Book: Синий город на Садовой



Синий город на Садовой

Владислав Крапивин

Синий город на Садовой

Купить книгу "Синий город на Садовой" Крапивин Владислав

Первая часть

ДТП

Трескучее знакомство

Ваза была высотой в полметра, крутобокая. Из фарфора или фаянса. На выпуклой поверхности художник изобразил синей краской городской пейзаж. Тесно стояли дома с острыми голландскими крышами, упирались в круглые облака башни и колокольни, раскидывал голубые струи фонтан с русалками, кудрявились деревья, и вилась между ними горбатая, выложенная булыжниками мостовая. А над крышами и в конце улицы поднимались мачты с подобранными парусами и длинными флагами.

Стояла ваза на тумбочке, вровень с подоконником, и хорошо была видна прохожим сквозь чистое стекло. Когда Федя проезжал здесь на велосипеде, она оказывалась на уровне его глаз. Маленький синий город написан был тонкой кистью, с множеством всяких деталей, и каждый раз Федя успевал заметить какую-нибудь новую подробность: то флюгер-кораблик над башенкой, то рыбака под аркой каменного мостика, то двоих мальчишек, прилаживающих вертушку на гребне крыши…

Окно с нездешним городом было крайним в большом ряду. Дом был длинный, одноэтажный, старинный. С украшениями в виде строгих женских масок под карнизом. Время прошлось по алебастровым маскам неласковой рукой, и теперь каждая из них жила со своим выражением…

Улица здесь называлась хорошо – Садовая. Кстати, много лет носила она другое имя – Жданова. Но недавно ей вернули прежнее название, полученное еще лет двести назад. Говорят, в ту пору здесь росло множество садов.

Улица и сейчас была зеленая. Над крышами подымались косматые вековые тополя. И поэтому здесь не было зноя даже в такую жару, которая навалилась на областной город Устальск нынче, в середине июня…

Федя открыл для себя Садовую весной этого года, когда стал уезжать на велосипеде подальше от дома. То есть он бывал на этой улице и раньше, но редко и не замечал, какая она хорошая. А недавно, в конце апреля, увидел в окне вазу, и Садовая сделалась для него… ну, будто сама она – частичка того Синего города. Даже Борису он ничего не сказал о таком открытии. Слишком уж это было… свое, что ли. Нет, Борис поймет, конечно, только кто знает, сумеет ли ощутить себя в н у т р и этого Города?.. И Федя стал заходить и заезжать сюда один. Любым случаем пользовался, чтобы путь его пролег по Садовой.

Машины здесь почти не ходили, не грозили мальчишке-велосипедисту. Не встречались и компании, готовые завопить: "Чё тут разъездился, а ну, вали с не своей улицы!"

Проехав мимо окна с вазой, Федя уже не вертел педали, позволяя велосипеду самому ехать под уклон по тропинке между асфальтом и деревянным штакетником. Скорость постепенно нарастала, но в конце спуска и поворота Федя обязательно оглядывался через плечо. На пустынной улице это не страшно. К тому же в свои двенадцать лет он был человеком постоянных привычек. Этот секундный взгляд через плечо тоже стал привычкой: "Посмотрю еще раз на оставшийся за спиной Город".

Конечно, вазы в дальнем окне уже не было видно, только поблескивало стекло. Но сама Садовая казалась отсюда удивительной и даже немного таинственной. Как средневековый замок, ощетинивался кирпичными башенками дом, в котором помещались всякие конторы вроде "Облкниготорга". Торчала над кленами старая и красивая пожарная вышка, правее ее краснела готическая колокольня костела, который давным-давно построили в Устальске ссыльные польские повстанцы. Все это вместе с мезонинами, тополями, чердачными будками, жестяными узорами дымников над печными трубами создавало мгновенную, как в мелькающих кадрах кино, картину неведомого города. И ничуть не было похоже на мир одинаковых многоэтажек, в которых обитал Федя…

Посмотрев назад, Федя пригибался к рулю и давил на педали, чтобы не потерять скорости. И не случалось ни разу, чтобы кто-то оказался на пути. Да и как этот "кто-то" мог возникнуть на тропинке за одну секунду?

Но сегодня случилось небывалое.

Глянув через плечо, Федя вновь обратил вперед сощуренный взгляд наездника – и… сердце ухнуло в желудок. Перед ним метрах в трех торчала девчонка. Стояла боком к велосипеду и держала коробочку размером с портсигар…

Конечно, палец вдавился в кнопку звонка, а ноги рванули педали назад, на тормоз! Да толку-то… И одно оставалось: крен, рывок руля и – передним колесом в штакетник…

Хрустнули рейки. Инерция плавно сняла Федю с седла, пронесла головой сквозь ветки желтой акации и аккуратно уложила в развилку крепкого клена. Пару секунд Федя висел в этой великанской рогатке, мысленно прощупывал себя – все ли цело? – и дивился своему везению (ведь гораздо больше шансов было башкой о ствол). Затем задрыгал ногами, упал в траву и вскочил, подтягивая трусы. При застревании в клене они съехали, лишив Федин поступок всякой окраски героизма и жертвенности. Хорошо, хоть не совсем. Резинка тугая…

Он, закусив губу, посмотрел на виновницу аварии. Та отскочила с тропинки к забору. Прижимала к губам костяшки согнутых пальцев и растерянно таращилась на Федю.

Федя наградил девчонку соответствующим взглядом и пошел к велосипеду. Как и следовало ожидать, тот выдержал испытание. Подумаешь, какой-то реечный штакетник! Их с Борисом верный "Росинант" видал и не такое. Федя поставил задребезжавшую "конягу" на колеса, оперся о руль и опять глянул на девчонку. Теперь действию полагалось покатиться по привычному сценарию. Следовало сказать что-нибудь вроде: "Дура сосновая, торчит тут на дороге, как одноразовый шприц в витрине, а люди должны шею ломать…" И в ответ услышать об ушибленных в детстве "ковбоях", которые разиня рот несутся сослепу, как бочки с горы… После чего и расстались бы.

Но… Федя глянул и не стал ругаться.

Искушенный читатель небось подумает, что мальчишка встретился с беззащитным взглядом юной красавицы, испытал незнакомое ранее смущение и потерял дар речи. Вот уж нет! Девчонка была самая обыкновенная. Со слипшимися прядками короткой стрижки, с мелким, без всякой красивости, лицом (такое и не запомнишь сразу). Если бы не вельветовая, мышиного цвета, юбка и не капельки-сережки, можно было принять ее за пацана, Фединого одногодка. Такая же голенастая, тонкошеяя, уже с загаром. В мальчишеской майке с надписью: "Автоспорт". Она смотрела на Федю с боязливой вопросительностью, но уже без прежнего большого испуга. Вытянутыми и в дудочку губами дула на костяшки пальцев. И ждала т е х с а м ы х слов. А поскольку ждала, какой смысл их говорить? Да и главное, что оба целы: и "Росинант", и он сам…

И, глядя поверх девчонкиной головы, Федя со снисходительным вздохом произнес раздельно:

– Дэ-тэ-пэ…

– Что? – нерешительно откликнулась девчонка.

– "ДТП", говорю, дорожно-транспортное происшествие. Все виновники и участники живы и в госпитализации не нуждаются. Будем вызывать ГАИ? Взаимные претензии есть?

Девочка наконец улыбнулась:

– У меня нет… Я только перепугалась.

– Думаешь, я не перепугался? – сумрачно признался Федя. – Ладно, на этом разбор происшествия закончен. Больше не торчи на проезжей части… – Он встал на педаль, толкнулся, перекинул ногу и покатил, ощущая спиной девчонкин взгляд. И как бы все еще видя ее перед собой: серьезно-виноватую, со сжатым костлявым кулачком у губ, с качающейся под локтем на ремешке черной коробочкой (фотоаппарат, что ли?). А на остром локте блестит влажно-красный рубчик…

Это алое пятнышко сперва царапало сознание подспудно, без всяких мыслей. Потом появилась и первая тревожная мысль. Федя от нее отмахнулся: "Да ладно тебе! Ты, что ли, виноват?" Однако беспокойство зацарапалось ощутимее, и Федя понял, что так просто теперь от этого не отвяжешься. Он себя знал. "Хватит тебе! – попробовал он еще огрызнуться. – Подумаешь, царапина. Придет домой, смажет, забинтует…"

"А если она далеко от дома?"

"Ну и не помрет!.."

Но тут вернулось последнее, с чем не поспоришь: "А если бы такое со Степкой?"

Чертыхнувшись, он развернул "Росинанта". Тот сразу отяжелел, заупрямился – на подъеме-то! Привставая от натуги на педалях, Федя поехал назад, потом соскочил, повел велосипед за руль. Девочка по-прежнему стояла у забора. Смотрела на подходившего мальчишку без удивления. Будто знала, что он вернется. И сказала, когда подошел:

– У тебя на спине майка порвана. На лопатке…

Федя закинул руку, нащупал вырванный клок и дыру.

– Фиг с ней. А с локтем у тебя что?

– Где?

Подавив стеснительность, Федя взял ее руку, повернул (черный аппарат опять закачался на ремешке). С локтя сорвалась красная капля.

– Ох, я и не заметила с перепугу… Тут гвоздь в заборе.

– Гвоздь, он ржавый. Вот протянешь ноги от заражения…

На "Росинанте" было две сумки-аптечки: одна под рамой – для велосипеда, другая под седлом – для всадника.

Федя разорвал хрустящий пакет с бинтом, скрутил тампон.

Ранка на локте была небольшой, но глубокой. Федя промокнул ее марлей, отбросил в подорожники покрасневший комок. Скрутил из бинта другой. Зубами вынул пробку из коричневого пузырька. У девочки жалобно округлился рот.

– Можешь визжать, только не дергайся, пожалуйста…

Морщась, как от собственной боли, он прижал к ранке пропитанную йодом марлю. Степка при таких случаях таращил глаза и мужественно сопел. Девочка страдающе сказала:

– Не буду я визжать… Ой… А ты что, всегда с собой медикаменты возишь?

– Ага… Говорят, что я перестраховщик…

– Кто говорит?

– Все… Родители. И я сам…

Он забинтовал ей локоть.

– Как у тебя ловко выходит… Учился, да?

– На себе. И на родственниках, – буркнул Федя. – Ну, все. Теперь будешь жить. Пока… – Сунул остатки бинта в сумку, встал на педаль.

– Постой. А майка-то…

– Что – майка? Я же ее йодом не заклею…

– Давай зашью. Услуга за услугу…

Он вдруг смутился. Проворчал:

– Я медицинские услуги бесплатно оказываю. Сейчас милосердие в моде. Социализм с гуманным лицом…

– Лицо-то гуманное, а спина драная. Как поедешь?

Федя опять дотянулся до спины. Клок был изрядный.

– А ты тоже перестраховщица? Иголку с собой носишь?

– Я живу тут в двух шагах. Пойдем…

– Ну да! Приведешь с улицы ободранного незнакомца, родители – в обморок. Да еще велик небось по лестнице тащить…

– Не надо тащить… А штопка – это же не йод, не страшно…

Федя подумал, что в драной майке являться в детсад за Степкой и в самом деле неловко. А заезжать домой и переодеваться – волокита.

– Ну, пошли уж…

Они, не глядя друг на друга, спустились до перекрестка, свернули на улицу Декабристов.

– Вот здесь я живу.

Дом был деревянный, в шесть окон. Видимо, двухквартирный. Ставни, точеные шишечки на карнизах. Старина…

– Вот мое окошко, крайнее…

– Прекрасно! – обрадовался Федя. – Сядешь на подоконник и будешь зашивать. А я здесь подожду, в палисаднике.

– Как хочешь…

Девочка ушла в калитку и через минуту толкнула изнутри оконные створки.

– Давай…

Федя прислонил "Росинанта" к изгороди, а сам перескочил внутрь палисадника, где росла высокая трава и рябинки. Довольно ловко вышло. Он сдернул через голову майку, бросил ее девочке, а пакет с марками – вполне уцелевший при аварии – положил на подоконник (он был на уровне Фединого подбородка). Девочка посмотрела на конверт и ничего не спросила. Потом задержала взгляд на Феде. Тот понял, что она смотрит на его медный крестик. Внутренне напрягся, готовый огрызнуться на любопытство. Но девочка молча заработала иглой.

Она сидела, свесив ноги в комнату. Спиной и боком к Феде. Шила быстро, широкими ровными взмахами. Бинт на локте летал туда-сюда белой бабочкой. Майка была красная, нитку девочка тоже взяла красную, точно в цвет. И эта маленькая ее предусмотрительность вдруг вызвала у Феди симпатию и благодарность.

Девочка откусила нитку, кинула майку Феде:

– Лови… Не новая теперь, конечно, да что делать…

Федя натянул майку – неловко и суетливо, потому что вдруг застеснялся голого поцарапанного живота и чересчур торчащих под кожей ребер. Девочка же смотрела спокойно, не отводя глаз. Поднесла ко рту кулачок, провела по губам костяшками и спросила с чуть боязливым и серьезным интересом:

– А ты правда верующий? Или так, ради моды?

Не учуял Федя в ее вопросе ни капельки насмешки. И потому не сумел ощетиниться, только сказал со вздохом:

– Ну, погляди. Похож я на того, кто гоняется за модой?

И тут она слегка улыбнулась:

– А чего ж… Майка-то модная: жеваная. Сам красил?

Он хмыкнул:

– Кто же еще? Александр Сергеич, что ли?

Красили вдвоем со Степкой. Случилось так, что искали в кладовке запасной шланг для насоса и наткнулись на пакетик с порошком-красителем для хлопчатобумажной ткани.

– А давай покрасим белые майки! – Шестилетнего Фединого племянника иногда озаряли оригинальные замыслы.

– Зачем? – усомнился Федя.

– Ну… под цвет трусов получится. Красиво будет.

– Совсем под цвет не получится. Смотри, тут написано "алый", а трусы темно-красные.

– Подумаешь! – нашелся Степка. – Выгорят и будут светлые! В такую погоду – это быстро.

Трусы им сшила Ксения – Федина старшая сестра и Степкина мама. Она распорола свое старое платье, оторвала от него блестящую подкладку и за вечер соорудила сыну и брату летние обновки. Это было весьма кстати, особенно для Феди. Потому что его прошлогодняя летняя одежда вся была истрепана, а в "Детском мире" фиг что купишь: в отделе "Товары для отъезжающих в пионерский лагерь" только разноцветные девчоночьи зонтики, красные блестящие барабаны да свитера с начесом – по сногсшибательной кооперативной цене. У девчонок был еще крайний выход: ободрать зонтики и сшить себе из этой материи пестрые юбочки. А мальчишкам что делать? Школьные штаны и джинсы при навалившейся жаре казались орудием пытки…

Ксения, хотя и кончила филологический факультет, была мастерица швейного дела. Недаром работала не в школе, а в ателье "Светлана". Трусы соорудила фирменные – с клапанами, с белым галуном по кромкам и швам, с двумя задними карманами и тройной резинкой в поясе. У кооператоров такие стоят не меньше чем четвертак, особенно если еще с иностранной нашлепкой на кармане. Такие нашивки Ксения тоже обещала найти и пришить.

Степкина идея перекрасить майки сперва не вдохновила Федю. Лень было возиться. Но Степка настаивал:

– Смотри, как будет здорово, все под цвет. У ме-ня и сандалии красные, а у тебя кроссовки с красными полосками.

– Ну, давай. Пока дома никого нет…

Инструкция, напечатанная на пакетике, была проста. Соорудили в эмалированном тазу раствор, нагрели на газовой плите, прокипятили там две майки с короткими рукавами. Перед покраской Федя навязал на них много тугих узелков. И на месте каждого узелка оказалось светлое пятнышко с разводами вокруг. Похоже на хризантемы.

– Ну? – с удовольствием сказал Федя. Приятно сознавать, что ты освоил в жизни еще одно полезное дело.

– Фирма, – солидно согласился Степка.

Майки были прополосканы и сушились над плитой, когда явилась с рынка Ксения. Пожелала узнать – "что! это! такое?!".

– Эксперимент, – объяснил Степка. Получил по шее пучком зеленого лука и укрылся за дядюшкой.

– Психи, честное слово! – запричитала Ксения. – У Степана единственная белая майка была для спортивных занятий в садике! Ребенка без нее на порог не пустят!

– Пустят ребенка… Ты лучше погляди, как получилось! И всего за час! А в мастерской бы месяц проволынили. Помнишь, ты свое платье туда сдавала?

Ксения обрела педагогическое спокойствие. Спросила, знают ли они книгу "Детство" писателя Максима Горького?

Федя сказал, что проходили в прошлом году. Степка вспомнил, что видел кино.

– В таком случае вам известно, как дед Каширин учил внука, который без спроса выкрасил скатерть…

– Степан, – произнес Федя. – На происки реакционных сил мы ответим чем?

– Чем?

– За… – подсказал Федя.

– Запремся в ванной?

– Дурень. За-бас-товкой!

– Это как? – с беспокойством поинтересовалась Ксения.

– Это – просто. Степка не будет чистить зубы и умываться, превратится в отброс общества. Я не буду водить его в детский сад, тебе придется опаздывать на работу, и тебя прогонят. Швейная промышленность не сможет выбраться из кризиса, и страна попадет в зависимость от иностранного капитала, потому что без штанов и бюстгальтеров население долго не протянет…

Ксения запустила в дорогого братца все тем же пучком лука. Федя уволок Степку за дверь. Сказал оттуда:

– Женская агрессивность – еще один признак общественного кризиса.

– Шиш вы у меня получите, а не обещанные нашивки… Можете нарисовать этот шиш на тряпочке и пришить себе…

– Ну Ксе-еня-а!..

…Конечно, потом она отыскала и пришила им на карманы фирменные ярлыки. Степке – австралийский, серебристый, с черным кенгуру. Феде – немецкий, с готическими буквами-загогулинами и рыцарским щитом, на котором растопыривал крылья желто-черный орел. Дядюшка и племянник заправили в трусы крашеные майки, покрутились друг перед другом, и Федя заметил:

– Мы теперь на уровне мировых стандартов. Как юные жители Флориды.



– Это где?

– Это в Соединенных Штатах. Там всегда тепло.

– Как в Анапе? – со знанием дела уточнил Степка, побывавший однажды с матерью в южном пансионате.

– Еще теплее. Там почти постоянное лето.

– Постоянное – это плохо. От жары замучаешься…

Федя не согласился. Лето он любил, несмотря ни на какую жару, и всегда страдал, что оно короткое… Впрочем, сейчас он был доволен. Потому что лето лишь началось, майка выкрасилась прекрасно, а орел на кармане выглядел весьма престижно.

…Таким образом, Федя был не совсем точен, когда сообщил девочке, что равнодушен к моде. Хотя сказал он это вполне искренне. Недавний интерес его к "тряпичным" делам угас, и даже порванная майка почти не огорчила. Но, вспомнив, как ее красили, вспомнил он и про Степку, и про то, что пора забирать его из детсада.

– Спасибо. Поеду я… Дела семейные… – И опять прыгнул через рейковый заборчик.

Дела семейные

В словах Феди Кроева, что он перестраховщик, было много правды. Что поделаешь, раз такая жизнь. Если не быть предусмотрительным, обязательно случится что-нибудь плохое… Впрочем, боялся Федя не за себя, а за родителей, за Ксению, а больше всего за Степку – самого беззащитного. Федя даже подозревал, что у Степки на роду написаны всякие несчастья, поэтому приходилось держаться настороже.

Первое Степкино горе случилось, когда тот еще не родился. Погиб отец.

Ксения "выскочила" замуж восемнадцати лет, "по-современному", никого не спросившись. Конечно, родители поохали, поахали, да что поделаешь, коли такая любовь. Да и муж Миша оказался славный. Ксенин однокурсник. Зажили мирно и весело, в отдельной комнате. Благо, что к тому времени семейство инженера Кроева получило наконец трехкомнатную квартиру в кооперативе. Только вскоре в институте вышел скандал. Миша оказался в какой-то студенческой группе, которая устраивала митинги и выпускала газету против начальства. Начальство это вкатило Мише три "неуда" на весенней сессии и отчислило любителя митингов за неуспеваемость. Шум был большой. Миша и его друзья доказывали, что "неуды" липовые, писали даже в "Комсомольскую правду". Приезжал журналист, вмешивались депутаты, но дело затянулось до осени, а там принесли повестку – и поехал Михаил Горецкий служить в Казахстан. Оставил молодую жену рожать ребенка, а друзей – отстаивать правду до конца. С полгода приходили нормальные письма: все, мол, в порядке, отслужу, восстановлюсь в институте, заживем лучше прежнего. А потом пришло сообщение, что рядовой Горецкий покончил с собой…

Вот тогда-то шестилетний Федя впервые ощутил, как свинцово, безнадежно придавливает семью горе.

В часть поехали отец и Мишина мама, Ксене было нельзя: скоро в роддом. Мишу привезли в длинном запаянном ящике из листового металла. Но еще там, в гарнизоне, отец настоял, чтобы ящик вскрыли. Он умел добиваться своего, инженер Виктор Григорьевич Кроев. И когда увидел избитое, в рубцах и ранах, тело, ясно стало: не было самоубийства. Просто не научился Михаил Горецкий гнуться ни перед кем, в том числе и перед толстомордыми, привыкшими к безнаказанности армейскими "дедами". Себя не давал в обиду, а потом заступился за щуплого, затюканного новобранца. И ночью толпа соблюдавших свой закон "дембилей" избила Мишу так, что он умер от сотрясения мозга.

Нашлись и свидетели. Среди них – тот, выживший в бойне новобранец. На сей раз прикрыть дело не удалось. Кто-то полетел с должности, кто-то угодил под трибунал. Да только Ксене и крошечному появившемуся на свет Степке было не легче…

Ладно хоть, что родился малыш здоровым, несмотря ни на что.

Ксения была женщина хотя и чересчур заполошная, но решительная. Она поклялась ничего не скрывать от сына, и тот уже в три года знал, что "папу Мишу убили дембили". Слово "дембиль" стало ненавистным и для него, и для Феди. И вовсе не в армии здесь было дело, Федя со Степкой играли и в солдатиков, и в морской бой, и смотрели фильмы про сражения – без всяких мыслей о казарменных жестокостях. А дембили – это были те, у кого тусклый, оловянный взгляд, сытые рожи, речь с ленцой, жующие челюсти. Те, кто готовы отдавить ноги и растолкать всех, чтобы пройти самим. Те, кто в кинозале громко разговаривают и гогочут, когда на экране у героев фильма слезы… И те, кто в тельняшках, беретах и растерзанных мундирах пьяной компанией топают посреди улицы в день своего десантного праздника.

Дембили – это была толпа. И та, которая что-то неразборчиво орет и машет плакатами на площади, и та – в одинаковой серой форме, теснящая и усмиряющая эту площадь умелыми взмахами черных палок, – видел Федя и такое. И по телевизору, и один раз даже на улице.

А еще он видел такую же толпу в американской кинокартине. Тогда только-только разрешили показывать фильмы на божественные темы, и в передаче "Мы и планета" крутили двухсерийную ленту "Евангелие от Луки". И там римские солдаты держали за руки худого избитого человека в венце из колючек, а библейские дембили бесновались, орали и требовали распять его… А ведь, гады такие, совсем незадолго до этого так же истошно вопили: "Слава Тебе!.." Толпе все равно – славить или терзать. Лишь бы только быть орущим стадом, не думать поодиночке…

Вскоре после этого фильма Федя и принял крещение. Из-за страха перед этой толпой и назло ей. А еще – из сочувствия к тому, кого распяли. И от сердитой радости, что Он воскрес и доказал: есть сила более могучая, чем толпа.

Но конечно, словами такие ощущения Федя никогда объяснить не сумел бы. Потому что было ему тогда девять лет. В ту пору умерла Мишина мама, Степкина бабушка. Жила она без мужа, единственного сына воспитывала одна и после его гибели сразу состарилась, согнулась и непрестанно болела. Одна у нее осталась отрада – внук Степушка. Часто она приходила, пыталась нянчиться с внуком, играла с ним, как могла. Да только получалось это не всегда – задыхаться стала бабушка и часто плакала… Перед смертью просила она выполнить одно желание – окрестить Степушку, чтобы Господь уберег его от всяких будущих бед. Ксения не всегда ладила со свекровью, но всегда жалела ее и это желание выполнила.

Отец и мать в церковь не пошли, были на работе, а Федю Ксения взяла, сказала, что он будет крестным отцом Степки. Но в церкви выяснилось, что это нельзя: сам-то Федя некрещеный. Крестного нашли из числа Ксениных однокурсников, пришедших с нею. А у Феди кто-то (он уж и не помнит кто) спросил:

– А может, и тебя, отрок, обратить в православную веру? Хочешь?

Полумрак церкви казался Феде таинственным и ласковым, люди – добрыми, и не хотелось уйти отсюда как постороннему.

– Ладно, – тихо сказал Федя.

– А в Бога-то веруешь? – спросил какой-то Ксенин приятель. Его шепотом одернули. Но Федя вдруг вспомнил, как перед сном, в сумраке, томился загадками: зачем он на свете, и почему этот свет такой громадный, и кто его создал? И еще вспомнил – как потная, одуревшая от ярости толпа требовала распять на кресте того, кто желал ей только добра…

– Да… – выдохнул Федя. И, не умея как следует объяснить свое сочувствие к тому, кого предали древние иерусалимские дембили, пообещал шепотом: – Я буду за него заступаться.

– Ишь ты… – тихонько удивился кто-то. Но больше ни один человек не выразил своего отношения к столь необычному религиозному взгляду.

Сама процедура крещения Феде запомнилась неясно, все происходило словно в сдвинутом, фантастическом пространстве, где еле выступали из сумерек строгие лица в обрамлении золотистых кругов, искрилась риза бородатого священника и в космической высоте светились узкие окна. Помнил Федя тепло от живых трепещущих огоньков и еще – запах, похожий на тот, который в знойную пору наполняет разогретый еловый лес… Но в этой затуманенности ощущений проступило и осталось потом надолго чувство охватившей его доброты и защищенности…

Отец к известию о Федином крещении отнесся спокойно. Он был вообще спокойный и немногословный. Взъерошил Федину макушку, подержал на ладони его крестик, сказал вполголоса:

– Ладно, вырастешь – разберешься, что к чему. А пока помни – это не игрушка… – И пошел пить крепкий чай на кухне и думать о своих заботах. Высокий, сутулый, всегда занятый делами своей лаборатории тугоплавких соединений.

– Ты хоть в школу-то с крестиком не ходи. А то в пионеры не примут, – заволновалась мама.

Но Федя ходил в школу с крестиком. Потому что иначе – нечестно. Получилось бы, что боится… Впрочем, ничего особенного не случилось. Крестик под рубашкой не видать, а на шнурок не обращали внимания: многие мальчишки так носят на шее квартирные ключи… Потом на физкультуре, когда занимались в открытых майках и шортиках, крестик увидели, но особого впечатления это не произвело. Петька Суровцев сказал:

– Чё, сам крестился или заставили?

Федя только фыркнул: кто, мол, меня заставит?

Витька Шевчук заметил:

– У, медный… У нас дома серебряный есть, дедушкин…

И только глупый Эдька Шаховский заявил:

– Ха-ха! Монах в коротких штанах! – За что получил от учителя Георгия Максимовича обещание "отправиться из спортзала, открывши лбом дверь". Это, кстати, не понравилось Феде – Максимыч был похож на дембиля, часто раздавал пинки.

А в пионеры Федю приняли, как и всех. Тем более, что выяснилось: крестик не у него одного… Вожатая разъяснила, что "сверху есть указание: в пионерах могут быть кто угодно – и неверующие, и верующие, и какие хочешь, потому что организация теперь добровольная и совсем не политическая". Галстук повязали прямо поверх черного шнурка, который выглядывал из-под белого ворота. И Федя был, конечно, доволен. И все же остался у него какой-то досадливый осадок. Потому что обещание "бороться за добро и справедливость" давали хором, и было в этом что-то от толпы… А потом сделалось все равно. Потому что оказалось, что главная задача пионера – хорошо учиться, а галстук надо носить, чтобы не записали замечание в дневник.

Верил Федя в Бога по-настоящему? Пожалуй, да. После многих размышлений он пришел к выводу, что есть какая-то Великая Сила, которая правит Вселенной. Без этого трудно было бы объяснить многие загадки – и во всем мире, и в самом себе… А кроме того, так хотелось иногда защиты от бед и угроз. Защиты, которой от людей не всегда допросишься…

Но в церкви после своего крещения Федя не был ни разу. И никогда не молился по-настоящему (да и не знал никаких молитв). Он прочитал в книжке "Новый Завет" четыре Евангелия и там узнал, что многочисленные молитвы вовсе ни к чему и что Бог знает твою просьбу еще до того, как ты обратился к нему с первым словом. И бывало, что в трудные минуты Федя сжимал крестик в горячем кулаке и мысленно говорил вместо длинных фраз просто: "Боже, помоги…" Но это случалось всего несколько раз. Обращаться к Богу по пустякам – это было бы попрошайничеством. На одной только Земле людей больше пяти миллиардов, а если во всем Космосе, то мыслящих существ и не счесть! И если каждый будет лезть к Богу со всякими своими мелочами… Другое дело, если уж отчаянно подопрет что-то такое, когда надеяться больше не на кого. А пока есть силы, человек должен делать свои дела в жизни сам. Ведь даже Иисус, который был и человек, и Бог, прошел свой путь на Земле до конца, хотя мог бы с помощью божественной силы мигом избавиться от всех страданий. Не стал избавляться, хотя всякие подонки издевались над ним как хотели. Потому что получилось бы, что он обманул людей. Нарушил бы свой собственный закон… Он ведь лучше всех людей на свете знал, что предательство – это та черная сила, которая может погубить весь мир…

Наверно, грамотные в религии люди нашли бы множество ошибок в Фединых рассуждениях. Но он про эти свои мысли никому не рассказывал, они были слишком его. И когда в школе прошлой осенью объявили, что открывается факультатив по истории религии и что про веру будет рассказывать настоящий священник, Федя не записался. Потому что кинулись туда многие, даже дурак Шаховский. Опять получилось, что "как все", толпой… Да к тому же не очень-то хотелось оставаться на седьмой урок. И после шести-то в голове гудеж. А на классных часах только и слышишь от ненаглядной Флоры Вениаминовны (по прозвищу Хлорвиниловна): "Вы теперь семиклассники и должны с удвоенной сознательностью относиться к учебному процессу…"

Как будто виноваты, что семиклассники! Из-за дурацких пертурбаций в школьной программе пересадили бывших пятиклассников в седьмой, не спросивши их, а они, значит, теперь должны отдуваться… Вот и со Степкой похожая история. Ходит несчастный пацаненок в детский сад, но уже объявлен первоклассником (какая-то особая там группа!) и в школе пойдет сразу же во второй…

Да, у Степки в его шесть лет жизнь тоже была не розовая. Мало того, что еще до рождения остался без отца, мало того, что каждый день сперва в ясельной, а потом в детсадовской галдящей толпе, так еще его умной маме Ксене стукнуло в голову два года назад снова выйти замуж. За молодого, но уже представительного деятеля швейного кооператива "Золотая игла".

Неизвестно, много ли золота было в той игле, но в Ксениной и Степкиной жизни его, видать, не оказалось вовсе. Федя потом Степку спрашивал: "Обижал он тебя?" – "Да не-е… – вздыхал Степка. – Наоборот, подлизывался. Слюнявый такой… А с мамой ругались…" В общем, через полгода после свадьбы Федина мама объявила, что Ксения и Степка возвращаются домой. "Так что, Феденька, перебирайся опять в гостиную…"

Тут Федя взвыл. Прямо до слез. Это, выходит, покидать свою отдельную комнату и опять ютиться на диване в общей! А куда он денет все имущество, которое у них с Борисом накопилось за полгода? А где Борька будет ночевать, когда они вдвоем засидятся над макетом замка или моделями?

– Так что же теперь? На улицу Ксене со Степкой идти? – трагически-укоризненно вопросила мама.

– Пускай со своим разведенным Женечкой разменивают ихнюю квартиру! – Федя был уже искушен в житейских делах.

– Ксеня не хочет больше никакой нервотрепки…

– Ну да! Она не хочет, а я опять хуже кота бродячего…

– Как тебе не стыдно! Она твоя родная сестра!

– Ага! Она – родная, а я вам, значит, не родной, да? Она будет туда-сюда замуж выпрыгивать, а я…

– Вот подожди, придет отец!

Мама почему-то всегда пугала отцом. А он сроду Федю никак не воспитывал. Только скажет иногда: "А не посидеть ли тебе, голубчик, дома денька три за все твои прегрешения?" Пару раз было, что Федя и сидел. Подумаешь, кара какая! Другие папаши за каждую двойку полируют свои ремни о ненаглядных сыновей, а Федя сроду не знал, что это такое.

На сей раз отец выслушал бурные мамины жалобы и решил:

– Давай-ка, Федор, перетащим наши с мамой кровати в большую комнату. А Ксения въедет на наше место. И все дела…

– Да как же без гостиной! – всполошилась мама.

– А зачем она?

– Ты с ума сошел! А если гости придут?

– Ну и посидят на кроватях, еще мягче будет… Да и чем их кормить нынче, гостей-то? Ливерная колбаса и та по талонам.

– Во-первых, ливерная – без талонов! А во-вторых, вам же на заводе обещали спецпайки!

– Ага, обещали. Пока стачечный комитет заседал. А теперь вот… тоже обещают. Блюдо сезона – обещание под маринадом с гренками из неотоваренных карточек…

Итак, родители перебрались в самую большую комнату, а Федя остался в "своей кошмарной берлоге", как выражалась мама.

И жизнь потекла почти как прежде. Только оказалось, что Степка из бестолкового малыша-хныкалки превратился во вполне сознательную личность. Он уже бегло читал книжки про Буратино и Волшебника Изумрудного города, высказывал здравые суждения о взрослых и знал немало анекдотов про современную жизнь. К Феде теперь Степка стал относиться как полагается – без излишней липучести, со сдержанной преданностью, но порой и с дурашливой резвостью младшего братишки.

В общем, хороший был племянник Степка. Но…

Сперва разик, потом другой попросила Ксения брата отвести Степу в детский сад, а вечером сходить за ним. Так и повелось. Потому что работала Ксения в своем ателье в полторы смены – деньги-то нужны… Федя наконец не выдержал:

– Хорошо, что со своим Женечкой второго не завели. А то хоть разорвись…

Мама наладилась дать ему по шее (интеллигентный человек, работник гуманного медицинского учреждения!), но Федя в красивом витке ушел от несправедливого возмездия.

– Постыдился бы! При ребенке! – Мама оглянулась на Степку, который торчал тут во время разговора.

– Ох уж "ребенок"! Думаешь, они в своем детском саду не знают, что такое роддом? Послушала бы, о чем они разговаривают, когда на горшках сидят…

Степка бесхитростно подтвердил, что назначение роддома воспитанникам детсада хорошо известно. А второго ребенка не завели, потому что "дядя Женя не хотел нарушать сба-лан-си-ро-ван-ность семейного бюджета".

– Во! Слышала?! – восхитился Федя. – Какой же это "ребенок"? Мог бы и сам из детского сада домой топать, здесь всего четыре квартала и переулки тихие…



– Тебя-то до третьего класса в школу провожали!

– А я просил, да?!

Но ворчал и спорил Федя так, из упрямства. На самом деле ни за что бы он не позволил Степке ходить одному. Потому что нет-нет да и появятся в газете объявления: "Просим помочь в поисках мальчика…", "Потерялась девочка…". А еще чаще – по телевидению. Жуть такая – видишь на экране фотографию мальчишки или девчонки, живое, веселое лицо, и понимаешь, что, может быть, в это время его где-то уже черви грызут…

Ну, бывает, конечно, что кто-то сам убежал из дома или в лесу заблудился и потом его отыщут живого. Но ведь не секрет, что есть на свете гады, для которых самая большая радость – замучить человека. Особенно маленького, беззащитного. Поймают, наиздеваются всласть и в живых не оставят. Концы в воду… При мысли, что такое может случиться и со Степкой, ужас прокалывал Федю ледяной иглой. Мало, что отца загубили у парнишки, дембили проклятые!..

Один раз Федя неосторожно ругнулся так вслух.

– Что-что? – переспросил оказавшийся рядом отец. Потом объяснил, что слово это вовсе не ругательное. Так по традиции называют себя солдаты, ожидающие скорого увольнения из армии. От слова "демобилизация". И сам он, Виктор Григорьевич Кроев, тоже когда-то был дембилем. И скорее всего, Феде тоже придется пройти через это, потому что всеобщего и полного разоружения в ближайшее время не ожидается.

Федя смутился, но потом объяснил, что дембилями называет вовсе не всякого солдата, уходящего домой, а таких людей, у которых "демобилизация" всего человеческого. Тех, кому обязательно надо кого-то унижать и бить… А нормальные солдаты зря придумали себе такую кличку. Кстати, по-солдатски это звучит и пишется "дембель". А по-Фединому – "дембиль". Гораздо точнее. Слово это похоже на другое – "дебил"…

За Степку Федя продолжал бояться. И порой снилось даже, что Степка исчез. Причем сны были двух разновидностей. Иногда Степка терялся в Городе. В том Городе Фединых снов, где полузнакомые улицы приводили вдруг на океанские набережные, а обыкновенные дома перемежались с фантастическими сооружениями звездных пришельцев. Федя шел по этому Городу со Степкой, и Степка вдруг непостижимо, в одну секунду, исчезал. Шагнул в сторону – и нет его. И Федя метался по тротуарам, лестницам, эстакадам и каменным средневековым коридорам. В томительной тревоге и жгучем нетерпении – найти, спасти, больше не отпускать… Но было в этой тревоге что-то от приключений, от игры. Потому что в глубине души Федя знал: в Городе нет настоящей опасности и он не принесет малышу зла. И постоянно грела надежда – вот за этим поворотом, за той дверью Степка найдется… Чаще всего Федя просыпался, так и не отыскав его. Но страха и горечи от такого сна не оставалось. Будто обязательно будет продолжение, где он Степку найдет…

Но были и другие сны – до жути похожие на реальность. О том, что Степка ушел из детского сада и вот уже несколько дней его нет, нет, нет… И самую страшную пытку – пытку неизвестностью – Федя ощущал всеми нервами, как наяву. Тут бы схватиться за крестик, но его не оказывалось на груди. Потому что Федя сам был виноват: не пришел за Степкой вовремя… А телевизор бесстрастно вещал: "Потерялся мальчик…"

…Такой вот сон как раз приснился Феде утром того дня, когда случилось ДТП и он встретил незнакомую девочку.


На этот раз в роли дикторши почему-то выступала Флора Вениаминовна. Была она в платье с цветочками, а на плечах – погоны капитана милиции. Но это ничуть не удивляло Федю. До удивления ли? В душу его, полную тоски и страха, слова Хлорвиниловны падали, как железные шарики в черную воду:

"Разыскивается мальчик, Степан Горецкий. Шести лет. Волосы русые, лицо круглое, нет верхнего переднего зуба, над левой бровью маленький белый рубчик. Три дня назад около восемнадцати часов пропал из детского сада номер семь на улице Хохрякова. Был одет в темно-красные, с белыми полосками, трусики, красную пятнистую майку, оранжевые гольфы и красные сандалии. Всех, кто может что-либо сообщить о пропавшем ребенке, просим позвонить по телефону…"

За стенкой, в своей комнате, безудержно и с надрывом – так же, как при известии о гибели Миши, – рыдала Ксения. Хлорвиниловна, слыша это, недовольно косилась с экрана. Потом вдруг хлопнула, как в классе, ладонью о стол:

"Пре-кра-тить!" Один погон свалился с ее плеча. И Федя с великим облегчением осознал, что это сон. Слава Богу, опять сон!..

Усилием воли он сжал потускневшее сновидение в комок, отбросил его. И стал со счастливым облегчением просыпаться.

В окно сквозь верхушку тополя било горячее солнце. И оттого, что страх оказался пустым и что сейчас утро, лето и почти каникулы, сделалось удивительно радостно. А еще лучше стало, когда в приоткрытую дверь проник Степка. Живой, невредимый, с припухшими после сна губами и растрепанными волосами. Увидел, что Федя не спит, заулыбался (вместо зуба – черное окошечко). Федя лег на спину, руки заложил за голову, ноги подтянул – коленками вверх. Разрешающе глянул на Степку. Тот весело подскочил, забрался на постель. Сел Феде на колени и съехал с них на живот. Федя тихонько взвыл:

– Балда! Больно же…

Степка виновато засопел, но с живота не слез.

Из-за дверей донеслось:

– Эй, вы, там! Умываться и завтракать! Я из-за вас на работу опоздаю! – Это Ксения. Родители уже ушли. Мама заведовала регистратурой в зубоврачебной поликлинике (сто-ма-то-ло-ги-че-ской) и отправлялась на работу раным-рано. Отцу полагалось быть в лаборатории к девяти, но он тоже всегда спешил. А в последнее время – особенно. Завод переходил на новую продукцию ("Кон-вер-сия!").

– Слышите, вы! – торопила Ксения.

Но Федя знал, что минут десять можно еще поваляться.

Степка потерся щекой о поцарапанное плечо и сообщил:

– Мне уже через неделю семь лет будет…

– Вот новость!

– Ты мне что подаришь?

– Ремень…

– Да ну тебя, – надул губы Степка. – Одно и то же…

– Что – одно и то же? – не понял Федя.

– От мамы только и слышишь: "Сейчас ремня получишь…" Катерина в садике тоже: "Сейчас как всыплю, будете знать!.."

– Опять, что ли, руки распускает?

– А ты думал! Вчера как вляпала, аж зачесалось…

– За что?

– Мы с Дрюшкой подрались. Помнишь, толстый такой…

Федя всех в Степкиной группе помнил. Андрюшка Сотин был тихий, добродушный человек. И к тому же Степкин приятель.

– Ненормальные, да? Чего не поделили-то?

– А чего он… Услыхал где-то считалку дурацкую и целый день, как магнитофон… – Степка сердито, но с выражением прочитал:

Грузди, обаб-ки,

Рыжики, синяв-ки.

В лес пошел Степ-ка,

Ободрал… 

И, покосившись на дверь, Степка полным словом назвал то, что ободрал в лесу.

– А потом еще:

Не горюй, Степка,

Заживет… 

Федя хихикнул:

– Подумаешь. Это же детское народное творчество. С давних лет. Во всех садиках такие дразнилки. Даже интересно.

– Это если про других – интересно. А когда про себя…

– Без этого в детсаду не проживешь, – философски разъяснил Федя. – Сам небось знаешь, не первый год там…

– А тебя тоже дразнили?

– Естественно… "Дядя Федя съел медведя…"

Степка обрадованно подскочил у него на животе, и Федя опять охнул:

– Тихо ты, аппендикс выскочит…

– А ты вырежь, как у меня. – Степка потер на животе светлый рубец со следами-точками от ниток. Он гордился, что год назад перенес настоящую хирургическую операцию…

– Чтобы я свой родной аппендикс отдал добровольно? – возмутился Федя. – Брысь умываться!

– Счас… А Бориса тоже дразнили?

– Еще как! Хуже всех…

Ты иди все прямо, прямо,

Будет там помойна яма,

В яме той сидит Борис,

Он наелся дохлых крыс. 

– Мы с ним тогда и подружились первый раз, – вспомнил о раннем детстве Федя. – В средней группе. Я за него заступился, и мы двое… против толпы…

– А когда он приедет? Скоро?

– Через неделю, наверно. Если в Москве не задержится…

– Я про Бориса тоже стихи сочинил, – сообщил Степка.

Плачет Боря на заборе,

У него большее горе:

Мама не дает Бориске

Съесть холодные сосиски. 

Федя не пощадил автора:

– Это ведь не твои стихи. Такие уже есть, только не про Бориса, а про киску…

– Ну и что! Я же переделал!

– Так нельзя. Настоящим поэтам за такие дела знаешь как попадает!..

– Я ведь еще не настоящий, – опять надул губы Степка.

– "Еще"… – усмехнулся Федя. Степкина склонность к рифмотворчеству была всем известна.

– А какие ты еще дразнилки знаешь? – ушел Степка от неприятной темы.

– Да такие же, наверно, как и вы там…

«Вова-корова, дай молока.

Сколько стоит?" – «Три пятака…» 

– Это все знают.

– А еще:

Игорешка-поварешка,

Недоварена картошка… 

– Ой, эту я не слыхал! – обрадовался Степка. – Игорешка у нас как раз есть!..

– Да ты что! – спохватился Федя. – Я тебе для этого, что ли, рассказываю? Чтобы ты людей изводил, да?

– Я же для запаса! Если они первые полезут!..

Ксения сунула голову в дверь:

– Да это что за лодыри! Еще и не думали одеваться!..

Федя дотянулся, взял со стула заряженный водяной пистолет и пустил в сестрицу струю. Ксения пообещала из-за двери:

– Подожди, попросишь еще нашивку…

– Ну Ксю-уша!.. – Федя вскочил, свалив на пол Степку. – Мы хорошие!..

Этот день с утра до вечера…

Красивый ярлык от иностранных шмоток нужен был, чтобы рассчитаться с Гугой.

Гуга – Федин одноклассник. Кличку свою он получил благодаря географичке Анне Григорьевне. Что-то ехидное сказал на уроке, и Аннушка не выдержала:

– Ох и змея ты, Куприянов!

До этого Гошка Куприянов был просто Купер. Но тут кто-то из девчонок находчиво хихикнул:

– Не змея, а Большой Змей. Из романа Ку-пера.

Ну и пошло: Большой Змей – Чингачгук – Гук – Гуга…

Было это еще в начале пятого класса. С той поры Гуга крепко повзрослел, обогнал многих одноклассников не только в росте, но и, как говорится, в "жизненных интересах". Имел касательство к компании некоего Герцога, что тусовалась в большом дворе на улице Мира. Завел себе в классе двух приятелей-адъютантов, на остальных же "пионерчиков" глядел снисходительно. Впрочем, агрессивности не проявлял, на прозвище не обижался, учился прилично и ни на каких "учетах" не состоял.

В конце мая Гуга спас Федю от большой беды. Учитель немецкого языка Артур Яковлевич – сухой, язвительный, но, надо сказать, справедливый – долго вытягивал из стоявшего у доски Федора Кроева путаные ответы и наконец сообщил:

– Сударь мой, ваша годовая оценка – в состоянии шаткого балансирования между спасительной тройкой и… вы сами понимаете чем. Поэтому – последний шанс. Если переведете предложение, можете гулять с ощущением спасшегося грешника. Если же нет – нас ожидают частые встречи на летних занятиях… – И начертал на доске немецкую фразу, в которой Феде был знаком лишь глагол "sterben", что означает "умирать". Ну, Федя и начал помирать от безнадежности. Старый Артур с подчеркнутым терпением смотрел на семиклассника Кроева, а тот – с тоской на класс… Тут-то Гуга вдруг и поднял тетрадный лист с крупными буквами перевода. На две секунды. Феде хватило.

Он опустил глаза, почесал для видимости в затылке, потом без излишней торопливости и вроде бы даже с некоторым сомнением написал русские слова на доске: "Я смотрел фильм "Никто не хотел умирать".

– Фортуна оказалась благосклонна к вам, – заметил Артур Яковлевич. – Однако ежели вы и в следующем классе станете демонстрировать столь прохладное отношение к языку Гете и Шиллера… Впрочем, нотация – не лучший вид напутствия перед каникулами. Ступайте с миром…

После урока Федя выдохнул с искренним чувством:

– Ну, спасибо тебе, Купер…

Гуга, однако, не воспринял прочувствованного тона:

– "Спасибо" – это чересчур. А вот троячок – в самый раз.

– Че-во? – изумился Федя.

– А что? Разве дорого?

Федя сперва не поверил. Потом понял.

– А как насчет совести?

– Насчет чего? А-а… – Гуга был малость толстоват, но в общем-то симпатичный. И улыбался славно. – Вопрос этот неоднозначный. Пойди тогда к Артуру и расскажи, как ты перевел фразу про шедевр советского кино. Раз уж речь о совести… Я, между прочим, рисковал, а за риск в наше время платят.

Логика была убийственной. И Федя пообещал, что, раз такое дело, трояк он выплатит. Сейчас не может, в кармане пусто, но принесет на летнюю практику, где они все равно встретятся.

– Ну, гляди, – сказал Гуга. – Я проценты не начисляю, будь и ты джентльменом.

Удивляться в общем-то было нечему. "Рыночные отношения" в седьмом "А", как и во всей школе номер четыре, давали себя знать. Девчонки, например, торговали косметикой. Алка Щепахина – та вообще притащила однажды целую коробку всяких заграничных тюбиков, пенальчиков и баночек. Одноклассницы налетели и завизжали: сперва от восторга, потом – узнав цены. Однако платили, у кого было чем. Кончилось, правда, скандалом. Алку поволокли к завучу, товар учительницы изъяли в свою пользу. Впрочем, Алка хвасталась, что заплатили честно…

В июле полагалось отработать две недели на ремонте школы, если не хочешь ехать в ЛТО. Федя не хотел… Но на практике Гуга не появлялся, и Федя забыл про долг.

А вчера Гуга вдруг осчастливил школу своим посещением. И даже взялся таскать с Федей на свалку носилки со строительным мусором. А перед тем сказал:

– Кроев-Шитов, привет. Нет ли у тебя моей трешки?

– Нету. Я же не знал, что увидимся. Ты столько дней не приходил.

– А может, завтра принесешь?

– Принесу, – вздохнул Федя. Не хотелось разменивать бумажку в двадцать пять рублей, это был их с Борисом запас. Да куда ж деваться-то? Если у родителей или у Ксении просить, сразу: "И так перед зарплатой без гроша сидим, а тебе на какие-то глупости! Зачем?" Не рассказывать же "зачем"…

– Я бы не торопил с долгом-то, да капиталы нужны, по крохам набираем, – поделился Гуга. – Совместное предприятие, в духе времени.

– Магазин, что ли, открываете? – хмыкнул Федя.

– Ага… Ох, Шитик, это что у тебя за лейбл на заду? – Гуга даже шаг сбил (он шел с носилками позади Феди).

– Фирма. "Фогелькёниг унд Брудер", Тироль, – на ходу придумал Федя. Надпись все равно была неразборчива.

– Уступи, а? Как раз за трояк бы…

– Может, уж заодно штаны снять?

– Ну, как хочешь… А то были бы в расчете.

– Завтра будем в расчете… Слушай, а если тебе надо, я могу ярлык подыскать. Конечно, не такой, но не хуже…

– Вери-мери гуд! – обрадовался Гуга. – Неси!..

Вечером Федя подмазался к сестрице. Мол, один парень в школе ужасно как просит заграничный ярлычок.

– Ладно, утром дам. Сейчас не приставай…

И вот теперь, после торопливого завтрака, Федя опять насел на Ксению:

– Обещала же…

– Зануда какая!.. Отведешь Степана, потом ищи сам в ящике, в шкафу. Мне некогда… Ты сколько еще будешь возиться, горе мое постоянное?! – Это уже Степке. Он долго не мог найти сандалии, а теперь пыхтел, застегивая пряжки. Мать дала ему шлепка. Степка надулся. Обиден был не сам факт рукоприкладства, а что не удалось проявить ловкость и увернуться.

– Не горюй, Степ-пка… – усмехнулся Федя. – Пошли…

Уже на улице он вспомнил:

– А про ремень я не шутил. Правда подарю. Широкий, с пряжкой…

– Мама не разрешит, если военный, – насупился Степка.

– Не военный, а пиратский! У Бориса в кладовке пряжка нашлась, его папа из Польши привез, давно еще. Вся хромированная, блестящая, на ней медная пиратская рожа с повязкой на глазу и скрещенные пистолеты. А по углам – якорьки…

– Ух ты!.. – Степка заподпрыгивал на ходу.

– Да… Только нужно еще кожу отыскать для пояса…

Степка сказал озабоченно:

– Такой ремень надо ведь с длинными штанами носить. А нам не велят, говорят, не полагается в детском саду.

– Нашел о чем печалиться! В школу пойдешь – надоест еще и форма, и взрослый вид, и вся каторжная жизнь. Пожалеешь о беззаботном детстве в коротких штанишках.

– Ох уж "о беззаботном"…

– А ремень такой можно хоть на чем носить, хоть прямо на голом пузе. Пиратский ведь, а не форменный…

Проводив Степку, Федя вернулся домой. В Ксениной комнате подступил к платяному шкафу, с натугой вытянул нижний ящик. Здесь у Ксении был тряпичный "калейдоскоп": пестрые лоскутки, ленты, куски кружев, обрезки меха и прочие отходы производства. Ксения работала не только в "Светлане", но и брала заказы на дом. Тут же, в ящике, валялись всякие пуговицы, застежки-"молнии", брошки и прочая дребедень. И среди этой рухляди – то, что надо Феде, – всякие нашивки и ярлычки.

Федя добросовестно выбрал для Гуги "нашлепку" покрасивее – шелковисто-черную, с вышитой серебристыми нитками старинной пушкой. Из пушки вырывался желто-красный залп с дымом, а по нижнему краю золотились буквы: "McCARRON & CО".

Пора было в школу: отрабатывать неизбежные трудовые часы. Полагалось приходить к десяти. Федя чуть не опоздал, потому что, когда уже спустился с четвертого этажа и вышел на расплавленный от жары двор, стукнуло в голову: хорошо ли выключена дома горелка на плите и не сочится ли потихоньку коварный газ? Умом он понимал, что ничего такого, конечно, нет. Но "перестраховочное" воображение тут же подсказало: "А вдруг?" Приходит на обед мама, чиркает спичкой…

Ругая себя на все корки за бестолковость и трусость, с которой не умеет справиться, он вернулся домой. Горелка была, естественно, в порядке. Заодно Федя потуже закрутил краны на кухне и в ванной, проверил, не горят ли где лампочки, и тогда уж со спокойной душой направился в школу. Правда, по дороге подумалось опять: не остался ли, случайно, невыключенным в комнате родителей телевизор? Но глянул на свои поцарапанные часы – без пяти десять…

Кирпичная коробка школы была налита внутри сладостной прохладой. После уличного зноя – даже мурашки по голым рукам-ногам. И все здесь было сейчас необычно: запах известки, мусор, перевернутая мебель, распахнутые всюду двери и гулкость коридоров (как в тех пустых загадочных зданиях, которые видятся порой в снах про Город). И сам ты не такой, как обычно, – без формы, без увесистого портфеля, – словно гость, забредший сюда из другого мира. И ощущение разросшегося пространства и пустоты, хотя людей в школе немало: и рабочие, и ребята, и учителя… Впрочем, учителя тоже выглядели незнакомо – в заляпанных краской халатах, спортивных костюмах и всяких робах. Преподаватели помоложе сколотили бригаду, чтобы летом подзаработать на ремонте родной школы. В этой роли, кстати, они нравились Феде больше, чем на уроках. Даже Хлорвиниловна – в брезентовых штанах с лямками, клетчатой рубахе и пестрой косынке – казалась вполне симпатичной…

Хлорвиниловна посетовала, что работы для ребят нынче мало, но обещала отметить всем полновесные четыре часа. Только пусть из двух классов повытаскивают парты и составят штабелями в коридоре. Федя, Витька Шевчук и несколько пацанов из параллельного седьмого "Б" (то есть уже восьмого!) провернули эту работу за полчаса. Тут появился наконец Гуга.

Федя отозвал Гугу в сторону и вручил обещанное.

Гуга не скрыл удовольствия:

– Моща?!.. Никому не дам, себе пришлепаю.

И тогда Федю осенило:

– Имей в виду – не трешка, а пятерик! По прейскуранту. Хоть кого спроси…

Гуга сказал только:

– Чё не предупредил-то заранее? Я сдачи не наскребу… – И зашарил по карманам модно потрепанных, оборванных у колен вельветовых штанов. – Гляди, всего рупь с полтиной…

– Ладно, полтинник потом отдашь. – Приятно было иметь в должниках не кого-нибудь, а всем известного Гугу…

А полтора рубля – это в самый раз! Именно столько стоит солдатский ремень. Пряжку с него – долой, а кожа – для подарка Степке…

Военторг располагался в старинном доме с высокими окнами, на углу Октябрьской и Красноармейской. Федя встал в тени тополя и стал ждать кого-нибудь из военных посимпатичнее. Если сам сунешься к прилавку – ответ один: "Гражданским покупателям военные товары не продаем, а детям тем более!.."

Наконец появился пожилой дядька – в очках, с двумя звездочками на гладком погоне.

– Товарищ прапорщик, можно вас попросить…

– Ну, попроси. Что такое?

– Не могли бы вы купить мне солдатский ремень? А то ребятам не продают…

Взгляд за очками сделался настороженным.

– Зачем тебе? Вроде до призывного возраста еще не дотянул. А там казенный дадут…

– Ну, мне очень надо. Честное слово…

– Знаю, что надо, – как бы отодвигаясь, произнес прапорщик. – Намотали пояса на руку и пошли стенка на стенку друг друга пряжками кромсать…

Это болезненно царапнуло Федю. Но он сказал спокойно, без рисовки, даже с грустью по отношению к себе:

– Ну, поглядите: похож я на тех, кто дерется пряжками?

Он знал, что не похож. Щуплый пацан с аккуратной, еще не отросшей стрижкой, с ничем не примечательным лицом благополучного сына благополучных родителей. С жалобными, просящими глазами цвета жидкого чая.

Прапорщик вроде бы смягчился, но проворчал:

– Шут знает вас, нынешних. Раньше сразу было видно, кто шпана, а кто нормальный. Теперь же сам черт не разберет…

Было ясно, что дело не выгорит. И Федя сказал уже просто так, ради справедливости:

– Пряжка мне, между прочим, и не нужна. Я мог бы ее прямо при вас в урну выбросить. Мне только кожу надо… для подарка братишке… – И вот ведь некстати: от обиды сдавило горло. Федя сощурился и стал смотреть вдоль улицы.

– Ладно, давай деньги, – вдруг сказал прапорщик.

Федя обрадованно выгреб из заднего кармана рубль и мелочь.

Прапорщика не было долго. Появилась даже нелепая мысль: уж не зажилил ли этот дядька Федин капитал и не слинял ли через другой выход (был такой – через двор). Но вот он вышел. Со сверточком в руке.

– Тебе ведь одна кожа нужна? Ну, я и выпросил без пряжки, за девяносто пять копеек. Держи товар и сдачу…

– Спасибо! Я, значит, марки куплю! – обрадовался Федя так, что у прапорщика рассеялись всякие сомнения.

– Ну, гуляй, отпускник! Каникулы небось?..

От Военторга Федя двинулся во двор к Борису. Тот жил на улице Грибоедова в старом восьмиквартирном доме, обшитом потемневшим тесом. Над домом, как над исследовательским кораблем, торчала щетина разнокалиберных антенн. На дворе в ряд выстроились дровяники и сараи. В одном из сарайчиков стоял их с Борисом "Росинант" – драндулет Пензенского завода. Дребезжащий от старости, но легкий на ходу, потому что втулки перебирали регулярно и о смазке не забывали… Сегодня надо было наконец разбортовать заднюю шину и подклеить заплату на камере, а то колесо спускало через каждые полчаса…

У сарая Федя встретил Борькину бабушку. Она обрадовалась и спросила, не хочет ли Феденька холодной окрошки. Феденька хотел. Поглощая на кухне окрошку, он узнал, что пришло письмо из Ярославля, где была очередная стоянка туристского четырехпалубного "Михаил Кутузов". Борис и его родители сообщили, что повидали множество городов и всяких интересных мест и уже соскучились по дому. Плавание по Волго-Балту очень увлекательное, только подводит погода: часто идут дожди…

– А у нас хоть бы капля перепала. На огороде все сохнет…

– Синоптики обещали грозу, – утешил Федя.

– Дай-то Бог… – Бабушка глянула на икону в углу.

Часа полтора Федя возился с велосипедом: приклеил резину, качнул во втулки жидкого масла, примотал покрепче проволокой тормозную планку. Потом отыскал в коробке со всякой мелочью ту самую пряжку. Борис давно говорил: давай подарим Степке, чего она без дела валяется… Федя поколотил поленом кожу (а точнее – твердый искусственный материал). Пояс, конечно, сделался обшарпанным, зато не таким жестким. Федя приладил его к пряжке и отрезал лишнее, а то хватило бы на шестерых Степок…

Когда Федя вернулся домой, на кухне хозяйничала мама. Сообщила, что сегодня с обеда у нее отгул.

– Отработал свою практику?

– Завтра еще день…

– Что же вы там, бочки с мазутом катаете? Ноги перемазаны…

– Это я "конягу" чинил… Мама, обедать не хочу! Меня Оксана Климентьевна окрошкой кормила. Две тарелки!

– Сейчас на рынок пойдем. Помойся только, чучело.

Федя с удовольствием забрался под душ и заверещал под холодными струями. Сразу позабылась всякая жара… Но потом пришлось пустить и теплую воду, иначе смазка не отмывалась.

– Много мыла не трать! – крикнула из кухни мама. – Там последний кусок, по талонам опять не дали…

Федя сказал из-за двери, сквозь шумное журчание:

– Вот если бы ты пускала меня на речку, никакого мыла не пришлось бы тратить. Песочком оттирался бы…

– Приедет Боря, тогда пожалуйста, вдвоем. Он – человек надежный. А ты растяпа. Сам же говорил – плаваешь еле-еле…

– Там и плавать-то негде! Везде по пуп!

Речка Ковжа, что под заросшими береговыми откосами дугой опоясывала Устальск, была когда-то судоходной. До революции стояла на ней пристань купца Елохина и с низовьев подходили сюда грузовые и пассажирские пароходы с могучими гребными колесами. Федя видел их на фото в краеведческом музее. Но сейчас единственными судами на Ковже были "форфанки" с лодочной станции, моторки частников да трескучий катерок ОСВОДа. В середине лета взрослый дядька мог перейти Ковжу, не замочив подбородки. А у берега всегда было полно отмелей, удобных для купания. Правда, вода попахивала отходами фабрики "Восход", но местные жители, особенно пацаны, были неприхотливы… Однако убедить маму, что купание в одиночку не связано ни с каким практическим риском, Федя всерьез и не пытался. "Перестраховочные тенденции" были в ней сильны не менее, чем в сыне…

Ходить на рынок Федя любил. Правда, с товаром в последнее время было небогато, но все же хватало интересного. Пестрели цветочные ряды. Предприимчивые кооператоры продавали всякие забавные штуки: раскрашенные индейские маски из гипса, игральные карты с портретами политиков вместо королей, дам и валетов, расписные глиняные копилки, вырезанных из дерева гномов и раскрашенных солдатиков ростом с палец.

Громадные, построенные еще в тридцатые годы павильоны "Мясо" и "Молоко" – с решетчатыми конструкциями и сводчатыми потолками – были почти пустыми по причине продовольственных трудностей. Они были похожи внутри на ангары для космических аппаратов (опять же из Фединых снов про Город). Зато среди открытых овощных рядов было оживленно. Правда, в середине июня овощей маловато: зеленый лук, укроп да тепличные огурцы и помидоры. Но вместе с прошлогодней картошкой и свеклой, связками золотистых луковиц и сушеных грибов они создавали видимость некоторого изобилия. К тому же приехавшие с юга торговцы продавали дряблые яблоки и свежую черешню. Цена на черешню била покупателя в упор, как залп картечи, но мама, поохав, купила все-таки полкило. Федя сунул одну ягоду в рот, и мир вокруг сделался сладким и прохладным…

Рядом с грудой черешни на прилавке лежал почему-то совсем не подходящий для этого места товар: приколотые к серой тряпице значки. Это были белые эмалевые кружочки размером с полтинник, а на них – фигурки всяких персонажей: Буратино, Незнайка, Кот в сапогах, Дюймовочка и прочая сказочная компания. Видимо, торговец черешней подрабатывал еще и таким вот "значковым" промыслом.

Феде понравился значок, на котором красовался толстый человечек с пропеллером за спиной. Федя ткнул пальцем:

– Почем?

– Адын рупь! – обрадовался темнощетинистый продавец. – Бэры, мальчик, хароший значок… – Он стал отстегивать Карлсона. – Ай, булавка отскочыла… Ладно, мальчик, бэры бэз дэнег, прыклеишь булавку, будэшь носыть…

– Спасибо! – Федя схватил значок и бросился догонять маму, на бегу размышляя, что не такие уж скаредные эти южные купцы, хотя все их обвиняют в рвачестве.

– Возьми сумку, там картошка, – сказала мама.

Федя подхватил отяжелевшую сумку и опять кинулся в сторону – к стеклянному киоску с открытками и журналами.

– Ты куда?! – всполошилась мама. Потому что сквозь стекла киоска светились на лаковых календарях голые девицы. Но Федю интересовали не девицы (к ним давно все пригляделись, этого добра хватало на каждом углу, где есть киоски). Федя издалека увидел серию марок "Русские адмиралы". Марки стоили всего двадцать две копейки, сдачи от ремня хватило на два комплекта – один в альбом Феде, другой Борису. Федя сунул всех адмиралов в один конверт и спрятал его под майку…

Дома Федя приклеил эпоксидкой к подаренному значку булавку и сунул Карлсона в ящик стола: пусть смола застывает.

– Мам, я возьму "Росинанта" и покатаюсь! А потом заеду за Степкой.

– Осторожнее только, ради Христа, не носись как угорелый. И на шумные улицы не суйся.

– Я всегда осторожно. И никуда не суюсь…

– С той поры, как Лев Михайлович соорудил для вас эти колеса, у меня ни минуты покоя…

Лев Михайлович, Борькин отец, собрал им "Росинанта", можно сказать, "по косточкам". В прошлом году. Это получилось и дешевле, чем покупать новый велосипед, и, главное, их, новых-то, ни в одном магазине все равно не сыщешь…

– Не бойся ты за меня, я же перестраховщик…

– Болтун ты, – вздохнула мама.

…Федя уехал из района серых многоэтажек, в котором лишь несколько столетних тополей да кирпичный особняк с конторой домоуправления напоминали, что когда-то здесь были старинные, еще восемнадцатого века, улицы. Он покатил по тропинке вокруг стадиона – головки подорожников и золотые одуванчики щелкали по спицам. Конверт с адмиралами тихо шевелился на животе: Федя так привык к нему, что забыл выложить дома.

После стадиона Федя проехался по берегу Ковжи. Здесь над обрывом ремонтировали церковь. Еще недавно была она огорожена забором с проволокой, и там располагался цех пивоваренного завода. Теперь церковь отдали верующим, и строители возводили заново колокольню – вместо разрушенной в давние годы. Кирпичная двухъярусная башня с арками была уже готова, и рабочие стучали топорами среди стропил крыши. А вместо забора вокруг церкви стояла узорная решетка из чугуна.

Федя отдохнул здесь, свалившись прямо в траву навзничь. Зной плыл над травой, и Федя растворялся в нем, будто кусок рафинада в теплом чае. Это было приятно. Однако, чтобы не растаять совсем, он стряхнул с себя оцепенение и вскочил, распугав кузнечиков. Покатил опять. Решил выехать на Садовую и глянуть на вазу с синим городом…

Вот здесь-то, как известно, и случилось ДТП…

Кино один на восемь

Итак, натянув зашитую майку, Федя поехал в детсад.

Уже издалека заметно было за низкой зеленой изгородью мелькание пестрой детсадовской толпы. А человек семь сидели прямо на заборчике, свесив ноги на улицу. И конечно, завопили:

Едет Федя

На ве-ло-си-пе-де!

Едет Федя

На ве-ло-си-пе-де! 

Степка выскочил встречать. За ним появилась известная своей занудностью Элька Лохматюк. Сообщила:

– А Степу сегодня ставили в угол…

– За что?

– А он дразни-ился. На Дениса Копырина…

– Как? – строго спросил Федя Степку.

Но ответила опять же Элька:

– А вот та-ак:

Ты иди все прямо, прямо,

Впереди помойна яма.

Погляди в ту яму вниз -

Там сидит дурак Денис… 

– Между прочим, ябедничать стыдно, – сказал Федя Эльке. А Степку сурово спросил: – Я тебе для этого, что ли, утром устное творчество рассказывал?

– А это и не то вовсе! Я сам придумал!

– Ты переделал то, что про Бориса! Это свинство!

– А Денис первый задразнился! Опять "грузди-обабки…". А потом засунул мне под майку песочный шиш.

– Что вас мир не берет? – с досадой сказал Федя. – Все время грызетесь да царапаетесь. Зверята и те дружнее живут в зоопарке, на площадке молодняка…

– На них же воспитательша не орет каждую минуту…

– Катерина Станиславовна, мы поехали! – крикнул Федя "воспитательше" через изгородь. Велел Степке сесть на багажник, и они покатили по краешку щербатого асфальтового тротуара. Улица Хохрякова была спокойная – улица библиотек, поликлиник, детсадов и небольших контор, которые располагались в бывших купеческих и дворянских жилищах. Никто не ругался на мальчишек, едущих там, где место для пешеходов. Степка потряхивался на багажнике и недовольно молчал, обидевшись на "свинство". Потом все-таки спросил:

– А ремень сделал?

– Сделал. Потерпи до дня рожденья…

– Лучше подари заранее. Тогда я буду дольше радоваться. А то неинтересно, когда все подарки за один раз…

– Ладно уж, – согласился Федя, потому что в Степкиных словах была логика.

А Степка вдруг поинтересовался:

– Где ты майку разодрал?

– Было дело… Ох!.. – Федя тормознул и хлопнул себя по животу. – Марки-то?

Степка пожелал узнать, что случилось.

– Потом расскажу… – Федя домчал его до своего двора, тормознул у подъезда. – Шпарь домой, скажешь, что я поехал… к одному знакомому. Я у него новые марки забыл. Скоро вернусь… На лифте не езди, а то застрянешь, топай пешком! – И Федя рванул на улицу Декабристов…


Но через квартал он сбавил скорость. От нерешительности. Подумал: хорошо, если окно открыто и о н а по-прежнему сидит на подоконнике… А если не так, что делать? Стучать в дом, спрашивать о девчонке, про которую не знаешь даже, как зовут… Может, ну их, эти марки? Нет, жалко… И по правде говоря, не только в них дело. Почему-то х о ч е т с я вернуться к тому дому.

Сама девчонка Федю не интересовала. Даже лицо не вспомнить. Запомнилось лишь, как поднимала к губам костяшки и дула на них, будто обожгла. В общем, ничего привлекательного…

Не надо думать, что Федя вообще не заглядывался на девочек. Приходилось уже и влюбляться. Ну, Зойка Волошина в четвертом классе – это, конечно, была детская игра в тайную любовь. А вот в этом году, когда в их классе появилась Настя Шахмамедова, дочка вернувшегося из Польши офицера… Федя сладко млел от нежности, глядя на нее. Другие мальчишки тоже на нее заглядывались, но Федя не ревновал: Настя со всеми держалась одинаково – весело и чуть насмешливо… На физкультуре она лучше всех крутилась на перекладине и брусьях и не скандалила, как другие семиклассницы, что Георгий Максимович заставляет их заниматься в "короткой форме" – в купальниках. Весной она раньше всех девчонок стала ходить в гольфах, с открытыми смуглыми коленками, и вся была смуглая, точеная и казалась Феде похожей на хрупкую певучую скрипку.

Он так однажды и видел ее во сне – в образе девочки-скрипки, которую надо отыскать в таинственных подвалах Города и расколдовать; томился, искал, зная, что в случае удачи наградой будет необыкновенная музыка… А бывали и другие сны – от которых он просыпался с колотящимся сердцем и капельками пота на лбу. И зарывался лицом в горячую подушку, мучаясь тайным стыдом и страхом… Но в снах случается такое, чего никогда не бывает наяву. А наяву шло все как полагается. Сперва – случайные разговоры, потом: "Ты читала "Марсианские хроники" Брэдбери? Неужели не читала? Давай зайдем ко мне, я тебе дам…" Затем – два билета на приезжую клоунаду "Мимикричи"… А конец – тоже обыкновенный: "Извини, Федя, сегодня я ужасно занята…" И отвратительного вида хлыщеватый девятиклассник Потапов, который ждет ее на углу… К счастью, страдания прекратились в середине мая, когда Настиного отца с семьей опять срочно перевели куда-то. Недели две еще дотлевала печаль воспоминаний, а потом стало некогда – экзамены…

Федя знал, что с нынешней незнакомкой ничего т а к о г о не будет. И тянуло его к тому дому с палисадником не простое желание увидеть ее, а неясная подсказка, что должно произойти с о б ы т и е. Что-то интересное. Это было как предчувствие в снах про Город. Потому что Садовая и улицы рядом с ней, и ваза в окне, и новая колокольня, выросшая над заборами, – это ведь тоже частичка Города. Или хотя бы намек на него…


Окно оказалось открыто. Но девочку Федя там не увидел. Остановился у знакомого палисадника, нерешительно брякнул звонком. Потом еще… И тогда она выглянула. Не удивилась.

– Ты за марками приехал? Или сюда…

Федя опять перебрался через палисадник. Девочка протянула конверт.

– Я почти сразу спохватилась, но ты так быстро уехал. Извини, я заглянула, он не заклеенный. Думаю, вдруг там что-то важное, тогда надо догонять…

– Да ну, ерунда… – пробормотал Федя.

– А ты марки про знаменитых людей собираешь?

– Только про моряков. У меня тема "Флот". И еще "Искусство"… Ты не интересуешься? – Это он просто так сказал, неловко было сразу обрывать разговор.

– Нет, я марками не занимаюсь, – вздохнула она.

– А чем? Фотографией? – вспомнил он. – Чуть под колесо не загремела, когда фотоаппаратом целилась куда-то…

– Это не фотоаппарат, а кинокамера…

– Такая маленькая? – удивился Федя.

– Да! – оживилась девочка. – "Экран" называется. Такие в шестидесятых годах делали… Хочешь посмотреть?

– Камеру?

– Ну… то, что она снимает. Как получается…

Федя видел, что ей важно не само знакомство, а просто хочется показать свою работу. И любопытно было взглянуть. Получалось, что и правда с о б ы т и е. Но он сказал:

– Да ну… куда я с великом-то… И вообще…

– Велосипед во дворе оставишь, – объяснила девочка и добавила просто, с неожиданной догадкой: – Ты стесняешься, наверно. Не бойся, дома никого, кроме меня, нет.

Федя почесал ногу о ногу и повел "Росинанта" в калитку.


Квартира оказалась необычная. С изразцовой печкой, с лепным узором на потолке вокруг люстры. Окна – высокие, но не широкие, со старинными ручками из синего стекла. Феде всегда казалось, что интересно жить в таком вот доме, который помнит многие поколения и где много старых вещей, книг и кресел, в которых сидели еще прабабушки и прадедушки…

Девочка усадила Федю как раз вот в такое кресло с потертой кожей и завитушками, а сама притащила два одеяла и стремянку. Стала цеплять край одеяла за гвозди над окном.

– Давай помогу, – неловко сказал Федя.

– Да я уже… Я привыкла.

Наступил полумрак, в котором отчетливо светился забинтованный локоть. Девочка поставила на стол небольшой пузатый аппарат с катушками. Умело заправила ленту. Потом вдруг засмущалась (видно было даже в полумраке), неловко, по-мальчишечьи как-то переступила плетеными сандалетками.

– Вот… Это я зимой снимала.

В проекторе вспыхнули щелки, заурчал мотор, луч уперся в лист ватмана, пришпиленный кнопками к обоям. Побежали по яркому экрану точки и царапины. И вдруг соединились в название разнокалиберные буквы: "Тик-так, или Маленький сон".

Федя увидел заснеженный двор, малышей с лопатками и салазками. Потом – забор со снеговыми шапками на столбах. Вдоль забора брел закутанный малыш лет пяти. Присмотрелся к чему-то в сугробе, присел, начал раскапывать снег. Вытащил старый (видимо, выброшенный кем-то) будильник. Крупным планом появилось на экране лицо малыша: довольное, конопатое. Весело глядел он из-под кудлатой шапки, радовался находке…

Потом пацаненок этот, уже без шубы и шапки, оказался в комнате, где шевелила зеркальными шариками елка и качали маятник старинные часы (из их окошечка разок выглянула кукушка). Малыш расстелил на столе серую бумагу, притащил плоскогубцы, молоток, отвертку и принялся "чинить" будильник. Сперва побрякивал им и слушал, потом стучал молотком и наконец начал потрошить. Свистнула наружу пружина. Множество шестеренок, винтиков и всяких железок посыпалось на бумагу. Причем таких, каких в механизме будильника и быть не могло. Но это даже смешнее, потому что кино ведь, сказка.

Малыш озадаченно заскреб в затылке. Попробовал было приладить внутрь одну детальку, другую, потом махнул рукой, отошел, забрался в кресло (кажется, в то самое, которое сейчас было под Федей). Сперва он сосредоточенно думал – видимо, о том, как все-таки починить будильник. Потом устроился головой на подлокотнике и прикрыл глаза. Уютно уснул, свесив ноги и уронив с них большие домашние шлепанцы (наверно, мамины).

Вот тут-то и началась у колесиков, гаек и прочей металлической мелочи своя жизнь!

Сначала выкатилась шестеренка, к ней – словно туловище к головке – пристроилась гибкая цилиндрическая пружинка. Снизу у пружинки веером развернулась юбочка из блестящих планок. Появились длинные суставчатые ножки и ручки. И получилось, что это девочка. Лица, конечно, не было – какое у шестеренки лицо! Но движения были чисто девчоночьи. Словно балерина, девочка на цыпочках прошлась туда-сюда, присела, выпрямилась, метнулась в сторону и в страхе схватилась за голову.

И было от чего! Всякие медные и железные штучки из груды деталей выползли на середину кадра и образовали механическое чудовище. Появились лапы с когтями, суставчатый хвост, рогатая голова с челюстями из длинных зубчатых планок. А внутри туловища поворачивались колеса и шестерни, двигались рычаги и балансиры. Машинное страшилище пульсировало и хотело есть. Оно двинулось к маленькой балерине, сжавшейся от страха. Тут бы ей и конец – челюсти распахнулись…

Но неведомо откуда выкатилась гайка. У нее появилось тело из короткой дырчатой полоски, ручки-ножки. По повадкам – явно мальчишка. Он вооружился шпагой из иголки и щитом из подвернувшейся тут же пуговицы. Мальчишка (скорее всего – принц) отдал страшилищу фехтовальный салют, и пошла у них война. Ух и сражались! Дракон дрался лапами, лязгал челюстями, колотил хвостом. Хитро рассыпался на части и складывался опять, прыгал на противника. Но мальчишка ловко увертывался и так трахал зверя шпагой, что от того уже навсегда отлетала одна железяка за другой. И хотя кино шло без звука, Феде казалось, что он слышит звон и грохот боя.

В конце концов принц с головой-гайкой вставил клинок поперек драконьей пасти, и чудовище уже не могло захлопнуть ее. Замотало башкой и жалобно подняло передние лапы. Мальчишка пинками подогнал его к пустому корпусу будильника. Дракон развалился на детали, которые одна за другой попрыгали в будильник. Тот захлопнулся и встал на ножки.

Принц шагнул к балерине, та засмущалась, ручки опустила. Мелко засеменила прочь на цыпочках. Мальчишка догнал ее, взял за руку. Вскинул голову-гайку, ожидая чего-то. На стол сел бумажный голубок. А для принца и балерины это был целый самолет. Они и вскочили в него, не долго думая. Голубок взмыл и полетел мимо люстры, мимо елки. Клюнул спящего малыша в нос и пропал. Малыш смешно сморщил конопатую переносицу, открыл глаза. Выскочила опять из часов и несколько раз открыла клюв кукушка. На столе заподпрыгивал, затарахтел язычком под блестящей шапочкой звонка сам собой починившийся будильник.

А под елкой улыбался большой ватный Дед Мороз – видимо, волшебник…


Девочка выключила проектор, откинула на окне край одеяла, прижала его стулом. Щурясь, Федя сказал вполне честно:

– Здорово интересно. Я даже в настоящем кино не видел, чтобы мультик из таких вот железных деталек…

– Это я случайно придумала. Когда будильник раскопала…

– Тут ведь каждый кадрик отдельно снимался, да?

– Там, где фигурки, конечно…

– Ох, наверно, долго это… Да?

– Возилась целый месяц. Ну… зато интересно.

– Отлично получилось, – опять похвалил Федя. – А еще какие-нибудь фильмы есть?

– "Ну, погоди!" есть. Пять выпусков.

– Да я про твои говорю!

– Есть немного. Но не такие, а вроде хроники… Я ведь только прошлой осенью заниматься этим начала. Раньше дедушка увлекался. Давно. Он умер, когда меня еще на свете не было. А все это хозяйство пятнадцать лет лежало в чулане: и камера, и проектор, и монтажный столик. И всякое другое… Я однажды увидела и думаю: дай попробую…

– Трудно было сперва?

– Если фотографировать умеешь, то не очень. Я маленько умела… Да и справочник кинолюбителя есть…

– Ну, покажи еще что-нибудь…

Опять замелькал экран: центральная площадь Устальска, громадная новогодняя елка, снежные фигуры, качели-карусели, ледяные горки. Толкотня, веселье, куча мала в конце ледяной дорожки, а с горки подъезжают все новые любители потолкаться-поваляться. Двое мальчишек, большой и поменьше, в одинаковых кроличьих шапках, тоже съехали с горы, и старший ловко дернул младшего в сторону, чтобы тот не угодил в свалку.

– Стой! – завопил Федя. – Это же мы! Я и Степка!

Фильм остановился. Экран слегка потускнел, изображение замерло.

– Точно! Степка и я! А еще где-то Борис недалеко…

– Надо же! Вот встреча, да?

– Да… А я и не видел, что кто-то нас снимает.

– Конечно, такая толкотня…

– Странно как-то, – сказал Федя, – среди летней жары настоящую зиму смотреть. И как ты сам в снегу… – Он даже поежился, будто повеяло январским холодом. Потом вдруг сообразил: – Значит, мы с тобой не первый раз встречаемся!

– Ага… – почему-то смутилась она. – Выходит, не первый…

– И не познакомились все еще, – слегка насупленно проговорил Федя. – Звать-то как?

– Меня? Ой… Оля…

– А меня "Ой Федя", – засмеялся он, ощутив неожиданную легкость.

Оля засмеялась тоже. И спросила:

– А Степка кто? Братишка?

– Племянник.

– Дядя Федя…

– Ага! Меня иногда так и зовут: дядя Федор. Как в мультике "Каникулы в Простоквашино".

– Может, мне тебя тоже так звать?

Федя дурашливо обиделся:

– Ну, погляди, похож я на "дядю"? Тот, в кино, хозяйственный был, солидный. А я…

– А ты говорил, что перестраховщик, – поддела Оля. – А перестраховщики, они тоже солидные, предусмотрительные…

– Это как когда!.. Показывай дальше.

Досмотрели ленту про зимнее веселье. Федя спросил:

– А сейчас ты про что снимаешь? Вот сегодня. Когда…

– Когда ДТП? – засмеялась опять она. – Я просто ветки над забором снимала. И как за ветками, далеко, башня, а по забору кошка идет…

– Но меня-то ты, надеюсь, не сняла? – вдруг испугался он. – Как я кувыркался. И потом?..

– Думаешь, до того мне было? Я решила, что ты убился…

– Если каждый раз убиваться… – с облегчением проговорил Федя. – А кошка тебе зачем? Для какого фильма?

– У меня летнее задание… В школе работы нет, наша Маргарита Васильевна и говорит: "Пусть каждый себе сам дело для летней практики ищет. А ты, Ковалева, сними кино "Наш город летом", а осенью на классном часе покажешь"… Потому что я в классе уже "Тик-так" показывала…

– А какое будет кино? Просто так, виды всякие?

– Не всякие… Тут главное – кадры хорошие снять. Можно ведь снимать по-разному. Скажем, если просто вид с берега, то это одно, а если сквозь травинки, когда они в капельках дождя, то уже будто сказка…

– Ага! Надо так сделать, чтобы все увиделось как бы по-новому, да? И город такой… загадочный.

– Правильно! Ты понимаешь! Главное – нужный ракурс! В одной книжке написано: "Чтобы увидеть необыкновенное в обыкновенном…"

Точно, они говорили об одном и том же! И, радуясь этому пониманию, Федя едва не сказал о вазе, на которой синяя картина с Городом. Но сдержался все-таки, словно излишняя откровенность могла сломать что-то хрупкое. Он только заметил сочувственно:

– Трудно ведь это – искать хорошие кадры, да?

– Конечно… Да и не всегда получается как хочешь. Пока снимаешь, кажется, что прекрасно, а проявишь, посмотришь – хоть плачь… А еще очень важно смонтировать как надо. Монтаж в кино – это вообще самое главное…

Оля увлеклась, такая разговорчивая сделалась. Непохожая на прежнюю, стеснительную. Видно, не часто ей приходилось говорить о любимом деле с тем, кому интересно.

А Феде и правда было интересно. В нем словно кто-то раскручивал пружинку с о б ы т и я. Он сказал:

– Небось куча пленки в отходы идет?

– Ох, конечно… А главная беда, что достать ее почти невозможно…

– Подорожала?

– Да не в том дело! Такую вообще сейчас не выпускают, камера-то старая, один на восемь.

– Я в этом ничего не понимаю…

– Ну, смотри, пленка узкая, как лента на магнитофоне. Восемь миллиметров. Раньше ее специально делали для кассетных камер "Кама" и "Экран". А сейчас – только два на восемь. То есть пленка шириной шестнадцать миллиметров, но снимают на нее в два ряда: сперва по одному краю, потом по другому. А после проявки разрезают вдоль специальным резаком…

– А если до съемки разрезать? В темноте, чтобы не засветилась. И зарядить в твой "Экран"?

– Так я и делаю. Только морока ужасная… Но и эта пленка тоже редко продается. Все больше "супер" для новых камер. Она тоже два на восемь, но на ней перфорация другая, помельче. И не подходит…

– Всюду дефицит, – посочувствовал Федя. И тут разговор замялся. Чтобы не получилось долгого неловкого молчания, Федя спросил: – А тот мальчик, что с будильником снимался, – твой брат?

– Нет! Это наших знакомых мальчик. Андрюшка. У меня брата нет, мы с мамой… Ой, вот она, кажется, пришла!

В прихожей хлопнула дверь.

– Я пойду тогда, – стесненно сказал Федя.

– Постой. Мама не съела ни одного человека, не бойся.

– Лёлька! – раздался густой голос. – Ты дома, душа моя?

– Мы тут! Кино крутим! Иди к нам!

Одеяло на одном окне было откинуто, и Федя разглядел Олину маму сразу, с порога. Она была худая и высокая, с длинным складчатым лицом, густыми светло-желтыми волосами (наверно, крашеными). В ушах качались цыганские серьги-полумесяцы. Узкое зеленое платье переливалось, как змеиная кожа.

– Здрасте… – Федя неловко выбрался из кресла.

– Это Федя, – бодро сообщила Оля. – Мы познакомились на улице, когда я чуть не сыграла ему под колесо. Потом он бинтовал мне локоть, и забыл у нас марки, и приехал за ними, и я показывала ему свои ленты…

– И небось уморила человека… – Олина мама смотрела на Федю как на вполне знакомого. Зелеными спокойно-веселыми глазами. И он ощутил освобождение от всякой неловкости. Проговорил с дурашливой виноватостью:

– Дело не в марках, я все равно бы приехал. Преступника всегда тянет на место, где пролилась кровь его жертвы.

– Много пролилось-то? – обеспокоилась Олина мама.

– Да не слушай ты его! Я сама виновата, на гвоздь наткнулась. И не здесь это было, а на Садовой…

И тогда вдруг Федя сказал:

– Оль, а помнишь, там недалеко такой длинный дом? На спуске. А в крайнем окне – ваза с синим городом…

– Конечно! Я на нее часто смотрю!

– Вот бы ее снять для твоего фильма! В самом начале. А потом уже виды нашего города. Ну, понимаешь, вроде как перекличка: сказочный город и наш…

– Фе-едька… – выдохнула она. – А ведь это в самом деле! Главный стержень фильма может из этого получиться… А я смотрела, смотрела на нее, и даже в голову не пришло. Ты только сейчас догадался?

– Раньше у меня знакомых кинооператоров не было…

Олина мама спросила:

– Есть хотите? Я вам гренок с яичницей нажарю.

– Ох… – спохватился Федя.

– Не охай, – велела Оля. – Не отказывайся.

– Я бы и не отказался, правда. Потому что не обедал, – бесстрашно признался Федя. Хорошо ему здесь было. – Но я от дома уехал только на минуту. Сейчас там уже переполох… Тут поблизости нет телефонной будки?

– У нас дома телефон есть! – обрадовалась Оля.

Федя никак не ожидал, что в этой квартире, где уместнее был бы граммофон с трубой, имеется телефонная связь. Аппарат, кстати, оказался под стать дому и мебели. Висячий, с деревянной ручкой на трубке, с двумя чашечками звонков.

– Его еще мой дедушка ставил, после войны. И до сих пор работает лучше нового. Крепкие вещи в старину делали…

Телефон и в самом деле работал отлично. Мамин голос – будто рядом:

– Федор, это ты? Где тебя носит?

– Меня не носит. Я у одной девочки… Ну, заехал на минуту, и пришлось фильмами заняться, крутим их тут… Господи, да какое видео! Она сама снимает, по заданию школы… Как это – я при чем? – Он весело глянул на Олю. – Я помогаю! Это… консультирую… Нет, недалеко, на Декабристов…

– Ничего себе "недалеко", – сказала мама. – Чтобы через час был дома! А то катаешься где-то, а Степку одного домой отправил. А он в лифте застрял! Минут пятнадцать сидел…

– Какая балда! Я же ему русским языком велел: иди пешком!

Мама сказала, что вот придет отец и разберется, кто там у них балда.

– И не носись, как на гонках! Понял?

Когда Федя повесил трубку, Оля сказала – опять с какой-то скованностью:

– Слушай… а может, ты правда мне поможешь?

– Как?

– При съемках… Понимаешь, хорошо, если будет не просто город, а как бы со своим героем. Который ходит и смотрит… Город – глазами этого человека…

– Меня, что ли, снимать хочешь?

– Да… Я в классе кого только не просила, все на лето разъезжаются… Ой, а ты, может, тоже уезжаешь?

– Не-а… – с удовольствием отозвался Федя. – У родителей отпуск осенью будет. Меня, естественно, собирались в лагерь запихать, но я отбился.

– Значит, договорились?

– Да какой из меня артист…

– Нормальный будет артист! Не Гамлета ведь играть!

– А снимать научишь?

– Конечно!.. Ох, только хватило бы пленки. У меня всего пять катушек осталось…

На кухне трещало масло и доносился оттуда восхитительный запах.

Лифт

Ночью прогремела наконец обещанная синоптиками гроза – трескучая, с белыми вспышками и бурливым дождиком. Но долгой прохлады не принесла. Утром, по дороге в детсад, Степка еще хлопал сандалиями по лужицам, но скоро они высохли без следа. И когда Федя после школы шагал на улицу Декабристов, день опять плавился от жары, как масло на желтой сковородке.

На Пушкинской, у Дома пионеров, раскидывал струи фонтан. В бассейне с чугунными осетрами по углам плескался народ Степкиного возраста и постарше. Федя поколебался: не скинуть ли кроссовки и не пробежаться ли по колено в воде под струями? Нет, не солидно…

Но все же не зря он поторчал у фонтана! Заметил, как дрожат в брызгах радуги и салютом рассыпаются искры. Хорошо бы это снять для фильма о Городе. Жаль только, пленка не цветная, но все равно должно получиться красиво: такой праздник воды и солнца! Да и веселящаяся среди струй малышня не будет лишней в этом кино… И Федя заторопился к Оле.

Он собирался прийти к ней позже, после обеда, но теперь все складывалось иначе. В школе Хлорвиниловна сказала, что работы сегодня никакой нет, потому что ремонтники не подвезли материалы, и что всем, кто добросовестно ходил сюда две недели (в том числе и ему, Кроеву) она "практику закрыла" – гуляйте с чистой совестью до сентября. Только последняя просьба к Феде: если ему не очень трудно, пусть он отнесет посылку Анне Ивановне Ухтомцевой. Это старушка, учительница на пенсии. Когда-то она работала в этой школе, а сейчас живет одна, и преподавательский коллектив опекает ее как может. Вот вчера отоварили талоны, надо теперь поскорее доставить продукты по назначению, а то здесь нет холодильника.

– А у тебя как раз вон какая сумка!

Холщовую сумку-мешок с портретом Майкла Джексона Федя прихватил дома, чтобы после школы забежать в булочную. А сейчас пригодилась для посылки…

И не только для посылки! Бывают же на свете удачи!..

Когда Федя, пряча в карман с "орлиной" нашивкой бумажку с адресом, скакал с тяжелой сумкой вниз по лестнице, его перехватил Дмитрий Анатольевич (в просторечии – Дим-Толь). Учитель физики. Он был неплохой мужик, с учениками держался по-свойски и порой любил изобразить рубаху-парня.

– Дружище! Если ты не очень спешишь, помоги мне разгрузить стеллажи в кабинете! Я зашиваюсь! Придут штукатуры, а там бардак! – так он и выразился.

Федя сказал, что вообще-то он спешит. В сумке сливочное масло для Анны Ивановны растает.

– Ни фига с ним не сделается за пять минут! А я тебе радиодеталей подкину, у меня там их куча. Интересуешься?

– Не-а, я гуманитарий… Ну ладно, идемте.

В кабинете физики Дим-Толь забрался на стремянку, начал снимать с полок коробки, ящики, вольтметры, лейденские банки и реостаты. Федя все это ставил и укладывал посреди помещения (столы уже были вынесены). Потом на голову Феде упало пыльное чучело совы, неизвестно как попавшее в мир механики и электричества. Федя сел на половицы, поматывая головой.

– Жив? – спросил Дим-Толь. – А, черт! – И, закачавшись, с грохотом прыгнул со стремянки. А на Федю упали картонные коробки. Похожие на сигаретные блоки, только потяжелее. Одна открылась, рассыпались красные коробочки, вроде упакованных лент для пишущей машинки (была такая у отца). Федя машинально взял одну, прочитал на крышке: "Пленка для любительских кинокамер. ОЧ-45. Черно-белая, обратимая. 1?8. Чувствительность 45 ед. ГОСТа. Казань".

– Ой, Дмит-Тольич, откуда это?!

– Сверху, естественно! Сильно трахнуло?

– Да я не про то! Это же кинопленка! Она… зачем здесь?

– Когда-то кинокружок был. Потом камеры рассыпались, и дело благополучно скончалось. Как все на этом свете…

– Я возьму несколько штучек, а? Мы… с одним товарищем кино снимаем камерой "Экран". А пленки нигде нету…

– Да забирай всю! В порядке компенсации за контузию. Смотри только, тут срок годности кончился.

– Ничего, сойдет!

Из вчерашних разговоров с Олей Федя знал, что она уже снимала на просроченную пленку и получалось вполне прилично…

В двух упаковках было по двадцать катушек. Богатство! Федя уложил коробки на дно сумки, под продуктивный пакет, и решил, что отдаст эту славную добычу Оле не просто так, а как-нибудь по-хитрому, с сюрпризом. Вот она запрыгает!..

Оля обрадовалась, когда он пришел:

– Хорошо, что пораньше! Надо летнюю лабораторию оборудовать. Во дворе маленький гараж есть, от дедушкиного мотоцикла. Мотоцикл давно продали, там сейчас просто кладовка…

Федя уже знал, что Олин дедушка был геологом, профессором. Научные книги писал. И до конца жизни оставался неутомимым путешественником и спортсменом. И умер не от старости и долгих немощей, а от жестокого, скоротечного воспаления легких, которое подхватил в поездке где-то на севере… В прихожей, рядом с большим зеркалом в бронзовой раме и старым телефоном, висела полка, и на ней поблескивали друзы хрусталя и какие-то золотистые минералы – из коллекции деда…

Феде вдруг показалось, что в этой прихожей с желтым светом фарфоровых рожков на стене, с оленьими рогами и гнутой вешалкой он бывал тыщу раз, а вовсе не вчера оказался здесь впервые. И девчонку эту с зелеными капельками-сережками и забинтованным локтем знает с детсадовских времен.

– Ольга, – заявил он по-свойски. – С гаражом – это после. Заряжай камеру, и пошли.

– Куда?

– К одной бабушке-старушке. Я ей пакет тащу от учителей, она живет на двенадцатом этаже. Где новые дома за стадионом. Можно будет с верхотуры из окна панораму города снять. Помнишь, ты вчера говорила, что нужна панорама?

…Да, вчера говорили и про это. И еще много про чего. И Федя явился домой не через час, а через два с половиной, за что и поимел крупное внушение. Отец даже сказал задумчиво:

– Девочки – это хорошо, но не посидеть ли тебе, голубчик, денька три дома, чтобы ты мог обдумать, как плохо трепать родителям нервы?

– Не посидеть! – взвыл Федя. Торопливо и жалобно заобъяснял, что никак это нельзя, потому что, во-первых, все равно в школе еще практика, во-вторых, он обещал помочь Оле в съемках, а в-третьих, изматывать нервы любимым родителям он никогда больше не будет, а будет их, родителей, всячески почитать и слушаться до собственной старости.

– Смотри у меня, – сказал папа.

На том и кончилось. И теперь, когда Оля спросила, не попало ли дома, он ответил просто:

– Дело житейское…

Она засмеялась:

– Ты у Карлсона этой поговорке научился? – Тронула мизинцем на его майке значок (булавка вчера приклеилась прочно).

– Точно, – засмеялся и он. – Пошли…

Анна Ивановна Ухтомцева жила в однокомнатной квартире. У нее горьковато пахло лекарством. Оказалась Анна Ивановна сухой бойкой старушкой, совсем не похожей на учительницу, даже на бывшую. Очень обрадовалась продуктам:

– На днях дочка из Ленинграда приедет, я пирожков нажарю и ватрушек с творогом напеку, она их с детства любит… – И огорчилась: – Ох, а вас-то и угостить нечем!

Федя и Оля дружно заверили ее, что оба они "только что из-за стола". И заторопились обратно. Потому что снимать из окон было нечего, панораму заслоняли соседние дома, такие же высокие. Не было здесь и намека на Синий город…

Уже на пороге Оля вдруг обернулась:

– Анна Ивановна, может, вам помочь чем-нибудь? Прибраться или в магазин сходить…

– Ой, что вы, что вы! И так уж помогли. Спасибо, мои хорошие…

"Мои хорошие"! Это она, Ольга, хорошая, а ему и в голову такое не пришло. А мог бы ведь и догадаться. Одна живет бабка-то, как ей со всем управиться?

– Вот, пожалуй, что помогите, – засуетилась вдруг Анна Ивановна. – Мусор прихватите, бросьте на дворе в контейнер, если не трудно. А то я к нашему лифту с электроникой никак не привыкну, боюсь… – Она мелко засмеялась, принесла пластиковый пакет с мусором, пустыми консервными банками и картофельной кожурой.

Федя торопливо отдал Оле сумку и схватил пакет.

– А ты ведь из сумки не все выложил! – сказала Оля.

– Там еще… мои покупки кой-какие… – Он до сих пор не придумал, как поинтереснее преподнести Оле пленку.

Дом был новый, и лифт – самый современный. Просторный, с плафоном дневного света, с огоньками внутри кнопок на пульте, с красивой сеткой на диспетчерском динамике. Двери задвинулись с вкрадчивым шорохом, и кабина услужливо ухнула вниз. Но почти сразу затормозила – с мягкой перегрузкой. Двери раздвинулись, шагнул в кабину мальчишка лет девяти. Слегка взъерошенный, забавно курносый и толстогубый. В бело-голубой клетчатой рубашке-распашонке поверх серых трикотажных шортиков. С широким замызганным бинтом пониже колена. Глянул на незнакомых чуть настороженно и сказал излишне вежливо:

– Вы, наверно, тоже на первый этаж, да?

– Куда ж еще… – Федя нетерпеливо нажал кнопку с единицей. Лифт плавно провалился в глубину, но через несколько секунд вновь затормозил.

– Еще пассажир, – вздохнула Оля.

Но кнопка с номером этажа не зажигалась.

– Это не пассажир, – сказал незнакомый мальчик виновато, будто из-за него задержка. – Это, кажется, зас'стряли. Здесь такое с'случается. – Он заметно запинался на букве "с". Может, от досады, а может, так, от природы.

Федя нажал опять "единицу". Кабина не шелохнулась.

– Ну, яс'сно. Приехали… – Мальчик протянул мимо Феди руку и надавил красную клавишу "Вызов диспетчера".

Динамик зашелестел, жирный дамский голос произнес:

– Ну, что у вас?

– То, что пос'стоянно, – капризно сказал мальчишка. – Опять с'стоим. Дом номер три, второй подъезд.

– Хулиганили небось там!

– У вас как неполадка, так всегда кто-то виноват! – со звоном сообщил мальчишка. – Лучше бы наладили с'систему!

– А-а! Это опять товарищ Березкин застрял! Ждите… – И динамик отключился.

– Ну вот, – печально подвел итог виноватый Березкин. – Теперь она нас промаринует назло мне. Я с ней уже с'сорился…

Он завздыхал и стал поправлять сползающий бинт.

– Подвешенный в пространстве лазарет, – заметил Федя. – Все в бинтах и ссадинах…

– Ты-то ведь, кажется, целый пока, – возразила Оля.

– Я душевно травмирован. Вчера Степка в лифте застрял, сегодня я сам. Сплошные ДТП. Не к добру…

Мальчик сказал, согнувшись и поглядывая исподлобья:

– Даже с'совершенно непонятно, отчего он отключается…

Оля прищуренно поглядела на потолок:

– А может, неподалеку пришельцы пролетали на своей тарелке. Когда они пролетают над дорогой, у автомобилей зажигание отключается. Читали?.. Может быть, и здесь так же…

Федя пообещал:

– Ну, поймаю одного из них, оборву щупальца.

– Разве у них есть щупальца? – удивилась Оля. – Говорят, что они гуманоиды, с руками-ногами. Только головы квадратные. Помните, в Воронеже приземлялись?

Мальчик оставил бинт и объяснил со знанием темы:

– Они ведь всякие бывают, эти пришельцы и НЛО. Потому что они звездный плафон.

– Что за плафон? – изумилась Оля.

– Ну, знаете, в океане плавает! Им еще киты питаются. Это крошечные такие живые существа. Все одинаково малюсенькие, а если поглядеть в микроскоп – тысячи разных пород… – Березкин объяснял, часто перетаптываясь от убедительности тона, и бинт у него опять съезжал. – Ну, это океанский плафон, а в космосе – звездный. Тысячи разных разумных существ и аппаратов. Некоторые на Землю случайно попадают, а некоторые… со всякими целями…

Оля засмеялась, поднося к губам костяшки. Весело глянула на Федю. Тот сказал мальчишке:

– Эх, ты, биолог. Не плафон, а планктон.

– Ой, правильно… Я знал, да забыл.

Он опять стал подтягивать повязку.

– Все равно съедят, – заметила Оля. – Давай перебинтуем, у нас опыт. Да, Федя?

Мальчик почему-то испугался:

– Не надо! Это так… пустяки. – И быстро перевел разговор: – Это что? – Он показал на футлярчик с камерой, который висел у Оли через плечо.

Федя насупил брови:

– Это черный ящик, как в самолете. Для автоматической записи при аварии. Вот если трос оборвется и мы трахнемся, тогда тоже… – Он вдруг ощутил, какая глубокая под полом кабины шахта.

Оля, видимо, тоже ощутила. Сказала:

– Зачем ты дразнишь человека… – И мальчику: – Это киноаппарат. Любительский…

Федя не хотел обижать Березкина. Тот ему даже нравился забавной смесью самостоятельности и беззащитности.

– Не дразню я. Это от злости на судьбу. Ни дня без приключений. – И примирительно объяснил Березкину: – Вчера с велосипеда летел, аж в дереве застрял, а сегодня – вот…

Мальчишка деловито понажимал кнопки – всех этажей и снова диспетчера. Лифт не дрогнул, динамик глухо молчал.

– С'ситуация… – вздохнул Березкин. Отступил в угол, потоптался. Потом уперся ярко-синими глазами Феде в грудь. Улыбнулся: – Какой хороший значок…

Спокойное и ласковое решение пришло Феде в один миг. Он отцепил значок и ловко прикрепил его к рубашке Березкина.

– Носи, раз хороший.

Мальчик замигал, заулыбался нерешительно:

– Ой, что ты… зачем…

– Ну, ты же говоришь "хороший". А у меня просто так…

Вовсе не "просто так" был значок. Федя с утра еще радовался ему. Но сейчас вроде бы и не жаль. Потому что Березкин был славный. Он, конечно, гораздо старше Степки (и не в пример образованнее!), но проскальзывала в нем такая же бесхитростность.

– С'спасибо…

– На здоровье, – вздохнул Федя. И быстро глянул на Олю: уж не думает ли она, что Федя Кроев ради нее решил показать себя добреньким? Но та смотрела со спокойным пониманием. Потом отодвинулась в угол, положила к ногам сумку, подняла опять к губам острые суставы пальцев и задумалась.

Постояли, повздыхали, помолчали.

"Может, сказать ей о пленке? Нет, пока не время…" И Федя опять повернулся к Березкину. Забавное было у того лицо. Губы, как у негра, наружу выворочены, а волосы цвета пакли, и нос вздернут лихим сапожком. Густые брови – с изломом и постоянно приподняты, будто от грустного удивления. Даже когда мальчишка улыбается…

Впрочем, сейчас он не улыбался. Смотрел на Федю с напряженной виноватостью. Стоял скованно, съежил плечи, сдвинул коленки. Опустил глаза, вскинул опять. И вдруг незаметно, поднятым к подбородку пальцем, поманил к себе Федю. И очень понятно показал взглядом: "Только чтобы она не заметила…"

Федя шевельнул веками: ясно, мол. Придвинуться, будто случайно, приблизил к лицу Березкина щеку. В ухо Феде толкнулся теплый шепоток:

– Я не знаю, что делать. С'страшно хочется в туалет.

Может, кто другой и хихикнул бы. А Федя испугался за мальчишку. Потому что чего смеяться – положение безвыходное. Одними губами понятливо спросил:

– Всерьез или помаленьку?.. – Как у Степки, когда того поджимало не вовремя.

– Не вс'серьез. Но с'сильно. Я не рас'считал…

Вот "с'ситуация"… Федя качнулся к пульту. Оля вздрогнула. Он нажал опять диспетчерскую кнопку, но динамик за модерновой сеткой хранил бесстрастное молчание.

– Понажимай другие, – посоветовала Оля.

Федя лихорадочно понажимал. Без толку. Он опять придвинулся к Березкину. Шевельнул губами:

– Потерпи. Наверно, скоро поедем… – А что еще он мог сказать? И что сделать? Вот если бы Оли здесь хотя бы не было… – Сожмись… Можешь?

Мальчишкины губы снова двинулись. "С'совсем ужас'сно…" – понял Федя. Глаза Березкина округлились, он втянул сквозь зубы воздух. На пределе человек…

– Ольга, стань носом в угол! Зажми уши, закрой глаза!

– Зачем? – очень удивилась она.

– Надо! Скорее! И считай до двухсот! Только не быстро…

– И что будет? Поедем? – Она решила, что такая игра.

– Или поедем, или будет сюрприз. Такой, что затанцуешь. Честное слово! Ну, скорей…

Оля пожала плечами, но послушалась. Указательными пальцами заткнула уши. Зажмурилась и отвернулась.

– Ладно уж. Раз… два… три…

Федя развернул мальчишку лицом к стенке, поставил ему на сандалии большой жесткий пакет с очистками. Шепнул в маленькое порозовевшее ухо:

– Давай потихоньку. Он непромокаемый. – И на всякий случай загородил собой несчастного Березкина от Оли. А та добросовестно отмеряла секунды:

– Пятнадцать… шестнадцать… семнадцать…

На счете "сорок три" Федя уловил за спиной вздох и радостное шевеление. Оглянулся. Березкин держал пакет опущенной рукой и стоял со стыдливо-облегченным лицом. Федя приложил палец к губам, глазами показал на Олю.

– Шестьдесят три, шестьдесят четыре… – Она явно наращивала темп. Ладно, пускай теперь… И когда Оля сосчитала до девяноста, Федя снисходительно сказал:

– Так и быть, хватит уж.

Она быстро обернулась:

– Не едем! Где сюрприз?

– Подними сумку, посмотри, что там…

Оля вытащила коробку.

– Ой, Фе-едя-а… Где взял?

– Физик подарил. Сперва меня контузило, а… Ура!

Лифт зажужжал и поехал вниз.

– Не шумите, а то сглазим, – быстро попросила Оля. И все молчали до конца. Кабина стала, двери разошлись. Человек семь рассерженных взрослых толпились перед лифтом. Толстый дядька в соломенной шляпе и белых штанах возмущался:

– Катаются, понимаете ли, безобразничают, а люди ждут…

– У вас вс'сегда дети виноваты, – огрызнулся Березкин. А Феде быстро сказал: – Я пакет сам унесу… – И первым выскочил на двор. Побежал туда, где чернели мусорные контейнеры. Иногда останавливался и подтягивал бинт.

Оля почему-то вздохнула:

– Смешной, да?

– Ну нет. Пожалуй, наоборот, чересчур с'серьезный.

Они посмеялись.

Березкин от контейнеров не вернулся, убежал куда-то.

Оля и Федя вышли из тени дома под горячее солнце.

– Как ты все же пленку-то раздобыл? Чудо такое…

– Сейчас расскажу. Сперва мне на голову упала сова…

Вторая часть

Закон табурета

Спирали

Кинокамера была черно-лаковая, размером с толстый портсигар. Внутри у нее жил хитрый механизм. Когда закручивали откидной рукояткой пружину и нажимали кнопку спуска, камера оживала в ладонях. Механизм чуть подрагивал в кожухе, урчал, как довольный котенок, а в окошечке видоискателя подпрыгивал черный стерженек – сигнал, что пленка движется нормально. А когда "Экран" жужжал вхолостую, стерженек не двигался.

Именно так, без пленки, сперва и учился Федя работать с аппаратом: не дергать им при съемке, выбирать нужный кадр, определять по экспонометру диафрагму в крошечном, похожем на капельку объективе. А еще – переключать скорости, перезаряжать кассеты, плавно вести камеру при съемке панорамы и учитывать хитрое явление под названием "параллакс" – то есть высоту видоискателя над объективом…

Пробную ленту Оля разрешила Феде снять лишь через два дня. И проявила ее сама, попутно объясняя, какие для чего растворы; их было целых пять! Конечно, Федя израсходовал первую пленку на что попало. Но Оля снисходительно заметила, что для начала получилось неплохо. А про одну сценку – где малышня в детсаду сидит на изгороди и перекидывается мячиком – даже сказала, что, может быть, пригодится для фильма.

– А теперь тебе надо научиться проявлять пленку.

Будь она неладна, эта пленка. Чтобы проявить, надо сперва зарядить ее в бачок. Намотать в полной темноте десять метров капризной скользкой ленты на катушку с тонкой спиралью. И чтобы краешек нигде не выскочил из пазов этой спирали, а то эмульсия слипнется – и прощай, отснятый материал!

Они запирались в кирпичном, без единой щели гараже, и Оля в кромешной мгле подавала советы не спешить и сохранять спокойствие, а Федя поминал столько чертей, что такого количества не нашлось бы во всей преисподней, и тихо рычал. Потому что пленка не хотела вставляться в резьбу бачковой улитки, моток выскакивал из ладоней, лента шелестящей кучей вспухала на полу, щекочуще опутывала ноги, и нельзя было переступить. Под ногами тут же захрустит…

От мрака и бессилия у Феди в глазах прыгали зеленые пятна, и он в сердцах говорил, что зря тогда отвернул "Росинанта" от своей мучительницы. Она смеялась и разъяснила нарочитым голосом учительницы: каждый кинолюбитель должен всю работу делать от начала до конца. А кнопку нажимать на камере – этому может и макака научиться.

– Сама ты макака! – вопил во мраке Федя. – На свободу хочу! К солнцу и свету! Спасите!..

Наконец Оля смилостивилась. Но сказала, что даст ему домой засвеченную пленку и один бачок (в ее хозяйстве их было три). Пускай Федя тренируется в свободное время.

Поздно вечером он сидел на постели и, зажмурившись, вертел проклятую улитку, а щекочущая лента скользила в пальцах, готовая в десятый раз сорваться со спирали…

Наконец получилось! Раз, второй, третий! Оказывается, все дело в привычке, в натренированности пальцев. Ура!..

Федя завалился спать, а в глазах вертелась желтая спираль. И, погружаясь в полудрему, Федя философски размышлял, что все в жизни движется по спирали, – он читал про это в журнале "Знание – сила". Явления делают круг и возвращаются, но уже не на прежнее место, а на новое. И вертит, вертит жизнь человека в спиральном завихрении событий…

Вот и опять жизнь принесла его, как перышко в потоке, к знакомству с девчонкой. Хотя еще в мае он поклялся, что никогда больше не позволит себе таких глупостей… Но ведь Оля – это совсем не то, что Настя! С ней… ну, почти так же, как с Борькой, про все можно говорить, спорить, подначивать друг друга. И когда в темноте гаража Олины волосы касаются Фединого уха, он только вздрагивает от щекотки. А будь на ее месте Анастасия Шахмамедова! Он бы одурел от… как это говорится?.. "от электрических токов любви"!

Нет, больше такого не повторится. И одно беспокоит Федю: как отнесется к этому новому знакомству Борис?

Федино увлечение Настей Борис не одобрял. Нет, он вовсе не ревновал друга к этой девчонке. Понимал, что одно дело такая вот влюбленность, другое – настоящая мужская дружба, завязавшаяся еще в детсадовские времена. Борис просто страдал, видя, как мается из-за этой Настасьи Федя. И с грустной иронией говорил: "Не понимаю я этого. Наверно, еще не дорос…" И он вздохнул с великим облегчением, когда Шахмамедова исчезла из их жизни. Даже вспомнил изящную поговорку: "Леди с фаэтона – рысаку легче…"

Но как будет сейчас? Когда Борис поймет, что Ольга – вовсе не какая-то там любовь, а просто… ну, в общем, хороший товарищ? Не решит ли, что есть здесь со стороны Феди измена? Мол, стоило уехать на три недели, как Феденька заимел нового друга…

"Ох, да что ты! – вдруг встрепенулся Федя. – Ты же с а м это придумываешь! А Борька – он разве такой?"

Борис, он всегда все понимал в Фединой жизни. Даже лучше, чем родители. Не говоря уже о Ксении.

Старшая сестрица была несообразительная и бесцеремонная. Однажды утром высказала при отце и матери:

– У Феденьки явно опять роман… – Весенние страдания брата не были для нее (да и для родителей) секретом. – Каждый день удирает до вечера к какой-то Оленьке.

Федя не стал ни краснеть, ни даже злиться. Только хмыкнул и крутнул у виска большим пальцем: проверни, мол, шестеренки, а то заело. Люди делом заняты, кино снимают в соответствии со школьным заданием, а ты чепуху несешь.

Снимать начали на пятый день знакомства (когда обоим казалось, что знакомы давным-давно). И почти сразу все застопорилось… Казалось бы – совсем простое дело: Федя идет по улице, посвистывает, поглядывает по сторонам и видит всякие интересные мелочи – то хитрые башенки и флюгера на старом здании аптеки, то солнечные вспышки среди тополиной листвы, то хитрого толстого малыша, который комком черной земли рисует усы гипсовому льву в сквере у драмтеатра… То драчливых воробьев, устроивших потасовку на лепном карнизе краеведческого музея… А потом уж Федя должен был подняться на высокое крыльцо этого музея и оглядеть с него старую часть Устальска и берег Ковжи…

Малыш со львом и воробьи снялись отлично. Наверно, потому, что не заметили камеру. А Федя, когда знал, что на него направлен объектив, деревенел от неловкости.

– Ну, чего ты как неживой!

– Сам не знаю. Не получается…

– Да чему тут получаться-то? Шагай да смотри вокруг! Как на самом деле, когда гуляешь…

Нет, не выходило у него "как на самом деле". Ну, не артист он ни капельки, что поделаешь! Замечательно, когда сам жужжишь кинокамерой, когда вытаскиваешь с замиранием из бачка мокрую пленку (получилось ли?), когда помогаешь Оле оборудовать в гараже лабораторию и при этом болтаешь обо всем на свете: об НЛО, о группе "Аквариум", о книге "Властелин колец", о школьных тяготах, о приключениях в раннем детстве, о фильме "Восстание на "Баунти"… И строишь планы: что снять в их собственном фильме… А вот как до дела дошло…

– Давай попробуем еще раз, – терпеливо сказала Оля.

Федя на неживых ногах опять поднялся на крыльцо музея, к чугунной пушке времен Петра Великого, и устало сел на верхнюю ступень. Оля села рядом.

– Ладно… Порепетируем еще, и получится.

– Не-а… – сокрушенно сказал Федя. – Бесполезно. На твоем месте я бы прогнал такую бездарь…

Он знал, что Оля его не прогонит, с друзьями так не обходятся. И будет он по-прежнему приходить в старый дом на улице Декабристов, где в комнатах с тяжелой коричневой мебелью живет и хозяйничает самостоятельная девчонка Ольга Ковалева. Очень самостоятельная, потому что мать у нее целый день на работе, в конторе какого-то треста, а потом еще руководит в этом тресте самодеятельным театральным коллективом и домой иногда приходит к полуночи, а на Оле – все хозяйство. Отец у нее тоже есть, но живет в Москве, и "там у него свое семейство; ездила я один раз, больше не хочется…". Научилась Оля многое делать и решать сама, потому что характер у нее спокойный и твердый, хотя сперва это незаметно. Кажется наоборот – нерешительная. Стоит такая серенькая, с неприметным лицом, трогает губы костяшками пальцев…

И сейчас тоже – рассеянно водит по губам кулачком, как губной гармошкой. Думает: что же делать-то?

– Давай еще раз попробуем, – вздохнул Федя. И опять ощутил тоскливое замирание. – Ох, нет… Слушай, Ольга, тут кого-то другого надо. Ну, как это говорится… "раскованного". И чтобы лицо у него было выразительное.

– У тебя вполне выразительное лицо, – деликатно сказала Оля.

– Да брось ты… Я внутри себя понимаю, как что надо делать, а вот изобразить это… Не такой человек нужен!

– Где его взять, "не такого"-то? – вырвалось у Оли.

В самом деле, где? Может, Степку попробовать? Нет, маленький. Тут нужен такой, который бы понимал суть фильма. Ведь это же не просто "Наш город летом", а намек, что живет в городе сказка…

Может, Бориса дождаться? Не-е-е… Борька при всех своих талантах уж точно не артист. Его даже в детском саду ни разу не могли заставить на утреннике стихи прочитать…

В общем, скверное дело… "С'скверное дело", – словно кто-то усмехнулся рядом.

– Ой… Оль! А помнишь Березкина? Ну, того мальчишку в лифте!

Она вроде бы и не удивилась:

– Конечно помню.

– Вот уж у кого лицо выразительное! И вообще он… – Федя хотел сказать, что Березкин, по его мнению, человек, на все отзывающийся живыми нервами. Но выразиться столь изящно не решился. – Пригодный для нашего дела.

– А что, пожалуй… – отозвалась Оля. Но без особого оживления. Может, боялась обидеть Федю заменой. – Только согласится ли? Да и где его найдешь?

– Так и найдем, где встретили?

– Может, он там и не живет, а просто приходил к кому-нибудь… Я его там больше ни разу не встречала.

– А… разве ты там еще бывала?

Оля слегка смутилась:

– Я два раза к Анне Ивановне заходила… Ну, она же совсем одна, дочка в Ленинграде. Вот я и думаю: может, помочь что… – И зацарапала костяшками по губам.

Удивительно, как люди стесняются добрых дел.

– Когда ты успела-то?

– А с утра пораньше…

Федя сказал с неловким упреком:

– Могла бы и меня позвать. Глядишь, и пригодился бы…

– Да там и делать-то нечего. Посуду помыла да пол подмела… А Березкина я ни разу не видела. Мальчишек утром полно во дворе, а его нет. Наверно, он не там живет…

– А откуда тогда диспетчерша лифта его знает?.. Да чего гадать-то! Сходить надо да спросить у людей! – Федя был теперь уверен, что нынешняя "спираль жизни" – веселая, озорная даже – опять приведет их к этому мальчишке.

"Без всякого с'сомнения".

Федя оказался прав. И удачлив! На подходе к дому, где жила Анна Ивановна, они встретили Березкина.

Правда, узнали не сразу. Был он в другой рубашке – оранжевой – и в пыльных школьных штанах с пузырями на коленях. Издали казалось – незнакомый мальчишка. Шагает, похлопывает по штанинам сеткой-авоськой… Он узнал их первый. Сбил шаг, двинул приподнятыми бровями. На рубашке у него Федя разглядел знакомый значок. И тогда сказал издалека:

– Березкин, привет! А мы тебя ищем!

Они сошлись. Березкин глянул на Олю, на Федю, потом в землю. Спросил боязливо:

– С какой с'стати… ищете?

– Дело есть, – объяснила Оля.

Он опять глянул на нее быстро и опасливо.

Оля вдруг торопливо попросила:

– Федя, расскажи ему, ладно? А я пока к Анне Ивановне сбегаю, на две минутки! Узнаю, как она там… – И ускакала с неожиданной резвостью.

Федя слегка опешил от такого поворота. Но надо было как-то начинать разговор.

– Помнишь, ты про аппарат спрашивал? Мы кино снимаем…

Березкин выжидательно молчал. Федя спросил прямо:

– Хочешь сниматься?

– А почему… я?

– Ну, так… Мы про тебя вспомнили. Как сидели вместе в лифте. И решили: давай позовем. Нам человек нужен…

– С'странно… Меня раньше никто никуда не звал.

– Ну… тем более! Согласен?

– Странно, – опять сказал Березкин. Уже без запинки.

– Да что тебе странно-то? – Федю царапнула досада.

Березкин глянул синими неулыбчивыми глазами, помахал авоськой и вдруг признался:

– А я вас тоже вспоминал.

– Ну вот видишь! Значит, не случайно, – настойчиво сказал Федя.

Березкин вдруг посмотрел в сторону, куда убежала Оля. И опять опустил голову. Прошептал:

– А как ты думаешь, она догадалась… про тот с'случай? Ну, в лифте…

– Да ты что! – шумно возмутился Федя. – У нее же глаза-уши были заткнуты! А потом она без памяти от радости сделалась, когда я ей пленку отдал! Я эту пленку в тот день чудом раздобыл, дефицит такой… – Он, пожалуй, чересчур бурно доказывал. Потому что в глубине души был уверен: Оля догадалась. Тем более, что, когда Березкин убегал к мусорным контейнерам, из пакета капало… И теперь Оля, скорее всего, покинула мальчишек не случайно: решила, что Федя с Березкиным без нее лучше объяснятся.

Березкин опять смотрел ему в лицо – стыдливо и недоверчиво. И тогда Федя сказал со всевозможной небрежностью и беспечностью:

– Ну а если бы и догадалась? Подумаешь! Дело житейское.

Оба они глянули на значок с Карлсоном. И Березкин чуть улыбнулся наконец. И спросил:

– А почему ты мне его подарил?

– Да просто так! Чего ты удивляешься?

– Я удивляюсь, – тихо признался Березкин, – как ты угадал. Я люблю всякое такое… что летает…

"Это с'случайно", – чуть не сорвалось у Феди. Он прикусил язык. В этот миг подскочила запыхавшаяся Оля:

– Ну? Вы договорились?

Березкин потупился и чуть заметно кивнул.

Феде стало весело.

– Это – Оля, – сказал он, слегка дурачась. – Очень хороший человек. А я – Федя… А ты? Как звать-то?

И вдруг понял наконец, кого ему напоминает Березкин. Года два назад в вечерней передаче для младших школьников появилась большая кукла – забавный такой пацан Кирюша. Совсем как живой. И Березкин лицом был похож на этого Кирюшу. И показалось Феде, что имя у Березкина должно быть таким же – ласковым и не совсем обычным. И кажется, не ошибся.

– Данилка? – обрадованно переспросила Оля, когда Березкин ответил смущенно и неразборчиво.

– Да нет же! – сказал тот с неожиданной звонкой досадой. – Просто Нилка! – И объяснил доверчиво и сокрушенно: – Каждый раз, когда знакомлюсь, сплошное с'страдание. Папа с мамой придумали такое имя старорежимное – Нил! В честь прадедушки, он был знаменитый фотограф Нил Березкин!.. Он-то знаменитый, а я мучиться должен… Паспорт буду получать – переделаюсь в Данилу…

Федя и Оля переглянулись. Федя осторожно сказал:

– А какое тут мучение? Имя как имя. Ну и что же, что старинное? Данилы, Игнаты, Филиппы еще тоже недавно старинными были, а теперь сплошь да рядом…

– А Нил – это вообще здорово, – вставила Оля. – Великая река…

Нилка Березкин повеселел, но буркнул еще для порядка:

– Великая… Назвали бы уж тогда Миссисипи…

Оля смешно фыркнула, засмеялся и Федя. Нилка посопел и тоже заулыбался.

Вот так и появился в их компании Нилка, личность девяти с половиной лет, единственный сын родителей Березкиных, правнук Нила Евграфовича Березкина, который до революции был в Устальске самым известным фотомастером и репортером…

Они сходили с Нилкой в булочную, куда он был отправлен матерью за батонами. Потом проводили домой. Жил Нилка все-таки в т о м с а м о м доме. А то, что Оля не встречала его на дворе, объяснил природной "домос'седливостью"… Нилка отнес батоны к себе на десятый этаж, вернулся и сообщил, что теперь отпущен "на все четыре стороны" до ужина.

Отправились к Оле – знакомить новичка с киношным хозяйством. По дороге объяснили, какая у него актерская задача. Нилка сперва испугался:

– Я же человек без малейших с'способностей.

– Все мы без способностей. – Оля покосилась на Федю. – Научишься, лето впереди… Ой, а ты никуда не уезжаешь?

– Никуда! Папа хотел достать детскую путевку в санаторий, но я как завыл! Это чтобы здорового человека врачи мучили? С'страх такой… Да и толпа там, а я неконтактный…

– Завоешь тут, – посочувствовал Федя.

– Конечно?.. А папа с тех пор всем рассказывает: "Хотите послушать, как Нил волком воет? Спросите: "Хочешь в санаторий?" – "У-у-у-у!"

Оля засмеялась, а Федя сказал:

– Это старый анекдот. Про одного пенсионера… – Он покосился на Олю. – В общем, бородатая история. А при Ольге ни одного анекдота не расскажешь, беда прямо…

– Ну почему? Если приличные, то можно, – с пониманием заметил Нилка.

– Или детские. Про Вовочку, – разрешила Оля.

– Про Вовочку-то? – изумился Федя. – Много ты знаешь! Хочешь, как Вовочка алгебру изучал?.. Ну, вот то-то же…

Они вышли на Садовую. Тенистую, прохладную. Может быть, чуточку волшебную. Здесь не хотелось болтать и дурачиться.

– Вот она, ваза, – сказал Федя Нилке. Они задержали шаг.

– Ага… – выдохнул Нилка. – Красивая… А давайте прямо сейчас и снимем!

– Не получится, окно в тени, – объяснила Оля.

– А если дифирамбу пошире открыть? – профессионально предложил правнук знаменитого фотографа.

– Че-во? – Федя ахнул. – Какую дифирамбу? Диафрагму!.. Ох, диво ты заморское, Нил!

Нилка слегка набычился:

– Подумаешь… Я знал, да забыл.

Никто не стал смеяться, и он тут же оттаял.

– И вообще, снимать лучше, когда окно открыто, – сказала Оля. – Стекло-то бликует…

Нилка робко предложил:

– Можно ведь попросить у тех, кто там живет, чтоб открыли. Объяснить им… Не хочется, да?

– Да. Не хочется… – признался Федя.

Оля сказала:

– Вдруг окажется, что там какая-нибудь вредная тетка живет. Заорет: "Ходят тут всякие!.." А так – пока тайна. И Город – он вроде наш…

Нилка шел посредине. Посмотрел на Олю, на Федю. Опустил голову. И вдруг тихонько спросил на ходу:

– А он вам часто снится… такой Город?

Слон Буби и другие

Город снился…

Чаще всего он снился при луне. То есть на самом деле она могла и не светить, но во сне возникала над крышами многоэтажек – пятнисто-белый шар, окутанный искрящейся дымкой. Он испускал не только свет, но и пушисто-ласковое тепло…

Поток лучей входит в комнату через распахнутое окно, в этом потоке можно плыть, как в струях теплой речки.

Для начала нужно, отдавшись сладковатому замиранию, встать на согретый необыкновенной луной подоконник. Дождаться, когда эта светлая ночь пропитает тебя до последней клеточки. И тогда можно в полет… Надо только сбросить с себя все-все, потому что даже миллиграмм посторонней тяжести неумолимо потянет к земле. Даже пушинка от подушки, застрявшая в волосах… Ох, чуть не забыл размотать на ноге бинт!..

Теперь луна окатывает неслышными струями тепла и света все тело. Сматывает и растворяет накопленные телом за день ощущения: застоявшуюся в мышцах усталость, впитанный кожей солнечный жар, саднящую боль на сбитом локте, легкий зуд щиколотки – память о крапивном ожоге… И вот ты уже частичка ночного серебристо искрящегося воздуха. Невесомый, как паутинка. Можешь оттолкнуться ступнями и плыть…

Не бойся, никто тебя не видит. Снящийся тебе мир отгорожен от всех сотнями тончайших прозрачных граней. Днем они незаметны и проницаемы для каждого, но сейчас повернуты под таким углом, что чужие взгляды, чужие мысли и желания, как скользящие лучи, уходят в сторону рикошетом. И никому из жителей Земли нет входа в этот мир…

Лететь можно по-разному. Хочешь – скользи над мерцающими крышами, темными грудами деревьев и пустыми улицами в горизонтальном полете. Хочешь – вытяни руки вниз – и стремительной рыбкой помчишься к земле. А можно остановиться, повиснуть среди лунно-воздушного пространства, и тогда начнешь потихоньку всплывать к облакам, как всплываешь от песчаного дна к поверхности воды, если не выдохнул воздух.

Лучше всего так и сделать. Чтобы с высоты увидеть башни и сверкающую мостовую т о г о Г о р о д а. К нему не надо лететь долго, его надо просто разглядеть среди мерцания… А теперь – вниз! Ух, эта жутковатая прелесть стремительного приземления!.. У самой земли – руки и ноги в стороны, торможение. И вот уже подошвы касаются скользкого стекла, которым вымощена площадь. Теперь – постоять, оглянуться…

В окнах – ни огонька. Так и должно быть: люди еще не пришли в Город. Темные башни рисуются в лунной высоте – зубцы, конусы крыш, железные кружевные флаги. Лишь одна башня – с бесформенным, словно обглоданным верхом. Развалина… Не надо туда смотреть…

А почему не надо? Смотри! Это урок… Скажи спасибо, что Город простил и снова принял тебя. Счастье, что он опять твой. Теперь можешь идти по любой улице, заходить в любой дом, гулять по таинственным лестницам и переходам замка.

Замирает душа. Но не от страха. Страха здесь нет. В Городе не может быть зла. Оно могло бы прийти лишь со стороны, однако тысяча невидимых зеркал надежно охраняют это безмолвие и безлюдье…

Надо пройти по мостам и площадям. Надо посмотреть, если ли уже в сводчатых библиотечных залах тяжелые старинные книги. Течет ли из труб вода, если покрутить узорчатые медные краны. Подвешены ли среди черных узловатых дубов лодки-качели… Когда придут в Город жители, все должно быть готово…

Лучше всего свернуть вот в этот переулок с арками. Здесь ты еще не бывал… Так приятно ступать на теплые булыжники мостовой… Потом булыжники сменяются плитами, переулок распахивается, открывая круглую площадь… Какой резкий свет у луны! Да он не только от нее! Еще две луны – не круглые, а половинка и тонкий, будто сабля, месяц повисли над домами… Но они же не настоящие! От них идет искусственное электрическое излучение! Зачем?..

И откуда это чувство беззащитности? Словно со всех сторон направлены на тебя изучающие взгляды. Неизвестно чьи. А ты – беспомощный, голый, как лягушонок на громадной сковородке, – не можешь двинуться. Ноги приросли к самому центру площади, на которой ты оказался неизвестно как… А свет все безжалостнее, будто в кабинете у зубного врача… Сжаться, зажмуриться, спрятаться в самого себя!.. Ух, какое счастье: оказывается, на тебе одежда!.. Но почему куртка и брюки из нездешней тяжелой материи с металлическим отливом?.. Значит, э т о все-таки случилось?!

Так и есть! На краю площади возникает аппарат. Пирамида из сверкающих колец, высотой в два этажа. Она висит в метре от плит. Она говорит. Мысленно:

– Это ты – Нил Березкин?

– Нет! Вы ошиблись! Это не я!.. Не он…

– Ты говоришь неправду. – Сбоку, из темного окна, ударяет невидимый щуп локатора, ползет по плечу, по рукаву, по штанине, считывая сквозь одежду сигналы излучающего кода. – Ты Нил… Иди сюда. Тебе пора к нам…

– Я не хочу!!

– Это не имеет значения. Есть программа.

Вороненый металлический жук размером с бочку выезжает из-под пирамиды. У него изогнутые щупальца-захваты.

Господи, что делать-то! Подошвы с трудом отрываются от плит. По клейким камням, сквозь вязкое сопротивление загустевшего воздуха так трудно бежать… А жук – не приближаясь и не отставая – погромыхивает сзади…

Вот уже опять переулок, арки, булыжники. А впереди – глухой торец каменного здания. На нем проступает мозаика: лицо старика с печальными внимательными глазами. Он похож на того, с улицы Тургенева…

Прямо на тебя эти глаза!

– Помоги мне! Ну, пожалуйста… – Это сквозь слезы и отчаяние. – Я тогда не нарочно… Я больше не буду…

Сзади – новый лязг и грохот. Что такое?.. Это спустилась поперек переулка решетка с черными коваными завитками! Перерезала путь жуку-машине!.. Жук трогает решетку щупальцами, разворачивается и едет назад, к сверкающей пирамиде, которая все еще видна за арками… Можно сесть на каменное крылечко, привалиться к выпуклым узорам деревянной двери. Жук не вернется. О н и не достанут. Пока… Но как они проникли в Город? Потому что не с Земли? Значит, от н и х нет защиты?

– …Они проникли случайно, – говорит неизвестно кто. Кажется, из-за двери. – Не бойся. Теперь Город поставит еще одну отражательную грань. С ю д а они больше не придут. Но будь осторожен в других местах…

– Да, я помню…

Дверь сзади медленно отходит. За ней – нестрашный, мерцающий добрыми огоньками полумрак.

– Там что?

– Не бойся, заходи. Это дом, где исполняются желания.

– Всякие?!

Ответа нет. Но в молчании – доброта.

Огоньки начинают дрожать сильнее. И сон тоже дрожит, обретает непрочность. Не растает ли он совсем оттого, что скажешь заветное: "Хочу… чтобы были друзья…"?


Огоньки, что сперва казались мерцающими в темной комнате светлячками, разбежались далеко-далеко. И тесная тьма раздвинулась до бесконечного ночного пространства. И стало ясно, что это переливается огнями Город, видимый с горы. Здесь, наверху, белели в сумраке, как березы, античные колонны – остатки древнего строения. А вниз по крутому склону убегала среди травы рельсовая колея.

Снизу, из пахнувшей ромашками темноты, подкатил дребезжащий вагончик. У него светились окошки и горел под козырьком крыши яркий фонарик.

– Поехали…

Степка боязливо заупрямился: очень уж крутой спуск.

– Поехали, не бойся…

Они сели у окошка, и трамвайчик помчался. С потряхиваниями и перезвонами. Скорость нарастала, напоминая жутковатое падение. Но в падении не бывает поворотов, а этот свистящий сквозь ночь вагон закладывал виражи, от которых стремительно замирала душа. Федя прижимал Степку к себе, чтобы тот не треснулся о твердое… Но вот скорость уменьшилась, трамвайчик прокатился по горбатому мосту и выехал на улицу, где горели фонари и цепи разноцветных лампочек. Мелькало множество народа, но никто не входил в вагон (да он и не останавливался, только ехал уже медленно). Люди были в пестрых костюмах и масках.

– Пойдем! – жарко дохнул в Федино ухо Степка. – Здесь карнавал. Это ведь не толпа, а праздник…

– Но не вздумай опять исчезнуть… Стоп!

Трамвайчик послушно затормозил. Они вышли в праздничную круговерть, и Федя стал оглядываться, стараясь понять: был ли он уже на этой улице? Видел ли эту башню, у которой на шпиле большой белый шар с часовым циферблатом? Старинные дома казались полузнакомыми. В нижнем этаже одного из них – это помнилось точно – кафе-мороженое "Ква-Драт". Правильно! Вон в освещенной витрине пляшущие лягушата держат квадратный щит – на нем девчоночья рожица с красным языком, лижущим вафельный стаканчик… А справа, над крышами, знакомая кирпичная колокольня. Значит, недалеко берег Ковжи, где теперь конечно же построена новая пристань, к которой подходят украшенные иллюминацией пароходы с участниками праздника… Наконец-то река стала полноводной!..

– Степ, а вон там, за углом, есть магазин "Клоун"… – Федя прочно держит Степку за руку. Иначе не успеешь оглянуться, как нет его. Знаем мы это дело… – Если хочешь, пойдем купим какие-нибудь маски.

– У меня есть! – странным голосом говорит Степка. Оказывается, он уже в пышном девчоночьем платьице и в маске хулиганского одноглазого кота!

– Когда ты успел?

Свободной рукой Федя сдергивает с него маску. Это… и не Степка вовсе! Незнакомая хохочущая девчонка!

– А Степка где?

Она радостно вырывается. Танцует.

Степка где?

Степка где?

Степка плавает в воде! 

Этого еще не хватало! Он же не умеет плавать! Скорее…

А вот и фонтан! Водная карусель. Цветные струи бьют из центра большущего, как цирковая арена, бассейна, колокольчики играют переливчатый мотив, а по кругу плавают надувные крокодилы и динозавры. Их оседлали мальчишки и девчонки – хохочут, бултыхают ногами… Но Степки здесь нет.

Федя не чувствует большого страха. Беспокойство его – с оттенком приключения. Степка в конце концов найдется. Но хорошо бы отыскать его до утра, чтобы успеть еще ухватить кое-каких радостей от праздника. Например, вот так покататься среди струй на резиновом драконе. Никто не будет смеяться – здесь не важно, маленький ты или большой…

Куда же он девался-то?

Ощущение, что Степка недалеко, не покидает Федю везде. И в пустом вестибюле метро, где Федя очутился неведомо как. И в плохо освещенном переулке, где из высокой, по плечи, травы встают бревенчатые многоэтажные терема (а людей уже совсем нет). И на выщербленной лестнице, которая ведет на маленькую квадратную площадь…

И наконец-то!..

Здесь, на площади, нет ни фонарика, но маленький месяц светит между черными треугольными крышами. Свет его мягко расстилается по квадратным плитам. Степка – маленький, очень одинокий – прыгает по этим плитам, будто играет в классы.

– Ты зачем здесь один? – шепотом спрашивает Федя, и шепот этот крыльями щекочет окружающую тишину.

– Не мешай… – Степкины подошвы щелк-щелк по камню.

– Ты же сам хотел на праздник.

– Здесь интереснее… Я хочу разгадать…

На плитах – головоломка, смысл которой Федя улавливает смутно (а потом забудет совсем). Если ее разгадать, можно решить множество загадок Города. Но разгадать не удастся, не успеть. Да и надо ли? Так ли уж важно, почему Ковжа, недавно еще узкая и мелкая, теперь разлилась и впадает в морскую бухту Сун-Караса? Бухта эта совсем рядом, морской воздух приходит сюда, оседает влажным туманом на мраморе. А в просветах между домами движутся темные корпуса океанских судов – сами громадные, как дома с рядами желтых круглых окошек…


Пароход прошел среди гранитных набережных канала и едва не зацепил мачтой с огоньками светящийся стеклянный мост. Точнее, не мост, а перекинутую с берега на берег, от дома к дому застекленную галерею. В этой галерее – музей. Вчера там была выставка глобусов. Разных! Маленьких и больших, новеньких и старинных, земных и звездных. А были еще глобусы незнакомых планет! Самый лучший – это хрустальный шар метрового диаметра, в опояске сверкающих колец. Он был наполнен удивительно прозрачной водой, в которой змеились водоросли и резвились пестрые, как бабочки, рыбки.

– Это что же, вся планета состоит из воды?

– Совершенно верно. Планета-океан…

– А где такая? В каком созвездии?

– Тс-с, девочка. Об этом нельзя, глобус разобьется.

– Ой… А разумная жизнь там есть?

– Смотри сама…

Глобус вырастает, делается совсем великанским. Из глубины подплывает к прозрачной оболочке мальчишка с забинтованной ногой. Вопросительно и печально смотрит синими глазами сквозь воду и стекло. Потом хватает за кружевной хвост крупную серебряную рыбу, и та уносит его в заросли…

Вот такие дела… Это было вчера. А что будет сегодня?

Пароход швартуется у ступеней с чугунными львами.

– Девочка, ты поможешь унести в музей вазу?

– Конечно!

С борта ей подают легкую фарфоровую вазу, и при свете фонаря Оля узнает ее: синие дома, башни, мачты… Значит, сегодня будет выставка ваз! И на каждой – свой Город…

Так и есть. Молчаливые матросы несут за Олей большие хрупкие, как яичная скорлупа, сосуды с разными картинами на них.

– Девочка, осторожнее, не оглядывайся!

Поздно! Камень скользит под ногой… Ох, как болит локоть от удара о мостовую. И какой звон!.. Неужели конец?

Нет, не конец! Фарфоровые осколки сыплются с неба, как снегопад. И на лету складывают Город. Он вырастает вокруг – настоящий, обступающий со всех сторон. И теперь уже не поздний вечер, а день – синий от блеска неба и подступившего к Городу моря. Ветер реет вдоль улиц и треплет матросские ленты на соломенных шляпах мальчишек. Мальчишки гоняют по набережной синие мячи. Перемигиваются, поглядывают на девчонку. И среди них тот толстогубый, с бинтом под коленкой. Сейчас он смеется… Где же кинокамера? Ох, но почему в видоискателе все так расплывается, становится нерезким?..


Головоломки, распластанные на городских площадях, решить можно только одним способом: заранее признав, что их законы действуют лишь в двухмерном пространстве.

В пространстве этом – стопроцентная тьма. И не глазами, а каким-то локаторным ощущением сознание воспринимает плоский беспросветный мир. Поэтому только можно понять, что в нем происходит.

Происходит вот что. Кто-то громадными ножницами вырезает из плоской тьмы разлапистые, с острыми макушками, ели. В плоскости остаются дыры – по форме этих елей. В них можно проходить. Ели образуют лес. В этом частом лесу тоже можно идти. Ели чиркают по лицу плоскими, словно картонными лапами и на миг проворачиваются ребром, как подвешенные на ниточках… Сам по себе этот лес не страшен, хотя приятного мало. Страшно другое. Где-то сзади, среди тьмы, едет, подминая ненастоящие деревья, громадный черный обруч. Он склеен тоже из полосы плоского пространства. И ладно, если бы склеен был по-честному, а то ведь как кольцо Мёбиуса – когда у обруча вместо двух сторон одна. И если это хитрое математическое колесо догонит и проедется по тебе, ты превращаешься в черный силуэт, причем тоже с одной, а не с двумя сторонами, что совершенно противно человеческому пониманию. Чтобы не случилось беды, надо спешить. Одна лишь надежда – на огонек, что должен забрезжить впереди. Не вечно же тянуться этой мгле, плоской, как будто ты попал в черный пакет для фотобумаги…

И вот он дрожит, спасительный маячок. Очень далеко и очень близко одновременно… И не один уже… Черные картонные деревья расступаются наконец. Тьма за спиной скатывается в рулон и пропадает – она упустила жертву. Теперь вокруг мир ночного поля, теплой щекочущей травы, ярких звезд. Таких ярких, что свет от них почти как от луны…

А среди травы – тоже звездочки. Желтые. Это огоньки свечек. Свечки горят у гранитных, в рост человека, шаров. Но если приглядеться, это не шары, а головы в глубоких круглых шлемах. Головы вросли в землю по губы. Глаз не видно во впадинах под прямыми строгими бровями. Линия бровей и носа у каждой гранитной головы как бы образует букву "т". Это суровые, грубо вырубленные лица под кромками шлемов.

Каменные головы – памятники тем, кто в давние времена полег здесь, защищая Город от нашествия.

А Город – вон, впереди. Густую ночь над полем приподняла малиновая полоса рассвета, и на этой заре четко рисуются дома, ажурные дуги мостов, средневековые контуры крепостей и решетчатые чаши локаторов космодрома. Черная плоскость этих контуров обманчива. На самом деле Город обширен, разноцветен. Веселая путаница улиц полна загадок и приключений. А главное, что отличает Город от других городов, увиденных на долгом пути, – там Федька. Он ждет…

…Этот сон снился Борьке Штурману, когда громадный теплоход уютно урчал двигателями, а за окном каюты в разрывах облаков медленно проплывали холодные зеленые звезды.


Федя и Борис узнали друг друга в незапамятные времена. Когда им было по пять лет. Кроевы переехали тогда в кооперативную квартиру, а Федю перевели (путем какого-то хитрого обмена) в другой детсад, поближе к новому дому. Садик оказался совсем не такой, как прежний. Тот был в деревянном доме, уютный, с закутками, где можно было в случае чего приткнуться одному. А здесь – громадные стекла вместо стен, блестящие желтые полы и множество всяких "нельзя". И громкоголосая Римма Эдуардовна вместо прежней Нины Петровны… Федя и в своем-то прежнем садике не был бойким, а тут совсем съежился. Тем более, что и ребята оказались чересчур шумные и приставучие. Обступили, загалдели, задергали. И конечно: "Дядя Федя съел медведя…"

Ох, как не хотелось Феде идти сюда на следующий день. До горьких слез. Но такая у нас в этом неласковом мире судьба: дают что не надо, ведут куда не хочешь… И быть бы этому Фединому дню горше первого, если бы не новый вопль толпы:

– Борька вернулся! Штурман болеть кончил! – И заплясали вокруг щуплого, с колючей стрижкой, мальчика в рубашке с якорями (может, потому и "Штурман"?). Кто-то просто орал и радовался, кто-то дал Борису щелчка. И конечно:

Ты иди все прямо, прямо,

Будет там помойна яма… 

Борькины коричневые глаза беспомощно метались и наконец встретились со взглядом Феди. И что-то сдвинулось тогда в Фединой душе. Он поднял с пола за хвост надувного увесистого крокодила и, как палицей, прошелся по вопящей толпе. Пробился к Борису, рядом с ним прижался лопатками к стене. И они с Борькой молча, без слез, кулаками, ногтями и пятками отбивались от дружного коллектива средней группы, который был, естественно, возмущен таким поворотом дела… Пока не ворвалась в центр борьбы Римма Эдуардовна. Она быстро навела порядок, при котором досталось всем. Ибо она, Римма Эдуардовна, была уверена, что среди пятилетних воспитанников не бывает тех, кто прав…

После этого случая Федя и Борис всегда держались рядышком. И грустили, когда кто-то сидел дома из-за болезни. И радовались при встречах. Но настоящими друзьями они в ту пору не сделались. Просто не успели. Дело в том, что в Борькину семью приехала с Украины насовсем бабушка Оксана Климентьевна, и Бориса родители забрали из детсада.

Потом Федя и Борис встретились, уже когда стали первоклассниками. Оказались они в разных классах, но все равно быстренько прилепились друг к другу и старались быть вместе на переменах. И даже домой ходили вдвоем, хотя Борису приходилось делать большой крюк, чтобы проводить Федю.

Однажды Федя затащил стеснительного Бориса к себе. Тогда были не самые лучшие дни в семье Кроевых. Не улеглось еще горе после гибели Михаила, в комнате у Ксении плакал хворавший в те дни крошечный Степка, у мамы с отцом что-то не ладилось в отношениях. И в квартире заметен был беспорядок – признак семейного неблагополучия. Зато было в этом свое удобство: никто, например, не требовал от Феди, чтобы он после игры убирал с пола электрическую железную дорогу. Рассеянно переступали через рельсы и вагончики.

Борис как увидел это железнодорожное хозяйство, так и присох к нему. Наверно, его, как и Федю, поразило, какое здесь все крошечное и в то же время в точности как настоящее, действующее. Правда, Феде в ту пору игра уже наскучила, а Борис никак не мог оторваться. Каждый день приходил теперь к Феде и тихонько, никому не мешая, колдовал над паровозиками, светофорами и стрелками. И про Федю забывал, не требовал, чтобы тот участвовал в игре. Федя не обижался. Брал "Волшебника Изумрудного города" или "Тома Сойера", устраивался здесь же на своей продавленной тахте, и они с Борисом жили рядом, но каждый в своем мире. Не знали тогда, что мир этот – один на двоих, Федин и Бориса. Именно такой, как есть, – с книжкой, жужжанием моторчиков, тихим дыханием, настольной лампой и ранними сумерками в окне…

Конечно, случалось, что посторонняя жизнь вторгалась в эту дружескую тишину. Своей-то комнаты у Феди тогда не было. Порой здесь же, в "гостиной", обосновывался и отец – у телевизора или с газетами. А то и с приятелем Петром Петровичем – за шахматами. Впрочем, никто особенно не мешал друг другу. Только однажды со стола скатилась на рельсы и вызвала аварию шахматная фигура под названием "слон"…

Федя, кстати, не понимал, почему эта точеная штучка называется слоном. И вообще, он в ту пору ничего не понимал в шахматах. А слонов любил и собирал про них картинки.

Так вот, слон упал на рельсы, папа сказал Борису "ах, прошу прощения". Борька поднял фигуру, встал с четверенек, подал слона папе и задержал взгляд на доске. Петр Петрович в это время двинул коня.

– Не-а… – вдруг тихонько сказал Борис. – Мат будет.

– Как это – мат? – встревожился Петр Петрович.

– А вот так… – Борис что-то там переместил на доске.

– Ты не подсказывай, не подсказывай, – заволновался папа. – Хотя… гм… честно говоря, я сам не догадался бы…

– Я пойду вот так, – решил Петр Петрович.

– А тогда вот так будет… – вздохнул Борис.

Два взрослых шахматиста уставились на него как на пришельца из созвездия Козерога. Петр Петрович торопливо предложил ничью папе и выразил желание сыграть с мальчиком.

Мальчик, нетерпеливо поглядывая на включенную дорогу, в три минуты обставил дядю Петю и стукнул коленками об пол.

– А со мной? – жалобно сказал папа.

С ним Борис повозился чуть дольше. Минут пять.

– И давно ты так научился? – с почтением спросил папа.

Борис не знал. Ему казалось, что он умел играть всегда. Чуть ли не в ясельном возрасте постиг это искусство, узнав у отца, как ходят фигуры, и садясь потом за игру с кем придется. Серьезным занятием шахматы он не считал и к семи годам потерял к ним былой интерес. То ли дело железная дорога!

А Федин папа с той поры проникся к Борису неподдельным уважением и симпатией. Каждый вечер предлагал: "Борис Львович, сразимся, а?" Непонятно, имелся ли в самом деле у Бориса необычный талант (как утверждал Федин папа), или шахматные способности самого Виктора Григорьевича Кроева были весьма средними, но перевес обычно оказывался на стороне "юного поколения". Обыгрывание дяди Вити в шахматы Борис, видимо, считал скучной, но неизбежной обязанностью – чтобы потом можно было без помех заниматься железной дорогой. Впрочем, был Борис человеком понимающим чужие души и скоро осознал: надо щадить взрослое самолюбие и время от времени сводить партию вничью, а порой и проиграть не грех. Папа в такие моменты ликовал… В конце концов эти шахматные вечера стали домашней традицией. А Борис сделался не просто Фединым другом, а вообще своим человеком в доме Кроевых.

Плохо только, что сам-то этот дом терял свою былую прочность. Это чувствовалось порой и за папиной излишней веселостью, и за маминой непривычной рассеянностью, и за случайно схваченными Федей фразами родителей:

– Ну что ж, о н а, конечно, женщина эффектная. Детей нет, хватает времени следить за собой… – Это мама.

– Двадцать лет в роли ломовой лошади – это, выходит, личная жизнь? – папин вопрос. Ну и так далее. Что-то разладилось у них после двух десятков лет совместного существования. Но Федя не вникал. Его душа интуитивно защищалась от взрослых неурядиц. Федя прятался от них за книжками, за суетой школьных дел, за своими выдумками и заботами. Тут случилась как раз история со слоном.


Слон был размером с котенка. Он стоял на полке в универмаге. Так же как электрическая железная дорога, он был крошечный, но выглядел совершенно настоящим (хотя сделали его, очевидно, из фаянса). Живой казалась каждая складочка серой шероховато-замшевой кожи. Осмысленно блестели черные глазки. Чудилось, что слегка шевелится розовая влажная губа под задорно вскинутым хоботом. Настоящей слоновой костью светились изогнутые полумесяцами клыки. Вот-вот колыхнется и пойдет, постукивая коготками-копытцами по лакированному дереву.

Федя придумал слону имя – Буби. Иметь Буби у себя казалось ему неслыханным счастьем. А стоило-то счастье не такие уж великие деньги – двенадцать рублей. Но родители, занятые своими раздорами, тут проявили единодушие, объявив Федино желание странной блажью.

– Добро бы заводная игрушка, а то статуэтка для комода! Ты что, девчонка?

– Мало тебе железной дороги? Откуда у нас лишние деньги? Спроси отца, когда он последний раз получал премию!

После школы Федя забегал в универмаг и со страхом смотрел: там ли еще Буби? Не купил ли его кто-нибудь? О том, что таких слонов на складе множество, Федя и помыслить не мог. Буби был единственный! Родной просто! Федина душа истосковалась по слону-малютке. И однажды Федя не выдержал – безутешно разрыдался при родителях и при Борисе. Ну что же это такое?! Неужели никто не может понять, как ему нужен этот маленький живой слон! Заберите назад, продайте железную дорогу, возьмите все, что у него есть! Ну, не кормите целый месяц, чтобы сэкономить деньги… Да никакая не истерика, а просто ему пуще жизни надо, чтобы Буби жил с ним… Ну, ремнем так ремнем, пожалуйста… А потом купите Буби?..

Борис во время этого горького крика и плача потихоньку исчез. И появился под вечер, когда уже остывший от слез, но тоскующий Федя сжался в печальном уголке между тахтой и кадкой с фикусом. Борис нахмуренно и деловито сказал:

– Вот, принес тебе слона… – И стал разворачивать газетный сверток.

Федя недоверчиво подался вперед. И… чуть опять не заревел от обмана. Борькин слон походил на Буби лишь размером. Это было пластилиновое существо с ногами из березовых кругляшков, с хоботом из резиновой трубки, со стеклянными пуговицами вместо глаз… Федя глянул на это нелепое создание, потом на Бориса – даже без обиды, только с новой горечью. Борис все понял. И прошептал виновато:

– Я думал, ну хоть такой… Зато у него глаза горят… Вот… – Пуговицы засветились огоньками. – Там лампочки и батарейка.

– Дай, – вдруг со всхлипом попросил Федя. От Борькиного голоса, от взгляда что-то сдвинулось у него в душе. Как при первом знакомстве, когда Федя схватил крокодила и они с Борисом вдвоем отмахивались от толпы… Он посадил пластилинового зверя себе на колени и стал гладить правой ладонью, а левой взял Борьку за тонкое запястье. И тот сел рядом. И они долго молчали в углу за тахтой, глядя, как мигают желтые глаза маленького слона. И Федя – без отчетливых мыслей, но глубоким безошибочным пониманием – осознал, что прежнее их приятельство с Борисом было до этого вечера лишь вступлением к неразрывной дружбе.

…А слона Буби через день купили. И Федя был счастлив. Но к счастью примешивалась теперь печаль и даже виноватость перед Борискиным слоном, которого звали Фродо…

Долгое время оба слона стояли рядышком на книжной полке. Потом Фродо изрядно подтаял от весеннего солнца, а у Буби откололся хобот (его приклеили, но он опять отвалился). И слоны незаметно переселились в кладовку. Но тогда это не имело уже особого значения. Тем более, что к тому времени Борька успел спасти Федю от настоящей беды.

…Это случилось в марте, перед каникулами. Наступил наконец момент, когда отцу пришлось заявить:

– Федя, ты уже не маленький. И если так получится, что мы с мамой… ну, ты понимаешь… Если мне придется жить отдельно, с кем ты решишь поселиться?

Наконец-то до Феди дошло, что все это всерьез! И так ошарашило, что он не заревел. Помолчал и сказал тихо:

– Я… не знаю. Я подумаю…

– Подумай, малыш…

Заплакал Федя, только когда пришел к Борису.

В тот вечер Борис явился к папе и маме Кроевым. Очень серьезный, подготовленный к разговору. И предложил вот что: раз уж они, Виктор Григорьевич и Татьяна Константиновна, решили разводиться, не надо Федю рвать на части. Пусть он тогда живет у него, у Бориса. У них в доме. Они привыкли друг к другу, и места хватит…

Мама всхлипнула, приоткрыла рот. Папа остановил ее взглядом. И ответил так же серьезно:

– Мы подумаем, Боря. До завтра. Ладно?

Федя же сказал родителям, давя в себе слезы:

– А я к вам буду приходить в гости. По очереди…

Утром отец сообщил Феде, что их с мамой раздоры были делом временным. Что поделаешь, случается, мол, и со взрослыми людьми такое, жизнь – штука непростая. Но теперь они все обдумали… В общем, переезжать никому никуда не надо.

Потом уж Федя понял, что едва ли один короткий разговор с семилетним мальчишкой мог решительным образом повлиять на родителей. Наверно, оказалось многое другое. Но Борькины слова могли оказаться последней гирькой на чашке неустойчивых семейных весов…

По крайней мере, вечером папа взял Бориса за плечи, поставил перед собой и сказал тихонько:

– Спасибо тебе, Штурманок…


"Штурманок" – это от Штурмана. Такая была у Бориса фамилия. И Федя завидовал ему с детского сада: повезло же человеку иметь морское звание с рождения. Не какой-то там Кроев! И долго в голову Феде не приходило, что может быть у Борькиной фамилии какая-то другая, неприятная сторона.

Открылось это уже в третьем классе. Пришла им тогда в голову фантазия записаться в секцию самбо – чтобы, если кто полезет, уметь дать отпор по-научному. На дверях детского клуба "Факел" висело объявление о наборе в младшую группу. Тетя с красным лицом и недовольным голосом сидела у входа за столом. Она стала спрашивать – сперва у Бориса:

– Имя, фамилия?.. Школа?.. Адрес?.. Где работают родители?.. – И стала заполнять анкету.

Подошел коренастый дядька – с мускулами под спортивным костюмом, с короткой стрижкой, с полотенцем на толстой (дембильской) шее. Заглянул в анкету. Хмыкнул, сказал вполголоса тете:

– Ну, опять…

Штурман, Фурман, Авербах -

Все навязло на зубах… 

Учишь их, а потом они мотают за кордон…

Борька замигал растерянно, беззащитно.

У Феди мысли перетряхнулись в голове, вспомнились речи взрослых, беседы по телику. Он взял Бориса за рукав.

– Борь, айда отсюда… – И уже через плечо выдал дембилю: – Между прочим, есть еще одна национальность, международная. Фашисты называется…

– Ах ты… – зашипел тот, срывая полотенце. – Инна Андреевна, из какой они школы?

– Между прочим, из советской, – сказал Федя.

Уже на улице Борис виновато объяснил:

– Ты не думай, что я испугался ему ответить… Я просто не знал как… Потому что папа еврей, а мама у него русская. А у моей мамы отец был молдаванин, а ее мама – украинка. Баба Оксана… А меня никогда даже не спрашивали, кто я… А тут… этот…

Федя вспомнил, что в первом классе был у них Сашка Гринберг, славный такой, смирный, а потом вдруг сказали, что он с родителями уехал в Израиль…

– Борька! – Федю тряхнуло мгновенным страхом. – А вы не уедете? Ну… туда…

– Фиг! – серьезно сказал Борис. – Папе один раз намекнули, так он мебель поломал.

Папа Штурман был огромен и рыж. Он работал бригадиром слесарей-ремонтников в автобусном парке. Там-то на собрании (как узнал Федя впоследствии) и случилась эта история. Слесари требовали сделать субботу нерабочим днем. Дирекция возражала, бригадир Штурман, в свою очередь, отстаивал интересы своего коллектива: мы, мол, как все нормальные люди, имеем право на два выходных в неделю. Тут встал какой-то вертлявый тип и начал распространяться, что надо думать о выгоде всего автохозяйства, а любовь к нерабочей субботе – это вообще дело подозрительное. Знаем, от кого идет, от какой религии. Если, говорит, очень уж кому приспичило чтить день субботний, пускай едет в известную страну…

Он не договорил. Кулак папы Штурмана, похожий на веснушчатый арбуз, описал дугу и грянул о трибуну, на которой бригадир как раз находился. Верхняя доска от этого канула в трибунные недра, боковые стенки расселись, словно картонные, а передняя – с эмблемой из колеса с крылышками – дала продольную трещину. Голосом, от которого выгнулись наружу оконные стекла, папа Штурман пообещал:

– Я тебе … … … сейчас покажу дорогу не в ту страну, а в … … … и ты побежишь у меня туда, как наскипидаренная … … … .

Вертлявого оратора унесло в угол потоком воздуха и хохотом слесарей и водителей. Над трибуной клубилась пыль.

– Милиция-а-а! – верещала секретарша директора.

– Зови, зови милицию, – добродушно согласился папа Штурман. – У меня, между прочим, неприкосновенность, я депутат горсовета…

Потом Борис показывал Феде газету-многотиражку, издававшуюся в автохозяйстве. Там была статья с очень длинным названием: "Александр Македонский тоже был неплохим бригадиром, но зачем же трибуны ломать?" Впрочем, упрек за трибуну был единственный в этой статье. В основном же позиция бригадира Штурмана признавалась обоснованной, а чиновники из аппарата подвергались всяческой критике.

Трибуну папа Штурман починил. Подумаешь, работа! Он был мастер на все руки. И Борис научился у него многому. Недаром Федя многократно говорил Оле:

– Вот приедет Борис, он тут у нас все наладит…


Борис прибежал утром, когда Федя и Степка еле продрали глаза. Степка завизжал и облапил Борьку за шею.

– Спасите, душат! – сказал Борис. – Ты чем это мне пузо царапаешь, террорист?

– Это пряжка! У меня день рождения был, Федя подарил от него и от тебя. Правильно?

– Само собой, – подтвердил Борис, потирая под белой футболкой живот. – А я тебе еще один подарок привез. Вот… – Он полез в карман на новеньких, еще хрустящих шортах из серой плащевой ткани. И вытащил пластмассовый пистолет. Щелк – из ствола выскочила клоунская головка, закачалась на пружинке.

Степка опять взвизгнул. И умчался хвастаться подарком.

– Наплавался, значит, – сказал Федя Борису. – Ну и как?

– Интересно. Столько всего насмотрелись, даже каша в голове. Здорово… Только потом уже домой хотелось… И погода еще фиговая, от Ленинграда до Ульяновска – везде холод. И в Москве дожди. А сюда приехали – будто Африка. Первый раз оделся по-летнему, как нормальный человек…

– А я тут ни разу не искупался даже. Мать говорит: вот приедет Борис, тогда пожалуйста… Тебе полное доверие.

– Степку отведем и махнем! Ага?

– Ладно. Только…

– Что? – Борис чутко уловил Федину нерешительность.

А дело в том, что с утра должны были Федя и Нилка прийти к Оле и приводить в порядок лабораторию.

Борис глянул из-под ресниц. И сказал безошибочно:

– Чегой-то царапает твою грешную душу, дядя Федор. Раскалывайся…

– Ничего не царапает! Познакомился я тут… с одними людьми. Дело затеяли.

Ну и поведал все Борису, сердясь на себя за непонятное смущение и виноватость и понимая, что Борис все его чувства и мысли читает как на белом листе.

Но он же был замечательный, лучший на свете человек, Борька Штурман! Он поскреб щетинистую макушку и сказал с нарочитой опаской:

– А меня-то возьмут в эту компанию? Я тоже кином интересуюсь…

– На тебя там вся надежда, – с хмурой озабоченностью сообщил Федя. – Потому что никто не может ни молоток толком держать, ни паяльник. А работы всякой во сколько…

– Эх, рабо-ота… – протянул Борис на мотив "Эх, дороги, пыль да туман…".

Федя спрятал за деловитостью недавнее смущение:

– Кстати, у Ольги в школе можно будет для тебя справку выбить, что отработал практику на киносъемке. Сейчас ведь где угодно можно отрабатывать. Это чтобы тебе не вкалывать в августе на опытном участке… А то прогулял июньские трудовые дела в родной школе, турист несчастный!

Борис вдруг сказал. Строго так:

– Ты мне зубы, Феденька, не заговаривай. Боюсь я…

– Чего?!

– Не получилось бы у тебя как с Настасьей. Опять будешь изводиться до нервного истощения…

– Да ты что!.. Вот ты сам на нее посмотришь! Разве Ольга похожа на тех, кто крутит людям мозги?

Звездная метка

Оля думала, что Борис, о котором не раз вспоминал Федя, – это рослый парнишка с ухватками мастерового и снисходительным взглядом старшего приятеля. Этакий Данила-мастер. А с Федей пришел невысокий, тонкий (даже ломкий какой-то) мальчишка с острыми локтями и торчащими, "гранеными" коленками. Смуглый, с темным ежиком стрижки. Он вздохнул стесненно, бормотнул "здрасьте", прошелся по Оле взглядом из-под густых, похожих на черные зубные щетки ресниц (Оле показалось, даже, что они пощекотали ее). И сказал:

– Федор говорит, что паять надо что-то и приколачивать.

Паять надо было контакты у моторчика от старого вентилятора. Тогда моторчик станет через редуктор крутить катушку в бачке во время проявления пленки. А приколачивать следовало полки в старом платяном шкафу, который рассыхался здесь, в гараже. Федя и Нилка уже сделали наполовину эту работу, но Оля посмотрела на нее с недоверием. Подпорки полок были жидкие, ставить туда тяжелые банки с растворами – себе дороже.

Борис пошатал шкаф и сообщил, что "эту продукцию середины века" надо сперва сколотить и укрепить саму по себе, а уж потом ставить полки. Иначе это все равно что клеить обои в доме, который съезжает с обрыва в реку…

– Но сперва – на речку! Искупаемся! – напомнил Федя.

– Конечно… – охотно отозвался Борис. – Только вот сколочу этот памятник архитектуры… Нил, дай-ка отвертку, надо открутить шарниры…

Нилка прыгнул в угол, где валялись инструменты. С такой готовностью!

Провозились два часа. Потом сходили на узкий пляж под заросшим обрывом Ковжи. Оля плавала и ныряла наравне с мальчишками, а Нилка насупился и купаться отказался.

– Дома не велят, что ли? – сказал Борис. – Давай мы твоих родителей уломаем. Мол, на нашу ответственность…

– Да нет, мне самому не хочется. Нисколечко.

Но когда они вышли из воды, Нилка смотрел, кажется, с завистью. Федя наклонился к нему и спросил шепотом:

– Ты, может, плавать не умеешь? Давай научим. Да и мелко здесь, не потонешь.

– Нет, я умею. Нас учили во втором классе, в бассейне… – Он вдруг осторожно взял на ладонь Федин крестик – тот качался у его лица. – Можно я посмотрю?.. А ты по-настоящему в Бога веришь, да?

Федя помолчал секунду и сказал:

– Да, Нилка.

– А… ты так думаешь? Бог только нашими делами распоряжается, на Земле, или везде-везде? Во всех галактиках?

– Я думаю, что везде, Нилка…

– Это хорошо, – сказал он серьезно и непонятно.


Когда поднялись по откосу, все чувствовали себя слегка виноватыми перед Нилкой: они-то купались, а он, бедняга, ждал и жарился. Но Нилка повеселел и вдруг сказал:

– Хотите посмотреть, где была мастерская прадедушки?

Борис, конечно, ничего не понял. А Федя хотел: вдруг показалось, что есть в этом завязка для нового события.

Оля спросила:

– А далеко это?

– Нет, что вы! Два квартала!

Они вышли на Пароходную улицу, всю в разлапистых кленах. Потом Нилка свернул в тесный проход между заборами, где тропинка пряталась в чертополохе и крапиве. Ему-то в школьных штанах ничего, а остальные…

– Ну С'сусанин, – сказал Федя. Впрочем, себе под нос.

Вышли наконец на заросший репейником и бурьяном пустырь с какими-то сарайчиками и хибаркой без окон. За хибаркой поднималась кирпичная стена с еле заметными пятнами побелки.

– Вот тут, – слегка торжественно известил Нилка. – Раньше здесь проходил Котельный переулок. А стена эта – для безопасности от пожара, называется "брандмайор"…

– "Брандмауэр", чучело ты ученое, – сказала Оля, почесывая ноги.

– Ну ладно, все равно… А за стеной как раз и стояла фотография. Деревянная. А передняя стена и полкрыши у нее из стекла… Смотрите, наверху еще буквы остались…

В самом деле, приглядевшись, можно было рассмотреть остатки крупных букв, написанных когда-то черной краской:

ФОТОГРАФЪ Н.Е. БЕРЕЗКИНЪ

Федя, почесываясь, как и Оля, объяснил Борису:

– Нил Евграфович его звали. Он до революции был знаменитый в нашем городе фотомастер.

– Да, – подтвердил Нилка. – После него осталась с'совершенно уникальная коллекция негативов. Папа их целый год разбирал, когда составлял картотеку… Зато теперь он записал ее на дискету. Если надо какой-нибудь снимок найти – вставил, нажал – и пожалуйста… На этих негативах целая эпоха. С'страх подумать, что они могли пропасть.

– Куда пропасть-то? – сказала Оля.

– Очень просто. Прадедушки уже не было в живых, а за дедушкой пришли в тридцать с'седьмом году. Ну, как за многими тогда. Говорят: вы шпион. И обыск начали. А ящики с негативами бабушка заранее спрятала на чердаке, туда не добрались… А то бы с'с концом…

– А дедушку расстреляли? – тихо спросил Борис.

– Нет, он, к с'счастью, вернулся. Из лагеря он, когда война, началась, попросился на фронт, и ему разрешили. А после войны пришел домой. А потом уж у них с бабушкой родился мой папа, он был поздний ребенок… А если бы дедушку расстреляли, тогда бы папа родиться не успел, и меня бы тоже на свете не было. Можете такое предс'ставить?

Представить такое было невозможно. Чтобы вот этого Нилки "с'совершенно не было на свете"! Страшно даже стало. И Борис тихонько спросил о другом:

– Ты про дискету говорил. У вас что, компьютер есть?

– Есть маленький, "бэкашка". "Электроника-001"… Папа в прошлом году купил. Говорит: надо быть на уровне современности.

Оля оживилась и спросила с подходом:

– Нилушка, а папа его для себя купил или тебя тоже подпускает?

– Почему – для с'себя! Да я-то как раз и торчу за ним больше всех! Даже мультики на мониторе делать научился! А у папы он только для справок. Если надо, например, какую-нибудь старую фотографию для исторической передачи…

– А кто твой папа? – спросил Борис.

Федя и Оля переглянулись. Они этим до сих пор как-то не удосужились поинтересоваться.

– Папа-то? – Нилка вроде бы слегка удивился. – Он оператор областного телевидения… То есть сейчас не областного, он там поругался с начальством и стал работать в независимой программе "Устальские колокола". Знаете?

Программу знали, конечно. От нее кряхтели и ежились все бюрократы Устальской области. А еще в этой программе были передачи про городскую старину и детские выпуски "Здравствуйте, я ваша тетя…".

– И молчал! – жалобно сказала Оля. – Нет чтобы познакомить с папой! Он-то в тыщу раз больше нас понимает в съемках! Посоветовал бы что-нибудь для фильма…

– Я, конечно, познакомлю! Мама целый месяц говорит: хоть бы посмотреть, с кем это ты там связался? Может, с наркоманами или… с этими… на "ракетчиков" похоже…

– С "рэкетирами", горюшко мое… Большое твоей маме спасибо, – сказала Оля.

А Федя спросил:

– Почему "целый месяц"? Мы же всего несколько дней знакомы.

– Правда? – изумился Нилка.


День получился хороший, длинный, с веселыми разговорами и всякими полезными делами. Обустроили шкаф, расставили на полках киноимущество, наладили мотор для бачка. Борис развесил в нужном порядке инструменты. Потом снова сходили на "исторический" пустырь, чтобы снять, как Нилка разглядывает стену с именем прадедушки. Это Борис придумал: "Вы что, товарищи, разве можно упускать такой кадр! Здесь же та самая… как говорится, связь поколений! А еще надо старинные фотографии про город снять. Чтобы не только нынешние дни были, но и как раньше…" Идея всем понравилась. А съемка на пустыре на этот раз сорвалась – забыли экспонометр. Ничего, успеется еще! Впереди июль, август…

К концу дня Оля стала смотреть на Бориса с особой ласковостью и уважительностью. Будь это Настасья Шахмамедова, Федя воспылал бы ревностью. А тут… ладно уж…

В середине дня пришлось, конечно, сбегать домой, чтобы пообедать, а потом снова – чтобы доставить из детсада Степку. Затем Федя и Борис опять умчались туда, где урчал моторчик, вращая в бачке отснятые накануне пленки: о том, как Нилка бродит и разглядывает городские чудеса. Пленки получились что надо. Нилка вовсе не деревенел, как Федя, когда его снимали. Ходил, смотрел, оглядывался, задумывался, как положено, чтобы "создать настроение". Особенно хороши были крупные планы с его лицом. Смотрит сперва серьезно, тревожно даже, потом глаза теплеют, и наконец – улыбка…

Домой Федя и Борис возвращались уже после десяти. Хорошо, что дни в конце июня светлы до полуночи… Шли изрядно утомленные и потому, наверно, молчаливые. Федя все поглядывал и не решался спросить: "Ну, как они тебе – Оля и Нилка?" Но Борька, он же все чуял. И сказал:

– Нил этот – прямо уникальное существо. С ним не соскучишься… Полки приколачиваем, и он говорит: "Давай для прочности поставим кронпринцы…" – "Что-что? Кронштейны, наверно?" – "Ой, да. Я помню, что какое-то слово придворное. А точно забыл…"

Борис вроде бы подсмеивался над Нилкой. Но Федя знал, что это не так. Дело ведь не в словах "уникальное существо", а в том, каким тоном они сказаны. Тон был сдержанно-ласковый и почему-то тревожный. Впрочем, тут же стало ясно почему. Борис проговорил уже без намека на улыбку:

– Знаешь, Федь, по-моему, его в школе затюкивают.

– Ты думаешь? – обеспокоился Федя.

– Толпа всегда изводит таких вот… на других не похожих. Тех, кто сдачи дать не может… Он же языкастый и откровенный. Небось перед учителями права качает, а одноклассники гогочут. И потом его же клюют…

Картина была правдоподобная. Так, скорее всего, и есть.

– Жалко, что он не в нашей школе…

– И не в Олиной, – вздохнул Борис. – Она тоже могла бы заступиться, если что.

– Ты думаешь? – опять сказал Федя с сомнением.

Борис глянул искоса:

– А что! Она же храбрая девчонка.

– С чего ты взял?

– Ну… вообще. Сережки вот, например… Это не каждый решится – уши прокалывать. В живое иголку толкать…

– Ох уж! Некоторые девчонки с младенчества сережки носят. Все они, что ли, ужасно храбрые? А наша Ксения? Тоже уши проколоты, а такой трусихи свет не видывал…

Борис несогласно молчал. Федя добавил:

– А ухо кольнуть – подумаешь! Все равно что укол тоненьким шприцем…

– Уколы-то в какое место ставят! А здесь – рядом с головным мозгом.

Можно было бы заметить, что собственный Борькин мозг вдруг потерял склонность к здравым суждениям. Или хотя бы сказать с ехидной подозрительностью: "Ох, Боренька…" Но хватило ума придержать язык. И Федя сказал другое:

– А здорово ты придумал – старые фотографии снять…

– Это потому, что я в плавании на старинные города насмотрелся, – с облегчением отозвался Борис. – А наш Устальск, если приглядеться, разве хуже?


Нилка сказал, что фотографий про старый город у них дома целый альбом.

– Пойдемте, покажу!

– Да ну, – заробела Оля. – Ввалится такая компания… Что родители скажут?

– А что они скажут? – удивился Нилка. – Люди по делу пришли! А кроме того, они сами хотели познакомиться… Только их сейчас, к сожалению, нет дома…

Когда пришли, Нилка выволок с антресолей в коридоре могучий, чуть не с себя ростом, альбом и ухнул на пол. Кажется, загудела вся двенадцатиэтажка.

– Сейчас опять лифт отключится, – заметил Федя.

Альбом развернули на диване, сдвинулись над ним…

Подымая страницами медленный ветер, Нилка перелистывал устальскую историю. Узнавались, хотя и не сразу, старые улицы. Кое-что похоже, а кое-что совсем не так.

Оказывается, на здании городской думы, где сейчас краеведческий музей, возвышалась раньше пожарная каланча. В сквере перед Домом пионеров (бывшим дворянским собранием) стоял памятник царю Александру Второму. У памятника гуляли дамы в шляпах с цветами и в юбках до пят, бегали нарядные, по-старинному одетые мальчики и девочки с обручами… Где они теперь? Если и живы, то уже такие, как Анна Ивановна, что живет на два этажа выше Нилки…

А вот цирк с полотняным верхом на том месте, где теперь стадион… Хибары заводского поселка рядом с товарной станцией – там сейчас большущий микрорайон Сортировка…

– Смотрите, это церковь, которую сейчас ремонтируют! – узнал Федя. – Колокольню такую же опять построили!

– Забраться бы на нее, – предложил Борис. – Вот оттуда уж панорама вышла бы что надо! Все Заречье и старый центр.

– Попрут, – уверенно сказала Оля. – Я на одну церковь пробовала залезть, на ту, где сейчас архив, так сторож такой вой поднял: "Я сейчас в милицию!.. Хулиганка!.."

– То архив, а то настоящая церковь, – рассудил Борис. – Церковные служители должны быть добрые и милосердные, им так положено. И если попросить хорошенько…

Все почему-то взглянули на Федю. Словно подумали: "У тебя крестик, это вроде пропуска…" Федя не стал ни смущаться, ни обижаться. Только сказал:

– Я, между прочим, после крещения ни в одной церкви не бывал… Не понимаю, как люди могут молиться в толпе…

Оля возразила серьезно:

– Значит, могут, раз столько тысяч лет подряд храмы строят. Когда все вместе – это не обязательно толпа…

– Может быть… Тут, наверно, привычка нужна… – примирительно отозвался Федя.

Все вежливо задумались, потом Нилка прервал молчание:

– А вот прадедушкина мастерская! Совсем новенькая…

Стена мастерской блестела частыми квадратиками стекла. Над дверью четко выделялась вывеска: "Н.Е. Березкинъ. Художественная фотографiя". У тротуара стояла коляска извозчика, из нее выходил господин в шляпе-котелке…

Оля навинтила на объектив линзу – чтобы снимать с полуметра.

– Мальчики, свет!

Включили принесенный с собой рефлектор с лампой-пятисоткой. Оля начала снимать фотографию за фотографией. Это была хитрая работа – снять так, чтобы одно изображение заменяло другое постепенно, наплывом. Приходилось плавно закрывать диафрагму, специальной ручкой отматывать ленту кадров на сорок назад и опять нажимать на спуск, медленно открывая диафрагму уже над другим снимком…

Борис держал осветитель, Нилка листал альбом. Федя по экспонометру следил, чтобы свет был какой полагается… На десяток снимков потратили, наверно, целый час. Аж взмокли. И так-то жара, а тут еще эта лампа!.. Наконец вернули альбом на антресоли, и Борис попросил нетерпеливо:

– Покажи "бэкашку"-то…

Компьютер стоял в этой же комнате, на угловом столике. Нилка охотно сдернул полотняный чехол, включил монитор, без боязни дал каждому понажимать клавиши. Конечно, на дисплее получалась абракадабра. Потом Нилка уселся за пульт сам.

– Сейчас переведу в систему "Бейсик" и покажу кое-что.

Он на память набрал несколько строчек иностранных слов и цифр – они засветились на экране. Нажал клавишу, строчки исчезли. На темном экране стали возникать яркие точки… Созвездия! Пролетел среди них метеорит. Потом одна точка выписала окружность. Светящиеся полоски неторопливо заштриховали этот кружок, и получился белый диск планеты. Вокруг него забегал продолговатый спутник. Затем в углу экрана веером разбросались короткие лучи, из них вылетела искра, ткнулась в планету, раскидав мелкие вспышки, и ушла рикошетом за пределы звездного неба…

– Вот, – слегка горделиво произнес Нилка. – Называется "Визит звездного корабля"…

– Здорово, – похвалил Борис. – А долго рассчитывал?

– Ну… не очень долго. Средне…

– А можно город на экране нарисовать? – спросила Оля.

– Такой, как на вазе, конечно, нельзя!.. Вообще-то у компьютерной графики неограниченные возможности, – виновато разъяснил Нилка, – но это маленькая машина…

– Нет, нет! Не такой, как на вазе! Попроще городок, но тоже сказочный. С домиками, башнями…

– Это, наверно, можно. Если рассчитать программу…

– А зачем тебе? – спросил у Оли Федя.

– Тогда можно было бы титры фильма с компьютера снять! Сразу и сказка, и современность…

– Сделать бы еще, чтобы в городке человечки бегали! – развеселился Борис. – Верно, Оль?

– Мы четверо, – сказал Федя. – Бегаем и снимаем.

– Лучше трое, – серьезно возразила Оля. – А Нилка пусть по воздуху летает, над крышами… Я знаете что придумала? Чтобы он в фильме тоже летал! И многое пусть разглядывает с высоты. Тогда еще сказочнее будет!

Нилка обвел всех настороженными синими глазами. Надулся почему-то и сообщил:

– У меня не получится. Я же почти не научился еще летать-то…

Федя и Оля замигали, а Борис изумился вслух:

– Как это – почти?

Но тут в прихожей послышались голоса.

– Папа и мама пришли!


Нилкин папа Феде понравился. Он был похож на Чехова, только не в пенсне, а в модных больших очках. Разговаривал он тихо, со спокойной такой усмешкой… А Нилкина мама не понравилась. Она была молодая, красивая, но Феде показалось, что красота эта для нее – главная задача. Он ощутил ту же настороженность и досаду, как при Ксении, когда та перед зеркалом по часу умащивала и штукатурила себя косметикой.

Хотя что можно сказать о людях с первого взгляда…

– Здравствуйте, леди и джентльмены, – улыбнулся Нилкин отец в ответ на нестройное приветствие.

– Здравствуйте, ребятки, – одарила их улыбкой и Нилкина мама. Впрочем, весьма короткой.

– Роза, а ты боялась, что наш сын попал в подозрительную компанию. Смотри, какие интеллигентные молодые люди.

– В отличие от нашего беспризорника… Ребята, хотя бы вы на него повлияли! Ходит как одесская шпана: рубаха мятая, на коленях скоро дыры будут. Я от него эти штаны прячу, прячу, так нет же – опять откопает и жарится в них…

– Ну, все! – заявил Нилка. – Все, все, все. Хватит об одном и том же. Мы пошли проявлять пленку! Я приду вечером!

– Ты хотя бы пообедал?

– Да. Да. Да…

– Честно говоришь?

– С'совершенно честно, – с чистой душой отозвался Нилка. Потому что в самом деле обедал. Вчера или позавчера.


На улице Нилка сказал:

– Каждый раз такие с'семейные с'сцены…

– А чего ты, в самом деле, в этих штанах маешься? – заметила Оля. – Тридцать градусов в тени…

– Я жаропрочный… – буркнул Нилка.

Федя не удержался, подцепил его:

– У Нилки это возрастное: хочется солиднее выглядеть… Мой Степка такой же, все мечтает о взрослой внешности. Потом это проходит. У меня к десяти годам прошло, у тебя, Нил, тоже скоро кончится…

– Ничего у меня не кончится, – набычился он еще сильнее. – Вы же не знаете… Думаете, приятно, когда клеймо?

– Как это? – сказал Борис.

– А вот так… – Нилка остановился и решительно задрал правую штанину. На ноге, пониже коленки, сидела стайка черных родинок, напоминающих какое-то созвездие.

Все поглядели на родинки, потом друг на друга.

– Ну и что? – Оля пожала плечами. – Мало ли у кого какие веснушки! Обыкновенная пигментация кожи…

– А это, что ли, тоже обыкновенная? – Нилка ткнул в родинку, которая сидела в центре белого, ровного, как копейка, кружка. Словно кто-то взял циркуль и радиусом в полсантиметра провел вокруг этой точки границу, запретив переступать черту малейшему загару.

– Ну и что… – опять сказала Оля.

Нилка горько объяснил:

– Это вовсе не "ну и что", когда все смотрят и хихикают. В лагере дразнили "Канцелярской кнопкой". Я даже вынужден был попросить папу забрать меня оттуда…

– Ты поэтому и бинт носил? – сочувственно спросил Федя, вспомнив первую встречу.

– Да… Но бинт сейчас дефицит. Да и не будешь ведь все лето с повязкой ходить, это тоже бросается в глаза.

– Можно гольфы надевать, – посоветовала Оля. – Если тонкие, но не жарко…

– Мама не дает, нечего, говорит, зря трепать. Носочно-чулочные изделия по талонам, по две пары на квартал…

Оля деловито сказала:

– Бинт мы тебе найдем. Не могу же я снимать, как ты летишь в таких штанах. Они сольются с темным фоном, и останется от тебя половинка, выше пояса.

– Ничего не понимаю, – капризно сказал Нилка.

– Ты думаешь, как полеты в кино делают? Сперва человек, который будто летит, – он на черном фоне. А потом на ту же пленку снимают места, над которыми он пролетает…

– А! Комбинированная съемка!

– А ты думал, тебя будут с колокольни бросать? – засмеялся Федя.

А Борис вдруг вспомнил:

– Стоп! Нил, ты тогда сказал: "Я почти не научился летать". Как это – почти? А чуть-чуть, что ли, умеешь?

– Чуть-чуть умею, – совсем обыкновенно сообщил Нилка.

– Ну, Нил… – сказал Федя.

– То есть не летать. Но я, если прыгаю откуда-нибудь, могу приземлиться гораздо медленнее, чем по законам природы. Я это в себе год назад открыл…

– Ох и фантазер, – сказала Оля.

– Я понимаю, что вы не верите. Но я покажу. Только для этого надо с'сосредоточиться…


Когда пришли к Оле во двор, она велела мальчишкам идти в гараж и заправлять в бачок отснятую пленку.

– А я зайду на кухню, бутерброды с колбасой вам сделаю, а то ноги протянете.

– Ты изведешь на нас месячный колбасный паек, и тебе влетит от мамы, – забеспокоился Борис.

– Это вам пусть влетает от ваших мам. А у нас равноправие…

В гараже затворили ворота, выключили свет, и Федя зарядил пленку. А когда снова включили лампу, оказалось, что Нилка сидит на шкафу. Шкаф стоял поперек помещения и частично перегораживал его. Гараж был узкий, но высокий, и Нилка под потолком помещался свободно.

– Вот глядите! Сейчас я спланирую…

– Куда ты, балда! – перепугался Федя. – Побьешь все! – На полу стояли банки с растворами.

– Ну, тогда на ту сторону… – Он перекинул ноги, толкнулся и ухнул вниз, пропал за шкафом.

В тот же миг Федя и Борис ждали стука об пол. Но стук этот раздался лишь через секунду после ожидаемого мгновения. Словно что-то и в самом деле задержало Нилку в падении.

Правда задержало? Странно… Федю даже холодком кольнуло. Он глянул на Бориса. Тот скреб затылок. Нилка с довольным лицом выбрался из-за шкафа:

– Ну?

– Ты, наверное, там штанами зацепился, – сказал Борис, чтобы приглушить свое недоумение.

– Или спарашютировал ими, – добавил Федя. Когда что-то непонятно, остается острить.

– Ну вас. Чего опять к моим штанам привязались…

– Потому что за тебя страдаем, как ты на себе этот инкубатор таскаешь, – сказал Федя. – Это же для здоровья вредно, когда перегрев паховой области. Знаешь, что там находится?

– Знаю, – без удивления откликнулся Нилка. – Железы внутренней секретности…

– Ох ты, чудо заморское! Не секретности, а секреции.

– Какая разница!

– И вот если их в детстве перегревать постоянно, знаешь, чем это кончится?

– Чем?

– Когда вырастешь, у тебя детей не будет.

Нилка озабоченно возвел брови:

– Что-то я о таком не слышал…

– Господи, а где ты мог слышать? Я-то услыхал в Степкином садике, там врач собрала родителей и лекцию им читала про это. Ну а я вместо матери всегда за ним прихожу, врач и говорит: пусть мальчик послушает, ему полезно… А ты ведь на такие лекции не ходишь…

– Зато я читал с'специальную литературу о половом воспитании, – спокойно сообщил Нилка.

Федя и Борис даже рты приоткрыли. Федя сказал:

– Любопытство прорезалось?

– Нет! Мне нужно было узнать, может ли кто-нибудь в человеческий зародыш внести чужую программу, со стороны.

Федя с Борисом так и сели. Потом Борька спросил:

– Какую же ты программу хочешь в зародыш внести?

– Да не я! – Нилка засопел и решил: – Хорошо, я вам скажу. То пятнышко на ноге… Я с'совершенно уверен, что это звездная метка… Инопланетяне вложили в меня какую-то свою программу, а метку сделали, чтобы потом отыскать меня… Я поэтому ее и прячу…

– Ну, Нил… – ошалело выдохнул Борис.

А Федя с не меньшим изумлением спросил:

– Что за программа-то?

– Если бы я знал! Может, для задания какого-нибудь. Или для опыта… Я ведь даже не знаю, добрые эти инопланетяне или злые. И чем все это кончится…

– Нилка, у тебя фантазии на целый Союз писателей, – сказал Федя.

Борис же поинтересовался:

– А ты в себе что-нибудь чувствуешь? Ну, такое, звездное?..

– Иногда… Вот, летаю маленько… А один раз бумажного голубя со стола взглядом сдвинул!

– Это телекинез называется, – разъяснил Федя. – Сейчас у людей тут и там необычные свойства проявляются! Экстрасенсы всякие, чтение мыслей, магнитные качества. Что ты, Нилка, разве это обязательно звездная программа?

– Но знака-то такого ни у кого нет! Он как созвездие… Наверно, это так выглядит наше Солнце среди других звезд, если смотреть с их планеты… Я даже на "бэкашке" хотел рассчитать, где она находится, но тут надо астрономию знать…

Нилка сел на край дощатого стола и пригорюнился. Феде стало жаль его: по правде ведь верит в свою звездную заклейменность… Он хотел сказать Нилке что-то утешительное, но тут появилась Оля с бутербродами на тарелке:

– Лопайте… А проявитель залили?

– Нет еще. Тут Нилка нам свой полет показывал, – сообщил Борис. – Знаешь, немножко получается… Нил, покажи!

– Сразу второй раз это не выйдет… – Нилка, довольный, что признали его талант, потянулся за бутербродом, прыгнул со стола. – Надо подходящего момента дождаться.

– Ну, дождись, – разрешила Оля. – Потом вместе полетаем. – Она решила, что ее разыгрывают. А Нилка обиделся. Не так, как раньше, – надуется и вмиг оттает, – а всерьез: влажно заблестели глаза. Он положил на доски бутерброд.

– Чего вы сегодня… такие… Дразнитесь и дразнитесь… Я думал, что хоть вы-то никогда дразниться не будете. Я вам все рассказываю, а вы…

Стыдливое молчание наполнило гараж. Потом Борис осторожно проговорил:

– Нил, да ты что… Мы же не дразним тебя, а шутим. Потому что… ну, друзья же всегда шутят. Вот если бы мы с Федором друг на друга за все шутки обижались, что бы тогда было?.. Среди своих какие могут быть обиды!

Нилка помигал, глянул на всех по очереди. Потупился:

– А я, что ли… совсем уже свой?

– А как же! – быстро сказала Оля.

Нилкины губы шевельнулись в намеке на улыбку. Он затеребил на оранжевой рубашке значок с Карлсоном.

Федя задавил в себе неловкость и сказал:

– Если ты обидишься до конца и уйдешь, у нас же все развалится…

– Кино? – шепотом спросил Нилка.

Борис жалобно возмутился:

– Да при чем тут кино? Все! По закону табурета!

– Какого… табурета? – Нилка опять замигал мокрыми глазами.

– Очень просто! Если у табурета одну из четырех ножек отломать, какой от него прок?

Нилка нерешительно возразил:

– Бывают ведь и с тремя ножками табуреты…

– Так это они с самого начала трехногие! – воскликнул Федя. – А если четырехногий с отломанной ногой, разве на таком усидишь!

– На специальном трехногом тоже плохо! – вмешалась Оля. – Ох, мальчишки, я, как нарочно, вчера об этом прочитала! Стихи!

– Где?! – мигом отозвался Борис.

– У Анны Ивановны. Я к ней утром забегала… У нее старые журналы есть, детские. Еще до революции печатались, с "ятями". И в одном там юмор, называется "Мистер Брет"…

– Ну-ка, рассказывай, – велел Федя.

– Ну… там так. Картинки, и под каждой – строчки…

Мистер Брет

Надел берет

И залез на табурет… 

Потом не помню, но, в общем, он решил вытереть пыль с люстры и полетел с табурета. За люстру схватился. А дальше:

Прибежали сын и дочь,

Чтобы мистеру помочь.

Он кричит: "Подставьте стул!

Что такое?.. Караул!!"

Сын и дочь дрожат в углу,

Папа с люстрой – на полу… 

И вывод у этой истории:

Никогда не стойте, дети,

На трехногом табурете! 

Федя засмеялся. Борис сказал:

– Вот. Ясно тебе, Нил?

– Да! – стремительно повеселел Нилка. – Только неясно, зачем он висел-то? Если перед этим стоял на табурете – высота, значит, маленькая…

– Ну, это же так, для смеха… – объяснила Оля. – И вообще, это начало века. Юмор тогда наивный был…

– А про берет – просто для рифмы, – придирчиво заметил Нилка. – Зачем его надевать-то?

– Может, для техники безопасности, – возразил Борис.

– Мистер Брет надел берет! – с удовольствием продекламировал Нилка. Ухватил бутерброд, куснул и прыжком сел на стол. И… с грохотом сбил бачок с заправленной пленкой.

– Мама! – в настоящей панике завопила Оля. Потому что вся сегодняшняя съемка насмарку, да и сам бачок хрупкий!

Но… бывает же в жизни везение! Крышка не отскочила, и сам бачок не раскололся, хотя грохнулся о цементный пол со всего маху… Когда осмотрели, ощупали, Федя сказал с облегчением:

– Ура… А пленку все-таки надо перемотать. Наверно, вылетела из пазов.

Перепугавшийся сперва Нилка быстро обрел хладнокровие. Заявил, жуя колбасу:

– Я в этом отношении ужасно везучий. Старинную чашку грохнул на пол, прадедушкину. И представляете – целехонька. Только маму отпаивали валерьянкой…

– На месте мамы я бы тебя выдрала, – жалобно сказала Оля.

– Подумаешь! – не обиделся Нилка. – Это было бы абсолютно бесполезное мероприятие.

Оля хмыкнула:

– Откуда ты знаешь?

– Откуда! Из собственного опыта! Меня совсем недавно драли как с'сидорову козу!

– Тебя? – изумленно сказала Оля.

Федя и Борис тоже очень удивились. Во-первых, странно было, что Нилка говорит про это с такой легкостью. Во-вторых, вообще не верилось. Казалось, что дома это дитя не знает ни малейшей строгости.

– Да! – энергично подтвердил Нилка. – Мама скрутила газету, взяла меня за шиворот и этой газетой отчистила так, что клочья полетели!

Все с облегчением засмеялись.

– От тебя или от газеты клочья-то? – спросил Борис.

– Какая разница!.. Лупит, да еще приговаривает: "Не суй нос куда не надо!"

– А куда ты совал? – спросил Федя.

– В эту газету и совал! "Семья" называется. Там "Энциклопедия с'сексуальной жизни", специально для детей… Я говорю: "Это же для школьников, смотри сама!" А она: "Там написано, что с двенадцати лет! Дорасти сперва!.." Дорастешь тут с такой жизнью…

Он теперь ничуть не обижался, что все смеются.

– Это, значит, и была твоя специальная литература насчет звездной программы? – спросил Борис.

– Ес'стественно. Где другую-то возьмешь?

Оля посмотрела на мальчишек:

– А что за звездная программа?

Те неловко примолкли. Потом Борис произнес решительно:

– Нил! Надо и Оле рассказать, раз уж мы все заодно.

– А я что… Ну, говорите…

И рассказали о Нилкиной "звездной болезни" Оле.

Она выслушала серьезно. Утешила:

– Ты не переживай. Даже если это что-то межпланетное, то, скорее всего, случайность. Ты же сам говорил, что этих НЛО как планктона в океане. Пролетали, зацепили не глядя каким-нибудь излучением…

– Я и сам иногда так думаю! – обрадовался Нилка. – Зачем я им нужен? – И тут же поскучнел: – Но кто их знает…

– А почему ты маме не объяснил, для чего газету читал? – рассудительно заметила Оля. – Не было бы такого шума.

– Ну да! Думаешь, она поверила бы? Сказала бы: "Очередная дурь!" Да и не хочу… раз она дерется.

– Газетой-то! – сказал Борис. – Разве это всерьез? Вот если бы она в эту "Семью" что-нибудь завернула! Например, пестик для ступки…

Нил сверкнул синими очами:

– Какая разница! Все равно это пос'сягательство на человеческое достоинство! Устроила такую… эксгумацию.

– Чего-чего? – сказал Федя.

Оля фыркнула. Борис простонал:

– Ну, Нил… экзекуцию, наверно?

– Какая разница…

– Большая. Эксгумация – это знаешь что такое? Когда мертвецов из могилы выкапывают. Для всякого судебного следствия или опытов. Помнишь, как в "Томе Сойере"?

Федя притих. Вспомнилось все, что было с Мишей.

– Ну вас! – поежилась Оля. – Нашли о чем говорить! Я и так от страха по ночам не сплю…

– От какого страха? – обеспокоился Борис.

– От видео. По кабелю на ночь теперь такую жуть гонят…

– На фига ты эту чушь смотришь! – возмутился Федя. – Автогонки, мордобой да пальба. Каждый вечер одно и то же.

– Не автогонки… Показывали про вампиров. Один тип ловил ребятишек и замучивал. А потом его самого убили, но он продолжал за людьми охотиться, весь истлевший… бр-р… А потом рубаху на себе разорвал, и у него на груди лица детей, которых он замучил. Я чуть не завизжала…

– Всяких шизиков и садистов без кино хватает, – сумрачно сказал Федя. – В газетах пишут иногда. И в детском саду предупреждали. Заманит такой гад мальчишку или девчонку…

– Я тоже читал, – подал голос Нилка. – Они не только на детей охотятся, на разных людей… Вот если бы газовые пистолеты у нас продавались! Кто полезет – трах ему в морду!

Оля подула на костяшки и призналась:

– Я раньше, когда на съемки ходила куда-нибудь далеко от дома, баллончик брала. С карбозолью. За пояс суну, сверху майкой прикрою – всегда под рукой…

– С чем баллончик? – живо заинтересовался Нилка.

– С карбозолью. Жидкость такая, чтобы клопов и тараканов морить… Конечно, это не газ "черемуха", но все-таки…

– Они же большущие, баллоны-то эти, – сказал Федя.

– Всякие бывают. Есть и вот такие. – Оля развела пальцы.

– Дашь мне один? – подскочил на столе Нилка.

– Ох… я не знаю. А ты глупостей с ним не натворишь? Пульнешь в невиноватого…

– Да не пульну! Я в людей-то и не буду! А ес-ли те… ну, пришельцы… Вдруг по правде захотят меня утащить…

Федя увидел, что Борис еле сдерживает смех. И сам закашлялся. Но Оля сказала серьезно:

– Я лучше вот что придумала. У мамы театральный грим есть, можно точно под цвет кожи подобрать. И никто твою отметину не разглядит: ни люди, ни инопланетяне.

– Правда? – обрадовался Нилка. – Ой, а если смоется?

– Снова замажешь. Я тебе весь тюбик отдам.

Оля сбегала за коробкой с гримом. Включила лампу-пятисотку и при ярком, как в хирургической палате, свете "заштукатурила" Нилке ногу. Вполне удачно. Черные родинки, если очень приглядеться, еще можно было рассмотреть, но коварный белый кружок исчез без следа. Нилка радостно попрыгал.

Федя сказал задумчиво:

– А может, и не надо бы тебе прятаться? Вдруг это твоя звездная судьба, зачем от нее убегать?

Нилка тоже стал задумчивым.

– Я раньше про это так же думал: может, не стоит? А сейчас ни за что не хочу на другие планеты… без вас…

Он засмущался, засопел, стал раскручивать подвернутую штанину… Борис подошел к Нилке сзади. Выпрямил его. Взял за плечи. Уперся подбородком в его лохматое темя. Сказал вроде бы шутя, а на самом деле очень даже всерьез:

– Великий Нил. Ты такой мудрый, а одной вещи не понимаешь: никаким инопланетянам мы тебя никогда не отдадим…

Сказки и были города Устальска

Договорились, что в десять утра соберутся у Оли. Федя и Борис прикатили на "Росинанте" минута в минуту. Нилка примчался через полчаса. Взъерошенный и виноватый.

– Проспал. Мы с папой до ночи одной такой работой занимались важной… – Он затоптался, завздыхал под насупленными взглядами. – Зато я к съемке готовый, вот…

Был он такой, как при первом знакомстве в лифте. Только рубашка не навыпуск, а завязана лихим узлом на животе. И бинта не было – грим наглухо скрыл белую отметку.

Нилке объяснили, что комбинированной съемки сегодня не будет. В том-то и причина общего кислого настроения, а вовсе не в его, Нилкином, опоздании. Дело сорвалось, потому что пропал задник – черный кусок материи размером два на два метра. Это была старая штора для затемнения в кабинете физики. Оля специально выпросила ее в школе: надо, мол, чтобы снимать хитрые трюки. А неделю назад, оказывается, на эту "мануфактуру" наткнулась в шкафу Олина мама. Решила, что ненужная вещь, и не долго думая утащила в свой театральный коллектив. И требовать назад уже поздно, потому что из шторы сшита черная монашеская ряса для спектакля "Каменный гость".

– Я прямо чуть сама не окаменела…

Видимо, был у Оли с матерью крупный разговор, потому что даже сейчас она сердито кусала костяшки. Нилка же радовался, что на него не сердятся.

– Можно с'скинуться и купить черный материал. У меня десять рублей есть…

– Ты, Нил, наверно, правда инопланетянин, – печально сказала Оля. – Где ты сейчас купишь нужную ткань? Тем более, что годится не всякая, а бархат или фланель… Не обижайся, пожалуйста, на "инопланетянина"…

– Я не обижаюсь! Зовите меня хоть как, хоть не Нил, а Миссисипи Аркадьевич! Я только думаю: что же делать? Должна же быть какая-то аль-тер-на-тива…

Все слегка развеселились. Из-за "Миссисипи Аркадьевича" и "альтернативы", которую Нилка произнес безошибочно.

Федя вспомнил:

– Хотите анекдот? Степка недавно из детсада принес… Значит, так. Воспитательница спрашивает: "Дети, кто назовет слова на букву "а"? Ну, все, конечно: "арбуз", "атомоход", "Африка" и даже "абизьяна". А Вовочка руку поднял и говорит: "Альтернатива!" – "Молодец, Вовочка, какой ты умный! А знаешь, что это такое?" – "Знаю. Это когда у мамы карточки на колбасу и она может идти или в этот магазин, или в другой…" – "Но, Вовочка, ведь колбасы ни в том ни в другом все равно нет!" – "А тогда это уже на букву "б". "Бардак"…

– Федор! – сказала Оля.

– Чего?

– Не стыдно?

– А что такое?

– Это непечатное слово! Вовочка не знает, а ты-то…

– Ничего себе непечатное! В газетах то и дело попадается!

– В газетах мало ли какие гадости печатают…

Федя надул губы с видом виноватого дошкольника.

– Ольга Афанасьевна, я больше не буду…

– Сам ты Афанасьевич! Я – Петровна.

– А у нас директор – Ольга Афанасьевна, я привык… Ой, народ, слушайте! Давайте к нам в школу заскочим! Я у Дим-Толя спрошу: может, в нашем кабинете тоже шторы есть ненужные? Хотя бы напрокат! Он мужик добрый, даст…

– Феденька, ты умница!

И они вчетвером отправились в школу номер четыре.

Нилка и Оля, как посторонние, остались на улице. Федя и Борис пошли на разведку. Было гулко, пусто, замусоренно. Зато желтели свежим деревом новые рамы с чистыми стеклами… Кабинет физики оказался заперт. Федя с Борисом заглянули в учительскую и там узрели Ольгу Афанасьевну. Та заулыбалась. Она и вообще-то ничего была директорша, а сейчас, в каникулы, особенно добродушна.

– Соскучились по школе, голубчики?

Федя изложил, что к чему.

– Ох, да ведь Дмитрий Анатольевич в отпуске… А думаете, он дал бы штору?

– Пленку вот подарил же, – опять сказал Федя. – А штору нам только на пару дней.

– Я бы вам свою из кабинета дала, да она цветная. Не подойдет?

– Нет, спасибо…

Оля не очень огорчилась неудачей. У нее был новый план. Сейчас они пойдут на улицу Репина, где торговый центр…

– В этот гадючник! – с отвращением сказал Федя. – Там толпа на толпе и дембили с толстыми шеями жарят шашлыки.

Но Оля возразила, что надо ведь снимать не только сказочные картины города, но и те явления, которые город уродуют. Для контраста. Борис, который очень не хотел, чтобы Оля опять стала печальной, виновато поглядел на Федю:

– Может, правда? Для контраста…

Нилке было все равно, лишь бы с друзьями.

– Горе с вами, – сказал Федя. – Имейте в виду, добром это не кончится.

Толпа на улице Репина была густа. И запахи густы. Пахло разогретым асфальтом, пылью, потом, косметикой и почему-то бензином, хотя машины здесь не ходили. И дымом шашлыков, которые жарили дюжие парни в грязных белых куртках.

Человеческое месиво, покорно отдаваясь жаре, грузно двигалось, завихрялось у лотков и киосков, образуя заторы в проходах между торговыми фургонами. И каждый хотел что-то найти, получить, заиметь или, наоборот, сбыть с рук. Под полотняными навесами и просто на солнце торговали кооператоры: меховыми шапками и майками, свитерами и плавками, пластмассовыми свистульками и картинами с голыми девицами. Здесь было похоже на рынок, но без той веселой пестроты и без всякого намека на романтику, которая чудилась Феде среди базарных рядов… На двух кварталах среди плоских каменных домов, на асфальте без единого кустика, разбухал, будто квашня в тепле, бизнес. Орали динамики студий записи и пунктов проката, голосили продавцы лотерейных билетов и каждому обещали столько счастья, что было удивительно: откуда еще берутся у нас люди, не преуспевшие в жизни?

– Же-вачка! Же-вачка! – монотонно пели растрепанные цыганки. – Мальчики, берите же-вачку!

Между сборчатыми юбками у их мельтешила чумазая курчавая малышня. "Что за люди? – не первый раз уже подумал Федя со смутной тревогой. – Вроде рядом с нами живут, а как с другой планеты…"

– Же-вачка! Рупь штука!

Нилка выколупал из тесного кармашка у пояса трехрублевую бумажку.

– Не вздумай, – сказал Федя. – В этой резинке канцерогенные вещества. По радио передавали: она запрещена для продажи. А здесь – хоть бы хны, знай торгуют…

– И запомни, – поддел Борис, – "кан-це-ро-генные", а не "канцелярские". А то скажешь где-нибудь…

– Опять дразнитесь, да?

– Я тебя проверяю: ты же обещал не обижаться.

– Ой, я забыл!

– То-то же… Миссисипи Аркадьевич, – назидательно проговорил Борис. Расчет оказался верен: Нилка закинул голову и захохотал. Так переливчато, что на них заглядывались…

А Оля между тем снимала. Умело так, незаметно: пристроит камеру между Борисом и Федей и короткими очередями в разные стороны… Сняла и цыганят, клянчивших у прохожих двугривенные, и шашлычников-дембилей, и общую круговерть. А еще – небритого старика нищего. Тот сидел у двери магазинчика "Детские товары". Прислонился затылком к бетонной стене, закрыл глаза и не шевелился. В щетине его запутались крошки. Рядом на асфальте лежала мятая перевернутая кепка – в ней несколько медяков. Попа старика украдкой снимали, никто не бросил ему ни монетки. Только переступали через вытянутую ногу-деревяшку. Когда Оля перестала жужжать "Экраном", Нилка затоптался на месте, сжал толстые губы и вдруг потребовал – хмуро и стыдливо:

– Подождите… Это не снимайте.

Он торопливо, даже воровато как-то, подошел к нищему, быстро сел на корточки, положил ему в кепку мятую трешку, которую до сих пор таскал в кулаке. И почти бегом вернулся к ребятам.

– Пошли…

Когда уходили, Федя не выдержал, оглянулся. Старик смотрел им вслед – сквозь мельтешенье ног – широко раскрытыми осмысленными глазами. Нилка сказал, будто в чем-то виноватый:

– Все равно чуть не истратил на жвачку… – Потом еще: – Он ведь по правде несчастный. Лучше уж с такой ногой, как у меня, быть, чем совсем без ноги…

– Краска-то не тает от жары? – заботливо спросил Борис.

Все посмотрели на Нилкину ногу. Родинки слегка просвечивали. Нилка сказал, что надо отойти в уголок, подмазать.

– А я кассету сменю, – решила Оля.

Они отошли на свободный пятачок асфальта позади фанерного ларька. Тут-то и прихватила их местная компания.


Четверо возникли рядом бесшумно, будто из воздуха. Лет шестнадцати парни. Модные такие, с легкой небрежностью в движениях. С одинаковыми лицами. Не похожими, а одинаковыми своим выражением. Выражение это… ну, когда кто-то смотрит на тебя как на ползущего жучка: обойти или наступить? И при этом – легкое шевеление нижней челюстью, будто во рту та самая "жевачка"… Один привычно встал чуть в стороне, поглядывая на прохожих. Трое – перед "кинооператорами".

– Что это у девочки за аппаратик? – спросил смуглый, с монгольскими глазами, у другого – стройного и белокурого.

– Плейер? – предположил белокурый.

– Не, мужики, это кинокамера, – объяснил им третий, похожий в своей зеленой майке и пятнистых десантных "бананах" на огурец. – Девочка скрытой камерой снимает эти… как его… пороки общества.

– Разве так можно? – вопросил в пространство белокурый. – В наше время открытости и гласности…

– Девочка, покажи аппарат. – Смуглый тонко улыбнулся и потянул пятерню.

– А ну, не тронь! – тонко сказал Борис. Хлестко получил пятерней по носу и стукнулся затылком о гулкий киоск…

Что было делать? Взывать к совести? Господи, у этих-то – совесть? Драться? Но каждый из четвертых юных дембилей – натренированный в своих подвалах и подворотнях – раскидает троих мальчишек и девчонку в один миг. Да и как драться, если уже вяжет все мышцы и жилки клейкий неодолимый страх… А камера? Отберут или расшибут – и всему делу конец! Федя беспомощно глянул на прохожих. Рослый парень в расписной майке встретился с Федей глазами, покрепче ухватил под руку свою девицу и ускорил шаги. Федя скрутил в себе стыд и отвращение к себе и громко сказал пожилому прохожему:

– Дяденька, чего они лезут!

Прохожий – этакий крепкий пенсионер и с виду ветеран – обратил грозное лицо:

– Вы зачем пристаете к ребятам!

– Иди, иди, дядя, – тихо и выразительно сказал тот, что стоял в сторонке, и сунул в карман руку.

– Хулиганье, – с достоинством произнес "дядя" и пошел дальше, постукивая тростью.

Тот, что похож был на огурец, хмыкнул:

– Тихо, пионеры. Мы только посмотрим технику. Мы тоже любители… – И, в свою очередь, потянулся к камере. К Оле…

Тогда Нилка – маленький, лохматый – скакнул вперед. Странно изогнулся, вскинул перед лицом руки и направил на врага прямые, как досочки, ладони.

– Отстань, с'сволочь!

На миг все замерли. Огурец гоготнул:

– Это что за козявочка? Чудо…

Но это было еще не чудо. Чудо случилось через секунду.

– Здорово, парни! Из-за чего базар?

Это возник невесть откуда одноклассник Феди Кроева Гошка Куприянов – Гуга.

Глядя на белокурого снизу вверх, Гуга дипломатично сообщил:

– Иду это я мимо, вижу, вы, Геночка, с кем-то беседуете. Смотрю – да это мой друг Шитик!.. Шитик, привет! Вас тут не обижают, случайно?

– Шел бы ты, Гуга, – сказал белокурый Геночка.

– Дак я и шел! То есть мы… – Гуга оглянулся. Пятеро, похожие на компанию Геночки, стояли неподалеку редкой цепочкой. С абсолютно равнодушным видом. Подошел еще один, стал в двух шагах. Лет восемнадцати, похожий на индейца, со смоляными космами до плеч, с пестрой тесьмой на лбу, в куцей, выше пупа, узорчатой безрукавке и шортах из обрезанных джинсов. Он спросил без улыбки:

– Гуга, ты чем-то озабочен, брат мой?

– Да вот, Герцог… Друзей встретил, а у них с Геночкой вроде чего-то… такое…

– Нехорошо, Геночка, – едва разжимая губы, укорил Герцог. – Я же тебе говорил: эскалация немотивированных насилий дестабилизирует общество…

– Какие насилия! – светски улыбнулся Геночка. – Обижаешь, Герцог… Пошли, мальчики, нас не поняли… – И четверо зашагали походкой свободных и ленивых людей. Федя, не веря еще спасению, смотрел им вслед! А когда взглянул опять на Гугу и Герцога, те тоже уходили со своей компанией. Легко и небрежно. Словно забыли про случившееся. Впрочем, Гуга обернулся и качнул над плечом растопыренной пятерней.

– Айда отсюда, – морщась, проговорил Федя.


Они были далеко уже от улицы Репина, но шли все еще молча, не глядя друг на друга. Федя стискивал зубы и сопел от унижения… Борис вдруг спросил со вздохом:

– Миссисипи, а что за прием ты изобразил? Когда эти полезли…

Нилка головы не поднял, сказал неохотно:

– Это я в кино видел, про Шао-Линь… Китайское единоборство. Стойка такая.

– А после стойки-то что делать? Знаешь?

– Не знаю… Я больше ничего не выучил.

Федя подумал, что Нилка в тот миг был похож на тощего взъерошенного котенка. И стало тоскливо. От беспомощности.

– Конечно, это было с'смешно, – шепотом признался Нилка.

Тогда Борис сказал тихо и безжалостно:

– Нам не смешно, а до жути стыдно. Верно, Федь? Нил один хоть как-то сопротивлялся…

– Почему один? Вы тоже… – нерешительно заспорил Нилка.

Оля, сердито размахивая камерой, возразила:

– А что можно было сделать-то? Ну, подумайте сами.

– Все равно тошно, – вздохнул Федя.

Оля спросила осторожно:

– А этот… который заступился… он правда твой друг?

– Гуга-то? Из нашего класса… У Гуги друзей, по-моему, нет, есть компаньоны. Он деловой человек… Придется, кстати, пятерку отдавать. Думаете, он просто так нам пальчиками махал? Сумму показывал. Плату за спасение…

– Фиг ему! – возмутился Нилка.

– А почему фиг? – горько сказал Федя. – Они же нас правда выручили. Мы же им не друзья, никто… Могли мимо пройти, а вступились. Честный заработок.

– Милиции тоже платят зарплату, – в тон ему отозвалась Оля. – Только не видать ее, милиции-то, когда надо…

– Теперь еще частных телохранителей можно нанимать, – заметил Борис. – Коммерция.

Нилка сердито пнул на асфальте окурок.

– Лучше уж баллончики носить с собой. С этой… крабовой солью.

Никто не засмеялся. Оля сказала:

– Против такой банды пушка нужна, а не баллончик… Ну, брызнешь в них, они очухаются, догонят. Тут же, среди толпы… И никто не заступится, сами видели…

– Я же говорил: не надо соваться в эту дембильскую кашу! – вырвалось у Феди.

– Навсегда от нее все равно не спрячешься, – сказала Оля.

Нилка произнес тихо и непримиримо:

– Навсегда не спрячешься, но в нашем городе не надо, чтобы толпа была.

– Куда же денешься, раз она есть, – пробормотал Борис.

– Я же не вообще про город, а про который с'совсем наш. Тот, который мы… делаем…

Так второй раз сказал он, что есть у них свой, общий Город, ведомый им одним… И стало легче на душе.

Но Нилка не кончил разговор про толпу. Видно, что-то его зацепило. Он проговорил с болезненной ноткой, будто трогал языком больной зуб:

– В толпе или не замечают никого, или все прут куда-нибудь с'стадом… Папа говорит, что это с'синдром толпы… Он мне это сказал после одного происшествия…

– Какого? – спросил Федя. Было почему-то жаль Нилку.

– С'стыдно вспоминать…

– Ну, не вспоминай тогда, – покладисто сказала Оля.

– Нет, я с'скажу. Потому что мы ведь… вместе… Это когда я жил еще в старом доме на улице Тургенева…

И пока брели они вот такие, приунывшие, виноватые перед собой и друг перед другом, Нилка рассказал про то, что случилось два года назад.

Рядом с их пятиэтажкой тянулся старый квартал, и там, в покосившемся домишке, жил старик. Родственники у него умерли или разъехались, он один хозяйничал как мог. Жил на пенсию, огород не вскапывал: видать, не было сил и охоты. Зато однажды – то ли была это память о детстве, то ли просто чудачество – начал он среди заброшенных грядок строить игрушечный город. Из глины, из гипса, из черепков и стеклянных осколков. Работал каждый день: клепал из проволоки узорные решетки, лепил и сушил на солнце кирпичики, складывал из них домики и крепостные стены…

Видно, старик был с талантом и кое-что понимал в архитектуре. Город – с причудливыми зданиями, с рыцарским замком посередине, с мостами через овраг – вырастал на заброшенном огороде, как маленькое чудо. Сперва люди посмеивались, потом стали стоять у низкой изгороди подолгу, смотрели уже серьезно. Нашлись и помощники – из ребят. Выкладывали жестяными бутылочными пробками сверкающую мостовую, собирали цветные стеклышки для мозаик, резали из красного пластика кусочки для черепицы…

И не знал Нилка, не понимал, откуда у местных мальчишек появился "заговор". В том числе и у тех, кто днем, бывало, помогал старику. И "с'совершенно непос'стижимо", почему в этом заговоре оказался Нилка.

– Пришли в с'сумерках, позвали. Говорят, "тайная операция", чтобы отомстить за кого-то. Говорят, старик этот кого-то из ребят обидел, на двор не пустил… Все собрались, с'секретно так, будто разведчики. Интересно… Фонарики взяли… К огороду подобрались, фонарики включили – и давай по городу камнями, как бомбами… Торопятся, кидают, и я тоже, будто со мной что-то сделалось… А потом от моего камня одна башня посыпалась. Будто ме-ня самого по голове! Как заору: "Вы что делаете, гады!" Заревел – и домой… Папа выскочил, а там уже никого нет. И половины города нет… Папа ме-ня потом все спрашивал: "Ну а ты-то зачем пошел? Зачем кидал? Ты же этот город так любил…" А я только реву, потому что сам не знаю. Вот тогда он и сказал про с'синдром…

– А тебя потом ребята не били? – нерешительно спросил Федя. – За то, что выдал.

– Не-а… Лучше бы уж били. А то я мимо того огорода ходить не мог. Мимо развалин… Потому что как предатель…

– Ты же маленький был, – попыталась утешить его Оля.

– Ну да, маленький. Семь с половиной!..

– А старик город не восстановил? – спросил Борис.

– Он чинил кое-что. Но как-то уже неохотно. А та башня, которую я… она так и осталась… А потом мы уехали. А старик, говорят, скоро умер… Может, из-за этого…

Федя сказал почти испуганно:

– Брось ты. Старики умирают от старости.

Оля жалобно попросила:

– Хватит вам о смерти. И так день какой-то похоронный.

Борис бросил на нее обеспокоенный взгляд:

– Ну ты что, Оль?.. Половина-то дня еще впереди.

Оля встряхнулась:

– Вот что! Пойдем сейчас к Анне Ивановне! Я обещала, что мы зайдем на днях, ковер ей выколотим. Может, и еще что помочь надо. Хоть одно доброе дело сделаем.

Видно, отснятую пленку она добрым делом не считала.

Они вышли на Садовую. Оля на ходу сменила в камере кассету.

– Солнце сейчас как раз на тот дом светит, где ваза. Снимем, пускай хоть через стекло. Все равно надо когда-то.

Борис неуверенно предложил:

– А может, все-таки зайти да попросить: пусть откроют окошко? Не обязательно же там вредные люди.

– Нет, – решила Оля. – Сегодня день невезучий.

День оказался еще невезучее, чем думали: окно оказалось задернуто шторой.

– Все! – Оля затолкала камеру в футляр. – Больше никаких съемок сегодня! Пошли к Анне Ивановне…

– Даешь тимуровскую работу, – поддержал ее Борис.

– Даешь, – согласился Федя. И вдруг завопил: – Ольга, камеру! Скорее! – Потому что взглянул на новую колокольню.

Колокольня была видна отсюда, с горки, в просвете среди тополиных крон, над невысоким забором. Красная, кирпичная, двухъярусная. Крышей служил ей небольшой купол, крытый квадратиками оцинкованного железа. Над куполом поднимался похожий на тонкую шахматную фигуру шпиль с желтой головкой. К головке этой наклонно тянулась лестница от лесов, которые с одной стороны колокольни подымались до купола. Наверху лестницы, у самой маковки, была площадка с перильцами, на ней стоял человек. Отсюда казалось – совсем лилипутик. Другой поднимался по лестнице. Он нес на спине золоченый, играющий искрами крест – чуть не с себя ростом.

– Сейчас будут ставить! Снимай скорее!

– Телевик! – велела Оля.

Борис выхватил из сумки нужную насадку (спортивную сумку с кинопринадлежностями он бессменно таскал за Олей). Она навинтила объектив, нацелилась…

Человек с крестом поднялся к товарищу. Неторопливо и умело, не боясь высоты, они взяли крест за концы перекладины, как за крылья. Приподняли и нижним концом опустили на маковку шпиля – видимо, там, в этом шаре, было гнездо. Подержались за крест и, кажется, попытались шатнуть его. Но он стоял неподвижно. И солнечный зайчик горел на самом верху.

Люди стали спускаться.

Оля заводила в камере пружину.

– Феденька, ты умница! Такой эпизод ухватил!

– Ольга, смотри!..

Людей уже не было, а лестница вдруг шевельнулась. Наверно, ее тянули за веревки. Она встала вертикально, начала опрокидываться и наконец полетела с лесов. Потом донесся отдаленный гул.

– Сняла? – спросил Федя.

– Да. Здорово… Ой, мамочка, страшно даже: вдруг там по головам…

– Все небось рассчитано, – успокоил Борис.

– А будем проситься на колокольню? – вспомнил Нилка. – Панорама-то ведь нужна. Над которой я полечу.

– Попрут, – как и в прошлый раз, сказала Оля.

– Не имеют права! Мы скажем, что школьная киностудия! – заявил Нилка. – Папа говорит, что операторов обязаны везде пускать!

– Ага! – откликнулся Борис. – А дядя дьякон скажет: "Ваши удостоверения?"

– А мы значки покажем!

– Какие значки? – Это удивились все разом.

Нилка вдруг порозовел. Заковырял в кармашке у пояса.

– Только они самодельные… Я хотел сразу показать, да боялся. Вам, наверно, не понравится… – Наконец он протянул на ладони значок.

Тот был не совсем самодельный. Прозрачный пластмассовый кружок с булавкой, в который можно вставить любую картинку, был, конечно, куплен в киоске. А в ободке, за оргстеклом, черный на белом фоне рисунок: существо с табуретом вместо туловища, с вихрастой ребячьей головой и с тонкими ручками, в которых зажата большая многоглазая камера. И надпись по кругу:


STUDIA


TABURET


Оля тихонько завизжала от восторга:

– Ой, Ни-илка-а! Откуда?

Нилка заулыбался:

– С папой сделали. Вчера. До ночи сидели. Он сперва нарисовал, потом сняли, потом печатали на фотобумаге… Двадцать штук нашлепали на всякий случай…

– Качать великого Нила! – потребовал Борис.

Федя ухватил Нилку за бока.

– Ай! Я щекотки боюсь! Пусти, а то не дам!..

Но конечно, он тут же дал значок каждому. И все украсили себя фирменной эмблемой, забыв на время о недавних неприятностях. И белый свет опять стал хорош, и четверо на этом белом свете были счастливы, что они есть друг у друга…

– Нил, а почему латинские буквы? – весело спросил Борис.

– Папа говорит, что, может быть, мы выйдем на международную арену. Когда-нибудь…

– Факт, выйдем, – заверил Федя.

– Папа говорит: наконец-то ты не один. Я то есть… Это, говорит, судьба.

– Значит, и правда судьба, – решительно подтвердил Борис. – Великий Нил впадает в Табуретное море! Ура!

Нилка обдал друзей синим блеском и выплеснул опять свою, именно Нилкину, искренность:

– Я сейчас думаю: какое же счастье, что ОВИР запретил нам выезд…

Всех обдало холодком тревоги.

– Кто такой Овир? – Она насупила брови.

– Куда выезд? – разом спросили Борис и Федя.

– В С'соединенные Штаты, насовсем. У нам там тетя есть, мамина родственница. Вызов прислала…

– И вы согласились? – Оля потянула к губам костяшки.

– Мама очень нас'стаивала… Папа говорит: а куда денем прадедушкину коллекцию? Взять с собой не разрешат, это национальное достояние, вот… А мама: "Что же, так и жить в этой нищете из-за стеклянных картинок? О ребенке подумай!" Это обо мне, значит… А еще: "Ты же мастер, талант, лауреат всяких премий! А здесь так и останешься репортером из провинции…" Это уже про папу…

– В Штатах есть Флорида, – вдруг совершенно глупо сказал Федя. – Там круглый год тепло. Как у нас в эти дни…

– Если круглый год, это плохо, – грустно возразил Борис.

Нилка удивленно посмотрел на них.

– Нилка, неужели уедешь? – тихо спросила Оля.

Он радостно разъяснил:

– Да запретили же! Я же говорю!.. Знаете, из-за чего? Из-за с'секретности! Папа был на Севере и будто бы снял какие-то объекты, про которые нельзя даже говорить. И сделался он невыездной! Он говорит, что это чушь, нарочно придираются, но теперь уже все равно…

– Нилка, а вдруг разрешат? – с опаской спросил Федя.

– Не раньше чем через пять лет! – с торжеством заявил Нилка. – Так с'сказали. А тогда я уже сам буду почти с паспортом! И вообще – это же вечность!

Они заулыбались вокруг Нилки. Потому что пять лет – это и правда вечность. Ну, не совсем вечность, однако все-таки громадный срок для того, кому нет и тринадцати. Чуть меньше, чем половина жизни.

Третья часть

Белый свет был суров и опасен…

Костер в церковной ограде

Церковный двор был обнесен новой узорной решеткой из чугуна – ее по специальному заказу отлили недавно на заводе "Маяк". Звенья решетки установили на кирпичном фундаменте между квадратными столбиками, сложенными тоже из кирпича. Красиво получилось! Как в старину…

Но внутри двора еще не убраны были кучи мусора и лежали штабеля всякого стройматериала.

Среди штабелей горел небольшой костер. В кастрюле с дужкой из алюминиевой проволоки варили строители похлебку.

К июлю на ремонте церкви людей осталось немного. Каменщики свое дело закончили, плотники убрали от колокольни леса и тоже ушли. На отделке работала небольшая бригада.

У костра сейчас были двое. Светлобородый, похожий на Добрыню Никитича Слава и высокий, худой Дмитрий. Его звали Дымитрий за то, что все время курил самокрутки, заходясь долгим кашлем… Узнав, что ребятам снова надо на колокольню, Слава спросил понимающе:

– Что, запороли пленочку, эйзенштейны?

– Опять это чудо египетское, – в сердцах сказал Борис. Но не выдержал, захихикал, глянув на Олю.

Она объяснила:

– При обработке есть такой процесс, засветка называется. Перед вторым проявлением, когда пленка еще желтая, надо ее на ярком свету подержать. Ну, мы включили рефлектор с пятисоткой, чтобы скорее, за несколько секунд. Я катушку взяла, Нилке говорю: "Держи лампу". Он говорит: "Ага…"

– И "а-апчхи!" на нее, на раскаленную, – вставил Борис.

Федя с мрачным удовольствием сообщил:

– Ее даже не на осколки, а в пыль разнесло. А нас – по углам… Когда очухались, Ольга в рев: "Нилка, ты живой?"

– Не ври, я не ревела!.. Я уж потом чуть слезу не пустила, когда катушку с пленкой нашли. Она в ванночку с фиксажем улетела. А гипосульфит – он же все изображение напрочь за полминуты слизывает, если до второй проявки…

– Достали пленочку, а она прозрачненькая, – вздохнул Борис.

– Как Ольгины слезы, – ввернул Федя.

– А Нил-то ваш как? Ничего с ним не случилось?

– Кабы с этим сокровищем что случилось, разве бы мы сейчас веселились? – задумчиво сказала Оля.

Борис опять усмехнулся:

– Сидит на полу и сокрушенно так спрашивает: "Ну, с'скажите, почему я никогда не вписываюсь в с'ситуацию?"

– Погоревали мы над пленкой, – объяснил Славе Федя, – а что делать-то? Пошли снова "вписывать его в ситуацию". Снимать заново, как летает.


"Летал" Нилка умело. На фоне темного бархата.

Этот бархатный задник оказался на студии "Табурет", можно сказать, чудом.

В конце июня Оле среди других творческих мыслей пришла в голову идея снять Анну Ивановну.

– Должны же быть в нашем фильме хорошие люди!

Никто не спорил. Анну Ивановну все уже знали, часто забегали к ней, чтобы помочь по дому. И вот принесли два фоторефлектора, Оля усадила Анну Ивановну на диван и начала снимать, как старая учительница разглядывает большие снимки – на них выпускные классы разных лет.

Чтобы Анна Ивановна не стеснялась камеры и вела себя естественно, по-домашнему, ее развлекали разговорами. Пожаловались и на трудности с комбинированными съемками. Нужен, мол, темный фон, чтобы отправить Нилку в полет над городом. Вот тут вдруг Анна Ивановна отложила фотографии, поднялась и достала из комода большущий квадрат гладкого бархата.

– Такой годится?

– О-о-о… – дружно выдохнула студия "Табурет".

Правда, бархат был не черный, а темно-лиловый, но это не важно. Все равно он отлично поглощал свет, не бликовал.

Анна Ивановна рассказала, что материя эта очень старинная. Еще от ее, Анны Ивановны, бабушки осталась.

– Когда в бабушкином доме справляли Рождество и ставили елку, этим бархатом затягивали стену, вешали на него серебряные звезды и золоченый месяц. Получалось просто чудесно! До сих пор помню запах елки и эту сказку со звездами…

– Анна Ивановна, тогда не надо, наверно, – смущенно сказала Оля. – Дорогая ведь вещь…

– Голубчики вы мои, что же с того, что дорогая! Вещи должны пользу приносить, а не в ящиках пылиться… Берите, не бойтесь. Если помнете да потреплете немножко, не беда…

Бархат натянули на воротах гаража. Над ними торчала крепкая балка: Олин дед когда-то подтягивал к ней на блоках мотоцикл – для ремонта. Теперь на балке подвешивали Нилку. Олина мама соорудила из брезента широкий пояс и пришила к нему крепчайшую петлю. Пояс Нилка надевал под рубашку. В ней пришлось сделать на спине прореху для петли. Обычная веревка, чтобы подвешивать Нилку, конечно, не годилась. Олина мама в своем театральном хозяйстве раздобыла прочную черную тесьму. Но и с тесьмой пришлось повозиться, чтобы она не была заметна в "бархатной темноте". Замучились, пока нашли нужный угол освещения рефлекторами (солнце тут совсем не годилось, слишком высвечивало задник, поэтому снимали вечером).

Нилка в подвешенном состоянии освоился быстро. Вполне натурально то "парил", то "мчался" над землей, вытянув руки и легко помахивая ногами в сандалиях, у которых трепыхались ремешки. Кстати, несмотря на "штукатурку" на ноге, Оля все равно велела Нилке надеть бинт. Ей пришло в голову, что пускай марлевая лента во время полета трепещет и постепенно разматывается на ветру. Это, мол, прибавит реализма… Ветер делали вентилятором и включенным "на выдох" пылесосом.

Итак, Нилка "летел", покачиваясь на подвеске. Федя и Борис обдували его "бытовой техникой". Оля жужжала камерой. К аппарату с боков были приделаны "щеки" из черной бумаги, чтобы в кадр не влезли с краев посторонние предметы…

Сначала – в основном для пробы – Нилку сняли летящим среди звезд. Звезды сделал Борис. Он из черной бумаги от фотопакетов склеил широкую ленту и в ней иглами разной толщины проколол множество отверстий – созвездия. Работал Борис долго и сосредоточенно. У него к черной бумаге было особое отношение: будто он знал про нее какую-то тайну.

Черную ленту натянули между спинками стульев. Когда светили лампами с обратной стороны, созвездия горели и некоторые звезды лучисто вспыхивали. Их сняли на ту же пленку, где был Нилка, – "в несколько слоев" и с разной скоростью движения. Когда проявили и пустили пленку через проектор, Оля тихонько повизгивала от удовольствия. На экране искрился и плыл настоящий звездный хоровод, а мальчик в трепещущей светлой рубашке мчался сквозь сказочное пространство, и космический ветер откидывал у него легкие волосы…

Правда, несколько раз можно было заметить крючок за спиной. Однако на то и монтажные ножницы, чтобы убирать неудачные кадры…

Но это "звездное кино" для фильма о Городе было не так уж нужно. Разве что для маленькой сценки ночного полета. А главным-то образом нужен был полет над улицами, над рекой, над землей, освещенной солнцем.

Летающего Нилку сняли еще на одну пленку и – делать нечего – пошли на разведку к церкви. Может, и правда найдутся добрые люди, пустят на колокольню.

Добрые люди нашлись. Прежде всего тот же могучий бородатый Слава. Оля, когда увидела его на церковном дворе, сразу решила, что это главный. Повела за собой оробевших мальчишек и храбро обратилась к бородачу:

– Извините, можно вас попросить об одном деле?

Тот обвел их спокойно-веселыми серыми глазами.

– Валяйте просите… Экскурсия, что ли?

Осмелев, ему наперебой начали говорить про киносъемку, про то, что нужна "высокая точка". Подошел еще один строитель – тоже бородатый, но не такой могучий. Похож на Нилкиного отца, только помоложе, и бородка шире, веером. И волосы длиннее. А лицо такое же худое, и очки – в точности. Глянул он из-под очков на Нилку. Спросил с интересом:

– Так, значит, это ты намерен стартовать с колокольни, аки ангел небесный?

Ему объяснили, что Нилка уже стартовал и с колокольни никто лететь не собирается. Надо только отснять панораму.

– Ну что, Женя? – усмехнулся бородач Слава. – Пустим юных тарковских в поднебесье?

– Не одни. Ты, Слава, их попаси. Лестницы круты…

– Угу… Вообще-то хватило бы одного человека с камерой, зачем всем-то карабкаться. А?

– У-у-у… – печально взвыли Федя, Борис и Нилка.

Слава засмеялся:

– Ладно, племя младое, пошли…

Вход оказался в боковой стене колокольни – низкая сводчатая дверца. Лестница была деревянная, новая, от нее пахло свежей стружкой, на перилах к ладоням липли капельки смолы. С непривычки казалось, что поднимались очень долго. Честно говоря, даже страшновато было. А потом, на верхней площадке, остановились, охнули тихонько и радостно – такой простор открылся в арочных проемах: и ближние улицы в гуще тополей, и похожие на горную гряду новые микрорайоны, и петляющая Ковжа, и заречные рощи. Все это слегка дрожало в знойном полуденном воздухе. И почему-то здесь, на высоте, особенно отчетливо слышен был треск береговых кузнечиков.

Вроде бы и не так уж велика была церковь, и колокольня – пониже новых многоэтажек. Но ощущение высоты и свободного пространства охватило Федю, словно он на горной вершине. Или в корзине аэростата. Да и другие, кажется, чувствовали то же. Оля и та не сразу взялась за камеру… Но в конце концов она вскинула аппарат, зажужжала им, переходя от арки к арке.

– Я смотрю, профессионально работает ваш оператор, – заметил бородатый Слава.

– Еще бы! – сказал Борис.

А Нилка вдруг похвастался:

– Вы знаете, Оля сумела снять уникальную с'сцену. Как сюда, на колокольню, ставили крест.

– Да ну! Значит, это будет в вашем фильме?

– Само с'собой.

Слава поскреб бороду.

– Тогда вам надо бы, наверно, и еще кое-что снять у нас. Так сказать, для логичного построения сюжета. А?

– А можно? – обрадовалась Оля.

– Отчего же нельзя? Кстати, внутри церкви есть очень любопытные вещи. Чистили мы стены, и открылась, братцы мои, одна замечательная роспись… Не в традициях православной живописи, правда, а скорее итальянская школа. Но картина, прямо скажем, необыкновенная… Вы, кстати, что знаете о живописи, господа кинооператоры?

"Господа кинооператоры" переглянулись и дипломатично засопели. Потом Федя признался:

– Я в основном по маркам. Серия "Искусство"…

– У меня мама обожает авангард, – сказала Оля. – Но я в нем полный профан. Только в глазах рябит, когда смотрю…

Борис промолчал. Он-то знал больше других. Уже не один год он вырывал из журналов цветные репродукции Босха, Брейгеля и Сальвадора Дали. Называл он их коротко – "сюр". А еще собирал картинки с абстрактным переплетением плоскостей, линий и цветовых пятен. Говорил, что они – намек на многомерность миров и параллельные пространства. Но про это знал только Федя – Борис почему-то стеснялся своего увлечения…

Нилка вдруг сказал:

– У нас есть альбомы Третьяковки и художника Матисса. И картина Пикассо "Мальчик с собакой". Копия, конечно…

– Друзья мои, ваша эрудиция меня потрясает! – заявил Слава. – Лет восемь назад, еще до армии, был я вожатым в пионерском лагере и завел там разговор об искусстве. Юное поколение знало только художника Репина, да и то путало его с Шишкиным. А про Рублева дети сказали, что это министр финансов.

Нилка без улыбки пожал плечами:

– Рублев – это "Троица", это все знают. Даже кино есть. Там еще про одного юношу, который отлил большой колокол… Скажите, пожалуйста, а здесь будут висеть колокола?

– Будут. Хотя, конечно, не столь громадные…

– А роспись-то покажете? – напомнила Оля.


Когда оказались внизу, вновь увидели очкастого Евгения. Наверно, он был прорабом. Спокойный, деловитый и даже интеллигентный, несмотря на заляпанные брезентовые штаны, кирзовые сапоги и помятую клетчатую рубаху. Он что-то объяснил двум парням-штукатурам. Увидел ребят и Славу, подошел.

– Женя, этим людям ведомо, кто такие Матисс, Пикассо и Рублев. Посему кажется мне, что они достойны видеть наше открытие. А?

У Евгения блеснули очки.

– Вожатский синдром, Славик, ты никак не изживешь…

– Осуждаешь, отец мой?

– Отнюдь. Дело это сродни пасторскому служению… Идемте, дети мои, коли вам любопытно…

День тогда стоял еще жаркий, и после уличного слепящего зноя церковь обрадовала прохладой и мягким сумраком. Впрочем, сумрак – это лишь с непривычки. Скоро увидели, что здесь вполне светло. В стеклах длинного помещения были прорезаны узкие окна с кружевом решеток. С правой стороны били крутые лучи, укладывая на замусоренный пол отпечатки солнца и оконных узоров. Над головами светилась вогнутая высота купола. От пола солнце мягко расходилось по церкви, высвечивая стены. Они были замазаны известью, а местами – в серых заплатах свежей штукатурки. Нигде еще не было икон и вообще никакого церковного убранства.

На стене между окнами, обращенными к северу, висела громадная грубая холстина.

Слава поднял с пола длинную рейку, подцепил и дернул у холстины верх. С крюков сорвался сперва один край, потом другой. Материя ухнула вниз – по ногам прошелся пыльный ветер.

И открылась настенная роспись.

Ну, на первый взгляд ничего в ней особенного не было. Тем более, что и расчистили ее еще не полностью. Местами пятна. Вместо ожидаемого буйства цветов, какого-то волшебства – обшарпанная и вроде бы даже пылью припорошенная картина. Сразу и не разберешь про что… Федя, Борис, Нилка и Оля стояли перед ней и вежливо молчали. Ну да, для науки, для истории эта роспись, наверно, важна…

А все-таки что на ней?

Худой длинноволосый человек в красно-синих длинных одеждах стоит в окружении других, маленьких… Э, да это, кажется, ребята. Точно! Смуглая голоногая пацанка, в пестрых рубашках до колен, с непокрытыми растрепанными головами, окружила человека. И теперь Федя видел уже, что это Иисус. Только не было в лице Христа иконной строгости. Было оживление веселой беседы и, может быть, даже какого-то шутливого спора. Правой рукой он придерживал за плечо смеющегося светлоголового мальчугана, а левую протянул к другому. Таким жестом будто говорил: "Ну, посуди сам, разве я не прав?" Маленький собесед-ник его чуть приподнял губу и старался сохранить серьезное выражение. Было ясно: он видит, что Иисус прав, но из упрямства и озорства хочет поспорить хотя бы еще немного – прежде, чем не выдержит и засмеется. Остальные слушают – кто весело, кто серьезно. Курчавый пацаненок с деревянной вертушкой в руках смешно приоткрыл рот. Другой, постарше, заливисто хохочет, запрокинув голову. Девочка держит за руку голого малыша и грозит ему пальцем: не мешай, не канючь. Двое мальчишек с задумчивыми полуулыбками обняли друг друга за плечи: сразу видно – хорошие друзья.

Федя поймал себя на желании оказаться среди этих ребят. На ощущении, что э т о в о з м о ж н о… Теперь не было на картине пыли и пятен. И еще – словно теплый ветер шевельнул складки одежды и волосы ребятишек. Плоское пространство обрело объем. Желтоватый, видимый в дымке горизонт с невысокими холмами отодвинулся от глинобитных домиков, и словно дохнуло жаром палестинское лето. Там, у этих домиков, несколько взрослых мужчин в накидках и тюрбанах осуждающе косились на Иисуса и мальчишек. Так же, как нынешние пенсионеры – добровольные блюстители порядка – косятся на своего соседа, когда он заводит на дворе с мальчишками добрый разговор.

– …из Евангелия от Матфея, – услышал Федя голос Евгения. – Однажды Христос сказал своим ученикам: "Истинно говорю вам: если не будете как дети, не попадете в царство небесное…" Вот и картина об этом: как сердце Иисуса открыто для ребятишек…

– Теперь не знаем, что и делать, – объяснил Слава. – Или не трогать эту фреску совсем, оставить как есть, или все же попытаться отреставрировать. Вроде бы и надо, но страшно подступаться… Особенно к лицам…

"Лучше не касаться", – подумал Федя.

Борис вдруг сказал полушепотом:

– Нил, смотри, на тебя похож… – И показал на мальчика, которого Иисус держал за плечо.

"И правда похож слегка", – подумал Федя. Мальчишка был толстогубый, синеглазый, растрепанный… Нилка не спорил…

Оля спросила негромко:

– Значит, это правда можно снять?

– Для фильма? – сказал Евгений. – Ну что ж…

– Только сейчас света мало. Можно еще раз прийти? Мы фотолампы принесем… Здесь есть электропроводка?

– Да уж подключим как-нибудь, – отозвался Слава.

Федя слушал этот разговор отстраненно. Он как бы грелся в ласковой доброте, которая исходила от картины. И росло в нем желание осенить себя крестом. Словно кто-то теплыми пальцами взял за локоть и подталкивал…

Федя, хотя и считал себя верующим, почти никогда не крестился. Пожалуй, было это всего два раза в жизни. Когда увозили с острым приступом аппендицита Степку, Федя неумело, тайком, сотворил крестное знамение и прошептал: "Господи, спаси его…" А еще раз случилось так: на несколько минут он остался один на кухне в доме Бориса и пригляделся к бабушкиной иконе, которая золотилась под вечерним лучом. И увидел, какое ласковое лицо у Божьей Матери и как крепко, словно прося защиты, прижался к ней маленький Иисус. И от моментального наплыва какой-то печали и нежности Федя глубоко вздохнул и широко, свободным взмахом перекрестился.

Так же хотелось это сделать и теперь. Без молитвы, без просьбы о какой-то милости или помощи, без всяких слов, а просто с благодарностью. Как бы знак приобщенности к тем мальчишкам, которые обступили Иисуса. "Борька, Оля и Нилка тоже пусть будут с нами, ладно? Мы ведь из одного Города…" Он шевельнул рукой, но смущение удержало его.

"Чего ты боишься? – упрекнул себя Федя. – Ведь никто не засмеется, никто даже словечка не скажет…"

Но вязкая стыдливость была сильней желания.

"Ты же сказал тогда: буду за Него заступаться. А теперь и заступаться не надо, просто честно сделать, что просит душа. Просто не скрывать, что ты с Ним…"

Нет, не смог он победить неловкость. И когда Слава сказал: "Пошли, ребята", он побрел позади всех с опущенной головой. С едким сознанием своей измены и малодушия… И сколько же теперь, значит, мучиться!

Перед самым выходом Федя, с отчаянной ноткой, попросил:

– Подождите, пожалуйста! Я… еще… – И почти бегом вернулся к фреске. Несколько секунд стоял перед ней, снова пытаясь как бы войти внутрь этого доброго мира. И когда ветерок опять шевельнул ребячьи волосы и ожили все лица, Федя разорвал смущение и бросил пальцы ко лбу, к груди, от плеча к плечу… Сладко, как у малыша, которого простила мама, защекотало в горле. Федя улыбнулся виновато и пошел к двери. Ни на кого не глядя, но и не опуская лица.

И никто ничего не сказал, конечно. Только Борька чуть заметно коснулся плечом его, Федькиного, плеча.

А на солнечном дворе Евгений сквозь очки пригляделся к Феде. К его белой футболке. Федя сперва подумал – к значку студии "Табурет". Но сквозь тонкую ткань проступал темный крестик. Евгений осторожно коснулся его пальцем.

– Это, значит, всерьез? Не просто так?

– Не просто, – бормотнул Федя.

Нилка, будто нарочно меняя тему, заговорил возбужденно:

– Мне, когда я церковь вижу, всегда кажется, будто там какая-то тайна. Ну, клады зарытые, подземные ходы, старина всякая. Как в волшебном городе.

– Проницательное дитя! – воскликнул бородатый Слава.

Евгений усмехнулся:

– Ты сейчас им все наши секреты выложишь…

– Но современным детям так не хватает романтики!

– И тебе…

– Но ведь сказано: "Если не будете как дети…"

– Ладно, развлеки детишек. Только пусть молчат… Тайны хранить умеете, люди?

– Клянусь! – быстро сказала Оля. Остальные вмиг и хором поклялись тоже. Явно наклевывалось приключение.

– Достаточно простого "да", – усмехнулся Евгений.

Слава опять привел их в церковь, в самый конец ее, где было алтарное закругление. Здесь громоздился штабель ящиков и стояла у стены тяжелая бочка с остатками цемента. Слава отодвинул ее. И все увидели неприметную крышку люка. Без ручки, без кольца. Здесь же валялся заляпанный цементом тяжелый скребок. Слава сунул его в щель, надавил, крышка приподнялась. Слава откинул ее. Дохнуло влагой подземелья.

– Ну вот, друзья мои, – провозгласил Слава. – Хотите – верьте, хотите – нет, но это натуральный подземный ход. Обнаружили, когда ободрали с пола верхний слой. Кто его вырыл и зачем – пока загадка…

– А куда ведет? – нетерпеливо сунулся вперед Борис.

– А пошли, посмотрим… – Слава первым втиснулся в темный квадрат. Ребята полезли за ним.

Сперва были под ногами крутые ступени. Потом каменный пол. Навалилась тьма, но Слава включил фонарик. Желтый круг заметался по тесным стенам, по низкому сводчатому потолку. Кое-где кирпичная кладка, а кое-где тесаные камни. Местами же – просто земляные проплешины. Коридор оказался очень узкий, идти пришлось друг за дружкой. Тем, кто невысокий, можно в полный рост, а Славе приходилось пригибаться.

Ход выписывал плавную дугу. И наконец впереди забрезжил свет. Вернее, впереди был земляной завал, а щель светилась сбоку. Сквозь плотную зелень проглядывало небо.

– Куда он раньше вел, этот ход, теперь неизвестно, – сказал Слава. – Видите, завалило. А потом здесь обвалился берег, и в боковой стенке получилось окно. Прямо на обрыв.

– Можно пролезть! – обрадовался Нилка.

– Вам, тощим, наверно, можно. Только не советую без нужды. Кто-нибудь посторонний увидит, а это ни к чему… Да и растительность там сами взгляните какая…

В щель густо лезли узкие темные листья так называемой татарской крапивы. Свое название она получила, наверно, в память о жестокостях татаро-монгольского ига. По крайней мере, жалилась не в пример злее городской крапивы, которая не так уж страшна продубленной солнцем ребячьей коже…

– Зато и снаружи никто не заберется, – отметил Борис. – Наверно, и не видно даже. Крутизна да чаща…

– А когда здесь был пивзавод, про этот ход не знали? – спросил Федя.

– Законный вопрос. Может, и знали. И пиво текло налево… Хотя едва ли. Люк был под настилом, а сверху стояло стационарное оборудование…

– Может, здесь клад где-нибудь зарыт? – прошептал Нилка.

– Может, и зарыт, – согласился Славка. Широкой ладонью взлохматил Нилкину макушку. – Ну ладно. Насладились дыханием тайн и приключений? Отряд, слушай мою команду: обратно шагом марш… И помните – никому ни слова. А то проберутся какие-нибудь подонки, изгадят роспись…

На следующий день притащили фотоосветители, подтянули от щитка провод, сняли фреску. И общий план, и крупно все лица. А потом еще снимали, как рабочие разгружают машину с цементом, как Слава и Евгений разглядывают эскизы внутреннего убранства, как молчаливый кашляющий Дымитрий и еще двое рабочих закладывают кирпичом большую пробоину в стене – здесь раньше проходила какая-то труба…

Затем раза два ребята прибегали просто так – навестить знакомых. И вот – опять по делу. Заново снимать панораму. Потому что вся прошлая работа пошла насмарку от Нилкиного чиха.

– А где виновник-то? – слегка обеспокоенно спросил Слава. Он явно симпатизировал Нилке.

– Прибежит, – хмыкнул Федя. – На него поправку надо делать: если сказано к двенадцати – жди в половине первого…

– Подождем, – решил Слава. – А потом уж полезем, а то Нил с'страсть как обидится…

Стали ждать. Федя сел на землю у церковного забора.

…Имя у церкви было Спасская. Построили ее в конце восемнадцатого века на деньги, что пожертвовал местный житель, купец Артамон Гвоздев. Он дал обет поставить на берегу Ковжи храм во имя Всемилостивейшего Спаса в благодарность за избавление своего маленького сына от тяжелой болезни. Говорят, отдал на это дело половину состояния. Чтобы расписать внутри стены и свод, приглашал художников из столицы (и был среди них даже итальянец).

Сложили церковь из крупного кирпича. Недавно стены отскребли, отмыли как могли. Хотели даже почистить их пескоструйной машиной, да опомнились: песок содрал бы с кирпичей внешний гладкий слой, и они сделались бы пористыми, рыхлыми.

Колокольню возвели по старым чертежам. Но кирпичи-то были новые. Когда-нибудь их цвет сольется с темной, серовато-бордовой расцветкой старых стен, а пока двухъярусная башня светилась красно-оранжевой новизной. Празднично сверкали в синеве позолоченный крест и оцинкованная чешуя купола. Маленькие желто-серые облака бежали из-за Ковжи, и башня безостановочно клонилась, клонилась им навстречу, но оставалась прямой…

Двое суток назад, после сильной ночной грозы, испортилась погода. С утра до вечера сыпал холодный дождь. Сперва все дышали с облегчением: измаялись от жары. Но вскоре забеспокоились: а что, если ненастье надолго? Вчера к середине дня прояснило. Ночью, однако, опять моросило, а сегодня было хотя и солнечно, а все еще зябко. Федя, прислонившись к фундаменту изгороди, ощущал сквозь джинсовую куртку прохладу кирпичей. Борис – тот из принципа не признавал больше плохой погоды: начало июля, какой может быть холод! И теперь грел у костра свои "восьмигранные" коленки и голые руки.

Оля на штабеле досок укрылась брезентовой курткой Славы – перезаряжала кассету, в которой заело пленку. Из-под брезента торчали только ноги в вельветовых штанинах.

Ноги требовательно задергались. Борис тут же подскочил. Слава и Федя тоже подошли. Из-под куртки послышалось:

– Выпустите меня, я запуталась…

Олю распаковали. В это время появился Дымитрий:

– Слышь, я в контору наведаюсь насчет красок. Если материал привезут, подпиши накладную за меня… – Он затянулся самокруткой, закашлялся. И когда отошел, Оля сердито сказала:

– Ему нельзя столько курить. Он же губит себя…

– Пойди объясни ему, – хмуро отозвался Слава. – Человеку и так тошно… Жена ушла, забрала пацана и не пускает отца повидаться с сыном. Такая стерва… Мужик только и спасается табаком и работой. Мы уж сколько говорили: ты, бригадир, кончай надрываться, а он знай новую козью ногу крутит…

– Разве он бригадир? – удивилась Оля. – Я думала, что дядя Женя…

И Славу, и других рабочих ребята звали по имени, только Евгения – дядя Женя, хотя и был он не старше остальных. Просто чувствовали в нем главного.

– Дядя Женя? – засмеялся Слава. – Дядя Женя, он начальство другого рода. Разве вы не знали?

– Нет. – Оля почему-то смутилась. – А кто он?

– Он – отец Евгений. Настоятель, значит, этого храма.

– Ну-у… – не поверил Борис.

А Федя сказал стесненно:

– Священники, они ведь в рясах всегда. А он… вместе со всеми носилки таскает…

– О церкви печется, вот и таскает. Он, можно сказать, весь ремонт на своих плечах вытянул. Сегодня вот тоже – с письмом от митрополита в исполком поехал. Выбивает разрешение, чтобы музей отдал иконостас, который из церкви. Он весь такой золоченый, резной, красотища. Здешний мастер Коробицын его делал. Двести лет работе…

Оля виновато объяснила:

– Мы и не думали… Вы его просто "Женя" да "Женя"…

– Для меня он Женя и есть. С детсадовских времен. В одном дворе до самой армии жили. Он по старой дружбе и на работу эту меня сагитировал…

Федя поколебался и спросил тихо:

– А почему он в священники пошел? С детства хотел?

– Нет, что ты. Это уже после Афгана… Поступал он в литературный институт, не получилось, взяли в армию… Мне вот повезло, на Северном флоте служил, а Женьку – на юг, в пекло. Ну и насмотрелся он там… "Нет, – говорит, – не сотворить нам, Славка, на Земле ничего доброго, если отвернулись от Неба…" Я его понимаю… – Слава присел у костра на ящик, шевельнул угли под булькающей кастрюлей. – А в детстве что… В детстве мы, как водится, мечтали стать капитанами. Женя даже песню потом сочинил про это. Давно еще…

Все вопросительно молчали. Если сказано о песне, надо бы ее услышать. Слава еще раз шуранул угли, попросил:

– Вы меня только не выдавайте ему. А то скажет опять: разболтался по вожатской привычке… Борь, принеси из подсобки гитару, она в углу, за ящиком с красками…

Борька умчался и тут же прибежал с потертой шестистрункой. Слава взял гитару, тренькнул разок по струнам и запел сразу, без всякого вступления. Глуховато, слегка печально и вроде бы чуть насмешливо, под неторопливую мелодию:

Были тайны тогда неоткрытыми,

Мир земной был широк, неисхожен,

Мастерили фрегат из корыта мы

С парусами из ветхой рогожи,

Мы строгали из дерева кортики,

Гнули луки тугие из веток —

Капитаны в ковбойках и шортиках,

Открыватели белого света.

Белый снег был суров и опасен,

Он грозил нам различными бедами.

Караулил нас двоечник Вася

И лупил – а за что, мы не ведали.

Мир являл свой неласковый норов,

И едва выходили из двери мы -

Жгла крапива у старых заборов,

Жгли предательством те, кому верили…

Мы, бывало, сдавались и плакали,

Иногда спотыкались и падали.

Но потом, сплюнув кровь, подымались мы,

Ощетинясь сосновыми шпагами.

Жизнь бывала порою как мачеха

И немало нам крови испортила.

И тогда вспоминал я, как мальчиком

Помнил честь деревянного кортика… 

Слава оборвал песню, оглядел ребят. Они молчали и ждали. Казалось, что еще не конец. Слава совсем по-детски шмыгнул носом и признался:

– Там есть еще два куплета. Можно сказать, мне посвященные. Женя эту песню-то мне на день рождения подарил. Как говорится, на память о невозвратном детстве… В котором я, кстати, совсем на себя нынешнего был не похож. Это сейчас я такой широкий и волосатый, а тогда был… ну, вроде вашего Нилки…

– Вы уж допойте, – тихонько попросила Оля.

– Да уж допою… – И Слава запел уже несколько иначе, побыстрее и резче:


…А когда было вовсе несладко

И казалось, что выхода нет,

Будто в детстве, спасал меня Славка

Девяти с половиною лет.


…Вот он мчится, как витязь из сказки,

В тополиной июньской пурге.

И как рыцарский орден Подвязки —

Пыльный бинт на побитой ноге…


Слава прижал струны. Все опять молчали. А что делать, не аплодировать же. Песня хорошая, но тревожная какая-то. А тут еще услышали про бинт и, конечно, разом вспомнили: где же Нилка-то? Переглянулись.

– Может, случилось что? – вполголоса произнес Федя. Все посмотрели на ведущую от ворот дорожку. И…

– Легок на помине, – обрадованно выдохнула Оля.

– Явился молодец-огурец, – сказал Борис. – Имеется в виду расцветка, а не иные качества…

Нилка размашисто и сердито шагал от церковных ворот. Он и правда весь был "растительных тонов": в мешковатом и длинном свитере – пыльно-зеленом, с желтыми волосками на груди, в салатных гольфах и широких полусапожках из блестящей резины изумрудного цвета. Только шортики прежние, серые, но их почти не было видно из-под обтрепанного подола. Полусапожки болтались на ногах, но Нилка не сбавлял размашистого шага. Так вот примаршировал к костру, надул пуще прежнего губы и сообщил ни на кого не глядя:

– Раньше не мог. Рядом с домом трубу прорвало, кругом с'сплошное море. Видите, с'сапоги…

– Ладно, хоть сам не потонул, – сказала Оля. Без всякой насмешки, с облегчением. Но обиженные глаза Нилки подозрительно заблестели. Борис быстро взял его за плечи.

– Не дуйся, Нил. Никто же не сердится, что ты опоздал. Подумаешь, полчаса…

Нилка объяснил сипловато:

– А еще мама не пускала. Говорит: нынче холодно, никуда не пойдешь, пока не оденешься теплее. Ну, я и надел этот балахон. В знак протеста. Пускай будет смешно…

– А чего смешного-то! – весело вмешался Славка. – Малость охламонисто – да. Зато оригинально… Знаешь что, Нил? Я тебе сейчас дам ведро с зеленой краской и кисть! Ты будешь мазать стену бытовки, а я расставлю мольберт и сделаю с тебя набросочек, а? С дальнейшим прицелом на картину! Во какая будет картина! Том Сойер конца двадцатого века, портрет в огуречных тонах! Согласен?

Славиным словам никто не удивился. Знали, что Слава не только строитель, но и художник. Правда, без диплома, потому что из института ушел, поспорив с начальством. Зато уже участвовал в областных выставках неформального творчества.

– Как хотите, – похоронно отозвался Нилка.

– Для Тома Сойера он сегодня слишком кислый, – озабоченно заметил Федя. – Нил, да что с тобой? Ну, подумаешь, семейные неприятности! У кого их нет…

– У меня это с'скоро пройдет, – шепотом сообщил Нилка.

Слава, пряча беспокойство, сказал:

– Ну, если не Том Сойер, то "Зеленый мальчик". И будет еще один цветной пацан в живописи. Шедевр номер два.

– Почему – два? – удивилась Оля.

– Потому что в мировом искусстве уже имеется картина "Голубой мальчик". Художник Гейнсборо, восемнадцатый век. Портрет Джонатана Баттла.

– Ой, у меня такая марка есть! – вспомнил Федя. – Нилка, я тебе потом покажу!

– С'спасибо.

– Слава, развеселите его, – попросила Оля. – Спойте снова ту песню!

Нилка проявил некоторый интерес:

– Что за песня?

– Одно и то же петь – это не дело, – решил Слава. – Слушайте другую песню. Бодрую, специально для повышения жизненного тонуса. – И он запел стремительно, будто прыгнул:

Окна-двери, лестницы, берлоги!

Вот такая в жизни колбаса.

Мы опять сидим среди дороги,

Вместо чтоб катить на колесах…

Елки-палки, лютики, ромашки!

Юбилей – не мед со стороны.

Мне купили сорок три рубашки,

Вместо чтоб купить одни штаны…

Приключеньям счет на миллиарды!

Только дурни верят в чудеса.

Постригуся я как шар бильярдный,

Вместо чтобы красить волоса… 

Все посмеялись и посмотрели на Нилку. Тот сказал:

– Спасибо. Очень хорошая песня… – Опустился перед костром на корточки и всхлипнул.

Борис быстро сел рядом.

– Нил. Выкладывай…

Тогда прорвались у Нилки слезы. И прорвалась правда:

– Вы же ничего не знаете!.. Пришло разрешение из ОВИРа… Мама говорит: "Будем с'собираться…" То запрещение было неправильное, его отменили. И теперь – пожалуйста!..

Всех будто придавило. Слава – тот, конечно, не знал про ОВИР и планы Нилкиных родителей, но сразу понял главное. Федя и Оля сели рядом с Нилкой и Борисом. Что тут скажешь, чем утешишь? Мальчишку ведь не спросят, взяли да повезли… А они как без Нилки? Вот тебе и "Табурет"…

Слава, уткнувшись подбородком в гриф гитары, сказал:

– Вот оно, значит, что. Ребенка увозят в райские края, а он не понимает своего счастья.

Нилка рывком повернул к нему мокрое лицо:

– На фига мне такое счастье!

– Детский безрассудный идеализм, полагающий, что дружба превыше материальных благ… – печально подвел итог Слава.

А Федя спросил безнадежно:

– Может, родители еще передумают?

Нилка обвел всех сырыми глазами. Шевельнул под свитером колючим плечом.

– Ну, теперь-то с'само собой… Уже передумали. Но какой с'скандал мне пришлось устроить…

Все качнулись к нему – обрадованно, недоверчиво:

– Нил, правда?

– Не поедете?

– Неужели тебя послушали?

– Да, но чего мне это с'стоило! Я ревел и орал с самого утра… Вы еще не знаете, как я умею… Думаете, я правда, что ли, из-за с'свитера застрял…

Оля опять спросила с опасливой радостью:

– Неужели тебя послушали? Это точно?

Нилка шмыгнул носом, улыбнулся сквозь слезы:

– Папа сказал: "Видишь, мать, что получается. На детских слезах счастья не построишь…" Мама, конечно, говорила, что я глупый и папа тоже глупый, но потом… с'смирилась.

– С'слава Богу, – без насмешки, от души сказал Борис.

И Нилка не обиделся. Он улыбался все веселее:

– Знаете, какое я поставил ус'словие? Говорю, если хотите ехать, тогда забирайте всех! Весь "Табурет". Ус'сыновляйте! Папа засмеялся и говорит: это затруднительно…

– Тем более, что меня невозможно усыновить, – заметила Оля. – Удочерить – это еще туда-сюда…

Нилка посерьезнел:

– Папа бы не отказался, наверно. Он про тебя говорит: "Какая талантливая девочка"…

– Чего ты выдумываешь, – смутилась Оля.

– Не выдумываю. Это после того, как он пленки посмотрел.

Все вспомнили, как Нилкин отец заходил к ним в гараж и смотрел уже готовые части фильма. И хвалил, как умело и остроумно смонтированы эпизоды. Оля тогда стеснялась, кусала костяшки пальцев, но потом все-таки попросила: "Аркадий Сергеевич, может быть, вы нам посоветуете что-нибудь? Ну, такое… профессиональное…"

Он и правда кое-что посоветовал. Но не много. Сказал, что у них, у "табуретовцев", свое видение мира. "Боюсь неуклюже вломиться в ваш стеклянный город…"

– А еще он обещал дать нам кассетник, чтобы озвучить фильм, – сказал Нилка.

Все чересчур громко обрадовались. Потому что тревога не исчезла совсем и ее старались прогнать лишним шумом. Пришла на помощь и погода. Зябкий ветерок утих, последние клочки облаков улетели, и солнце обрадованно обрушило с высоты густой июльский жар.

– Ух… – Нилка стянул через голову свитер.

– Э, Нилушка, – забеспокоился Слава. – А как насчет "Огуречного мальчика"-то? Попозируешь чуток?

– Ну, пожалуйста! С'сейчас?

– Сперва на колокольню! – весело скомандовала Оля.

Наверху Нилка вспрыгнул и уселся на точеные перила, которые перегораживали арочные проемы. Замахал тонкими руками, будто ощипанными крыльями. Борис быстро встал рядом:

– Вот сыграешь вниз, собирай тебя потом по деталям… Это тебе не со шкафа планировать.

– Не сыграю! У меня абсолютно никакого страха высоты… А колокола с'скоро здесь повесят?

– К осени, – сказал Слава. – Льют по заказу…

– А можно будет позвонить?

– Это уж как отец Евгений скажет, – рассудил Слава. – Если ты очень его попросишь, тогда…

– А чей это отец? – удивился Нилка.

Ему объяснили.

– Ну, он-то уж с'само собой разрешит! – Нилка радостно заболтал ногами. Зеленый сапожок слетел на кирпичный пол.

– Нил звонил, звонил, звонил и сапог свой уронил, – сказал Федя.

– Ох, идея! – обрадовалась Оля. – Когда Нилка опять полетит на съемках, пусть у него сандаль с ноги свалится! Такая будет… бытовая деталь. Для правдоподобия.

– И кому-нибудь по голове, – сказал Борис. – Реализм.

– Не по голове, а под ноги, – уточнил Федя. – А тот поднимает и бросает обратно, Нилке… Можно, чтобы Степка? Он давно просит, чтобы его хоть немножко сняли…

Пощечина

Сниматься в эпизоде "Упавший башмак" Степка согласился с восторгом. Федя отпросил его у Ксении, чтобы не водить нынче в детский сад. Пошли к Оле. Борис оказался уже там. Они с Олей готовились проявлять вчерашнюю пленку. Борис небрежно сказал:

– Ты забирай камеру, да топайте со Степкой вдвоем. Там дела-то на две минуты, чего всей оравой идти…

Федя добродушно хмыкнул про себя: Борька не упустит случая побыть с Оленькой вдвоем. Ладно уж. В конце концов, самостоятельно поработать камерой – тоже хорошее дело.

– Экспонометр не бери, лишняя возня, – посоветовала Оля. – Ставь на солнце диафрагму шестнадцать, а в тени восемь… А телевик возьми на всякий случай. И э т о не забудь.

"Это" – небольшой, с елочную хлопушку, баллончик с карбозолью. После стычки на улице Репина "химсредство" всегда брали с собой, если шли на съемку. Федя сунул баллончик за резинку на поясе, выпустил майку поверх трусов, положил в задний карман телевичок-насадку.

– Ой, а сандаль-то! Что Степка ловить будет?

– Вон там, на полке, – засмеялась Оля. – Встрепанный Нил примчался ни свет ни заря, специально принес. "А то, – говорит, – опять из-за меня дело сорвется…"

– А где он сам-то?

– Движет искусство, – сообщил Борис. – Пошли со Славой на пустырь, где прадедушкина стена. Миссисипи будет красить забор, а Слава писать шедевр… Они вчера договорились.

– А почему не у церкви?

– Чтоб никто не отвлекал от творческого процесса.

– Степан, поехали тоже двигать искусство!

Степка прыгнул на багажник, и они покатили на берег Ковжи. Именно там, у старинной беседки над обрывом (архитектурный памятник!), Федя решил снять падение Нилкиной сандалии…

Степка – он умница, артистом будет! Сразу понял, что от него требуется. Очень натурально оглядывал заречные окрестности, пустил с берега бумажного голубка, помахал ему рукой, сел в траву и весело удивился, когда к ногам его шлепнулась растоптанная сандалия. Глянул в небо, сделал вид, что заметил пролетающего Нилку, вскочил. Радостно швырнул сандалию вверх. То, как Нилка ловит ее в небе, снимут потом.

Вся сценка заняла двадцать секунд, не больше.

– Отлично, Степ!.. А давай снимем дубль! Для подстраховки… – Честно говоря, просто хотелось поснимать еще. – Давай теперь так: будто ты сандаль прямо в руки ловишь!

– Давай! – возликовал Степка.

Федя забрался на перила восьмигранной беседки, прислонился к обшарпанной штукатурке колонны. В правую руку взял камеру, нацелился. Левой собрался швырнуть вверх сандалию.

– Внимание!..

Степка с готовностью задрал вверх голову: кто, мол, там летит под облаками?.. Но Федя с досадой сказал:

– Стоп. Накладочка… – Потому что позади Степки, шагах в двадцати, на берегу появилась группа ребят с воспитательницей. Наверно, из городского летнего лагеря… Хотя нет, скорее интернатские или детдомовские. Девочки в мешковатых клетчатых платьях, мальчишки в потертой школьной форме (в такую-то жару!). Даже издалека заметна печать казармы и сиротства, которая лежит на таких вот пацанах…

А может, все-таки снять их? Вдруг пригодится для какой-нибудь монтажной перебивки?

Высокая воспитательница среди блеклых своих питомцев ярко выделялась цветным, будто клумба, платьем и широкой соломенной шляпой. Она громко и раздраженно вещала:

– Теперь посмотрим на тот берег. По генеральному плану… Я сказала: по-смот-рим на тот берег! Южаков!.. По генеральному плану развития города Устальска, утвержденному сессией облсовета, на том берегу…

Нет, к хорошим, к лирическим эпизодам эти кадры, конечно, не отнести. Но для юмора, видимо, сгодятся. Тетка похожа на фрекен Бок из мультика про Карлсона… Федя пожужжал камерой… На него и на Степку не обращали внимания. Скорее всего, просто не видели… Да, забавные будут кадры: как воспитательница старается, а ребятам ее лекция до лампочки… Только дядька, появившийся на заднем плане, нарушает композицию кадра. Тьфу ты, еще и в милицейской форме… Надо снять ребят и наставницу покрупнее!

Федя навинтил телевичок, подзавел пружину и ухватил группу в рамку видоискателя.

– …микрорайон, в котором предусмотрены все удобства. В том числе и центр эстетического воспитания детей, которые… Да что это такое! Вам не эстетическое воспитание, а свинокомплекс нужен!.. Южаков, иди сюда! Я кому сказала!

Мальчишка Нилкиного возраста, в большом, не по росту, костюме, волоча ноги, подошел.

– Ты почему башкой вертишь и других отвлекаешь, когда я рассказываю? Ты долго будешь нервы людям мотать, свинья такая? Опусти руки!..

Мальчишка что-то бормотнул.

– Опусти руки, я сказала!..

Тот и руки, и голову уронил. Воспитательница пальцем подняла его лицо за подбородок, хлестко ударила по щеке.

Степка тихо вскрикнул.

Федя поймал себя на том, что все еще жмет кнопку спуска. И прежде чем он выключил камеру и кинулся, рослая цветастая тетка ударила мальчика еще несколько раз: рванула вниз локоть, которым тот закрылся, и с двух сторон хлестанула так, что голова мальчишки дернулась туда-сюда, будто на резинке.

– Вы что делаете?! – Федя орал это уже в полете, когда прыгнул с перил. – Как вы смеете!! – Он врезался в толпу. Мельком увидел распахнутые глаза и открытые рты ребят. И – крупно, в бисере пота, в подтаявшей косметике – лицо интернатской дамы. Она не испугалась. Возвела выщипанные брови:

– Это что за явление? Заступник, надо же! За Южакова заступается!

– Какое вы имеете право! – яростно сказал Федя. Он и сам не ожидал в себе такого гневного клокотания. – Среди бела дня!.. Силы много, да?

– На тебя хватит, сопляк! – Она решительно надвинулась. Федя держал камеру у груди. Машинально нажал спуск.

– Он еще и снимает! – взвизгнула дама. – Шпион паршивый! Я узнаю, из какой школы!

– Я тоже узнаю… откуда вы… Пленка не соврет!

– В чем дело, граждане! – Это был веселый и мужественный голос. Рядом возник тот самый милиционер. Вот счастье-то!

– Товарищ старший лейтенант! Она мальчика била! По лицу! Прямо на глазах у всех!

У старшего лейтенанта было славное, смелое лицо. Красивое даже. Впалые щеки, сросшиеся брови, прямой нос над крепким ртом, темная полоска усиков на верхней губе. Краешком сознания Федя отметил про себя, что милиционер похож на офицера-подводника из какого-то старого фильма про войну…

– Как она смеет издеваться! Вы… составьте протокол!

– Протокол? – Старший лейтенант повел по лицам взглядом, в котором смесь дружелюбия и служебной строгости. – А что случилось, Ия Григорьевна?

"Ия Григорьевна"! – ударило по Феде. – Знакомы, значит! Вот вляпался!" – Симпатичность старшего лейтенанта вмиг потускнела. Но все-таки он же – милиция! Он же должен…

– Она ударила… – с болезненным выдохом произнес Федя.

Стеклянным голосом Ия Григорьевна произнесла:

– Дети! Я кого-нибудь била? Я вас спрашиваю о-фи-ци-ально!

– Не-не… – раздалось робко и вразнобой.

Интернатское воспитание. Вот и заступайся за них…

– Она била! – звонко сказал Степка. Он стоял шагах в пяти позади Феди.

Уже ясно понимая, что справедливости здесь не будет, Федя сказал с обидой и горьким злорадством:

– Ладно! Пленка покажет…

Ия Григорьевна обратила к старшему лейтенанту блестящее от оскорбленности и капелек лицо:

– Т о в а р и щ м и л и ц и о н е р! Разве детям разрешено вести съемку посторонних лиц?

– У тебя есть разрешение? – Старший лейтенант глянул на Федю без симпатии.

– Какое разрешение? И при чем тут я?.. Это же она…

– Разберемся, – казенно пообещал милиционер. – Дай-ка сюда аппарат.

– Зачем?

– Дай, говорю! – неожиданно рявкнул он.

От этого вскрика все вокруг будто рассыпалось на осколки и сложилось уже по-иному. Был теперь перед Федей дембиль. Не такой откровенный, как другие, без толстой шеи и казарменной рожи, но все равно – безжалостный, непробиваемый.

Дальше шло так, словно кто-то другой вселился в Федю – стремительный, пружинистый, находчивый.

– Степка! – Федя рывком обернулся. – Лови!.. Беги к Ольге, спасайте кассету!

Степка – ну до чего же молодец! Поймал камеру в ладони! И рванулся прочь, не потратив ни мига! И прошло секунды три-четыре, прежде чем Ия Григорьевна завопила по-базарному:

– Дети! Держите негодяя!

Несколько мальчишек переглянулись и… кинулись за Степкой. Гады, холуи проклятые! И они бы догнали, но Степка оказался умнее. Добежав до беседки, рванул на себя прислоненного к перилам "Росинанта". С натугой толкнул его, встал на педаль, просунул под раму другую ногу. И поехал так, вихляя и отчаянно переваливаясь на педалях.

Его и сейчас догнали бы – уже тянулись на бегу к багажнику. Но тропинка пошла под уклон, дребезжащий "Росинант" набрал скорость и унес на себе Степку в Беседочный переулок, откуда дорога на Песчаную, а потом на улицу Декабристов…

Докатит? Господи, он же ездить-то еще толком не умеет на большом велосипеде. И камера в руке, и за руль держаться надо! А если встречная машина? Спаси и сохрани – Федя сунул в вырез майки ладонь, сжал крестик…

Крепкая рука ухватила его за локоть, стиснула до боли, рванула. Федя вскрикнул, крестик вырвался из-за ворота, закачался поверх пятнисто-красной майки.

– Любитель кинотрюков, значит? Каскадеры, кинопогони… – Старший лейтенант говорил с легким придыханием.

– Пустите! – Федя отчаянно дернулся.

Милиционер сказал воспитательнице и мальчишкам, которые вернулись с виноватыми лицами:

– Сопротивление сотруднику правоохранительных органов. Будьте свидетелями в случае чего…

– Вы… не право охраняете! А знакомую преступницу!

– Разберемся в отделении, кто преступница, а кто малолетний уголовник… – Он взял Федин локоть на излом. Больно так! Федя вскрикнул. И… что делать-то, пошел, даже почти побежал за своим мучителем, когда тот широкими шагами двинулся от ребят и воспитательницы. Сперва по берегу, потом по улице Красных партизан, что тянулась вдоль реки…

– Больно же, – сказал Федя сквозь зубы.

– Еще больнее будет, – пообещал старший лейтенант. И добавил издевательски: – Кинорепортеры должны уметь страдать. Им даже пули достаются. В горячих точках планеты…

Ярость рывком поднялась в Феде. Вместе со слезами. И все другие чувства пропали: и унижение от того, что смотрят прохожие, и боязнь. Даже страх за Степку на миг забылся.

– В горячих точках… это где вы на бэтээрах на беззащитных людей, да?!

– Ах ты, сволочь…

– Сам! – И опять вскрикнул от резкой боли в локте.

– Оскорбление сотрудника при исполнении… Ну, мотай, мотай себе дело, крепче пришьют…

– Еще посмотрим, кому пришьют! За издевательство…

Ни малейшего сомнения в конечной справедливости у Феди не было. Пусть суд, пусть всякие следователи и прокуроры! Он все равно докажет, как она била! И как этот… дембиль проклятый… кинулся на него! Одна лавочка – и этот тип в фуражке с кокардой, и визгливая Ия! Ворон ворону глаз не выклюет!.. Ничего, правда свое возьмет. Лишь бы доехал Степка!.. Федя свободной рукой опять взялся за крестик.

– Значит, в Бога веруешь… Ну-ну, проси его…

– А в кого мне верить? В ОМОН с дубинками?

Неудержимая ненависть звенела в нем. Неужели это он, Федька Кроев, осторожный, никогда не лезущий в драки? Перестраховщик!.. Вот, значит, как это бывает, когда ни капли страха! Когда пусть убивают, а ты будешь орать им в рожу все, что думаешь! Всем этим… для кого чужое мучение – сладкая радость. Кто считает себя хозяином жизни, потому что у него резиновая палка!.. Кто убил Мишу!.. Кто довел нашу жизнь до того, что Нилку чуть не увезли в чужую Америку!..

Он пошел медленней. Вскрикнул опять от боли в локте, но уперся. Ненависть сильнее боли. Сказал сквозь слезы:

– Сломаете руку – ответите.

– Сломаем, что надо. Не таких ломали…

Пусть ломает, гад! Федя решил, что потеряет сознание, но с места больше не двинется! Уперся опять. Кажется, трещала кость…

– Дембиль проклятый… Все равно не пойду…

Но отделение было уже рядом. Уютный такой особнячок с колоннами у входа. Старший лейтенант перехватил Федю под мышку, ботинком двинул дверь, толкнул пленника головой вперед. И, пролетая через тамбур, Федя ощутил тяжелый, с оттяжкой удар по пояснице. Тягучая боль заполнила спину, живот, сбила дыхание. Федя влетел в светлое, с желтым полом помещение, грудью ударился о полированный барьер. От муки, от унижения, от ярости он потерял голос. Выговаривал с хрипом:

– Фашисты…

Мокрыми глазами увидел за барьером дежурного – белобрысого молодого дядьку, у которого сквозь редкие волосы просвечивала на голове нежно-розовая кожа. Блестели на серой рубашке старшинские погоны. Дежурный не удивился. Даже голову поднял не сразу.

Федя прижался к барьеру боком. Закусил губу, согнулся, прижал к животу локоть, стараясь унять боль. Ощутил рукой под майкой баллончик… Старший лейтенант опять ухватил Федю за плечо, открыл низкую дверцу, толкнул его за барьер.

– Вот такой ярко-красный фрукт… Оформи, Юра. Дело, видать, непростое, но пока так: нарушение общественного порядка, сопротивление, оскорбление сотрудника…

Белобрысый старшина Юра лениво предложил:

– Так, может, в детскую комнату?

– Нет. Я же говорю, непростое дело. Надо узнать кое-что.

Старшина из ящика стола вынул широкую бумагу. Мельком глянул бледными глазами на Федю. Вздохнул:

– Фамилия…

Федя молчал.

– Фамилия, спрашиваю…

– Чья? – всхлипывая, сказал Федя. – Вот этого лейтенанта, который меня ударил?

Старшина посмотрел на Фединого мучителя:

– Может, малость добавить? Легонько так…

– Обожди, – сказал тот. И обратился к Феде: – Ты совсем шизик, что ли? В колонию захотел?

Федя отошел на шаг, прислонился к стене. Все равно скрутят, сомнут, но хоть несколько секунд он будет отбиваться… Надо протянуть время, чтобы спрятали пленку… Господи, только бы доехал Степка! Только бы не разбился!..

– Будешь говорить?

– Адвоката давайте, – хрипло сказал Федя. – Сейчас полагается, если арестовывают, чтобы сразу адвокат был.

Они посмеялись – негромко так, утомленно даже.

– Грамотный, – сказал старшина. – Интеллигенция, сразу видать.

"Говорят, Мишу так же травили: интеллигенция…"

– Верующая к тому же интеллигенция, – заметил старший лейтенант. – А все равно дурак… Как мы тебе адвоката вызовем, если не знаем твоей фамилии.

– А вот так! При нем и скажу!

Конечно, даже сейчас, в ярости и слезах, Федя понимал, что никаких адвокатов попавшим в милицию мальчишкам не полагается. Но подчиниться, назвать себя – значит признать их власть! Их право хватать, издеваться, бить вот так подло, без свидетелей!.. Не дождутся! Пусть хоть убивают! Потом сильнее будет расплата… Господи, только бы доехал Степка…

– Совсем недоумок, – сказал старший лейтенант почти сочувственно. – Мы же тебя все равно не выпустим одного, без родителей. Хоть неделю молчи, будешь сидеть, пока не скажешь…

– А вот и давайте! – подавившись слезой, крикнул Федя. – Пустите к телефону, я сам родителям позвоню!

Это была мысль! Звонок на работу отцу! Маме не надо – она сразу в панику… Только крикнуть: "Папа, меня схватили ни за что! Он меня ударил!.."

Старший лейтенант и старшина что-то смекнули.

– Может, тебе персональную машину вызвать? – сказал старшина. И потрогал на подбородке розовый прыщ, поморщился. – Чтобы ты прямо к папочке поехал…

– Можно и машину, – подключился старший лейтенант. Серьезно, даже вкрадчиво. – К маме-папе отвезем, даже фамилию спрашивать не будем. Только пленочку отдашь. Идет?

– Боитесь, – презрительно сказал Федя.

– За тебя боимся, несмышленыш… – Старший лейтенант захихикал, и храброе лицо его стало глуповатым. – Ты хоть напряги извилины-то, подумай малость! Ты откуда снимал? С высокого берега. Заречную часть, там же ТЭЦ. Закрытый объект! Это никому нельзя, даже настоящим киношникам! Уголовное дело! Знаешь, что такое закрытые объекты?

– Объект по имени Ия Григорьевна! Которая, как и вы, пацанов бьет! Только не украдкой, а нахально, привыкла…

Старшина оставил прыщ и растерянно глянул на офицера. Тот рывком подался к Феде:

– Ах ты…

Но резко, будто школьный звонок, загремел телефон. Старшина схватил трубку:

– Дежурный старшина Сутулов!.. Да, товарищ капитан… Никак нет… Старший лейтенант Щагов? Так точно, здесь… Есть, доложу… – Он опустил трубку. Сказал старшему лейтенанту по фамилии Щагов: – Валерий Палыч, капитан переда, что Галуцкий вас подменит. Так что, говорит, можете вечером гулять…

– Ну, Юрочка, ты меня обрадовал! Именины сердца… – Щагов уже рассеянно, сквозь мысли о своих делах взглянул на Федю: – А с ним надо что-то делать…

– Да чего нянчиться-то? Давайте я…

– Нет, постой! Мало ли что… Пускай посидит, подумает. Глядишь, и вспомнит анкетные данные…

Старшина Сутулов снова надавил прыщ, будто кнопку звонка, поморщился почти с удовольствием. И вдруг обрадовался новой мысли:

– Валер-Палыч, а если Фому попросить? Он же на этом деле… артист же!

– А Фома здесь? – радостно оживился Щагов.

– Туточки. С утра для профилактики… Ну и за это самое…

– Давай! Только не сразу… Пусть обмякнет малость…

Федя понял: говорят про него. Непонятное что-то, опасное. И как не о человеке, а… ну, будто о подопытной лягушке!.. Все равно не испугают! Он брыкнулся, когда старшина сказал: "А ну, пошли", и придвинулся к нему. Но твердые руки ухватили Федю за плечо, за шею, рывком двинули в боковой коридорчик, дали слегка по затылку и толкнули в камеру.

Да, это была камера! А что же еще? Комнатка с изгаженной надписями штукатуркой, с двумя дощатыми нарами у стен. Без окон. Только в двери – зарешеченный квадратик, закрытый снаружи. Горела замызганная лампочка в проволочном чехле. Пахло мочой, как в давно не мытом школьном туалете… Тюрьма! Подтверждая это, за обитой жестяными листами дверью брякнул засов.

С полминуты Федя стоял посреди камеры. Тупо смотрел на дверь.

Может, все это сон? Разве бывает наяву, чтобы хорошее утро, лето, веселый Степка прыгает на берегу – и вдруг – трах, все кубарем! И – тюрьма!

За что?

Будь у него граната – без малейшего сомнения шарахнул бы в дверь! Чтобы и себя, и т е х!..

Но вместо гранаты лишь баллончик с карбозолью торчал за резинкой. Что он против этой силы?..

Хорошо хоть, что не обыскали. А то бы ко всему вдобавок: "Химоружие, террорист!.."

– Сволочи! – громко сказал Федя в дверь.

Но это был уже последний всплеск ярости. Она уходила, уступала место горькой усталости. Нет, страха не было по-прежнему, но ослабела, пропала совсем тугая пружина праведной злости. Та, что давала силу. Теперь навалилась беспомощность – унылая, похожая на тягучую боль, которая все еще стонала в животе и пояснице…

Федя снова всхлипнул, осторожно сел на краешек нар… Еще и ногу саднило. Он посмотрел. Надо же, ободрал как. Непонятно когда и где. Наплевать…

Итак, он – заключенный. Когда же это кончится? И как?.. Если Степка благополучно добрался до Оли, тогда ясно. Борис уже кричит в телефон: "Виктор Григорьевич, Федю милиция схватила! Да ничего не натворил, снимал, как интернатская воспитательница мальчишку бьет, а та – жаловаться милиционеру! Степка прибежал, рассказал!.."

Федин папа, он ведь понимает, что к чему. Он не будет, как другие отцы, орать на сына: "Уже до милиции докатился, мерзавец!" Он умеет говорить с дембилями, какие бы погоны они ни носили! Уж если разобрался с теми, кто погубил Мишу, здесь тем более… Скорее всего, он уже ловит на обочине попутку, чтобы мчаться сперва за Степкой, а потом – искать Федю. Он понимает, конечно, что сына не потащат далеко от места происшествия, доставят в ближайшее отделение. Разыщет! И тогда… Отец знает, как быть! Есть суд, есть газеты!..

Это если Степка доехал!

А если…

И та тревога, что приходила толчками, сквозь обиду и горячую злость сопротивления, сквозь боль, теперь вдруг хлынула на Федю, заглушая все остальное.

Степка же почти не умеет ездить… На любом камне, на любой кочке – с колес… Хорошо, если просто в траву… А если уже воет сиреной "скорая"? А если еще хуже – лежит он в переулке, где нет прохожих, и…

"Господи, спаси и сохрани…" – вновь всколыхнулось в Феде.

Что же делать-то? Нет страшнее пытки, чем неизвестность.

Застучать в дверь? "Поехали, я отдам пленку…" А там уж как-нибудь… Главное, – узнать, что со Степкой!

"Если с ним что-нибудь случилось, я же за всю жизнь себе это не прощу…" – "Но я же не знал, что он вскочит на велосипед!" – "Знал – не знал, какая разница?" – "Так что, сдаваться теперь?" – "Степка дороже. Всех пленок дороже и всякой гордости…" – "А может, все с ним в порядке?.."

Лязгнула дверь. Федя сжался. Дверь отошла нешироко, в нее кого-то протолкнули… Парня какого-то. Небольшого, косоплечего, лет восемнадцати. С головой и лицом явного дебила.

Этого еще не хватало!

У парня почти не было лба. Короткая, как у зека, стрижка начиналась у самых надбровных дуг – выпуклых, розовых и безволосых. Нос напоминал грецкий орех с дырками. Широкий рот обвисал нижней губой над маленьким подбородком. Парень постоял, оглядел камеру сидящими близко у носа глазками. Воткнулся ими в Федю. Сказал добродушно:

– Привет, корешок. Давно тута?

Федя промолчал. Парень был в замызганной длинной майке бурого цвета. В мятых штанах и полуботинках без шнурков. Даже за несколько шагов несло от этого типа вонью немытого тела и гадким запахом изо рта.

– Видать, неопытный, – понимающе произнес парень. Глаза на его нелепом лице были не такие уж глупые. Пожалуй, хитрые. – Первый раз, что ли?

Федя хрипло сказал:

– А что, похож я на рецидивиста?

– Снаружи оно ведь не всегда видать, кто он есть в натуре, – рассудил парень. – Знал я одного вроде тебя, чистенький, симпатичненький, просто мамин отличник. Пальчики оближешь. Сразу по трем статьям в спецуху пошел. В том числе за групповое… Ты по какому делу?

– По политическому, – буркнул Федя.

Парень, видать, не понял злого юмора. Покивал:

– Неформал, значит. То-то я гляжу: с крестиком…

Федя торопливо сунул крестик под майку. Парень, вихляясь в суставах и напевая, прошелся по камере. Сел наискосок от Феди.

– Ну, давай знакомиться. Звать-то как?

– Тебе зачем… – Федя отодвинулся к стене. А в голове толклось: "Степка… Степка…"

– Слышь, кореш, ты чего… – Парень ласково выдал словечко вроде "выпендриваешься", только покрепче. – Ты уясни: тута ведь не на воле, свои законы. С соседями надо жить задушевно, а то разотрут на повидло. Понял?..

Федя "понял", что парень не отстанет. Плотнее прижался к стене. «Степка… хоть бы доехал…»

– Ну дак звать-то как? – Парень дыхнул новой порцией гнили. – Меня, значит, Дрюня. Фомков по фамилии. Ну? – Он протянул немытую ладонь.

– Фома? – вырвалось у Феди.

– Ты чё? – Глазки у парня дернулись. – Слыхал разве?

Злость опять горячо толкнула Федю.

– Подсадная утка!.. Читал про таких. Значит, э т и тебя нарочно сюда сунули? Чтобы… расколоть меня, да?

Фома посидел секунду неподвижно. Потом хлопнул тубами, зацепил скрюченными пальцами ворот, рванул майку чуть не до пупа. Заверещал:

– Па-адла! Ты чё-о-о! Ты спроси хоть кого! Фома когда стучал на своих?! Спроси, фраер? А?! Ты за кого меня держишь, сявка! Убью!

Федя вдавился в штукатурку до боли в плече. Он понимал, что Фома психует "по сценарию", но все равно было жутко. Фома надвигался. Федя вскинул на нары ноги, сжался в комок… Фома вдруг замолчал. Решил, видать, что мальчик "спёкся". Выпрямился, ухмыльнулся:

– Ладно, не трепыхайся, не трону. Только давай колись, пацан, по-быстрому, мне тута сидеть с тобой некогда, делов на воле под завязку. – Он чиркнул пальцем по тощему горлу. – Ну? Имя, фамилия, местожительство…

Глядя на Фому из-за ободранного колена, Федя сказал через силу:

– А еще что? Национальность, партийность? Образование?

– А-а-а… – заверещал опять Фома, но будто спохватился. Сделался укоризненно-ласковым: – Ай, мальчик, не уважаешь ты старших. Придется наказать… – Он сдернул с ноги растоптанный полуботинок, вытер подошву о штаны. – Ну-ка сними трусики. Будем чик-чик…

"Помогите!" – хотел крикнуть Федя. Но в горле – словно песок. Да и кто поможет? Э т и? Только обрадуются.,.

– Уйди, свинья… – сказал Федя отчаянным шепотом. И крупно задрожал от стыда и отвращения.

Фома аккуратно поставил башмак на доски. Осклабился, гнусно заблестел глазками.

– Уй, какая трепыхалистая .рыбка… Люблю таких. Дай-ка я тебя потрогаю… – Он зачем-то подышал на грязные ладони, вытер их о засаленную майку, потянулся к Феде… Федя стремительно выбросил вперед ноги – чтобы ударить, отшвырнуть гада! Ноги беспомощно ушли в пустоту. Ловко увернувшийся Фома надвинулся вплотную – потным телом, запахом, тяжестью.

– Тихо, тихо, рыбонька… – Он сжал правую Федину руку.

И тогда левой рукой Федя рванул из-под майки баллончик. И шипучей струей – прямо в рожу…

– А-а-а!.. Кха-кха! А-а-а-а! – Фома, хватаясь за голову, за горло, покатился по полу. Сразу же загремела дверь. И теперь Федя – словно опять же не Федя, а кто-то другой, стремительный, знающий, что делать, – метнулся к двери, вжался в косяк. И когда железная створка начала отодвигаться, он рванулся в просвет! Кажется, сшиб с ног старшину Сутулова, промчался по коридору, коленями и животом ударил низкую дверцу барьера, проскочил мимо остолбеневшего Щагова. На солнце, на свободу!

Защита

В беглеце просыпается звериный инстинкт, чутье жертвы, которая спасается от хищников. Отдавшись этому чутью, Федя кинулся не по улице, а вдоль боковой стены особняка, мимо гаражей, потом – через низкую изгородь, сквозь кусты заросшего садика. Снова изгородь. За ней, между заборов, – глухой, в сорняках по пояс проход. Цапнула за ноги кусачая трава. Тут, казалось, до стихов ли, но запрыгало в голове в такт бегу: "Мир являл свой неласковый норов… – И едва выходили за двери мы… – Жгла крапива у старых заборов…"

Не останавливаясь, Федя кинул за забор баллончик.

Проход вывел к речному обрыву. Вон и беседка. От нее по Беседочному переулку, по Песчаной, а там и улица Декабристов!… Но у беседки по-прежнему толпились ребята. Те самые или другие – поди разберись!.. Федя рванул в другую сторону. Все труднее было бежать, кололо в боках. Может, спуститься по откосу, отсидеться в репейниках? Но сколько сидеть, мучиться неизвестностью про Степку?

Слева – откосы и Ковжа, справа – забор с проволокой наверху, владения частников. Значит – вперед… А впереди.. Совсем рядом, на береговой лужайке, красные кирпичи и литое кружево ограды!.. До ворот далеко, проще прямо через решетку. Тем более, что с той стороны штабель досок…

Федя скатился со штабеля на двор и встал, дыша тяжело, со всхлипами. И увидел… человека в черной рясе с желтым блестящим крестом на груди. Со знакомой бородкой и очками!

– Дядя Женя… – Федя прислонился к доскам. – Отец Евгений…

– Федя! Ты откуда свалился? С тобой – что?

– Я… из милиции… – выдохнул он. И заплакал.

Отец Евгений подошел стремительно, легко. Обнял Федю за плечо широким взмахом (просторный рукав – как крыло). Повел его, плачущего и послушного, к церковному крыльцу.

– Что случилось-то?

– Я снимал Степку. На берегу… А там интернатские ребята… Одного воспитательница прямо по лицу, со всего маху… Я полез заступаться, а тут милиционер… Ее знакомый… И меня… туда… – Вздрагивая, давясь слезами, Федя рассказал и про Фому. И про баллон с карбозолью…

– Вот же ж ироды, – произнес отец Евгений. Негромко, но без присущего священнику смирения. – Ладно, Бог даст, все образуется… Здесь ничего не бойся.

– Я за Степку боюсь… – Федя всхлипнул опять.

– Сейчас поедем к Степке, – как о самом простом деле сказал отец Евгений. И крикнул в сторону: – Димыч!

Возник из подсобки кашляющий Дымитрий.

– Димыч, будь другом, выведи мой мотороллер. Надо Федора домой доставить побыстрее…

Дымитрий кивнул молча, пошел к кирпичной сторожке.

Но не пришлось Феде прокатиться на мотороллере отца Евгения. Протарахтел и смолк у церковных ворот мотоцикл. И увидел Федя, как оттуда шагает старший лейтенант Щагов.

– Я нутром чуял, – весело сообщил Щагов, – верующих надо искать под крылышком у святой церкви… Опять же и видно издалека такого красненького… А бегать ты мастак!

Тяжелая тоска стремительно навалилась на Федю. Но отец Евгений сказал:

– Не бойся, чадо… – Он подтолкнул Федю по ступеням крыльца, а сам остался на нижней. Прислонился к каменному столбу, который поддерживал узорчатый чугунный навес.

Часть крыльца загорожена была штабелем кирпичей, которые сложили здесь накануне (видимо, для внутренних работ). Проход оставался не шире метра. Щагов остановился в двух шагах.

– Я понимаю, святой отец, у тебя, наверно, душеспасительная беседа с этим отроком, только я его должен забрать. Он из отделения сбежал да еще человека травмировал.

– Неужто? – удивился отец Евгений. – Прискорбно… Только я вам, гражданин сотрудник милиции, не "святой отец", а официальное лицо. Настоятель Спасской церкви. Так что давайте на "вы"…

– Эй, ты, – сказал Щагов Феде. – А ну, иди сюда. Хуже будет… – Он сделал еще один шаг к ступеням.

Отец Евгений зевнул, снял очки, убрал их в складки рясы. Оттуда же достал очень белый платок. Приподнял черный подол и поставил на низкий кирпичный штабель кирзовый сапог. Стал обмахивать носок сапога платком. Таким образом проход оказался закрыт. Феде отец Евгений сказал:

– Ступай пока, отрок, в храм. – И добавил вполголоса: – А дальше… сам знаешь…

И Федя пошел. Отворяя тяжелую, в мелких квадратиках стекла дверь, он оглянулся. Дымитрий подкатывал голубой мотороллер. Отец Евгений по-прежнему изящно махал платком над сапогом и что-то говорил Щагову…

Беседу отца Евгения со старшим лейтенантом Федя, конечно, уже не слышал. Он узнал о ней после. Дымитрий, хотя и молчалив был, передал этот разговор Славе, а тот не удержался, поведал ребятам. Речь велась такая…

– Значит, гражданин настоятель, укрываете нарушителя?

– Христос с вами… Это же дитя. Достойное ли дело для солдат правопорядка вести войну с ребятишками?

– Это уж мы сами разберемся. В соответствии, значит, с законом. Ножку позвольте, я пройду…

Отец Евгений не "позволил ножку". Махая платком по облезлому, давно не чищенному сапогу, произнес наставительно:

– Здесь ведь храм Божий, а не кооперативный кабак. Вы же в него с ожесточенным сердцем…

– Убери ногу, ты… – проникновенно сказал Щагов.

– Не торопись, сын мой…

Щагов, кажется, и не торопился. Наверно, думал, что из церкви мальчишка никуда не денется. Изобразил под усиками тонкую улыбку:

– Еще раз прошу официально: уберите ногу, отец настоятель. А то…

Отец Евгений убрал. Но нагнулся и стал что-то строить из кирпичей. Два поставил на ребро, третий положил на них плашмя. Задумчиво потрогал бородку и коротко рубанул по кирпичу ребром ладони. Тот распался.

– Дрянь кирпичи, – вздохнул отец Евгений. – Что построишь из таких? Ни стенку, ни… фундамент правового общества.

Щагов проявил некоторый интерес. Предположил:

– С трещиной был.

– Ты так думаешь, сын мой? – Отец Евгений двумя короткими ударами развалил еще пару кирпичей.

– Гляжу я, святой отец, не всегда ты посвящал свою жизнь служению Божьему, – сказал Щагов с оттенком уважения. – Однако пора мне за мальчишкой. Пропусти.

Отец Евгений выпрямился с особым, неуловимым движением плеч. У Щагова сжались пальцы, закаменели прямые ладони. Все это на миг. Тут же оба расслабились, улыбнулись.

– И я смотрю, – вздохнул отец Евгений, – не всегда ты воевал только с детишками. Уж не был ли ты в одной далекой южной стране? Чую по ухватке…

– Видать, и тебя, настоятель, не миновала чаша сия?

– Увы…

– Чего же – увы? Хорошая была школа. Разве не так?

– Учились мы в этой школе разному, – тихо оказал отец Евгений и стал бледнеть. – Я вот так и не научился воевать с мальчиками… Ты видел убитых мальчиков, старший лейтенант? Подходишь, лежит пацан, будто спит, голова на локте. Только рухнувшей крышей придавлен по пояс, после гранаты… Крышу подняли, а там… половины мальчика нет. Месиво… Не встречалось такое?

Щагов помолчал. Колупнул ботинком кирпич. Усмехнулся:

– Я артиллерист. Издалека не видно, мальчик там или кто…

– Теперь, значит, решил поближе… разглядеть?

Щагов двинул желваками. Но попросил примирительно:

– Пусти, отче. Некогда мне. Служба…

– Пройди, служивый. Если сумеешь… Попробуй..

Щагов пробовать не стал. Сказал с укоризной:

– На провокацию тянешь? Нехорошо… Я в богословском плане человек неподкованный, но помню, что Христос учил уважать всякую власть. Ты же что себе позволяешь?

– Грешен! – охотно согласился отец Евгений. – Но покаюсь, и Бог простит… К тому же Господь наш Иисус Христос позволял и себе быть во гневе. Это когда бичом изгонял нечестивцев из храма. Гнев сей был свят…

– Иисус торговцев изгонял, насколько я знаю… А я тебе не фарцовщик, а сотрудник правоохранительных органов…

– Ежели воистину так, то должен ты о х р ан я т ь п р а в о. А ты погнался за мальчиком, который за это право как раз заступился.

– В курсе уже! Исповедался отрок!

– Мало того, есть у меня и свои догадки.

– Поделись, отче, – насмешливо попросил Щагов.

– Не так уж мал град наш Устальск, а тесен… Весною был я в интернате номер два для детей-сирот. Директорша их, женщина весьма склонная улавливать веяния времени, сочла за пользу, чтобы я побеседовал с чадами на тему Ветхого и Нового Заветов. Там запомнил я и некую наставницу по имени Ия Григорьевна. Весьма горласта была эта женщина и к питомцам своим неласкова, не стеснялась даже священнослужителя… И фамилию помню – Новицкая. Заместитель начальника здешнего райотдела майор Новицкий – не супруг ли сей почтенной дамы? И не этим ли объясняется, поручик, твое служебное рвение?

Видно, в точку попал отец Евгений. Щагов нашелся не сразу. Но потом улыбнулся все-таки:

– Слыхал ли, отче, анекдот про ковбоя Джона, который слишком много знал?

– А как же! – охотно отозвался отец Евгений. В этот миг, прервав их беседу, подлетел к церковным воротам взмыленный мотоцикл с коляской. Встал рядом с щаговским. Сверкнув забинтованными коленками, рванулся из коляски Степка:

– Дядя Лёва, вот он! Боря, вот он! Тот самый, который на Федю!..

Ничего этого Федя не видел, не слышал.

Оказавшись в прохладной и гулкой пустоте церкви, он глянул на стену с росписью. Она была закрыта холстом. Ну и хорошо. Немыслимо было бы проскочить мимо картины вот так, в спешке. А следовало спешить. Федя кинулся в алтарь. Люк наполовину заставлен был бочкой из-под цементного раствора. Федя отодвинул ее с большой натугой. Можно сказать, силой отчаяния… А вот и скребок! Федя сунул его в щель, надавил… Ох, сил-то у тебя, Федька, не то что у Славы… Ну, еще!.. Еле-еле поддалась тяжелая крышка. Федя уцепился, отвалил ее. Как в прошлый раз, пахнуло холодом. Федя опустил ноги, прыгнул на ступени… Но ведь если оставить открытым люк, Щагов сразу все поймет, когда окажется здесь!

Федя потянул крышку на себя, принял ее на руки, подержал головой. Опустил. Люк закрылся с чавкающим звуком, толкнуло по ушам воздухом. И навалилась непроглядная тьма. Только зеленые пятна в глазах – следы недавнего солнечного блеска… Что же теперь? А ничего, вот так и шагай потихонечку. Здесь же пещера Тома Сойера, путь один…

Федя задом наперед, на четвереньках спустился по крутым ступеням. Встал. Взялся за стену. И пошел, тараща во тьму глаза. Ничего, каменный пол здесь без ям, без неровностей. Постарался давний строитель, поработал…

Еще десяток шагов, еще… Ох, да сколько же можно так идти? Бесконечность какая-то… А может, выход уже завален? Вот тогда будет ловушка!.. А вообще-то это ведь классическое приключение! Как в книжке! Схватка, плен, побег… и настоящий подземный ход!.. Да ну тебя с приключениями, дурак! Если что стряслось со Степкой, тогда век не забудешь!

Наконец забрезжило впереди… Вот и щель… Ох и заросла, черт возьми! Федя сцепил зубы, стянул майку, намотал на руку. Рванул и отбросил один стебель, другой… Ух ты, даже сквозь ткань жжется, подлюга! Будто кобра кусачая… Ну, кажется, все, можно попробовать… Он протиснулся в лаз, царапая бока о корни и мелкие камешки. Ой, мамочка, сколько ее еще здесь, этой кусачей дряни!.. Подвывая, Федя скатился ниже, в упругие заросли жесткого, но безобидного репейника. А теперь куда?.. Ага, еще ниже, метрах в пяти, вьется по откосу среди бурьяна и чертополоха тропинка…

Федя кинулся по тропинке, пробежал, наверно, метров двести. Потом крадучись поднялся по крутому склону. Сюда выходил переулок Тополиный. Пригибаясь, Федя ринулся вдоль домов. Сперва бежал с оглядкой, а потом, по улице Декабристов, – уже открыто. С маху толкнул калитку, влетел во двор к Оле. Встал, часто дыша. Оля выскочила из гаража:

– Ой, Федька! Тебя правда милиция забрала? Теперь отпустили, да?

"Знает! – возликовал Федя. – Значит, Степка добрался!"

Оказалось, что Степка все-таки грохнулся. Ободрал оба колена. Но вскочил, поднял "Росинанта", поехал опять, с треском и звоном вкатился во двор, ударив калитку передним колесом. Из колеса выскочила спица. Зато камера, хотя и падала, оказалась цела. Впрочем, это стало ясно позднее. А сперва Степка сбивчиво, со слезами, но понятно поведал о том, что случилось. Потом Оля, охая, мазала и бинтовала Степку, а Борис в прихожей быстро вертел телефонный диск…

Федя ошибся в одном: Борька позвонил не его, Фединому, отцу, а своему. И папа Штурман рванул из автопарка на собственном мотоцикле. Сперва на улицу Декабристов, затем – со Степкой в коляске и Борисом на заднем сиденье – к берегу.

Когда мотоцикл выскочил на пригорок, с которого виден был церковный двор, зоркий Степка вдруг запрыгал и завопил:

– Вот он, тот самый! У крыльца! Я узнал!..

Оля перепуганно тормошила Федю:

– Что случилось-то? Расскажи толком… Ой, да ты ободранный какой! И в волдырях все руки-ноги…

– Еще и на пузе, – сказал Федя. И задрал майку. – И на боках… – Только сейчас он опять начал ощущать жжение…

Она быстро насупилась, покусала костяшки.

– Подожди, я ментоловую мазь принесу…

Федя стянул майку, сел на чурбак у ворот гаража. Оля прибежала через полминуты. Выжала из тюбика на ладонь белую гусеницу. Запахло ментолом.

– Ну-ка, давай… подними руки.

Федя закрыл глаза и послушался. Олины ладони пошли по его рукам, по ребрам, вмазывая в кожу спасительную прохладу.

– Ну, рассказывай…

Федя привалился спиной к стенке и, не открывая глаз, начал рассказывать. При этом он не ощущал никакой тревоги. Только сонное спокойствие. Теперь одно из двух: или папа Штурман с ребятами где-нибудь в своих поисках наткнется на Щагова, и тогда… это уже дело Щагова – оправдываться. Или, скорее всего, никого не найдут и вернутся сюда. В этом случае дело так все равно не закончится. Пускай родители пишут заявление: почему ребят можно бить, хватать, сажать, издеваться!.. Но это позже, а пока он посидит, отдохнет… В пояснице до сих пор тупая боль. Говорят, они специально бьют вот так, по почкам, чтобы следов не оставалось…

Федя услышал вдруг, что Оля плачет. И на ноги ему упали теплые капли. Он "растопырил" глаза:

– Ты что?!

– Ничего… Почему они такие звери?

– Они дембили… Звери, те зря не нападают… Ну, не реви ты, – попросил Федя. И пообещал: – Они еще ответят…

Оля локтем вытерла глаза, прикусила губу и занялась Фединой ногой. Он зашипел от боли.

– Терпи давай… Степка и тот терпел.

Федя улыбнулся:

– Это же Степка. Он у нас герой… Как ты.

– Я-то при чем?

– А помнишь, я тебе локоть бинтовал? Ты даже не пикнула.

Она тоже улыбнулась:

– Я… внутри вся пищала… А терпеливее всех Боря.

– С чего ты взяла?

– А забыл, что ли, как он палец стамеской разодрал? Я йод лью на порез, сама чуть не в обмороке, а он смеется.

– Ну еще бы, – не удержался Федя. – Потому что это ты. Ты с него хоть шкуру сдирай, он будет радоваться.

У Оли порозовели вокруг сережек мочки.

– Почему это?

– А вот потому это…

– Дурень!

– Кто? – хихикнул Федя. – Борька или я?

– Оба… Давай забинтую.

– Так подсохнет. Обойдусь без орденской ленты… Оль, а чудо египетское не появлялось?

– Нет, он сказал, что Слава будет его до обеда живописью мучить.

Федя взглянул на свои часы, которые уцелели во всех передрягах. Было половина первого. Надо же, и полутора часов не прошло с начала всех приключений! А кажется – целый день!

– Ох, Ольга, почему-то так в сон клонит. Хоть падай…

– Это нервы, – сказала Оля. – Иди в дом и ложись на диван. Дома никого нет…

– Я лучше здесь… – Федя как в тумане двинулся в гараж, убрал с лавки банки-склянки, лег на твердое дерево.

– Дай я постелю что-нибудь, – забеспокоилась Оля.

– Так сойдет… Ох, Ольга, а пленка-то где?

– Здесь пленка, все в порядке. Боря придет, и проявим.

– Угу… – И Федя поплыл, поплыл сквозь отрывочные воспоминания о случившемся, сквозь цветные пятна и рой несильных уже, щекочущих мурашек от ожогов…

Но дрему прервали треск мотоцикла и голосистая Степкина тревога:

– Федя здесь?!

Папа Штурман сказал:

– Ты, Федор, не кручинься, в обиду тебя не дадим. И папаше твоему я позвоню сам, чтобы воспринял дело в нужном ракурсе… – Он укатил, оставив ребят.

Подробности излагал уже Борис. Перескакивал с одной на другую, иногда смеялся, иногда тревожно смотрел на Федю. Кое-что добавлял от себя и возбужденный Степка. В итоге сложилась такая картина.

Во время темпераментной беседы папы Штурмана и старшего лейтенанта Щагова (в которую деликатно и всегда кстати вступал порой отец Евгений) возникли две не похожие друг на друга версии. По словам Щагова, некий подросток-хулиган без разрешения вел киносъемку с берега, а затем непонятно почему набросился на работницу интерната, которая проводила со своими воспитанниками экскурсию. Когда случайно проходивший там Щагов пытался выяснить, в чем тут дело, подросток набросился на него с оскорблениями, оказал сотруднику милиции злостное сопротивление и, будучи доставлен в отделение, продолжал вести себя вызывающе. Отказался назвать себя. А потом в комнате временного содержания без всякой причины травмировал другого задержанного каким-то химическим средством и бежал из милиции, что само по себе является преступлением, караемым по статьям таким-то и таким-то…

С точки зрения папы Штурмана, дело было иначе. Когда двенадцатилетний Федя Кроев и семилетний Степа Горецкий по заданию пионерской киностудии снимали эпизод для фильма, некая дама-воспитательница… Что, отец Евгений? Ах, супруга майора Новицкого? Спасибо за уточнение… Так вот, эта гражданка-супруга начала хлестать по щекам интернатского мальчонку Южакова. Федя и Степа, не ведая, что это, очевидно, новейшие приемы педагогики времен перестройки, бросились вступаться за мальчишку. Старший же лейтенант Щагов, смекнув, что "воспитательный" эпизод запечатлен кинокамерой, решил избавить супругу своего высокого начальника от возможных неприятностей… И правильно, что малыш увез камеру! А вот те, кто пытался организовать погоню, еще ответят! Мальчишка чуть не угробился, вон доказательства налицо! На коленях то есть… Кто сопротивлялся? Федька сопротивлялся? А что ему оставалось делать? Гражданин старший лейтенант вел себя не как милиционер, а как, простите, налетчик… Никто не оказал "налетчик", сказано – "как"… Куда поехать? В отделение? Составить протокол? Вам мало было мальчика?.. А вы не боитесь, что он, папа Штурман, обойдется там с кем-нибудь еще менее заботливо, чем Федя?.. Можете вызывать хоть целый батальон ОМОНа! При всех гримасах нашей демократии неприкосновенность депутатов еще никто не отменял… Да, депутат горсовета, представьте себе! Какая досада, да? И он, депутат Штурман, сегодня же положит на стол другому депутату, подполковнику Коноплеву, начальнику Прибрежного (бывшего Ворошиловского) райотдела па-а-адробное заявление о происшедшем… Кстати, отец Евгений, горсовет на днях рассмотрит письмо о передаче иконостаса, раз исполком сам не берется решать этот вопрос… Что вы сказали, старший лейтенант? Мальчик сам виноват? Позвать и спросить?.. Отец Евгений, разве Федя в церкви?

Отец Евгений со всевозможной учтивостью разъяснил, что, хотя высокий интеллект, видимо, не является первоопределяющим качеством старшего лейтенанта Щагова, тот все же мог бы сообразить, что в церкви (как, возможно, и в милиции) не только парадный вход-выход. Есть еще и запасные…

Щагов что-то еще говорил о сопротивлении и бегстве. Папа Штурман о том, что, когда задерживают ребят, следует их немедленно передавать в детскую комнату, а не подсаживать к мальчишкам шпионов-уголовников (о чем опять же сообщил отец Евгений). Об этой "подсадке" будет разговор особый… Ах, применение "химических средств"? Это клопомор! А знаете про такое понятие – "необходимая оборона"?..

Пока обсудили все события, пока Федя вновь рассказал по порядку свои приключения, прошел еще час. И тут прискакал Нилка. В зеленых своих сапожках, со свитером под мышкой, с известием, что Слава надумал всерьез писать большую картину, а для него, для Нилки, сделает копию…

– А я там, на халупе-развалине, написал: "С'студия "Табурет"! Во-от такими буквами… А чего вы… такие? Случилось что-то, да?

Рассказали про все и Нилке. Он сел на чурбак.

– С'свинство какое…

– Этот Щагов еще поплатится, – сумрачно пообещал Степка.

– Да я не про него… – В Нилкиных глазах тяжелела темно-синяя тревога. – Я про того мальчика, про интернатского. Его же могут теперь с'совсем заклевать…

Разом пошли по телу жар и озноб. От стремительного стыда. Ведь за все это время Федя и не подумал: что с тем-то мальчишкой будет, с Южаковым? Воевал, негодовал, требовал справедливости, но все это для себя. Ну, не для себя, а для с п р а в е д л ив о с т и в о о б щ е. А тот мальчик вспоминался лишь как причина всего, что случилось. А не как живой пацан, которому, наверно, до сих пор больно.

Оля быстро сказала:

– Ну, вот и надо скорее проявить пленку! Чтобы доказательство было…

Федя толкнулся локтями, сел на лавке. И… опять поплыл в мягком головокружении.

– Ты давай-ка домой, дядя Федор, – озабоченно предложил Борис. – Вместе со Степкой. Отлежишься до вечера… Мы тебя сейчас проводим, а потом уж пленкой займемся, да, Оль?

– Давайте… Правда, я совсем сплю…

Кинопленка

Дома Федя ничком бухнулся на тахту и провалился в отрывочные, без всякого смысла сны. А потом и вообще в сплошную темноту. Наверно, так его нервы защищались от перегрузок.

Проспал он до шести часов. Едва очухался, как появились отец и мама. Они уже все знали. И конечно, подступили с расспросами. Вернее, отец с расспросами, а мама, разумеется, с ахами-охами и упреками, которыми то и дело прерывала беседу. Как всех нормальных мам, ее прежде всего волновала дальнейшая судьба сына. И судьба эта, по маминым словам, обещала быть ужасной, потому что, если уже с таких лет он устраивает скандалы с милицией, что же будет дальше…

Федя не огрызался, терпеливо пережидал эти мамины вставки в мужской разговор. Папа тоже пережидал, только чуть заметно морщился. Потом вдруг сказал с легким стоном:

– Ну, подожди ты-ы, Таня, по-жа-луй-ста… Что ему было делать-то? Молча смотреть, как издеваются над человеком?

Мама в глубине души понимала, конечно, что смотреть спокойно на такие дела не должен никто, в том числе и ее любимый сын. Однако в глубине. А снаружи были и женский страх, и женское упрямство. И мама сообщила, что, если в наше время не уметь вести себя сдержанно, если соваться в каждую уличную склоку (да еще с представителями власти!), то дело непременно кончится тюрьмой. К этому Федор и сделал нынче свой первый шаг…

Внуку Степке, который пытался заступиться за Федю, она посулила не менее горькие испытания в будущем и хорошего шлепка немедленно.

Разрастанию конфликта помешало появление папы Штурмана. Тут мама поняла, что "такую ораву мужиков" ей не переспорить, и удалилась на кухню, где загрохотала и залязгала посудой.

В папе Штурмане еще клокотали отголоски дневной стычки со Шаговым. Он попросил Федю снова, подробно и по порядку изложить все, что было. И сказал, что пусть Федин папа напишет заявление о том, как беззаконно обошлись с его сыном Федором Кроевым, а он, Лев Михайлович Штурман, сопроводит заявление подробной бумагой со своей стороны…

Отец поморщился:

– А может, ну их к лешему? Разводить бумажную склоку…

Но папа Штурман сказал, что хватит прощать всяким держимордам наплевательство на права человека. К тому же, если не подать заявление, это значит – оставить без защиты Федьку. Милиция, чего доброго, решит, что Федины родители считают его виноватым, и сама пойдет в наступление…

– Тут даже и не во мне дело, а в том пацане, – сказал Федя, – в Южакове. Пускай, что ли, эта Ия лупит его дальше? И других тоже? И ничего ей не будет?

– Вот! Я же говорю! – Папа Штурман поднял похожий на волосатую морковь палец. А Федя пошел звонить ребятам.

Недавно в кладовке у Оли нашли еще один старый телефонный аппарат. Борис его вмиг отремонтировал и протянул провод в гараж. Теперь у студии была своя телефонная связь. Трубку взял Нилка:

– Федя? Ты полностью живой-здоровый?.. Вот хорошо… А мы мой с'сандаль нашли, который вы со Степкой на берегу оставили. А то я весь день в c'caпoгax…

– Ой, Нилка! А я и забыл про него!..

– Ну, ничего, нашли ведь! А если бы и потерялся, он все равно с'старый… Ты иди к нам! Мы уже проявили!

И Федя пошел. Побежал…

Вернулся домой он уже около десяти. И не думал, конечно, что конец дня будет драматическим…

Оказалось, что до сих пор не вернулась Ксения. Правда, около семи она звонила, сказала: "Задержусь немного", но это разве немного – одиннадцатый час?

Больше всех беспокоился Степка. И наконец заявил, что пойдет на улицу встречать маму. Виктор Григорьевич сказал:

– Пойдем-ка, Степушка, вместе, я прогуляюсь заодно…

И они пошли. Было еще светлым-светло – июль на дворе, солнце зашло совсем недавно. И зоркий Степка разглядел мать издалека. Она шла не одна… Нет, Степка не бросился навстречу. Наоборот, сбавил шаги. Крепко-крепко сжал горячими пальцами руку Виктора Григорьевича:

– Деда, это ведь он…

Худощавый, стройный, с усиками на мужественном лице, провожатый Ксении был в рубашке без погон и штатских брюках. Но Степка узнал его сразу. Несколько секунд он стоял и часто дышал. Потом вырвал руку из ладони еще ничего не понимающего деда. Твердым, почти строевым шагом пошел навстречу матери и т о м у…

– Степушка… – виновато пропела Ксения.

Он остановился, задрал голову. Сказал на всю улицу:

– Ты с кем это идешь? Это же гад!

– Степан!!

– Гад! – взорвался слезами Степка. – Не смей с мамой! Никогда! Уходи!.. – Он сорвал с себя широкий, с пиратской пряжкой ремень, который всегда носил поверх майки. Огрел маминого спутника по коленям, по животу: – Уходи! Гад! Не смей с мамой!..

Дед ухватил внука в охапку.

– Деда, это ведь он! Который на нас! На Федю!..

Виктор Григорьевич понес его, бьющегося, к дому. А Ксении сказал через плечо, как маленькой:

– Марш домой.

Дома Ксения закатила истерику. Это что же, она так и будет маяться до старости? Ей всего двадцать шесть лет! До пенсии жить вдовой? И если хороший парень познакомился с ней и проводил до дому, то теперь всякий, даже родной сын, имеет право плевать на нее и ломать ей судьбу?.. Завтра она уходит в общежитие к подруге Вере, а этого… этого змееныша, которого она вырастила на свою беду, воспитывайте сами! Или пусть убирается в интернат!..

– Ладно! – рыдал Степка. – Пускай в интернат! Пусть меня там лупит эта гадючная Ия вместе с твоим Валерочкой!

Ксении, конечно, постарались объяснить, в чем тут дело, но она, само собой, слушать никого не хотела. Потому что с давних лет ей все старались загубить жизнь и теперь намерены довести это дело до конца…

Ошарашенный таким поворотом событий, Федя почти не совался в этот скандал. Только сказал всхлипывающей сестрице:

– Этот твой старший лейтенант ткой же, как те дембили, которые убили Мишу…

Она закричала в ответ, что Миши давно нет на свете, а ломать свою жизнь из-за сопливых хулиганов, которые лезут в драки с милицией, она не собирается…

Федя пожал плечами и ушел спать. Но не спал, конечно… Появился Степка, с опухшим лицом, сумрачный.

– Можно я с тобой переночую?

Федя подвинулся, откинул пододеяльник. Но Степка не лег, сел на край тахты. Согнутый, печальный. Тогда Федя сел рядом. Обнял Степку за тоненькое, птичье плечо. Помолчали. В комнате стоял полумрак, и в нем отчетливо белели бинты на Степкиных коленках. И были заметны на них пятнышки просочившейся и засохшей крови… Степка прошептал наконец:

– Если она вздумает замуж за него… вы меня не отдавайте…

– Не бойся, Степка, до этого не дойдет…

– Кто их знает…

– Степ, а ты крепко его ремнем огрел?

– Ага. Два раза… Он теперь меня в суд потащит, да?

– Что он, совсем дурак, что ли?.. Да ты еще и маленький, для суда не годишься.

Степка недовольно примолк. Не любил быть маленьким.

– Не беда, что маленький, – поспешно сказал Федя. – Зато герой. Как ты здорово сегодня… пленку спас, и вообще.

Степка съежился и молчал.

– Я тебе значок подарю, – пообещал Федя. – Тот, "табуретовский". Помнишь, ты просил… Теперь ты заслужил.

– Правда? – тихонько обрадовался Степка. – Завтра, да?

– Хоть сейчас.

– Завтра… Сейчас все равно спать пора. – Степка высвободил плечо, улегся у стенки. Федя тоже лег.

Степка посапывал. Федя решил, что он засыпает. Тоже намаялся за день, бедняга… Но Степка вдруг сказал шепотом:

– Нет… не надо мне значок…

– Почему, Степ?

– Так… Я еще днем признаться хотел, да ты спал.

– В чем признаться-то? – встревожился Федя.

Все так же, носом в стену, Степка проговорил сбивчиво:

– Потому что я не из-за геройства… пленку спас. Наоборот… потому что трус… – Он всхлипнул.

– Степ, да ты что выдумал!

– Не выдумал… Думаешь, я почему побежал? Со страху. Перепугался, что меня тоже заберут… И когда мальчишки погнались, я это… от ужаса так на педали надавил… А про пленку даже не помнил нисколечко…

– Но ведь камеру-то не бросил…

– Я ее… наверно, случайно не бросил. Зато тебя бросил. Надо было заступаться, а я сбежал…

– Глупый… – дохнул ему в затылок Федя. – Ты же все правильно сделал. Пленка – это было главное… Если бы ты остался, все погубил бы… Я тебе точно говорю.

Степка ответил горько и рассудительно:

– Может, и точно. Только я ведь такой точности не понимал. Просто удрал, как заяц…

Федя утешил его, как сумел:

– Это тебе сейчас кажется, что ты боялся. Тогда ты очень даже смело действовал, а сейчас забыл. Так у многих бывает, даже у самых храбрых… И вообще, главное – не храбрость, а результат. Храбрыми и дураки бывают, и мерзавцы. Надо ведь еще знать, за что воюешь… Это мы однажды у костра сидели и про Афганистан, и вообще про войну заговорили, и отец Евгений подошел. Вот такое и сказал про храбрость… У него, кстати, орден Красной Звезды есть, Слава говорил…

Степка тихо и ровно дышал. Но явно не спал.

– Вот Миша, папа твой, он уж точно храбрый был, – сказал Федя. – По-честному. За тех, кто слабее, заступался… Он бы тебе сказал, что ты молодец.

– Не знаю… – прошептал Степка.

– Честное слово… А то, что ты испугался маленько, так это с любыми смельчаками случается… Настоящий трус, он разве решился бы признаться в этом?.. В общем, значок возьми обязательно.

– Ладно… – вздохнул Степка. И, кажется, сразу заснул.


– Вот такие дела, – сказал ребятам Федя. Грустно и виновато. Это было уже на следующий день, когда "Табурет" собрался у Оли. – Конечно, отец теперь не будет писать никакое заявление. Он хоть и поругался с Ксенией, а во вред ей делать не станет. Родной-то дочери…

– А родного сына можно, значит, отдавать на съедение? – непримиримо сказала Оля.

– Да никакого съедения не будет. Валера этот, Щагов, он ведь тоже не совсем идиот. Не станет же бочку катить на брата своей… симпатии.

– С'ситуация, – шепотом высказался Нилка.

– А сегодня утром Ксения говорит, – вспомнил Федя. – Ты, говорит, крест носишь, значит, должен прощать людям обиды по-христиански. Даже своим врагам…

– Может, и правда, – тихо сказал Борис. – Может, ну его на фиг, этого Щагова? Увязнем в этом деле и сами остервенеем, как он…

– Да?! – возмутился Федя. – А Щагов пускай и дальше живет и ухмыляется?.. Глядишь, и на Ксении женится…

– Степка не позволит, – резонно вставил Борис. – Он упрямее, чем ты…

– Я тоже упрямый!

– Ты, дядя Федор, не упрямый, а мягкий. В тебе пока еще обида сидит, а потом успокоишься и махнешь рукой на этого Валеру.

– Я не имею права, – насупленно возразил Федя. – Я за себя могу простить. А тот… Южаков? Может, пойдем объясним ему, что он должен левую щеку подставлять, когда Ия его лупит по правой?

– Ие все равно отольется, что положено, – пообещал Борис. – Папа сказал, что он это дело еще через Детский фонд раскрутит. Справедливость все равно должна быть…

– Никакой ее нет, справедливости, – грустно заметила Оля. – Если бы твой папа не был депутатом, сейчас бы Федю уже затаскали бы по всяким комиссиям, спецшколой грозили бы. Да и весь наш "Табурет" объявили бы подпольной организацией. "Чем вы там занимаетесь в вашем гараже? Наркоманы небось!.."

– С'сожрали бы живьем, – подтвердил Нилка.

– Хорошо, что и мой отец с пониманием, – напомнил Федя. – Другой бы сразу за ремень… – И смутился: не надо бы про отцов при Ольге-то. И сердито сменил тему: – Ксения еще и такое выдала сегодня: ты, говорит, как Павлик Морозов! Родную сестру готов предать, как он отца предал… – Тьфу ты, опять про отца!

– Да он и не отец ему был вовсе, а мучитель! – вдруг взвилась Оля. – Я бы таких отцов своими руками… Он же бросил семью, на другой женился, а мать Павлика избивал! Такого любить надо, да?.. Теперь он чуть ли не герой, а сын – предатель! А то, что зарезали мальчишку, да еще с маленьким братом, никто даже не помнит! А за что? За то, что взрослым поверил, которые про революцию кричали! Он виноват разве, что вся эта коллективизация оказалась вредной?.. Я зимой на классном часе знаете как за Павлика Морозова со всеми разругалась! Маму вызывали: "У вашей дочери устаревшие взгляды…"

– Новый взгляд – это теперь царскую семью жалеть, – сочувственно глядя на Олю, заговорил Борис. – Особенно младшего. Алексея… А по-моему, что Павлик Морозов, что Алеша Романов – они одинаково пострадали. По одной причине. Взрослые рвутся друг из друга кровь пускать, а ребята между двух огней… Как сейчас на Кавказе. И виноватых вроде бы нет…

Нилка сидел на чурбаке у двери. Дергал ремешок сандалии. И, не подняв головы, сказал:

– Жалко, что у нас пленка не цветная, а то бы с'сняли… В Детском парке кто-то надпись на памятнике Павлику замазал красной краской. Ее оттерли, а в буквах все равно красное. Запеклось…

Оля первая стряхнула тяжкое настроение:

– Давайте-ка прокрутим то, что проявили.

– Только не ту пленку, – поморщился Федя. – Хватит уж…

– Да нет, не ее, конечно. Ту, где Анна Ивановна. И где Нилка приземляется после полета.

Зарядили проектор, посмотрели двухминутную ленту.

– Тридцать два кадра в секунду снимала? – спросил Федя. – Как он плавно в траву опустился!.

– Нет же, в самом деле так, – сказал Борис. – Без всяких кинотрюков. Даже не верится!

– Я ведь говорил вам, – скромно напомнил Нилка, – что могу… такое… – И глянул себе на ногу, где сквозь коричневую краску светлым гривенником проступала звездная метка…


Через два дня, когда в гараже-студии вовсю шла работа над монтажом фильма, позвонила Ксения. Ласково и настойчиво попросила прийти домой. Федя после того вечернего скандала с сестрой не общался, поэтому отозвался кратко:

– На кой я тебе нужен?

– Ну, очень надо. Очень-очень. Прошу тебя… – Она чуть не плакала.

"Может, со Степкой что?" – встревожился Федя. Он вскочил на "Росинанта" и через десять минут вместе с велосипедом взгромоздился на лифте на четвертый этаж. Надавил звонок.

– Феденька… Только не скандаль сразу… Пойдем.

В комнате у нее сидел Щагов.

Федя резко шагнул назад. Не от страха, но от ощущения какой-то подлой ловушки. И где! У себя дома!.. Но не бежать же! Он прислонился к дверному косяку. Разбежалось по коже нервное жжение – словно не трое суток назад, а только что вырвался через крапивные джунгли из подземного хода… И метнул Федя на Ксению беспощадный взгляд. Вот, значит, как! Уже и родной сестре нельзя верить! Заманила, как суслика в силок… И правда, как в песне:

Жгла крапива у старых заборов,

Жгли предательством те, кому верили… 

На кого променяла брата! На дембиля паршивого!..

Впрочем, Щагов не был похож на дембиля. Красивый, даже изящный, в отглаженном светлом костюме, небрежно сидел он на стуле. Откинулся к спинке, одна рука на полированном столике – барабанит худыми пальцами. (Как эти пальцы хватали и стискивали Федю!)

Федя вдруг понял, на кого Щагов похож! На одного репортера с ТВ, который очень любит резать "правду-матку", ругать демократов, рассказывать, как в него стреляли всякие боевики, и сниматься в обнимку со спецназовцами в разных "горячих точках"… Лихие парни, храбрые парни. Береты набекрень и мужественные профили…

Нет, обида обидой, а надо держаться. Нельзя, чтобы сырость из глаз. Федя мигнул и сипло сказал Ксении:

– Значит, ты меня ради э т о г о позвала?

– Феденька, но ты же должен понимать. Здесь просто недоразумение. Ты…

– Заткнись, – холодно сказал Федя сестрице. И оттолкнулся от косяка спиной, чтобы уйти.

– Постой, – с чуть заметным зевком проговорил Щагов. – Я не мириться, не объясняться пришел. Что ты про меня думаешь, я прекрасно понимаю и оправдываться не собираюсь…

– Нужны мне твои оправдания! – бросил Федя. Он сказал "твои" не потому, что хотел оскорбить Щагова. Просто этот парень был ровесник Фединой сестры, ее ухажер, и не имело смысла церемониться. Тот так и понял, не обиделся.

– Тем более, – кивнул он. – У меня деловой разговор…

– О пленке!

– Именно…

– А я не хочу с тобой разговаривать. – Федя радостно ощутил, что слезы ушли. Но злость закипела с новой силой.

– Я понимаю… – начал Щагов.

– Феденька! – вмешалась Ксения. – Ну пойми и ты его! В той ситуации на берегу что он должен был делать? Какой-то мальчишка кидается на его знакомую…

– На жену начальника!

– Вот именно, – спокойно подтвердил Щагов. – Неужели ее, а не тебя я должен был тащить в отделение? Логику жизни-то надо учитывать…

– А слабых защищать не надо? Того пацаненка, которого эта здоровая тетка по морде хлестала! Л-логика ваша… резиново-дубинная… – У Феди горела вся кожа, особенно лицо.

– Но, Федя! Валерий же не видел, как она его била!

– Неужели? – хмыкнул Федя. Глотнул и сказал Ксении с расстановкой и убедительно: – Ты правильно говорила, я плохой верующий. Только верить в Бога – это ведь не значит во всякие глупости верить. Например, в ад с чертями и котлами… Но если бы я даже знал, что эти котлы есть и я буду в них вариться бесконечно, я все равно стрелял бы вот в т а к и х, попади мне только в руки автомат… Очередями…

У Щагова красиво шевельнулись желваки. Но тут же он улыбнулся и спросил с интересом:

– Мальчик Федя, ты видел когда-нибудь, как стреляют в человека очередями? Как он сгибается, хрипит, а сзади из него летят кровавые ошметки?

Холодом пахнуло Феде в лицо. Но он ответил без промедления:

– Сколько раз! По телику! И художественно, и документально. Особенно по кабельному каналу. Каждый вечер палят из автоматов такие, как ты…

Щагов сказал тихо, даже сочувственно:

– И ты бы палил? Чем ты тогда лучше меня?

Все натянутые злые струнки в Феде ослабли. Словно Борька стал напротив, махнул ресницами-щетками. "Увязнем в этом деле, сами остервенеем…" И уже на одном упрямстве Федя бросил Щагову:

– Чем лучше? Тем, что я не начинал! Только защищался!

– Ну-у, голубчик ты мой! Нашел аргумент!.. Тот, кто жмет на спусковой крючок, всегда отыщет себе оправдание. Но тому, в кого пули летят, от этого не легче…

– А тому… у кого брызги летят из глаз от удара… и голова мотается от пощечин… ему легко? – хрипло спросил Федя. – Это хорошо видно на экране. И как подошедший старший лейтенант смотрит на это… спокойно так…

– Значит, получилась пленочка?

– Еще бы!

– Вот об этом и речь, – в упор произнес Щагов.

– Вот об этом-то речи и не будет! Не получишь пленку!

– Феденька, но ты же…

– А ты молчи, – горько сказал Федя сестре. – Еще про Павлика Морозова чего-то лопотала. Он в тыщу раз честнее всех вас… Ну ладно, брата можно продать. А сына-то! Ведь Степка тоже мог из-за твоего Валеры насмерть грохнуться!

– Это из-за тебя! – взвилась Ксения.

– Нет уж, не вали, сестрица, на чужую голову! Из-за н е г о Степка все еще хромает! А мне этот "гражданин старший лейтенант" знаешь как врезал? До сих пор в почках отдает… – Федя опять осип.

Ксения испуганно взглянула на Щагова. Тот улыбался:

– Ох, да я шутя его по заднице хлопнул.

Федя откашлялся и сказал с удовольствием:

– Для тебя чужие задницы – "шутя". А за свою дрожишь.

– И за твою, – не дрогнув, отозвался Щагов. – Вернее, за вашу общую. А еще точнее – за твоего дружка Березкина…

– Его там вообще не было!

– "Его там было". Только косвенно. Сейчас объясню. Да, я не хочу, чтобы эту пленку крутили где попало. До лампочки мне Ия Григорьевна, в конце концов, но там и моя персона. Это мне ни к чему… Но вам эта пленка тоже может доставить кучу хлопот. Вашему другу. У его папочки Аркадия Сергеевича уже были неприятности по поводу съемок закрытых объектов… Ну, знаю, знаю, не подтвердилось, но дыма без огня не бывает… А тут вдруг съемкой кинопанорамы со всякими объектами и ориентирами занимается детская студия, которую Аркадий Сергеевич заботливо опекает. А семье Аркадия Сергеевича только-только дали разрешение на выезд в Штаты. На постоянное проживание. И тут вдруг опять какая-то кинопленка, то да се. Заинтересуются определенные товарищи. А в ОВИРе чиновники осторожные. И поехало дело на попятную…

Федя глубоко вздохнул – задавил в себе новый приступ возмущения. Помолчал, переваривая информацию. Потом сказал очень вежливо:

– Прекрасно работаете. Вот если бы и преступников так же ловко ловили… Быстро все разузнали. Кажется, это называется "собирать компромат"?

– Это называется "иметь информацию"…

– Вынужден вас огорчить: устаревшая информация. Семейство Березкиных раздумало уезжать. И объектов никаких на пленке нет. Только эти… субъекты…

– Все равно пленочку реквизируют. Для экспертизы. И пойдет-поедет новая волокита…

– Да какая там экспертиза! Все с первого взгляда видно! – Федю осенила радостная мысль. – Можете сами убедиться. Хотите? – Он опять, нарочно, перешел на "вы".

– А что, пленка здесь? – не сдержал нервного оживления Щагов.

– Нет, но если вы подождете… Я вижу, что подождете!

Федя вышел в прихожую, к телефону, и позвонил ребятам. Объяснил, что к чему, Борису. Тот посоветовался с Олей и Нилкой. Было слышно, как Нилка хихикнул, а Оля сказала что-то с укоризной. Потом Борька сообщил со вздохом:

– Жаль, конечно, пленочку, да уж ладно…

Он появился через двадцать минут. С маленьким кинопроектором "Луч". Скромно сказал Ксении и Щагову:

– Здравствуйте… – Сел в уголок, притих.

– Ксеня, если тебя не очень затруднит, будь так добра, задерни, пожалуйста, штору, – изысканным тоном попросил Федя. – Что?.. Нет-нет, полной темноты не надо, мы посмотрим на небольшом экране…

У себя он отыскал чертежный альбом и кнопки, вырвал лист, пришпилил его к обоям в комнате Ксении.

– Я думаю, этого достаточно? Почти как телевизор…

Рулончик пленки был крошечный, Федя решил пустить его через фильмовый канал без катушек, прямо с ладони. Установил проектор на журнальном столике, покосился на молчаливого Бориса.

– Начинаем… – И пустил мотор.

На экране удивленно глядел в поднебесье Степка. Потом он досадливо обернулся. А за ним – толпа школьников на берегу.

Ия Григорьевна объясняла про "генеральный план", обводя руками горизонт… Вот она и ребята уже крупнее, средним планом, по пояс. Она очень чем-то недовольна, педагог Ия Григорьевна Новицкая. Она возмущена! Требует, чтобы подошел к ней негодный Южаков, который не слушал про генеральный план развития и других отвлекал! И вот они друг против друга в профиль к зрителю. Мальчишка опускает руки, приоткрывает рот… Трах по щеке! Он закрывается, она дергает вниз его локоть и по другой щеке – трах… И вот снова то же самое, только уже крупнее. На экране только голова Южакова с короткой, беспорядочно торчащей стрижкой и на тоненькой шее. Снова один удар, второй!.. И опять тот же кадр, но уже медленнее, цепочкой рассыпанных картинок: поднимается и припечатывается к лицу мальчишки пухлая ладонь – справа, слева. Мотается на шее-стебельке голова, летят из глаз хорошо заметные, сверкнувшие на солнце капли…

Вспыхнул неожиданной белизной экран. Как живая, шевелилась на полу пленка, до конца проскочившая через проектор…

Федя выключил мотор. Ксения закусила губу. Лицо ее было зеленовато-бледным. Впрочем, возможно, это от полусвета салатной шторы… Щагов сказал снисходительно:

– Эффектно снято. Особенно когда крупно, с повторением. Как это вы сумели?

– Плевое дело. Киноповтор – это простейший трюк. В кино и не такое возможно… А объектов-то и не видать, верно?

– Н-не знаю. По-моему, ТЭЦ на том берегу все-таки видна. С трубой.

– Ну, давайте еще раз взглянем… Это, наверно, в том кадре, когда вы подходите и слушаете, как она орет на ребят… Не труба, конечно, а Ия Григорьевна… Включаем?

– Не надо… – сумрачно ответил Щагов. – Слушай, на кой черт вам всем эта заваруха? Давайте покончим разом! А?

– Как? – с интересом спросил Федя.

– А так! Чтобы пленка не вам и не мне! И разошлись полюбовно!..

Федя посмотрел на Бориса.

– Ладно… – кротко оказал тот из своего угла.

– Ладно, – вздохнул и Федя.

Щагов с удовольствием наступил модной туфлей на пленку, которая спиральной грудкой топорщилась на паркете. Захрустело. Щагов с натугой повозил подошвой. Потом поднял истерзанную кинопленку, помял ее, покатал в ладонях.

– Хватит уж, – сказал Федя. – Давайте выкину.

Щагов косовато ухмыльнулся, протянул колючий черный комок, но на полпути рука его дернулась.

– Да не бойтесь, – бесцветным голосом успокоил Федя. – Вы, наверно, думаете, что мы ее разгладим и склеим? Зачем? У нас еще две такие… Или три? А, Борь?

– Три, если считать первую, со склейками, – вполголоса разъяснил Борис. – А эта была плохая, с царапинами…

Лицо Щагова утратило мужественную твердость и поглупело. Федя ощутил в себе щекотание смеха и слез, но объяснил внешне спокойно:

– Это ведь просто делается. В камере есть две щелки. В них пропускается уже проявленная пленка, а вместе с ней – другая, из кассеты, эмульсия к эмульсии. Завел, направил на свет, нажал – и готово. За две минуты – контактная копия… А без этого как бы мы повтор кадров сделали? Еще и с экрана переснимать пришлось, с укрупнением. Целый день возились..

Щагов терпеливо дослушал Федю. Покивал, глядя в пространство. Пустил с ладони на пол упругий пленочный комок. Тот упрыгал под ноги Ксении, и она глянула на него, как на живую мышь… Федя защелкнул крышку проектора.

– Борь, пошли… – И оглянулся на Щагова: – Привет вашему другу Фоме…


Обратно катили на "Росинанте" вдвоем. Федя крутил педали, Борька сидел на багажнике, держал проектор. Ехать было тяжеловато, тряско, поэтому молчали. Но Феде казалось, что спиной он чувствует взгляд Бориса – то ли тревожный, то ли печальный…

В гараже Федя с хмурым смехом рассказал о беседе со Щаговым. Оле и Нилке это понравилось. Особенно Нилке:

– Здорово ты его!..

Борис тоже сказал:

– Да, хорошо ты его уел… Можешь быть доволен.

Последние слова царапнули Федю.

– А ты? – слегка ощетинился он. – Выходит, недоволен?

– Да нет, все нормально, – примирительно отозвался Борис. – Только… как ты теперь с Ксенией-то будешь?

Федя пожал плечами:

– Если бы знать как…

Борька осторожно сказал:

– И вообще… ты как-то перегорел на всем этом…

– Может, и перегорел… Ксения, наверно, правильно говорила… – Он усмехнулся, – Далеко мне до настоящей христианской веры. Не научился прощать… Ну, конечно, стрелять бы я не стал, это я просто психанул. Но вот сказать этому Валере Щагову: "Я тебя прощаю…" Легче головой о кирпич… Или Фома этот. Я его тоже должен любить как ближнего?

– Федь, ты вот что… – предложил Борис. – Когда откроется церковь, сходи к отцу Евгению и расскажи про все. Это называется исповедь. Он тебе простит грехи.

– Не надо смеяться над этим, – тяжело сказал Федя.

Борис вскинул ресницы. Первый раз Федька не понял его.

– Разве я смеюсь? Я по правде… Хочешь, вместе пойдем? Меня ведь тоже крестили, совсем маленького, баба Оксана это устроила… А грехов у меня – во сколько!

– Грехов у всех хватает, – заметила Оля. – Пора делом заниматься. – Особо срочных дел не было, но ей показалось, что разговор какой-то не тот. С намеком на ссору.

Нилка уперся в Бориса синими честными глазами:

– Боря… А ты, значит, тоже в Бога веришь, да?

– Каждый во что-нибудь верит, – быстро сказала Оля. – Ты вот, Нилка, в инопланетян своих веришь…

– При чем тут инопланетяне? Я же с'серьезно…

Федя вдруг понял: вот почему еще неладно на душе – из-за Нилки!

– Нил-крокодил! Ты лучше вот про что серьезно скажи: почему Щагов ОВИРом пугал? Будто неприятности из-за пленки случатся!.. Опять, что ли, родители уезжать надумали?

– Какая чушь! – возмутился Нилка. – После того с'скандала про это не было и речи! Да и посудите с'сами: если бы папа думал про заграницу, разве стал бы он вспоминать о нашем фильме?

– А он вспоминает? – ревниво спросила Оля.

– Да! – подскочил Нилка. – Я рас'стяпа! Забыл про главное! Папа с'сказал, что можно наш фильм показать по областному ТВ. Там в детской редакции у него есть знакомая, она каждый год готовит передачу про летние каникулы. И вот он с ней про нас разговаривал…

– Ой, Нилушка, правда?! – возликовала Оля.

– С'совершеннейшая правда… Конечно, это трудно – пустить в эфир кино на такой узкой пленке, но иногда они делают восьмимиллиметровую прис'ставку…

– Озвучивать ведь надо, – забеспокоилась Оля, – музыку подбирать.

– Музыку-то несложно, – вставил Борис. – А вот текст…

– Мама обещала, что поможет сочинить, – сообщила Оля. – Она в своем театре целые пьесы сочиняет.

– А читать кто будет? – забеспокоился Федя. – Тут надо, чтобы как настоящий диктор…

– Нилка пусть читает, – сказал Борис. – Он летает, пусть сам и рассказывает.

– Я же с'сбиваюсь, – смутился Нилка.

– Ничего, – решила Оля. – Зато у тебя интонации выразительные.

Четвертая часть

Синеград

Осень

Нилка и правда читал текст хорошо. Звонко так, совсем по-ребячьи и в то же время очень выразительно, не хуже, чем артист. И его запинки на букве "с" были почти незаметны, а если где и проскакивали в звукозаписи, то ничуть ее не портили. Даже наоборот…

Сперва записали текст на Нилкин кассетник. Но оказалось, что для телепередачи такая техника не годится. Пришлось Нилке читать свои слова перед студийным микрофоном. Смонтированный фильм тоже записали на магнитную пленку. И музыку…

Про музыку долго спорили. У Феди и Бориса вкусы были невзыскательные: самые любимые мелодии – песни Высоцкого. Борьке, правда, еще нравилась группа "ДДТ", а Феде – "Аквариум", но все это было не для кино про Город. Борис нерешительно предложил увертюру к фильму "Дети капитана Гранта" Дунаевского или "Первый концерт" Чайковского – это все, что он помнил из классики. Оля только вздохнула. Федя спросил, не пригодится ли "Кармен-сюита" композитора Щедрина. Эту пластинку они с Ксенией иногда крутили по вечерам – в те времена, когда еще жили мирно (эх, Ксеня, Ксеня…). Оля ответила, что "Кармен-сюита" совсем не в том ключе. Нилка поинтересовался, не пригодятся ли "Времена года" Вивальди. "Это с'самая любимая мамина музыка. Я ее тоже люблю…" Оля восприняла совет благожелательно. Однако после размышления отвергла и его.

Наконец она сама выбрала "ключевую тему". Задумчивую мелодию, которую исполняют на фортепиано. Оля сказала, что это вторая часть "Патетической сонаты" Бетховена. Все примолкли, задавленные такой эрудицией. Сразу видно – человек три года учился в "музыкалке".

Бетховен – это там, где сказочный город. А улицу Репина с торгашами и дембилями озвучивали "Ламбадой"… В конце концов пригодилась и "Кармен-сюита" – быстрая музыка для начального Нилкиного полета. И Вивальди кое-где пришелся к месту… Уговаривали Славу – чтобы спел для фильма песню про маленьких капитанов, но он засмущался. Заотбрыкивался, как дошкольник. Зато, правда, согласился сняться в одном эпизоде…

Вообще с этой передачей была масса хлопот. Лина Георгиевна Старосельцева – энергичная тетенька в джинсах (повадками иногда похожая на Олину маму) – в августе крепко взяла всех ребят в работу. Потому что она-то, Лина Георгиевна, и была режиссером передачи "Вот и лето прошло…". Пока оно не прошло, нужно было многое успеть.

Во двор к Оле приезжала машина с камерами, магнитофонами и осветительной аппаратурой. И с дядьками-операторами. Для начала, когда подключили к щитку толстый кабель, во всем доме вырубилось электричество. Это вызвало бо-ольшое недовольство Олиных соседей, проживающих в другой половине дома.

Однако все в конце концов наладилось. Сняли, как ребята проявляют пленку, как "гоняют ленту" на монтажном столике, как Нилка болтается на фоне бархатного задника. И как сидят у гаража на траве и на чурбаках, рассказывают о своих делах.

Потом, в сентябре, пришлось сняться еще раз, уже в телестудии. В беседе после фильма "Сказки нашего города". Беседа эта не очень понравилась ребятам. Но о ней позже…

Сентябрь подкрался незаметно, предательски даже. Как ухитрилось с такой стремительностью промчаться время? "Вот уж точно теория относительности Эйнштейна", – вздыхал Борис.


Исполнилась мечта Степки – стал он полноправным школьником. Причем сразу второклассником. И (прав оказался Федя) радости этой хватило ему на несколько дней. Оказалось, что в школьной жизни сладкого еще меньше, чем в детском саду. Надо постоянно выполнять всякие задания, и почему-то каждый день грозят "вызвать маму". Ученическая форма оказалась жаркой, неудобной и "кусачей". Хорошо хоть, что с этого года была она в школе номер четыре необязательной. И вскоре второклассник Степа Городецкий, как и многие другие малыши, бегал на уроки в летних штанишках и рубашке. Но это пока было тепло. Сентябрь не долго радовал хорошей погодой…

От продленки Степка отказался намертво. Из школы домой ходил самостоятельно и владел собственным ключом от квартиры. Впрочем, иногда ждал Федю, если у того было не больше пяти уроков. Но у Феди случалось их и по шесть, и по семь. И тогда он, конечно, нервничал: как там Степка, один-то?

Ксения приходила домой очень поздно. Сообщила, что занимается на курсах повышения своей швейной квалификации. О Щагове ничего не было слышно. Степка однажды по секрету прошептал Феде: "Мама сказала, что больше не желает его видеть…" Поумнела, значит…

Школа есть школа. От Хлорвиниловны только и слышно было: "Вы теперь восьмиклассники и должны отдавать себе отчет, что это накладывает на вас новые, взрослые обязанности…" Никто, конечно, такого отчета не отдавал. Втягивались в школьные будни трудно, со скрипом. Жили памятью недавнего лета.

Но память памятью, а встречаться "Табурету" каждый день стало теперь трудно. Феде-то с Борисом хорошо – в одной школе. А вот Оля и Нилка… Но все-таки встречались – без этого как жить? Повезло хотя б в том, что все четверо учились в первую смену. Сбегались чаще всего у Оли. В гараже было уже холодно, сидели в комнате. Оля была и здесь полной хозяйкой. Тем более, что мама ее с головой ушла в новую постановку…

"Запустили в производство" новое кино: мультик про мальчика Егорку, который подружился с бродячим котом, оказавшимся впоследствии инопланетным существом. Коллективно рисовали декорации, по ним потом бегали вырезанные из бумаги герои. Вырезал их Борис, он был мастер на такие дела.

Но двигался фильм так себе. Особого интереса к нему не чувствовалось. Да и пленка почти вся уже была израсходована. Однако не сидеть же без дела, когда собрались вместе! И вскоре дело такое появилось. Настоящая радость. Город Синеград!

Кто его первый назвал так, потом уже и не помнили. А возник он однажды вечером, когда сидели у Оли и разговорились: какие кому снятся сны. Про это и раньше говорили, но как-то мельком и со смущением, а теперь будто распахнуло каждому душу. И оказалось – многое снится одинаково. То есть города и события сами по себе не похожи, но похожими оказались ощущения в таких снах – будто это и не сон вовсе, а особый, "параллельный" мир, куда ты приходишь как в любимую страну – настоящую, только окрашенную сокровенной тайной. Приходишь со сладким замиранием, ожиданием приключений и каких-то очень хороших встреч.

Выяснилось вскоре, что в этих Городах, которые каждый видит по-своему, есть и похожие места – улицы, площади, пристани. Стеклянные галереи над мостовыми…

Тогда Федя сказал, будто сделал еще один шаг в сказку:

– А давайте нарисуем карту…

Вот вам и "взрослые люди"! Ну, Нилка – тот еще туда-сюда, а остальные-то! Сидеть бы над алгеброй, писать сочинения про "Образ Пугачева в повести А.С. Пушкина "Капитанская дочка", готовить лабораторные работы или хотя бы, как нормальным восьмиклассникам, толкаться на дискотеках и переписывать друг у друга кассеты с Майклом Джексоном! Так нет же! Взялись чертить план Синеграда – по всем правилам науки, отыскавши среди книг Олиного деда старинную "Картографiю" какого-то М.М. Белковского со множеством иллюстраций.

На большом ватманском листе начертили центр Синеграда. С площадью Случайных Пришельцев, с проспектом Спелых Апельсинов, с улицами Старых Моряков, Стеклянного Глобуса, Веселых Прогульщиков, Хромого Рыцаря, Корабельщиков и многими другими. С широкой рекой Рио-Флус и ее притоками Каменкой и Бумерангом. Над Каменкой дугой поднимался сложенный из гранита мост. Посреди моста построена была белая, с высокой шатровой башней церковь Павлика и Алеши – мальчиков из деревни Герасимовки и Зимнего дворца. Вообще-то это была церковь в память о всех погибших детях. Где-то же должны вспоминать о том, как гибли мальчишки и девчонки по вине озверевших взрослых – тех, кому хотелось воевать и добиваться власти…

В церковь на мосту взрослым разрешалось заходить только в сопровождении детей. И каждый мог зажечь лишь одну свечку – у бронзовой скульптуры Упавшего Барабанщика. Мальчик лежал на плоском камне, одной рукой старался дотянуться до откатившегося барабана, в другой сжимал последним усилием тонкие палочки… Как в песне "Последняя свеча", которую недавно спел ребятам Слава. Он даже согласился записать ее на кассету, но, конечно, не для телепередачи, а на память друзьям-"табуретовцам".

Теперь эту песню слушали иногда, и каждый раз шел по спине холодок. Слава пел глухо, и гитара рокотала, словно где-то в темной глубине.

Холодным пеплом замело их след,

Но мальчики стоят и ждут ответа -

Все те, кто среди войн и среди бед

Не дожил до пятнадцатого лета.

Их бесконечный строй угрюм и тих,

Шеренги – словно траурные ленты…

Так что же вы не взглянете на них,

Премьеры, полководцы, президенты?!

Все тише барабанщики стучат,

Но гаснущий их марш зовет к возмездью!

И вот горит последняя свеча,

Горит среди галактик и созвездий.

Затихший город съела темнота,

Угасли оробелые огни там.

Но эта свечка светит неспроста -

Она горит на бочке с динамитом!

Пускай весь мир вокруг уныл и хмур -

Свеча горит во тьме неугасимо,

Зажгли ее, как жгут бикфордов шнур,

Сгоревшие мальчишки Хиросимы,

Ее спокойный свет неумолим,

Не гаснет пламя, как бы мрак ни вился.

Свечу друзья погибшие зажгли

От тлеющего пепла Саласпилса…

Теперь от страха гаснут фонари

От Балтики до Крыма и Кавказа…

Скажите, кто услышит детский крик,

Когда звереют дизели спецназа?

Скажите, кто поймет, как в эти дни

Зажатый детской болью мир непрочен?

И что во тьме спрессован динамит,

И что фитиль у свечки все короче… 

Над церковью всегда был ясный вечер и оранжевые отблески горели на золотом кресте, который отражался в Каменке…

Но не так уж много печальных мест было в Синеграде. Гораздо больше – веселых. Площадь Летних Карнавалов, площадь Зимней Сказки, Цирковой бульвар, бульвар Кукольных Мастеров… А больше всего богат был город местами, где ждали всякие загадки и открытия, необыкновенные события и приключения. В путанице улиц, переходов, лестниц, воздушных галерей, крепостных стен и заросших оврагов можно было заблудиться и оказаться неведомо где – то в заброшенной мастерской средневекового оружейника, то в букинистической лавке, полной приключенческих книг, то в крошечном театре, где сами по себе, без людей, давали концерт деревянные марионетки. То провалиться в подземелье и заплутать в глухих подвалах и коридорах, где, по некоторым признакам, обитали привидения…

На углу улиц Тома Сойера и Юных Трубочистов жила в островерхом домике бабушка Аннет (похожая на Анну Ивановну, только не такая больная и усталая). Она зазывала в гости ребятишек, угощала их леденцами и менялась с ними марками…

На "стрелке", у слияния неширокой реки Бумеранг с большой рекой Рио-Флус, выстроен был дом с башенкой, похожей на маяк. Там жил отставной бородатый боцман Крутислав Свайка с множеством своих и приемных детей. Бывало, что боцман целый день лежал на балконе и пел старинные матросские песни, а хор мальчишек и девчонок в окнах и на лестницах звонко вторил ему. Иногда этот ансамбль отправлялся выступать на бульвар Тополиного Пуха. Прохожие слушали и платили чем придется: пирожками с капустой, конфетами и старинными монетками, которые Крутислав Свайка коллекционировал…

В сторожке на старом бастионе Одноглазого Адмирала жил друг боцмана Свайки усатый и пузатый Бом Гранатто. В его обязанности входило каждый полдень палить холостым зарядом из древней бронзовой пушки. Бом Гранатто всегда палил раньше времени, потому что его большущие карманные часы вечно спешили. Жители Синеграда привыкли к этой досрочной пальбе и точное время узнавали по Большим Солнечным часам на площади Головоломок или по курантам на башне Музея Городской Истории.

Было, конечно, в Синеграде и много других интересных жителей. А в Музее каждый желающий мог узнать о прежних временах Синеграда. Например, о Большой Осаде два столетия назад, когда флот противника едва не прорвался с Залива в Рио-Флус, а на суше город был окружен вражескими траншеями. С той-то поры и осталось неподалеку от города кладбище с гранитными головами-памятниками…

Южные окрестности Синеграда с остатками укреплений, со старым военным кладбищем и – далее к зюйду – с краем Сумрачной области нарисовал Борис. На отдельном листе. Когда начертили центр, каждый взял себе по листу, чтобы присоединить к Синеграду с в о ю часть Города. И вот Борис выбрал юг.

Нилка на северном листе изобразил в окружении окраинных улочек заброшенный парк, выросший на месте старого космодрома инопланетян. То, что это бывший космодром, знали немногие. Но зато всем было известно, что по вечерам в зарослях творились дела непонятные и с точки зрения науки необъяснимые… К парку примыкала Северная Болотная пустошь. Там среди мокрых кустов и косматых кочек водились мохнатые добродушные чуки и злые шкыдлы – полукрысы-полумартышки.

– Я, когда рисовал, с'самому страшно было, – признался Нилка, Впрочем, страх быть похищенным пришельцами у Нилки почти прошел. Может быть, потому, что звездная метка к концу лета изрядно потускнела – то ли от грима, то ли сама собой…

Оля взяла на себя восточные окрестности и "пристроила" к Синеграду кварталы с киностудией, которая сама по себе была целым городом. Здесь разрешалось каждому, кто захочет, снимать свое кино – быть и оператором, и режиссером, и актером. И часто действие фильма так волшебно переплеталось с настоящей жизнью, что было уже не разобраться…

Федя нарисовал часть Западного залива и Гавань с причалами. И путаницу Портовых Кварталов с маленькими площадями, где стояли памятники Колумбу, Крузенштерну и Лисянскому, адмиралу Герману Сегайло – командиру синеградской эскадры времен Большой Осады – и маленькому Юнге Всех Морей. Сюда, к причалам и пакгаузам, подходили рельсы ПТС – подземной транспортной сети. Она была как бы подвальным этажом Синеграда, и здесь иногда мог заблудиться целый поезд…

Когда соединили все листы, стало ясно, что карта имеет форму креста. Но ведь так не бывает! И пришлось рисовать четыре угловые территории: северо-запад и юго-восток, северо-восток и юго-запад… И потом еще снимать с каждого листа копии, чтобы Большая Карта была у каждого. И украшали эти карты надписями с завитушками, розами ветров, рисунками зданий, мостов, фонтанов, маяков и кораблей на рейде…

И признаться, это вдохновенное творчество занимало столько времени, что порой не было времени для физики или немецкого языка… В конце сентября, заглянув в дневник своего ненаглядного восьмиклассника, Виктор Григорьевич Кроев сперва озадаченно поскреб затылок, затем же произнес тоном не вопроса, а приговора:

– А не посидеть ли тебе после школы дома, скажем, с недельку? В целях выравнивания школьных показателей…

– Ну и посидеть, – буркнул Федя, чтобы не обострять обстановку. Подумаешь, беда какая! Все равно прибегают Борис и Нилка, можно звонить Оле, а можно одному (вернее, с тихо дышащим под боком Степкой) колдовать над картой. У карты как раз то волшебное свойство, что если даже все сидят по домам, то все равно будто вместе. В своем Синеграде. Идет невидимая для посторонних жизнь, идет Большая Игра.

Вначале игра шла так – каждый из четырех входил в Город со своей стороны, и надо было встретиться в условленном месте: или у Солнечных Часов, или у бабушки Аннет, или в книгохранилище у ворчливого Главного Библиотекаря… Но не так-то это было просто. Во-первых, можно было просто заблудиться: увезет тебя подземный поезд, скажем, в районе Замковых подвалов, и плутай там… Могло отвлечь веселое театральное представление на площади. Могли таинственные силы заросшего космодрома перепутать пространства улиц или сбить время: палит, например, полуденная пушка, а колокол на Морском соборе корабельными склянками отмеряет четыре часа пополудни… А тут еще игральный кубик ложится на карту так, что показывает ветер зюйд-вест, который приносит плотные туманы – в них возникают призраки людей и старинных парусников…

Но конечно, каждый раз все завершалось благополучно, все четверо сходились там, где было задумано. И тогда уже обязательно встречались по-настоящему – чаще всего у Оли. Готовили в большущем (дедушкином еще) чайнике "встречайный чай", жевали бутерброды с ливерной колбасой (дешевая и без талонов!) и договаривались о новых приключениях в Синеграде. Засиживались до темноты (впрочем, и темнело уже рано). Потом Федя и Борис провожали Нилку, ехали на "Росинанте" до Феди, а дальше Борис катил один, позвякав на прощанье звонком…

Окрашенные синеградской сказкой события случались не только в нарисованном Городе, но и на улицах Устальска. Он, если разобраться, местами незаметно примыкал к Синеграду. Однажды, например, Оля и Нилка придумали операцию "Огоньки". В сумерках надо было встать на улице Садовой, в квартале или двух друг от друга (от старой трансформаторной будки до поворота на улицу Декабристов) и каждому взять палочку бенгальского огня. Первым стоял Федя (вместе со Степкой). Когда он зажег свой маленький искрящийся факел, это увидел за два квартала Борис и сделал то же. Потом – Нилка. И наконец, недалеко от своего дома, – Оля.

Казалось бы, какой в этом смысл? Зачем такие сигналы? О чем и для кого? Но радостное замирание, ощущение чуда, рождалось в душе, когда видели, как, словно от твоего сыплющего искрами огонька, зажигается вдали такой же – в сумраке осенней, без фонарей, с редкими желтыми окошками улицы. Было в этой живой цепочке маленьких маяков чувство щемящей до слез дружеской связи. Будто в космической черной бесконечности сигналят друг другу четыре звездных корабля…

И как хорошо, что не помешали прохожие. А то могли бы: "Вы что тут безобразничаете! В милицию захотели?!" Слава Богу, никто не пристал. Наверно, потому, что в Синеграде не было плохих людей.

Да, со времени Большой Осады у Города не было врагов. Не было в его домах и на улицах зла. Были загадки, непонятные явления, коварные фокусы пространства, но среди жителей не удалось бы найти ни злодея, ни просто вредного человека…

Потом все-таки нашелся. Его придумал Нилка. И не потому, что хотелось приключений пострашнее, а потому, что "ну пос'судите сами: не бывает так на с'свете, чтобы ни одного плохого; вот и наш фильм хотели мы сперва снять только про добрую с'сказку, а что получилось…".

Итак, появился некий Клавдий Шумс. Он долгое время жил отшельником на Болотной пустоши, дрессировал там шкыдл. А потом – серенький, съеженный, незаметный – пришел в Синеград и на окраине, в заросшем гигантскими лопухами сарайчике устроил переплетную мастерскую. Старые книги ремонтировал. Безобидное занятие, верно?.. Однако после хитрых поисков коварный Шумс раздобыл книгу под названием "Черная тень". В ней рассказывалось о тысяче способов скрытно вредить людям…

Дальше включился Борис. Нехотя, будто виновато даже (но деваться от подступившего зла уже некуда) он рассказал, что злонамеренный Шумс узнал в этой книге, как можно использовать двухмерное черное пространство. Кусок этого плоского пространства он добыл на краю Сумрачной области. Затем с помощью такого куска он стал превращать в пласты черного пространства обычную светозащитную бумагу от фотопакетов. Складывал эти пласты стопкой у себя в мастерской. Сколько ни складывал – стопка оставалась тоньше папиросной бумаги: ведь у двухмерного пространства нет никакой толщины…

Потом тихий переплетчик Клавдий Шумс куски черного пространства склеил в ленту и спрятал внутри своей пустой тросточки. Но иногда он доставал этот рулон, отматывал сколько нужно и вырезал из тонкой тьмы тех, кто должен был творить в Синеграде зло. Это были силуэты мелких чертей, колдунов, скрюченных ведьм и нахальных, довольных собой господ. Иногда "дети Шумса" притворялись обычными человеческими тенями. А порой они превращались в существа, похожие на подлинных жителей Синеграда, но это случалось редко. Да и ни к чему такое было "детям Шумса". Плоские, незаметные во тьме, они могли проникать куда угодно, в самые тончайшие щели…

Однако первый шаг в мир Синеграда этим злодеям делать было непросто. Путь был один: по ночам Клавдий Шумс пробирался в музей, где стояли фарфоровые вазы. Под вазу, на которой нарисован синий город, переплетчик подсовывал вырезанные из тьмы фигурки. Оттуда они уже разбегались по Синеграду. И творили там всякие гадости…

Единственным оружием против черных злодеев были заколдованные зеркальца. Зеркальцем можно было заслониться от "детей Шумса", как щитом. Те, увидев свое отражение, съеживались и превращались в клочки безобидных сумерек. Но надо было, чтобы враг оказался в зеркальце в профиль или наискосок. А если ребром – то злодея не различишь…

Следует еще сказать, что спасало зеркальце не всякого, а лишь того, у кого нет на совести каких-нибудь подлых дел. Мелкие прегрешения – туда-сюда, без них не проживешь. Но если предал кого-то, забыл друзей или, скажем, струсил в решительный момент и потом не искупил этот грех, никакое зеркало тебя не защитит, пускай оно хоть с витрину аптеки добрейшего толстяка дядюшки Шарля де Флакона…

Волшебную силу зеркальце получало после того, как над ним прочитают секретное заклинание. И необходимо, чтобы в тот момент в нем отражалась ваза с синим городом…


Вазу – ту, что стояла в окне дома на Садовой, – всe-таки сняли для фильма. Правда, через стекло, но получилось неплохо. И вовремя сняли! На следующий день окно оказалось закрыто плотной шторой, и с той поры штору не убирали.

А в середине сентября Оля сказала Феде, Борису и Нилке:

– Мы с мамой вчера заходили в комиссионный магазин. Я смотрю: наша ваза там на полке. Ох, мальчишки, мне как-то не по себе сделалось…

Пошли вчетвером в этот магазин. Стоит ваза. И цена такая, что хоть в обморок хлопайся! Пятьсот шестьдесят рублей!

– Может, и не наша? – осторожно усомнился Нилка. В самом деле, рисунок был незнакомый. Тоже написанный ультрамарином город, но с незнакомыми домами и башнями. Похожий, но не тот. Но скорее всего, вазу поставили просто другим боком. Ясно же, что картины были нарисованы с двух сторон и сейчас открылась та, которую раньше не видели…

Посмотреть бы для полной ясности, что с другой стороны. Однако смешно было думать, что продавщица станет вертеть ради ребят дорогую хрупкую вещь. А когда Нилка пришел в магазин с отцом, вазы уже не было.

Грустно всем стало…

А в конце сентября случилось совсем горькое событие: умерла старая учительница Анна Ивановна Ухтомцева. Соседка рассказывала: "Утром я ей молоко купила, принесла, открыла своим ключом дверь, а она лежит, будто спит. Я и не поняла сперва…"

На похороны пришло очень много народу. Федя, Борис, Нилка и Оля принесли тяжелые белые астры. Гроб стоял на длинном столе, покрытом тем самым темно-лиловым бархатом. Анна Ивановна лежала маленькая, сухая и непривычно строгая. Словно была не очень довольна, что столько ее бывших учеников разом пришли в тесную квартиру, хотя и вели себя тихо.

В завещании, оставленном дочери, Анна Ивановна просила отпеть ее в церкви. Спасская церковь еще не работала. Отпевали в церкви на кладбище. Ребята туда не поехали. Постеснялись, да и места не было в автобусе. Они пошли к Оле и включили проектор. На экране Анна Ивановна была живая, улыбчивая, раскладывала на столе фотографии с выпускными классами… Вот ведь какая штука кино – нет человека, а он как живой…

Бабушка Аннет навсегда осталась жить в Синеграде. Там никто не умирал, несмотря на злые дела черных "детей Шумса".


В школе у Оли долго никто не вспоминал про ее летнее задание. Наконец Маргарита Васильевна спохватилась:

– Дорогая моя, а где же обещанный фильм?

Оля ответила, что пожалуйста, хоть завтра покажет. Для начала пожелали посмотреть фильм несколько учителей и завуч Елена Дмитриевна. Посмотрели. Хвалили. Но…

– Знаешь, Олечка, – сказала Елена Дмитриевна, – мне кажется, здесь вовсе ни к чему этот конфликтный эпизод на берегу… Ну, ты понимаешь, о чем я говорю. Нет, не думай, что мы боимся остроты! Но фильм получился такой славный, лирический, а этот кусок… ну, он поперек всего. Лучше бы тебе убрать его, перед тем как показывать ребятам.

Оля хмыкнула. Потом заявила, что решать это одна не имеет права: снимала-то целая студия. Надо спросить ребят.

– А вы не разрешайте! – сказала она мальчишкам.

Но рассудительный Борис возразил:

– А зачем тебе этот мелкий скандал? В передаче-то фильм пойдет целиком. И тогда уж все его увидят как надо…

Фильм и после фильма…

Передачу "Вот и лето прошло…" включили в программу только в начале октября. Когда лето казалось уже давно прошедшей сказкой…

Смотрели, конечно, у Оли. Впятером (потому что и Степка тут же) устроились на диване против цветного "Темпа". За окнами синели сумерки, свет был выключен, экран светился предварительной заставкой "Приглашаем ребят".

Все уже было известно по съемкам и предварительным просмотрам, но Оля вдруг призналась шепотом:

– Ох, мальчишки, я что-то волнуюсь…

– Фу, – храбро сказал Федя. И тоже ощутил холодок под желудком…

Впрочем, сначала передача была не про них. Ведущая – симпатичная тетенька, которую звали Валентина Гавриловна, – сказала, что после каникул прошло уже больше месяца, память о лете "отстоялась и отобрала самое интересное" и теперь наступило время подвести итоги этой важной и веселой поры в жизни школьников. Стали показывать лагерь пионерского актива. Две активистки хорошо отрепетированными словами стали рассказывать, как в этом лагере было здорово: "Мы научились внимательнее приглядываться друг к другу и к себе, лучше разбираться в жизни, сильнее ценить дружбу и человеческое общение…" Потом сбились, смутились, посмотрели друг на друга и начали говорить уже нормально, наперебой. Вспоминать песни под гитару, ночную грозу, когда от молний "аж все белое".

Затем ребята из этого лагеря – уже в студии – еще вспоминали свои дела, пели под ту же гитару, а мальчишка-поэт (небольшой, вроде Нилки) прочитал стихи:

Пролетело такое короткое лето,

Отрубили его как ударом ножа,

Вспоминаю теперь я вожатую Свету

И еще – как поймал за палаткой ежа…

Посигналил шофер наш товарищ Васильев,

И сказала нам Света: «Прощай и прости».

Увезли всех домой нас почти что насильно.

А ежа, разумеется, я отпустил… 

– Во как надо стихи-то сочинять, – прошептал Федя Степке.

Степка сказал:

– Подумаешь. Наша передача все равно будет лучше.

…И вот он – их двор, их гараж! Солнечно, листья качаются, соседская кошка крадется к воробьям. Будто в самом деле вернулся теплый август. Так все знакомо, и в то же время странно видеть себя среди яркой зелени, одетыми по-летнему, загорелыми, нестрижеными… Валентина Гавриловна села у гаража на чурбак. Глянула с экрана:

– А теперь мы, ребята, во дворе дома номер двенадцать на улице Декабристов. На первый взгляд самый обычный старый двор, каких много у нас в Устальске. Но… летом здесь происходили удивительные события. Оказывается, в этом маленьком гараже работала… целая киностудия! Да-да, ребячья киностудия с забавным, но полным смысла названием "Табурет"…

И крупно, во весь экран, значок "Studia TA-BURET".

– У табурета – четыре ноги, поэтому он прочно стоит на земле. В студии – тоже четверо. Наверно, поэтому такая прочная, дружная собралась компания. Вот они, все здесь. И главная среди них (пусть уж мальчики не обижаются) Оля Ковалева… Оленька, расскажи нам: как появилась ваша студия?

Оля, покусывая костяшки и неловко поглядывая в объектив, рассказала, как досталась ей от дедушки камера.

– Ну, это ты про технику. А как вы все познакомились?

Тут наступила очередь Феди. Он засопел и сказал:

– Началось с того, что я чуть не переехал ее велосипедом… Но можно я не буду показывать, как это случилось? Мне хватило одного раза…

– Мне тоже, – вставила Оля.

Все посмеялись – и на экране, и на диване.

– А ты, Нилка? Надеюсь, познакомился с друзьями без приключений?

Нилка стрельнул с экрана синими глазами и порозовел:

– С приключением. Это был с'страшный с'случай, мы застряли в лифте… – Конечно, он не стал касаться подробностей. Тем более, что считалось, будто Оля и Борис их не знают…

Съемку тоже показали: как Нилка болтается на веревке перед бархатным задником. А еще – как проявляют пленку и колдуют над монтажным столиком… И наконец:

– Ну а сейчас, ребята, давайте посмотрим, что же у студии "Табурет" получилось… Я должна сказать сразу; не будьте строгими к технической стороне фильма. Ведь снимали-то его карманной камерой, на узенькую, нецветную и к тому же с просроченным сроком годности пленку. Есть на ней пятнышки, царапины, следы склеек – то, что у профессионалов было бы названо браком. Обычно такие пленки студия для показа не берет, но на этот раз мы сделали исключение. Ведь авторы фильма – совсем юные, они только начинают свой путь в киноискусстве. И давайте будем видеть в фильме не мелкие ошибки и огрехи, а то хорошее, что сумели сделать эти ребята…

Хлоп! – заставка студии. Такая же, как значок. А потом – запрыгали вырезанные из бумаги буквы, сложились в название: "Сказки нашего города"…

На экране возник Нилка. Сидит за своей "бэкашкой", жмет на клавиши. Бегут по дисплею компьютерные строчки. Никого не забыли в титрах: ни тех, кто снимал и снимался, ни тех, кто помогал. И отдельно: "Студия благодарит за помощь в работе над фильмом Анну Ивановну Ухтомцеву". Так и не посмотрела Анна Ивановна это кино…

И вот – все видят окно. За стеклом – ваза. Стекло слегка бликует, и в нем отражаются ребята с камерой. Но это даже хорошо – будто нарочно так задумано. А потом – крупно картина города на вазе…

И Нилкин голос:

– Мы часто ходили мимо старого дома на Садовой улице. Там в окне всегда стояла ваза, а на ней нарисован был город. Мы не знаем, кто в этом доме живет и откуда эта ваза взялась. Но город нам ужас'сно нравился. И нам даже казалось иногда, что он – частичка нашего Устальска. Ну, с'сказка такая придумалась… Потому что в самом деле – если приглядеться как с'следует – можно ведь и на наших улицах увидеть кусочки чего-то волшебного… С'смотрите сами…

И пошли кадры под неторопливую мелодию Бетховена…

Капли падают с края водосточной трубы в дождевую лужу, а в ней – забытый кем-то самодельный кораблик… Солнце выбрасывает лучи из-за башенок на здании аптеки, и башенки эти – будто замок из рыцарской легенды… Тень узорчатых листьев на кирпичной стене, деревянная резьба на створках покосившихся ворот… Кружево оконного наличника – по нему бегают воробьи.. Потом – то место на улице Садовой, где так похоже на Синеград. И еще несколько таких же уголков и переулков… Радуги в струях фонтана, где плещется малышня… Куранты на городском музее. Пушка на музейном крыльце. Нилка сидит верхом на этой древней пушке, поглядывает сверху на улицу, на берег…

А вот Нилка в своем дворе, смотрит, задрав голову, на дом, в котором живет.

– Я не люблю эти с'серые громадины, хотя сам живу в такой. Когда мне надоедает эта многоэтажная одинаковость… я знаете что делаю? Забираюсь на подоконник и оттуда пускаюсь в полет над н а ш и м Городом… Не верите? Смотрите с'сами… – Он у себя в комнате распахивает створки, вскакивает на подоконник (никто, конечно, не видит, что на всякий случай к щиколотке его привязан прочный капроновый шнур, который держит Борис). Потом – Нилкино лицо во весь экран, рывком на зрителя: Нилка будто прыгает в пустоту. И вот он уже летит! Сперва – среди искрящегося хоровода звезд. Затем – в светлеющем небе, над снятым с высоты городом.

Хорошо летит Нилка! Ветер отбрасывает у него волосы. Постепенно разматывается, трепещет вдоль ноги марлевая лента. И наконец улетает совсем. Треплется рубашка… Нилка виден то издалека, то близко – летящим как бы на зрителя. Он смеется и щурится от встречного воздуха. Из бокового кармашка на шортах ветер выхватывает и уносит бумажный клочок…

Все четверо помнят, что съемку тогда пришлось остановить. Борис подхватил бумажку:

– Нил, это что? Это тебе нужно?

Казалось бы, не нужно. Израсходованный автобусный билет. Но Нилка на своей подвеске заболтал ногами, завопил:

– Ой, не выбрасывай! Это очень с'счастливый!

И объяснил, когда его опустили:

– Видите, здесь все сходится. Серия НБ – Нил Березкин. Восемнадцать и один – это я родился восемнадцатого января. И снова сто восемьдесят один – в час ночи в восемьдесят первом году. Видите, какие одинаковые цифры слева и справа! Так ведь редко бывает… А если их сложить вместе, будет двадцать.

– А что такое "двадцать"? – спросил Федя.

– Ну… это двадцатое июня. Когда вы меня позвали с'сниматься…

Все даже смутились малость. И сам Нилка. Билет вернули на место, Нилку опять вздернули на подвеске, начали снимать, как он роняет сандалию. Уронил он ее очень даже натурально. И ловко поймал обратно. Помахал рукой тому, кто бросил с земли. А в фильм перед этим вмонтировали, конечно, Степку: как сандалия шлепается рядом с ним в траву, как он хватает ее, смотрит на Нилку, бросает… И почти никто из зрителей сейчас не знал, конечно, что через минуту после этого началось на берегу.

А пока Нилка летел, под ним проплывал Город. Крыши, тополя, излучина Ковжи, бегущие по прибрежным улицам автомобили. И лучи солнца били сверху сквозь облако. И голуби кружили у пожарной каланчи, словно чайки у маяка…

Плавно, будто со специальным кинозамедле-нием (а на самом деле без него), Нилка приземлился в траву на пустыре у разваленной халупы. И сразу оказался в своем балахонистом свитере и широких полусапожках. С ведерком и длинной кистью.

– Знаете, почему я здесь? Мы тут встречаемся с художником, которого зовут Вячеслав Муратов. В нашем Городе много хороших людей, и Вячеслав Анатольевич – один из них. Вообще-то мы зовем его просто С'слава… Однажды он увидел меня после дождя в такой вот с'спецодежде и говорит: "Давай я напишу твой портрет. "Том С'сойер наших дней". А мне, конечно, интересно, никогда с меня портретов не писали…

И вот Слава за мольбертом, работает кистью. Это еще не настоящая картина (ее Слава пишет до сих пор), а пока набросок, этюд. Сделан крупными быстрыми мазками. Но все равно Нилка очень похож. Он стоит вполоборота, приподнял кисть, которой только что мазал забор, а веселое лицо повернул к зрителю. Будто спрашивает: "Ну, как у меня получается?" Волосы у него растрепаны пуще обычного, рукава подвернуты до локтей, на руках, на щеке, на коленках – пятна краски… Теперь этот этюд висит дома у Нилки. Рядом с копией картины Пикассо "Мальчик с собакой". Пока Слава пишет Нилку, а тот позирует, Борис и Федя стоят неподалеку. Разглядывают остатки надписи на кирпичной стене – память о фотомастерской. Нилка наконец смотрит туда же. И принимается выводить кистью на покосившихся досках забора: "Н.Е. Березкинъ"…

– Знаете, почему я это написал? Когда-то здесь стояла мастерская моего прадедушки. Он был знаменитым фотографом. Когда смотришь на его снимки, кажется, что опять летишь над городом, только уже в машине времени, в прошлом…

Нилка бросает кисть и взмывает в небо (на самом деле – обратный ход пленки; по правде-то Нилка прыгал с забора в траву). И вот он снова летит – сперва через звезды, а потом как бы над старыми, столетней давности улицами. И меняются на экране снимок за снимком… И вдруг – молодые лица: парни и девчата, целый класс. По одежде, по прическам видно, что не нынешние, а из прошлых лет. Но уже не из таких далеких…

– А вот еще с'снимок. Но это, конечно, уже не прадедушкин. Таких фотографий много-много хранится у старой учительницы Анны Ивановны Ухтомцевой. Она полвека учила ребят в школах нашего города…

Анна Ивановна (живая, улыбчивая!) раскладывает на столе фотоснимки. Крупно видны ее чуть дрожащие сухие руки с прожилками…

– Теперь Анна Ивановна живет с'совсем одна в маленькой квартире на двенадцатом этаже, в доме номер три на улице Блюхера. Квартира с'сорок восемь… Если бывшие ученики навестят ее, она будет очень рада…

Поздно уже навещать. Об этом ведущая скажет в конце передачи…

– Вернемся на минутку в прошлый Устальск, ладно?.. Вот это церковь Всемилостивейшего Спаса. Такой она была в те годы. Потом долго был в ней то склад, то завод, с'сломали колокольню… Но теперь восстановили…

Колокольня стоит над тополями. По лестнице поднимается человек со светлым крестом на спине. На площадке у маковки его ждет другой (это были Слава и Дымитрий)… И вот уже крест стоит в высоте, горит на нем солнечный зайчик. Люди спустились. Опрокидывается, бесшумно рушится вниз лестница… И вот двор. Несут куда-то доски, разгружают с машины кирпичи. Слава и отец Евгений (оба в клетчатых рубахах и брезентовых штанах) таскают носилки с цементом…

– В наше время люди думают по-разному. Кто-то верит в Бога, а кто-то нет. Но если строят церковь, то, по-моему, все делаются добрее. Потому что… ну, вот посмотрите, какая внутри церкви открылась картина…

И во весь экран – роспись. А потом – крупно, по отдельности – лица всех, кто на картине… (Оля поставила тут пьесу Вивальди – ласковую, теплую такую старинную мелодию.)

– Взгляните с'сами, сколько здесь доброты! Просто так и хочется оказаться вместе с этими ребятами… Вот если бы все взрослые всегда так с'смотрели на детей… – И опять во весь экран – лицо Учителя…

А затем – наплыв темноты, жесткий аккорд и горький вскрик Нилки:

– Но так – с'совсем не всегда! Бывает и по-другому! Вот как бывает в нашем городе Устальске!.. – И понеслись, замелькали те, десятки раз виденные и все равно бьющие по нервам кадры: группа на берегу… Гневная Ия Григорьевна… Удар, снова удар. И опять, крупно – раз, два! Блестящие брызги летят из глаз тонкошеего Южакова…

– И пос'смотрите еще раз! Видите: в углу кадра милиционер! Подходит, глядит…

В слегка размытую, но хорошо различимую фигуру старшего лейтенанта Щагова уперлась черная стрелка (пришлось повозиться с этой комбинированной съемкой).

– Думаете, он вмешался? Заступился?.. То есть да, он вмешался: напал на того, кто снимал этот с'случай… Ну еще бы! Ведь та, кто била, – c'cyпpyгa милицейского начальника!.. И пожалуйста, не с'смейте вырезать эти кадры!..

…А потом пошла беззаботная "Ламбада". И то, что снято на улице Репина. Толпа, шашлычники, торговцы, нищий (торопливые прохожие переступают через его деревяшку). Резвятся среди материнских юбок цыганята. Разевают в призывном крике рот продавцы лотерейных билетов…

– Город живет, будто ничего не с'случилось. И здесь уже нет никакого места для с'сказки… И мы не хотим, чтобы наше кино кончалось вот так. Лучше с'снова…

И опять возникает роспись на церковной стене. Потом плавно надвигается. Мальчишка, похожий на Нилку, смотрит со стены, с экрана… А вот – сам Нилка. На поляне у забора. Ставит ведерко, кладет в траву кисть. Наклоняется, срывает пушистый одуванчик. Смотрит сквозь него на солнце… Бьют сквозь гущу семян-парашютиков лучи.

Одуванчик превращается в компьютерный рисунок – на дисплее "бэкашки". Нилка жмет клавишу. Одуванчик пропадает, вместо него рисуется бегучими линиями контур сказочного городка. Над ним появляется белый рогатый месяц. И, слизывая середину рисунка, бежит по экрану надпись: "Конец"…


Это было еще не все.

Уже в сентябре, когда записали почти всю передачу, позвонила режиссер Лина Георгиевна. Сказала, что хорошо бы снять в студии беседу после фильма. Потому что "приходится учитывать кое-какие обстоятельства".

Когда они явились на студию, там, кроме ведущей Валентины Гавриловны, встретила ребят полная тетя с добродушным лицом и погонами майора милиции.

– Брать будут? – без улыбки спросил Борис.

Взрослые охотно посмеялись. Валентина Гавриловна объяснила, что работники правоохранительных органов, которые работают с детьми, тоже хотят высказать свое мнение. Они ведь имеют право, верно? Сейчас гласность и свобода мнений.

Сели на полукруглый диван, у низких столиков. Включились очень яркие, греющие лицо софиты…


– Ну что ж, ребята, – сказала тетя-майорша, которую звали Полина Михайловна. – Я с интересом и даже с удовольствием посмотрела ваш фильм. Честное слово… – Она излучала этакий домашний уют, несмотря на погоны. Наверно, так и полагается работникам детских комнат. – Вы славно поработали. Местами даже талантливо… Но вот что хочу заметить. Талант – это ведь сложный инструмент. Им, как скальпелем хирурга, надо действовать очень умело и точно. Иначе можно вместо излечения принести вред…

– Короче говоря, – не выдержал Федя, – зачем мы зацепили в фильме милицию! Да?

Полина Михайловна грустно кивнула:

– Вот-вот! Этого я и боялась… Ожесточения! Вашей непримиримости к тем, кто за вас отвечает и кто вас охраняет. К педагогам и работникам милиции… Неужели вы думаете, что они – ваши враги?

– Разве кто-то говорит про всех педагогов и про всю милицию? – сказала негромко Оля. И подняла к губам костяшки…

– Вы, наверное, этого не хотели. Но ведь кино – могучее средство обобщения. И когда зрители посмотрят…

Борис глянул из-под ресниц:

– Разве зрители такие глупые? Разберутся, кто есть кто…

– Важно, чтобы вы разобрались! Чтобы в таком вот возрасте не ожесточили души ненавистью ко всем взрослым. О вас, ребята, моя тревога…

– Да? – опять не сдержался Федя. В нем начинала гореть та жгучая, "летняя" обида. – А мне кажется, о другом. Тревога-то… Чтобы у старшего лейтенанта Щагова и у Ии Григорьевны не было неприятностей.

– Вот! – с торжествующей укоризной произнесла Полина Михайловна. – Вот-вот! Значит, я права. Вы думаете об отмщении. Только о нем!.. Да не волнуйтесь, взрослые разберутся в этом случае и примут все необходимые меры!

– До сих пор разбираются, – вздохнул Борис. – А Ия Григорьевна гоголем по школе ходит. Отец говорил…

– А что же вы хотели? Чтобы ее в тюрьму? А вы думаете, тот мальчик… с кем она поспорила… он ни в чем не виноват?

– А если виноват – с'сразу по щекам! Да? – вскинулся Нилка.

– А если кто недоволен – тут милиционер наготове, – вставил Федя. И Полина Михайловна опять печально покивала:

– Да, трудно с вами… Ну, посудите, ребятки. Из-за одного случая (в котором вы сами тоже не совсем правы) можно ли делать широкие выводы?.. В наше время, когда милиция напрягает все силы с растущей преступностью, вы наносите ей удар со спины… Это же предательство!

– Вы с'слова выбирайте все-таки, – негромко, но отчетливо произнес Нилка.

Лицо доброй Полины Михайловны пошло пятнами (заметно на цветном экране). Но она сдержалась. Негоже педагогу в майорских погонах оскорбляться выпадами неразумного мальчишки.

– Я выбираю слова. Может быть, горькие, но справедливые… Вы должны понимать, что без милиции наша жизнь была бы просто невозможна. В конце концов, никто не отменял слова великого поэта, ставшие народной поговоркой: "Моя милиция меня бережет…"

– А что за этими словами дальше, никто не вспоминает, – задумчиво сказала Оля.

Все вопросительно глянули на нее.

Она объяснила:

– Эту поэму Маяковского "Хорошо!" мама наизусть читала, когда в школе училась. Выступала на сцене. И потом мне рассказывала, когда я подросла… Там ведь как: "Моя милиция меня бережет". А затем: "Жезлом правит, чтоб вправо шел. Пойду направо. Оч-чень хорошо…" Современные стихи, верно? Сейчас опять стараются, чтобы все шли направо. Дружными шеренгами…

"Ай да Ольга!" – подумал Федя.

Борис ее тут же поддержал:

– А кто хочет налево – тому по шее… Жезлом.

– Или по почкам, – ощутив щекотание в горле, вспомнил Федя. – Без свидетелей. И чтобы следов не было…

– Ну как тебе не стыдно! – ахнула Полина Михайловна.

– Мне стыдно? Я, что ли, бил?

Полина Михайловна мягко наклонилась к Феде:

– Мне говорили, что ты верующий мальчик и не скрываешь это…

– А почему я должен скрывать?

– Не должен… Но где же твое милосердие?

– А я милосерден… к тем, кто заслуживает.

– А как ты определяешь: заслуживает или нет? Ведь в Евангелии сказано: "Не судите, да не судимы будете…"

– А зачем тогда с'суды? – спросил Нилка. – И милиция?

– Мы вообще говорим о разном, – опять спокойно вмешался Борис. – Вы почему-то о милиции в целом. А мы о таких, как этот старший лейтенант…

– А знаешь ли ты… знаете ли вы… – в голосе Полины Михайловны зазвенела слезинка, – что этот старший лейтенант… что он сейчас лежит в больнице? Он был недавно ранен, когда задерживал вооруженного преступника!

Помолчали немного, потом Борис негромко спросил:

– Ну и что?

– Как – ну и что? Неужели непонятно, какой он замечательный, храбрый человек! Его представят к награде!

Федя, подбирая слова, сказал:

– Ну… наверно, он в самом деле храбрый. Трусу в милиции как работать?.. А тот преступник, он тоже, видимо, храбрый, иначе в схватку не полез бы. Значит, и его, что ли, замечательным считать?.. Храбрость – она сама по себе что? Она же… ну, нейтральное качество…

– Надо еще, чтобы с'справедливость!

– Ты хочешь оказать, что он вступил в схватку с преступником несправедливо?

– Да не об этом он хочет сказать, – поморщился Борис. – Вы же понимаете… А с преступником, видать, не так страшно воевать… как с женой начальника спорить…

Полина Михайловна уже без надежды обвела юных спорщиков полным упрека взором:

– Значит, как же?.. Вам, выходит, этого раненого человека совсем-совсем не жаль?

"Жаль?" – спросил себя Федя. Надо было что-то сказать.

Но сказала Оля:

– Ну почему же? Конечно жаль. Ему же больно… А вам того, второго, не жаль?

– Преступника?!

– Да нет же! – опять очень звонко взвинтился Нилка. – Того мальчика, которого били!.. Показать еще раз?!

– Нет, зачем же! – всполошилась Полина Михайловна.

Однако режиссер на пульте (вот молодец!) снова пустил эти кадры. Опять полетели из глаз Южакова капли-искорки.

…Валентина Гавриловна сказала, что беседа получилась интересной, хотя ее участники не во всем согласились друг с другом. Ну, это вполне естественно, когда обсуждаются такие непростые вопросы. Возможно, и телезрители захотят высказать свои мнения. Пусть они пишут по адресу: Устальск, телестудия, редакция передач для детей и юношества…


На следующий день в школе Федю хлопали по плечу:

– Ну, дядя Федор, запузырили вы передачу! Прямо как "Пятое колесо" из Питера…

– Проблематика!

– Только зря ты так сопел и морщился…

– Попробуй не морщиться, когда тебе в рожу десять тысяч ватт… – огрызнулся Федя. Не станешь ведь объяснять, что от обиды порой перехватывало голос и намокали ресницы.

Гуга снисходительно посоветовал:

– Ходи теперь с оглядкой. Не дай Бог, если в автобусе без билета окажешься или не там улицу перейдешь. Менты – они злопамятные. И за свою корпорацию – горой…

А потом дело приняло совсем неожиданный оборот. На беду восьмого "А", немецкий в этом году преподавал у них не Артур Яковлевич, а Венера Платоновна. Артур – тот хоть и придирчивый, насмешливый, но в общем-то справедливый и без дамских эмоций. А Венера – та вся на нервах. Как заведется – уже себя не помнит. А потом: "Вон из класса!" За что и носила прозвище Фрау фон Из-кляссэ.

И вот заметила Фрау, что Федя шепчется с соседом Димкой Данченко (как раз передачу обсуждали).

– Кроев, встань! О чем я сейчас говорила? Отвечай!

Федя, слава Богу, слышал, о чем она говорила. Ответил без ошибки. Но это лишь раздосадовало Венеру Платоновну.

– Небось новый сценарий соседу рассказывал! Как над вами, над бедненькими, учителя издеваются! Чтобы опять снять кино… на ворованной пленке!

– Че-го? – ошарашенно спросил Федя. – На какой… ворованной? Вы с ума сошли?

– Ах, я с ума сошла? Хам… А почему Дмитрий Анатольевич говорил в учительской: "Уж не на той ли пленке они снимали, что Кроев у меня летом стащил?"

– Как вы смеете… – беспомощно сказал Федя.

– Вон из класса!

Федя грохнул дверью и, пылая негодованием, кинулся искать физика. У того, к счастью, не было урока, он сидел в учительской. Дрожа от яростной обиды, Федя выговорил:

– Дмитрий Анатольевич, мне надо с вами… выяснить… Можно в коридоре?

Они вышли. Физик – добродушный, улыбчивый. Этакий свой парень-педагог, который всегда понимает мальчишек.

– Что стряслось у тебя, дружище?

– Вы говорили учителям, что я украл у вас кинопленку?

– Ты что, юноша? С антресолей упал?

– Фрау… Венера Платоновна объявила сейчас: Дмитрий Анатольевич сказал, что Кроев летом стащил у него пленку! На которой фильм…

– А-а… – Физик ухмыльнулся. На миг его глаза неловко скользнули в сторону. – Это утром, когда наша педагогическая общественность базарила про передачу. Я сказал не "стащил", а "утащил". В смысле "унес". Что-то такое ведь было, да?

– Вы же сами мне отдали, списанную!

– Ну, отдал так отдал. По правде говоря, я не помню, такая круговерть в те дни была… Ты чего распереживался-то? У меня же никаких претензий к тебе…

– У вас-то претензий нет! А Венера…

Физик нагнулся, сказал вполголоса:

– Ну, дура же она. Это сугубо между нами…

– Вот вы так и скажите тогда! В учительской!

– Ты обалдел?

– Да не про то, что она… это… А что я пленку не брал! И чтобы все знали! А то "стащил" или "утащил"…

Дмитрий Анатольевич сузил глаза:

– Не понял. Ты что, ультиматум мне ставишь?

– Не ультиматум, а… вы тоже должны думать, когда говорите.

– А ты не должен думать, когда говоришь с учителем?

– А если учитель… можно плевать на ученика?

– Кроев! Я, конечно, добрый дядя, но…

– Я вижу, какой вы добрый… – опять сквозь царапанье слез выговорил Федя. – Наговорили на человека, а теперь… святая невинность, да?

– Дать тебе по-свойски по шее или на педсовет?

– Один уже давал… дембиль такой. Потом не обрадовался. – Федя глядел в позеленевшие, как у кошки, глаза Дим-Толя. Тот сдержался.

– Отлично. Тогда побеседуем на педсовете.

– Есть еще школьный совет! Там и побеседуем! – Федя повернулся и пошел прочь.

Он спустился на первый этаж. Вспомнил, что уже пятый урок и что, возможно, Степка сидит в раздевалке, ждет.

Степка и в самом деле был там – в окружении еще нескольких второклассников. Играли в бумажные автомобильчики. Увидел Федю, подскочил:

– Идем домой, да?

– Нет, сегодня топай один… Дай мне листок и ручку.

Устроившись у подоконника, Федя крупными буквами начертал на вырванном тетрадном листке:


"В школьный совет. От ученика 8 "А" класса Кроева Федора. Требую разбора с учителем физики Д.А. Жуховцевым. Он сказал в учительской, что я летом, во время практики, украл у него кинопленку. Если украл, пусть докажет и пусть меня отправляют в колонию. Если этого не было, пусть при всех извинится за оскорбление. Ф. Кроев".


Свернутый вчетверо листок он бросил в ящик на втором этаже. На ящике была надпись: "Для жалоб, заявлений и предложений в школьный совет. Рассматриваются ежедневно". Да, не то что в прежние времена. Как говорится, демократия…


После урока Федя изложил историю Борису.

– Ай да Дим-Толь, – вздохнул Борис. – Вот они какие – "свои парни".

– Я ему всегда верил. Думал, правда он за ребят горой, – сказал Федя. И вспомнил: – А теперь как в песне: "Жгли предательством те, кому верили…"

– Ты только не перегорай, – попросил Борис.

– Больно надо! На совете я все равно докажу…

– Я тоже приду. Обязаны пустить, мы ведь вместе на эту пленку снимали!

Из школы пошли не домой, а к Оле. Борька сказал, что у нее сегодня четыре урока и она, наверно, уже дома.

– Надо же, наконец, договориться, как стыковать юго-западный лист со всей картой. Там такая каша…

– Каша… – рассеянно отозвался Федя.

– А еще… Слышь, Федь, что-то царапает меня. Почему Нилка вчера какой-то кислый был? Обратил внимание?

– Нет… не обратил. Ну, он, наверно, тоже сейчас прибежит! Узнаем…

Оля и правда оказалась дома. И сказала, что Нилка уже заходил.

– Совсем недавно. И опять ушел… Ох, он зареванный такой. Говорит, родители опять в Штаты засобирались.

Еще не легче! Сразу почти забылся скандал с Дим-Толем.

– А может, снова передумают? – беспомощно понадеялся Федя. И понимал: нет, не передумают.

Пока сидели, горевали, рассуждали про свалившуюся беду, опять появился Нилка. Насупленный и будто виноватый.

– Что, правда? – тихо опросил Борис.

– Это все мама… Говорит: "Вы с ума с'сошли! Все бумаги оформлены, это единственный с'случай в жизни…"

– А… папа? – осторожно спросила Оля.

– А он… он маму жалеет. И еще тут, как назло, музей с'согласился взять в свои фонды прадедушкину коллекцию. Мама говорит: "Теперь тебя даже эти с'стекляшки не держат…" Но папа все равно не хочет. А она: "Почему мы должны маяться в этой нищей и бестолковой с'стране?.."

"Потому что наша", – подумал Федя. Но промолчал. Нилке-то какой прок от этих слов.

Борис грустно заметил:

– А тебя, значит, и не спрашивают.

– Меня как раз спрашивают: "С кем ты будешь, если разъедемся?.."

"Знакомо", – подумал Федя.

Нилка сидел у стола. Он лег на стол головой и тихонько заплакал. Открыто так, не стесняясь. Его успокоили, как могли. И разошлись. Ох и тошно было…

На утро в школе Флора Вениаминовна сказала Феде:

– Зачем уж так сразу – на школьный совет? Завтра будет классный час, давай на нем и разберемся. Пригласим Дмитрия Анатольевича, Ольга Афанасьевна тоже собиралась зайти.

Федя пожал плечами. Теперь ему было почти все равно. Сверлило одно: "Нилка… Нилка… Неужели уедет?"

К концу уроков разболелась голова. Борис проводил его домой, а сам отправился к Оле. Оттуда они позвонили уже под вечер. Сказали, что Нилка сегодня не приходил, а к нему идти боязно: родители там небось выясняют отношения…

– Дядя Федор, а ты-то как?

Федя был так себе. Голова болеть не перестала, температура – тридцать семь и пять. Если бы не классный час, можно было бы завтра с полным правом не пойти в школу. Но ведь решат, чего доброго, что Кроев струсил.

"А может, с утра отлежусь. Завтра ведь со второй смены".

Такое дурацкое было в школе № 4 расписание: по субботам восьмые классы учились с двух часов. Причина тут была в тесноте, нехватке кабинетов и прочих неурядицах. Народ роптал. Директор Ольга Афанасьевна и учителя уговаривали: дело, мол, временное, только на первую четверть…


Утром и в самом деле стало полегче. В середине дня, правда, опять загудела голова, но Федя терпеливо отсидел четыре урока. Классный час был пятым.

Федя понимал, что при своем "вареном" состоянии да еще при беспокойных мыслях о Нилке едва ли он сегодня сумеет крепко воевать за справедливость. Но когда все расселись, когда появились Дим-Толь и Ольга Афанасьевна, Федя опять ощутил нервное возбуждение. Жгучесть недавней обиды.

А Бориса Хлорвиниловна не пустила: "Извини, голубчик, но у нас автономия и суверенитет, а ты из другого класса… Ну и что же, что друзья! Потом все узнаешь…"

Дим-Толь, усмехаясь, устроился на задней парте. Ольга Афанасьевна села у стола.

– Ну, начнем, – вздохнула Флора Вениаминовна. – Хотела я говорить про успеваемость, да сегодня не до того. Иди, Федя, сюда, рассказывай…

И Федя вышел к доске. И сбивчиво, но с накалом поведал, что случилось позавчера. Дим-Толь при этом смотрел в темное окно. С таким лицом, будто ему хочется насвистывать.

Флора Вениаминовна прочитала Федино заявление в совет.

– Ну, времена пошли, – бросил с места Дим-Толь. – Скоро первоклассники в ООН писать будут.

– Дмитрий Анатольевич, ну зачем вы так, – укорила Ольга Афанасьевна. – Мальчик действительно имеет право, если считает, что он обижен. Давайте разберемся…

– Да в чем разбираться-то? Я его разве обвинял? – Дим-Толь разгорячился не хуже восьмиклассника. – Я сказал "утащил пленку". В том смысле, что забрал с собой. А не украл… А он в коридоре берет меня за грудки и кричит: "Кайся при всех!" Я кто ему, мальчик, да?.. И я действительно не помню, разрешал ли я ему брать пленку. Помню, что он унес, но с позволения или, так сказать, по своей инициативе, не знаю… Да мне не жалко, списанная же!

– Да в том, что ли, дело, жалко вам или нет! – вскипел Федя. – Меня теперь вором называют! По вашей милости!

– Кроев, Кроев, – сказала Хлорвиниловна.

– А чего "Кроев"? Я… официально требую извинения!

– Ну-у… – Дим-Толь поднялся. – Если так официально, тогда я тоже… Докажи, что эту пленку я тебе подарил. Есть свидетели?

– Дмитрий Анатольевич… – с улыбкой произнесла Ольга Афанасьевна.

– Нет, я официально: есть свидетели, Кроев?

"А совесть? Есть она у вас?" – чуть не сказал Федя. Но понял, что вот-вот разревется от такого подлого приема. И тогда в классе раздалось:

– Я свидетель. – И встал Гуга.

Ну уж чего-чего, а такого не ждал никто!

– Ага, я свидетель, – в тишине подтвердил Гуга. – Вы, Дмитрий Анатольевич, разговаривали с Шитиком… с Кроевым то есть в кабинете, а я в это время отодвигал от дверей куль с алебастром. Ну и весь разговор слышал. Вы говорили: "Да забирай ее, все равно это мусор". Ну, в общем, такой был смысл… Официально подтверждаю…

Опять повисла тишина. Вопросительная. Чем же, мол, теперь это кончится?

Дим-Толь иронически развел руками:

– Ну, если так… мы живем вроде бы в государстве, которое борется за звание правового. Вынужден принести Кроеву свои извинения. А засим – честь, как говорится, имею… – Усмехаясь, он сделал поклон и зашагал из класса. Все молча смотрели ему вслед. А когда вышел, загалдели – дело кончено, можно по домам.

Хлорвиниловна пыталась было угомонить "неуправляемую массу":

– Подождите! Еще вопрос об итогах сентября… А впрочем, ну вас, убирайтесь… Кроев, ты доволен?

– Вполне, – буркнул Федя.


Бориса в коридоре не было. Не стал ждать, значит. К Оленьке небось рванул… Ну и правильно! Как там Нилка?

Федю догнал Гуга:

– Вот так, старик. Выручил я тебя?

– Выручил… Даже не ожидал. Сколько я должен? – И вспомнил, как в сентябре честно вручил Гуге пятерку за летнее избавление от шпаны. Вернее, четыре пятьдесят. Полтинник-то Гуга был должен с июня.

– Нисколько. За справедливость бьемся бескорыстно.

– А ты уверен, что тут справедливость? – усмехнулся Федя. – Ты же наугад… Не был ты у двери и разговора не слышал.

– Не слышал. Но я же точно знаю, что он был.

– Откуда?

– Ну, Шитик ты мой ненаглядный! Посмотри на себя. Разве ты похож на тех, кто ворует в школьных кабинетах учебное имущество?

Федя уловил у Гуги свои собственные интонации. Сказал с досадой:

– А сейчас по внешности не определишь.

– А я не по внешности… Ты хороший парень, на таких надежда в будущем…

Федя не обиделся на насмешливо-снисходительный тон. Скорее удивился:

– Надежда? А разве не на деловых людей… как ты?

– Это само собой, – с удовольствием согласился Гуга. – Но такие, как ты… без них тоже нельзя. Кто-то должен думать и о душе. А то вымрем ведь… Ну, будь! – И ушел.

Федя побрел в раздевалку, размышляя, куда пойти: домой или к Оле? У гардероба его окликнула Ольга Афанасьевна:

– Кроев! Зайди быстренько в мой кабинет.

Значит, ничего не кончилось? Он пожал плечами. Извинение извинением, а сейчас начнется воспитание. Он пошел рядом с директоршей. И вспомнилось:

– Ольга Афанасьевна! А ведь я и вам говорил, что Дим-Т… Дмитрий Анатольевич мне пленку отдал! Летом рассказывал, когда мы насчет штор в школу приходили! Разве вы забыли?

– Верно! Да-да-да, был разговор… Ты прибегал весь такой… пылающий идеей. Веселый, загорелый, в трусиках. И Боря Штурман с тобой…

– Ну вот! А теперь…

Она поняла наконец:

– Да ты что! Думаешь, я тебя на проработку веду? Тебя кто-то по телефону разыскивает. Очень срочно…

Ox, что опять случилось?

Звонила Оля:

– Федя, а Боря с тобой?

– Нет! Я думаю, к тебе побежал… Ты что, из-за этого звонишь в кабинет директора?

– Федя… Нилка пропал…

– Как – пропал?

– Ну, так… – Она всхлипнула. – Его папа звонил. Ушел утром в школу и до сих пор не вернулся…

Нилкины молитвы

Все-таки сбылся он, этот страшный сон, который не раз видел Федя. Исчезновение, мука неизвестности. Правда снилось про Степку, а произошло это с Нилкой. Но Нилка… он ведь тоже почти как брат. И от мысли, что, может быть, нет его уже на свете, заходилось сердце…

А каково отцу его и матери?!

…Выяснилось, что в школе Нилка был, отсидел вместе со всеми четыре урока, потом оделся, вышел на улицу, и больше никто Березкина не видел. Теперь, к вечеру, уже обзвонили или обежали всех его одноклассников. Никаких следов. Звонили и в милицию. Сперва дежурный успокаивал: не ночь же, мол, еще, чего паниковать! Гуляет где-нибудь пацан. Кое-как убедили, что не такой это "пацан", который где-то шастает в одиночку, он всегда с друзьями. Дежурный "сигнал принял". Обещал звонить, если что выяснится. У Березкиных телефона не было, дали номер знакомых, которые жили двумя этажами ниже. Никто, конечно, туда пока не звонил.

Злорадствуют теперь небось в милиции: это вам не кино снимать! Как беда стряслась, к нам же и кинулись! Да черт с ними, пусть злорадствуют! Лишь бы Нилка нашелся!

Когда Федя, Борис и Оля прибежали к Березкиным, Нилкина мать плакала не переставая. Аркадий Сергеевич старался держаться спокойно. Однако говорил уже без всякой уверенности:

– Ну ладно, ладно, Роза… Найдется же… Может, решил прокатиться за город, у мальчишек такое бывает… – И снова расспрашивал ребят: не говорил Нилка вчера о каких-нибудь своих планах, не намекал ли на что-нибудь?

Нет, не говорил, не намекал. Только горевал о том, что мать изо всех сил настаивает на отъезде. Да и какие могли быть у него планы, отдельные от Бориса, Оли, Феди? Немыслимо это. Если только… Если… Борис первый решился на вопрос:

– Аркадий Сергеевич.. А вдруг он нарочно? Ну, чтобы вы не увозили его… и не расходились?..

Нилкин отец глухо сказал:

– Я уже думал… Неужели Нил способен на такое?.. – Руки и очки у него дрожали.

"Вы же способны… так его мучить…" – подумал Федя.

Сиди не сиди, горю не поможешь. И где искать – не придумаешь. Пришлось расходиться по домам. Нилкин отец обещал, что позвонит Феде сразу, хоть среди ночи, если что-то станет известно.

– И вы звоните, если вдруг что… В любое время. Хозяева телефона предупреждены, они хорошие люди…


На улице была совсем ночь. То есть, конечно, вечер, но черный и звездный. Звезды дрожали среди сухих кленовых листьев. Листья то и дело срывались, с шорохом падали в темноте. Казалось, что сами звезды шелестят…

А если… если все-таки Нилкин страх был не напрасен? Может, не зря на нем звездная метка?.. Недавно по телевидению выступал опять один специалист по НЛО, заявил снова, что несколько тысяч землян в прошлом году исчезли так необъяснимо, что без пришельцев тут явно не обошлось…

Видно, у всех появилась одна и та же мысль (очень уж яркие были звезды). И, как бы заранее отбрасывая такую фантастику, Борька сумрачно сказал:

– Надо все-таки думать о реальных вариантах.

– Не мог он сбежать, мальчишки. Как это – не сказавши нам! Он всегда все доверял.

– Доверял, пока имело смысл, – возразил Федя. ("Имело с'смысл", – горько отдалось в нем.) – А сейчас-то он же прекрасно знал, что мы будем отговаривать, а помочь ничем не сможем… Или он просто подводить нас не хотел. Решил спрятаться где-нибудь и переждать, пока родители не помирятся и пока мать не раздумает ехать…

– Где он мог спрятаться? В лесу, что ли? – сказал Борис. – Не лето ведь…

Так они шли по улице Блюхера – еле двигая ногами, с грузом тяжко навалившейся тревоги. Феде представилась почему-то сделанная в лесу хижина – этакая груда веток, в ней черная нора, из норы выглядывает в своей вязаной шапочке-пирожке Нилка… Отсюда мысль скользнула к другой норе – в зарослях на берегу.

– Слушайте… А что, если он решил спрятаться поближе? В подземном ходе, у церкви! Помните, там в одном месте сбоку углубление? Ниша такая, будто комнатка крошечная… Можно несколько дней пересидеть…

Борис вздохнул.

– Я понимаю, что шансов мало… – понуро согласился Федя. – Но вдруг? И… надо же где-то искать…

– Мы же не найдем сейчас на берегу эту дыру, – сказала Оля. – Ни фонаря, ни спичек…

– А с берега и не надо! – Федя оживился. Потому что любое действие дает хоть какую-то надежду. – Можно же из церкви! Расскажем все отцу Евгению…

– Так он там нас и ждет, – сказал Борис.

– Но там же сторож есть! Спросим у него, где отец Евгений живет, сходим… Ну, надо же что-то делать!

Борис решительно ускорил шаги:

– Пошли.

В кирпичной сторожке, что стояла в углу церковного двора, светилось маленькое окно, закрытое изнутри газетой. Федя и постучал в это окно – без раздумий. Когда такое дело, тут не до стеснения.

Почти сразу послышалось через дощатую дверь:

– Иду… Что за гости?

Голос знакомый, не ошибешься…

– Дядя Женя!

– Отец Евгений!

– Мы по делу! – сказал Борис.

– Входите… А я сегодня здесь ночь коротаю. Сторож отпросился, а кому-то надо караулить…

В побеленной комнатке, с иконой в углу, с конторским столом, с раскладушкой, накрытой спальником, и с обшарпанными стульями, горела настольная лампа. Отец Евгений – в поролоновой куртке, солдатских брюках и сапогах – сел на заскрипевшую раскладушку, поправил блестевшие очки.

– Рассаживайтесь, пташки вечерние… Что случилось-то?

…Он не удивился рассказу. Будто ждал чего-то подобного. Насупился, снял очки, устало потер глаза. Потом сказал:

– Ход с той стороны заложен кирпичом. Два дня назад. С лета собирались, а тут наконец пришлось… А с нашей стороны давно стоит железная дверь…

Оля приложила к губам костяшки. Охнула тихонько.

– А если он… Он ведь не знал про это. Вдруг полез искать проход и сорвался? Там ведь круто…

"Не так уж круто…" – подумал Федя. Отец Евгений качнул головой:

– Он знал, что проход заложили. Борис вскинул ресницы-щетки.

– Откуда знал?

– Он приходил пару дней назад, – неохотно объяснил отец Евгений. – И я сказал ему…

– Один приходил, без нас? – вырвалось у Феди с ноткой ревности. Хотя до того ли было…

– Да… Так получилось. – Отец Евгений, видимо, не хотел говорить про это.

Не то чтобы подозрение, но чувство какой-то неясности, недоверчивости появилось у Феди. Но расспрашивать ни он, ни другие не посмели. Федя только сказал упрямо:

– Там ведь могла появиться и другая дыра. После оползня. И Нилка мог найти…

Конечно, это была почти полная невероятность. Все равно что пришельцы… Но отец Евгений вдруг быстро встал:

– Пошли. Дело такое, надо проверить самый крошечный шанс… Постойте, фонарик возьму…


При свете фонарика не разглядеть было, открыта ли на стене роспись. Блеснули только оклады уже развешанных кое-где икон… В люк теперь было вделано большое кольцо. Отец Евгений поднял крышку, стал спускаться первым…

Через несколько метров показалась решетчатая дверь, сваренная из толстых арматурных прутьев. Отец Евгений отпер висячий замок… Путь до новой кирпичной кладки не занял много времени, хотя двигались медленно – оглядывали стены: нет ли где случайного лаза на берег? Не было…

Пока шли вперед, была еще какая-то, пускай хоть самая крошечная надежда. А обратно – совсем похоронный путь.. Вот опять полукруглая тесная ниша, где Федя думал отыскать Нилкино убежище. Фонарик снова метнулся лучом по углублению. Пусто. Лишь мусор на кирпичном полу, бумажки какие-то…

– Стойте! – Федя подхватил с пола короткую бумажную ленточку. Поднес к фонарику. Молниеносное предчувствие не обмануло. – Это же Нилкин! Смотрите, его счастливый билет! Он его всегда с собой носил!..

Отец Евгений опять, кажется, не удивился. Впрочем, лица его не было видно. Он проговорил негромко:

– Вон как… Значит, обронил в тот раз… Пойдемте, я вам, ребята, все расскажу. А то, чего доброго, вы меня в похитители запишете. А дело тут совсем другое…


Вернулись в сторожку, расселись в нетерпеливом напряжении. Отец Евгений сказал виновато:

– Обещал я ему молчать про это, да сейчас не тот случай. К тому же вы его друзья… В общем, виделся я с Нилкой в эти дни дважды. Вернее, даже не "в дни", а в один день, во вторник… Сперва, до полудня еще, его ко мне Дима привел. Ну, Дымитрий, как вы его зовете… "Вот, – говорит, – Нил тебя спрашивает…" Я смотрю, а у Нилки капли на ресницах и лицо такое… В общем, ясно – неладно что-то у мальчонки. "Что, – говорю, – Нилушка, случилось? Беда какая?" А он спрашивает, будто через силу, тихо так: "Дядя Женя, вы меня можете окрестить, чтобы я стал полноправный верующий?" Я растерялся малость. "Ну, – говорю, – вообще-то могу, конечно. Только это ведь в один момент не делается. Родителей спросить надо… А чего ты вдруг так, со слезами?.." Тут он расплакался вовсе… И рассказал про то, что у него дома… Ну, вы про это не хуже меня знаете… Капли роняет и говорит: "У меня безвыходная ситуация. Никто из людей уже помочь не может, а к Богу я, наверно, не имею права обращаться, раз некрещеный…" Он ведь умеет иногда вот так обстоятельно выражаться. В ином случае и улыбнуться бы не грех, а тут у меня самого чуть не слезы к горлу. "Нилушка, – говорю, – к Богу любой обращаться может, если с чистым сердцем… А к тому же и я помолюсь, чтобы миновали тебя всякие горести… А еще, – говорю, – давай-ка я зайду на днях к твоим родителям. Ежели не как священник, то просто как твой знакомый, которому ты свое горе поведал. Тогда и побеседуем про все…" Конечно, я отговаривать Нилкину мать не помышлял. Да и какое право я имею? Может, им и впрямь там счастье судьбой предназначено, в Америке-то… Но думал, хоть успокою мальчонку малость… Смотрю, он повеселел вроде бы. Улыбнулся даже. "Ладно", – говорит. И ушел…

– А потом? – нетерпеливо спросил Федя.

– А потом… это уже под вечер… От двери-то от той подземной проводок идет, сигнализация самодельная, Вячеслав ее наладил на всякий случай. Ну и сработала. Тот же Дима пришел. "Звонит", – говорит. А люк в ту пору как раз открыт был, спустились мы неслышно, смотрю, у решетки копошится кто-то маленький. Увидел нас, дернулся было бежать. Потом замер. Ну, я сразу понял. "Нилка, – говорю, – постой…" Отпер дверь. Он стоит, голову опустил. Потом прошептал: "Простите, пожалуйста, я не знал, что теперь здесь заперто…"

"А зачем, – говорю, – ты тайком-то, под землей? Что с тобой, – говорю, – Нилушка, такое?"

Ну и признался он, когда уж я его сюда привел. Сказал, что хотел помолиться в церкви совсем один. Потому что, если при народе, то Бог, говорит, может и не услышать его, некрещеного. А вот так, в тишине… вроде бы с глазу на глаз разговор с Создателем получится. И надо, чтобы именно в церкви, в доме Господнем. "Ох ты, – думаю, – вот как скрутило ребенка горе, если он с такой отчаянностью ищет выход…" И прошу его: "Успокойся, давай поразмыслим, как твоей беде помочь…" А что тут можно сделать?.. Нилка посидел, помолчал и вдруг спрашивает:

"А человек имеет право сам себя окрестить, если очень хочет?"

"Как это?" – говорю.

Он и рассказал… Днем, когда шел от меня, оглянулся на церковь. С утра дождь шел, а к полудню прояснило, небо синее, солнышко, листья желтые горят. У изгороди вода скопилась, в ней лучи играют и крест с колокольни отражается. Я это и сам видел… Ну и, как я понимаю, получился у Нилки такой проблеск, движение души… Подбежал он к этой луже, где крест отражался, встал на колени, руку смочил, брызнул себе в лицо. Слышал раньше, что водой крестят… Ну, вот и решил… И меня опрашивает:

"Это считается?"

Что мне делать было? Вижу, он совсем на нерве, как на тоненькой ниточке. Взял грех на душу… а может, это и не грех…

"Ладно, – говорю, – временно считается… Пойдем…" И повел в церковь. Затеплил свечку у образа Богородицы, сотворил молитву. "Теперь оставайся один, как хотел. Не побоишься?"

Он удивился.

"Чего же, – говорит, – бояться-то? Здесь разве может быть какое-то зло?" И остался… Я минут через пятнадцать думаю: пора пойти за ним, но он сам пришел сюда. Спокойный такой, только видать, что плакал недавно. Спрашивает:

"Это ничего, что я свечку гореть оставил?"

"Ничего, – говорю. – А ты, если захочешь, приходи сюда, через подземный ход больше не лазь. Мы его завтра с утра кирпичами заделаем…" И заделали… А в тот вечер я его до самой квартиры проводил. Только родителей дома не оказалось. "Ну ладно, – думаю, – в другой раз приду". А на следующий день закрутили дела-заботы. Перегородку ставили временную, пока иконостаса нет, иконы развешивали. Скоро службы начнем, хотя и не кончили ремонт. Первая в день Покрова Богородицы будет… А тут еще оба мальчишки заболели, они у меня двойняшки трехлетние, все у них одинаково, даже с температурой валятся вместе… А про Нилку решил – зайду в понедельник… Знать бы, как обернется…

И опять тяжелая тревога легла на всех.

Борис вдруг вспомнил:

– Вторник – это ведь еще до передачи. А нам Нилка только в четверг про отъезд сказал. Про все эти споры… До того держался, значит. Молчал…

– Его понять можно, – вздохнул отец Евгений. – Бывает, что поделишься горем, и легче тебе, а бывает наоборот: и у тебя горя не убудет, и другим еще тяжесть. Он небось думал: чего зря друзьям душу томить, все равно помочь не смогут… Может, боялся даже…

– Чего боялся? – удивились Оля и Федя.

– Как вам сказать… Отчуждения, может быть. Что вы решите, не вслух, а про себя: уезжает, ну и что теперь, пусть… И пойдет по дружбе такая холодинка, трещина…

– Ну что вы такое говорите! – с упреком сказала Оля.

– Нилка так не подумает, – поддержал Борис.

Но Федя в глубине души почуял, что отец Евгений, может быть, и прав. Нилка ведь такой: иногда западет ему что-нибудь в голову, и сам он этому верит…

– Домой вам пора, люди, – тихо напомнил отец Евгений. – Самих-то вас небось тоже родители ищут.

– У меня мама на спектакле, – сказала Оля.

– А за нас, если мы с Федором вдвоем, никто не беспокоится, – хмуро объяснил Борис.

– Пойдемте, провожу немного… – Отец Евгений встал. – Надо надеяться. Может, скоро найдется Нилка живой и невредимый. Господь милостив…

– Если Господь милостив, почему вокруг… столько всего?… – негромко сказала Оля.

– Потому что люди жестоки…

Двинулись к двери, но посреди сторожки отец Евгений остановился, обернулся к маленькому образу Спаса в углу. Перекрестился. Вполголоса произнес несколько слов. "Спаси и сохрани", – услышал Федя. Тогда он тоже перекрестился – с той же мольбой в душе, без слов. И без всякого стеснения. Борис с Олей стояли у него за спиной. Феде показалось, что они тоже двинули руками.


Хотя Борис и говорил, что дома не волнуются, на самом деле тревожились. Но ругать Федю не стали, знали уже про Нилку. Мама только сказала:

– С ума сойти можно. Один пропал, да и вас еще носит где-то. Борина мама уже звонила с автомата…

Надо было держаться. Федя попробовал даже поужинать. Ничего не лезло в горло. Потом с ним заговорила Ксения. Они с Ксенией еще в сентябре постепенно помирились. Теперь она спросила с заботой:

– Ну а как решилось в школе-то? С вашим физиком?

– Что? – не понял Федя. Потом только рукой махнул. Пустячной такой казалась теперь эта история. Все мысли были про Нилку.

Отец сказал:

– Я тоже в милицию звонил. И… в справочное о несчастных случаях. "Ничего, – говорят, – не известно"…

Было около одиннадцати.

Молча, печально, понимающе смотрел на Федю Степка. Не приставал. Наконец спохватились, погнали его спать…

Федя посидел еще. Рассеянно, не читая, полистал книгу "Малахов курган" писателя Григорьева. Потом лег, не раздеваясь. Выключил свет.

И потянулась эта изматывающая душу ночь. Эта пытка страшным незнанием. Это мучительное, почти физически ощутимое старание нащупать Нилку чувством и сознанием в пространстве, связаться с ним невидимым проводом: "Где ты? Что с тобой?" Но этот маленький локатор был бессилен в похожей на вечную тьму неизвестности…

Но ведь где-то же он есть, Нилка!

Прячется в каком-нибудь закоулке?

Трясется в ночном поезде?

Бредет, заблудившись, в лесу?

Или… может, правда летит где-то в космосе нездешний звездолет с маленьким пленным землянином на борту?

Ну, ведь бывает же, бывает какая-то телепатическая сила, когда, если отчаянно хочешь, можно получить отклик от того, кого ищешь!

А если… если уже некому откликаться?

Какой-нибудь гад, садист, шизик вроде того Фомы или просто грабитель затащил в подвал и…

Или подлый, трусливый водитель грузовика. Зацепил на повороте, видит, что конец мальчишке, кинул в кузов – и в лес, чтобы спрятать следы… Писали и про такое в газетах…

Если вдруг звонок и… "Вы можете опознать мальчика? Лицо, оно… ну, вы сами понимаете… На ноге несколько родинок, и одна – в светлом кружке величиной с гривенник…"

Дикие мысли, да? Ненормальные? Но ведь дико, ненормально и то, что Нилки нет… Нет… Нет…

Господи, хоть бы утро скорее!.. А что утром?

Федя задремывал иногда, и один раз показалось, что звякнул в прихожей телефон. Федя выскочил, схватил трубку. Длинный равнодушный гудок…

Под утро он все-таки заснул. И приснилось, будто Нилка в самом деле улетел на звездолете. Но без похищения, добровольно. И не в другие миры, а в Америку. И что прислал письмо с фотоснимком. Снимок был на толстом картоне, как старинный. На обороте – всякие завитушки, медали и надпись золотом: "Nilъ Bereskinъ & СО". Сам Нилка на карточке был мало похож на себя: слишком взрослый, гладкая прическа с пробором, белый отутюженный костюм, теннисная ракетка в руке. Этакий юный миллионер из Флориды… Ну да ладно, главное, что нашелся! И полному облегчению мешало лишь глубинное понимание, что это все-таки сон…

…Телефон трескуче взорвался в шесть утра. Федя вылетел в прихожую, рванул трубку.

– Федя?! Это Оля! Федя, мальчик прибежал! Из того интерната! Ну, тот самый, Южаков! Говорит, Нилку поймали большие ребята, избили и заперли! Он и сейчас там…

– Живой?!

– Федя! Я ничего не знаю! Беги сюда!

– Ты позвонила Березкиным?!

– Не отвечает телефон! Или отключили, или спят!

– Хватай мальчишку и давай туда! К Нилкиным родителям! Без взрослых не справиться! Я догоню!

– Федя, он еле стоит! Южаков… Я не знаю, что делать… – Она, кажется, плакала.

– Бегу!!

Главное, что нашелся! Ну, не насмерть же они его там!.. У, сволочи!.. Ладно, все потом! Главное – спасти! Скорей!!

Мама, отец, Ксения уже выглядывали из дверей. Запрыгал на пороге, натягивая колготки, Степка.

– Федя, я с тобой!

– Степка – ты к Борису! Пусть они с отцом на мотоцикле – к Ольге! Если опоздают – то к Березкиным!..

Ботинки, куртка, шапка… Что там мама кричит вслед? Какой еще шарф!

Свинство какое – лифт, конечно, занят! По лестнице, через пять ступеней… На улице еще темно… Резкий воздух осени, запах палых листьев забивает легкие… Квартал, другой, третий… Садовая… Декабристов… Калитка, дверь… Не надо звонить – Оля на пороге…


На кухне горел свет. Южаков – со слипшимися волосами, в порванной школьной форме – сидел, привалясь к стене. Видно, так, без верхней одежды, и прибежал. Олина мама подсовывала ему кружку с чем-то теплым. Южаков легонько мотал головой. Увидел Федю, слабенько так улыбнулся, виновато даже…

У Оли глаза и правда были мокрые.

– Федя, они его на улице после уроков поймали! Нилку! Утащили в интернат, в подвал, а там…

– Кто утащил?!

– Большие ребята! Любимчики Ии Григорьевны! Она ведь одних лупит, а других пригревает, разрешает им все, они там хозяйничают… Вот они и решили отомстить за нее! За кино! Подкараулили Нилку… Их много было, он не вырвался… А потом били в подвале. Говорят: "Заложника взяли"… И Павлика били…

"Павлик – Южаков", – понял Федя. Сердце колотилось, он старался дышать ровнее, чтобы восстановить ритм.

– …Сперва их вместе держали, а потом Павлика наверх увели, в спальне заперли, а то воспитатель хватится. А Нилку внизу оставили… – Оля опять всхлипнула.

– В милицию позвонили?

– Мама звонила. Там дежурный говорит: интернатские дела решайте с директором. А то, говорит, мы приедем, а про нас потом в газету: милиция врывается в детские учреждения…

Павлик вдруг сказал:

– Они днем нас заперли… Придут, побьют, потом опять запирают… Там кладовка такая, в ней маты старые… Но его не сильно били. Тех, у кого родители, боятся бить сильно… А я утром убежал из спальни. Ключ у них украл… от кладовки.

– Чего же ты Нилку-то не выпустил? – возмутился Федя.

– Меня бы поймали, если коридором… А я из спальни в окно…

– Он весь в синяках, – сказала Оля. – Его в постель надо. И врача…

Павлик с трудом встал:

– Вы без меня не найдете там… в подвале. И никто не покажет…

– Господи, да что же это… – совсем как Борькин бабушка, охнула Олина мама.

– Сейчас Борька с отцом прикатят!.. Ой, а если у них опять бензина нет?.. Ольга, а "Росинант" у тебя в гараже?

– Да!

– Ты… – Федя с беспокойством, с боязнью даже взглянул на Южакова, – удержишься на багажнике? Тут недалеко.

– Да… – Южаков сжал губы. Маленькое треугольное лицо его казалось твердым. Красивым даже. На экране этого не было заметно, а тут…

– Ты как Ольгу-то нашел? Почему сюда прибежал?

– А по телику тогда… адрес сказали. Декабристов, двенадцать…

– Оля, куртку ему дай…

– Сейчас!

– Штурманы если приедут, пусть жмут к Березкиным… Или в интернат. Дядя Лева знает!.. Павлик, идем…


Растекалась по улице мутная синька октябрьского рассвета. Но сумрачно еще было, встречные машины ехали с фарами. Федя налегал на педали с яростной силой. Кололо в боку, но пусть… Скорее!.. Сейчас – к Березкиным, потом с Нилкиным отцом – в интернат! Можно будет поймать такси или попутку…

Сидевший на багажнике Южаков сперва крепко держал Федю за бока. Но на полпути руки его ослабли. Он качнулся, сбив равновесие. Федя тормознул.

– Подожди, – выдохнул Павлик. – Я не могу… Голова кружится. – Он сполз с багажника, сел на край тротуара.

– Недалеко уже… – беспомощно сказал Федя.

– Ты… давай один… А потом за мной вернетесь…

Но как Федя мог оставить его? Он отчаянно оглянулся. Ну, хоть кто-то бы подошел, помог! Пускай даже милиция! Так нет же, безлюдная улица…

Слева уходил к берегу Фонарный переулок. Мимо церковной ограды. Она всего в квартале отсюда! Может, судьба…

– Встань, – тихо, но решительно сказал Федя. – Держись за меня. Тут всего сотня шагов.

Он кинул руку Павлика себе на плечи, левой рукой схватил его за туловище. Поднял. Правой взял за руль велосипед.

– Пошли.

– Ага… Я иду…

Вот, наконец, и церковный забор. Федя посадил Южакова на кирпичный фундамент.

– Жди здесь. Я быстро…

Вот удача-то: в окне сторожки свет! Федя забарабанил в стекло. И сразу распахнулась дверь, без вопроса. Будто отец Евгений ждал.

Он был теперь не в куртке, а в рясе, только без креста. Наверно, собрался куда-то. В перерывах между ударами сердца Федя выговорил:

– Нилку избили и заперли… интернатские… Он сейчас там… Мальчик прибежал оттуда, он тут. Только слабый, идти не может… Где ваш мотороллер?

Ни вопроса, ни лишнего слова в ответ. Школа Афгана? Или просто давняя привычка спасать друзей?

– Нет мотороллера… Идем… Стой, дай запру велосипед… Все, пошли!

Южаков сидел, прислонившись к решетке. Не удивился, увидев священника. Может, уже не было сил удивляться.

– Сидите здесь! – Отец Евгений бегом кинулся к обочине. Потому что (бывает же и везение в жизни!) метрах в ста метался, приближаясь, двойной огонь автомобильных фар.

Федя не послушался, тоже кинулся к дороге.

Отец Евгений взметнул руки (крыльями взлетели рукава), скрестил их над головой, развел в стороны…

Не на всякую просьбу отзываются водители, обычно проскакивают без задержки мимо "голосующих". Но с другой стороны, часто ли бывает, чтобы останавливал машину священник? Да еще вот так, с явным сигналом о беде!.. Старенький "Москвич" завизжал тормозами. Откинулась дверца.

– Товарищ! – нагнувшись, оказал отец Евгений. – Мальчишка в беде, его избили и заперли хулиганы. Надо спешить, помоги, товарищ…

– Садись!

– Сейчас! Там еще дети…

Отец Евгений бегом вернулся к ограде, подхватил Южакова, принес к "Москвичу".

Водитель открыл заднюю дверь.

– Ребят давай назад, а сам со мной. Покажешь…

– Улица Королева… – слабо сказал, уже валясь на сиденье, Павлик. – Интернат номер два…

Отец Евгений втиснулся рядом с водителем, захлопнул обе дверцы.

– Я знаю, малыш, я покажу…

Павлик слабо потянулся к нему рукой:

– Ключ возьмите… от той двери…

Машина рванулась…

И в эти минуты, в отчаянной тревоге за Нилку, в напряжении от того, что близится развязка, толкалась в Феде и еще одна – казалось бы, посторонняя – мысль: о слове "товарищ", как бы взорвавшемся своим изначальным смыслом.

Ведь как теперь обычно? Вот так:

"Товарищ председатель школьного комитета! Классы средней школы номер четыре на торжественную линейку…"

"Товарищи, товарищи! Куда вы прете, соблюдайте порядок!.."

"Товарищ старший лейтенант! А этого-то, который из-под замка сбежал, не нашли еще?.."

Но ведь было же и по-другому! Ведь еще князь Святослав говорил дружине: "Товарищи…" И адмирал Нахимов матросам: "Товарищи! Враг подступил к Севастополю! Не посрамим Андреевского флага…"

В зеркальце у переднего стекла вздрагивало лицо пожилого водителя. Вернее, лоб и внимательные глаза за очками. Что-то знакомое в этих бровях, очках, взгляде… Уж не тот ли прапорщик, что когда-то летом купил по Фединой просьбе ремень в Военторге?

Водитель ни о чем не спрашивал. Гнал на всю железку. Вот сейчас, очень скоро все будет ясно… А если… Страшно сделалось так, что уж лучше бы ехать подольше, оттянуть решающий миг… Но "Москвич" резко затормозил у входа в типовое школьное здание.

Было уже почти светло.

Отец Евгений рывком выбрался из машины. Федя помог вылезти Южакову. Тот встал, покачнулся. Отец Евгений опять взял его на руки.

– Помочь вам там? – спросил водитель.

– Не надо, мы сами…

– Подождать?

– Подождите, если можете…

Коридор встретил их казарменным интернатским запахом – от близкого туалета, от несвежей еды из столовой… Тускло горели лампы.

– Направо, – прошептал Павлик.

Отец Евгений зашагал направо – ветер от рясы. Федя спешил рядом. "Жезлом правит, чтоб вправо шел…" – нелепо вертелось в голове… Испуганно завопила, метнулась прочь какая-то тетушка.

Поворот, дверь, ступени вниз. Снова коридор: бетонные стены, трубы какие-то, желтый слепой свет…

– Вон там… дверь…

Отец Евгений опустил Павлика у стены, тот сразу прислонился. Отец Евгений вставил в скважину плоский ключ. Обитая жестью дверь ослабла, лязгнула под напором плеча. Но не открылась. Павлик прошептал:

– Он, наверно, заперся… оттуда…

И опять увидел Федя вылезший из-под черного подола сапог. Удар подошвой о жесть сотряс дверь. Один… второй… третий… От четвертого удара дверь отлетела в сторону.

Горела здесь такая же пыльная, как в коридоре, лампочка.

Нилка сидел на драном спортивном мате. Измученный, с грязным лицом, с темными запавшими глазищами… Но живой, живой!.. Попытался встать, потянулся навстречу. Отец Евгений схватил его…

Какие-то тетушки заглядывали в дверь: "Что? Кто?.. Кудах-тах-тах… Милицию!.."

– Дуры! Врача! – гаркнул отец Евгений.

– Дядя Женя… Федя… Не надо врача. Лучше домой…

Отец Евгений вынес Нилку в коридор. Тетушек разнесло в стороны. Павлик сидел уже на корточках.

– Федя, помоги мальчику. Тоже в машину… Нельзя же ему здесь…

– Да! – В каком-то радостном и горьком вдохновении одним рывком Федя подхватил Павлика Южакова на руки. Совсем не тяжелый, вроде Степки…

"Москвич" ждал у крыльца, водитель шагнул навстречу. А из-за угла – в реве мотора и сигнала, в вихре взлетевших с асфальта листьев – вынесся мотоцикл с коляской. Подлетел. Папа Штурман, Борька, Нилкин отец…

Синий город

Те четыре дня, которые Нилка провел в больнице, были безоблачными, синими, в желтой россыпи тихого листопада. Видимо, как лекарство против памяти о той страшной субботе… Нилка два раза звонил по больничному телефону, говорил, что "ничего со мной с'страшного" и что "c'скоpo отпустят". Мать ходила к нему каждый день. А ребят, конечно, не пустили. Ну и ладно. Главное, что нашелся и жив…

Где-то неторопливо, не задевая ребят, разворачивался разбор этого "досадного случая" в интернате. Говорят, семерых виновников – Ииных любимчиков-дуботолков – допрашивала милиция. Потому что папа Штурман поднял шум, не отвертишься. Дуботолки в ответ на все вопросы говорили: "А чё…", "Это не я…" – и объясняли, что били не сильно. Зачем били? "А чё… так просто…"

Было, конечно, все не так просто. Хотелось этим Ииным "гвардейцам" показать ей свою преданность, а услуга получилась медвежья. Ию, разумеется, таскали для объяснений ко всякому начальству. Она рыдала, что ведать не ведала о злых намерениях своих питомцев. И конечно, она, дура, и правда ничего не знала…

Директорша интерната, говорят, получила выговор. Но она была в городе на хорошем счету, и потому все выговором и кончилось… Да и кого мог занимать всерьез "мелкий случай", когда "несколько мальчиков побили двоих других"! На фоне многочисленных квартирных краж, убийств, угона машин, грабежей и прочих событий, от которых раскалялись и хрипели милицейские телефоны. А пацаны что? Живы и ладно… Впрочем, по слухам, тому милицейскому дежурному, который так по-дурацки реагировал на звонок Олиной мамы, все-таки попало…

В молодежной газете "Смена" появилась заметка о нападении на ребятишек – участников острой ТВ-передачи. Что, мол, страдают не только взрослые операторы в горячих точках планеты, но и маленькие корреспонденты.

Однако все это было много позже. А пока Федя, Борис и Оля отдыхали душой.

Даже мысль о неизбежном (и, наверно, близком) Нилкином отъезде не была теперь такой тоскливой. Грустно, конечно, да ладно уж. В конце концов, не на другую планету, а всего-навсего на другой материк. И может, депутаты в Москве проголосуют наконец за тот закон, про который столько разговоров – о свободном выезде-въезде. Тогда, глядишь, можно будет отправиться в любую страну, как в соседнюю область (если, конечно, подзаработать валюты). И может быть, удастся побывать в гостях у Нилки или он сам приедет навестить друзей в Устальске…

Задумчиво-светлое настроение у Феди не разрушила даже двойка по физике, которую Дим-Толь с удовольствием вкатал в журнал.

– Если Кроев усматривает в этом несправедливость и месть за недавний инцидент, он может, естественно, обратиться в школьный совет. Но едва ли Кроеву удастся доказать, что есть причины, позволяющие ему не знать основные формулы теплообмена… Даже если у него найдутся надежные свидетели…

Федя проявил к данной реплике полнейшее безразличие. Не объяснять же этому дембилю, что в субботу и воскресенье восьмикласснику Кроеву было не до задач о нагревании и остывании жидкостей и тел… Впереди еще четыре школьных года, и двойку по физике Федя исправить успеет…

Третий раз Нилка позвонил Феде в четверг, в пятом часу.

– Я уже дома! Приходите ко мне!

– Нил! Твоя мама выставит нас с треском! Ты же еще больной!

– Я здоровый! А мамы дома нет! А я гулять хочу, я соскучился по с'свободе! А с меня взяли с'слово, что из дома я один не выйду!

– А откуда ты звонишь-то?

– От с'соседей. Но это же я не из дома ушел, а только из квартиры…

– Ладно, жди!

Федя позвонил Оле. Борька, естественно, торчал уже там.

– Идите к Нилке! Я сейчас прибегу!


Они все ожидали увидеть Нилку повзрослевшим, похудевшим, со следами той ночи в глазах. Но он был совершенно прежний! Веселый! Заскакал от радости.

– Пошли на улицу! Такая погода!.. Я только записку оставлю, что я с'с вами…

Погода и правда была чудесная. Солнце осторожно трогало крыши и заборы. Пахло палым тополиным листом и почему-то свежевыстиранным бельем. И над головой – ни облачка.

– Тепло какое, – порадовалась Оля. – А ведь скоро Покров. Говорят, в этот день первый снег выпадает.

– Это когда как… – заметил Федя.

– В праздник Покрова будет служба в церкви, – вспомнил Борис. – Отец Евгений тревожится: успеют ли поднять колокола?

Нилка перестал улыбаться, задумался на ходу. Вздохнул почему-то:

– Он ко мне в больницу звонил. Отец Евгений…

– Мы знаем, – кивнул Борис.

– Постой-ка… – вдруг сказал Федя. Полез в карман куртки, достал бумажную ленточку. – Возьми, Нилка. Твой…

Нилка узнал билет. И… он ведь помнил, где его потерял. Опустил голову, щеки слегка порозовели.

– Вы с'сами нашли? Или… отец Евгений?

– Сами, – сказал Борис. – Вместе с ним…

– Значит… он вам все рассказал, да?

Борис шагнул ближе, на ходу обнял Нилку за плечи.

– Ну, что ты, Нилище… Ну и рассказал. Такой момент был, до секретов ли? Да и зачем скрывать? Мы же… ножки одного табурета.

Нилка помолчал, шагая с опущенной головой. Потом шмыгнул носом и проговорил с виноватой ноткой:

– Я бы и сам потом, наверно, рассказал… Потому что оно ведь все-таки исполнилось. То, о чем я прос'сил… там…

Федя даже вздрогнул:

– Что исполнилось?

– Ну, чтобы они помирились. Чтобы мама раздумала…

Все помолчали, грустно жалея Нилку за его наивность. И Оля все-таки не выдержала:

– Нилушка… Да теперь-то тебя уж точно увезут! Подальше от таких несчастий…

Он поднял голову. Посмотрел на каждого по очереди. Синими своими, чисто Нилкиными глазами.

– Вот теперь-то с'совершенно точно, что не увезут.

– Почему?! – Это они хором.

– Мама дала с'страшную клятву: если я найдусь, никуда меня не тащить нас'сильно.

Все помолчали опять, переваривая такое неправдоподобие. Федя сказал недоверчиво:

– Ox уж эти женские клятвы… Не обижайся, Нил…

– Я не обижаюсь! Но вы же с'совсем не знаете мою маму!

"А ведь правда…" – подумал Федя. Нилка объяснил с режущей откровенностью:

– У вас же только внешнее впечатление. А оно какое? Громкий голос да кос'сметика…

– Ну, что ты, Нилка… – бормотнул Оля.

– Это же только с'снаружи. А в характере у нее главное свойство: заряжаться идеей.

– Как это? – сказал себе под нос Федя.

Всем было неловко. За себя.

– Ну, так… C'спервa была идея перебраться в Ленинград. Давно еще. Потом – уехать c'совсем… из страны. Чтобы всех нас сделать с'счастливыми… А теперь мама говорит: "От с'судьбы не сбежишь". И еще: "Всех с собой не заберешь".

– Кого всех-то? – настороженно спросил Борис. Видно, он все еще не верил.

– Ну… – вдруг смутился Нилка. Зеленым своим полусапожком начал загребать листья. – Например… того с'самого Павлика. Южакова… Что же теперь, в интернат его обратно, да?

Тут опять все глянули на Нилку с удивлением и недоверием. А тот сказал, пиная разлапистый кленовый лист:

– Он ведь меня c'спас… Ну, то есть вы все меня спасали, но он… первый…

Никто не думал отрицать главную роль Павлика Южакова в Нилкином спасении. Молчали по другой причине: как-то все это очень уж невероятно. Только в старых сказках бывают такие концы.

– Усыновить хотите, что ли? – решился на вопрос Федя.

– Ус'сыновить сразу – это, наверно, трудно… Он ведь не полный сирота, где-то мать есть. Только он ее не помнит… Но бывают ведь разные формы, мама говорила. Опекунство, например… Главное, чтобы жил с'с нами… Мама говорит: не возвращаться же ему в этот кошмар… Всех оттуда, конечно, не с'спасешь, но одного-то можно…

– А папа? – осторожно опросила Оля. – Он что говорит?

– Папа… он, по-моему, с'счастлив. Ведь на Павлика-то нет документов в ОВИРе, значит, отъезд тем более отпадает…

Федя и Борис переглянулись. По-прежнему не верилось в такой фантастический вариант. Оля вздохнула.

– Я знаю, о чем вы думаете, – серьезно сказал Нилка. – Что это с'скоропалительное решение. – Что нельзя так сразу брать чужого мальчика в с'семью, почти незнакомого. Да еще интернатского. Они там такие-с'сякие…

– Ничего мы такого не думаем, – поспешно отозвалась Оля, у которой, видимо, как раз такие мысли и появились.

– Мамины знакомые ей так же с'советовали: не делай глупостей…

– Мы ведь не мамины знакомые, – сказал Борис. – А твои друзья.

– Ну, все равно… Для вас это, конечно, как снег на голову. А для нас эти четыре дня… Мы же с Павликом там в больнице все время вместе… И мама с нами… А знакомым она сказала: "Я знаю, что детдомовские дети не c'caxap, но мне не привыкать…" – Он опять быстро глянул на друзей. – Вы ведь маму не знаете. Она с'сама в детдоме росла…

– Нилка, – виновато сказал Федя, – ты будто уговариваешь нас… А чего нас уговаривать?

– Ну, вы какие-то… понурые бредете.

– Не понурые, а просто… ошарашенные. Оттого, что все так вышло.

– Боимся поверить, что тебя не увезут! – сказала Оля.

– Фиг меня увезут! – сказал Нилка весело, но тут же вернулся к своей главной заботе, к Павлику Южакову: – Мы там на соседних кроватях были, рядом… Он такой терпеливый, ни разу не пикнул во время всяких процедур… Только когда мама пришла забирать меня, заплакал. А мама говорит: "Не плачь, я Нилку домой отведу и приду опять, к тебе…" Он еще, наверно, целую неделю будет там лежать. Ему же знаете как досталось… по с'сравнению со мной…

– А тебя?.. – не выдержал Федя. – Сильно били?

– С'средне… Я не хочу сейчас про это вспоминать… Противно. Они… будто не люди.

Феде казалось, что все, кто издевались над Нилкой, были похожи на Фому. Но Нилка сказал:

– Вот что… с'страшно даже. С виду они как нормальные люди, а на самом деле… будто автоматы для битья. Придут, попинают нас, уйдут гулять… потом отопрут дверь – и с'снова. А вечером Павлика забрали в спальню… раздели и по-всякому издевались. "Ты, – говорят, – предатель…" К двери кровать придвинули, чтобы он не убежал… А он рано утром оделся потихоньку и в форточку, со второго этажа…

– Нилка, неужели нельзя было докричаться? – со стоном спросила Оля. – До кого-нибудь из взрослых?

– С'суббота же. Там только дежурная воспитательница, с'спит наверху… Сперва я колотил в дверь, орал, а толку-то… Те же с'самые придут, добавят еще, вот и все… Я с'сперва отбивался, как мог…

Тяжелый, как черная вода, гнев колыхнулся в Феде. Пойти бы и вцепиться в этих сволочей…

– А когда Павлика утащили, я с'сообразил наконец, что можно запереться. Там петли на двери, я нашел палку и с'сунул…

– Ох, Нилка… Как ты там всю ночь-то… – чуть не плача, проговорила Оля. Чисто по-девчоночьи. – Я бы умерла…

– Я даже не понимал: день или ночь. Часы-то они с'сорвали… Окошка нет, лампочка горит одинаково. И время будто… застряло… – Он вдруг на ходу привстал на цыпочки, прижался плечом к Феде и шепнул ему в щеку: – Там только одна проблема была невынос'симая… Ну, как тогда, в лифте… Но пол старый, я в нем щелку отыскал…

Вот уж в самом деле слезы и смех рядом…

Борис деликатно сделал вид, что не слушает, а Оля – она шла чуть поодаль – ревниво спросила:

– О чем это вы шепчетесь?

– Нилка спрашивает, можно ли новый анекдот рассказать, – нашелся Федя. – Про Вовочку… Я говорю, что при тебе лучше не надо…

Борис хихикнул.

– Дурни, – сказала Оля.

Нилка тоже хихикнул. Но сразу же посерьезнел:

– Я потом решил, что буду сидеть и ждать. Хоть с'сколько. Потому что, думаю, все равно это должно когда-нибудь кончиться… И знаете, про что думал еще? Про С'синеград. Как будем опять играть, когда меня освободят… Я там лифт придумал!

– Какой лифт? – недоуменно сказал Борис.

– Ну, такой… Будто у Города несколько пространств. Ну, помнишь, ты рассказывал про параллельные пространства?.. Ну вот, надо найти кусочек волшебного мела, и тогда на любой двери можно написать: "Лифт". После этого входишь, а там кабина и кнопки. И едешь в с'соседнее пространство… Только для него уже нужна, наверно, другая карта.

– И про это ты думал т а м? – выговорила Оля.

– Конечно! Я же знал, что вы все равно меня c'спасете! – Нилка вдруг негромко, но торжествующе рассмеялся: – Как вы ворвались!.. Я перед этим, кажется, немного с'спал – и вдруг – трах!.. А потом еще мотоцикл… Боря, мне надо поговорить с твоим папой.

– О чем? – удивился Борис.

– Ну, он же депутат! Может быть, он посодействует, чтобы без лишней волокиты оформили полное ус'сыновление Павлика.

– Ну да! А потом твоя мама вас обоих под мышку – и в С'соединенные Штаты!

Нилка не обиделся на поддразнивание. Ничуть! Борису он это прощал. Он засмеялся заливисто, будто после нового анекдота про Вовочку:

– Я же говорю, что нет! Хотите, мама даст рас'списку?

– А что! Пусть даст, – согласился Борис.

Брели, брели и вышли на берег. К беседке. Был закат, солнце ушло в тонкую сизую дымку. На светлом небе рисовался старинный Троицкий монастырь, в котором обещали скоро отдать верующим большой собор, но пока были мастерские… Четко так выделялись колокольни, купола и сторожевые башни.

Сели рядышком на перила между колоннами беседки. Федя, Нилка, Борис, Оля. Лицом к закату.

– Красиво, да? – тихонько сказала Оля. – Будто Синеград.

Нилка нерешительно спросил:

– Вы не будете на меня с'сердиться?

– Что ты опять выдумал, Нил? – встревожился Федя.

– Я не выдумал… В больнице я Павлику… рассказал про наш Город. Ну, мы там про многое говорили, вот я и… выдал с'секрет.

– Да какой же это секрет! – успокоил его Борис. – Вон сколько людей знают! Правильно, что рассказал.

Нилка оживился:

– Павлик все понимает! С'сразу включился… ну, будто с нами вместе Город придумывал, с самого начала. Он вообще с'сообразительный… И у него тоже… с'свойства…

– Какие свойства? – не понял Федя.

– Ну, не с'совсем обычные. Как у меня. Я, например, немного летать умею, а он…

– Ох, Нилка… – вздохнула Оля.

– Ну, правда же! Он всякие предметы умеет к телу примагничивать! Ложку, например, или ножик… Из c'coседних палат приходили глазеть на это… И еще знаете что? – Нилка опять посерьезнел. – Он ключ тот, от двери, так же украл… у тех парней… Когда его били в спальне, то ключ на пол уронили и не заметили. А Павлик упал и примагнитил его к спине… Честное с'слово! Не верите? Он с'сам потом показывал.

– Да верим, верим, – сказала Оля.

Федя обнял Нилку за плечо. А Борис проговорил вроде бы дурашливо, а на самом деле ласково;

– Нил-крокодил, ты путаешь все на с'свете. Важно, что не ключ к нему примагнитился, а ты. А он – к тебе. Значит, и к нам. Чего ж теперь…

– А можно пририсовать пятую ногу к табурету? – обрадованно спросил Нилка. – Чтобы он тоже… в студии?..

– Тогда уж и шестую, – напомнил Федя. – Степка, он ведь тоже… Ходит по школе со значком и хвастается, что он в студии "Табурет"…

– Степка – герой, – согласился Борис. – Тогда как забарабанил в дверь: "Заводите мотоцикл! Нилку спасать!" Мы сперва ничего понять не могли, за окнами еще темно…

– Ох, сейчас тоже темно будет, – заметила Оля. – Нилка, тебя не хватятся дома?

– Я же оставил записку! Если я с вами, мама не боится… А там, в подвале, я знаете чего боялся? Только одного: что лампочка сгорит. Думаю, будет полная темнота и полезут из нее эти… "дети Шумса"… С'сейчас смешно, конечно…

– Ох уж до чего смешно, – сказала Оля.

– А Павлик… он знаете что придумал? Как c'справиться с "детьми Шумса"! Он сказал, что надо их не поодиночке уничтожать. Надо найти обрывки тех кусочков черного пространства, из которого Шумс их вырезал. Там ведь остались дыры… ну, по форме этих злодеев. И эти дыры – как бы их души. Если сжечь обрывки, "дети Шумса" останутся без душ и превратятся в простые бумажки…

Федя вдруг вспомнил, как нес маленького Павлика Южакова по интернатским коридорам. Легонького, доверчиво притихшего.

– По-моему, надо еще вот что! – оживилась Оля. – Похитить у Шумса тросточку с черным рулоном и сжечь! Чтобы он не мог навырезать новых своих деток…

Борис не любил спорить с Олей, но тут возразил:

– Черное пространство не сожжешь. Оно ведь неистребимо.

"Значит, и вообще зло неистребимо? – подумал Федя. – И в сказке, и на самом деле? Но как оно получается в людях?"

– Вот понять бы, откуда всякие гады, всякие дембили в жизни берутся… Ведь не Шумс же их вырезает! Может, правда, какие-нибудь пришельцы чужую программу в генетический код вкладывают? Помнишь, Нилка, ты летом боялся?

Нилка хмуро сказал:

– Да ничего в них не вкладывают. Там с'совсем пусто… – Он покачал сапожком и объяснил: – Про это один человек говорил там, в больнице, он во взрослой палате лежит. С'седой такой… Его вечером какие-то бандиты избили, шапку сорвали… Он говорит: "Я с такими еще в тридцать с'седьмом году встречался. У них вместо души дыра…" А другой ему в ответ: "Тут, папаша, не мистику разводить надо, а с'стрелять без задержки. Я, – говорит, – промахнулся с первого раза – и вот…" Знаете, это кто? С'старший лейтенант Щагов. Он там же лечится.

– Небось героем себя выставляет, – сказал Борис.

– Нет… Я с'случайно догадался, что это он…

– Как? – спросил Федя. В самом деле: как? Живьем Нилка Щагова не видел, на пленке лица не разобрать (напрасно Щагов боялся).

Нилка вдруг смешался, замолчал напряженно. Застукал пятками по перилам. Все мигом почуяли неладное – будто Нилка опять на краешке беды. А он, видя, что ждут ответа, выговорил страдальчески:

– Я это не могу вам с'сказать. Только Феде… И то… наверно, не надо. – Врать он "с'совершенно" не умел.

– Сестрица моя, что ли, туда к нему приходила? – догадался Федя.

Нилка – голова ниже плеч – выдавил еле-еле:

– Теперь получается, что я доносчик…

– Да брось ты! – утешил Федя. – Я и так знаю. Она давно по нему страдает.

Он врал. Ничего такого он не знал, думал: все позади. Вот опять забота. И хуже всех будет Степке, если это всерьез… Но особой тревоги у Феди теперь не было. Решил: авось обойдется. Хватит душу травить. Хотя бы сегодня.

Закат быстро темнел, за Ковжей засветились огоньки.

– Пошли дальше, – решил Борис. Прыгнул с перил.

В этот момент над заборами, в темнеющем небе прокатилась желтая капля с лучистым следом. Вернее, даже маленький светлый шарик. Сверху вниз. И пропал без звука.


Несколько секунд все молчали.

– Ой, – сказала наконец Оля. – Что это?

– Мало ли… – отозвался Федя. Потому что побежал по спине холодок. – Может, метеорит маленький.

– Это же совсем близко, – сказал Нилка. – Где-то рядом упал. Метеориты бесшумно не падают, они с'свистят.

– Почему ты решил, что близко? – спросил Борис.

– Не знаю… То есть знаю. Чувствую. По-моему, это на пустыре, где С'слава меня рисовал.

– Наверно, пацаны какую-нибудь игрушку светящуюся запустили, – решил успокоить всех Федя. – Или, может быть, кто-то сигнальной ракетой баловался…

– Не похоже, – заметил Борис.

– Может быть, атмосферное явление? – жалобно спросила Оля.

– Не похоже на атмосферное. Это вполне материальное тело. Оно приземлилось на пус'стыре.

– Ох уж "приземлилось"! – постарался быть насмешливым Федя. – Таких пришельцев-малявок не бывает!

– Они всякие бывают! – весело сказал Нилка.

"Звездный планктон", – вспомнил Федя.

Борис решил:

– Все познается только опытом, пошли.

– К-куда? – спросила Оля.

Борис вытянул руку:

– Вперед. Навстречу контакту.

– Когда-то же он должен состояться, – храбро поддержал его Федя. – Должно быть, в туманности Андромеды узнали про Синеград… Ольга, ты слезешь, наконец, с перил?

– Ой, мальчишки, не надо! Я боюсь…

– Это же замечательно! Даже интереснее, когда с'страшно.

Оля бурно возмутилась:

– Тебе еще мало страхов, да?.. После всего, что было, не хватало, чтобы тебя марсиане уволокли! Сам ведь летом вздрагивал!..

– Кончился тот с'срок, когда я боялся, – храбро возразил Нилка. – Идем!

– Ненормальные… – Оля сделала вид, что надулась, и прыгнула с перил. Наверно, она и правда боялась. Да и остальным зябко щекотало нервы. Но ведь на то и тайна! Синий Город подарил своим жителям загадку, сказку, и вот – словно Устальск и Синеград незаметно слились друг с другом.

В густеющих сумерках, по шуршащим сухой листвой переулкам, проходами среди заросших репейником заборов Федя, Борис, Оля и Нилка двинулись на пустырь – к кирпичной стене с надписью. Говорили шепотом. Нилка вдруг остановился:

– Боря, помнишь, летом вы обещали меня не отдавать? Никаким инопланетянам…

– Ага! – поддела его Оля. – А говорил, не боишься.

– Это я на всякий с'случай.

…Никаких инопланетян и даже никакого космического осколочка они, естественно, не нашли. Нашли только мусорную кучу, сваленную у хибары-развалины. Раньше кучи здесь не было. Наверно, местные жители решили, что на пустыре подходящее место для свалки.

– Вот вам сказки и правда жизни, – философски заметил Борис.

"Не надо было идти, – подумал Федя. – Осталась бы тайна…"

– Зато ничего страшного, – вздохнула Оля.

Постояли, пооглядывались. Как скала чернела в небе стена с неровным верхом. Над ней переливалась белая звездочка. На остатках кривого забора и хибарке еще различимы были надписи, сделанные светло-зеленой краской: "Studia TABURET" и "Н.Е. БЕРЕЗКИНЪ".

Нилка вдруг подбежал к забору, вцепился в шаткую перекладину, зацарапал подошвами:

– Подс'садите меня!

– Зачем, Нилище? – сказал Борис – Кувыркнешься.

– Нет, я посмотрю с высоты! Может быть, оно в траве где-нибудь с'светится.

Борис подсадил. Сам встал внизу, глядя, как покачивается Нилка на кромке шаткого забора.

– Нету нигде, – сообщил Нилка печально. – Ладно… Я полетел! – Махнул руками и сиганул вниз. Оля ойкнула.

Лишь через секунду после того, как все ждали шумного падения, Нилка мягко упал на четвереньки. На край мусорной кучи. К нему подбежали.

– Вот с'свернешь шею, балда, – сказал Федя.

– Кажется, я что-то разбил. Хрустнуло под с'сапогом.

Он сдвинул ногу, откинул в сторону кусок мятого картона. Под картоном оказался осколок фаянса – размером с мужскую ладонь. Белый с синими пятнами – это еще можно было разглядеть в сумерках.

– С'смотрите! Это же от той вазы!

Борис щелкнул маленьким, как карандаш, самодельным фонариком. Правда! На белой блестящей поверхности был нарисованный синей краской угол кирпичного здания, ствол узловатого дерева, часть булыжной мостовой и несколько островерхих домиков, как бы расположенных в отдалении. И пухлое облако над крышами.

Кусок фаянса был расколот надвое.

– А где же остальное? – вслух подумал Федя.

Раскопали мусор ногами, но больше ничего не нашли.

– С'странно…

– Ничего странного, – сказал Борис. – Ваза сбежала от того, кто купил ее в комиссионке. Летела и светилась. Почти вся сгорела в атмосфере, а этот кусок сохранился. Так бывает и при падении космических объектов… Согласен, Нил?

– С'согласен!

Федя и Оля тоже были согласны. Сказка хотя и вперемешку с шуткой, но понемногу возвращалась.

– Только надо разобраться, хорошо это или плохо, – сказал Федя. – С одной стороны, хорошо: будет у нас теперь… ну как бы осколок Синеграда. А с другой…

– Не надо с другой. Давайте делать так, чтобы хорошо, – решил Борис. – Нилка, дай-ка вон тот обломок кирпича. – И не успел никто охнуть, как Борис крепко тюкнул по куску фаянса. Раз, два… Одна половинка сразу развалилась на три части, по другой пришлось тюкнуть еще разок, чтобы получилось три черепка. Всего – шесть…

– Зачем? – жалобно и непонятливо сказала Оля.

– Чтобы каждому. Когда соберемся вместе – сложим. Когда разбежались – у каждого кусочек Города… Оля, ты выбирай первая…

Они сидели на корточках – вокруг осколков и вокруг фонарика, похожего на светлячка. Оля зажмурилась и ткнула наугад. Спрятала в ладони выбранный черепок.

– Нилка, теперь ты…

– С'себе и Павлику, да? – ревниво спросил он.

– Конечно!

Нилка тоже зажмурился и дважды ткнул в осколки. Сжал по одному в каждом кулаке.

– Дядя Федор, давай… И Степана не забудь.

– Забудешь это сокровище… – Федя удачно ткнул пальцем в краешки сразу двух черепков. И сунул их в карман не глядя.

– Какой вы мне красивый оставили, с домиком. Хоть в рамке вешай, как картинку… – сказал Борис.

– А Слава обещал нам настоящую картину, "Вид С'синего города", – вспомнил Нилка. – Только не так скоро, а когда вернется с выс'ставки…

Они поднялись уже, но все еще стояли кружком. Борис не выключил фонарик. Нилка разжал ладони.

– У меня тоже один с домиком… Я его завтра маме дам, чтобы отнесла в больницу… И значок с "Табуретом".

– Неужели ты значок ему до сих пор не подарил? – удивился Борис.

– Я… как без вас-то? – смутился Нилка.

Оля грустно сообщила:

– Ох и свиньи мы все-таки. Даже ни словечка не передали Павлику в больницу за эти четыре дня…

– Я приветы передавал! – заспорил Федя. – Верно, Нилка? Когда ты звонил…

– Подумаешь, приветы! – не утешилась Оля. – Давайте письмо завтра сочиним.

– Лучше с'сегодня! Пойдем ко мне и напишем!

– Пойдем, – решила Оля. – А то тебя небось опять уже ищут.

Но сначала решили сделать круг, пройти по Садовой. Словно Город не хотел отпускать их так быстро.

Было по-прежнему тепло, светились окошки, светился над крышами тонкий месяц. Когда подошли к повороту, к длинному дому, где в первом окне стояла когда-то и х ваза, по привычке глянули в ту сторону… И остановились…

Желтая штора была высвечена изнутри, и ваза рисовалась на ней четким силуэтом. Та самая! Не было сомнения. Слишком хорошо знаком был ее округлый контур…

– Целехонькая… – шепотом сказала Оля. – А мы-то… Значит, в магазине была другая…

– Тем лучше, – солидно заметил Борис. – И может быть, та, магазинная, тоже не разбивалась. И у наших осколков совсем другое происхождение.

– Какое? – обрадованно опросил Федя.

– По-моему, все-таки не исключен космический вариант…

Нилка переливчато засмеялся, смех посыпался по всей Садовой.

В этот миг промчался мимо них мальчишка – небольшой, вроде Нилки, с частым веселым дыханием. Убежал вниз по спуску. И вдруг там загорелся огонек. Сперва – как слабая свечка. Потом – вспыхнул, рассыпал искры! А через несколько секунд впереди, за два квартала отсюда, загорелся еще один искристый маячок.

– У нас подсмотрели, – слегка ревниво заметил Нилка. – Какие быс'стрые…

– Пусть, – сказал Федя. – Жалко, что ли?

И Нилка согласился:

– Пусть… Можно через весь город устроить цепочку, если с'собраться…

Не сказал он, кому именно собраться, но и так было ясно.

Ближний огонек уже догорел, а дальний все сверкал и сверкал. Словно сигналил о том, что в Городе больше не будет несчастий и тревог.

По крайней мере, в ближайшие дни…


1991 г.


Купить книгу "Синий город на Садовой" Крапивин Владислав

home | my bookshelf | | Синий город на Садовой |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 11
Средний рейтинг 4.5 из 5



Оцените эту книгу