сердито уходил со двора на Заовражной улице домой. Но оба знали, что ссора не навеки, а до утра. Утром или Симка бежал к Мику и вытаскивал его из гамака, или Мик прибегал Симкиному дому и бросал мячом в стену между окнами – в доме раздавался гул, как в пустом корыте, по которому стукнули кулаком.

А один раз получилось, что Симка разозлился на Мика зря. Они собирались в кинотеатр «Победа» на фильм «Старик Хоттабыч», но Мик не пришел к назначенному часу. И вообще в тот день не пришел. И Симка, стиснув зубы, решил, что сам к Мику не пойдет. Наверно, тот опять «лупит левой ногой» по мячу на Камышинской. Ну и пусть!..

Симка держался до полудня, а потом помчался на Заовражную. Мик, будто так и надо, дрыхнул в гамаке, в тени между кленами. Симка в сердцах опрокинул засоню в траву. Мик сел среди одуванчиков и обалдело тер глаза. А Симку окликнула Алёна.

Она сказала, что Мик не спал всю ночь, потому что у деда были приступы. Первый вчера вечером, а второй ночью. Он задыхался. Среди ночи пришлось вызывать «Скорую», а она приползла только через два часа. Медленней, чем пожарная команда. Деда хотели забрать в больницу, но он отказался, даже подписал какую-то бумагу. После укола ему полегчало, и он уснул. Но только под утро. Тогда уснул и Мик.

Симка сел рядом с Миком на землю.

– Мик… я ведь не знал…

– Ага. Я не смог прийти и сказать, – простодушно отозвался Мик.

– Ты это… – Надо было попросить: «Ты не злись на меня, на дурака. Если хочешь, стукни меня по глупой башке…» Но слова застревали, и Симка лишь дышал так, словно неосторожно раскусил вынутую из кипящей воды картофелину.

А Мик сказал:

– Жалко, что вчера я не успел сделать рисунок…

Мик ухитрялся делать по картинке в день. Рисовал африканскую сказку. Когда он со стыдливым пыхтеньем показал Симке первый рисунок, тот вначале захлопал глазами. Пятна какие-то – черные, зеленые, красные. Мик виновато молчал: значит, мол, ничего не получилось, да? Симка моргнул еще раз, и… пятна вдруг превратились в черного африканского Мика.

Тот был нарисован быстрыми мазками. Эти мазки словно шевельнулись и сложились в фигурку тощего абиссинского мальчишки. Ребристое черное тело, грустное лицо с толстыми красными губами, ожерелье из крупных звериных зубов, серьги-кольца, мочала на поясе и на ногах… А вокруг – переплетение листьев, лиан, корней, гигантских вьюнков.

Симка вдруг вспомнил чешский фильм про стекло, когда из беспорядочных узоров выстраивались сказочные картины.

– …Непохоже, да? – понуро выговорил Мик.

– Во как похоже! – Симка вскинул большой палец. – Мик, ты неужели правда нигде не учился?

– Не учился я. Просто мне дарили краски, а я малевал на листах. С самого-самого детства…

– Мик!

– Что? – сказал он робко.

– Ты это… малюй дальше!

С той поры Мик почти каждый день показывал Симке новую картинку. Это получалось, будто листки цветного календаря. День – рисунок, рисунок – день… Рисунки были замечательные. Так, по крайней мере, казалось Симке. Они были те самые . Как сама сказка.

Был Дух Лесов – на пылающем оранжевым и лимонным пламенем слоне, а сам похожий на взвихренную тучу с сердитыми человечьими глазами.

Был Ато-Гано после боя с отцом Мика. В боевом уборе и ожерельях, с грозным лицом, с зазубренным копьем, с черным мальчонкой под мышкой, который отчаянно дергал ногами.

Был Луи. Несколько взмахов бледно-бежевой кисточки – не поддавшиеся загару ноги, руки и шея. Три светло-желтых мазка – разлетевшиеся волосы. Две синие капли – бесстрашные глаза. Луи смеялся, протягивая ладони рабу-негритенку…

И еще Луи – в последней отчаянной схватке с хищниками. Уже израненный, но все равно гордый…

И Мик в мертвом царстве, где он безуспешно искал душу Луи. И громадный зверь с кошачьей мордой и рогами, который сопровождал Мика. На первый взгляд зверь казался страшным, однако морда у него была не столько хищная, сколько грустная…

И много чего еще было. Старый мудрый павиан, утес обезьяньего царства, лунные джунгли и гиена с горящими глазами, охотник за слоновой костью Дуглас, принцесса, которую встретили однажды Мик и Луи…

Симка, глядя на рисунки, не раз думал, что за них Мику можно простить все его фокусы. А Который Всегда Рядом тут же вставлял замечания: «А кто ты такой, чтобы прощать или не прощать? Чем ты лучше его?»

В самом деле…

Поссорившись и помирившись, Симка-Мик и Мик-Луи опять устремлялись на овражные откосы. Заросли пахли крапивным и репейным соком, полынью, пыльцой безымянных сорняковых цветов. От нагретой кирпичной стенки несло духом старинных развалин. Струйки сухой глины со змеиным шуршанием сбегали по склонам среди густых стеблей. Наверно, все это было похоже на джунгли с затерянными в чаще храмами и шелестом удавов и кобр…

– Мик, смотри, там притаились незнакомые воины!

– Ничего, Антикот их распугает!

Антикот – это и был как раз таинственный зверь с кошачьей мордой и рогами. Он подружился с мальчишками. Имя ему придумал Мик (не африканский, а настоящий). Оно означало вовсе не «Тот, кто против котов», а «Кот-антилопа». Потому что рога были как у антилопы-гну…

– Луи, давай влево! Мы обойдем их с тыла!..

Слева была особенно густая чаща. Но что она могла сделать с Миком и Луи? Шипы, колючки и ядовитые жала были не страшны прокаленным солнцем, испытанным водой, огнем и медными трубами гибким телам (точнее говоря, труба была лишь одна, и та фанерная, но это уже мелочи).

– Мик, это, кажется, львы!

– Не будем трогать, если не нападут сами!

– А вон там опять гиена! Зализала раны, зараза!

– Окружай ее!..

Но не всегда они охотились на хищников и воевали.

Иногда интереснее было мастерить топоры и луки и придумывать планы будущих экспедиций. Сидели в гамаке и на топчане, мастерили и придумывали. Звенел солнечный день. Стеклянно трещали кузнечики. Покрикивали соседские петухи. На дворе теперь всегда стояла тишина. Соседи, кроме Треножкина, были люди спокойные и к тому же с утра до вечера – на работе. А с Треножкиным вскоре после взрыва мотоцикла случилась новая беда – его забрали на военные сборы. Жена причитала, что хотят отправить на Кубу, помогать тамошним революционерам, но это была, конечно, несусветная чушь. Отправили в Сухую Елань, в сотне километров от Турени.

– Не хватало еще кубинцам такого идиота. Он там в штаны наложил бы, – сказал непримиримый Мик.

– А он раньше не был на войне? – спросил Симка. – Я думал, он на фронте контуженный.

– На каком фронте! Он тогда еще по годам был недоросток.

– А откуда трофейный мотоцикл?

– Мало ли откуда. Купил где-то. Наспекулировал небось. Шкура такая…

Жена Треножкина, оставшись одна, ни с кем не скандалила, говорила с соседками сладким голосом…

Впрочем, о Треножкине почти не вспоминали, были дела поинтереснее. Кроме игры в Мика и Луи придумали еще одну – в разноцветные планеты. Эта игра не требовала беготни и жарких боев с воображаемыми врагами. Можно было сидеть, разглядывая в альбоме Мика яркие планетные шары, и фантазировать так, что Жюль Верн и авторы «Страны багровых туч» лопнули бы от зависти.

Не сходя с места, Симка и Мик отправлялись в межзвездные путешествия.

Путешествовали не на ракетах. С помощью фантастического приспособления они протянули от планеты к планете «воображательные» туннели. Похожие на переплетенные стеклянные трубы. Из этих труб могучими «вселенскими» машинами выкачали не только воздух, но даже всю пустоту мирового пространства. А раз не осталось пустоты, не осталось и расстояний. Если же нет расстояний – до любой планеты рукой подать…

На планете Кукурузе они помогли местным жителям, оранжевым человечкам, построить железную дорогу с солнечными двигателями и город из синего стекла. На Легенде победили и выгнали в космос зловредных щерозубов, похожих на мелких змеев-горынычей, только с вонючими воздушными шарами вместо крыльев и с антеннами на хвостах. На Юноне открыли подземный город с сокровищами и следами древнего мира…

Красный мяч тоже был планетой. На ней жили сами Симка и Мик.

Планета лишь издалека, из космоса, казалась красной, потому что так отражала солнечные лучи. А на самом деле она была разноцветная. Хватало, конечно, покрытых алыми маками и сплошной земляникой лугов, но плескались там и океаны с «изгибами зеленых зыбей», и шумели малахитовые леса, и сверкали «серебряные и жемчужные» скалы. А на Северном полюсе (где не было льда и стояло сплошное лето), возвышалась медно-золотая башня. Что спрятано в этой башне и какие на планете обитатели, надо было еще придумать. Не все сразу…

Не всегда были игры. Хватало и других дел. Не обязательно веселых. То у Станислава Львовича опять хворь и надо сидеть с ним и бегать в аптеку. То снова, как в мае, – перебои с хлебом, и приходится с утра и до обеда торчать в очереди вместе с сердитыми бабками, которые только и знают шипеть на ребят: «А ну тише, вам тута не качели-карусели» или «Чево трешься-то, ты перед нами вовсе и не занимал. А ишшо пионер, наверно…» И самое обидное, что магазины разные – у Мика в конце Заовражной, а у Симки на Ялуторовской улице…

Ввели какие-то дурацкие талоны, стали давать хлеб по килограмму на человека. И это при каждодневных рассказах радиодикторов, как улучшается жизнь советских людей, и рассуждениях Никиты Сергеича о близком коммунизме…

Когда мама задерживалась на работе, приходилось идти в ясли за Андрюшкой и возиться с ним дома. Андрюшка после больницы был сперва покладистым, а когда пошел в ясли, стал вредничать. Дома порой закатывал капризы из-за пустяков. Тогда Симка говорил маминым голосом: «Что, переходный возраст начинается? Не рано ли, сокровище мое?» Андрюшка испуганно умолкал…

В общем, жизнь есть жизнь. Но даже и в трудные дни удавалось выкроить время, сбежаться, вновь затеять что-нибудь интересное. И тогда получался настоящий счастливый коммунизм – нынешний, а не будущий.

И почти ежедневно, чаще всего утром, Мик показывал новый сказочный рисунок. И когда он успевал рисовать!

Наконец рисунков набралось три десятка, и… наступил август.

Август, как известно, время ожидания школы. По правде говоря, не очень радостного ожидания. Все время считаешь: «Вот осталось три с половиной недели… Вот три… Уже всего две с половиной…» Потом утешаешь себя: «Ведь еще целых две недели …»

Мама купила новую школьную форму: длинные серые брюки и пиджак. В общем-то ничего форма, ладная такая, не то что прежняя, мешковатая, с гимнастеркой. Но пока на нее даже глядеть не хотелось. Хотелось прежнего лета. А оно уже не было прежним. Набегали иногда пасмурные деньки, а при солнце появлялись облака с серыми плоскими «животами» – предвестники зябкой поры. Никаких намеков на белые ночи не было теперь и в помине, ночью небо делалось темно-синим и звездным.

Когда Симка отпрашивался к Мику ночевать, они лежали на дворе, навалив на себя по два одеяла и еще какие-нибудь старые пальто (без этого было уже холодно) и разглядывали созвездия. И спорили, где какое. Или выбирали для своих планет звезды – чтобы сделать их солнцами.

А однажды Станислав Львович раздобыл где-то и подарил мальчишкам половинку полевого бинокля. Теперь можно было сколько хочешь разглядывать разбухшую желтую Луну. Правда, этот монокуляр не приближал Луну так сильно, как телескоп, зато она виднелась без всякой размытости, дрожания и бликов. Прямо как на той фотографии, что была у Мика в журнале.

Иногда из мезонина спускался Станислав Львович и тоже смотрел на «этого спутника влюбленных и лунатиков».

– Да, скоро, братцы, по нему уже будут топать люди… Только станет ли от этого человечество умнее?

Симка и Мик были уверены, что станет. Дед не спорил. Переводил разговор на что-нибудь другое. Например, на рисунки Мика.

– Жаль, что их никому не покажешь. По-моему, знающие люди сказали бы, что у тебя талант…

Показать рисунки удалось, но гораздо позднее, через тридцать лет. На персональной выставке театрального художника Дмитрия Семенова. Там был специальный раздел – «Из детских лет». Газета «Культура» писала, что «еще в школьную пору Дмитрий Анатольевич проявлял незаурядные дарования и демонстрировал…» ну и так далее. Жаль, что Станислав Львович уже не узнал о такой оценке юных талантов внука.

Больше всех Станиславу Львовичу нравился рисунок, где черный Мик на фоне разноцветного облачного заката сидит на корточках, держит в ладонях пичугу и пытается согреть ее дыханием.

– Картинки твои, любезнейший внук, для меня просто лекарство, – говорил дед, перебирая листы. – Видишь, я и дышать легче стал.

– Вот и дыши, – ворчливо ответствовал Мик. – И не вздумай опять запасаться папиросами. И ничем другим…

– Строг ты у меня, дитя мое…

Мик придумал новую игру. Он заявил, что на Красной планете живут хенды и хохи .

– Это кто такие? – опешил Симка.

Мик объяснил, что хохи – довольно вредные существа. Вроде сердитых гномов и оставшихся без приюта домовых. А еще всякие мелкие черти, лешие и вышедшие на пенсию ведьмы.

– А хенды?

Мик прочему-то замялся, но разъяснил, что это всякие хорошие существа. Например, тот же Антикот. Но больше всего среди хендов обыкновенных ребят. «Только не вредных, а таких… ну, вроде как Сережка и Славка из кино про судьбу барабанщика».

Симка кивнул:

– И как Дэви из «Последнего дюйма»…

И добавил про себя: «И тот мальчик с берега в Ленинграде. И венгерский Ласло…»

– И… девочек, наверно, тоже туда можно… – наступив на великое смущенье, выговорил Мик. – Ну, вроде таких, как Женька из «Тимура и его команды»…

– Конечно… – Это Симка сказал со сдержанным вздохом. Соня так и не написала сама и не ответила на письмо, которое он, собравшись наконец, послал в середине июля. «Ну, что же, не всякая дружба сильнее расстояния», – умудренно говорил ему Который Всегда Рядом . И Симка злился на него, потому что нечего было возразить.

Потом оказалось, что хенды и хохи живут не только на Красной планете, но и в Турени. Хенды обитали везде – на обычных улицах и на тех, которые Симка и Мик выстраивали в своем воображении над туреньскими переулками, рынками и мостами. Эти улицы были из переливчато-звонкого разноцветного стекла.

Хохи укрывались в малодоступных местах: в зарослях крапивы на пустырях, под похожими на избушки на курьих ногах водокачками, в чаще боярышника у кривых изгородей, в темных подвалах старых особняков, где из спрятанных в земле зарешеченных окон несло грибной плесенью…

Хенды приходили на помощь, когда Симка и Мик отправлялись в экспедиции и разведывали разные таинственные места. Путешественники попадали в переулки, где узорчатые башенки над древними воротами были похожи на сказочные теремки. Лазали по туннелям, прорытым для весенних ручьев под дорожными насыпями. Открывали никому не ведомые пещеры и гроты под деревянными лестницами на откосах реки и лога. Читали полустертые надписи с ятями и твердыми знаками, которые сохранились на полуобваленных кирпичных брандмауэрах в заросших кленами и тополями дворах. (А стеклянный город в это время позванивал над настоящим – кирпичным и деревянным – колокольцами, нетающими сосульками и хрустальными флюгерами.)

Хохи мешали путешественникам. Цепляли за ноги чертополохом и ржавой проволокой, рвали штаны и рубашки, подламывали под ногами гнилые доски и хихикали, высовывая из щелей и кустов носатые и глазастые рожи. В сумерках это бывало даже страшновато…

В своих путешествиях по улицам, берегам и пустырям Симка и Мик искали клады. Не обязательно с сокровищами, а просто с чем-нибудь интересным.

Один раз Мику повезло. За городским рынком, в конце улицы Шверника, был заброшенный домик с кривым одиноким столбом от ворот. У этого столба Мик провалился в заросшую лопухами яму, там расцарапал ногу о что-то колючее, и оказалось, что это медный подсвечник. Конечно же, удивительно старинный, просто музейный. У него была подставка в виде узорчатых лап и витого стержня. От стержня расходились три изогнутых рожка с похожими на цветы чашечками. Один цветок оказался отломан, однако это не убавило ценности найденного сокровища (хохи подвывали от зависти, а хенды поздравляли Мика и заодно Симку).

Теперь безветренными темными вечерами на лужайке у гамака и топчана Мик и Симка вели беседы при свечах. Две свечи они вставляли в медные чашечки, а третью приспосабливали прямо к обломанному рожку (и она горела ничуть не хуже). Хохи досадливо сопели в репейниках и пытались иногда задуть свечки, но безуспешно. А хенды скромно садились в кружок и слушали разговоры. Стеклянный город высоко над головами тихонько звенел и по-своему перестраивал созвездия между зеркальными гранями…

Но в конце концов Симка почуял, что Мика эти игры уже не увлекают, как прежде. Тот несколько раз выдумывал причины, чтобы не отправляться в экспедиции. А два раза не появлялся у Симки, когда обещал. И потом отговаривался разной ерундой. Ну, сказал бы честно, что это дело ему наскучило и надо придумывать что-то новое! А то плетет про маму, которая заставила пойти с собой в магазин, про папу, который просил помочь разобрать на стеллаже книги…

В конце концов Симка снова поругался с Миком. Тому опять куда-то было «обязательно надо», и он смотрел в сторону нетерпеливо перебирал ногами. А ведь накануне договорились, что пойдут на стадион – проверить: нет ли под дощатыми трибунами убежища хохов?

– Давай завтра, а? – бормотал Мик. – Сегодня я никак…

Скорее всего, он хотел остаться один со своим альбомом, чтобы рисовать человечков в разноцветных карнавальных костюмах. Сказал бы уж прямо, не вертелся…

– Ну и фиг с тобой, моржа… – буркнул Симка и пошел домой. Даже не оглянулся, когда Мик жалобно окликнул его.

Симка не тревожился, ссора была мелкая и привычная. Завтра они сойдутся как ни в чем не бывало, и все пойдет по-прежнему. Однако надо бы придумать для игры что-то новое…

И тут, на счастье, Симка повстречал Фатяню.

Фатяня был… ого! Он был во флотской форме. Правда, она состояла не из отглаженных клешей и белоснежной матроски, а из холщовых сизых штанов и такой же рубахи, но рубаха оказалась заправлена под ремень с морской бляхой, а сверху украшена новеньким синим воротником – гюйсом! (Таким, как у Мика!) А еще был мятый синий берет с якорьком.

– Фатяня! Ну, ты совсем это… как из песни…

– Из какой песни? – скромно (и знакомо так, косовато) заулыбался Фатяня. И Симка процитировал песенку, которую слышал от брата Игоря:

– Мы севастопольцы, мы моряки! Плывем во все края-материки…

– Да какие там материки. Для начала на картошку отправляют, на целый месяц. Занятия только с октября… Вот и робу выдали рабочую. А потом уж дадут настоящую форму. Если, говорят, поступит на склад…

– Эта тоже во! Сила! – Симка показал большой палец. И втайне порадовался, что сейчас он опять в своей «морской» фуражке. Вроде как из одной команды с Фатяней. И ремень с якорем на школьной пряжке вот он, никуда не делся. Симка погладил пряжку.

Фатяня, кажется, понял его.

– Ты, Зуёк, корабельная душа вроде меня. Я чую… А твой кореш где? Вы вроде всегда на пару…

– Занят он сегодня… – Симка слегка пригорюнился внутри, но виду не подал.

– Вы парни надежные. Выручили тогда меня… Это, конечно, шутка и смех, чернила-то, а все же оно помогает, когда про тебя кто-то помнит и страдает.

– Да чего там… – сказал Симка.

– Нет, не говори! Это называется морально-политическая поддержка… Я вот тут тебе и… Мику твоему… одну вещицу раздобыл. На память…

Фатяня, хитровато морща нос, по локоть запустил руку в карман холщовой робы. Вынул…

– Держи… У нас в училище воскресник был, разгребали мусор в подвале, я там эту штучку и надыбал. Думаю, раз в мусоре, значит, никому она ни на чёрта не нужна. Вот и прибрал… для вас, значит…

Симка нерешительно взял в ладонь увесистую штучку. Она была похожа на облезлую шахматную фигуру, но с крупной медной подставкой…

– Печать?

– Она самая. Корабельная. Старых времен еще… Ею, видать, купцы сургуч штамповали на грузах, когда отправляли пароходом…

Симка повернул печать к себе «лицом». Конечно, корабельная! Потому что не просто круглая, а со скрещенными позади круга якорями (видны острые лапы и головки-кольца с торчащими из них кончиками канатов).

Не было сил отказаться от такого подарка. Да и зачем отказываться-то? Ясно же, что Фатяня это от всей своей доброй души!

– Ну, Фатяня… Ну, ты… В общем, во какое спасибо! От меня и от Мика…

– В общем, «во какое на здоровье», – ободряюще посмеялся Фатяня. Похлопал Зуйка по плечу и пошел по своим делам. Шагал, слегка раскачиваясь, но уже не «по-стиляжьи», а с флотской солидностью.

Мик с полминуты смотрел Фатяне вслед и сел на лавочку у ближних ворот. Чтобы как следует разглядеть медное сокровище.

Печать под приговором

Он сидел и разглядывал. По кругу, в два кольца, шли глубоко вдавленные мелкие буквы. Чтобы прочитать их – идущие в обратном направлении – понадобилось усилие. Симка хмурился, держал печать у самого носа и шевелил губами:

Объединенное товарищество торговли

и пароходства Сибирскихъ рhкъ

А в центре круга – две прямые строчки, мелкая и крупная (тоже задом наперед, конечно):

Пароходъ

ПОЛЮСЪ

Печать по диаметру была больше старинного пятака раза в полтора. Она пахла старой медью – почти как самовар тети Капы, только не так сильно.

Симка вытер печать о штаны. Подышал на нее. На внутренней стороне руки, под локтем, где загар был слабее, чем на других местах, Симка аккуратно вдавил печать в кожу. Оттиск получился что надо! Он сперва побелел, потом покраснел, и все буквы теперь читались без труда. Особенно слово «Полюсъ»!

Симке вспомнился другой «полюс», тоже медный. На Красной планете, на мяче Мика. Тревога из-за недавней ссоры кольнула его, и Симка понял: надо поскорее бежать к Мику, показать Фатянин подарок. Тогда сразу забудется все плохое! И они тут же сочинят новую игру – про старинный пароход с могучими гребными колесами и таинственным грузом в трюме…

Симка вскочил.

«Подожди… – Это был, конечно, Который Всегда Рядом . – Надо не так…»

«А как?»

«Пошевели мозгами».

Симка пошевелил…

И понял! Сразу показывать печать не следует. Лучше спрятать ее в укромном месте. А потом упросить Мика отправиться снова на поиски клада! Ну да, игра ему поднадоела, но один-то раз еще можно! Они окажутся на какой-нибудь заросшей рябинами и мелкой ромашкой улице. Катнут перед собой мяч (так бывало и раньше): пусть покажет, куда идти. Симка его катнет! Постарается, чтобы мяч оказался рядом с местом, где спрятана печать. И пускай Мик отыщет ее! И сразу вся его скука сгинет без остатка. Потому что такая находка! Такая тайна!..

Только где же спрятать?

«Да уж не в ближних переулках, где вы всё излазили и разнюхали», – хмыкнул Который Всегда Рядом . Будто Симка сам этого не понимал!

Нужно было место, связанное с пароходами и плаваниями. Такое, где сразу чувствуешь за спиной синий флотский воротник (хотя по правде его и нет). Разумеется, это были улицы рядом с пристанью.

Симка с Миком в своих экспедициях забредали сюда только дважды (далеко все-таки). Один раз они лазали по развалинам кирпичного пакгауза рядом с заброшенной рельсовой веткой (а хохи сопели в бурьяне и старались запутать мальчишек в тупиках и кучах щебня). А второй раз они наткнулись на берегу на разломанный буксирный катер и хотели его обследовать, но внутри оказалась компания больших парней с картами и бутылкой. Это вам не хохи! Пришлось тихо слинять…

Да, там немало закоулков, заросших фундаментов, лесенок и мостиков через канавы, под которыми можно устроить замечательный тайник!

Однако известно, что самый лучший тайник – в таком месте, которое у всех на глазах. Никому не придет в голову искать там сокровище! И Симка вспомнил, что такое место есть!

Это памятник речникам! Двухметровый четырехлапый якорь на высоком кирпичном постаменте. Симка помнил, что некоторые кирпичи, особенно внизу, казались расшатанными, торчащими вкривь. Наверняка можно вытащить один, положить печать в открывшееся гнездо и вставить кирпич снова. Никто не догадается, что там. Особенно если все это еще и в траве…

Так размышлял Симка, а его коричневые ноги в протертых брезентовых башмаках бодро топали по доскам и ступенькам, по асфальту и гранитным плиткам, по лужайкам с клевером и подорожниками и по упругим тропинкам вдоль канав. По берегу, по улице Народной Власти, по переулкам…

Август, видимо, вспомнил, что он летний месяц, и снова стоял жаркий день. Солнце теплой ладонью толкало Симку в спину, поджаривало плечи, грело заросшую пухом шею. Ветерок забирался под обвисшую майку. Симка не замечал расстояния, шагалось легко. Мешала только печать – она якорной лапкой царапала сквозь подкладку ногу и так оттягивала карман, что он тряпичным кукишем высовывался из короткой штанины. То и дело приходилось поддергивать. Но зато эта увесистость напоминала о будущей игре, о тайне, о кладе…

В переулках теперь не было, конечно, той загадочности, что белой ночью, в июне. Проносились велосипедисты, прыгали через веревочки девчонки, сидели у калиток бабки. Ходили растрепанные, измазанные разноцветными чернилами (для отличия) куры, грелись на заборах равнодушные кошки, и было ясно, что сейчас они не пойдут к незнакомому мальчишке, сколько ни зови.

Цвел у заборов шиповник – алый, розовый и почти белый. Шиповник – удивительное растение. У всяких кустарников и деревьев для цветения свое время: у черемухи, яблонь, сирени, тополей, боярышника, рябины… А шиповник цвел все лето (по крайней мере, в Турени). И, кстати, был он красивый, но довольно коварный – прятал в своей гуще зловредных хохов, которые не боялись его шипов. Симка, он тоже не особенно боялся, но все же не совался вплотную, когда тропинка шла близко от цветущих зарослей: чего нахальничать-то! И хенды, которые невидимо шагали рядом с Симкой, одобряли эту осторожность.

Одобрили хенды и другую осторожность – когда Симка решил обойти стороной пацанов, гонявших мяч на пустыре у бревенчатой башни-водокачки. Шагай Симка просто так, налегке, он бы не свернул. Но когда идешь с сокровищем… Кто знает их, здешних мальчишек! Некоторые с виду шпана шпаной…

Пройти незамеченным, однако, не удалось. Мяч вылетел из толпы игроков на край пустыря, к дороге. Все оглянулись и увидели Симку. Среди игроков была темноволосая длинноногая девчонка в клетчатой юбке и белой футболке. Она и крикнула на весь пустырь:

– Эй, капитанчик! Пасни мяч!

Почему «капитанчик»? Значит, разглядела издалека якорьки на фуражке? Симка подошел к мячу, примерился, ударил. Умело ударил. Мяч улетел прямо в середину игроков. И они снова сгрудились, мелькая ногами и локтями, и тут же забыли про Симку (и хорошо!). Девчонка же, оглянувшись, крикнула с прежней звонкостью:

– Спасибо!

Да, что ни говори, а девочки не в пример воспитаннее мальчишек. Даже такие вот атаманши. Это пустяковое «спасибо» почему-то согрело Симке душу. Он стал думать про девчонок вообще. И про тех, что в альбоме у Мика. И про Соню… Может, еще напишет?

С этими мыслями Симка вышел к памятнику.

Памятник речникам, погибшим в революцию и Гражданскую войну, стоял на Госпаровской площади. Некоторые называли ее «Гаспаровская» (в честь доктора Гаспара Арнери из «Трех толстяков», что ли?). Но Симка знал, что это имя от слов «государственное пароходство». Такое появилось в Турени после революции вместо всяких частных пароходных компаний.

Площадь была даже и не площадь, а широкий перекресток Мельничной и Капитанской улиц. Он зарос всякой уличной травой и одуванчиками – они цвели сейчас повторно, почти так же густо, как в начале июня. На одном углу стояла двухэтажная кирпичная больница, построенная лет сто назад, – красивая такая, с полукруглыми окнами и куполом с чешуйчатой кровлей. На другом – каменная белая аптека, тоже старинного вида, с высоким крыльцом под узорчатым навесом на витых чугунных столбиках. Напротив аптеки подымалась обшарпанная церковь со снесенной колокольней – там сейчас были какие-то мастерские. А на четвертом углу темнел бревнами ничем не примечательный дом – одноэтажный, с палисадником, где курчавились и густо закрывали окна рябины.

Недалеко от середины площади ее пересекали две мостовые: одна асфальтовая (Капитанская), другая булыжная (Мельничная). Метрах в пяти от этого скрещения стоял на кирпичном кубе с карнизами якорь. Его треугольные лапы нависали над стенками постамента. Кирпичи когда-то были побелены, однако с той поры известку съели дожди и ветры. Она лишь местами сохранилась в виде светло-серых, похожих на лишайники пятен. В кирпичах были заметны отверстия от болтов. Раньше на болтах держалась чугунная доска с фамилиями, но потом то ли отвалилась, то ли ее по какой-то причине сняли… Солнце откровенно высвечивало на теле якоря ржавые пятна и оспины. А тень его на траве лежала четкая и почти черная.

На Госпаровской площади было тихо и пусто. Лишь брела от аптеки равнодушная ко всему на свете старушка, да у дома с палисадником гордо ходил черно-рыжий петух с хвостом, похожим на оторванный от мушкетерской шляпы плюмаж. Конечно, бабка и петух были не опасны.

И все же Симка повел себя осторожно. Он отыскал в подорожниках консервную жестянку и не спеша погнал ее башмаками к центру площади. Мол, ничего особенного, гуляет мальчик, развлекается. В тени якоря он пнул банку так, что она (как бы случайно) усвистала в заросли у постамента.

И мальчик будто бы принялся искать ее там. Сел на корточки, раздвинул высокую лебеду, листья которой местами уже покраснели в предчувствии осени. Изнанка листьев оставила на коричневых пальцах и коленях алюминиевую пыльцу. Жестянка была здесь, но Симка искал другое. Он высматривал в фундаменте податливый кирпич. И нашел (так и должно было случиться!). Пошатал, вытащил. Во влажную прямоугольную пустоту положил печать. Оглянулся – никого не было ни вблизи, ни вдали, только летали над головками трав коричневые, как клочки загара, бабочки-крапивницы.

Симка вдвинул в гнездо кирпич. Тот, конечно, теперь не дошел до конца, ну и не надо. Рядом было несколько таких же, торчащих. Никто не обратит внимания, если даже и заглянет сюда, в лебеду.

– Лежи смирно и жди, – особым, «секретным» шепотом сказал Симка печати. И почуял, как тень тайны накрыла его прохладным крылом.

Хотя, по правде говоря, это была тень тучи.

И откуда эта туча – с золотящимися клубами на краю, но грозно-лиловая в середине и до самых дальних крыш – надвинулась Госпаровскую площадь? Вроде бы до последних минут ничто не предвещало грозы. Взмах душного ветра пригнул лебеду и одуванчики. Бабочки исчезли. Храбрый петух у дальнего палисадника проворно бежал к подворотне. Симке вдруг представилось, как у него на дворе дяди-Мишин кот Тимофей орет у двери, просится в дом – он отчаянно боится грома. А тетя Капа кричит из окна соседкам:

– Сымайте белье с веревок, спасайте от дожжа!

Надо было спасаться и Симке. Ближнее укрытие – на аптечном крыльце. Симка стреканул туда через площадь, как увидевший хищную жабу кузнечик. И успел! Влетел под навес, и лишь тогда ударили первые струи.

Ударили они здорово. Сразу – тугой ливень, без подготовки. Загудел, заревел в почерневшем воздухе. Грянул и по ступеням. Брызги веером ударили по ногам, хотя Симка прижимался к самой двери. Ну, это пусть! Лишь бы не по животу, не по плечам, а то ведь – бр-р…

Невидимые хенды, разумеется, попрятались кто куда, хотя им-то что – непромокаемые же. Ливень поднажал еще. Симка потанцевал, прижался спиной к деревянным узорам двери. Можно было бы заскочить в аптеку, но он опасался – вдруг тетки в белых халатах заругаются: «Ты чего тут хлюпаешь мокрыми башмаками!»

Симка обнял себя за плечи и сказал ливню вредным голосом:

Ну и фиг с тобой, моржа,

Не боимся мы дожжа…

И тут ка-ак вспыхнуло, ка-ак грянуло! Сквозь потоки Симка увидел – огненная стрела шарахнула прямо в якорь на площади! Симка зажмурился и, кажется, стал ростом с мышонка.

Очень захотелось домой. Симка не боялся «дожжа», но молний опасался. Конечно, не как глупый Тимофей, но все-таки… В молниях ведь не пустой страх, а реальная угроза. Вон как в прошлом году разнесло старый тополь на Запольной улице!

Однако гроза отодвинулась. Напугавший Симку удар был самым страшным, а потом гремело глуше и сверкало послабее. Ливень превратился хотя и в сильный, но ровный и даже монотонный дождь. Симка услышал, как неподалеку, на углах дома, гулко поют водосточные трубы.

Дверь толкнула Симку в спину, отодвинула его. Появился из-за нее полный дядька в клетчатой рубахе с закатанными рукавами. Бодро сказал:

– Кажется, не так грозно, как сперва казалось, а?

– Ага, – сказал Симка. – То есть… ой, здрасте!

Потому что дядька был капитан «Тортилы» Вадим Вадимыч.

Капитан тоже обрадовался:

– Ба! Шестикрылый Серафим! Нам везет на встречи!

– А… да!

Симка не скрывал радости. Теперь, если гроза вернется, рядом с бодрым Вадимом Вадимычем будет не так страшно. Даже почти совсем не страшно…

– Тебя, крылатое дитя, каким ветром опять занесло в эти края? Снова ищешь приключений?

– Ищу! – весело признался Симка. Рассказывать про печать он не собирался, но и врать хорошему человеку не было причины. – Я тут гулял, смотрел… всякое интересное. У меня и моего товарища такая игра – разведывать места, где могут быть приключения…

– Клянусь брашпилем, как говорит штурман Кочерга, благородное занятие! А где твой товарищ? Уверен, что это достойная личность.

– Ага… Только сегодня он не смог. А вообще-то мы часто вместе… – Симка слегка затуманился, и на миг опять куснуло беспокойство. Он перевел разговор: – А как «Тортила»?

– Перетащили на старицу. Вожатые катают сейчас на ней лагерных ребятишек. Ну и мы два раза туда ездили, чтобы старушка не скучала… В конце августа, на закрытие третьей смены, поедем снова… Если хочешь, давай с нами! Дорога не трудная, автобус ходит каждый час. Согласен?

– Согласен! А можно вдвоем?

– Само собой!.. Не исключено, что в какой-то степени сбудется ваша надежда на приключения… Где-нибудь через неделю наведайтесь ко мне домой, улица Новопароходная, дом шесть. Это в трех кварталах отсюда по Мельничной. Дом во дворе, если заплутаете, спросите Вадима Вадимыча Шестакова. Запомнил?

– Еще бы! – вырвалось у Симки. Громче дождевого шума.

Вадим Вадимыч глянул с интересом:

– Почему «еще бы»? По-моему, ничем не знаменитая фамилия…

Симка засмущался, но молчать было теперь тоже неловко. И как вывернуться, сразу не придумаешь. Оставалось ответить честно:

– Ну… знакомая есть одна с такой фамилией. Девочка…

Вадим Вадимыч смотрел сквозь толстые блестящие очки понимающе, уважительно даже, и у Симки выскочило еще одно признание, со сдержанным вздохом:

– Не пишет только…

– Значит, в другом городе?

– Ага, в Тобольске. Она в больнице лежала, там же, где мама с братом. Я к ним приходил, ну и… к ней тоже. Книжки приносил… Потом уехала, обещала написать…

– Выходит, не написала? – как-то напряженно спросил Вадим Вадимыч.

– Не-а… И не ответила, когда я написал.

– А как зовут девочку-то… если не секрет?

– Не секрет, – словно прощаясь с девочкой под слабеющий шум дождя, отозвался Симка. – Соня…

– Ёлки-палки…

– Что? – Симка вскинул глаза.

– Соня Шестакова, Тобольск. Лежала здесь в больнице… Со скарлатиной?

– Ну… да!

– Опять же клянусь брашпилем, это моя племянница…

Нет, ну бывают же в жизни совпадения! Кому скажешь – не поверят…

Симка обалдело смотрел на Вадима Вадимыча – с такой замечательной щетиной на щеках, с таким замечательным круглым животом, такого замечательного целиком! И таял от счастья. Хотя… а чего таять-то?

«Ну племянница. Ну и что? – подал разумный голос Который Всегда Рядом . – Все равно ведь не написала…»

Вадим Вадимыч словно услыхал Которого .

– Не могла она тебе написать. Как только приехала в Тобольск, случилась у них беда. Дом сгорел, где она жила. Старый был, деревянный…

– Ёлки-палки, – сказал Симка в точности как Вадим Вадимыч.

– Да… Ну, конечно, из имущества кое-что погорело. Скорее всего, и адрес твой сгинул там, если был у нее где-то записан. А твоему письму и прийти было некуда, на угольки только… Соня с мамой перебрались пока к родственникам. Ну, как говорится, нет худа без добра…

Симка глянул недоуменно: какое тут добро?

– Я сестре моей Валентине, Сониной маме, сколько раз говорил: переезжайте в Турень. Здесь и работа для нее есть, и дом у меня большой, от бабушки с дедом остался… Она все: нет и нет. А теперь куда деваться-то! Появятся в сентябре. Вернее, сестра в сентябре, а Соня через неделю, чтобы успеть устроиться в школу…

«Не вздумай орать «ура», это неприлично», – предупредил Который Всегда Рядом . Зануда такая… И Симка не заорал, но все же просиял – как солнышко, выскочившее из-за стремительно откатившейся тучи.

– Если хочешь, пойдем встречать вместе, – предложил Вадим Вадимыч, как самое простое дело. И звонкое «Хочу!» выскочило из Симки раньше, чем он успел застесняться. Оставалось спросить:

– А можно с Миком? Это мой друг.

– Можно и с Миком… Ну, пошли отсюда? Дождя уже нет…

– Я вас провожу до дома, ладно? Тогда уж точно буду знать, где вы живете.

– Удачная мысль…

И они зашагали посреди улицы Мельничной, где выпуклые булыжники мостовой разбрасывали вспышки мокрого золота. Сияли вымытые стекла, сверкали сырые крыши, кожу покусывала оставшаяся в воздухе водяная пыль. И, как ранним летом, пахло посвежевшими тополями. В канавах торчали взъерошенные одуванчики. Они были похожи на мальчишек, которых облила из ведра сердитая соседка, чтобы не галдели под окнами.

Булыжники на мостовой были не везде, встречались широкие колдобоины с лужами. Симка скинул башмаки и шлепал босиком, а протертыми насквозь подошвами хлопал по бедрам. Тогда Вадим Вадимыч снял плетеные сандалеты, сунул в карманы носки и подвернул штанины. Он и Симка понимающе поглядели друг на друга и затопали рядом – так что брызги из-под пяток.

Вадим Вадимыч спросил:

– Мик – это и есть тот друг, с которым вы ищете приключений?

– Ага! А еще мы с ним строили телескоп! Помните, я рассказывал, что собираюсь его смастерить? Спрашивал, как сделать трубу!

– Еще бы не помнить! Такой грандиозный проект… Ну и как? Построили?

– Построили! И даже Луну целую ночь разглядывали… Только потом он погиб…

И Симка поведал историю создания и гибели телескопа с пластмассовой линзой.

Вадим Вадимыч сочувствовал. Сразу было понятно: не из вежливости, а по правде. Потом он сказал:

– Значит, интересуетесь звездами-планетами, а оптика пропала?.. Хотите, запишу вас в астрономический кружок во Дворец пионеров? Там, правда, старшеклассники занимаются, но я устрою. Так сказать, по знакомству.

– Значит, вы руководите этим кружком?!

– Нет, я во Дворце старший методист. Вроде как один из педагогических начальников.

Совсем не похож он был на педагогического начальника, добродушный капитан «Тортилы». И это было прекрасно!

– Я посоветуюсь с Миком, ладно? Он еще и рисованием занимается…

– Посоветуйся…

Симка расстался с Вадимом Вадимычем в покрытом сырыми лопухами дворе, где стоял длинный приземистый дом – «наследие коренных туреньских жителей Шестаковых». И вприпрыжку двинулся домой. Светились под солнцем желтые облачные груды – край уходящей за город тучи. Дальше, на сизом фоне ослабевшей грозы, горела радуга. И в душе у Симки была радуга – от всех удач, которые случились за недавние два часа!

Симка не заметил ни расстояния, ни времени – казалось, что появился у Мика через пять минут!

Мик сидел на промокшем топчане и вертел на пальце блестящий мяч. На Симку глянул исподлобья.

– Ты где был? Я к тебе приходил, а тебя дома нет…

– Так… гулял…

– Один? – сказал Мик со сдержанным упреком.

– Но ты же сам не захотел! – Симкина радость слегка съежилась.

– Я не захотел только ненадолго, – обстоятельно и с вредной ноткой объяснил Мик. – А потом пошел за тобой, а тебя нет.

– Но. Я. Же. Не знал. Что. Ты. Передумаешь, – с той же обстоятельностью разъяснил Симка. Ему было непонятно, отчего у Мика такое капризное лицо. И стало тревожно. – Вот поэтому и пошел гулять один. Что тут такого?

Мик надул губы и отвернулся.

– Мы договаривались, что не будем поодиночке…

– Мы договаривались не играть поодиночке в хендов и хохов! Я и не играл, а просто гулял!

Хотелось рассказать про грозу, про Вадима Вадимыча, про Соню. Но сейчас уже так сразу не получится. Потому что Мик ощетиненный… Ну, совсем же непонятно, на что же он обиделся! Спросить бы осторожно: «Мик, что с тобой?» Но Симка… у него тоже характер и нервы. И он вспомнил:

– Когда ты с пацанами на Камышинской футбол гоняешь, я же не обижаюсь.

– А я тебе сколько раз говорил: пойдем вместе!

– А сколько раз не говорил ! Прихожу, а тебя – тю-тю!.. Где моржа? Убежа… – Этой неуклюжей шуткой он попытался спасти положение: мол, Мик, ну чего нам ссориться?

Мик шутку не поддержал, не улыбнулся. Сел на топчане по-турецки, поправил на синем плече белую лямку с прицепленным к ней стеклянным значком, положил на колени алый вымытый мяч и сказал, глядя мимо Симки:

– Ты чего-то сочиняешь. Я ведь вижу…

Да, Мик был такой. Легко чуял, когда человек врет или хитрит (хотя сам грешил этим не раз).

Теперь было не до игры, не до тайн и кладов. Лишь бы не появилось трещинок в дружбе. Симка сел рядом. И честно, подробно рассказал про все. Про Фатянину печать, про то, как он, Симка, решил спрятать ее в тайнике. Как потом хотел разыграть приключение с кладом.

– Чтобы опять стало интересно!

Мик не принял эту Симкину откровенность. То есть принял не так. Его глаза округлились и заблестели.

– Значит, ты решил мне наврать, да?

– Это же не вранье, а игра!

– Игра, когда вместе. А тут… один, как… будто затейник в Саду пионеров, а другой, как дурачок…

– Мик… Тогда пойдем к якорю, заберем печать! И придумаем про нее что-нибудь другое, вместе. А?

Мик глянул с обиженным синим блеском:

– Ты прятал, ты и доставай. А я-то что? Тащиться в такую даль… – И отвернулся.

Симке показалось, что упрямая ощетиненность Мика слегка ослабела. Может быть, Мик ждал, чтобы Симка его поупрашивал, поуговаривал виноватым голосом. И тогда через минуту они шагали бы рядом. Но у него, у Симки-то, терпение ведь тоже не железное. И он повторил деревянным голосом:

– Мик, пойдем.

Тот опять завертел на пальце мяч.

– Я же сказал: не пойду…

– Не пойдешь?

– Я же сказал…

На Симку навалилось что-то непонятное, непримиримое. И звон такой в ушах…

– Ну и сиди один! Рисуй своих красивеньких девочек!

Мик уронил мяч.

Симка попятился. Как двумя словами можно разбить вдребезги всё! Словно грянула тяжелая печать под приговором!

Симка бросился к калитке.

Сны

Сперва он бежал, как солдат разбитой армии, за которым гонятся злорадные вражеские всадники. Всхлипывал, задыхался, путался ногами в мокрой траве (он все еще был босиком, с башмаками в руках). Ужас гудел в душе – оттого, что он, Симка Стеклов по прозвищу Зуёк, натворил. Предал самую тайную тайну, которую доверил ему Мик. Будто раздавил ее, хрупкую, из паутинчатого стекла, грязной пяткой…

Всё раздавил – тайны, игры, африканскую сказку. Так же безвозвратно, как озверелый Треножкин растоптал телескоп. Не будет разноцветных планет, хендов и хохов, стеклянного города, не будет ночных разговоров, когда от теплой доверчивости, от радости, что нас двое , внутри делается горячо, будто сердце превратилось в электролампочку… Не будет Мика !

«А как я буду без него

«А вот так и будешь, – отозвался Который Всегда Рядом . Без злорадства, а с горькой утвердительностью. – Никуда не денешься».

И не было даже сил огрызнуться.

Симка перешел на шаг. Остановился. Подышал открытым ртом. За несколько минут отчаянного бега он обессилел. Душой обессилел. Потому что рухнуло всё.

«Господи, что же делать-то?»

Вдруг озарило: «Ты же знаешь что! Беги обратно, крикни: Мик, я гад, я дурак! Прости меня, пожалуйста! Ну, прибей на месте, только прости!..» И Симка рванулся было, но… вязкий стыд облепил его, связал ноги. Так, что Симка даже глянул: нет ли на икрах и щиколотках грязных липких бинтов…

Просить прощения мучительно и тошно всегда. А вымаливать прощение за такое . Язык застынет во рту. И глаза не поднимешь. И… вообще это выше всех возможностей…

Симка постоял и побрел к своему дому.

Брел, маялся, и вдруг… пришли спасительные мысли: «Ну а что такое случилось-то? Может, он не так уж и обиделся! Чего я такого сказал? Вырвалось по глупости… А он тоже хорош! К нему по-человечески, а он как капризный младенец. Может, очухается и поймет, что сам тоже виноват! И завтра будет все как раньше…»

Но это была короткая передышка в Симкиных терзаниях. Видимо, организм решил дать ему хоть минутное облегчение от мук, которые навалились так нестерпимо. Передышка кончилась, и они надавили на Симку опять. Симка с отчаяньем осознал, что как раньше не будет никогда.

Раньше, бывало, ссорились, но из-за пустяков. И мирились поэтому легко. Даже знали заранее, что скоро помирятся. А теперь он, Симка, обманул доверие Мика. Самым подлым образом. Это, кажется, называется вероломство

«Я же не хотел! Это от досады! Сгоряча!»

Но если ты, скажем, грохнул о стену хрустальную вазу, не все ли равно – сгоряча или хладнокровно? Все равно не склеишь…

«Ничего не склеишь», – подал голос Который Всегда Рядом .

«Да пошел ты…»

Симка добрался домой в таком состоянии, будто целый день проработал грузчиком на пристани – все тело стонало. Но это был, конечно, пустяк по сравнению с тем, как «стонало» внутри. Симка брякнулся спиной на свою кровать и стал смотреть в потолок.

«Ну, что, что, что, что делать-то?!»

Вдруг ударило в голову: «А может, Мик прибежит сейчас, встанет под окном, крикнет: «Симка, выходи!»

«Дурак…» – уныло сказал Который Всегда Рядом .

«Конечно, дурак», – покорно отозвался Симка.

Пришла мама, привела из яслей Андрюшку. Тот – сразу к Симке:

– Сима, полетаем!

Это значит, Симка должен поднять его над собой на вытянутых руках и крутить в воздухе, пока руки не онемеют.

– Не могу, устал.

– Сима-а!!

– Мама, пусть он отвяжется!

Мама – она сразу все чует.

– Что с тобой случилось? Будто с поминок вернулся.

Не было сил врать и отмалчиваться.

– С Миком поругался…

Мама сказала осторожно:

– Вроде бы не первый раз. Что за беда. Утром помиритесь.

– Я насовсем поругался.

– Насовсем – это до завтра, – уверенно рассудила мама, потому что знала, как бывало раньше.

Но она не знала, как было сегодня . А рассказать Симка не мог. Пришлось бы говорить «о девочках». А это значит, снова касаться тайны Мика. Если сказать кому-то про нее (пусть даже маме) – это будет еще одно предательство. Казалось бы, теперь какая разница! Мик все равно его никогда не простит. Но нет. Два предательства – в два раз хуже, чем одно…

– Не кисни, – сказала мама. – Слышал по радио последние известия?

Симка мотнул на подушке головой: ничего он не слышал. Зачем ему известия? Провались всё на свете…

– Новый спутник запустили. С собачками Белкой и Стрелкой.

– Опять уморят бедняг, – похоронно сказал Симка.

– Нет, обещают, что приземлят живыми.

– Ага, жди…

– Ну-ка, поднимайся. А то «уморённым» окажешься ты, а не собаки…

И Симка поднялся. Потому что было два выхода: или помереть прямо сейчас, на месте, или… как-то все-таки жить. Умирать сию минуту Симка… нет, не хотел. Да если бы и захотел, то как? И значит, надо было двигаться, что-то делать, изображать, будто ничего непоправимого не случилось.

Симка построил Андрюшке город из разноцветных кубиков. Складывал дома и башни и думал о сказочных городах, которые придумывали они с Миком. И сидел под сердцем комок, похожий на стеклянного ежа. Андрюшка наблюдал за строительством с интересом, помогал даже. Но когда Симка закончил (поставил на главную башню зеленую пирамидку), Андрюшка радостно сказал «бах!» и засадил по городу оставшимся кубиком.

У Симки не было сил разозлиться. Разве виноват глупый малыш? Это он, Симка, виноват: сделал такое «бах», что ничего уже не починить.

У него все валилось из рук – в прямом смысле. Мама напомнила, что надо прибить поаккуратнее края картины на тайнике (пусть не крепко, но чтобы все-таки не топорщились), и Симка стал прибивать, и молоток выскользнул прямо на босую ступню.

Симка поднял молоток, глотая слезы. Были слезы не от боли, а от всего . Он все же вколотил гвоздики в прежние гнезда. Картина с глазастым пнем аккуратно закрыла тайник. В тайнике сейчас хранился ранец с запечатанной бутылкой. А тетрадка с поэмой «Мик» была у Станислава Львовича. Симка и Мик вклеили в нее рисунки, Станислав Львович сделал твердую корочку, обтянул ее похожей на кожу бумагой – получилась книжка. «Пусть пока постоит у меня на полке, буду иногда перечитывать»… – попросил дед внука и Симку.

Теперь как быть с этой книжкой? Разодрать ее? Картинки – Мику, листы – Симке?.. Да не все ли равно! При чем тут книжка, если разодрано все на свете…

Симка посидел под картиной на корточках, помассировал ушибленную ступню.

– Мама, я погуляю…

– Куда это ты? К Мику, что ли? Поздно уже.

Поздно или нет – это как посмотреть. Восемь часов. Августовское солнце в этот час только прячется за крыши, небо темнеет не сразу.

– Я недалеко. Просто так. Подышать…

Мама знала, что Симка в таких делах не врет.

– Обуйся. И надень что-нибудь, зябко под вечер…

Симка не стал спорить. Сдернул с крайнего крючка на вешалке «ленинградский» пиджачок. Этим летом Симка очень редко надевал его – и жарко, и тесноватый стал, малость жмет под мышками. Но сейчас ничего, наделся ловко, как прежде. Будто Симка снова собрался на набережную к баркентинам. Эх, если бы… Если бы все вернуть к тем дням…

«Ты опять стал пиджачок на тросточках », – заметил Который Всегда Рядом . Немного льстиво, словно зачем-то хотел подлизаться к Симке. Симка не ответил. Привычно махнул с лестницы, толкнул ногами дверь…

Нет, на улице не было зябко. Но влага после дневного ливня все еще держалась в воздухе. И по-прежнему сильно пахло тополями. Солнце пряталось за домами, но из середины неба шел желтый свет. Там горело большое кучевое облако. Оно было ярко-медное, все пропитанное вечерними лучами, похожее на округлую гору, которая откололась от какой-то планеты. От одной из разноцветных планет, которые вращались во вселенной Симки и Мика.

Симке стало легче – от вечернего света, от прохлады, от тополиного запаха. А главным образом – от его, Симкиного, решения. Он твердо знал, что сейчас сделает. Не будет больше маяться, а пойдет к Мику и скажет: «Мик, я сделал ужасное свинство. Но это первый и последний раз. Прости ты меня, пожалуйста!» Стыдно? Ну и пусть! Терпи, если заслужил! Да и… не стыдно уже. А страшно.

Почему страшно-то?

Симкина решительность опять увяла, шаг замедлился.

Страшно, что Мик не простит. Может, пробормочет что-нибудь вроде «да ладно, чего там, ерунда» и будет смотреть в сторону, и станет понятно, что обида у него – навсегда. Или просто повернется спиной… Или отцепит стеклянный значок и протянет Симке: «Забирай свой подарок»…

Но даже если и так, то не будет тянущей душу неясности и тоски.

«А куда она денется, тоска-то?» – сочувственно спросил Который Всегда Рядом .

Симка понимал – никуда не денется. Если Мик отвернется…

А почему обязательно отвернется? Ведь другой Мик, который из сказки, простил своего друга Луи, хотя тот ой-ёй-ёй как был виноват!

«Но Луи был герой. Он, как лев, дрался с пантерами и гиенами, – напомнил Который Всегда Рядом . – И он был смертельно ранен. Такого-то можно простить»…

Да, Симка был теперь в своих мыслях не Миком, а Луи. Виноватым, бестолковым, но честным. Он остановился. Выход был прост. Но где и какой подвиг мог немедленно совершить Симка, чтобы искупить свой грех?

Спасти кого-нибудь на пожаре? На каком и как? (Эх, если бы можно было оказаться рядом с горящим домом Сони и если бы он горел сейчас и здесь!)

Прыгнуть с водонапорной башни с самодельным парашютом?

Заступиться за какую-нибудь девочку перед шпаной и быть избитым до полусмерти в неравной справедливой драке?

Симка знал, что ничего такого не случится.

А ноги несли его к реке.

Потому что был единственный способ хоть как-то проявить героизм – переплыть реку.

Ведь он так и не переплыл ее по правде-то! И теперь пришла пора. Сейчас, в августе, река была уже не такая широкая, как в июне, но все же от берега до берега хватало быстрой неспокойной воды (иногда и с водоворотами!). Особенно у ледорезов, недалеко от моста.

Если Симка переплывет реку, значит, он не совсем пропащий человек и есть в нем еще смелость и честность. А если не переплывет… Ну, что же, Луи тоже не уцелел в схватке. Зато Мик потом всю жизнь жалел его, горевал о нем. Они остались друзьями .

Маму, конечно, жаль, будет плакать. Но у нее есть Андрюшка, есть храбрый взрослый Игорь. Они ее утешат…

Уже потом, вспоминая о своем решении, Симка понимал, какое оно было глупое. Ну, переплыл бы он, а что дальше? Пошел бы рассказывать о своем подвиге Мику? Или сделал бы так, чтобы Мик узнал о нем случайно и восхитился (это, мол, Симка от горя, что мы поссорились)? А как бы Мик узнал? Специально звать свидетелей, что ли?

Но сейчас Симка про такое не думал и никаких свидетелей не хотел. Их и не было.

Симка от Нагорного переулка спустился к мосту, а там – еще ниже, к самой воде.

Во влажном воздухе пахло сладковатой речной травой, которая остывала после теплого дня. Дрожали на дальнем, низком берегу первые огоньки. Пробежал катер, выхлестнул на песок шипучую волну. Слева, довольно далеко, горел рыбачий костер, а поблизости не было никого.

Ближний бык-ледорез стоял теперь на суше, от его косой щелястой стенки несло теплым влажным деревом. Это хорошо, что теплым, потому что Симке сделалось зябко. Даже в пиджачке. А когда Симка стянул его, вдоль позвоночника пробежал новый озноб. Симка засуетился. Пиджачок, шорты и майку скрутил в тугую муфту и спрятал внутри ледореза, где темнота пахла плесенью и сырым песком. Он быстренько переплывет на тот берег, пробежит обратно по мосту, оденется – и все невзгоды останутся позади. Главное, не медлить. Симка знал, что вода теплее воздуха, поэтому надо скорее оказаться в ней по горло. А еще надо спешить – чтобы не раздумать. Начнешь размышлять, колебаться, а там, глядишь, и страх навалится…

«А он, что ли, еще не навалился?» – спросил Который Всегда Рядом.

«Иди ты знаешь куда», – сказал Симка. И… сел на корточки у воды. Обнял себя за плечи.

«Чего ты все «иди» да «иди», «пошел» да «пошел»! – вдруг обиделся Который . – Вот возьму и правда уйду…»

«Ну и топай!»

«И уйду!»

«Иди-иди…»

Симка понимал, что Который Всегда Рядом теперь боится быть рядом. Ведь если Симка начнет тонуть, Который ничем не поможет, а видеть такой ужас, наверно, выше его сил. Выход у Которого был один: поругаться, обидеться и гордо уйти (а по правде – сбежать).

«Иди, – сказал Симка. – Все равно тебя нет на свете».

«Меня?! Нет?!»

«Вот именно. Тебя нет».

«Ну и фиг с тобой, моржа…» – Этой фразой Который Всегда Рядом , кажется, хотел свести дело к шутке: мол, Симка посмеется и попросит его остаться. Тогда, может, и остался бы. Но Симка промолчал, и Который Всегда Рядом ушел. Как потом оказалось – навсегда. По крайней мере, в Симкиной жизни он больше не появлялся. И бывало, что Симка жалел о Котором , но это случалось после. А сейчас Симка думал об одном: пора плыть. Потому что не было никакого пути назад.

Он встал. Тощий, озябший и решительный.

И тогда за спиной у него сказали:

– Зуёк…

Сзади стоял Фатяня.

Автор уже предупреждал читателей, что в этой книге много счастливых совпадений. Может показаться, что гораздо больше, чем в жизни (хотя это не так). И теперь можно лишь повторить: кто не верит, пусть не читает. Или пусть пишет критическую статью в газету «Литературная Турень». Но даже если такая статья появится, факта все равно не отменить: Фатяня оказался рядом с Симкой.

Впрочем, в этом нет ничего необычного. Шел он через мост от приятелей, увидел у воды съеженного пацаненка, узнал, быстро спустился, почуяв неладное

На плече у Фатяни была гитара.

Фатяня опять сказал:

– Зуёк… Ты чего это тут?

– Я… так…

– Купаться, что ли, надумал?

– Я… ага…

– Нашел время!

– А чего… – прошептал Симка.

Фатяня положил на песок гитару. Крепкими (и почему-то очень теплыми) пальцами взял Зуйка за плечи, придвинул вплотную к своей мятой форменке.

– Зуёк, ты это… такой, будто надумал топиться…

– Ничего не надумал… Переплыть хотел…

Фатяня выругался по-морскому:

– Ядрёна швабра!.. Подвигов захотелось?

– Ага! – дернулся Симка. И решил разозлится. И сказать Фатяне, чтобы шел по своим делам и не лез в чужие. И… случилось такое, чего он сам не ждал секунду назад. Симка расплакался – громко, с дрожью всего тела, с пузырями у губ.

Он уткнулся лицом в Фатянину форменку, и горестные судороги сотрясали его плечи.

– Ядрёна свайка, – шепотом сказал Фатяня. Оглянулся, увидел неподалеку вросший в песок обрубок тополиного ствола. Потянул за собой Симку, сел. Посадил Зуйка на колени. Облапил за спину. – Видать, нешуточное что-то, да? Ладно, давай, кореш, колись…

И Симка «раскололся». Сразу. Не было сил удержаться. Вся его горестная история выплеснулась со слезами на Фатянину форменку – сбивчивая, путаная и безнадежная. Лишь про свои слова о девочках Симка все же не проговорился. Сидело в нем это последнее «нельзя». Объяснил иначе: «Я ему сказал такое… чего не имел права… ну, никак… Он теперь никогда…»

Фатяня твердой ладонью провел по Симкиным дребезжащим от горя позвонкам. И сказал почти как мама:

– Никогда – это до завтра… Хватит воду лить, вон ее сколько в реке.

Симка уже не «лил воду» потоками, но всхлипывал безудержно.

– Никакого завтра… не будет…

– Все будет. В лучшем виде. Не можете вы поссориться навеки.

– Почему? – новая судорога тяжело тряхнула Симку.

– Потому что я вам одну печать на двоих подарил. Возьми в голову! Это же все равно как талисман. Заговоренная вещь…

Как ни странно, такой довод показался Симке увесистым. Как сама печать. Только…

– Но ведь она же не у меня… Под якорем…

– Вот и хорошо, что под якорем. Значит, всё у вас будет только крепче… Моряки почему на форме якоря носят? Это знак надежности и прочности… Где твои манатки? Одевайся, я тебя провожу. Чтоб опять не намылился в заплыв…

– Я… не намылюсь, – всхлипнул Симка. – Только… я не домой. Лучше я к Мику… сейчас…

– А вот это не надо. Вам полезно потерпеть до утра. Чтобы все перекипело… Мику-то теперь тоже, наверно, тошно…

«А ведь правда! – ахнул про себя Симка. – Или… ему все равно?»

Терпеть до утра казалось немыслимым.

– Нет. Я сейчас…

Фатяня застегнул и одернул на нем пиджачок.

– О маме подумай, Зуёк… – сказал он вполголоса, словно рядом были посторонние. – Она теперь небось бегает над логом, тебя ищет… Идем.

Мама не бегала над логом, но явно беспокоилась.

– Нагулялся, бродячая душа? Садись за стол, я картошку пожарила.

Симка торопливо умылся на кухне под рукомойником – чтобы мама не разглядела следы слез. Всхлипы все еще иногда встряхивали его, но незаметно, внутри. Он машинально жевал картошку, запивал сладким чаем и думал, думал про свое. То надежда, то горестная безнадежность накатывали волнами. Хотелось одного: чтобы пришло завтра. Пускай хоть какое, лишь бы скорее!

После ужина он сразу забрался в постель, хотя понимал, что не уснет всю ночь. И… уснул почти мгновенно, придавленный всем, что случилось.

Но во сне тоже не было покоя.

Сначала они с Миком оказались внутри запаянного спутника. И Мик был Белкой, а Симка Стрелкой. Или наоборот, неважно. Важно было другое:

– Мик… ты больше не злишься на меня, да?

Мик повернул печальное лицо.

– Какая разница? Все равно мы скоро сгорим в атмосфере.

– Мик, мы не сгорим! Обещали, что нас приземлят!

«А если даже сгорим, то все рано скажи: мы друзья? Хоть в последний миг…»

Мик смотрел понимающе:

– Симка, все хорошо… – И вдруг отвернулся. Кажется, заплакал. Симка повернул его к себе, но это был уже не Мик, а… Клим Негов.

– Что, Зуёк, скоро задымимся? А давай я сначала отрежу тебе голову. Жу-утко, а интересно…

Симка оттолкнул его с дрожью отвращения. И проснулся.

Проснулся он почему-то не дома, а посреди пахнувшей ромашками ночной поляны. Над ним было густо-звездное небо, среди звезд вертелись разноцветные шарики-планеты. Они Симку не удивили, удивило другое – как он здесь оказался? Он лежал на топчане, под какой-то жесткой парусиной, а рядом прямо в воздухе висел гамак. В гамаке сидел по-турецки Мик. Вертел на пальце мяч. Звезды и планеты светили ярко, но лицо Мика было плохо различимо.

– Мик… – боязливо сказал Симка.

– Что?

– Я как сюда попал?

– Очень просто. Я тебя утащил из дома…

– Зачем?

– Ну… плохо же мне одному-то…

– Мик! Значит, ты…

– Симка, – тихо сказал Мик. – Я же знаю, что ты мучился больше меня… Я даже хотел послать к тебе жаворонка.

– Какого? – бормотнул Симка, хотя понимал какого .

– Ну, того, которого Мик послал на небо, чтобы узнать про Луи.

«Но ведь жаворонок погиб», – чуть не сказал Симка. Но это были бы пустые слова, потому что Симка и Мик знали: жаворонок не погиб. Он вернулся и ожил, согретый дыханием африканского мальчика Мика. Такие птахи бессмертны.

Звезды побледнели, планеты затуманились, над краем громадной поляны стал разгораться синий рассвет. Мик уронил мяч, отцепил стеклянный значок, прищурил один глаз, а другим стал смотреть сквозь стекляшку с буквами на Симку. Хитровато так и… Ну, в общем, лисёнок. Лукавый и все понимающий. Симка ощутил на щеках стыдливое тепло. Но в этой стыдливости не было ничего страшного. Она сливалась с ощущением счастливого освобождения от вины и душевной тяжести.

И с этой освобожденностью, с этой радостью Симка проснулся еще раз. По-настоящему проснулся. И улыбался первые несколько секунд. Но почти сразу свинцовое понимание, что это был сон и что на самом деле все по-прежнему плохо, навалилось на Симку. И захотелось куда-нибудь спрятаться, спастись от такого понимания, уснуть опять. Пусть даже навсегда…

Сквозь разомкнувшиеся на миг ресницы Симка увидел, что день за окнами – серый. И стучал в стекла безрадостный дождь. И не было ни в мире, ни внутри у Симки просвета. Звуки тоже были унылые. Прогрохотала по булыжникам телега. Заругалась во дворе на кота Тимофея жена дяди Миши. Покатилось с крыльца пустое ведро. Потом послышался глухой удар.

Сперва Симке показалось, что это у него внутри уныло ухает его несчастье. Раз… Два… Потом он обмер. Кинулся к окну, толкнул наружу, в дождь, створки!

Алый блестящий мяч ударился рядом с окном в стену и отлетел вниз, в руки Мика.

Мик, одетый в желтую прозрачную накидку с рукавами, был похож (как когда-то Симка) на обмякший воздушный шарик с ножками. Он смотрел вверх, блестя синими глазами-каплями и виновато приоткрыв большой крупнозубый рот.

Не думая про одежду, Симка вылетел на улицу. Замер. Подошел. Взял Мика за скользкие, торчащие под накидкой плечи. Мяч упал и весело вертелся в пузырящейся рядом луже. Мик и Симка смотрели на него, будто это было самое важное…

Мама из окна кричала, чтобы Симка немедленно шел домой и оделся, иначе получит такую взбучку, какой не знал за всю свою беспутную жизнь.

А дождь был удивительно теплый…

Лекарство

Говорят, что если на лужах много пузырей, дождь будет затяжной. Сейчас их было много. Они появлялись от ударов капель и долго плавали не лопаясь. По этим лужам с пузырями босые Симка и Мик, укрывшись одной накидкой, отправились на рынок за картошкой. Конечно, не к пристани, а на центральный. Там в деревянных цехах бывшего авиационного завода располагались торговые павильоны.

Симка и Мик погрузили в тележку полведра картофельных клубней. Свежих, в тонкой шелушащейся кожуре! Дороговато, конечно, однако мама специально выделила сумму на такое дело. Хочется ведь вкусненького! А свежая картошка с подсолнечным маслом, с зеленым луком, с посыпанным солью хлебным ломтем – сами знаете, что такое!..

Примета с пузырями не оправдалась. Когда шли к дому, дождь кончился, и через пять минут по лужам прыгали уже не пузыри, а солнечные зигзаги.

Такие сверкающие зигзаги счастья прыгали и внутри у Симки (и, возможно, у Мика тоже).

Мик ногами гнал по лужам мяч. Симка скрученной в жгут накидкой бил по кустам и тополиным веткам – так, чтобы брызги летели на Мика. Мик подпрыгивал и взвизгивал так радостно, словно на него сыпались не капли, а леденцы.

И оба они болтали напропалую: о бестолковой погоде, о Белке и Стрелке (за которых страшновато), об английском языке, который начнут учить с пятого класса; о том, как жалко, что они в разных школах, ну да это не такая уж сильная беда. И что к зиме надо будет соорудить снегокат-рулевушку на полозьях из обломков лыж, чтобы гонять сверху вниз по речным и овражным склонам…

Только вчерашнего они не касались. Обходили всё, что случилось вчера, как ловушки на минном поле. И от этого счастье все-таки не было полным. Позади него опасливо шевелился колючий комок виноватости. По крайней мере, у Симки шевелился.

Дома поставили на электроплитку кастрюлю с водой. Симка посолил воду. Мик не заметил этого, тоже бухнул в кастрюлю чуть не полсолонки – усердие не по разуму, как иногда выражалась мама. Симка заметил это, схватился за голову. Похохотали, сменили воду.

Пришли из кухни в комнату, сели на Симкину кровать, поболтали ногами. Посмотрели друг на друга, потом в окно. Снова поболтали ногами. И… дружно кинулись в кухню – там картавый динамик «Москвич» что-то вещал торжественным дикторским голосом. «…С орбиты… в заданном районе…»

Оказалось, что Белка и Стрелка благополучно вернулись на родную планету.

Симка, отдуваясь, как после таскания полной канистры по лестнице, сказал:

– Ну, наконец-то. Я боялся, что опять уморят ни в чем не виноватых собачонок…

– Не уморили! Я же говорил!

Они радостно глянули друг на друга и… снова опустили глаза.

Симка сел к столу. Положил руки на скользкую клеенку с лужицей воды. Щекой лег на руки.

– Мик…

– Что? – боязливо сказал Мик.

– Ты это… то есть я… Вчера я был такая свинья. Просто слов нет…

– Да брось ты… Мы оба хороши были. Одинаковые свиньи…

– Нет, я в тыщу раз… это… свинее… – И Симка наконец выговорил главное: – Мик, я больше никогда… Ну, никогда-никогда…

Мик сел у другого края стола. Покачался на табурете. Поглядел на плитку, где начинала булькать кастрюля. Глуховато и сбивчиво спросил:

– Сим, а правда ты вчера хотел… ну, такое?.. Совсем…

– Что хотел?

– Это… в воду головой…

– С чего ты взял?! – Симка съежил плечи.

Мик так же, как Симка, лек щекой на руки. Помолчал.

– Фатяня вчера приходил. Вечером… Сказал: «Вы совсем, что ли, офонарели, парни? Такие друзья, а лаетесь из-за ерунды…» Так он сказал. А потом: «Симка с горя чуть не утопился даже…»

«Вот это Фатяня! Вот это да…» – А больше Симка и не знал, что подумать.

– Мик, я не хотел!.. Я хотел переплыть. Думал, если переплыву, тогда все будет хорошо…

– Ненормальный, что ли?

– Ага… то есть да, – покаянно сказал Симка.

– Давай плавать только вместе, – строго потребовал Мик. – Пока не научимся как надо…

– Давай!

– Симка, ты только не думай, что я прибежал из-за этого. Из-за того, что Фатяня сказал. Я бы и без этого. Я еще вчера хотел, но у деда опять приступ был… А потом я снова хотел, когда Фатяня пришел, а он говорит: «Не надо сейчас. Утро вечера мудренее». Ну и дедушка еще был не совсем… А утром я сразу…

– Я тоже хотел вчера. А он и мне говорит…

– Смотри, вода кипит уже. Пора загружать…

– Пора… Ой, надо же еще помыть!

Они сварили картошку. Съели по несколько клубней, снимая с них тонкие кожурки и макая горячие картофелины в блюдце с маслом и луком и зажевывая посоленными горбушками. Потом завернули кастрюлю в старое Андрюшкино одеяльце, чтобы картошка была горячей, когда мама придет на обед.

– Симка, а пойдем сейчас… туда..

– Куда?

– К якорю. Достанем печать… Пусть получится, будто по правде нашли клад. Ну… чтобы все как раньше…

– Пойдем!.. Ой, Мик… А давай не сейчас…

– Давай когда хочешь… А почему не сейчас?

Симка опять скрутил в себе немалое смущенье.

– Давай, когда приедет Соня…

Мик мигал непонимающе.

– Ох ты… – виновато пробормотал Симка. – Я же ничего не рассказал… про вчерашнее…

И он торопливо поведал про грозу, про встречу с капитаном «Тортилы», про его племянницу Соню.

– Мик, помнишь, мы говорили… что если бы она жила в Турени… могла бы быть с нами… Ты ведь помнишь?

Мик, он был… ну, если не самый лучший из людей, то уж точно самый лучший из всех на свете Миков.

– Помню, конечно!

Соню встретили на вокзале втроем: Вадим Вадимыч, Симка и Мик.

Соня не удивилась. Она смотрела так, словно уехала два дня назад и обещала вернуться и знала, что ее встретят вместе с дядюшкой эти двое мальчишек.

Симка сразу перестал стесняться.

– Соня, это Мик.

Она опять не удивилась.

– Здравствуй, Мик…

Потом пошла длинная-длинная неделя, про которую можно было бы написать отдельную книжку. Как сразу, с первого дня, их стало трое. Как Соня стремительно впитала в себя все сказки и тайны Симки и Мика. Как оказалось, что у Мика есть велосипед, только сильно поломанный и с продырявленными шинами (еще отцовский). Как Фатяня за день до своего отъезда «на картошку» починил это «транспортное средство» и они ухитрялись ездить втроем – один вертел педали, другой ехал на раме, третий на багажнике (только пришлось снять седло, с которого не дотягивались до педалей, и обмотать раму полотенцем). И как сперва ездили неуверенно, а вскоре научились носиться, будто на крыльях, хотя казалось бы, что втроем это невозможно. И как однажды загремели с мостика через канаву на Капитанской улице и Симка с Миком заработали немало шишек и ссадин, а Соня уцелела, потому что ехала сзади, на багажнике. И как она, мечтающая стать врачом, умело лечила мальчишек с помощью походной аптечки и скоро все на них зажило…

Еще можно было бы описать, как с дружным экипажем «Тортилы» съездили в лагерь «Юная республика» на закрытие третьей смены и совершили плавание по всей старице – туда и обратно. И как Симка и Мик устроили для Сони «открытие клада» – будто бы случайно наткнулись на тайник под якорем и отыскали печать. И как потом не выдержали, признались, что все было подстроено, а она не рассердилась и со смехом сказала, что «все равно интересно»…

В общем, написать можно было бы еще много всего. Но лето шестидесятого года кончается, а писать про осень автор не очень-то любит. Хотя, конечно, осенью бывает (и было!) тоже немало интересного.

Пора заканчивать эту повесть, которая незаметно превратилась по своим размерам в роман. Но надо рассказать еще об одном важном событии. Как будущий врач Софья Шестакова догадалась вылечить Станислава Львовича.

Хворь Микиного деда – это единственное, что омрачало последние дни теплого безоблачного августа. Станислав Львович кашлял и задыхался. Чуть не каждый день случались приступы…

Где-то совсем перед первым сентября Симка и Мик открыли тайник и посвятили Соню еще в один секрет – в историю старинной бутылки.

Соня долго разглядывала бутылку на свет, потом оглянулась.

– Миксы… – Она так звала их двоих, для краткости. – Миксы, я знаю… Жаль, что вы сами не догадались, давно еще…

– Что?! – сказали они разом.

– Надо, чтобы Станислав Львович глотнул воздуха из этой бутылки. Даже не глотнул, а вдохнул без остатка. Ведь это воздух его детства. А в детстве человек гораздо здоровее, чем потом…

Возможно, Соня рассуждала не так гладко, как написано здесь. Но Симке запомнилось именно так. Да и какая разница? Главное не слова, а суть.

Ни Мик, ни Симка ни на минуту не усомнились в Сониной правоте. Все было правильно! Ведь они сами дышали воздухом детства и почти не болели. То есть болели иногда, но не годами же!

Станислав Львович что-то писал, низко согнувшись за столом. Он часто писал так, если не кашлял. Мик однажды признался Симке, что дед пишет письма другу Женьке Монахову. Конечно, он не знает, куда их посылать, но составляет из этих писем что-то вроде книги. Про свою жизнь…

– Зачем пожаловали? – спросил Станислав Львович. Без досады, но и без радости, потому что ему помешали.

Мик без лишних слов изложил Сонин рецепт и протянул запечатанную старинным пятаком бутылку. Симка и Соня в это время робко топтались сзади.

Станислав Львович озадаченно, по-мальчишечьи, почесал гладкую седую прическу.

– Ну, вы фантазеры… Уэллсы и Александры Беляевы…

– Ага… то есть да, – Симкиным голосом сказал его внук. – А чего? Ты попробуй. Хуже все равно не будет. Вот, мы и трубочку нашли, чтобы удобнее воздух сосать…

Станислав Львович хмыкнул, показывая, что не для него, старика, такие ребячьи выдумки.

– Вы вот что… оставьте все это здесь и гуляйте. Я… подумаю.

Через час Мик, уже один, снова проник в комнату деда. Бутылка была распечатана и стояла на полу. Крошки сургуча и стеклянная трубка валялись на столе. Дед спал, отвернувшись к стене. Дышал он без хрипов.

Мик осторожно взял бутылку с половицы…

На улице Соня велела:

– Теперь едем на берег. – Она часто бывала такая: спокойная, но решительная.

И они поехали на своем велосипеде. На то место, где когда-то стояла беседка и где реалисты Стасик Краевский и Женя Монахов полвека назад дали друг другу клятву.

Симка, Мик и Соня никакой клятвы не давали. Просто Мик вынул из-под рубашки бутылку, а Соня достала из подвешенной под рамой сумки для инструментов комок почтового сургуча. Из кармана своих клетчатых мальчишечьих штанишек извлекла спичечный коробок.

– Миксы, а пробку вы сделали?

Симка покачал на ладони вытесанную из куска сосновой коры (того, что нашел в июне на берегу) пробку с широкой плоской головкой – специально под печать.

Они постояли рядом, посмотрели на заречные дали. Облака были похожи на те, что в прошлом году Симка видел над Москвой-рекой. Не тяжелые, предосенние, а летние бело-желтые груды. Под облаками пестрели крыши Заречной слободы и сверкали окна нового пятиэтажного квартала. А дальше зеленели луга, отражали солнце озёра и синел гребень дальнего леса. Кузнечики рассыпали по травам стеклянную дробь.

Мик помахал бутылкой над головой – чтобы в нее сквозь широкое горлышко вошел этот прибрежный воздух нынешнего ясного дня – 30 августа 1960 года. Потом они вставили пробку, сели на корточки и, зажигая спичку за спичкой, стали обливать горлышко с пробкой расплавленным сургучом. Конечно, не обошлось без происшествия – сургуч капнул Мику на ступню, между ремешками сандалии. Мик заверещал.

– Тихо. Сейчас обработаю, – сказала Соня.

– Сначала печать, – мужественно решил Мик.

Старинная печать парохода «Полюсъ» оттиснулась аккуратно и четко – до последней буковки. Еще бы! Ей ведь давным-давно не приходилось ощущать сладкий вкус горячего сургуча…

Потом они ехали по заросшей мелкими ромашками обочине. Симка вертел педали, Соня сидела перед ним на раме, а Мик трясся сзади, растопырив ноги с белой маркой пластыря на босой ступне (снятой сандалией он размахивал в воздухе).

Дома у Симки они спрятали бутылку и печать в тайник – до лучших времен. До каких, они пока не знали.

Мик озабоченно переступал синей пыльной сандалией и голой ступней. Вздыхал и хмурился.

– Болит? – Соня посмотрела на пластырь.

– Не болит… Я думаю: как там дед?

…Дед Станислав Львович спокойно спал у себя в комнате. Ему снилось, что он и Женька Монахов – без надоевших форменных косовороток, босые, в подвернутых штанах – бегут вдоль реки, по краю солнечной воды, а посреди русла шлепает гребными колесами белый и сверкающий начищенной медью пароход «Полюсъ».

Так, по крайней мере, хочется думать автору…

Неизвестно, помог ли Станиславу Львовичу воздух давнего детства или просто болезнь решила смилостивиться и ослабить хватку. Возможно, и то и другое. По крайней мере, кашлять Микин дед стал не так часто и жестокие приступы не повторялись.

И умер Станислав Львович Краевский не от астмы, а от сердечного приступа. В шестьдесят восьмом году, когда по радио трубили, как доблестные советские танки вошли в Прагу. Впрочем, танки могли быть и ни при чем, просто здоровье такое и возраст… И случилось это уже за рамками романа. Правда, еще до эпилога…

Эпилог Крейсерский швертбот «Лисянский»

Вообще-то можно было эпилог и не писать. Но раз уж автор вздумал дразнить читателей всякими совпадениями (которых «не бывает в жизни»), то надо вести рассказ до конца. Тем более что это было.

Пожилой речной тепловоз «Камалес» в пути не раз «страдал машиной» и вынужден был вставать на якорь в стороне от фарватера или притыкаться к каким-нибудь случайным пристаням. И вот очередной раз он встал у ветхого деревянного причала выше волжского города Плёс – для «краткого текущего ремонта». Хорошо хоть, что груз был не срочный…

«Камалес» принадлежал к классу «Река-море» (хотя в море никогда не совался). Вначале был он лесовозом, потом его переоборудовали под перевозку контейнеров. А название осталось почему-то прежнее, «лесное».

– Имейте в виду: не «Камалес», как иногда талдычат безграмотные сухопутные жители, а «Кама-лес», – втолковывал Серафиму и Андрюхе помощник старшего механика Владимир Фатунов (для друзей – по-прежнему Фатяня).

На теплоходе Фатяню любили – и пожилой добродушный капитан Петр Сергеевич, и старший механик (тоже пожилой и мечтающий о пенсии), и весь экипаж. Не просто любили, а, можно сказать, почитали. За неунывающий характер, за виртуозное владение гитарой, и – главное – за то, что знал до винтика старую машину и умел поддерживать эту «пыхтелку» (вообще-то термин был точнее, но мы его опустим) в рабочем состоянии, хотя и требовались для этого внеплановые стоянки.

Авторитет поммеха Фатунова помог ему уговорить капитана взять в рейс от Перми до Питера двух пассажиров: только что защитившего диплом филолога Серафима Стеклова и его братишку Андрея.

Сначала речь шла о троих – собирался в путешествие и дипломник одного из московских институтов, будущий театральный художник Дмитрий Семенов. С этой целью он приехал в середине июля в Турень – чтобы затем всей компанией двинуть на Каму. Но в Турени он имел неосторожность пойти с родителями в гости к режиссеру местного драмтеатра, а тот, узнав о профессии «Дмитрия Анатольевича», взвыл от восторга и вцепился в него мертвой хваткой. В этом сезоне театр не выезжал на гастроли, остался в городе и готовил для школьников спектакль местного («очень-очень талантливого»!) драматурга Еленина «Сапожник для Золушки». Вся труппа была увлечена, кроме главного художника – тот востребовал для себя законный летний отпуск. Спектаклю грозил крах.

– Вас послало нам небо! – умоляюще подвывал режиссер и ходил вокруг «посланца неба», как восторженный дошкольник вокруг новогодней елки. И обещал широкий творческий простор, блестящие характеристики для института и в итоге – несомненный пятерочный диплом в будущем году.

– Чего делать-то? – виновато советовался с друзьями длинный, почти двухметровый Мик и скреб пыльно-медную бородку.

Что делать, было ясно. Серафим и Андрюха сказали ему: «Ну и фиг с тобой, моржа» и укатили одни.

По правде говоря, Фатяня был даже доволен: устроить двоих гораздо легче. Он сказал капитану:

Верьте солидному слову поммеха:

Два пассажира для нас – не помеха.

Им отвели на корме кладовку с иллюминатором, которая небольшими усилиями была превращена в крохотную каюту с двухъярусной койкой. За умеренную плату поставили на довольствие. И – плывите, загорайте, любуйтесь берегами.

Плыли сперва по Каме, потом по Волге. Загорали, забравшись на контейнеры, глядели на уходящие назад берега с деревнями, городами, лесами и полями. Июль был жаркий и безоблачный. И погода, и все, что вокруг, Серафиму и Андрюхе нравилось. Правда, речную ширь Андрей оценивал лишь применительно к возможности хождения под парусом. Возбужденно вскакивал на контейнере, когда навстречу попадались яхты, и долго смотрел вслед…

Иногда, обычно по вечерам, забирался на контейнеры Фатяня с гитарой, приходили и другие – кто свободен от вахты. И тогда…

Если друг оказался вдруг

И не друг и не враг, а так…

Или:

У девушки с о-о-острова Пасхи

Украли любо-о-овника тигры…

Или еще:

Надежда, я вернусь к тебе,

Когда трубач отбой сыграет…

Если надоедало безудержное солнце и блеск широкой воды, Серафим уходил в тесную прохладу каютки, доставал текст дипломной работы и вписывал в нее то, что было вычеркнуто перед защитой. Когда-нибудь получится книжка, надо только вернуть все «цензурные сокращения».

Зимой, за несколько месяцев до защиты, Серафим встретил на улице Народной Власти бывшего одноклассника Клима Негова. Оба приехали на каникулы из Свердловска.

– Поразительное дело! Пятый год учимся в одном городе и ничего друг про друга не знали! – жизнерадостно удивлялся Негов.

Серафиму не очень-то и хотелось знать. Но он был вежлив.

Клим учился в горном институте и охотно поведал о всяких практиках-экспедициях.

– На севере у нас руководителем был некто Игорь Борисыч Утехин. Потрясный мужик! Кстати, фейсом похож малость на тебя.

– Не мудрено. Это мой брат.

– О-бал-деть… А почему фамилии разные?

– Мы сводные братья. Разные отцы…

Негов почему-то опять сказал «обалдеть» и сменил тему:

– Значит, ты на филфаке?

– На ём, родимом…

– Говорят, это вроде бы сплошь девичий факультет?

– Ну, не скажи…

– А… потом что? Куда? Небось обучать разумному-вечному юных обалдуев в колхозной деревне?

– Если с дипломом будет нормально, оставят на кафедре…

– А-а… Ну, это дело перспективное, да? И работа не пыльная. Так сказать, в тиши кабинета… А не боишься раньше срока облысеть и обзавестись очками?

Мастер сплава по горным рекам и перворазрядник по шпаге Серафим Стеклов не боялся «облысеть и обзавестись». А про «тишь кабинета» сказал так:

– Да, ты прав. Тишь, как в чистом поле. В минном… Главное, не наступить куда не надо… – И не удержался, добавил: – Жу-утко, но интересно…

Негов замигал:

– А что так?

– Да так…

Серафим не стал объяснять Негову, что значит писать дипломную работу «Особенности российской поэзии в первой четверти двадцатого века». Писать, словно двигаясь на ощупь среди фугасных ловушек. Писать, когда при рассуждениях о Волошине, Мандельштаме и Пастернаке оппонентов корежит, как глотнувших кислоты. А при упоминании о Гумилеве (при одном лишь упоминании – например, как он дрался с Волошиным на дуэли!) седовласые начальники оглядываются на дверь, словно за ними уже «пришли»…

А писать надо. Кто-то же должен рассказывать людям, как великая сила поэзии, несмотря ни на что, помогала не окаменеть окончательно человеческим душам. (Громко сказано? Однако это так…) Сперва – курсовая работа, потом диплом, потом, глядишь, получится монография. Наступят же в конце концов времена, когда можно будет говорить про все открыто…

Сразу надо сказать, что эти времена пришли не скоро. Книга профессора С.Стеклова «Капитаны Серебряного века» вышла только в девяностом году. Но затем вышли еще несколько. В том числе и «Жили-были два Мика» – этакая смесь путевых дневников, рассуждений об африканских и морских стихах Гумилева и воспоминаний детства…

А пока, на «Камалесе», Серафим восстанавливал текст пострадавшей (хотя и получившей «отлично») дипломной работы. И поглядывал наверх. Там, на верхней койке, пыхтел над толстой тетрадкой ненаглядный братец. Что он в ней писал? То ли дневник с впечатлениями о плавании, то ли что-то стихотворное. Однажды Серафим успел разглядеть написанные столбиком короткие строчки. Но Андрюха тут же упал на тетрадь животом.

– Чего надо! Я в твои бумаги не заглядываю!

Сейчас, когда стояли у Плёса, Андрюшка опять засел наверху с тетрадкой.

– Пойдем в город, – позвал Серафим. – Фатяня сказал, что проторчим здесь до вечера.

– Не пойду. Мы ведь были уже утром…

– Тогда книжные магазины еще не работали.

Андрюшка назло Серафиму сообщил, что эти магазины ему нужны, как якорю педали с колокольчиками.

– Лодырь… Пойдем! Знаменитый же город, левитановские места!

– Ну и пусть левитановские… Не мешай.

– Ладно. Только смотри: далеко от судна не шастать и никаких купаний в одиночку.

– Как ты скучен и однообразен, – сказал братец.

– И не суйся в машину к Фатяне. Он и так весь на нервах из-за поломки.

– Он на нервах из-за Сони. Вдруг родила там кого-нибудь, пока он покоряет речные пространства…

– Бал-да! Она только на седьмом месяце! А рожают в девять.

– Спасибо, а то я не знал… Иногда рожают и в семь. И получаются, между прочим, гениальные люди. Ньютон, Наполеон…

– Ты, однако, родился точно в срок, я помню. И вот результат…

– А ты, наверно, с опозданием…

– Как ты разговариваешь со старшим братом, который подтирал за тобой лужи!

– Ну да! От тебя долго пахло этими лужами. Поэтому Соня и не пошла за тебя…

Соня «не пошла» ни за него, ни за Мика.

Однажды, в пятом классе, Симка и Мик торжественно пообещали друг другу, что, если Соня когда-нибудь выберет одного из них в мужья, другой не будет таить обиду и ревность.

Но Соня выбрала Владимира Фатунова, который после окончания речного техникума ходил на сухогрузах, а в перерывах между рейсами появлялся с неразлучной гитарой в Турени.

В один из таких приездов он и сообщил друзьям о своих и Сониных планах.

– Я так полагаю, что вам ее все равно меж собой не поделить, – заявил он, пряча за легкомысленностью шутки некоторую робость.

Симка и Мик не собирались делить. У каждого тогда имелись уже другие предметы воздыханий. Соня же к тому времени оставалась для них боевым товарищем по приключениям школьных лет, а потом – головоломных туристических маршрутов. Но порядка ради они посмотрели на Фатяню строго. И лишь когда довели его до новой степени смущения, Симка снисходительно сказал:

– Ну и фиг с тобой, моржа… – А потом повернулся к Мику: – Нам ее не удержа…

– Остается как следует напиться на свадьбе, – подвел итог Мик.

Ну, нельзя сказать, что напились, однако отметили это дело адекватно ситуации . И когда Симка под утро вернулся домой, мама долго качала головой и предрекала ему печальное будущее. Симка говорил, что «больше не будет»…

Услыхав про запах луж, Серафим стащил Андрюшку за уши вниз, уложил поперек колен и дал леща по тощему заду. Андрюшка заколотил Серафима кулаками по ногам и радостно завопил, он обожал потасовки с братом. Однако в каютке для возни было слишком тесно. Серафим хлопнул Андрюшку еще раз и спихнул с колен. Тот вскочил, сопя и по-боевому растопыривая локти. Потом оттянул боковой карман на шортах.

– Крокодил. Смотри, порвал штаны…

– Они сами расползаются от ветхости.

Шорты были выгоревшие, вытертые на швах. Сшитые больше десяти лет назад на чешской фабрике «Svoboda». Когда-то два лета подряд в них гулял Симка Стеклов, так и не износил, вырос раньше, и потом они достались младшему брату. Теперь они Андрюшке (даже такому тощему) были тесноваты, но он их любил, говорил «счастливые» и в июне выиграл в них областные гонки на яхтах класса «Оптимист» на Михайловском озере под Туренью. Теперь латунный жетон победителя болтался на его бело-зеленой полосатой майке.

Рядом с жетоном висел стеклянный значок «Выставка чешского стекла».

Когда Серафим увидел этот значок на брате впервые, он ревниво сказал:

– Стоп. Откуда это?

– А чего такого? Мик подарил.

– Бессовестный тип он, этот Мик. Подарки разве передаривают?

– А разве нет? Тебе ведь его тоже подарили! Нора Аркадьевна…

– Всё-то ты знаешь… Не вздумай потерять. Реликвия…

– Не потеряю никогда на свете. Разве что кому-нибудь тоже подарю…

– Лю-бо-пытно. Кому это?

– Пока не знаю. Но когда-нибудь подарю. Мне это предсказано…

– Интересно кем?

– Кем-кем… Внутренним голосом.

Который Всегда Рядом ?

Андрюшка замигал растерянно, испуганно даже. А Серафим хихикнул и уклонился от всяких «Откуда ты знаешь?!»…

Теперь, уходя с «Камалеса», Серафим напомнил брату еще раз:

– Ты хорошо понял? От судна ни на шаг.

– Ты меня утомил.

– Не хами, а то расскажу маме о всех твоих выходках.

– Доносительство противоречит идеалам Серебряного века, которые ты проповедуешь, – заявил этот тип.

Серафим оценил умную реплику. И, обернувшись на сходнях, снисходительно помахал Андрюхе мятой соломенной шляпой. Всем сердцем старшего брата он любил это двенадцатилетнее существо, похожее на тонкий пучок бамбуковых удочек с лохматой, выгоревшей под солнцем головой и глазами, как зеленые бутылочные осколки (а ведь в младенчестве был пухлый и сероглазый!). Любил и боялся за него. Поэтому иногда и «утомлял»…

В городе Серафиму Стеклову чудовищно повезло. Как попал в букинистический отдел захудалого книжного магазинчика потрепанный «Огненный столп» – посмертный, изданный осенью двадцать первого года в Берлине сборник Гумилева?! Кто осмелился сдать (и главное – выставить на продажу!) книжку расстрелянного и запрещенного поэта?! Впрочем, в провинциальных городках, где книготорговцы не всегда разбирались в старых книгах, такое порой случалось. Например, однокурсник Стеклова Максим Полуянов в подмосковном Дмитрове купил парижское издание бунинских рассказов, в которых Иван Алексеевич ох как нелестно отзывался о советской власти…

Оглядываясь, будто за спиной толпится вся местная госбезопасность, Серафим выложил нужную сумму. Надо сказать, немалую – значит, придется подсократить бюджет поездки! Но Андрюшка не рассердится, он понимающий человек…

Когда Серафим, спустившись с береговых отвесов, вернулся на судно, «понимающего человека» (разгильдяй чертов!), конечно, не было. Ни в каюте, ни на всем теплоходе. И Фатяня сказал, что его не видел.

– Погуляет и придет, не переживай. Может, красотку усмотрел на берегу…

– Я ему дам красотку…

Серафим поспешно сошел на пристань. Даже покупка теперь не очень радовала.

Но тревога была короткой. Андрюшка шагал вдоль воды к судну. Рядом по желтому песку, ломаясь на песчаных бугорках и складках, шагала суставчатая темно-синяя тень. Такая же беспечная и бестолковая, как ее хозяин.

Серафим пошел навстречу.

– Где тебя носило? Я же просил…

Андрюшка сказал на удивление кротко:

– Недалеко носило, чуть-чуть… Видишь, там старая баржа? За ней яхта стоит. Я увидел мачту, пошел посмотреть.

Баржа (видимо, брошенная) осела рыжей от солнца тушей у берега, на отмели. Из-за нее и правда торчала тонкая мачта с вантами и перекладиной – краспицей.

– Я там познакомился с одним парнем…

– Ну да. Рыбак рыбака… Наверно, такой же обормот, как ты…

– Ничего не обормот. Очень даже такой… культурный. Похож на тебя, когда ты был помоложе. Он старше меня на три года… Они пришли сюда из Питера, и теперь им надо обратно…

– Исчерпывающая характеристика…

– А чего ты такой… подозрительный?

– Потому что знаю. Сейчас ты скажешь: «Они позвали меня пройтись с ними под парусом…» И вас унесет неведомо куда, а я буду прыгать на берегу, потому что Фатяня к тому времени наладит двигатель…

Андрюшка посмотрел брату в переносицу. Потом на свои кеды.

– Да не в этом дело…

– А в чем?

– Да так…

– Андрей!

– Ну, чего «Андрей»! Я ничего… Просто он рассказал, что у них аварийная ситуация. Было их четверо, но один заболел, пришлось сойти где-то… не помню где… А другой недавно на очередной стоянке позвонил домой, а ему говорят: тебя ищут, срочно вызывают на завод, там горит проект. У них какой-то такой завод… и такой проект… И остались на яхте этот Олег и его старший брат, капитан…

– Ну, управятся как-нибудь…

– Вдвоем-то? Это же большая яхта. Не килевая, правда, туристский швертбот «Тэ-два», но все равно нужен экипаж… Олег поглядел на мою медаль с парусом и говорит…

– Что он «говорит», я знаю, не продолжай… Он что, всерьез думает, что я тебя отпущу? Мама убьет меня даже не дома, а заранее, на расстоянии.

– Я так и сказал! А он говорит: «А если с братом?»

– Новое дело!.. Интересно, что сказал бы Фатяня? «Дезертиры паршивые! Я за вас хлопотал, а вы…»

– Да почему дезертиры! Мы же пассажиры, а не матросы! Фатяне с нами только лишняя морока. У него с пыхтелкой во сколько забот!..

– Андрей, ты соображаешь? Незнакомые люди… Ты знаешь, что такое психологическая несовместимость?

Андрюшка сказал с печальным пониманием:

– Сим, я же ничего не прошу. Просто рассказываю… Просто жалко, что у них срывается плавание… А никакой несовместимости, наверно, не было бы. У нас с Олегом с первого взгляда получилась совместимость…

– Такой же обормот, как ты… – сказал Серафим. Заметил, что повторяется, и разозлился. На себя.

Разговаривая, они незаметно пошли вдоль воды, причем не к теплоходу, а к барже. Теперь видна была уже не только мачта, но и корма яхты. Серафим решительно повернул брата за плечи – к пристани с «Камалесом».

Андрюшка не сопротивлялся.

И эта покорность младшего брата была хуже каприза и споров.

– Черт тебя дернул встретиться с этим Олегом. Теперь будешь пилить меня до самого Ленинграда. Мол, упустили такую возможность…

Андрюшка быстро глянул влажными осколками и опять опустил голову.

– Небось на яхту к ним лазал… – брюзгливо сказал Серафим.

– Никуда я не лазал. Олег сам подошел, когда я стоял и смотрел… Он бы и не подошел, но, когда мимо проходил, вдруг заметил значки. Сперва даже не парусный, а стеклянный. Остановился и спрашивает:

«У тебя откуда такой?»

Я говорю:

«Это мне друг моего брата подарил».

А он:

«У меня такой же есть. Тоже подарок, от старшего брата…»

«Длинь», – словно сломалась внутри у мальчика Симки тонкая стеклянная палочка.

– А у брата… значок-то откуда? Тот, что ли, был когда-то на этой выставке?

– Нет. Олег сказал, что брату тоже подарили…

«Длин-нь…»

– А они что, правда из самого Питера?

– А что такого? Парус хороший, а для штиля и для шлюзов движок есть… Ты чего остановился?

– Так… Кстати, никогда не видел большую яхту вблизи. Пойдем посмотрим, все равно делать нечего…

– Пойдем!

– П р о с т о п о с м о т р и м. Издалека.

– Ага!

Когда они были на полпути, с яхты прыгнул в воду, вышел на берег и зашагал навстречу желтоволосый гибкий паренек в подвернутых джинсах и тельняшке. На полосатой материи блестела стеклянная капля.

– Андрей! Вот, я нашел «Катера и яхты» с чертежами нашей лодки! Можешь взять насовсем, у нас дома есть еще… – Он протянул Андрюшке журнал и потом сказал Серафиму: – Здравствуйте.

– Здравствуйте… Олег, да?.. Можно взглянуть на вашу яхту? Хотя бы с берега.

– Можно и не с берега! Идемте! – Он зашагал впереди.

Теперь был виден уже весь корпус большого черного швертбота с голубой полосой у борта и белой рубкой. На низкой корме белели буквы пока еще неразличимого названия. Серафим прищурился.

– Олег, а как называется ваш корабль?

Тот весело оглянулся на ходу.

– Называется «Лисянский»!

Теперь был уже сплошной стеклянный звон.

– Олег, а почему?

– Для исторической справедливости! Потому что в честь Крузенштерна есть громадный четырехмачтовый барк, а в честь Лисянского ничего. А он ведь обошел вокруг света раньше Крузенштерна!

– Олег… подождите.

Олег остановился. Повернулся к Серафиму и Андрюшке с ожиданием в глазах.

– Олег… а ваш брат… когда вы были маленький… он не дарил вам игрушечный кораблик с названием «Лисянский»?

Олег мигнул. Глянул на Серафима, на Андрюшку. Опять на Серафима. И скачками кинулся по песку к яхте. Пробурлил ногами по воде, взлетел на палубу. Согнулся над люком рубки.

– Макс! Максим!.. Там к тебе… пришли…

Высокий парень с косым взмахом желтых волос над узким лицом, в тельняшке и белых брюках, вытолкнул себя из низкой дверцы рубки. Встал на палубе. Посмотрел на берег. Постоял… Потом, не разуваясь, не подвернув брюк, прыгнул в воду и пошел к песку. И по песку. К Серафиму и Андрюшке.

Он шел сутулясь, он смотрел. И начинал понемногу улыбаться.

А Серафим… Симка Стеклов… видел, как знойный волжский полдень превращается в светлую балтийскую ночь с растворенными в ней отблесками янтаря.

29 июня 2003 г. – 2 апреля 2004 г.

Несколько слов после конца

Еще приступая к этой книге, я знал, что ее будут ругать. Если не все читатели, то, по крайней мере, те, кому известны другие мои романы и повести. Скажут (и вполне справедливо): «Опять все то же. Старый город, лопухи, откосы над рекой, тополя, деревянные переулки и десятилетние обитатели этих переулков – с ободранными коленями, шелушащимися от загара плечами и неприятием всяких мерзостей жизни».

Да, это так.

Оправданием (для себя самого, перед другими чего мне оправдываться) в какой-то степени служит книга Генриха Гейне с его поэмой «Атта Троль». Напечатана она в издательстве «ACADEMIA» в 1936 году – аж за два года до моего рождения (как-то я купил ее из любви к старым изданиям). В этой книге – не только сама поэма, но и предисловие поэта, и комментарии редакции. Кстати, удивительно, как издательство отважилось выпустить эту вещь, где и в стихотворных строчках, и в предисловии немало язвительной переклички с теми советскими временами, когда многих писателей и поэтов одного за другим отправляли в северные лагеря, а то и дальше, на тот свет. Может быть, издатели рассуждали так: Генриха Гейне на Колыму уже не сошлешь. Но ведь можно было это сделать с издателями и редакторами (впрочем, не знаю – не исключено, что вскоре так и поступили)… И вот в одном из примечаний приводится отрывок письма, в котором Гейне, понимавший в 1846 году, что времена романтизма безвозвратно уходят, писал: «…меня страстно влекло еще погарцевать при лунном свете со старыми товарищами моих грез, и я написал «Атта Троля», лебединую песню умирающего периода…»

Мне тоже очень хотелось снова «погарцевать» со старыми товарищами – мальчишками из моего родного города, жившими там в середине прошлого века. С теми, кто строил самодельные телескопы и кораблики, зачитывался Жюлем Верном и Гайдаром, а мамину любовь, привязанность к друзьям и зеленую волю родных окраинных переулков ценил больше сокровищ мира.

Такими были не все, но такие были . Я сам из их клана и поэтому опять вернулся к мальчишкам, которые ненавидели слякотную осень, школьную форму, тупых и жестоких одноклассников, злобных взрослых и всякую неправду. К тем, кто часто бывал боязлив, но в решительные моменты мог проявить безоглядную храбрость. К тем, кто мучился загадками вселенной и отчаянно страдал, когда понимал, что может потерять друга…

В самом деле – ничего нового…

Разве лишь одно: в этой книге я смотрел на мир не только своими детскими глазами, но и глазами младшего брата. Ему в том, шестидесятом году было примерно столько лет, сколько герою этой истории. И поэтому роман я посвятил братишке…


Владислав Крапивин

Апрель 2004 г.


Купить книгу "Стеклянные тайны Симки Зуйка" Крапивин Владислав

home | my bookshelf | | Стеклянные тайны Симки Зуйка |     цвет текста