Book: Серебристое дерево с поющим котом



Серебристое дерево с поющим котом

Владислав Крапивин

Серебристое дерево с поющим котом

Купить книгу "Серебристое дерево с поющим котом" Крапивин Владислав

ВСТУПЛЕНИЕ

Кап

На ночь Кап устроился в зарослях опушки. На лесной паутине. Он прилёг на скрещение двух упругих шёлковых ниток и сразу уснул – как в чёрную воронку упал. Но и тогда он продолжал тихонько вздрагивать от всех дневных огорчений и, главное, от одиночества, которое ощущалось даже сквозь беспамятный сон…

А утром стало легче. Лучше. Очнулся Кап от ласкового щекотания. Оказалось, что здешнее Лау-ццоло (очень по­хожее на то, что дома у Капа) просунуло сквозь листья жёлто-белый луч. Потрогало им прозрачное тельце Капа. Может быть, хотело поиграть с малышом. Кап обрадовался. Живая искорка в нём благодарно разгорелась в ответ. Кап решил, что нет никакого резона унывать раньше времени. Просто случилось приключение. В приключениях всегда так: сперва неприятности и опасности, а потом всё конча­ется хорошо. И, конечно, его найдут. Вернутся домой, за­метят, что одного путешественника нет, и тут же бросятся назад, на поиски… Да, разумеется, такие поиски – дело непростое. Очень даже непростое: кое-кому покажется да­же, что совсем безнадёжное. Но сам Кап вовсе так не ду­мает…

А есть ещё и другая надежда! Кап сам отыщет разум­ных существ и попросит о помощи. Правда, пока он их не видел. Но ведь он здесь всего сутки. Не может быть, чтобы на такой громадной и красивой планете не нашлось никого, кому известны законы движения в Пространстве… Да, ко­нечно, старая ворчливая тули-ббуба утверждает, что ра­зумная жизнь во Вселенной крайне редка. Но ясно же: эти слова, для того, чтобы маленькие капли не шастали без спросу где не надо…

Шёлковые нитки закачались. Кап увидел, что к нему подбирается существо. Страшилище! С мохнатым телом, на восьми кривых ногах, со множеством свирепых глаз на бе­зобразной голове. Ну и создание!.. Но кто его знает? Мо­жет, по здешним меркам это красавец. Кап на всякий слу­чай послал навстречу существу осторожный магнитный импульс:

– Здравствуй. Ты разумный?

Существо не ответило и продолжало подбираться. Кап не испугался. Страшилище ничего не могло ему сделать. Впрочем, и он страшилищу тоже. Разве что кольнуть его насмешливым лучом своей искорки, слегка подразнить. Кап так и сделал. Потом нащупал тельцем силовую линию здешнего магнитного поля и скользнул по ней с паутины. На простор, на свет!

Мир, открывшийся Капу, был зелёным и голубым. При­ветливым. Веял ветерок. Вот и прекрасно! Кап растянул прозрачное тельце в прозрачную плёнку, сомкнул её в не­весомый пузырёк, вобрал внутрь пузырька тепло утренних лучей. Воздух в нём нагрелся. Летучий искрящийся шарик, поднимаясь всё выше, поплыл в мягком воздушном потоке.

С высоты здешняя планета была похожа на Ллиму-зину. Только зелень посветлее и не такая густая. И в реке (Кап чуял это издалека), кроме воды, было много каких-то незнакомых смесей. Но голубое небо отражалось в реке яр­ко и весело. Знакомо… Кап оглядел небо. Оно было почти пустое, только напротив яркого Лау-ццоло, у горизонта, желтело небольшое облако. Кап слегка похолодел от гру­сти: нет, он больше не обманется. Вчера он с надеждой и радостью кинулся в гущу облаков, но не встретил там ни­кого. Ни одна – понимаете, ни одна! – из миллионов ка­пелек не отозвалась на его зов. И не потому, что они не понимали языка. Нет, они вообще были какие-то… или на­глухо уснувшие, или ненастоящие. Страшно сказать – не­живые…

И Кап – он, хотя ещё не взрослый и не очень-то об­разованный – но всё же сообразил (вернее, почувствовал), что в облаках никого он не найдёт. Грустно и непонятно, да что поделаешь. Видимо, здесь свои законы, своя жизнь…

Воздушный поток нёс Капа вдоль речного русла. Кап отдался теплу и полёту бездумно, лениво. Тревога его рас­таяла. Он был словно в полудрёме. И сперва не обратил внимания, что по берегам всё чаще стали возникать гро­мадные сооружения. Наконец их стало гораздо больше, чем зелени. Тогда Кап встряхнулся и стал соображать: куда его принесло?

Сооружения безусловно были жилищами. Кап и вчера видел такие, только издалека. В жилищах обитали велика­ны, которые двигались на двух конечностях. Такие води­лись и на поверхности Ллиму-зины, они назывались уу-гы. Правда, там жилища уу-гы были гораздо меньше – из дре­весной коры и веток. И ещё различие: на Ллиму-зине ве­ликаны поросли шерстью, а на здешних шкуры были явно искусственные. Но это, конечно, ничего не меняло. Ника­кого контакта между летучими каплями и жителями пла­нетной поверхности быть не могло. Это два совершенно разных мира, два совсем непохожих разума. Если вообще можно допустить, что двуногие обладают разумом. Скорее всего – нет. Известно, что они и охотятся на других су­ществ и друг на друга, нечувствительны к голосам магни­тосферы и не в состоянии подняться даже до нижнего об­лачного слоя… Короче говоря, пользы и помощи от этих существ не могло быть ни малейшей.

Кап хотел поскорей покинуть это неприятное место. Но вдруг уловил в хаотическом дрожании здешнего магнитного поля что-то необычное. Какую-то стройность и осмыслен­ность!

Ничего он, конечно, не понял в услышанных сигналах, но это были именно сигналы. Их посылали друг другу явно разумные существа!

Кап так заволновался, что забыл о температурном ре­жиме. Воздух внутри шарика резко нагрелся и разнёс обо­лочку на мельчайшие брызги! Но центральная магнитная точка тут же собрала водяную пыль обратно в каплю. Кап, обмерев на секунду, начал падать в реку. Однако тут же пришёл в себя. Опять нащупал одну из линий планетного силового поля и помчался по ней к жилищам двуногих ве­ликанов: в то место, откуда доносился особенно явный сиг­нал.

Сквозь прямоугольный проем Кап влетел в громадное помещение, замкнутое квадратными плоскостями. Здесь было много непонятного. Но Кап не стал оглядываться. Главное – сам обитатель жилища. Он сидел перед каким-то блестящим предметом, от которого как раз и шли сиг­налы. Перед глазами великана блестели две круглые пла­стины – словно линзы из неживой затвердевшей воды. Такой же материал покрывал слегка выпуклую переднюю стенку той штуки, с которой великан общался. Над этой штукой торчал металлический стержень, на которой горела искра от Лау-ццоло (или как оно тут называется).

Конечно, Кап не умел рассуждать логично, как взрос­лая капля. Но инстинкты и способность к догадкам – они ведь от рождения. И чутьё подсказало Капу, что, если он сядет на шарик стержня и пошлет великану магнитный им­пульс посильнее, этот житель здешнего мира услышит его, Капа. И может быть, даже поймёт.

И Кап сел – словно на шарике зажглась ещё одна ис­корка. Сгустил внутри себя заряд помощнее и бросил его наружу невидимым лучом:

– Здравствуй. Ты – разумный?


«Профессор Тачкин уже вторую неделю налаживал свой контакт с “Аликом”. “Алик” – это “Анализатор лингвисти­ческих структур с полным профилем саморегулирующихся блоков”. Короче говоря, компьютер, предназначенный для разбора всяких загадок и хитростей, связанных с языками – современными и древними, земными и (на всякий случай) инопланетными. Машина была, конечно, гениальная, но характер имела вредный, с чисто человеческими каприза­ми. Когда пришлось расшифровывать надписи на глиняных табличках, найденных недавно в одной пещере у Красного моря, “Алик” разделался с этим шутя. Но когда профессор задал ему какой-то пустяковый вопрос, тот выдал в ответ светящуюся строчку:

“Сам-то не можешь мозгами пошевелить, что ли?”

Сегодня утром профессор ввёл в “Алика” программу, необходимую для разгадки древнего колдовского заклина­ния жрецов племени Юго-туго. Сперва “Алик” добросове­стно замигал цветными лампочками, но потом вдруг выдал на дисплей какие-то загогулины. А следом – весьма обид­ную фразу:

“Здравствуй. Ты – разумный?”

– Ну, знаешь ли!.. – возмутился профессор Тачкин. – Я-то разумный, а ты ведёшь себя совершенно несерьёзно. Неинтеллигентно даже…

Тогда “Алик” включил акустический блок и сообщил механическим, но с капризной ноткой, голоском:

– А при чём тут я? Это какой-то тип сел на внешний вывод и лезет со своим излучением…

– Что ты городишь! – рассердился Тачкин.

– Сам посмотри! Вверх, на антенну!

Профессор посмотрел и ничего не увидел. Только горе­ли на хромированном шарике две солнечные искры.

– Ты меня неумно разыгрываешь, – с упреком сказал профессор.

– Очки надень!

Очки были на профессоре. Он поправил их и пригляделся. Одна из искорок странно вибрировала. Она дрожала внутри крошечной капли. Словно в росинке.

– Н-ну и что? – произнёс профессор Тачкин.

Капелька вдруг снялась с шарика и стала описывать вокруг него кольца, как спутник вокруг планеты. Потом нарисовала в воздухе несколько сложных фигур. В её по­ведении определенно угадывался какой-то смысл.

Профессор был широко образованный человек. Он ни­когда не сомневался, что формы жизни во Вселенной могут быть самыми разными. Поэтому не очень удивился. Но всё-таки заволновался.

– Простите… С кем имею честь?

Капелька опять опустилась на шарик. А по экрану по­бежали зелёные буквы:

“Я – Кап… Мы с классом полетели на экскурсию в Широкое пространство и на минуту присели у вас… Я уви­дел что-то разноцветное; оно летело. Я полетел за ним. На­верно, никто не заметил, что меня нет, капсула ушла… А я здесь… Ты можешь мне помочь?”

– Э-э… простите, но как?

“Ты же разумный! Нужен магнитный транслятор с ав­томатическим определителем координат… А то ипу-ннани и ипу-ддули там совсем высохнут от страха за меня…”

И профессору показалось, что кто-то всхлипнул. То ли “Алик”, то ли кто-то ещё…»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Вице-президент

Прошлой весной в городе Ново-Калошине случалось много необычного. Такого, что в газетах называется ано­мальными явлениями. То выпадут на асфальт разноцветные дождики, то прокатится слух, что над стадионом зависла летающая тарелка; то летающие тарелки и сковородки объ­явятся у кого-нибудь в доме. Подобное случилось, например, у домохозяйки бабки Кручининой на улице Малой Ко­лодезной. В комнате ожили давно не работавшие часы с кукушкой, а кухонная и столовая посуда принялась носить­ся кругами по воздуху. При этом большая сковородка за­цепила голову участкового милиционера Кутузова, кото­рый пришёл наводить порядок. Младший лейтенант Кутузов два дня ходил с бинтом под фуражкой и скромно гордился ранением, полученным при исполнении. Правда, порядка он так и не навёл, но чашки-миски успокоились вскоре сами по себе (а часы продолжали идти и тикают до сих пор).

В середине мая на окраинных переулках вымахали не­обычного размера лопухи. Будто в тропиках! Среди них свободно прятались шелудивые окрестные козы.

В местной роще дважды видели снежного человека (хо­тя, конечно, название “снежный” в такое время года звучит не совсем оправданно).

Но эти события были интересные и неопасные (за ис­ключением ссадины на лбу младшего лейтенанта). А слу­чились и другие – весьма пакостные.

На городских помойках, на пустырях и в скверах поя­вились большущие вороны – раза в два крупнее обычных. Видимо, мутанты. Орали они препогано, причем в их кар­канье отчётливо слышались человечьи слова – в основном ругательные. Вели себя эти птицы по-бандитски. Случа­лось, что выхватывали из рук у женщин блестящие сумоч­ки, срывали с прохожих шапки, устраивали налёты на ры­ночные прилавки. А первоклассников, которые спешили по утрам на уроки, порой просто сбивали с ног… Но скоро жи­тель Ново-Калошина по имени Маркони нашёл на перна­тых разбойников управу. Оказалось, они ужасно боятся обыкновенных пищалок. Надо взять катушку от ниток, на­тянуть на отверстие резиновую ленточку и дуть посильнее. От такого звука вороны-мутанты (в отличие от обыкновен­ных) с воплями разлетаются кто куда. Поэтому каждое ут­ро, когда школьный народ топал на занятия, весенние ули­цы наполнялись стонущим, берущим за душу гуденьем… И в середине мая пернатые злодеи не выдержали: собрались в многотысячную стаю и тучей улетели в неизвестные края.

Но, к сожалению, никакого сладу не было с другими мутантами. На ближних ново-калошинских болотах выве­лись в первые тёплые дни необычные комары. По комари­ным понятиям – тоже великаны. Размером с кузнечика. Маркони прозвал их супер-кулексами. Потому что “кулекс” – это название обыкновенного комара. По латыни.

И до чего же хитрые паразиты были эти супер-кулексы! Летали в одиночку и, несмотря на свои размеры, садились на человека незаметно. И жало вгоняли безболезненно, причем, прямо сквозь одежду. И в одну секунду накачивали себе в брюхо целый наперсток крови. Увидишь на себе та­кую жуть, бах с размаху, а из-под руки – брызги, как из переспелой клюквы. Бр-р… А на майке или на рубашке– пятно, будто в тебя выпалили из ковбойского смит-вессона. Сперва место укуса не болело и не чесалось, но через несколько часов, обычно среди ночи, появлялось зудящее жжение. Вертишься во сне и царапаешь себя, будто оказал­ся в муравейнике.

И никакие мази, никакие жидкости от супер-кулексов не защищали. В какой-то мере помогало только заклина­ние:

Егер-маркер,

Пустота,

Восемь кошек,

Три хвоста.

Шиш на мыло,

Кукуруза.

Не садись, комар,

На пузо!

Но годилось оно только для отпугивания подлетающих комаров. А уж если уселся и укусил, ничем не спасёшься от чесания…

Хорошо хоть, что пиратничали супер-кулексы не круг­лосуточно, а главным образом по вечерам, когда солнце съезжало к самым крышам и в городе становилось прохлад­нее.

Днём зато мучила новокалошинцев небывалая жара. Её тоже следовало признать аномальным явлением. Всем из­вестен закон природы: зацвела черёмуха – жди майского холода. А здесь черёмуха цвела (и цвела бурно!), когда термо­метры в тени показывали тридцать один градус, а на солн­це вообще была Сахара.

…Но жара жарой, а традиции клуба “Рагал” (“Радиус Галактики”) были незыблемы. На все заседания члены клу­ба приходили в отутюженных костюмах и строгих платьях. Мужчины – при галстуках. “Рагал” был литературным клубом любителей фантастики.

Только недалёкие люди считают, что любовь к фанта­стике и её изучение – дело несерьёзное. Рагальцы же были уверены, что всё наоборот. И официальностью облика под­чёркивали важность своих собраний.

А сегодня собрание было важным вдвойне. Во-первых – последнее перед летними каникулами. Во-вторых – стоял вопрос о приеме одного из членов “Рагала” в секцию вы­сшей ступени.

Ступеней (и секций) было три. Низшая называлась “Любители”. Следующая – “Знатоки”. А самая высокая – “Авторы”. В неё принимали тех, кто не только читает и знает фантастические книги, но и сам сочиняет рассказы и повести. Причем сочинять полагалось хорошо, интересно. Лучшие произведения Авторов печатались в клубном аль­манахе “Звёздное копыто”, а некоторые даже в городской газете “Вечерний Ново-Калошин”.

Ну и понятно, что принимали в “Авторы” после стро­гого экзамена. Кандидат читал новый рассказ или отрывок из повести, а потом их (и текст, и его автора) обсуждали. И голосовали. И если голосование было положительным, счастливчику вручали значок: чёрный квадратик с золотой спиралью Галактики и белой буквой А. Их по особому за­казу изготовили для “Рагала” в артели “Эмаль”…

На этот раз принимали Егора Николаевича Телегу. Это был человек известный, профессор. Он преподавал в мест­ном университете лингвистику. Несмотря на относительно молодой возраст, имел степень доктора филологических на­ук, то есть занимался всякими науками о языках. Его док­торская диссертация наделала много шуму в академических кругах. Называлась она “Прямое и опосредованное воздей­ствие фольклорно-ритуальных лингвистических построений на явления и события материального мира”. Непонятно, да? Ну, если попроще, то работа эта рассказывала о всяких за­клинаниях, заговорах и ворожбе. В ней доказывалось, что все эти нашёптывания, скороговорки и четверостишия при­думаны в народе не просто так, а действительно могут иногда быть полезны. Если они составлены верно и произ­носятся вовремя…

Студенты и знакомые за глаза называли иногда Егора Николаевича Телегой. Но сам профессор утверждал, что фамилия его произносится с ударением на первом слоге – Телега. И сдержанно обижался, если ударение путали.

Был профессор Телега, моложав, строен, лицо имел ху­дое и очень интеллигентное. Острый подбородок его, пожа­луй, чересчур выдавался вперёд (как у сказочного месяца), но это лишь придавало профессору особую симпатичность. Так же как и привычка почесывать подбородок в ответст­венные минуты.

Ещё следует сказать, что характером профессор Телега был стеснителен и добр, хотя порой и ставил “неуды” особо ленивым питомцам филологического факультета.

Теперь же профессору выпало не принимать, а сдавать экзамен. Он волновался не меньше, чем на защите диссер­тации. Когда стал читать начало своей повести о приклю­чениях маленького Капа, голос у него дрожал и несколько раз прерывался. А когда чтение закончилось, бедный Теле­га, несмотря на жару, ощутил озноб. Потому что в жаре этой висело строгое безмолвие.



Клуб заседал в читальном зале районной библиотеки имени Братьев Карамазовых. Основной состав потел на стульях, расставленных вдоль стен, а члены секции “Авто­ры” сидели за старинным овальным столом, на котором белела гипсовая статуэтка Аэлиты. А Егор Николаевич Теле­га маялся смущением за маленькой деревянной кафедрой.

Всего было человек тридцать. И все молчали. Никто не спешил: торопливой и необдуманной фразой можно было подпортить свой авторитет.

– Ну, что же… – начал наконец один из Авторов – Сергей Сергеевич Будкин, заместитель директора киноте­атра “Солнышко”. – В какой-то степени это… конечно… может быть…

– Но с другой стороны… – подала голос Анна Эдуар­довна Кнопп, работница исполкома. В решительные момен­ты она обязательно говорила эту фразу, которая всегда зву­чала весомо и кстати…

Бухгалтер ново-калошинского химкомбината “Красная резина” Борис Борисович Боб высказался определённее:

– Может быть, я ошибаюсь, но, по-моему, здесь в на­личии определенный рост литературного мастерства…

На него посмотрели по-разному: кто вопросительно, кто строго, и он сказал:

– Хотя, конечно, я могу ошибаться, тогда пусть кол­леги меня поправят…

Слово взял студент-пятикурсник Женя Красавцев из секции “Знатоки”. В прошлом году он получил у профес­сора “незачет”, но теперь у него уже не учился. Поэтому сказал вежливо и мстительно:

– Мне кажется, коллега Телега… э, простите, коллега Телега несколько поторопился вынести на суд уважаемых слушателей своё творение. Всякий литературный труд мож­но оценивать, когда он завершен. А пока мы видим лишь попытку завязать традиционный сюжет, не выходящий, на мой взгляд, за рамки любительского уровня…

– Но с другой стороны… – возгласила Анна Эдуардов­на Кнопп.

И затем высказывания посыпались без перерыва. Кто-то хвалил профессора. Кто-то поддерживал студента Красавцева. Кто-то с ними спорил. Несмотря на солидность собра­ния, в споре начал ощущаться накал. Настолько, что пред­седатель – лысый, с седыми буклями, Климентий Олегович Мумин-Ковальский, бывший заведующий городским загсом, а ныне заслуженный пенсионер, – постучал о стол своей курительной трубкой (разумеется, незажжённой).

– Коллеги, коллеги! Мы же не на съезде депутатов. В любом случае следует сохранять выдержку и уважать разные мнения. Их, кстати, высказано достаточно. Почему бы нам не послушать наконец уважаемого вице-президента?

И наступило почтительное молчание,

Вице-президент был главным. И все понимали, что его слово – решающее.

Конечно, имелся в “Рагале” и президент. Но он был почетным, потому что жил в столице. Это известный автор космических романов Никодим Лопушанцев. По причине большой занятости появлялся он в клубе нечасто. Всеми де­лами клуба заправлял общественный директор Ким Льво­вич Пограничный, подполковник в отставке. Но он ведал именно делами: хозяйством, библиотекой, собраниями и выступлениями. А в литературной области неоспоримым авторитетом был вице-президент.

Кстати, он и сейчас был “на высоте положения”. Сидел не за столом, а на верхней ступеньке раздвижной лестни­цы, которая стояла у стеллажа с фантастической литерату­рой. Он устроился там с легкостью залётной пичуги и ка­чал покрытой весенним загаром ногой с пятнышками-зе­лёнками и расчёсами укушенных супер-кулексами мест. На ноге свободно болтался и грозил упасть зашнурованный лишь до половины растоптанный кед. Значок Автора у ви­це-президента был приколот не к строгому пиджаку, а к жёлто-зелёной клетчатой рубашке с подвёрнутыми рукава­ми. Внизу у лестницы валялся потёртый, явно не академи­ческого вида, портфель. Чтобы успеть к началу заседания, вице-президент отпросился с последнего урока и появился в клубе запыхавшийся и встрёпанный. Эта встрёпанность до сих пор сохранялась в его соломенной прическе… Короче говоря, вице-президент внешностью своей весьма отличался от коллег.

Было вице-президенту одиннадцать лет, и он справед­ливо полагал, что истинный талант всегда должен оставать­ся самим собой – и внутри, и снаружи.

А то, что пятиклассник Сеня Персиков – талант, было установлено давно и не подлежало сомнению.

Дело вот в чём. Рассказы и повести всех, даже самых известных Авторов “Рагала” начинались примерно так: “Звездолёт “Тайфун” (или “Радуга”, или “Циклон”, или “303-Х-Эталон-бенц” и т. д.) после долгого перелёта опу­стился на незнакомую планету. “Роботы взяли пробу, – сказал командир. – Здешний воздух годен для дыхания. Выходим, друзья…” Далее речь шла о контакте с местными обитателями. Конец мог быть хороший или трагический, но так или иначе торжествовала идея космического братства, единства гуманных ценностей и любви ко всему живому. И ничего плохого тут, конечно, не было, только очень уж… как-то одно и то же. Сами Авторы признавали это со стыд­ливой самокритичностью.

На фоне общего “рагальского” творчества рассказы ви­це-президента производили ошарашивающий эффект. Вот, например, начало одного:


“Тихий шестилунный вечер лёг на планету Каррамба-Нуэрва. Ласково мерцали обсидиановые площади Кренкас-саты. Профессор Оо Утри Кауп устало влетел к себе домой, на четырнадцатый этаж уютного жилого дупла в стволе ты­сячелетнего белого кочебапа. Двенадцать хвостов он сразу отстегнул и положил в холодильник, чтобы хранившаяся в них мудрость не растаяла до завтрашнего утра. Тринадца­тый хвост, с разумом домашнего уровня, профессор оставил на себе. Это необходимо было, чтобы разобраться с млад­шим сыном по поводу его школьных дел.

Младший сын, Оо Каврунги по прозвищу Зелёная Пуба, ходил во второй класс, и у него было всего два хвоста, при­чем оба коротенькие. И тем не менее на всякие фокусы ума у негодника хватало. А вот на учёбу…

– А ну, иди сюда, шишкабула, двоечник несчастный, – сказал профессор нехорошим стереофоническим ультразву­ком. – Иди, иди…

Зелёная Пуба на всякий случай сразу заревел:

– Ага, “двоечник”. А как быть семёрочником, если все­го два хвоста? Сколько прошу, купи ещё…

– В наше время, – сказал профессор, – мы не клян­чили деньги на хвосты у родителей. Каждый хвост мы вы­ращивали сами…”


Или вот ещё:

«Машину времени бабка Анюта сделала сама, из дре­безжащих часов-ходиков. Ей не так уж и хотелось в про­шлое, но цены в магазинах и на рынке в наше время сде­лались такие, что полетишь хоть куда: хоть в средневе­ковье, хоть в “донашу эру”. Но далеко бабка не собиралась, только в тыща девятьсот тринадцатый год, с которым у нас любят всё сравнивать… Однако у главной шестерёнки отломился один зуб, и машина приземлилась не где-нибудь, а прямёхонько на палубе флибустьерской каракки “Ла Ме­дуза”, в шестнадцатом веке. Пёстрая толпа одноногих и одноглазых злодеев тут же окружила бабку.

– Добро пожаловать, мадам, – с хихиканьем раскланялся крючконосый капитан в драном колете и рыжих ботфортах. – В нашей компании так не хватает красавиц.

– Я те дам “мадам”, мафия недорезанная! – рявкнула бабка Анюта и клюкой пробила гнилую палубную доску. – Он тут ишшо комплименты разводить будет! А ну, стать по росту в одну шеренгу!..

Пираты не знали, что раньше бабка была уборщицей в сто тринадцатой средней школе…»


Были у Сени Персикова и лирические произведения. Больше всех нравился читателям рассказ “На рассвете”. В нём говорилось, как мальчик летом жил у бабушки и од­нажды ночью, когда спал на сеновале, проснулся от непо­нятного чувства. От ожидания, что очень скоро случится что-то чудесное.


“В щели сочился странный свет: ни луна, ни заря, а что-то совсем непривычное. Мальчик выскользнул с сено­вала. Над ближней рощей поднимались несколько разно­цветных лучей. Мальчик пошёл туда по холодной, усыпан­ной предутренней росою траве…

Пройдя опушку, он увидел на поляне… какое-то соору­жение. Нет, не летающую тарелку, не звёздный корабль, а что-то похожее на круглый терем. Разноцветные лучи били с крыши. Светились в тереме окошки. На поляне было светло.

По траве ходила рыжая девочка и собирала ромашки.

Девочку окликнули из открытой двери. Она оглянулась и что-то ответила на непонятном языке. Видимо, была не­довольна. Её окликнули снова. Девочка взбежала на крыль­цо, и мальчик очень опечалился, что больше не увидит её. Но девочка скоро вышла опять. Посмотрела в ту сторону, где в кустах прятался мальчик (заметила или нет?).

Потом она что-то развесила на отдельно растущей мох­натой сосенке. Как на новогодней ёлочке. И вбежала в те­рем.

Лучи и окошки погасли. И он… он расплылся, стал ту­манным и поднялся в небо, как тёмное облако.

Мальчик подошёл к сосенке. На ветках висели бубен­чики из тонкой листовой меди. Они были похожи на цветы купавки.

Мальчик задел ветку, бубенчики тихо и доверчиво за­звенели.

Долго мальчик стоял и слушал этот звон. И ему казалось, что вот-вот опять появится на поляне девочка с мед­ными волосами. Уже солнце пробилось через листья, заиск­рилась роса, а в бубенчиках зажглись жёлтые огоньки.

Мальчик не стал трогать все бубенчики, но два из них снял и унёс с собой. Чтобы потом не казалось, что всё слу­чившееся – сон.

Иногда по ночам бубенчики начинают звонить сами по себе, тихо-тихо, так, что слышно лишь мальчику. Словно кто-то подаёт издалека непонятный сигнал…”


Рассказ “На рассвете” был напечатан в “Вечернем Ново-Калошине” под рубрикой “Творчество наших фанта­стов”. Согласитесь, что не каждого удостаивают подобной известности…

Понятно, что в “Рагале” творчество Сени Персикова це­нилось по высшей категории. Потому он, как безусловный литературный лидер, и был избран вице-президентом. Правда, почтительное отношение к нему было смешано с ласковостью. Всех тут называли по имени-отчеству или коллегой с прибавлением фамилии. А вице-президента – Сенечкой. В более же официальных случаях – “коллега Сенечка”; Но в самые ответственные моменты обращались как подобает: “Уважаемый вице-президент”.


… – Почему бы нам не послушать нашего уважаемого вице-президента?

И все взоры обратились вверх.

Коллега Сенечка перестал качать изжаленной ногой. Пригладил солому причёски. Задумчиво покусал нижнюю губу. “Рагал” притих и потел (а профессор Телега зябко вздрагивал) в томительном ожидании.

– Ну что же, – наконец произнёс коллега Сенечка. – По-моему, ничего. По-моему, вполне… Ну и что же, что это лишь начало? Если начало хорошее, почему конец дол­жен быть хуже? Егор Николаевич и раньше писал неплохо, мы все знаем. По-моему, мы должны доверять человеку…

“Радиус Галактики” облегченно зашевелился, раздались голоса. В том смысле, что да, конечно, какое же литера­турное творчество может быть без доверия к товарищам по перу. Судьба профессора Телеги была быстро и счастливо решена открытым голосованием. Почти единогласно, только студент Женя Красавцев насупленно воздержался.

Клим Львович Пограничный, общественный директор, вручил Егору Николаевичу значок Автора, а строгая Анна Эдуардовна Кнопп – алую гвоздику. Все похлопали, и клуб “Рагал” распустился на каникулы.


Ново-Калошин получил название от резиновой фабри­ки. Её до революции поставил на реке Лосихе местный за­водчик Тимофей Помидорников. Ближние деревни разрос­лись вокруг фабрики, вот и образовали город. Никакого другого Калошина в здешних местах никогда не было – ни простого, ни со словом “Старо”. А приставка “Ново” при­клеилась к названию оттого, что очень уж блестящие но­венькие калоши выпускало предприятие Помидорникова.

Но всё это было в давние-давние времена. С той поры фабрика выросла в большущий комбинат, который отравил немало воды в Лосихе и природы в окрестностях. Появи­лись и другие комбинаты и заводы. И Ново-Калошин сделался крупным промышленным центром. В нём даже метро начали строить, но затем незаметно оставили эту затею, денег не хватило. (Кстати, ещё об аномальных явлениях: пошёл слух, что в недостроенных туннелях появились кро­вожадные существа, похожие на исполинских муравьев, по­росших рыжей шерстью. Метровые! Не от слова “метро”, а от такого роста.)

Разумеется, выросло в городе много высоких современ­ных зданий, целые районы. Однако и старых кварталов со­хранилось немало – с уютными улицами, столетними бе­рёзами и густыми клёнами, с одноэтажными и двухэтаж­ными пожилыми домами… На одной из таких улиц – на Гончарной – жили недалеко друг от друга пятиклассник Персиков и профессор Е. Н. Телега.

…Домой они пошли вместе. Солнце палило, асфальт размяк, и листья обвисли от жары. Егор Николаевич стра­дал в своём наряде. Вертел тонкой шеей в твёрдом ворот­ничке и галстуке.

– Да снимите вы пиджак, – пожалел его Сеня. – А то сваритесь…

– Что?.. А-а… Нет, ничего, – Егор Николаевич стес­нённо заулыбался. – Жарковато, но зато вот… – Он кос­нулся ногтем значка с буквой А. – Понимаю, что это не­сколько детское тщеславие, но всё равно… Для меня сегод­ня крайне знаменательный день. Пожалуй, такой же, как при защите диссертации… Ох, на вас комар, Сенечка!

Сеня согнал с плеча невесть откуда взявшегося супер-кулекса.

– Вот псих! Все к вечеру на охоту вылетают, а этот…

– Не укусил? – заботливо поинтересовался профес­сор.

– Не успел… Егор Николаевич, а вы ведь обещали проверить на своём “Алике” заклинание. Ну, то самое, про­тив комаров, “Егер-маркер…” А то оно почти не действует.

– Да-да! Очевидно, в нём какая-то неточность. Я зай­мусь безотлагательно. Обещаю, что раньше, чем сяду за своего “Капа”… Кстати, коллега Сенечка, я крайне благо­дарен вам за поддержку. За высказанную вами уверенность, что продолжение повести будет не менее удачным, чем начало. Хотя сам я, по правде говоря…

Вице-президент Персиков искоса, но со значением глянул на профессора Телегу. Потом пнул на ходу портфель и, глядя на свои пыльные кеды, сказал увесисто:

– Вот о продолжении я как раз и хотел поговорить.

– Да? Я… конечно… У вас есть какие-то советы?

– У меня есть вопрос, – ответствовал коллега Сенечка с угрюмой ноткой.

– И прекрасно! Я готов! Спрашивайте прямо, не стес­няйтесь!

Коллега Сенечка воткнул в собеседника строгий синий взгляд:

– Спрашиваю прямо. Где он ?


Профессор Телега был высок и тонок телом, но от воп­роса коллеги он словно похудел ещё в два раза. Костюм обвис на нём, шея вытянулась, подбородок устремился впе­рёд, словно корабельный бушприт.

– Э-э… коллега Сенечка… Вы не могли бы сформули­ровать вопрос несколько конкретнее?

Вице-президент обогнул профессора на шаг. Остановил­ся, расставил запятнанные выцветшей зелёнкой ноги, на­клонил к плечу растрёпанно-соломенную голову. И сфор­мулировал вопрос вполне конкретно:

– Я спрашиваю: где вы прячете Капа?

– Но… видите ли… Вы же разумный человек, Сенечка, и должны понимать, что такое авторский вымысел… – Егор Николаевич неловко затоптался на мягком асфаль­те. – Вы же сами прекрасно владеете фантазией и…

– Я – это я, – снисходительно отозвался вице-пре­зидент. – А вы, Егор Николаевич, – это вы… Не обижай­тесь, пожалуйста, но я же знаю уровень ваших возможно­стей.

Подбородок профессора задергался самолюбиво и беспо­мощно.

– Что вы имеете в виду, коллега?

– То, что придумать такое вы не могли. Списать с натуры – другое дело…

– Я всегда, Сенечка, считал вас воспитанным челове­ком, – жалобно сказал Егор Николаевич. – Да… И вдруг… Право, не ожидал… – Он осторожно обошёл вице-президента и двинулся прочь, отгородившись обидой. Но Сеня не отстал. Шагая в ногу с профессором, он повторил упрямо и в такт шагам:

– Где он?

– Я… конечно, счастлив, что моё сочинение убедило вас, так сказать, в полной реальности событий, но…

– Значит, будете отпираться? – тихо, но с нехорошей ноткой сказал Сеня.

– Но, коллега… Извините, однако продолжать беседу в таком тоне…

– Хорошо, – печально отозвался вице-президент Пер­сиков. – Тогда я на первом же заседании официально по­требую пересмотра. Чтобы вас из “Авторов” обратно…

Профессор Телега дёрнулся на ходу:

– Простите, на каком основании?

– А на таком! В “Авторы” принимают за фантастиче­ские рассказы, а у вас – про то, что по правде было! Зна­чит, не имеете права!

– Это, молодой человек, надо ещё доказать!

– Докажу, – горько и упрямо пообещал коллега Се­нечка. – На основе… как его… ли-те-ра-ту-ро-вед-че-ско-го анализа! Всё равно вас разоблачат! И насчёт рассказа, и насчёт Капа!

– Это… знаете, Сенечка, как называется? Шан-таж! Никогда не ожидал от вас такого… такой, простите, непо­рядочности! Неужели вы сами не понимаете, как это не­благородно?!

– Понимаю, – вздохнул Сеня и повесил соломенную голову. – Только у меня нет выхода. Потому что Капа жалко… А вы, что ли, благородно поступаете? Спрятали его! – Он опять воткнул в профессора возмущённый взгляд.

Егор Николаевич сказал весьма неуверенно:

– Это… просто неприлично. Извините, но если бы я был ваш родственник, я бы… дал вам подзатыльник. Или даже два…



– Ну, хоть три, – отозвался Сеня опять с грустью. – Только не прячьте Капа…

– Знаете, Арсений, у меня даже слов нет…

– Вы даже и права такого не имеете! – возвысил Сеня голос. – Да! Прятать пришельца с другой планеты от кон­тактов с землянами!

– А если он сам не желает никаких контактов?

– Вот видите! Вы и признались!

– Ничего я не признался! Я это… чисто теоретически!

– А я практически! Он же ещё совсем пацан! По родителям скучает! Вы себя маленького совсем, что ли, забы­ли? Вот представьте, что вы пятиклассник и оказались где-то один-одинёшенек. Ревели бы небось в три ручья…

– Но… даже если допустить, что Кап действительно су­ществует… Всё равно ведь нет никаких средств ему помочь. Земная цивилизация не нашла ещё способа межзвёздных перемещений. И, к сожалению, никто не может…

Сеня перебил снисходительно:

– Да бросьте вы. Маркони всё может.

– Ну, знаете ли… Я весьма ценю способности этого мо­лодого человека, он очень помог мне в наладке “Алика”, нетрадиционность его методов достойна удивления и всякой похвалы, но…

– Он много раз уже запускал в космос всякие предме­ты, – сообщил Сеня. – Хоть на какое расстояние. Только возвращать их ещё не может. Но сейчас ведь и не надо, чтобы обратно. Главное, чтобы Кап оказался дома… Егор Николаевич, я в прошлом году из лагеря возвращался, и у нас на полдня автобус застрял, дак знаете какая паника дома была? Маму валокордином отпаивали. А Кап ведь не за тридцать километров, а, наверно, за тыщу световых лет… от мамы…

Профессор Телега на ходу смотрел себе под ноги и чесал длинный подбородок.

Сеня сказал негромко:

– Вы меня простите, что я наговорил вам всякого… Ну, про новое заседание, чтобы вас из “Авторов”… Но ведь Кап… Егор Николаевич, а его правда зовут Капом?

ГЛАВА ВТОРАЯ

Институт Маркони

Капу снилась родная планета. Влажные проблески Лау-ццоло. Радуги среди лиловых туч, вспышки мокрой зелени далеко внизу… И как он с ипу-ннани и с ипу-ддули весело мчится по прямой магнитной линии, чтобы зажечь и свою искорку в новой многоцветной дуге. И смеётся, смеётся…

А когда сон уже начал таять, смех этот перешёл в горь­кое безутешное вздрагивание. Потому что нет своей плане­ты и радуг, нет рядом ипу-ддули и ипу-ннани…

Но проснувшись окончательно, Кап решительным толч­ком прогнал от себя тоску. Потому что вспомнил: есть друзья. И есть надежда.

Кап уже десять суток обитал в прозрачном круглом жи­лище, которое на здешнем языке называется “поллитровая банка”. Жилище стояло не под открытым небом. Оно рас­полагалось в другом помещении, которое больше пол-литровой банки во много-много-много раз. Это был “Институт Маркони”. Иначе он именовался “чердак”.

Кап удивлялся свойствам здешнего языка. Одно и то же слово могло означать совсем разные понятия. Например, чердаком называлось не только верхнее пространство жи­лища, но и то место, где у человеков (то есть у “лю-дей”) располагался аппарат разума. Если аппарат работал хоро­шо, про человека говорили: “Чердак у него варит”…

Без сомнения, лучше всех чердак варил у Маркони. И это – несмотря на юный возраст. Маркони существовал в этом мире всего двенадцать оборотов, которые планета де­лает вокруг здешнего Лау-ццоло. По местным понятиями —­ совсем немного. Если бы можно было сравнивать лю-дей с капельками, директор чердачного института оказался бы лишь чуть постарше Капа.

Кап уже знал, что полное имя директора института – Марк Афанасьевич Шило. А сокращённое – Марик. Но все звали Марика не иначе как Маркони, потому что такое же имя в давние времена носил известный учёный муж. Он был один из тех, кто придумал для планеты Земля способ электромагнитных переговоров. Марик Шило разбирался в электромагнитных делах не хуже того Маркони. А может, и получше, потому что времена теперь были другие: науч­ных знаний накопилась уйма.

Впрочем, нельзя сказать, что нынешний Маркони впи­тал в себя знания всех наук. Зато смелых идей у него рож­далось множество. А способы, как осуществлять эти идеи, он придумывал такие, что академики попадали бы в обмо­рок, если бы узнали. Но они про Маркони не знали. А он чаще всего не знал про них. И работал самостоятельно, на свой страх и риск. И порой помогало ему именно незнание. Судите сами. Если бы дошкольнику Марику было в своё время известно, что вечный двигатель невозможен, никогда бы он и не взялся за его строительство. Но Марик по ма­лолетству в законах механики не разбирался и соорудил нехитрый механизм из колеса от детского велосипеда, не­скольких шарикоподшипников и маятника. Не исключено, конечно, что этот двигатель не совсем вечный, но построен он был семь лет назад, а маятник плавно качается и колесо потихоньку вертится до сих пор…

Если бы наш Маркони, по примеру других учёных, ве­рил, что скорость света преодолеть нельзя, он, конечно, не придумал бы МПП-транслятор (МПП – мгновенный прокалыватель пространства). Но Маркони отмахнулся от фор­мул Эйнштейна, как от надоедливых замечаний классной руководительницы, и соорудил модель транслятора за две недели. Причем главная трудность была в том, чтобы до­стать хорошие, с очень гладкими стёклами зеркала… С по­мощью этой модели Маркони молниеносно переправил в открытый космос дневник второклассника Пеки Тонколука. Дело в том, что Пеке ужасно не хотелось показывать этот дневник своей тётушке. А на расстоянии ближе трёх пар­секов тётушка дневник всё равно отыскала бы…

Но нельзя сказать, что Маркони совсем не признавал научные законы и открытия. Наоборот. Он отлично разби­рался в радиотехнике, астрономии и во многих других об­ластях знаний. Кстати, Капу казалось даже, что многие проблемы Маркони понимает лучше, чем профессор Телега, у которого он, Кап, жил до того дня, когда приятель Мар­кони по имени Абрикос (иначе – Сеня Персиков) пересе­лил его сюда, в институт.

Кап ничего не имел против профессора Телеги. Даже наоборот, он к нему привязался. Профессор многому на­учил Капа и дал ему массу знаний про планету Земля и про всю здешнюю звёздную систему. Но одного Егор Ни­колаевич дать не мог – надежды, что Кап когда-нибудь возвратится домой. Он горестно разводил руками: “Увы, малыш, но наша цивилизация пока не достигла нужного уровня. И едва ли достигнет скоро…”

А с теми землянами, которые назывались “ребята”, бы­ло гораздо проще. Во-первых, Кап сам был “ребята” (на капельном языке – “лито-длиндо”). Во-вторых, насчёт воз­вращения домой Маркони сразу сказал: “Раз плюнуть”. И объяснил, что самое сложное – это определить точные ко­ординаты звёзды Лау-ццоло и той планеты, откуда явился Кап.

Кап координат не знал и виновато печалился.

Маркони решил:

– Тогда нужны звёздные карты нашего трёхмерного Космоса.

Эти карты Маркони и составлял до нынешнего дня. Он работал добросовестно и вдохновенно.

Ребята иногда переговаривались шёпотом:

– Пусть вкалывает. Может, забудет эту дуру…

– И что он в ней нашёл? Такая лошадь…

– Да ну, “лошадь”. Она красивая, ничего не скажешь.

– Но она же старуха! Семнадцатый год…

– Сердцу не прикажешь, – понимающе вздыхала кур­носая белобрысая девочка Варя.

О безнадёжной любви Маркони знали все. Даже Кап. Хотя понять полностью, что такое земная любовь, он ещё не мог. Здесь выявлялось противоречие: с одной стороны, это вроде бы радость, а с другой – страдание. В любви Маркони страдания было гораздо больше. Впрочем, была и польза. Душевную боль Маркони старался глушить неисто­вой работой, а это приближало возвращение Капа домой.

Клочковатые тёмные волосы Маркони стояли торчком. Круглые очки на остром носу сверкали и, кажется, даже раскалялись. Большой компьютер “Проныра” (собственной Маркониной конструкции) тоже раскалялся и несколько раз даже дымил. Потому что Маркони заставлял его тайными путями подключаться к магнитным архивам разных обсерваторий, а потом решать задачи по созданию пространственных межзвёздных структур.

Капу же был выделен маленький компьютер “Сверчок”. С его помощью Кап и беседовал с ребятами. Банку ставили в фокусе специальной вогнуто-решётчатой антенны. Кап садился на стеклянный край и старательно излучал мысли, которые буквами печатались на экране. Это сначала. Вско­ре же Маркони научил “Сверчок” произносить мысли Капа тонким кукольным голоском. И всем уже казалось, что это разговаривает сам Кап.

А речь собеседников Кап быстро научился воспринимать на слух.

Компания собеседников всегда была одна и та же. Во-первых, сам Маркони. Но его можно было назвать собесед­ником лишь с натяжкой. Чаще всего он молча сопел над своим гудящим и дымящим “Пронырой”. Потом – Сеня Абрикос, Матвей-с-гитарой, Варя Ромашкина и три второклассника – Пека, Андрюша и Олик. (Что такое “второ– классник”, было Капу уже понятно; он даже уточнил про себя, что правильнее называть их “третьеклассники”, ведь во втором-то они уже кончили учиться.)

Матвей-с-гитарой был старший, его все слушались (кроме Маркони, разумеется). Он был спокойный, рассудительиый и умел извлекать из гитарных струн такую вибрацию, которую можно назвать звуковой радугой. Варя тоже была сдержанным и рассудительным человеком. Второклассники – они все разные, но в общем-то одинаково непоседливые: то прибегут, то умчатся. Они вели свою беспокойную жизнь.

А Сеня Абрикос… Он был непонятный. То весёлый и любопытный, то вдруг сядет неподвижно и отключится, как перегруженный компьютер. И глаза странные. Словно он, Абрикос, вдруг оказался где-то далеко и потерялся так же, как маленький Кап…

Иногда к этой компании прибавлялся совсем юный представитель человечества – Никита Персиков, Сенин брат. От роду ему было– год и восемь месяцев. В ясли Никита не ходил, воспитывали его дома. Этим занималась ба­бушка. Но она уехала на неделю в деревню, и все воспи­тательные задачи перешли на эти дни к Сене. Родители-то на работе. Вот Сеня и таскал братца с собой.

Братец не был чересчур капризным, но по малолетству требовал постоянного внимания. Он всё время чего-нибудь хотел: “Хочу пить… Хочу на учки” (на ручки то есть; а тяжеленный ведь, потаскай такого!), “Хочу писать…” Хо­рошо ещё, если это “хочу” вовремя, а чаще бывало, когда уже штаны мокрые.

– Наказанье ты моё, – постанывал Сеня. Но сильно брата не ругал: что возьмешь с малыша? Хоть и бестолко­вый, а родной.

В “институте” Никите нравилось. То и дело он требо­вал:

– Хочу гхушку… – игрушку то есть.

“Гхушек” было полным-полно. На полках и столах вся­кие приборы, блестящие штучки, катушки с проволокой, трансформаторы, конденсаторы, генераторы… Сеня, спросив предварительно Маркони, давал брату какую-нибудь без­опасную штучку, и тот на время притихал.

Но однажды Никита самостоятельно стянул с полки за­ряженный электролит. Этакую серебристую баночку с дву­мя штырьками. Все тихо беседовали, а Матвей звякал стру­нами и покачивал ступней в отвисшей босоножке. Никита с “гхушкой” подобрался к музыканту и коснулся штырька­ми его голой пятки. Матвей уронил гитару и с воплем взле­тел под крышу.

Минут пять все, даже Маркони, вповалку лежали от хо­хота. А Матвей по-обезьяньи висел на верхней балке и плачущим голосом рассказывал, каким уголовником станет Никита, когда вырастет.

Кап ничего не понял в этой истории. Когда успокои­лись, он спросил через “Сверчок”:

– Матвей, тебе неприятно?

– Ещё бы!

– “Ещё бы” это значит “да”?

– Вот именно!

– Тогда почему все обрадовались?

Народ на чердаке притих. Как объяснить инопланетя­нину странности человеческой психики? Наконец Матвей хмуро растолковал:

– Потому что могло быть ещё хуже: если бы это чу­чело ткнуло не меня, а себя…

Сеня виновато засопел и запоздало дал Никите воспи­тательного шлепка.

– Хочу гхушку, – сказал неисправимый Никита.

Сеня сунул брату бобину от магнитофона, а сам задумался. Присел на чурбак и стал смотреть перед собой – словно в какое-то ему одному видное пространство.

“Может быть, у него тоже любовь? – подумал Кап. – Ему грустно”.

Кап уже умел читать человеческие настроения по гла­зам, хотя у него самого глаз не было.

Порой, чтобы хоть немного походить на здешних жите­лей, Кап вытягивал из себя пять отростков: круглый – го­лову и четыре длинных – ручки и ножки. И в таком виде сидел на краю банки. Но этого не замечали. Как им, лю­дям, разглядеть в подробностях такую кроху? Искорка го­рит – вот и всё…

А Кап настолько привык жить среди ребят, что иногда у него в сознании менялись масштабы. Казалось, что чер­дак не так уж велик, а ребята – почти одного роста с ним, с Капом. Особенно когда завязывалась беспорядочная, пры­гучая такая беседа, которая называлась “трёп”. Вот как се­годня, например:

– Кап, а вам двойки ставят, если урок не знаете?

Капу было известно, что такое “двойка”.

– Не-а, не ставят. В угол могут поставить…

– Откуда у вас там углы, в тучах-то?

– Ну, не в такой угол, как здесь, а в магнитный. Из него никуда не денешься, пока не выучишь… Торчишь там, а тули-ббуба висит над душой и долбит: “Учи, учи, а то вырастешь и никакой пользы от тебя…”

– А много предметов в вашей школе?

– Ага. Куча.

– А какой самый главный?

– Главный… Я не знаю, как одним словом сказать.

– Ну, скажи несколькими.

– Это… взаимодействие сбалансированной системы жи­вой капли с магнитно-силовой структурой планетарного и космического пространства…

– Ну-у, Кап, ты даёшь!

– Помудрёней, чем Маркони…

– Не урок, а диссертация…

– Ой, подождите!. – Кап взбрыкнул прозрачными нож­ками. – Можно проще: “Как жить в окружающем мире”!

– Кап, а в дальний космос вы часто летаете на экс­курсии?

– Каждый год. Это по программе… Такого понятия “дальний космос” у нас нет. Что дальний, что ближний – это всё равно. Пространство прокалывается в один миг…

– Вашей тули-ббубе, наверно, здорово попадёт за то, что ты потерялся…

Кап сразу начал печалиться:

– Дело не в том, что попадёт. Она ведь переживает ужасно… Видимо, хватились меня слишком поздно, а коор­динаты Земли тули-ббуба не отметила в памяти. Мы ведь залетели сюда на минутку, случайно… Теперь, небось, ищут по всей Галактике…

– Ты, Кап, не унывай, – сказал Матвей. – Скоро Маркони отыщет ваше Лау-ццоло, и полетишь домой. Толь­ко нас там не забывай…

– Нет, я никогда… Матвей… А ты уже сочинил песен­ку про мою планету?

– Не совсем…

– Ну, спой хоть “не совсем”.

Матвей начал наигрывать, потом запел тихонько:

Почему-то этим летом

Я грущу невыразимо.

Снится, снится мне планета

Под названьем Ллиму-зина

(Вы не путайте с машиной).

К небу подниму лицо я —

Вижу радуги и тучи.

Светит, светит Лау-ццоло

Среди дождиков летучих

(И они там все живые)…

Он был вообще-то даже хмуроватый на вид, семикласс­ник Матвей Шапников. Но песни умел сочинять хорошие, улыбчивые…

Матвей прихлопнул струны, слегка насупился.

– Вот… А дальше ещё не придумал… Маркони, сколько ты ещё будешь возиться со своими картами? Кап уже из­вёлся от нетерпения, да и мы тоже.

Маркони буднично сказал:

– Всё готово. Остальное от тебя зависит, Кап. Ближай­шие-то окрестности вокруг Лау-ццоло помнишь? Я буду участок за участком показывать, а ты смотри внимательно, узнавай…

“Участков” в нашей Галактике великое множество. Все понимали, что скорого открытия ждать не приходится. На­дежда разве что на счастливый случай да на великое везе­ние, которое не оставляло Маркони в его научных делах.

На экране в густой черноте появились искры звёзд. Медленно поплыли. Замигали, изменили свой рисунок. Ещё, ещё… Все молча сопели. Даже “Сверчок” сопел, от­ражая волнение Капа. Потом подал голос Никита:

– Хочу какать…

– О-о, несчастье ты моё! – Сеня поволок братца на двор…

А когда он вернулся, в институте Маркони царило бур­ное ликование.

– Вот оно, Лау-ццоло! – верещал “Сверчок”. – Вот она, моя планета! Ллиму-зина!

Везение не оставило Маркони и на этот раз.

На экране алмазным шариком переливалась крупная звезда, по сторонам от неё светились капельки-планеты. Одна из них сияла изумрудным светом. В нижнем углу дис­плея громоздились значки и цифры галактических коорди­нат.

Маркони, однако, поубавил веселье:

– Хорошо, конечно, что нашлась она, эта Ллиму-зина. Только поглядите. Она теперь на обратной стороне, Лау-ццоло закрывает её от Земли. Луч транслятора через звезду не пойдёт. А если и пойдёт, Кап там испарится, как про­стая капля на сковородке… Можно стартовать, когда Лли­му-зина окажется сбоку от своего солнца. А это через два месяца, не раньше…

– Ну так и что? – беззаботно отозвался Пека. – Кап на каникулах с нами поживёт! Верно, Кап?

– Ещё шестьдесят суток, – вздохнул Кап почти по-человечески. – С ума сойти…

– Ну, потерпи уж, – виновато сказала Варя. – Зато у тебя сейчас полная уверенность, что вернёшься.

– А это обязательно-обязательно, что вернусь?

– Само собой, – успокоил Маркони. – За это время мы транслятор так отладим, что двести процентов гарантии.

– Ты путаешь. Двести процентов не бывает, – опас­ливо, сказал Кап.

– Это юмор, – объяснил Матвей. – Чисто земное по­нятие. Вроде как с электролитом… – Он пошевелил пят­кой. – Поживёшь с нами и сам поймёшь.

– А юмор делу не мешает? – неуверенно спросил Кап. Его заверили, что юмор всячески способствует любому успеху.

– Тогда ладно… – утешился Кап. – Только пусть мультики по телевизору будут каждый день.

Капу наперебой пообещали, что программа его пребы­вания на Земле будет насыщена интересными делами и зре­лищами до предела.

– И чтобы взрослые про меня не узнали. Кроме Егора Николаевича, конечно… А то замучают исследованиями.

– Да что ты! Ни одна живая душа! – воскликнула Варя.

Сеня сказал:

– Взрослым сейчас не до того. Даже ученые политикой занялись, до космических пришельцев никому дела нет. В Старо-Каменке три тарелки садились, зелёные человечки, вроде гномов, из них вылезали. Ну и что? Написали про это в районной газете и забыли через день…

– Егор Николаевич вчера меня повстречал, про Капа интересовался, – вспомнил Сеня. – Спрашивал: можно ли зайти навестить.

– Кто ему не даёт… – грустно отозвался Маркони. Отыскав Ллиму-зину, он, кажется, опять вспомнил о своей безответной любви.

Кап весело сказал:

– Конечно, пусть приходит! Я его недавно во сне ви­дел!

– Разве вы видите сны, Кап? – вежливо удивился вто­роклассник Олик.

– Разумеется! Каждую ночь. Чаще всего мультики снятся. А иногда, как я дома… – Он опять пригорюнился, но тут же встряхнулся. Вспомнил: – А ещё я знаете что видел? Будто я – как вы! Вместе с вами. Бегаю и катаюсь на этом… на ве-ло-си-пе-де…

Все как-то странно примолкли. Второклассник Андрюша неосторожно спросил:

– А тебе хотелось бы так?

Транзисторный “Сверчок” опять по-человечески вздох­нул. И отозвался:

– Это же за пределами реальных возможностей…

Сеня Абрикос грустно пошутил:

– А может, у Егора Николаевича найдётся заклинание, чтобы Капа превратить в человека? Не во взрослого, а вро­де нас…

Или… не совсем пошутил?

Маркони отвлекся от любовных страданий.

– Зачем тут профессор-то? Десять метров экранирован­ного кабеля – и никаких проблем.

Второклассники Пека, Андрюша и Олик выжидательно приоткрыли рты (у Олика он был как красная буква О).

Матвей спросил:

– По правде, что ли?

– А чего! Преобразователь – это самая простая систе­ма. Перестройка структуры биополя, вот и всё.

– Ой, Маркошенька! – обрадовалась Варя. – Сделай такой подарок Капу!.. Кап, ты представляешь? Проведёшь каникулы в виде земного жителя! Будешь потом всю жизнь у себя на Ллиму-зине рассказывать!.. – Она очень радовалась. Во-первых, за Капа. Во-вторых, потому, что новая работа отвлечет Маркони от мыслей о красавице Глории, которую Варя в душе терпеть не могла. Она тай­но мечтала, что когда-нибудь Маркони поймёт всю пус­тоту и сердечную жестокость Глории. И тогда он, может быть, взглянет на неё, на Варю, повнимательнее. Не как на давнего приятеля из мальчишечьей компании, а чу­точку иначе…

Кап запрыгал ни краю банки:

– Я и не знал, что ваша наука может такое!

– Это смотря какая наука, – сказал Сеня с гордо­стью. – Маркони всё может. Он работает на творческом вдохновении.

Маркони сосредоточенно заметил, что вдохновения ма­ло. Главное – кабель.

– Это условие номер один. А где его взять? На свалку теперь не сунешься, там с весны сторожа завели. С берданкой…

– Может, через Пим-Копытыча попробовать? – посо­ветовал Матвей.

Маркони согласился, что это, пожалуй, самый верный путь.

– К Пим-Копытычу пойдём мы! – заявил Пека. Если что-то разведать или раздобыть, он был всегда готов. Андрюша же – всегда с Пекой. А Олик – следом за ними.

– Отнесите Пим-Копытычу молока и хлеба, – сказала Варя. – Ох и бессовестные мы, столько времени не наве­щали старика… Подождите, я соберу пакет.

Глава третья

Ямской пустырь

Пека, Андрюша и Олик шли хлопотать насчёт кабеля и разговаривали. Вернее, разговаривал Олик. Он совсем не­давно переехал на Гончарную улицу, случайно познако­мился с Пекой и Андрюшей и теперь вслух радовался:

– Вы даже не представляете, как я счастлив, что вы решили со мной подружиться! Правда-правда! Я даже ночью иногда просыпаюсь и просто таю от счастья…

– Постель не промокает? – буркнул Пека. Он был су­ров снаружи и даже внутри.

Олик не расслышал вопроса и продолжал:

– Дело в том, что я всегда знал: настоящая дружба – это самая большая ценность на свете. Вы ведь согласны, не так ли? – Худой и вдохновенный, как уменьшенный в раз­мерах Дон Кихот, на тонких длинных ногах, с растрёпан­ными рыжими локонами, Олик по-журавлиному шагал между приятелями, иногда обгонял их, чуть сутулился и заглядывал им в лица.

Пека смотрел перед собой.

Андрюша смотрел под ноги.

Олик не умолкал:

– Теперь я даже не представляю, как сумел прожить девять лет без единого настоящего друга. Должен признать­ся, что с друзьями мне до сих пор фатально не везло…

– Как не везло? – спросил Пека с сумрачным инте­ресом.

– Фатально, – вздохнул Андрюша. – То есть судьба такая. – Он был начитанный мальчик и с пониманием от­носился к людям. Можно сказать, философски.

– Раз судьба, тогда понятно, – пожалел Пека Олика. Потому что в глубине души Пека был добрый. Только очень в глубине.

Сначала Пека не хотел близко знакомиться с Оликом. С какой стати? Ну, подумаешь, не хватило однажды чело­века для игры в “качалу-вышибалу”, вот и кликнули ры­жего новичка, который топтался у своей калитки. А он с той поры: “Можно, я снова с вами поиграю?.. Вы не будете возражать, если я с вами покачаюсь на досках?.. А давайте сделаем вместе воздушного змея…” Пека дулся и морщил­ся. Но не врубишь ведь в упор человеку: “А ну катись да­вай подальше”. Неловко всё-таки. К тому же Андрюша ска­зал однажды:

– Ну что поделаешь, раз он такой? Пусть бегает с на­ми, если хочет.

Пека возразил, что этот Олик прилипала и неженка.

– С чего ты взял, что неженка?

– Вежливый и незагорелый.

– Чего же плохого, если вежливый, – рассудил Анд­рюша. – А незагорелый потому, что к таким загар всегда плохо пристает. У кого волосы такого цвета…

– Имя какое-то девчоночье…

– А полное знаешь какое? Ольгерд! Он говорит, что родители так его назвали в честь предка. Тот был какой-то князь. Давным-давно.

– Пфы, князь… Вермишелина.

– Зато у него фамилия для нас подходящая. Будет тре­тий Ук.

Дело в том, что Андрюша был Сухорук, а Пека – Тонколук. Оба они ценили такое сходство: “Мы – два Ука”.

– А у этого князя какая фамилия?

– Ковальчук.

– Ха! “Ковальчук” же на “юк” оканчивается!

– Ох, Пека-Пека… – пожалел его Андрюша за без­грамотность.

Пека слегка смутился и сказал:

– Ну и фиг с ним…

С той поры Олик с утра до вечера был с друзьями. И не уставал радоваться. Вот и сейчас:

– Нет, в самом деле! Я знаете что думаю? Нам обяза­тельно-обязательно надо сделать так, чтобы…

– Стоп, – велел Пека. Встал перед Оликом. Деловито выдернул у него из-под модных белых штанишек голубую матроску и майку. Пригляделся к животу.

– Это… зачем? – оробел Олик.

– Смотрю, нет ли у тебя на пупу регулятора. Чтобы убавить громкость. И длинность речи…

– Ну чего ты, – тихонько сказал Андрюша Пеке. – Он же не виноват, что такой…

А Олик наконец спохватился:

– Ой… Я опять разболтался, да? Не обижайтесь, по­жалуйста, я постараюсь следить за собой.

– Ты тоже не обижайся, – попросил Андрюша. И по­мог Олику заправить матроску. А на Пеку посмотрел вы­разительно.

Олик вроде бы даже обрадовался:

– Что вы! И не думаю обижаться! На дружескую кри­тику не может быть никакой досады, это было бы не­справедливо. А тем более среди тех, у кого даже фамилии похожие… Так вот, я продолжаю свою мысль. Нам обяза­тельно надо придумать свою эмблему! Например, такую: серебряный рыцарский щит, на нём голубые буквы “у” и “ка”, а наверху полное название нашей организации.

– Какой ещё организации? – сказал Пека.

– Это мы должны придумать! Например, “Три мушке­тёра”. Или “Три танкиста” – есть такая песня старинная, очень хорошая: “Три танкиста, три весёлых друга…” В об­щем, что-нибудь литературное, чтобы всем было ясно…

– “Три толстяка”, – усмехнулся Андрюша.

– Ха-ха-ха! – с готовностью развеселился Олик. – Мы такие толстяки! Особенно я!

– Тогда “Три поросёнка”, – мрачновато пошутил Пека.

Андрюша посмотрел на него.

– Поросёнок, по-моему, один…

Пека всегда выглядел так, словно он вылез из печ­ной трубы, слегка почистился, но до конца это дело не довёл. Чёрные волосы его торчали сосульками, на круг­лых щеках – тёмные разводы, обтрёпанные джинсы и майка – в чём-то вроде графитовой пыли. При всем при этом Пека ухитрялся сохранять деловой, сосредото­ченный вид.

На дружескую критику Пека не обиделся. Почти. Толь­ко скользнул угольными глазами по Андрюше (тот был в новых синих трусиках и чистой голубой майке) и по очень аккуратному Олику.

– Ничего, побываем на пустыре – все сделаемся оди­наковые.

Олик спросил с опаской:

– А что там, на этом пустыре?

– Придёшь – увидишь. Трущобы…

– А… это далеко?

– Близко, не бойся…

Ямской пустырь лежал, на месте старой Ямской улицы. Улицу и окрестные переулки с ветхими домами срыли, а строить новые здания не спешили. Вот и раскинулось про­странство с грудами битого кирпича,, гнилыми брёвнами и ржавым кровельным железом. Кое-где вокруг старых фун­даментов кустились рябины и черёмуха. Пустырь зарос ре­пейными джунглями, татарником и местной разновидно­стью крапивы, которую Маркони называл по-научному: “Уртика каннабина”. Возможно, в названии была отражена её каннибальская суть.

На пустыре жили вороны (не мутанты, а обычные, до­бродушные), воробьи, полевые мыши, бездомные коты и Пим-Копытыч.

– А почему его так зовут? – спросил Олик. Он понял, что разговор о рыцарском названии не находит поддержки, и сменил тему. – Какое-то не совсем обычное имя и от­чество.

– Это не имя-отчество, а просто имя, – пробурчал Пека.

– Точнее, прозвище, – разъяснил Андрюша. – Про­износится и пишется через чёрточку.

– А он кто? Сторож?

Пека хмыкнул:

– Чего там сторожить-то…

– А зачем он там живёт? Разве может человек жить в трущобах?

– Во-первых, может, – вздохнул умудрённый жизнью Пека. – Во-вторых, он даже и не человек.

– А кто?

– Он, видимо, бывший домовой, – стал объяснять Андрюша. – А теперь бомж…

– Кто?

– Ну, личность без определенного места жительства… Раньше жил в доме у какой-то старушки, в другом районе, но старушка умерла, а дом снесли. Он поселился на старом стадионе под трибуной, но трибуна потом сгорела. Вот он и перебрался на пустырь. Отыскал подполье под развали­нами, там и прописался…

– Разве у домовых бывает прописка?

– Ох, ну это просто так говорится. В общем, живёт, и дело с концом… Мы с ним в прошлом году познакомились, когда там в сыщики-разбойники играли…

– Никогда не видел домовых, осторожно сказал Олик. – Даже не думал, что они существуют в действи­тельности… А как он выглядит?

– Придёшь – увидишь, – отозвался Пека.

– Неужели он самая настоящая нечистая сила?

– Не вздумай так при нём выразиться, – предупредил Андрюша.

– Разумеется, не вздумаю! Да я же ведь и не в обид­ном смысле…

– Ни в каком не вздумай, – насупленно произнёс Пе­ка. – И смотри не болтай про него никому. Пим-Копытыч лишних знакомств не любит, особенно со взрослыми…

– Клянусь, что никому ни полсловечка!

Пека сердито махнул полиэтиленовым пакетом.

– “Клянусь”, “клянусь”. А сам всё время языком мо­лотишь… Я вот боюсь, как бы ты про Капа никому посто­роннему не сболтнул.

Олик прижал к матроске ладони.

– Да что ты! Я же прекрасно понимаю всю ответст­венность.

– Если и сболтнёт, никто не поверит, – рассудил Андрюша.

– Я никогда в жизни не выдал ни одной тайны, – с печальной гордостью сообщил Олик. Он, кажется, наконец обиделся.

– Мы же на всякий случай предупреждаем, – смяг­чился Пека. – Ну вот, пришли…

Они миновали последний дом в Полесском переулке и оказались перед стеной сорняковых зарослей.

Стали пробираться еле заметной тропинкой. Олик сразу мужественно зашипел сквозь зубы.

– Скажи заклинашку, – пожалел его Андрюша.

Бамбур-гамбур, бутерброд,

Нынче всё наоборот.

Не кусай меня, крапива,

Дам бутылку из-под пива,

Ты бутылку сдай скорей

И получишь пять рублей…

Олик сбивчиво забормотал. И перестал шипеть.

Некоторое время шли по плечи в мягких лопухах – пыльных, зато не кусачих. Обогнули кучу кирпича и сго­ревший сарайчик, пролезли сквозь буйные заросли сирени и оказались на лужайке с клевером и подорожниками. Здесь подымались над травой края солидного фундамента из гранитных брусков. Рядом с фундаментом сохранилось каменное крылечко.

Из-под этого крылечка и вылез навстречу трём Укам Пим-Копытыч.


Теперь самое время описать Пим-Копытыча.

Представьте себе футбольный мяч, обросший серой клочковатой бородой и такими же волосами и снабжённый носом, похожим на маленький лапоть. Кроме того, мяч ук­рашали два голубых стариковских глаза. Впрочем, они поч­ти терялись под клочкастыми бровями. Терялись в густой растительности также уши и рот. Вот такой была у Пим-Копытыча голова. И она, голова эта, сидела не на тулови­ще, а на сером растоптанном валенке. Сверху в голенище валенка были сделаны прорези – из них высовывались ру­ки. Тонкие, покрытые рыжей курчавой шерстью, с боль­шими коричневыми ладонями и узловатыми пальцами. Чтобы передвигаться, Пим-Копытыч упирался ладонями в землю и ловко переносил валенок вперёд или назад…

– Здрасте, Пим-Копытыч, – разом сказали Пека и Ан­дрюша. И Олик у них за спиной тоже пискнул “Здрасте”.

Глазки Пим-Копытыча радостно заблестели.

– Здравствуйте, мои хорошие. Навестить пришли ста­ричка? Оно и славно. Я тут уж заскучал без компании-то…

– Мы тебе молока принесли и хлебушка, – Пека про­тянул пакет.

– Ой как ладненько! Покушаю теперь. А то цельную неделю травой да корешками питался, будто коза шелуди­вая…

– У тебя же картошка в подполе, – напомнил Пека.

– Ну, что картошка… – смутился Пим-Копытыч. – Там уж, можно сказать, ничего не осталось. Да и погнила…

– А от гнили у вас заклинашка есть, – напомнил Андрюша.

– Ну, что там заклинашка, если картошка прошлогод­няя…

– Ох, Пим-Копытыч, опять, наверно, пустил запас на самогон, – проницательно сказал Пека.

– Ну, какой там самогон… Маленько. Капельку для душевной радости. А то всё один да один… Да вы садитесь, гости желанные. А я вашим приношением угощусь…

Уки сели на фундамент. Пека и Андрюша сразу, а Олик сначала сорвал большой лопух и постелил на камень.

Пим-Копытыч ловко сдёрнул зубами крышку с молоч­ной бутылки, запрокинул голову. Буль-буль-буль… Белая струя побежала в гущу бороды. Пим-Копытыч отряхнул капли, откусил от горбушки…

– Уф… славненько так… внутренняя благость. Спасибо вам.

– На здоровье, – сказал хитрый Пека. – А почему, Пим-Копытыч, ты говоришь, что всё один да один? Раньше ты, бывало, в гости ходил на свалку, к старым друзьям.

– Далеко свалка-то, а я хворый стал, добираться труд­но. Да и не осталось там уже почти никого..,

– Из-за сторожа? – с пониманием спросил Андрюша.

– Не-е… Со сторожем-то можно в конце концов дого­вориться. Из-за участкового, младшего лейтенанта…

– А, из-за Кутузкина! – сообразил Пека.

Вообще-то фамилия участкового была Кутузов. Но та­кая громкая, фельдмаршальская, она явно не годилась для младшего лейтенанта. Он был молод и бестолков (не в оби­ду для остальной милиции будь сказано). Часто ему виде­лись всякие нарушения, где их не было. И любил участко­вый раздавать обещания “оформить дело для посадки на пятнадцать суток”. Потому и стал среди местных жителей Кутузкиным.

– Всех грозит разогнать со свалки. Даже тех, кто там с самого её начала обитает. Грех да и только…

– Лучше бы за Лошаткиным следил, – сказал Андрю­ша. – Этот жулик знаете, что делает? Уговаривает ребят скупать мороженое и приносить ему. Даёт двадцать копеек. Потом заворачивает его в свою бумагу, на которой загра­ничные наклейки, и продаёт, будто иностранное, за трой­ную цену. А картинки сам печатает…

Пим-Копытыч покивал. Про коммерсанта Лошаткина он был наслышан от ребят. У того на улице Стекольной имел­ся магазин с крупной вывеской, сделанной под старину: “Къ Вашимъ услугамъ. С. С. Лошаткинъ”. Хозяин гордился своей фамилией и оскорблялся, если её ошибочно писали через “д” (гораздо сильнее, чем профессор Телега, когда путали ударение). Но как ни пиши, а все ребята в округе знали, что он скупердяй и махинатор. Чтобы покупать мо­роженое, Лошаткину приходилось вербовать мальчишек с дальних, нездешних улиц…

– Пим-Копытыч, а на свалке хоть кто-нибудь из ва­ших знакомых остался? – с тревогой спросил Андрюша.

– Разве что Фома-Лоханка да Груздь-Лукошич. У них там хибара в самой глубине… А вам что до свалки? Али нужда какая?

– Нужда, – признался Пека. – Маркони одну штуку опять придумал, кабель нужен. Экранированный.

– Это в специальной металлической оплётке, – вста­вил Олик. Он сомневался, что Пим-Копытыч силен в элек­тротехнике. Пека и Андрюша строго на него посмотрели.

– Ясненько! Какой диаметр-то?

– Маркони говорит: чем толще, тем лучше, – разъяс­нил Андрюша. – Но вообще-то любой сойдёт. Кроме как на свалке, его нигде не найти…

Пим-Копытыч дожевал горбушку, отставил бутылку. Покивал. Полез на руках под крыльцо, волоча за собой ва­ленок. И скрылся.

Олик шёпотом спросил:

– А что у него в валенке? Ну… какое у него туловище?

– Никто не знает, – сказал Андрюша. – Он никогда не вылазит. Наверно, стесняется.

Пим-Копытыч выбрался из-под крыльца. Он тянул за собой старинный чёрный телефон с проводом. Поставил ап­парат в траву, снял трубку, дунул в неё. Послушал, обра­довался:

– Лукошич, ты? Здравствуй, милый! Как вы там? Су­ществуете ещё? Ну и ладушки… Ладно, ладно, загляну как-нибудь, гостинец принесу. Специально бутылку припас. Вот новая порция отстоится… кхе… – Он смущённо огля­нулся на Уков. Обрёл деловой тон: – Вот что, Груздь, у меня проблема. Тут ребятишки пришли, спрашивают, не сыщется ли у вас кусок экранированного кабеля. Чем тол­ще… Что? Сколь метров? – Пим-Копытыч опять оглянулся на мальчишек. Пека поднял руки с растопыренными паль­цами. – Говорят, метров десять… Вишь, новое у них изо­бретение… Ты уж постарайся, за мной не постоит… Вот и чудненько, Груздик! Ай, какая ты добрая душа!.. Скажу, скажу…

Пим-Копытыч положил трубку, повздыхал, поулыбался сквозь клочья бороды. Сообщил:

– К вечеру обещал доставить. На это место, по своим, значит, каналам. А вы приходите с тележкой, а то ведь тяжесть такая…

– Ура! – сказали Андрюша и Пека. А Олик добавил вполголоса:

– Большое спасибо.

Пим-Копытыч опять покивал и покряхтел. Потом спро­сил:

– А Егор-то Николаича встречаете? Как он там? Чего-то не заглядывает ко мне. Раньше-то, когда диссертацию писал, то чуть не каждый день ходил советоваться. Как, мол, Пим-Копытыч, подскажите, правильно ли у меня дан­ный заговор записан? Я ему тогда много чего надиктовал из того, что помню…

– Недавно он заклинашку от комаров составил, – ска­зал Андрюша, – От супер-кулексов. Только она плохо по­могает.

– Не надо было ему хорошую отметку ставить за эту… за дис-сер-тацию, – сказал Пека.

– А я знаю, в чём дело! – оживился Пим-Копытыч. – Он сам виноват! Зачем-то вставил слово “кукуруза” вместо другого, научного. Побоялся лишней сложности. Надо-то вот так:

Егор-маркер,

Пустота,

Восемь кошек,

Три хвоста.

Шиш на мышь,

Гипотенуза,

Не садись, комар,

На пузо.

А у него: “Шиш на мыло, кукуруза…” Сразу такое… диссонанс между лингвистической структурой и магик-полем. А кулексам того и надо… Я эту ошибку только вчера открыл. Вы её вставьте на место, “гипотенузу”-то…

– Вставим! Спасибо, вам, Пим-Копытыч! – Андрюша обрадованно дрыгнул покусанными ногами. – Всем расска­жем!

– Ага… Ну, мы пойдём, – решил Пека. – Значит, до вечера…

– До свидания, – почтительным шёпотом сказал Олик.

Пим-Копытыч заметно опечалился:

– Уходите, значит… Опять мне одному тут. Поговорить не с кем…

– Мы ещё придём, – виновато пообещал Андрюша.

– Оно конечно. Придёте, а потом опять домой… Эх, мне бы сюда какого-нибудь постоянного жителя. Всё ду­маю, котёночка бы где найти. Он бы мурлыкал под боком, а я бы его гладил…

– Тут вроде бы котов хватает, – неуверенно заметил Пека.

– Да они все большие, самостоятельные. И характер бродячий, разбойный. А мне надо маленького, чтобы лас­кать да заботиться…

– Мы поищем, – пообещал Андрюша. – Поспраши­ваем у соседей. Вам какого надо? Рыжего, серого или ещё какого-нибудь?

– Да всё равно. Лишь бы ласковый…


Когда шли обратно, Олик сперва молчал, потом стал что-то бормотать и напевать. Кажется, песенку “Жили у бабуси…” Но скоро он запел громче, и оказалось, что слова другие:

Жили мы у Кука,

Три весёлых Ука!

Один серый, другой белый,

Третий из бамбука.

– Почему это “у Кука”? – поинтересовался Андрюша.

– Так придумалось. Ну будто на островах Кука в Ти­хом океане.

– Серый и белый – это ещё ладно. А кто из бамбу­ка-то? – подозрительно спросил Пека.

– Разумеется, я! Мама говорит, что я тощий, как бам­буковая удочка!

“И голова у тебя бамбуковая”, – подумал Пека. Но не сердито уже, а почти добродушно.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Антошка

Оказалось, что преобразователь конструкции Маркони устроен совсем не сложно.

Со двора заволокли на чердак деревянную, бочку, вы­били у неё дно. Опоясали бочку ровными витками кабеля в свинцовой оплётке. Кабель в свою очередь обвит был тон­ким ленточным проводом. Провод Маркони подключил к “Проныре”, а концы кабеля вывел к щитку с рубильником. И объяснил:

– Главное-то не в этой системе. Главное в программе.

Он был сегодня сумрачен. Судя по всему, любовь к без­жалостной Глории снова съедала его душу. Это было опас­но: угнетённое состояние могло сказаться на результате эксперимента. Чтобы отвлечь Маркони от сердечных мук, все наперебой кинулись расспрашивать: что за программа и как она составляется?

Маркони отвлёкся:

– Что значит “какая программа”! Сами не соображае­те? Кап должен превратиться в человеческого ребёнка, а не в крокодила какого-нибудь. Значит, нужна обобщённая схе­ма личности лет десяти. По-моему, ему примерно столько по человеческим понятиям.

– А по-моему, он чуть постарше, – заметил Сеня. Ему хотелось, чтобы Кап оказался ровесником.

– А мне кажется, что, наоборот, помладше, – сказала Варя.

– Возьмем среднее. А там сработает автоматическая коррекция.

– Чего? – спросил Пека.

– Влияние схемы индивидуума на сконцентрированное биополе с закодированными данными.

– А-а, – сказал Пека с удовлетворением.

Матвей-с-гитарой перестал дергать струны и спросил озабоченно:

– Долго её составлять, программу-то?

– Чего там долго. Я же по готовым образцам… Ты, Матвей, не бренчи, сидите все тихо. Я начинаю… Это уло­витель информации… – Маркони взял со стола фанерную коробку с жестяной воронкой. От воронки тянулся к “Про­ныре” красный провод. Маркони навёл воронку на Сеню. Экран замигал, на нём появились круглые пятнышки.

– Это что? – поежился Сеня. – Он, значит, все мои данные отпечатывает?

– Не все, а основные параметры… Потом перенесу на перфокарту… Можешь, Абрикос, быть свободен.

– Хочу тоже, – заявил находившийся тут же Никита. Сеня сказал:

– Ты ещё маленький. Из-за тебя Кап получится таким мелким. И приставучим.

– С меня тоже не надо записывать, – предупредил Матвей и укрылся за гитарой. – Я уже чересчур… Пере­рос, в общем.

– Потом сниму данные с Уков, и всё сбалансируется…

Уки начали приглаживать волосы, как перед фотосъем­кой.

Варя сказала:

– Пеку не надо, он неряха. Зачем программировать та­кую обормотистость?

– Я запишу и Олика, – объяснил Маркони. —Полу­чится среднее арифметическое.

– Вроде меня, да? – с пониманием вставил Андрюша. Пека мстительно сказал:

– А с Варвары ничего писать не надо. Схема разва­лится.

– Это почему?! – возмутилась та.

– Потому что ты девчонка. А Кап – он же пацан!

– А с чего ты это взял?

– Как это “с чего”? Ребята, она в своём уме?

– Нет, это, наверно, вы не в своём, – заявила Варя. – Почему вы все решили, что Кап – мальчик? Потому что имя такое? Но оно ведь даже и не его собственное, это Егор Николаевич придумал…

И тут все растерянно запереглядывались. А Маркони за­скрёб в затылке.

– Ёлочки-сосеночки… Вопрос-то и правда невыяснен­ный.

– Да ладно, – беспечно сказал Матвей. – Автомати­ческая коррекция сама, небось, это дело решит…

– Ну да, “решит”. Расхлёбывай потом… Кап!

По правде говоря, про самого-то Капа в перепалке за­были. Он сидел, как обычно, на краю банки, мерцал, бол­тал прозрачными ножками, но сказать ничего не мог – “Сверчок” был выключен. Маркони торопливо нажал кла­вишу. Из сверчка послышался кукольный голосок:

– Привет! Вы что это тут громоздите?

– Привет, Кап! Это преобразователь, тот самый, – бодро объяснил Маркони и слегка засмущался. – Слушай, тут такой вопрос. Невыясненный… Ты мальчик или девоч­ка?

– Как это?

– Ну… разве у вас нет разделения на мужской и жен­ский род?

– Я что-то не врубаюсь…

– Вот бал… то есть напряги соображение. У тебя сколь­ко родителей? Два?

– Два! Ипу-ннани и ипу-ддули.

– А кто из них папа и кто мама? – вмешалась Варя.

– Я не врубаюсь…

– А ты врубись, елки-палки! – начал раздражаться Маркони. Но сдержался. – Они разве совсем одинаковые?

– Нет, что ты! Ипу-ддули заботится об энергии, и доставляет её ипу-ннани и мне. Он любит путешествовать… А ипу-ннани чаше всего рядом со мной. Воспитывает меня и жалеет… – Голосок в “Сверчке” заметно дрогнул.

– Всё ясно, – сказала Варя.

– Ничего не ясно, – нахмурился Маркони. – Может, у них-это… матриархат… Кап, а кто тебя на свет родил? Или как там у вас? – Он покосился на Варю.

– У нас это очень просто! Когда две капли хотят, что­бы появилась третья, ипу-ддули сплющивается в линзу. И направляет на ипу-ннани тоненький лучик от Лау-ццоло. Появляется искорка, и от ипу-ннани отделяется живая ка­пелька. Только она сперва беспомощная…

– Ясно, – вздохнул Маркони. – Хотя опять ничего. не ясно. Ты когда вырастешь, кем станешь? Ипу-ннани или ипу-ддули?

– Я ещё не знаю… Но ипу-ннани говорит, что я весь в ипу-ддули, такой же непоседа.

– Конечно, мальчишка, – разочарованно сказала Ва­ря. – Сразу было понятно. Девочка ни за что не отстала бы от экскурсии.

– Полной уверенности всё же нет, – строго возразил Маркони. – Вот что, Варвара, ты принеси на всякий слу­чай какой-нибудь сарафан и всё что полагается. А ты. Аб­рикос, мальчишечьи шмотки. Он ведь… или она… появится в чём ипу-ннани родила. '

– Можно шорты и майку, – решила Варя. – Годится на любой случай. Я сейчас принесу! – И умчалась. Жила она в соседнем доме.

Все молча ждали. Один раз только Кап нетерпеливо спросил через “Сверчок”:

– Уже скоро, да?

– Как только, так сразу… – бормотнул Маркони. Кап затих, стараясь переварить в сознании неизвестную на Ллиму-зине поговорку.

Маркони поглядывал на экран “Проныры”, где светился узор из жёлтых чешуек, и шилом прокалывал дырки в кар­тонном квадратике.

– А! Вы делаете перфокарту! – вежливо догадался Олик.

Маркони сунул перфокарту в щель на корпусе “Проны­ры”. На экране зажглось:

“Готовность № 2”

Все вытянули шеи. Кап слегка взлетел над банкой.

– От винта… – хмуро. приказал Маркони. Во время опытов он делался строг и немногословен. Все попятились. Прибежала Варя со свёртком.

– Вот… Я только насчёт обуви не знаю, какой у него размер. Но я босоножки взяла, их можно регулировать…

– Гляньте, нет ли в воздухе каких насекомых, – велел Маркони.

Варя повертела головой.

– Вроде бы нет…

– Не “вроде бы”, а смотрите как следует! – рассер­дился Маркони. – Какой-нибудь супер-кулекс пролетит через преобразователь, и будет этакое дитя с комариным умом и замашками вампира. А я отвечай… Вы вообще-то хоть соображаете? Никто ещё такого эксперимента не ста­вил…

– Ой, Маричек,– заволновалась Варя, – а с Капом ничего плохого не случится?

– Это уж моя забота…

– А ты уверен, что он превратится? – спросил Мат­вей. – Он ведь не земного происхождения. И даже не гуманоид:

– Не имеет значения, – сухо ответствовал Маркони. – Важно не то, кто на входе, а какая программа на выходе… Постелите у бочки вон тот половик, чтобы помягче было. А то новорожденный выкатится на твёрдый пол…

Разумный второклассник Андрюша предложил:

– Может быть, сперва на ком-нибудь другом попробо­вать? Котёнка поймать и туда…

Маркони насмешливо блеснул очками:

– А потом загонять обратно обалделого мальчишку, ко­торый шипит и царапается… И вообще не вякайте мне под руку… Абрикос, оттащи Никиту, а то не успеешь оглянуть­ся, как повзрослеет в шесть раз.

– Ну и хорошо! Меньше забот.

– Ха, меньше! Будет безграмотный болван. Ростом с тебя, а в штаны пускает…

– Ой… – Сеня оттащил Никиту.

– Кап, – смазал Маркони помягче. – В общем-то всё уже готово. Тебе надо будет пролететь через бочку. И глав­ное – не испугайся, когда превратишься в человека. С не­привычки может показаться, что это неприятно…

Кап с готовностью подлетел к бочке. Ко входу в преоб­разователь. Смело и быстро. То ли на планете Ллиму-зине был неведом страх перед экспериментами, то ли нетерпение у Капа было пуще боязни.

– Стоп, стоп… Полетишь по моей команде… – Мар­кони включил на стене рубильник с красным шариком на рукоятке. Преобразователь тихонько загудел.

Сеня ощутил в груди холодок. Такой же, какой появлялся у него, когда он думал о бесконечности и загадках Космоса.

На экране появилось: “Готовность № I”.

– Отойдите все подальше, – распорядился Маркони. – Или вот что! Катитесь-ка на двор.

– У-у… – дружно протянула компания.

– Ничего не “у”. Думаете, Капу приятно будет выка­тываться из бочки на глазах у всех в натуральном виде?

С Маркони не поспоришь. Сеня подхватил Никиту и первый двинулся к лестнице. Остальные за ним. Маркони сказал вслед:

– Да не орите там со двора: “Скоро ли? Скоро ли?” Минут пятнадцать ещё на отладку уйдёт.

Варя оглянулась и нерешительно спросила:

– Марик, а вдруг всё-таки девочка? Тебе неудобно будет…

Переживу. Я отвечаю за результат, в науке не до церемоний.

Потом выяснилось, что про отладку Маркони сказал на­рочно: чтобы зря не нервничали.

Не устели все рассесться на крыльце и на поленнице, как Маркони высунулся из слухового окна. Очки его пере­косились пуще прежнего, а на лице была непривычная, размягченная улыбка.

– Ну, всё! Слава Богу, пацан… Стойте, куда вы ломи­тесь! Дайте человеку в себя прийти, он же только на свет появился!


Приходил в себя Кап недолго. Минут через десять все увидели, что Маркони спускается по приставной лестнице вместе с незнакомым мальчишкой. Тот двигался неуверен­но, Маркони помогал ему.

Мальчишка ступил на траву. Поглядел на каждого. Не­уверенно растянул в улыбке губы:

– Здра… сте…

Был он ростом с Олика – самого высокого из Уков. И чуть пониже Сени. Щуплый, с тонкой шеей и перепутан­ными волосами, про которые говорят “каштановые”. С ост­рым подбородком, носом-клювиком и быстрыми тёмно-ка­рими глазами. Робости в глазах не было, только любопыт­ство. Но улыбался он стеснительно. А может, ещё просто неумело. Переводил глаза с одного на другого.

Никита пососал палец и задумчиво сказал:

– Майчик… – Это, конечно, означало “мальчик”.

Мальчик как мальчик. Будто приехал жить на эту ули­цу и пришёл знакомиться со здешними ребятами.

Сеня даже подумал: “А, может, Маркони дурачит нас? Подговорил незнакомого мальчишку и пудрит нам мозги…”

Но подозрение мелькнуло и пропало. Маркони – серь­ёзный человек. И перед ребятами стоял без сомнения Кап. Этому сразу поверили все.

Капа не стали тормошить, хлопать по плечу, орать: “Привет! С днём рождения!” Просто заулыбались в ответ, кто-то шёпотом сказал: “Здравствуй…”

Он повертел головой, пошевелил пальцами в растоптан­ных босоножках, посмотрел на них. Старательно выгово­рил:

– Вот. Я пре-вра-тил-ся.

– Ты молодец, Капушка, – осторожно похвалила его Варя.

Пека деловито спросил:

– Ну и как ты себя чувствуешь в этом виде?

– По-моему… хо-ро-шо. Только я… такой большой…

– Ты нормальный. Привыкнешь, – пообещал Матвей.

– Да… Ой… Это что? Ве-ло-си-пед?

К поленнице был прислонен старенький “Орленок”, на котором прикатил сюда вместе с Никитой Сеня.

Кап не очень умело, почти не сгибая ног, подошёл к “Орленку”. Взялся за руль. Поставил ногу на педаль.

– Кап, ты ведь не умеешь, – встревожился Маркони. – Смотри, дров наломаешь.

– Я умею. Я ка-тал-ся во сне…

Он довольно лихо оттолкнулся, перекинул ногу через седло. Но тренировки во сне оказалось явно недостаточно. Ступни сорвались с педалей, Кап испуганно растопырил но­ги. Велосипед понесло к забору, где он и грянулся пере­дним колесом о доски…

– Мальчик бах, – сказал Никита. Капа в десять рук подняли из травы.

– Живой? Куда тебя понесло без спросу! Мы же за те­бя перед Галактикой отвечаем! – Это Маркони.

– Ой, Капушка, я сейчас йод принесу… – Это, конеч­но, Варя.

– Ни фига страшного, научится… – Это Пека.

Кап стоял и виновато улыбался. Теперь он ещё больше походил на местного пацана, потому что был украшен пер­выми в своей земной жизни мальчишечьими знаками отли­чия: на колене – ссадина, на лбу – жёлто-синий желвак. Кап смотрел на велосипед.

– Сло-мался?

– Да ничего с ним не сделается, – отмахнулся Сеня. – Ты-то как? Целый?

Кап тронул мизинцем лоб.

– Шиш-ка…

И тогда все расхохотались. И Кап расхохотался. Трях­нул плечами, словно сбросил невидимые веревки. С этой минуты двигался он свободно и говорил без запинки. На­верно, велосипедная авария встряхнула в нём и оконча­тельно поставила на место каждый атом.

– Сейчас мы тебя научим, – пообещал Матвей. – Ну-ка садись опять…

– Ага! – Кап с готовностью ухватился за руль. И вдруг стал задумчивым. – Ой… что-то не так.

Все, конечно, опять перепугались:

– Болит что-то?

– Голова кружится?

– Вот здесь… – Кап осторожно прижал растопырен­ную ладонь к белой майке. Пониже рисунка со старинным автомобилем и надписью “FORD”.

– Возможно, он отбил брюшной пресс, – прошептал Олик.

– Да бросьте вы! Он просто лопать хочет! – догадался Пека.

– Да… лопать, – Кап снова заулыбался. – Там пусто…

Олик обрадовался:

– Правильно! Это как Буратино. Он тоже сразу кушать захотел, когда на свет появился.

Деликатный Андрюша дёрнул Олика за матроску: ино­планетянин Кап мог обидеться, что его сравнивают с дере­вянным человечком.

Но Кап не обиделся:

– Ага! Как в мультике “Золотой ключик”!

Прибежала Варя с коричневым стеклянным пузырьком и ватой. Сеня сказал ей:

– Ты лучше молока принеси. И булку. Человек ни крошки ещё в рот не брал с той поры, как родился.

– Ой, верно… А может, сосиски или яичницу пригото­вить?

– Для начала хватит и молока, – решил Маркони. – Мало ли что…


Первый день человеческой жизни Капа Маркони назвал “периодом начальной адаптации”.

Адаптировался Кап быстро. Через час он уже бултыхался на отмели в пруду, и Матвей учил его плавать. Потом гуляли по Ново-Калошину. Капу всё нравилось: и дома, и люди, и машины, и карусели в городском парке. Лишь однажды он сморщил свой воробьиный нос и сказал с сомне­нием:

– Как-то не так… Чужой запах…

– Это опять “Красная резина” всякую гадость в атмо­сферу выпустила, – сердито объяснил Сеня. А понятливый Никита выразился короче: “Кака”. Никиту все, кроме Ва­ри, по очереди таскали на плечах. Даже Кап попробовал. Никита ему нравился:

– Какой хороший маленький человек… У нас бывают маленькие капли, тоже очень хорошие… Ой, а почему у него так?

– Что? – испугался Сеня.

– Влажно…

Сеня сдёрнул Никиту на землю.

– Опять! Ты когда научишься проситься вовремя, зем­новодное? Не ребёнок, а водопровод. Позор на всю Вселен­ную…

Наскребли по карманам несколько рублей, купили мо­роженое.

– А паразит Лошаткин такое же по червонцу продаёт, – вспомнил Пека.

– Кто такой паразит? – спросил Кап. – Совсем пло­хой человек?

– Вот именно, – вздохнула Варя.

– А почему бывают плохие человеки… люди?

– Разве у вас на Ллиму-зине все капли хорошие? – сказал Пека.

– Всякие… Но не паразиты… Я знаете чего боюсь? Ес­ли уу-гы, которые внизу живут, сильно разовьются, они тоже построят эти… хим-ком-бинаты. Тогда нам придётся плохо.

– Может, они будут умнее нашего человечества, – по­надеялся Матвей.

– Не знаю… У них, по-моему, есть паразиты. Некото­рые даже… лопают друг друга…

– Тогда им до химкомбинатов ещё далеко, – решил Маркони.

– Ты думаешь? – сказал Матвей.

Маркони открыл рот, чтобы ввязаться в спор, и тут же захлопнул губы. Навстречу ребятам шла по Гоголевскому бульвару девица в белом платье с синими горошинами и в белых туфельках. Помахивала белой сумочкой. Маркони опустил голову. Очки у него съехали на кончик носа, а уши стали как буро-малиновая майка Пеки.

В дружной компании возникло тяжёлое молчание. А де­вица лучезарно улыбнулась на ходу:

– Привет, детки! Привет, Маркони! Как твои научные открытия?.. – И порхнула мимо, как облачко косметики.

– У, мымра… – бормотнул в сердцах Сеня.

– Мымра Глория? – понимающим шёпотом спросил Кап.

– Она… Опять Маркони вылетел из колеи. На несколь­ко дней.

– Но она красивая мымра, – сказал Кап, отдавая дань истине.

– Подумаешь, красивая… – фыркнул Сеня. Варя шла рядом, и у неё сделалось деревянное лицо. Безразличным тоном она подтвердила:

– Глория в самом деле красавица.

– Да брось ты? – шумным шёпотом возмутился Се­ня. – Как журнальная манекенша! Ты, Варька, если хо­чешь знать, гораздо обаятельнее.

Варя хмыкнула со всевозможной насмешливостью и не­доверием. Но на душу ей пролилось что-то вроде сиропа.

В другое время Сеня не посмел бы сказать Варе такие слова, но сейчас было можно. Это ведь не сердечное при­знание, а как бы заступничество.

– Точно! – продолжил Сеня. – А Маркони дурень. Когда-нибудь он поймёт и у него откроются глаза…

На самом деле Сеня этого не хотел. Пускай уж лучше мается из-за глупой Глории, чем у него откроются глаза на Варю. Лучше бы у Вари открылись пошире глаза на не­го, Сеню Персикова. Как-никак вице-президент и автор га­зетных публикаций…

Уки в это время шагали впереди всех, а Маркони и Матвей (с Никитой на закорках) топали сзади. И Матвей шёпотом воспитывал Маркони:

– Тебе о трансляторе надо думать, понял?! А не об этой кукле! Вот отправим Капа домой, тогда влюбляйся по уши, хоть свадьбу играй. А пока – во… – И к носу Мар­кони был поднесён кулак.

Маркони равнодушно отвернулся. Кулак был неубеди­телен. Музыкальные пальцы Матвея-с-гитарой мало годи­лись для такой воспитательной демонстрации.

– Всё с транслятором будет в норме, – похоронным тоном отозвался Маркони. И в голосе его слышалось: “Раз­ве же это самая главная проблема? Как избавиться от сер­дечных мук – вот задача…”

В разговор вмешался Никита. С Матвеевых плеч он уз­рел, с каким аппетитом Уки лижут по очереди брикет мо­роженого.

– Хочу…

– Что ты хочешь опять, горе моё? – застонал Сеня.

– Это…

– Это маленьким нельзя. Будет ангина, придёт тётя с уколом…

– Маленьких нельзя пугать врачом, – сказала Варя.

Кап спросил:

– Кто такая тётя с уколом? Как Глория?

– Вроде… – вздохнул Сеня. – Только тётя делает уколы ниже спины, а Глория бедному Маркони прямо в сердце…

– Хочу! – это было уже на грани рева.

– А фигу не хочешь?!

– Хочу фигу…

Ему дали полизать сладкую обертку.

– Хороший, Никита, – опять сказал Кап. – Хочешь ко мне?

Никита хотел.

– Не вздумай только опять сырость пустить, – пре­дупредил Сеня.– Запасных штанов больше нет. —Он за­глянул в спортивную сумку, которую таскал на ремне че­рез плечо. – Точно нет… Кран, а не младший брат.

Кап ловко усадил Никиту на плечи.

– Скажи: спасибо, Кап, – велел Сеня.

– Кап… – с удовольствием сказал Никита.

Матвей озабоченно потёр лоб:

– А знаете что? Надо Капу дать человеческое имя. А то начнут удивляться, когда с кем-нибудь знакомиться бу­дет…

– А это чем не человеческое? – заспорила Варя. – Можно объяснить, что сокращенно от “Капитона”. Пека, облизываясь, оглянулся на ходу:

А если Капитон – значит Тошка. Капитошка – Тошка….

“А если Тошка – значит, Антошка”, – прыгнуло в го­лове у Сени.

– Ан-тошка… Хочешь, Кап, стать Антошкой?

– Ага!.. Хочу Антошку! – И он весело глянул Сене в глаза. Весело, но и… будто с каким-то вопросом. Или с же­ланием что-то сказать. Уже не всем, а одному только Сене. И он правда сказал:

– Сеня, спасибо.

– За что? – почему-то смутился Сеня.

– За то, что ты взял меня от Егора Николаевича. Если бы не взял… не было бы как сейчас… никогда…

– Но всё равно он хороший, – пробормотал Сеня. – Мог ведь и не отдать.

– Он хороший, – согласился Кап-Антошка. – Мы его увидим?

– Конечно!

Глава пятая

План профессора Те леги

Решили навестить профессора Телегу завтра. А в этот день до вечера гуляли и развлекались. Ещё раз искупались, смотрели на чердаке программу диснеевских мультиков, хо­дили друг к другу в гости. Взрослым объяснили, что Ан­тошка приехал из другого города на каникулы к родствен­никам.

Взрослые иногда спрашивали: откуда?

– С планеты Ллиму-зина! – честно и весело говорил мальчик Антошка. Взрослые смеялись. Играют мальчишки, чему тут удивляться. Если и удивлялись, то большой кра­сивой шишке на лбу у гостя. Впрочем, шишка уже не бо­лела, а понятливый Антошка к вечеру вполне освоил вело­сипед.

В самом конце дня, на закате, все (кроме Никиты, ко­торый отправился спать) навестили Пим-Копытыча. Тот об­радовался. Слазил в свой подвал, вынес каждому по круп­ному свежему помидору. Откуда они такие? Ведь ещё не сезон. Явное колдовство…

Антошка с удовольствием вцепился в помидор зубами и от неумения закапал белую майку.

– Ой… – он виновато глянул на Варю. Майка-то её. Антошку успокоили. А Пим-Копытычу объяснили:

– У него земного опыта ещё маловато. Он ведь ино­планетянин.

Пим-Копытыч покивал: бывает, мол… Он был сегодня оживлён и весел. Честно говоря, от него попахивало само­гоном. Самую малость. Что поделаешь, старого домового не перевоспитать.

Маркони, который к вечеру одолел любовную тоску, де­ловито спросил:

– Пим-Копытыч, можно будет у тебя тут раскинуть один агрегат? На лужайке – пусковую площадку, а в под­вале – пульт. На дворе неудобно, ходят, мешают… Пони­маешь, нужна эта машина, чтобы Антошку запустить об­ратно домой…

– А чего ж! – обрадовался Пим-Копытыч. – Работай­те! Мне веселее будет, когда компания!

– Электропитание-то есть?

– Как же, как же! Имеется в подвале щиток… А ты, Антоша, значит, у нас тут на каникулах?

– Вроде… – вздохнул Антошка.

– Хорошее дело, на матушке Земле есть что посмот­реть. Хотя, конечно, уже не то, что прежде… Пека, а как насчёт котёночка-то, а? Не нашли?

– Ищем! – отозвался Пека с ненастоящей бодро­стью. Уки виновато запереглядывались. Про котёнка для Пим-Копытыча они среди последних событий совсем за­были.

– Надо ведь не первого попавшего, а чтобы посимпа­тичнее,—сказал Андрюша.

– Да мне хоть какого, лишь бы от меня никуда…


С пустыря отправились гурьбой в институт Маркони. И там, на глазах у всех, не сбрасывая одежду, Антошка в один миг превратился в Капа. Тихо нырнул в бочку с одной стороны, а с другой вылетел искрящейся капелькой. Только лампочки мигнули на “Проныре”.

Затем, ради опыта и тренировки, он опять появился из преобразователя мальчишкой. Прежним Антошкой. Только не было уже на колене засохшей ссадины, а шишка на лбу стала почти незаметной.

– Реставрация биосистемы, – сказал Маркони. – Программа держит стабильность заданных параметров…

Тут все обратили внимание, что на майке нет уже сле­дов помидорного сока, а надпись под рисунком теперь не “FORD” а “Руссобалтъ”, И старенькие пыльные шорты из серых стали голубыми.

– Шмотки в программу не вложены, – разъяснил Маркони. – Тут, видимо, дело Антошкиной фантазии… Ладно, мотайте спать.

Антошка снова превратился в Капа и устроился в банке, на искусственной паутине из капроновой лески. Включен­ный “Сверчок” пропищал:

– Ой, какой я маленький… Спокойной ночи.

Все разноголосо пожелали спокойной ночи Капу, а Варя спросила:

– Почему бы ему не ночевать в виде мальчика? При­выкал бы…

– Не всё сразу, – буркнул Маркони. – Перегрузки – дело опасное… Ну, шагайте…

Сам он остался спать здесь, ни раскладушке. Он всегда охранял Капа.


Утром собрались на дворе у Маркони. Бодрый, умытый Антошка (в голубой майке с белым корабликом) ревниво спросил у Сени:

– А где Никита?

– Слава Богу, это сокровище дома. Бабушка приехала.

– Жалко, – огорчился Антошка.

– Если хочешь, зайдём ко мне, увидишь эту радость. Только позже, а то он ещё дрыхнет.

– А сейчас куда?

– К Егору Николаевичу. Вчера ведь договорились, – напомнил Матвей.

– Я на велосипеде! Можно?

Конечно, ему сказали, что можно.

Егор Николаевич оказался дома, потому что был в от­пуске. Он встретил компанию на своём дворе и не очень удивился гостям. Кое-кого знал он и раньше: Маркони по­могал ему налаживать “Алика”, Матвей и Маша иногда за­бредали попросить интересную книгу из домашней библио­теки. Пеку Егор Николаевич прошлой осенью вытащил из дыры в заборе, где тот застрял при попытке проникнуть в профессорский сад. А про знакомство с вице-президентом и говорить нечего.

И всё же профессор Телега был слегка обескуражен многочисленностью компании.

– Какая неожиданность!.. Весьма, весьма рад… Мама, придётся ставить самовар, чайником тут не обойтись!

Егор Николаевич жил в старом родительском доме с ма­мой Ольгой Никифоровной. Имелась раньше у профессора и жена, да что-то, видать, не получилось у них в жизни. И детей у него не было. Может, поэтому на чужих ребя­тишек профессор смотрел с улыбчивой печалью и скрытой завистью.

После взаимных приветствий Варя взяла за плечи сму­щённого Антошку и поставила перед профессором.

– Егор Николаевич, угадайте, кто это?

– М-м… Я, право, не помню. Мы когда-то встречались?

– Встречались, встречались! – запрыгали все. Даже солидный Матвей и воспитанный Олик. Только Маркони улыбался сдержанно.

Егор Николаевич пригляделся. Мальчик был совершен­но незнакомый. Тощенький пацаненок лет десяти, в кото­ром угадывается что-то птичье. Этакий чибисенок.

– Н-нет… Виноват, конечно, однако.,.

– А вы угадайте! – сказала Варя.

– Но ведь гадать я буду до бесконечности. Вариантов неограниченное множество…

– Этот вариант за пределами всякой неограниченно­сти, – объяснил Сеня солидно, хотя и весело.

– Тем более, тем более…

Сеня с торжеством сообщил:

– Это – Кап!

– Что?.. Кто?.. Ах, Кап! Ну да, понимаю… То есть в каком смысле?

– В самом-самом смысле! – Сеня оглянулся на Мар­кони, который скромно потупился. – Вот он сделал преоб­разователь. Была капелька – стал мальчик.

– Ах, вот что! – развеселился профессор. – Вы ре­шили меня разыграть! Ценю, ценю юмор.

Тогда незнакомый мальчик взял Егора Николаевича за рукав и потянул в сторону. Профессор послушался. Отошли шагов на пять. Мальчик встал на цыпочки, пригнул Егора Николаевича за плечо и что-то зашептал ему в ухо…

Что он шептал, ребята никогда не узнали. Видимо, что-то известное только двоим – профессору и Капу. Может быть, Антошка напомнил разговоры, которые профессор и капелька-инопланетянин вели в первые дни знакомства.

Лицо профессора стало растерянным и неулыбчивым. Он выпрямился, поскреб подбородок. Антошка стоял рядом и колупал сандалией траву.

– Не может быть… – выговорил Егор Николаевич. – То есть, конечно, да… Но я не поверю, пока не увижу сам… Нет, я знаю о необычных талантах Марика, я сам не раз убеждался, но чтобы такое…

Егора Николаевича шумной толпой повели в институт Маркони. И там, на чердаке, прорезанном солнечными лу­чами, профессор Телега стал свидетелем чуда. А точнее – ещё одного достижения человеческой науки.

– Непостижимо, – бормотал он, держась за длинный подбородок и покачиваясь…

Впрочем, скоро профессор успокоился. Ведь сам он тоже работал в той области науки, которая граничила с чудесами.

Егор Николаевич нерешительно погладил Антошку по спутанным волосам и напомнил всем, что Ольга Никифоровна поставила самовар.

Пошли обратно.

По дороге Пека вспомнил:

– Егор Николаевич! В заговоре против кулексов неточ­ность! Пим-Копытыч вчера сказал. Надо не “шиш на мыло, кукуруза”, а “шиш на мышь, гипотенуза”…

– Не может быть! Я проверял на компьютере по семи лингвошифрам… Коллега Пим-Копытыч очень эрудирован­ный специалист, но в этом случае… Не знаю, не знаю…

– Нет, Егор Николаевич, правда, – поддержал Пеку Сеня. – Мы вчера по-новому заклинание прочитали, и ни один кулекс не сунулся. – Он попрыгал на правой ноге, а левой повертел в воздухе. – Видите, ни одного нового укуса…

– Поразительно. Передайте коллеге Пим-Копытычу мои поздравления.

Потом в прохладной деревянной комнате пили чай со вся­кими вареньями, которые выставила Ольга Никифоровна. Это была седенькая, но бодрая старушка. Она ничего не знала про Антошкино “инопланетянство”, но, кажется, что-то чувство­вала. С особым вниманием следила, чтобы “мальчик кушал как следует, а то вон какой, все косточки торчат”. Антошка с вареньем и пирожками управлялся без смущения, но сде­лался задумчивым. Кто знает, может, вспомнил своих ипу-ннани и ипу-ддули. Он сидел рядом с Егором Николаевичем, и тот пару раз опять незаметно погладил его по голове.

Вдруг в соседней комнате раздался шум и звон. Ольга Никифоровна всплеснула руками:

– Ох, это Муркино потомство резвится, опять разбили что-то!

Варя обрадовалась:

– У Мурки котята?

– Трое! Не знаем, куда девать.

– Нам! Нам! Нам!– закричали Уки. Сразу вспомнили о Пим-Копытыче.

Котята были полутора месяцев от роду. Серые, полоса­тые, резвые и в меру упитанные. Варя выбрала себе кошеч­ку с белым пятном на груди. Уки взяли кота-мальчишку с чёрным, будто в тушь обмакнутым кончиком хвоста. Тре­тий котёнок остался пока с Муркой.

– Чтобы не скучала, – понимающе сказал Антошка.

Он сидел на корточках и гладил Мурку, развалившуюся на солнечных половицах. Та млела…

Стали прощаться. Матвей сказал:

– У нас программа насыщенная. Надо Капа как следу­ет познакомить с земной жизнью.

– Да-да, разумеется. Жаль, что не могу присоединиться…

Вежливый Олик сказал:

– Почему же не можете? Гуляйте с нами, пожалуйста.

– Я был бы крайне рад! Но должен ехать в столицу. А потом у меня путевка: две недели на теплоходе. От Мо­сквы до Петербурга и обратно… Друзья мои! А что если… Только не говорите сразу “нет”!

– Что именно! – подозрительно спросил Маркони.

– Ведь у Капа… то есть у Антоши, ещё два месяца каникул. Что если ему на две недели поехать со мной? И тогда его знания о нашей цивилизации расширятся во мно­го раз… Путевка для мальчика не обязательна, если он со взрослым… А перед ним откроется столько всего! Согласитесь, что это нелогично, если представитель другой планеты огра­ничивает свои знания о Земле одним Ново-Калошином.

Это в самом деле было нелогично. Однако и расставать­ся с Антошкой никому не хотелось.

– Пусть он сам решает, – вздохнул Матвей.

Антошка посмотрел по очереди на каждого из друзей. На профессора. В пол. Посопел. Сказал тихонько:

– А когда ехать-то?

– Через трое суток.

Ну, тогда… Ребята, можно?

Все обрадовались. Потому что это ведь не завтра. Трое суток будут вместе с Антошкой! А потом пусть едет! В самом деле, надо же посмотреть на Землю жителю Ллиму-зины!

Профессор тоже обрадовался:

– А я в свою очередь проведу кое-какие наблюдения, порасспрашиваю Антошу о его планете и образе жизни. Сделаю записи. Это ведь крайне важно для науки.

– Но только вы никому ни слова, кто он такой, – насупленно предупредил Маркони.

– Что вы, что вы! Я прекрасно сознаю, что наша ци­вилизация ещё не готова к подобным контактам. Особенно если пришелец – ребёнок. Он просто не выдержит нагрузки. А данные эти – для будущего… – профессор вдруг улыбнулся и сказал с заметной грустью: – А если бы я и захотел открыть кому-то тайну, кто поверил бы?

– Ну и… в общем, берегите его. Чтобы ничего там не случилось такого, – тем же тоном продолжал Маркони.

Егор Николаевич торжественно поднял ладонь.

– Обещаю: всё будет в порядке… Хотите, расписку напишу? – И не дожидаясь ответа, он взял со стола авторучку и свой профессорский бланк. На листке сверху было напечатано:


Доктор филологических наук, профессор

ТЕЛЕГА Егор Николаевич


Размашисто и крупно профессор начертал:


“Даю обязательство, что через две недели, т. е. к 24 июня о года, доставлю инопланетянина Капа по имени Антон обратно его друзьям в полном благополучии”.


Поставил дату и расписался.

Все прочитали, вежливо поулыбались: понимали, что это наполовину шутка. Даже больше чем наполовину. По­тому что, если что-то доказывать, кто же примет эту бу­магу всерьёз? Бред какой-то, фантастика. Черновик расска­за из клуба “Рагал”… А кроме того, Егору Николаевичу верили и без документа. Поэтому расписка осталась на сто­ле. И лишь когда уходили, про неё вспомнил Пека. Вер­нулся и на всякий случай сунул бумагу в карман.


Профессор проводил гостей до калитки. Когда все вышли со двора, Сеня вдруг дёрнулся назад. Словно что-то забыл.

– Егор Николаевич…

– Слушаю вас, коллега Сенечка.

– Егор Николаевич… Вы, наверно, всё ещё обижаетесь на меня…

– Бог с вами, Сенечка! За что?

– Ну… как я тогда на вас наезжал из-за Капа. Обе­щал, что… поставлю вопрос на заседании…

– Да нет, что вы… В конце концов вы руководствова­лись справедливой целью, а я проявлял недостойную эго­истичность. И хорошо, что всё кончилось именно так.

Сеня повздыхал, сказал совсем тихо:

– Вы только не подумайте, что я правда стал бы что-то говорить в клубе и выдавать вас…

– Я понимаю…

– Дело в том, что я и сам виноват…

– В чём же?

– Ну… в том, что у меня тоже… не всё фантастика… – Сеня вздохнул ещё раз, глубоко и решительно. Выдернул из кармана кулак. Что-то вложил профессору в ладонь. – Вот! Это вам на память.

В руке Егора Николаевича оказался крошечный бубен­чик из тонкой сверкающей меди.

– Что это… Неужели? Из вашего рассказа?

Сеня кивнул.

– Значит… это было на самом деле?

– Да, – сказал Сеня. И бросился догонять ребят.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Нужен большой транслятор

Пим-Копытыч очень обрадовался котёнку. Назвал его Потапом. Посадил себе на валенок и осторожно гладил уз­ловатыми коричневыми пальцами.

– Ух ты мой ласковый, мой славненький…

Котёнку новый хозяин тоже понравился. Серый пуши­стый Потап урчал, как электромотор, иногда горбил спину и тёрся о валенок боком.

– Только вот с молочком будет забота, – беспокоился Пим-Копытыч. – Ну, ничего, ничего, управимся. Верно, Потапушка?

Матвей сказал:

– Мы будем приносить. Мы теперь тут часто будем по­являться, Маркони начнет большой транслятор монтиро­вать, а мы помогать.

– Зачем он, большой-то? – не понял Пека, – Мой дневник Маркони с маленького запустил в бесконечность. А Кап ведь меньше дневника, когда он капелька.

Маркони разъяснил неразумному Пеке, что дневнику было всё равно куда лететь, лишь бы подальше от Пекиной тётушки, которая его, Пеку, воспитывает (хотя и без ви­димого результата). А Капа надо доставить точно на Ллиму-зину. Для этого нужна “точнейшая корректировка меж­пространственного канала” и, значит, куча всяких приспо­соблений.

– Ежели какие детали необходимы, то я поспособст­вую, свяжусь с нашими на свалке, – пообещал Пим-Ко­пытыч.

– Зеркала необходимы, – разъяснил Маркони. – С гладкими стеклами. Таких на свалке не сыщешь. И платы для нового компьютера. “Проныру” ведь сюда не пота­щишь, он для преобразователя нужен.

Вплотную занялись транслятором, когда проводили в поездку профессора Телегу и Антошку. Антошка радовался путешествию. Но всё же при прощании была в его глазах грустинка. Все его пообнимали, похлопали по спине, наго­ворили кучу советов и наставлений. Антошка улыбался, смущался и кивал. Потом, распростившись уже со всеми, опять взял за руку Сеню:

– Ну, пока… Никитке привет.

– Ладно! Он вчера вспоминал: “Хочу Тошку…”

Тут пассажиров заторопила проводница: “Идите в ва­гон, отправляемся”. И укатил Антошка в дальние края. А вся компания пошла готовить стартовую площадку.


Прежде всего они с Пим-Копытычем обошли лужай­ку на пустыре со всех сторон. Пим-Копытыч особым об­разом поплевал на траву, а Уки хором прочитали за­клинание:

Бунтер-гюнтер, крокодил,

Я свой двор загородил.

Крепкие засовы

Караулят совы.

Кто найдёт сюда пролаз,

Совы клюнут в левый глаз.

Это было сделано, чтобы не совались посторонние.

Затем недалеко от каменного крыльца уложили большу­щий лист кровельного железа. Маркони велел счистить с него ржавчину. Её добросовестно счистили и потом ходили с бурыми от въевшейся железной окиси коленками и ладо­нями. А Маркони давал уже новое задание: вкопать с четырёх сторон столбики. На них он приспособил карманные фотоштативы, чтобы зажать зеркала. Эти зеркала, постав­ленные под нужным углом, должны были направить в центр металлической площадки солнечные лучи. А лучи, заряженные особой программой с пульта управления, про­бьют в космосе коридор, который Маркони называл “меж­пространственным каналом”. По его словам, в таком канале не бывает ни расстояний, ни времени. Потому Кап момен­тально окажется на Ллиму-зине…

Ну, конечно, железной пластины и зеркал было недо­статочно для такого дела. Под железом спрятал Маркони электромагнитные катушки. Каждой требовалось напряже­ние, особо рассчитанное на компьютере. И для каждой был необходим отдельный трансформатор. А ещё нужен был осо­бый прибор-навигатор, который считывал бы со звёздных стереокарт координаты Ллиму-зины и направлял межпростран­ственный канал в нужную точку. И полагался пульт для управления всем этим хозяйством.

Понятно, что такую аппаратуру под открытое небо не выставишь. И Пим-Колытыч показал Маркони заросший люк, ведущий в подземную комнатку – рядом со своим собственным жилищем. Раньше там было хранилище для картошки.

От Пим-Копытыча Маркони провёл в свой бункер элек­тричество и начал оборудовать пульт. Как на космодроме.

Увлекшись важной работой, красавицу Глорию вспоми­нал Маркони лишь временами. Но всё-таки вспоминал. И бывало, что несправедливо рычал на своих помощников. Те не обижались, понимали причину.

Скоро, привыкли собираться на площадке каждый день и порой засиживались до вечера. Разжигали костерок из су­хого бурьяна и щепок – этого топлива тут хватало. Пекли прошлогоднюю картошку. Пим-Копытыч присаживался вместе с ребятами. Точнее, не присаживался (валенок-то не гнулся), а укладывался на бочок, подперев кулаком щёку.

Пушистый малыш Потап устраивался на валенке и уютно урчал, когда Пим-Копытыч гладил его.

Иногда Пим-Копытыч рассказывал истории из прошлого быта домовых. Из тех времен, когда всё было не так: и жизнь спокойнее, и люди добрее, и никто “слыхом не слыхивал про всякую там экологию, когда от этой сажи да вони лошади дохнут, а не то что мы, грешные: гномы, суседки да барабашки”.

– …Раньше-то нашего народу было в сто раз больше, не в пример нынешним временам. Только на нашей Малой Мельничной улице в каждом подполе да в каждой кладовке кто-нибудь обитал… И было, значит, у нас любимое местечко, на задах огорода лавочника Ознобишина, у старого колодца… Лавочник, надо сказать, хороший был мужик, не то что ваш Лошаткин… (Компания бурно возмущалась: “Какой же он наш?!” Пим-Копытыч объяснял, что имел в виду не симпатии, а эпоху.) – Ну дак, значит, соберемся у колодца, и тут кто-нибудь и говорит: “А что, братцы и сестрицы, не поиграть ли нам в “барабашки – лунные пятнашки”?” Потому как дело-то всегда случалось при полнолунии… Ну и почему не поиграть? Молодые тогда все были, заводные… И была среди нас косолапая Катька-Топотуха. Наполовину ведьмочка,, наполовину кикимора. И вот однажды…

Историю о том, как эта Катька-Топотуха до полусмерти напугала околоточного надзирателя Плюхина, первый раз выслушали с большим интересом. Второй раз – тоже ничего… Но Пим-Копытыч забывался и начинал рассказывать снова. Особенно после того, как даст кому-нибудь подер­жать Потапа, сползает, шебурша валенком, себе под крыльцо и вернётся повеселевший. Тогда ему говорили:

– Слышали, Пим-Копытыч, ты уже про это рассказывал. Сыграй лучше да спой.

Пим-Копытыч не обижался. Брал у Матвея гитару, клал её на носок валенка, ударял по струнам.

Играл Пим-Копытыч совсем неплохо для домового.

– Вообще-то у нас в ходу больше были балалайки. Но мой дружок Яша-Верти-Нос на гитаре очень даже чувствительно исполнял разные мелодии. И меня кой-чему научил… Помер он уже давно, превратился в деревяшку, а я как закрою глаза, так его и вижу – будто наяву… – И Пим-Копытыч пускал со струн сложный цыганский перебор. А потом начинал петь:

Я встретил ва-а-ас, и всё было-ое…

Или:

Бе-е-лой акации гр-о-оздья душистые…

Любил он старые романсы. Говорил назидательно:

– Классика… Всякие там роки-буги-вуги пройдут и сгинут, а это останется навсегда. Потому как берёт за са­мые чувствительные струны души…

Тут с Пим-Копытычем не спорили. Из вежливости. Впрочем, романсы и правда были неплохие. Особенно Варе нравились. Маркони притихал: снимет очки, щурится на костёр и вздыхает.

Пим-Копытыч пел надтреснутым голоском, в котором слышалось шипение, как на древней граммофонной пла­стинке. Но в этом была даже своя прелесть. Будто и правда в траве завели старинный граммофон с жестяным узорча­тым рупором…

А иногда гитару брал Матвей. У него было немало при­думано песенок. И весёлых, и грустных. Про туристов, за­блудившихся в комнате среди фикусов; про луну, которая загляделась на своё отражение и упала в лужу; про таин­ственные маяки, которые не приближаются, сколько к ним ни плыви; про мальчишку-ветра, который влюбился в дев­чонку и унёс её пёстрый зонтик, а она не поняла и плака­ла… Впрочем, здесь эту песенку Матвей не пел, чтобы не напоминать Маркони о любви.

Зато дружными голосами пели про Антошкину планету. Матвей уже придумал эту песню до конца:

Ллиму-зина-зина-зина —

Непонятная загадка.

Дайте, дайте мне резину,

Чтобы сделал я рогатку

(Словно два торчащих пальца).

И меня рогаткой этой

Вы пульните, будто крошку.

Полечу я на планету,

Где живёт наш друг Антошка

(С ипу-ннани, с ипу-ддули).

Полечу по биссектрисе,

Лихо дрыгая ногою,

Превращуся в каплю-бисер,

Стану радугой-дугою.

(Это пре-у-ве-ли-ченье!)

Там меня Антошка встретит

И покажет всю планету.

Хорошо нам жить на свете,

Если расстояний нету

(В межпространственных каналах)…

Песенка была вроде бы весёлая, но все вспоминали Ан­тошку и призадумывались: где он там ездит-плавает? Как ему там с профессором? Не забыл ли друзей с улицы Гончарной? Но это была не главная грусть. За ней пряталась другая, посерьёзнее. Потому что из этой-то поездки Кап, конечно, вернётся. Но ведь потом – улетит насовсем… Эх ты, батюшка-космос, зачем ты такой большой?

Но, хотя и подкрадывалась порой печаль, всё равно бы­ло хорошо у костра. Пощёлкивал огонь, мурлыкал Потап, тихонько дышали рядом друзья-приятели. Уютно пахло тёплой травой и совсем не пахло химкомбинатом. И супер-кулексы, испуганные заклинанием с “гипотенузой”, близко не подлетали. Возникали на фоне закатного неба, но к ко­стру не совались.

И не было никого посторонних и любопытных. Не ша­стали даже бродячие коты, которые дурным поведением могли подать нехороший пример Потапу…

Только появлялся дважды участковый милиционер Ку­тузов. Он слегка портил настроение.

Первый раз младший лейтенант бесшумно, как настоя­щий работник розыска, возник из-за репейников, сказал “здравия желаю”, взял под козырек и поинтересовался, по­чему здесь нарушают.

– А чего это мы такое нарушаем, Константин Артёмыч? – не испугался Пим-Копытыч.

– Разведение костра в неположенном месте…

– Отчего в “неположенном”? На огородах мусор жгут? Жгут! А здесь почему же лишнего сору не поубавить? Жи­лых построек поблизости в наличии не наблюдается…

– Опять же дети, – не сдавался Кутузкин. – А если будет какое озорство? И к тому же тем, кто до шестнадца­ти лет, после двадцати трёх часов находиться на улице без взрослых не положено…

Вся компания бурно возмутилась: до двадцати трёх ещё целый час!

– А кроме того и я с ними, – заметил Пим-Копы­тыч. – А что я взрослый, никакого сомнения у вас, Кон­стантин Артёмыч, быть не может, потому что я вас знал ещё с вашего малолетства, когда вы на стадион лазали че­рез забор по причине отсутствия билета и я вас самолично укрывал под трибуной от контролера…

– Дак я что… – сбавил тон младший лейтенант. – Я к вам, Пим-Копытыч, со всем уважением, но только вы, извините, лицо не совсем человеческой природы и не мо­жете нести юридической ответственности, поскольку без паспорта, а насчёт несовершеннолетних есть инструкция… А я ведь и так на многое смотрю сквозь пальцы. В част­ности, на ваше, Пим-Копытыч, проживание без прописки на этом участке…

– А нам она сроду не положена!

– Ну да, ну да… Костёрчик потом всё же погасите по­аккуратнее и чтобы домой до двадцати трёх…

Когда он ушёл. Варя досадливо удивилась:

– Как он пробрался-то? Неужели на милицию “бунтер-гюнтер” не действует?

Пим-Копытыч покряхтел:

– На её никакие заклинания не действуют. Это и Егор Николаич в своей докторской работе отмечал…

Но кое-какое действие всё же, видимо, сказалось. По крайней мере когда Кутузкин появился второй раз, на ле­вом глазу у него сидел крупный ячмень.

– Это вас сова в глаз клюнула? – участливо спросила Варя.

– Не знаю, кто клюнул. Болит, окаянный, нету сил. А на больничный не уйдёшь, обстановка на участке неблаго­получная. Вот, может, слышали: неизвестные подростки на углу Элеваторной и Февральской революции опрокинули киоск и подожгли…

– Это не мы, – дурашливо сказал Матвей. – Мы только тут, на полянке, огонёк разводим, а киосков поблизости нет…

– Я пока не говорю, кто, — со значением ответствовал Кутузкин. – Я сообщаю факт. Виновных же установит следствие… А у вас тут без нарушений? Признаться, меня тревожит репертуар, который вы здесь исполняете. Нет ли чего такого…

– Ничего такого нет! – обиделась Варя. – Пим-Ко­пытыч классику поёт. А ещё… Матвей, спой про влюблен­ные машины.

И Матвей исполнил песенку о девушке-милиционере на посту. Она красиво машет жезлом, а “москвичи” и “жигу­ленки” все как один косят в её сторону фарами и норовят поубавить скорость… Кутузкин песню одобрил, хотя и ус­мотрел некоторое несоответствие правилам ГАИ.

– Но это, как я понимаю, поэтическое произведение, не всегда с инструкцией совместимое. Это ничего… А домой вам не пора?

И тогда Олик сказал с вежливой отвагой:

– Вы, товарищ младший лейтенант, совершенно на­прасно за нас волнуетесь, раз мамы и папы разрешают нам здесь собираться. Вы лучше бы обратили внимание на ко­оператора Лошаткина, который эксплуатирует детей на скупке дешевых товаров. И эти товары потом продаёт как заграничные.

Младший лейтенант Кутузов посмотрел на Олика со всей высоты роста. Но ответил мягко:

– Вот ты, мальчик, хотя и выглядишь культурно, а рассуждаешь неправильно. Во-первых, ты не в том ещё гражданском состоянии, чтобы учить сотрудников милиции. А во-вторых, гражданин Лошаткин занимается бизнесом, сейчас это разрешено. А если допустит нарушения, то и ме­ры будут приняты надлежащие… – Он вдруг за вздыхал, затоптался и спросил совсем другим уже голосом: – От яч­меня никакого средства не знаете? Ну, мочи нет, как дер­гает…

Средство знали: не соваться на эту площадку без при­глашения. Но сказать такое никто, разумеется, не решился. Утешили, что “скоро и так пройдёт”…


Разумеется, наша компания занималась не только транслятором и сидением у костра. Хватало других дел и других развлечений. Дела – это понятно, какие. Жили-то все в старых домах, при которых всякие сады-огороды, а значит, и работа. А кроме того, то пошлют на рынок, то в магазин… А развлечения были разные: и купанье, и вело­сипеды, и всякие спортивные дела.

Во дворе у Маркони устроили аттракцион “Космический перелёт”. Рядом с домом стоял сарай-дровяник.. Расстояние – метра полтора. И вот придумали с крыши дома перепрыги­вать на сарай.

При этом опирались на длинный шест. Расстояние, ко­нечно, небольшое, но всё же душа замирала во время ко­роткого перелёта. Если сорвешься – загремишь с высоты четыре метра в проход, где битые кирпичи, колючий татар­ник и всякий хлам. Поэтому Укам летать сперва не разре­шали. Но храбрый Пека дерзко нарушил запрет. За ним – хладнокровный Андрюша. А Олик прыгать не стал.

– Вы, пожалуйста, не подумайте, что я боюсь. Просто я чувствую себя физически недостаточно подготовленным.

Такое объяснение приняли с пониманием.

Два раза играли в футбол с командой из Берёзового пе­реулка. Там был капитаном Валерка Ухов по прозвищу Штанга, одноклассник Матвея. У него команда была боль­шая, у наших же друзей народу не хватало. Приходилось играть даже Варе, и приглашали пацанов из соседних квар­талов. Один раз проиграли, другой выиграли…

Потом наступило полнолуние, и появилась ещё одна иг­ра. Ночная. “Душезамирательная”, как сказала Варя.

Перед отъездом профессор Телега открыл друзьям за­клинание для летающих тарелок. Точнее – для тазов.

Судя по всему, автор “Мойдодыра” слышал какие-то его отголоски, – сказал Егор Николаевич. – Помните? “Он ударил в медный таз и сказал “кара-барас”… Но это было неточно, поэтому полетел не таз, а всякие щетки-мо­чалки и получилась полная неразбериха… А надо так:

Раз-два-три, кара-барас,

Я сажуся в медный таз.

Резус-капус, электрон,

Я сажуся как на трон.

Сосчитаю до пяти,

И тогда, мои таз, лети!

После этого садитесь в таз, крутнитесь вместе с ним пять раз, посмотрите на луну через левое плечо и скажите:

Сивки-бурки, все коняшки,

Лунный свет в моей упряжке!

И тогда полетите… Только будьте осторожны, высоко не поднимайтесь и скорость держите умеренную…

Затем Егор Николаевич предупредил, что заклинание действует лишь в ночное время и при самой полной луне. К тому же таз должен быть обязательно медный, старин­ный – такой, в каких в прежние времена хозяйки варили варенье.

Такой таз нашёлся у Пеки. Пека стащил его из кла­довки, тайком от родителей и тётушки.

И начались ночные приключения. Кто-то отпрашивался: “Мама, я пойду ночевать к Маркони, мы там страшные, ис­тории рассказываем”. Кто-то просто удирал из дома через окно. И скорей на пустырь, к Пим-Копытычу. Здесь была взлётная площадка.

Бормотали: “Раз-два-три, кара-барас….”, садились в таз, хватались за края, растопыривали ноги. Появлялось в груди волшебное замирание. От таза пахло кислой медью. Он почти что сам собой поворачивался пять раз вокруг оси. При этом сильно остывал, и кромка его резко холодила под коленками кожу. Теперь – взгляд на луну, что розовым шаром висела над Ново-Калошином в светло-лиловом небе июньской ночи. “Сивки-бурки, все коняшки…” И… таз приподнимал седока. Начинал скользить над землей, шур­ша медным дном по верхушкам сорняков.

Сперва трудно было управлять. Таз не слушался, кре­нился, ехал то вбок, то назад. И не хотел подниматься вы­ше чем на метр. Но скоро дело пошло на лад. Особенно когда Пим-Копытыч разъяснил, что надо говорить не “резус-капус, электрон”, а “густер-бустер, гравитон”…

Выше трёх метров таз всё равно не взлетал. Зато сде­лался послушным в управлении. На нём лихо носились над Ямским пустырем и по ночным переулкам, пугая запоздав­ших прохожих и влюбленные парочки. Разумеется, опять пошли слухи об НЛО и пришельцах, но подобными явле­ниями никого уже было не удивить.

– Плохо только, что Антошки с нами нет, – жалел Сеня. Ему возражали: после космических путешествий что для Капа обычный летающий таз! Сеня только вздыхал: не понимают. Одно дело – в нечувствительной межпространственной пустоте, а другое – вот так, под розовой таинст­венной луной, среди тёплых сумерек, которые пахнут со­гретыми за день травами. Правда, пахнет ещё и резиновой гарью, но это не обязательно, не каждую ночь.

Кончились полёты неожиданно. Нахальный и склонный к приключениям Пека примчался в тазу к своему дому, ли­хо влетел в одно открытое окошко и вылетел в другое. При этом он пронёсся над столом, за которым при свете розо­вого абажура раскладывала карты тётушка Золя…

Полное имя тётушки было Изольда, а от роду она имела тридцать лет. Однажды неудачно вышла замуж, разошлась окончила педагогическое училище, но работала “по иному профилю” – была частной портнихой. Поскольку заказов было не очень много и выполняла их тётушка дома, то и до­машние дела родители Пеки препоручили ей. Сами они были люди очень занятые, работали в кинотеатре “Кен­тавр”, отец – киномехаником, а мама – администратором. Одним из главных домашних дел тёти Золи было воспитание Пеки. Но именно с этой задачей справлялась она хуже всего. Пека был неуправляем, как медный таз в первую ночь полётов. И тётушка не раз уже обещала “окончательно потерять терпение и прибегнуть к методам зелёной педагогики”.

…В тот вечер тётушка засиделась допоздна. Она гадала на картах: не подбросит ли ей судьба нового жениха? Стремительное медное тело с разлохмаченной головой и расто­пыренными конечностями сперва её, конечно, напугало. Но в следующий миг Изольда сообразила, что к чему: она слишком хорошо знала любимого племянника. И вслед уле­тающему Пеке понеслись из окна всякие обещания. Пусть он только вернётся!

До зелёной педагогики в тот раз, правда, дело не до­шло, но таз был отобран и заперт. Впрочем, полнолуние всё равно уже кончалось…


Из всей компании только Маркони остался равнодуш­ным к ночным полётам в медном тазу. Две случайные встречи с Глорией и вид полной луны вызвали у него новые приливы любовной тоски. Ночью он сумрачно и бессонно сидел на крыше своего института и смотрел на раздутое ро­зовое светило. А днём всё у него валилось из рук. Транслятор не налаживался. То ли из-за сердечных страданий конструк­тора, то ли по каким-то техническим причинам.

Вообще-то транслятор действовал, Маркони уже отпра­вил с кровельного листа в пространство несколько кирпи­чей, дырявый волейбольный мяч и даже старую автомо­бильную шину. Но межпространственный канал принимал “посланцев” лишь тогда, когда направлен был в космос ши­роким конусом. Когда же Маркони превращал его в тонкий луч и нацеливал в заранее вычисленную точку, действие прекращалось. Даже такие легкие предметы, как дохлый супер-кулекс или семя одуванчика, оставались на стартовой площадке при самом полном напряжении транслятора.

Народ роптал. Ты, мол, сперва обеспечь Антошкин от­лёт на Ллиму-зину, а потом уже растрачивай нервную энергию на Глорию. А Пека даже так разозлился, что по­обещал “отправить эту дуру в другую галактику без всяких трансляторов”.

Тогда разозлился и Маркони. Сорвал очки и тонко за­кричал, что он не египетский раб, чтобы вкалывать день и ночь, не имея права на личную жизнь. И что он не вино­ват, если этот проклятый канал не хочет действовать на­правленно. Тут нужна ещё тысяча всяких. доработок и уточнений! А для них в блоке управления необходима куча дополнительных деталей и компьютерных плат! А у него уже не осталось никаких материалов! А делать из пустоты он ещё не научился! А на толкучке это стоит бешеных де­нег! Тысяч пять, не меньше! А где их взять?!

Все смущённо примолкли. До той поры Маркони обхо­дился своими запасами или деталями, добытыми на свалке. Друзья привыкли, что он всегда находит выход из всяких сложных положений. А теперь вот, значит, как…

Оставили похожего на рассердившуюся ворону Марко­ни, сели на поленнице, стали советоваться.

– Если даже все скинемся, сотни не наберем, – сказал Матвей.

– Может, попросить у Егора Николаевича, когда при­едет? – предложил Сеня. – Объясним, что для Антошки, он не откажет.

– После отпуска он будет, наверно, без денег, – за­метил рассудительный Андрюша.

– Маркони пошевелит мозгами и как-нибудь выкрутит­ся, – решила Варя. – Лишь бы Глория ему больше не попадалась на глаза…

Матвей с сомнением покачал головой: Глория Глорией, а финансовый дефицит всё равно никуда не денется.

Разошлись, так ничего и не решив.

Уки втроем шагали по Гончарной.

– Не бывает так, чтобы никакого выхода! – взвол­нованно вскрикивал Олик. – Мы должны этот выход найти!

– Я найду, – вдруг пообещал Пека и сдвинул брови.

Андрюша посмотрел на него молча и с тревогой. Он-то Пеку знал давно.

– Как?! – обрадовался Олик.

– Не скажу. Это я один…

Олик обиделся:

– Но мы же обещали друг другу, что все всегда будем делать вместе! Мы же друзья!

Пека ответил с печальной гордостью:

– Друзей нельзя подвергать напрасному риску.

– Пека, не валяй дурака, – попросил Андрюша. – Тётя Золя тебе покажет риск…

Пека молчал, как человек, решивший в одиночку обез­вредить хитрую мину.

– Ох, Пека, смотри… – опять предупредил Андрюша.

Пека сказал задумчиво:

– А Глорию эту… может, её похитить и спрятать где-нибудь? На время… – Этим он увёл разговор в сто­рону.


День этот был какой-то неудачный. Поэтому на лужай­ке у Пим-Копытыча не собирались, каждый провёл вечер сам по себе.

Зато утром случилась радость! К Сене примчался Анд­рюша и завопил под окном:

– Абрикос! Егор Николаевич вернулся с Антошкой!

Сперва все встревожились: почему раньше срока? Про­шло всего восемь дней, а не две недели!. Толпой помчались к профессору.

Оказалось, что оба путешественника живы-здоровы, Антошка только улыбался как-то стеснительно. Они встретили ребят на дворе. Конечно, был весёлый шум и восклицания: “Молодец, что приехал!” А Егор Николае­вич объяснил:

– Так уж получилось. Заскучал наш турист. Сперва всё ему было интересно, а потом смотрю, что-то нос пове­сил. И говорит: “Хочу к ребятам…” – Он оглянулся на Ан­тошку, сказал со вздохом: – Признаться, пару раз всплакнул даже. Вот и пришлось вернуться самолётом из Санкт-Петербурга.

На несколько секунд все примолкли, а потом наперебой заговорили опять: правильно, мол, что прилетел. А то им всем без Антошки тоже было скучно.

– Жаль только, что ты не успел полетать в тазу, – высказался Олик. – Но это ещё не совсем потеряно. Ведь новое полнолуние ты ещё застанешь на Земле, а таз Пека обещал раздобыть снова…

– А где он, ваш героический Пека? – спросил Егор Николаевич. – Почему Уки не в полном составе?

Андрюша, пряча тревогу, сообщил, что не застал Пеку дома. Непонятное дело, куда он отправился один…

Кстати, не было и Маркони. На Андрюшин стук никто на чердаке не отозвался. Но это ребят не удивило: скорее всего Маркони отсыпался после ночной научной работы или горестных терзаний. А что Пека подевался куда-то, было странно.

Антошка тихонько взял за локоть Сеню. Отошли в сто­ронку. Помолчали, глядя друг другу на сандалии.

– Как там Никитка-то? – спросил Антошка.

– Нормально. И в штаны больше не пускает, поумнел…

Антошка сказал шёпотом:

– Я там тебя чаще, чем других, вспоминал…

– Я тоже… про тебя думал каждый день… Хотя и дру­гие всё время думали.

Опять помолчали.

Сеня вдруг предложил:

– Приходи сегодня ночевать ко мне. Я на веранде сплю, там две раскладушки. Будем ночью лежать и разго­варивать про всякое…

– Ладно.

В этот момент сзади раздались строевые шаги. От ка­литки двигался младший лейтенант Кутузов.

Сделавши под козырек, младший лейтенант официально произнёс:

– Гражданин Телега?

Профессор посмотрел на него с интересом.

– А вы, если не ошибаюсь, младший лейтенант Кутузкин?

– Кутузов.

– А я Телега.

– Егор Николаевич?

– Совершенно справедливо.

– Гражданин Телега Егор Николаевич! Я вынужден за­держать вас для выяснения ряда обстоятельств.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Конец “Космического мстителя”

Длинное лицо профессора Телеги вытянулось ещё силь­нее. Он пошевелил бровями и потрогал подбородок. Огля­дел перепуганных ребят. И отозвался довольно спокойно:

– А позвольте полюбопытствовать, какие именно обстоя­тельства служат причиной столь непонятной для меня акции?

– Узнаете при составлении протокола.

– Удивительное дело! Человек приезжает из аэропорта и не успевает оглянуться, как его берут под стражу! Без объяснения! А как быть с Декларацией о правах человека?

– Что вы делали в аэропорту?

– Как что? Два часа назад приземлился на самолёте Ил-62, рейсом из Петербурга.

– Значит, вы утверждаете, что вчера вечером были в Санкт-Петербурге?

– Утверждаю… А что, разве это противоречит Уголов­ному кодексу?

– П-понятно… Значит, у вас есть здесь сообщники…

Если бы Егор Николаевич не подхватил подбородок, тот, наверно, отвалился бы совсем. Но, захлопнувши рот, профессор воспылал, наконец, справедливым негодованием:

– Что такое в конце концов?! Я сяду здесь на крыльце и не двинусь с места. Или тащите меня силой, или объяс­ните, чёрт возьми, в чём вы меня обвиняете!

– Не обвиняю, а пока подозреваю. В попытке рэкета.

– В чё-о-о-ом?! – Егор Николаевич и правда сел на ступень.

– У меня документальные доказательства. Ознакомь­тесь… Нет, нет, из моих рук… – И участковый развернул перед изумленным профессором серую бумагу.

Конечно, все кинулись посмотреть на доказательство. На листе были наклеены вырезанные печатные буквы. Они складывались в строчки:


Э с л и в ы з а в т р а в 1 2 ч а с о в н е п а л о ж и Т е 5 т Ы с р у Б п о Д к а м и н ь н а б и р и г у П и т у х о в к и В а с ж д ё т у ж а с н а я г и б и л ь и р а з о р е н и Е ! К а м и н Ь с с е р ц е м г д е б и с е т к а в н и з у д ы р а . П а л а ж и т е и с р а з у и д и т е п р о ч .

К а с м и ч е с к и й м с т и т и л Ь .


– Вчера перед полуночью это письмо было брошено в окно кооператору Лошаткину. Вместе с камнем, – пояснил Кутузкин.

Кто-то неуверенно хихикнул. Профессор Телега странно помычал, словно загонял внутрь неуместный в этой ситуа­ции смех.

– Гражданин младший лейтенант Кутузкин… виноват, Кутузов. Понимаю ваше похвальное стремление разобла­чить опасного злоумышленника и оставить след в героиче­ских летописях органов внутренних дел. Не понимаю дру­гого. Какая связь между этой бредятиной и мною?

– Прямая, гражданин Телега! Вы не станете отрицать, что две буквы в слове “паложите” вырезаны из вашего лич­ного бланка? Я сверил! Образцы всех бланков у меня име­ются!

Профессор пригляделся.

– Ну и что?! Мало ли кто мог таким бланком восполь­зоваться!

– Но это же не газета и широкого распространения не имеет!

– Да я постоянно на этих листках записки пишу!

– Разберемся, – сказал младший лейтенант. – Пройдёмте…

– Я, лейтенант Кутузов, на таком же бланке напишу вашему начальству жалобу, что вы меня оскорбили…

Младший лейтенант Кутузов не хотел жалоб. Он вооб­ще не хотел, чтобы начальство знало об этом деле заранее. Он мечтал раскрыть преступление сам и повысить свои авторитет в славных милицейских рядах (профессор до­гадался правильно). Поэтому Кутузкин сказал менее ре­шительно:

– Не передергивайте факты, уважаемый Егор Никола­евич. Я вас никак не оскорблял.

– Да?! Ну, то, что вы подозреваете профессора уни­верситета в рэкете, это ладно. Встречаются жулики и не с такими чинами. Но как можно заподозрить доктора фило­логических наук в такой чудовищной безграмотности! Вот этого я оставлять не намерен!

– Однако же, – заявил участковый, – эта безграмот­ность могла быть намеренной. Для отвода подозрений.

– Даже намеренно я не в состоянии написать “прочь” без мягкого знака, а “мститель” через “и” после второго “тэ”. Даже под угрозой пистолета! Это противно всей моей сущности!.. Я этого так не оставлю…

Во время шумного объяснения Андрюша и Олик смот­рели друг на друга сперва с испуганной догадкой, потом с грустным пониманием. Наконец Олик протянул тихонько и жалобно:

– Ох и дура-ак…

В этот миг после слов профессора случился как раз пе­рерыв, и тонкий голосок Олика прозвенел в напряженной тишине.

– Кто дурак? – разом подобрался Кутузкин.

–Да не вы, не вы! – испугалась догадливая Варя. – Он хотел сказать… это…

– Что он хотел сказать?

– Постойте-ка! – Профессор ухватил письмо. – Да-да-да! Уважаемые Уки! Не ваш ли хитроумный товарищ взял в прошлый раз со стола мою расписку?

Беспощадный ужас проткнул несчастного Олика ледя­ными иглами. Какой кошмар! Он, Ольгерд Ковальчук, сво­им неудержимым языком предал своего товарища Ука! Не нарочно, конечно, но Пеке-то не легче от этого! Что теперь будет? И с Пекой, и с ним, с Оликом?!

Отчаяние помогло работе мысли. Спасительная догадка мгновенно озарила мозг. Олик выхватил у Кутузкина пись­мо, сжал в тугой комок, запихал в рот. Пожевал, выпучил глаза, мучительно глотнул. Зловещий документ ушёл в жи­вот, который дёрнулся под отглаженной матроской.

Никто не успел опомниться. Лишь через несколько се­кунд профессор встал со ступеньки, взял Олика за плечи. Слегка тряхнул. Может быть, хотел услышать шелест бу­маги в пищеводе? Потом он громко сказал в открытую дверь:

– Мама! Принеси, пожалуйста, касторку!

– Не поможет, – печально подвёл итог младший лей­тенант. – Документ уже не будет иметь надлежащего ви­да.

Профессор пожал плечами:

– Зачем он вам теперь-то? Неужели не ясно, что это просто детская шалость?

Шалость! – взвился участковый. – Видели бы вчера Лошаткина, когда он прибежал ко мне среди ночи!.. И се­годня он пойдёт класть под камень “куклу”. То есть пакет, изображающий пачку ассигнаций.

– Вот там и ловили бы рэкетира. А зачем сюда-то яви­лись? – неласково поинтересовался профессор.

– Одно другому не мешает. Я подозревал, что брать добычу вы пойдете не сами, а пошлёте сообщника.

Егор Николаевич вздохнул. В долгом этом вздохе явно прочитывалась оценка детективных способностей участко­вого. Но вслух профессор сказал:

– Надеюсь, теперь вы снимаете с меня подозрения?

– Да, извините. Накладочка вышла…

– Тогда у меня предложение. Брать рэкетира пойдём вдвоём. Если там всё же и правда настоящий злоумышлен­ник, то… я когда-то занимался в секции самбо. А если Пека… – И. Егор Николаевич оглядел ребят.

Они его поняли. Профессор явно хотел прикрыть дурня от лишних неприятностей.

Время как раз приближалось к полудню.

Профессор и младший лейтенант велели ребятам, чтобы со двора ни шагу, а сами двинулись на операцию. Но по­слушался их только Олик. После всего случившегося (и по­сле касторки) он был печальный и покорный. Как герой, совершивший свой главный в жизни подвиг и теперь гото­вый на любую казнь. Он остался в доме под присмотром заботливой Ольги Никифоровны, а Матвей, Сеня, Антошка, Варя и Андрюша тайно двинулись следом за профессором и милиционером.

Сеня виновато прошептал Антошке:

– Не успел ты приехать и сразу в такую заваруху…

– Лишь бы Пеку не посадили в тюрьму, – отозвался Антошка. – Это самое ужасное, когда хочешь домой, а нельзя…

– Таких маленьких балбесов не сажают. Самое страш­ное для него – это тётя Золя.

– Зелёная педагогика? – спросил Антошка, уже под­наторевший в земных обычаях.

– Ох… – горестно отозвался Сеня.


Злополучный камень с “дырою” под ним и с полустёр­шимся рисунком проткнутого стрелой сердца лежал в не­ухоженном сквере на берегу речки Петуховки, что проте­кала среди старых улиц, и недалеко от Ямского пустыря. Это был высокий гранитный валун, он темнел среди травы рядом с полуразвалившейся беседкой. Под ним была похо­жая на неглубокую нору выемка. Мальчишки, когда игра­ли, часто пользовались им как тайником.

Профессор взял с собой бинокль.

Матвей забежал домой и тоже прихватил оптику: трубу “Турист” с двадцатикратным увеличением.

Далее события развивались так.

Профессор и участковый укрылись метрах в ста от кам­ня, за изгородью. Ближе было нельзя, чтобы не спугнуть рэкетира.

А ребята нашли убежище под мостиком, в кустах ольхи. Отсюда берег с беседкой и камнем просматривался тоже хо­рошо.

Тянулось время, журчали в осоке струи Петуховки. Матвей поглядывал на часы.

И вот, когда было без двух минут двенадцать, на берегу возник Степан Степаныч Лошаткин. Вся его тучная фигура изображала страх и покорность судьбе. Оглядываясь, Ло­шаткин присел у камня, что-то сунул в нору. Затем вы­прямился и, не глядя по сторонам, торопливо зашагал прочь. Как и предписывалось в зловещем письме.

Минут через пять появился Пека. Все смотрели в трубу, хватая её друг у друга.

Пека шёл и подбрасывал красный мячик. Посторонние должны были убедиться: славный весёлый мальчик вышел погулять и поиграть. Никакого злого умысла.

Мячик (совершенно случайно!) упал и подкатился к камню. Мальчик подбежал, нагнулся и (тоже совершенно случайно, из простого любопытства) сунул руку в дыру. Нащупал и вытащил свёрток. Пакет был небольшой. Маль­чик сунул его под майку. И вприпрыжку, всё так же под­кидывая, мячик, двинулся к изгороди. Как раз туда, где бы­ла засада.

– Ох и дураки мы, – запоздало простонал Андрюша. – Надо же было предупредить, чтобы он не совался, не брал…

– Тогда бы Кутузкин по-прежнему думал на Егора Ни­колаевича, – сказала Варя.

– И вообще… пусть расхлёбывает, что заварил, до кон­ца, – проворчал Матвей. Но как-то неуверенно.

– Может, крикнуть, чтобы бежал? – дёрнулся Антошка.

– Поздно, – вздохнул Сеня.

Уже почти не скрываясь, вся компания кинулась за Пекой. Но драматический момент захвата успели они увидеть лишь издалека.

А происходило это так.

Младший лейтенант Кутузов поднялся из кустов и су­рово скомандовал:

– Руки вверх.

Пека обмер и руки бессильно уронил. Мячик покатился в траву.

– Руки вверх, – повторил участковый. Пека обмяк и поднял над плечами ладони. А голову об­реченно опустил.

Появился профессор.

– Будьте свидетелем, – сказал младший лейтенант. И выдернул Пекину майку из джинсов. Газетный сверток упал Пеке на кеды.

– С таких-то лет, – горестно проговорил Кутузкин. – Ай-яй-яй… Пройдёмте, гражданин Тонколук.

Если бы Пека Тонколук был более опытным рэкетиром и если бы знал к тому же, что письмо его проглочено, он мог бы отпереться. Ничего, мол, не знаю, шёл, кидал мя­чик, случайно заглянул под камень, там что-то лежало. Ухватил, не глядя, и пошёл. Даже не знаю, что там… Но Пека вышел на дело первый раз, нервы его были, разуме­ется, натянуты. Появление милиционера грянуло по этим нервам, как поварёшка по гитарным струнам. Всё внутри оборвалось, и Пека понял, что погиб.

– Я больше не буду, – убито сказал он и заревел.

– Пройдёмте, – непреклонно повторил младший лей­тенант. – Для составления протокола и дальнейших соот­ветствующих мер.

– Товарищ Кутузов, позвольте внести предложение, – официально обратился профессор Телега. – Может быть, есть смысл на первый раз обойтись без протокола и огра­ничиться профилактической беседой? Я как педагог, непос­редственно работающий с молодежью, беру на себя обяза­тельство провести необходимую воспитательную работу и взять провинившегося под личное наблюдение. Так сказать, на поруки.

Младший лейтенант Кутузов уже понимал, что данная операция не принесёт ему славы. Надрать же Пеке Тонколуку уши мешало присутствие профессора. И он согласился.

– Так и запишем: под вашу ответственность. Но я со своей стороны сейчас всё же позвоню его родственникам. Мне известно, что у Тонколуков есть телефон, поскольку моя жена заказывала Изольде Евгеньевне бархатное платье. Думаю, Изольда Евгеньевна тоже проведёт воспи­тательную работу.

Кутузкин откозырял профессору, внушительно погрозил пальцем Пеке и направился в своё милицейское отделение для несения дальнейшей службы.

Пека, почуяв, что ни крытой машины с решётками, ни наручников не предвидится, вытер трикотажным рукавом нос и глаза и приободрился. Выжидательно глянул на Егора Николаевича.

– Провожу тебя домой, – сообщил тот. – Чтобы ты не ударился в бега и не выкинул ещё что-нибудь робингудовское.

– Не надо домой, – понуро сказал Пека.

– Увы, мой друг, от судьбы не уйдёшь. А моё присут­ствие, возможно, послужит для твоей тёти сдерживающим фактором…

Подбежали ребята.

– Ну что, “Космический мститель”, – сказал Мат­вей. – Как добыча?

– Не надо, – попросил Андрюша. – Ему и так пло­хо…

– И он же не для себя старался! – звонко сказал Ан­тошка.

Пека стрельнул мокрыми глазами, обрадовался. И тому, что здесь вдруг оказался Антошка, и тому, что он заступа­ется. Но радость Пека спрятал и набычившись объяснил: – Этот Лошаткин всё равно жулик…

– И ты решил таким же стать жуликом! – возмути­лась Варя. – Нашёлся помощник для Маркони! Ты что ду­маешь, он взял бы эти деньги?

– Да они ему и не нужны, – хмыкнул Матвей. – Про пять тысяч он просто брякнул, чтобы отвязались. Он потом признался мне. Сказал, что всё наладит и так… Наверно, всю ночь сидел, потому и спит.

Все двинулись на Гончарную улицу. Понурый Пека и профессор впереди, остальные за ними, гурьбой.

– Это хорошо, что его не посадят, – шёпотом сказал Антошка.

В квартале от Пекиного дома Егор Николаевич попро­сил:

– Вот что, друзья, дальнейшее сопровождение не нуж­но. Я там как-нибудь сам…

Компания остановилась. Как раз у калитки Маркони. А двое двинулись дальше: высокий профессор в элегантном костюме и приунывший “космический мститель” в обвис­шей майке, пыльных мешковатых штанах и с повисшей го­ловой.

Судя по всему, их ждали. У Пекиного дома открылась калитка, и в ней возникла Изольда Евгеньевна в ярком платье и клеёнчатом переднике. Её прямая фигура была са­ма неумолимость и правосудие. “Я знала, что этим всё кончится”, – говорил весь её вид.

Слов не было слышно, и видели только, как тётушка пропустила беспутного племянника и профессора в калит­ку, а затем скрылась сама. Когда Изольда Евгеньевна уходя повернулась, зоркие глаза ребят смогли различить, что за спиной она держит что-то длинное и зелёное.

– Уртика каннабина, – сообщил Матвей, который смотрел в трубу.

– Тогда ничего, – успокоил Андрюша. – От неё Пека знает заклинашку.

– Жаль, – сурово заключил Матвей.

– А мне его жаль, – печально сообщил Антошка. – Он всё равно хороший.

И Сеня был с ним согласен.

– Вот провалил бы всё дело этот хороший, тогда бы узнали, что почём, – проворчал Матвей. – Если бы ни­точка потянулась, могли бы про всё пронюхать те, кому не надо. И про транслятор, и про Антошку. И не видать бы ему никакой Ллиму-зины, затаскали бы по академиям да институтам…


Изольда Евгеньевна ежесекундно менялась на глазах. Глядючи на Пеку, принимала самый безжалостный вид. А когда оборачивалась к Егору Николаевичу, лицо её озаря­лось светской улыбкой и делалось даже симпатичным.

– Извините, профессор! Столько хлопот из-за этого разбойника! Ну ничего, на сей раз терпение моё истощи­лось. Проходите, пожалуйста, в дом, я быстренько разбе­русь с этим юным уголовником и запру его до прихода ро­дителей. А вас угощу чаем с клубникой. Или кофе?

– Благодарствую, – столь же светски отвечал Егор Николаевич Телега. – Не стоит беспокоиться. А что каса­ется разбора с вашим славным, хотя и чересчур предпри­имчивым, племянником, то я хотел бы подметить одно огор­чившее меня обстоятельство…

– Только одно?! – Тётушка Золя всплеснула руками, причем Пека наконец увидел, что она держала за спиной. И перепуганно понял, что из-за всех переживаний забыл спасительное заклинание.

– Только одно?! – патетически повторила Изольда Ев­геньевна. – Да это чудовище сплошь состоит из огорчи­тельных обстоятельств!.. Марш в дом, рецидивист, и имей в виду, что сейчас ты уже не отвертишься. Будет тебе не только за сегодняшнее, но и за ночные приключения, и за таз, и за весенние двойки, и за немытую шею, и за всё-всё-всё…

Пека побрёл и скрылся за дверью. Видимо, понял, что теперь и правда от судьбы не уйдёшь. А профессор отметил про себя, что брызжущие негодованием глаза Пекиной тё­тушки блестят вполне молодо и есть в них немалая жен­ская привлекательность…

– Гм, я не знаю вашего племянника так всесторонне, чтобы судить безошибочно, однако полагаю, что он не ли­шён многих положительных качеств. Но грамотность его… вернее, всякое отсутствие таковой произвело на меня гне­тущее впечатление. А поскольку я за него поручился и в какой-то мере взял ответственность за его воспитание, то прошу позволения заняться с ним грамматикой. Уверяю вас, несколько уроков по часу в день заметно повысят в мальчике чувство языка. Я располагаю методикой, которая…

– О, профессор! Это настолько неожиданно и чудесно, что я не смею верить… Но для вас это столько хлопот!

– Ни в малейшей степени. Наоборот, я испытаю новый метод ускоренного обучения, что полезно для моей работы…

– Благодарю вас! – расцвела Изольда Евгеньевна. – Однако полагаю, что вначале следует применить мой ме­тод, поскольку уже обещано. Не правда ли?

– Ни в коем случае. Это повлияет на усидчивость уче­ника. Лучше где-нибудь через час пришлите его ко мне для первого занятия.

Вскоре профессор шагал домой, крайне довольный исхо­дом дела. Во-первых, он спас непутёвого мальчишку от из­лишне ретивого Кутузкина. Во-вторых, избавил его от тё­тушкиной воспитательной процедуры. В-третьих, есть возможность совершить ещё одно доброе дело: научить Пе­ку Тонколука грамоте, поскольку школа на это, видимо, совершенно не способна. И в-четвёртых (а если честно гово­рить, то это как раз “во-первых”). У него состоялось приятное знакомство, которое благодаря Пеке будет продолжено.

Спасибо юному инопланетянину Антошке, который за­ставил Егора Николаевича вернуться домой раньше срока!

…А через час той же дорогой шагал Пека. Он был умы­тый, причёсанный и такой отглаженно-нарядный, что перещеголял бы теперь даже Олика. Но лицо у Пеки было мрачнее тучи. Процесс превращения в “нормального хотя бы снаружи мальчика” оказался не менее мучителен, чем отменённая зелёная педагогика. А кроме того, необходи­мость заниматься учёбой в каникулы угнетала Пекину ду­шу. Но куда денешься, если ты теперь под надзором мили­ции? Лучше уж корпеть над тетрадью, чем отправиться за решётку.

Корпеть, однако, не пришлось. Профессор обрадовался Пеке как старому другу, одобрил его “до ужаса цивилизо­ванный вид” и усадил за компьютер с кнопками и экраном.

– Наберите-ка, любезный коллега, слово “обязатель­ный”. Вот клавиши, в буквах разбирайтесь сами…

Пека неуверенно стал тыкать в кнопки. На экране за­жглось:


а б и з а т и л н ы й


– Я так и думал! – обрадовался Егор Николаевич. – Четыре ошибки! Не пугайтесь, бывает хуже. Начнем с буквы “и”, которую вы зачем-то поставили после “б”. Почему? Вы ведь говорите “обязанность”, а не “обизанность”. Увы, вас не учили смотреть в корень. Ничего! Сейчас мы попросим “Алика” дать нам несколько корней, и вы убедитесь, какая увлекательная вещь– словообразование…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Что такое любовь

Матвей, Антошка, Сеня, Андрюша и Варя опять при­шли во двор Маркони. Заглянули на чердак. Маркони от­сутствовал. Решили, что он на пустыре с утра возится с транслятором. Посидели, поругали немного бестолкового Пеку, из-за которого столько неприятностей. Но поругали несильно, вперемешку с хихиканьем, а потом опять пожа­лели. Только Андрюша не ругал и не хихикал. Философски морщил лоб и размышлял о случившемся со всей серьёзно­стью. Иногда говорил тихонько:

– Ну что поделаешь, если он такой…

Поскольку Маркони не появлялся, надумали сами идти на площадку и помочь ему, если не прогонит. Но тут по­явился Олик.

– О-о, – сказал Матвей. – Главный герой. Ну, как желудок? Освободился от архивов тайной канцелярии?

Олик был несчастный и ещё более худой, чем обычно. Он встал перед сидевшими на поленьях приятелями, как перед трибуналом. Вытянул руки по швам, вскинул изму­ченные глаза и отчаянным тонким голосом произнёс:

– Простите меня, пожалуйста!

– За что? – удивился Антошка. Ему, видимо, сразу стало жаль Олика.

– Вы не понимаете, да? Вы, наверно, издеваетесь. И совершенно справедливо… – Олик уронил голову, и рыжие локоны его траурно повисли.

– Народ, что это с ним? – удивился Матвей. Впрочем, не совсем по-настоящему.

– Конечно, теперь получается, что я предатель! Из-за своего болтливого языка. И Пека будет меня презирать… Но я же не нарочно! Просто вырвалось! Я же не хотел…

– Оличек, да ты что! – всполошилась Варя. – Никто ничего плохого не думает! Ты, наоборот, очень находчиво… Как схватил, как проглотил! Я бы за полчаса такую бумажищу не сжевала. Да ещё с клеем… – Сперва она гово­рила очень серьёзно, а потом стала кусать губы. А на последнем слове вдруг фыркнула. Тогда засмеялись Матвей и Сеня. И даже Андрюша слабо улыбнулся.

– Вы, наверно, думаете, что я совершенно никуда не годный человек, – убито выговорил Олик. – Болтун и трус…

– Ну а трус-то почему? – спросил Сеня.

– Потому что одно к другому… Тогда с шестом прыгать не стал…

– Ну и правильно не стал, – рассудил Матвей. – А то собирали бы тебя по частям…

– Вот видите! Вы меня совершенно не воспринимаете всерьёз!

– Мы тебя хорошо воспринимаем, – заверил его Ан­дрюша. Но глаза Олика уже сверкали слезами и решитель­ностью.

– Хорошо! Я докажу! Сейчас! Вот возьму и прыгну!..

– Шеста нет, – предупредил Сеня. Марконин папа спрятал, чтобы мы шеи не посворачивали.

– И не надо! Я и без шеста прыгну! С разбега! – Олик бросился к лестнице и вмиг оказался на плоской крыше пристройки дома.

– Держите олуха, а то он и правда прыгнет, – сум­рачно приказал Матвей. Антошка и Сеня кинулись на кры­шу. Они успели чудом. Только потому, что Олик, яростно разбежавшись, в последний миг притормозил перед разверз­шейся пропастью. Потерявши скорость, он обязательно бы угодил в эту пропасть, но Антошка и Сеня четырьмя рука­ми ухватили его за матроску. И Олик повис, вскрикивая, взбалтывая ногами и теряя сандалии.

Он был совсем легонький, держать его не составляло труда. И, прежде чем вернуть незадачливого прыгуна на твёрдую поверхность, Сеня оглядел с высоты окрестности. И… чуть не задохнулся от негодования.

– Маркони! Вы смотрите, что он делает!

Маркони делал возмутительное! Вместо того чтобы ра­ботать над транслятором, он – непривычно отутюженный и причесанный, в костюме и белой рубашечке – стоял в квартале от дома, на углу Гончарной и Лесной, и держал букетик. С крыши это было видно отлично.

– Глорию ждет, тунеядец!

– Где? – Антошка вертел головой.

– Да вон же! – Сеня отцепился левой рукой от Олика и вытянул палец. Он не ждал, что и Антошка освободит одну руку. А тот опять сказал “где” и поднял ко лбу ко­зырек ладони. Для двух рук даже легонький Олик оказался грузом чрезмерным. Его матроска вырвалась из Антошкиных и Сениных пальцев. С криком раненой чайки Олик ухнул в глубину. Всё это случилось в один миг.

К счастью, бедняга не угодил ни на кирпичи, ни в ко­лючки. И пролетел мимо Андрюши, который внизу пытался подхватить и спасти друга от гибели. У бревенчатой стены стояла бочка с цветущей от старости дождевой водой…

Когда Олика вытащили, он был похож на размокшую папиросу. Икал, вздрагивал и молчал. Матвей деловито ощупал его и пришёл к выводу:

– Цел…

Антошка оглядел всех и прочувствованно сказал Олику:

– Какой ты молодец. Я бы ни за что не решился прыг­нуть в бочку с такой высоты.

Олик снова икнул. С него текло. Сеня скомандовал:

– Андрюшка, раздевай его и суши! Остальные за мной!

И уже на бегу он разъяснил, в чём дело. Теперь была задача поймать Маркони на месте преступления, прочи­стить ему мозги и заставить вновь заняться транслятором.

Но когда они примчались на перекресток, Маркони уже не было.

– Может, вам показалось? – усомнился Матвей. Ан­тошка признался:

– Я почти не разглядел. Не успел.

Но Сеня сказал:

– Я точно видел! Стоит с цветочками! С голубыми… Пойдём его искать!

– Не надо, – тихонько попросила Варя. – Сейчас он всё равно не в том настроении. Не будет заниматься транс­лятором…

– Не будет! – чересчур шумно возмутился Сеня. – А если старт сорвётся? Что, Антошке так и загорать на Земле до конца дней?

– А разве транслятор не готов? – удивился Антошка. Он-то ничего не знал о технических трудностях. Тут все смутились. Сеня скованно объяснил:

– Вообще-то он готов. Но, понимаешь, нужна ещё кое-какая отладка. И ежедневное наблюдение, чтобы держать наготове…

Матвей находчиво поддержал его:

– Мы заставляем Маркони работать, чтобы он помень­ше о своей дурацкой любви думал.

– А почему его любовь – дурацкая? – спросил Ан­тошка. Все переглянулись и задумались. В самом деле, по­чему?

– Потому что делу мешает, – буркнул Матвей.

– И потому что безнадежная… – грустно сказала Варя.

Антошка помолчал и спросил опять:

– А то, что безнадежное, всегда дурацкое?

Матвей повертел головой.

– Спроси чего попроще…

– Ладно, – покладисто отозвался Антошка. – Что та­кое любовь?

Матвей присвистнул.

– Ты когда-то про это уже спрашивал, – напомнил Сеня.

– Но я так и не понял.

– И не надо, – утешил Матвей. – Здоровее будешь.

Варя подавила очередной вздох:

– Этого никто не понимает…

Тогда Антошка задал новый вопрос:

– А что лучше: любовь или дружба?

Стараясь не смотреть на Варю, Сеня бодро объяснил:

– Конечно, дружба! Она надежнее. И лучше. От любви люди голову теряют, а от дружбы никогда.

– Иногда теряют, – возразил Антошка. – Олик вон чего учудил, когда испугался, что у него друзей не станет.

Все опять хихикнули, но как-то неуверенно. Антошка же на ходу взял себя за локти, съежил плечи, по-птичьи глянул на друзей, опустил голову. И проговорил тихо:

– А я тоже… Теперь не знаю, как быть. И домой хо­чется ужасно, и как подумаю, что отсюда улетать… прямо хоть плачь опять…

Снова все притихли. Потом Матвей неловко утешил:

– Это ведь ещё не скоро. Через полтора месяца, даже больше…

– Я знаю. Но всё равно…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Космос и морковка

Сеня не ошибся. Маркони в самом деле стоял на углу и ждал Глорию. И дождался. Но свидание получилось та­ким коротким, что ребята просто не успели.

…Глория жила на Лесной, в середине ближнего кварта­ла. И Маркони прекрасно знал, когда она выходит из дома, чтобы отправиться к своей подруге Анастасии. Вдвоём они готовились поступать в театральное училище. Раньше Мар­кони не решался поджидать Глорию на улице, но сейчас любовная тоска взяла верх над робостью, да к тому же был и повод: Маркони узнал, что на днях даме его сердца ис­полняется семнадцать лет.

С букетиком васильков, купленным у торговки на ав­тобусной стоянке, и с замиранием в душе Маркони ждал. И вот Глория появилась. Но только не из калитки, а из-за угла. Что-то изменилось в её распорядке. Она шла не от дома, а домой – видимо, с рынка. Помахивала сумкой, из которой торчали хвосты зелёного лука и морковная ботва. Но даже с этой базарной сумкой и в домашнем клетчатом платьице Глория была прекрасна, как фея. Маркони часто задышал, суетливо поправил очки, зажмурился и шагнул навстречу с тем же чувством, с каким шагают с парашют­ной вышки.

Потом он открыл глаза.

Глория стояла перед ним и светилась.

– Здравствуй, Глория, – сказал Маркони, удивляясь писклявости своего голоса.

– Маркошечка-а! – радостно протянула она. – Какой ты весь элегантный! Ты куда собрался?

Зная, какие сейчас у него красные, полупрозрачные на солнце уши, Маркони выговорил с отчаянием:

– У тебя скоро день рождения… и… вот… – Он дере­вянным движением сунул ей букетик.

– Ах, какая прелесть! Спасибо, моё золотце!

Глория ухватила васильки, крутнула их перед носом и затолкала в сумку, словно пучок укропа. А оттуда выдер­нула красивую алую морковку с ботвой.

– Это тебе! За цветочки! Будь здоров, ненаглядный! – Наманикюренными пальцами взъерошила она Марконину шевелюру и стук-стук-стук босоножками по асфальту. Не оглянулась.

Маркони постоял с видом студента, провалившегося на экзамене. Потом зашагал куда глаза глядят. Рухнули все его надежды. Она не только не сказала “приходи ко мне на день рожденья” (а Маркони так мечтал об этом), но да­же не взглянула всерьёз. Жизнь после этого не имела уже никакой цены. И на белом свете Маркони удерживала по­следняя ниточка: чувство долга. Надо было всё-таки до­вести до ума этот проклятый аппарат и отправить Антона на его Ллиму-зину, будь она неладна. Чтобы потом, вспо­миная о Маркони, друзья не смогли ни в чём упрекнуть его…

Маркони тряхнул головой и побрел на пустырь. По до­роге он машинально вымыл у колонки морковку, маши­нально откусил…

И машинально стал думать: что же мешает сконцентрированному лучу транслятора (будь он трижды проклят) набрать необходимую мощность?

На этот вопрос не мог ответить даже хитроумный все­знающий “Проныра”. На экране зажигался совершенно бес­полезный ответ: “Необходим дополнительный стимулятор”. “Какой?!” – в отчаянии вопил Маркони. “Один из неис­числимого множества вариантов”, – уклончиво сообщал “Проныра”, за что удостаивался от хозяина самых оскорби­тельных выражений…

Но Маркони понимал, что “Проныра” ни при чём. Дело было новое, опыта никакого, а настройка тончайшая, по­влиять мог любой пустяк. Любая мелочь могла оказаться тем самым стимулятором, последней каплей, которая заста­вит транслятор действовать в заданном режиме. Всё, что угодно: тень от супер-кулекса, чихание Пим-Копытыча, ко­лебания в притяжении Луны, шевеление какого-нибудь контакта в компьютере, отголоски извержения Этны, пере­пад напряжения в одной из катушек или даже соответст­вующее заклинание… Знать бы, какое!

Маркони пришёл к пустырю. Терзая в репейниках ко­стюм, пробрался на площадку. Угрюмо сказал в простран­ство:

– Добрый день, Пим-Копытыч.

Пим-Копытыча не было, отправился куда-то по своим делам. Лишь котёнок Потап скакал в траве, играл в тигра.

Маркони спустился в свой “командный пункт”, включил напряжение. Выбрался опять на свет, установил на столби­ках как надо зеркала. В центре железного квадрата засве­тилось горячее солнечное пятно. Кровельный лист еле слышно загудел.

Маркони положил на железо “опытный запускаемый объект” – рваный ботинок. Поддёрнул на коленях брюки и сел на лежавший в траве чурбак. Взял в ладонь малень­кий пульт – вроде такого, каким на расстоянии включают телевизоры. Покрутил регулятор концентрации луча. До отказа. Нажал кнопку стартового импульса. Старый баш­мак не дрогнул.

Маркони чертыхнулся, поставил кнопку на автоматиче­ский пуск, положил пульт в траву и стал смотреть на баш­мак: “Ну что тебе ещё надо-то? Почему ты, холера, не ис­чезаешь?” При этом он продолжал изредка кусать морковку, которую по-прежнему держал в правой руке. Машинально кусал, машинально жевал…

Было тихо и жарко. Пахло созревающими плодами пас­лена (из которых Пим-Копытыч иногда гнал самогон). Бы­ло пусто на душе. И ничего уже не хотелось.

Из травы крадучись вышел Потап. Он шевелил ушами, а кончик хвоста у него вздрагивал. Вдруг Потап замер, напружинился и прыгнул на край железного листа. Приню­хался. Пошёл, поджимая лапы. Наверно, тихая вибрация щекотала ему пятки-подушечки.

– Ступай прочь… – уныло сказал Маркони. Потап ни­как не отреагировал. Он приблизился к солнечному пятну в середине железной площадки и потрогал его. Отдёрнул лапу: видимо, было горячо.

– Марш оттуда, балда, – опять сказал Маркони. Потап муркнул и, греясь на солнышке, улегся на спину. Поиграл своим хвостом, пожевал его кончик и дремотно растянулся на тёплом железе.

Маркони такое поведение четвероногого показалось обидным.

– Брысь! – рявкнул он и запустил в нахала остатком морковки.

Качнулся над железом воздух. Пискнул в траве вклю­ченный пульт. Ботинок исчез. Потап тоже исчез. Лежал на железе только морковный огрызок.


Когда друзья появились на площадке у транслятора, Маркони был похож на кочегара, осатанело швыряющего в топку уголь во время гонки пароходов по Миссисипи. Он кидал на железный лист всё, что попадало под руку: охап­ки травы, палки, берёзовые чурбаки (служившие до этого момента сиденьями), ржавые консервные банки, камни и даже откуда-то взявшегося плюшевого медведя без головы. Всё это послушно, за один миг, исчезало, уносясь в глубо­кий космос. Стимулятор в виде обгрызенной морковки дей­ствовал безотказно. Если бы не ребята, Маркони замусорил бы немалый участок мирового пространства. Он был вскло­коченный и возбуждённый. Обернулся к друзьям:

– Видите?! Заработала ж-жестянка…

– Ура! – гаркнула компания.

Но в глазах Маркони была сумрачность и виноватость. Он вытер о костюмные брюки ладони и сказал, глядя в сто­рону:

– Только Потап… тоже улетел. Сунуло его в самый тот момент. Когда эта штука сработала…

Радость сразу поубавилась. Даже совсем пропала. В конце концов то, что “жестянка” рано или поздно зарабо­тает, все знали. А бедного пушистого малыша Потапа те­перь не вернешь…

Помятый, но уже высохший Олик горестно прошептал:

– Там ведь никакой атмосферы. И абсолютный нуль в градусах…

Варя передёрнула плечами.

– Он превратился в ледяшку в один миг. – И впервые посмотрела на Маркони неласково. Он слабо огрызнулся:

– Кто его звал на площадку?.. А я знал, что ли, что именно морковь так сработает?..

– Никто тебе ничего и не говорит, – заметил Мат­вей. – А только на фига было включенный пульт на зем­лю бросать. Мог и сам случайно вознестись…

– Ну и… – бормотнул Маркони. Было ясно, что воз­нестись от такой жизни он не боится.

Андрюша озабоченно сказал:

– Пим-Копытычу не надо говорить. Пусть лучше ду­мает, что Потап случайно потерялся. А то будет пережи­вать, когда узнает, что он погиб…

Антошка подумал, обвёл всех глазами. Сказал негром­ко, но уверенно:

– Не думаю, что Потап погиб. Когда кто-то мчится по межпространственному каналу, вокруг него появляется… ну, вроде такого магнитного кокона. Как защита.

– Какая там защита, если нет воздуха и смертельный холод, – печально возразил Сеня. – Он и двух секунд не выдержит.

– А там и нет никаких секунд! – объяснил Антошка. – В магнитном коконе время останавливается! Потап таким и будет, как в тот миг, когда взлетел! Пока не прилетит куда-нибудь!

– Ну и что хорошего? – не утешился Сеня. – При­летит на какую-нибудь огнедышащую звезду. Или будет мотаться в коконе целую бесконечность… Луч-то был на­правлен наугад.

– Может быть, кто-нибудь его выловит? – робко пред­положила Варя.

– Главное, что всё-таки не совсем погиб, – заметил Андрюша.

– А если и погибнет, значит, он жертва науки, – ска­зал Олик с печальной гордостью и поправил галстук мат­роски. – Посудите сами! Если бы он не полез на железо, Марик не кинул бы морковку! И ничего бы не было.

Это длинное рассуждение всем показалось вполне спра­ведливым. И Антошка посмотрел на Олика с благодарно­стью.

– Он как собака Лайка, которая первой из живых су­ществ полетела в космос, – добавил Олик, довольный, что его слушают со вниманием…

Неожиданно появился Пека. Примчался сюда прямо от профессора – нарядный и непривычный.

– Вы чего такие… похоронные?;

Андрюша и Олик рассказали ему про все события. Пека опечалился, он, как и все, любил Потапа. Погоревал и вдруг предложил:

– Знаете что? Надо ему памятник сделать.

Эта идея всем пришлась по душе.

– Только не здесь, чтобы Пим-Копытыч ничего не уз­нал, – распорядился Матвей,

Место для памятника выбрали на берегу Петуховки, при­мерно в километре от злополучного камня с проколотым серд­цем. Здесь из берегового откоса торчал угол старого кирпич­ного фундамента. Кирпичи расчистили и на них зубилом выбили силуэт усатого и хвостатого котёнка. И надпись: ПОТАП.

Варя сплела венок из мелких ромашек и повесила на воткнутую между кирпичей щепку.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Ожидание

Итак, транслятор был налажен. Оставалось дождаться старта. Но он, по утверждению Маркони, мог состояться не раньше десятого августа.

Антошка жил как все. Разве что на ночь иногда пре­вращался в Капа. Но делал это он всё реже. Чаще ночевал у друзей или у Егора Николаевича. Все в округе уже зна­ли, что этот резвый быстроглазый мальчишка – племянник профессора Телеги, приехавший на каникулы.

И бежали ребячьи летние дни. И ночи. Про ночи ска­зать надо отдельно. Особенно про те, когда Антошка оста­вался у Сени.

Первый раз это случилось после того бурного дня, когда Антошка и профессор вернулись из поездки и когда скан­дально провалился со своими рэкетирскими планами Пека, а Потап улетел в космос. Родители не удивились, что Сеня привёл приятеля. Дело обыкновенное: летом мальчишки то и дело ночевали друг у друга, чтобы допоздна поболтать о всякой всячине, а то и подурачиться, кидая друг в друга подушками.

В распоряжении Сени была застеклённая веранда с дву­мя раскладными дачными койками. Так что болтайте, друзья, на здоровье хоть всю ночь, никому не мешаете.

Но сначала, конечно, Антошка вдоволь наигрался с Ни­китой. Того еле утащили спать. Потом ещё пили чай с ма­миным печеньем, смотрели по второй программе третью се­рию “Мушкетёров” и улеглись только к полуночи.

Сдвинули раскладушки.

В жидком сумраке летней ночи темнели за стеклами кусты сирени. Постукивал вдали поезд. Где-то тренькала гитара.

Антошка откинул одеяло, лёг на живот, положил под­бородок на согнутые локти. Сеня тоже. Помолчали. И Сеня вдруг заново поразился тому, что происходит. Что удиви­тельнее всех его фантастических выдумок. Ведь на самом деле он лежал рядом с жителем планеты, которая, по сло­вам Маркони, в ста четырнадцати парсеках от Земли!

Днём-то почти забывалось, что Антошка не здешний, не земной. Потому что был он совершенно обыкновенный мальчишка.

Но сейчас перед Сеней со всей ясностью встала необыч­ность событий, связанных с Капом. Даже страшно сдела­лось: будто в пугающей громадности распахнулось мировое пространство. Сеня дёрнул спиной от озноба.

Антошка придвинулся ещё ближе – так, что горячим своим плечом тронул Сенино плечо. И Сеня опять вздрог­нул: его коснулся инопланетянин. Однако нервный ток пробежал по жилкам и растаял. Сене подумалось, что ны­нешний-то Антошка – совершенно земной. Ведь он слеп­лен из здешних атомов. А от Ллиму-зины в нём лишь ка­пелька с живой искрой-памятью.

И тогда Сеня шевельнулся и обрадованно положил руку на острые и тёплые Антошкины лопатки. А тот будто про­читал Сенины мысли. Сказал шёпотом:

– Никаких бесконечных расстояний нет. Это обманчи­вые фокусы природы. На самом деле всё рядом, если зна­ешь секрет.

Сеня не очень его понял, но согласился:

– Ага…

Потом Антошка долго молчал, и Сеня спросил, чтобы начать разговор:

– Интересно было на теплоходе?

– Очень! Я столько всего узнал!.. Теперь кажется, буд­то всегда на Земле жил… Но потом стало как-то слишком много всего, я устал… А сейчас будто домой вернулся…

– На Ллиму-зину?

– Нет, будто я земной мальчик и оказался дома после долгой поездки.

– Ты ведь и есть земной мальчик, – сказал Сеня. С неуверенностью сказал, с нерешительной шуткой и словно бы с просьбой.

– Да… – вздохнул Антошка. – Иногда кажется, что Ллиму-зина мне просто приснилась… Но иногда – наобо­рот: будто всё здешнее – сон. И тогда как резанет по серд­цу… хотя у капель и не бывает сердца… Непонятно, да? Сердце человечье, а боль как на другой планете…

– Значит, капли тоже чувствуют боль? – прошептал Сеня. И почему-то ощутил виноватость.

– Ну… если точно говорить, то это нельзя назвать сло­вом “боль”. Но тоже плохо. Тоскливое чувство… И мама с папой, наверно, сейчас там это испытывают. Всё время…

Он так и сказал – “мама с папой”. И Сеня устыдился своих недавних мыслей. Тайной своей надежды, что, может быть, транслятор никогда не сработает, и Антошка останет­ся рядом навсегда и они подружатся на веки вечные.

Антошка шевельнул спиной под Сениной ладонью и признался еле слышно:

– Искорка сжимается, когда очень плохо… иногда мо­жет сжаться так, что капля становится неживой. На очень долгое время.

– Но не навсегда? – испуганно спросил Сеня.

– Навсегда не бывает. Искорки ведь не умирают. Ничьи. Ни в ком…

– Ты думаешь, и в людях?

– Конечно! Искорка – это ведь душа, она всегда бес­смертная… Живые капли и разумные люди потому и похо­жи друг на друга, что в каждом душа-искорка…

Сеня вспомнил искрящегося крошечного Капа и не сдержал вздоха: “Всё-таки различия очень большие…”

Антошка угадал и эту мысль.

– Не такая уж большая между нами разница, если я так быстро научился быть человеком… Знаешь, я ведь всякие-всякие человеческие привычки в себя моментально воб­рал. Даже… притворяться сумел.

– Как это? В чём?

– Ты думаешь, сразу всё так хорошо было, когда я стал человеком? Я сперва… ну, просто обмер: какой я гро­мадный! И какое всё кругом… не такое, как раньше. Даже показалось, что краски совсем другие. И будто земля вот-вот перевернётся и упадет на меня сверху. И жуть такая… Но я себя пересилил. Потому что иначе все бы огорчились и испугались…

– Ты молодец.

– Когда я с велосипеда брякнулся, стало легче, но всё равно не так, как сейчас… А я себе говорил: “Ты мальчик, мальчик, мальчик. Привыкай, привыкай, привыкай…” Знаешь, когда сделалось совсем хорошо? Когда стал играть с Никиткой…

– А потом… тебе тоже приходилось притворяться? – осторожно спросил Сеня.

– Иногда. На теплоходе. Бывало, что станет грустно, а на­до казаться весёлым, чтобы Егор Николаевич не тревожился… Только уж когда я совсем заскучал, притворяться не смог.

– Это тоже совсем по-человечески…

– У Егора Николаевича из-за меня поездка скомка­лась. Но он вовсе не рассердился. Он хороший… Сеня, я заметил, что хорошие люди гораздо больше похожи на нас, на капель, чем на уу-гы. Хотя уу-гы по своему виду почти как люди, только волосатые…

Сеня смущённо сказал:

– На Земле среди людей тоже есть уу-гы. Много. Хотя и не в шкурах, а в нормальной одежде. Видел ведь сам сегодня по телевизору, что на южной границе делается. Разве это люди? В маленьких стреляют, сволочи. Даже в таких, как Никитка…

– Да, я знаю! – одними губами отозвался Антошка. – Диких уу-гы на Земле много. Но и хороших людей много. И я теперь Землю буду любить всегда…

– Кап… А у вас на Ллиму-зине все хорошие? Ну, среди капель…

– Всякие есть. Особенно среди взрослых. Есть которые не любят маленьких. А есть… даже такие, которые хотят встроить чёрные радуги. Иногда у них получается…

– А зачем… чёрные радуги?

Антошка опять шевельнул спиной.

– Трудно понять… А зачем химкомбинат, который травит воздух и траву? И ещё тысячи таких же? Вроде бы каждому ясно, что один вред, а всё равно…

“Значит, и у вас там не сплошная радость”, – подумал Сеня. И спросил:

– А кем ты хочешь сделаться, когда станешь большой? Чем будешь заниматься?

– Не знаю ещё… Может, буду строить магнитные кап­сулы – такие, чтобы в них за один миг на край Галактики и обратно… Или с маленькими каплями возиться. С ними интересно. Они на Никитку похожи… А вообще-то…

Что?

Антошка рывком повернулся набок. Взял Сенину ладонь в горячие пальцы. Признался:

– Есть самое-самое желание… Оно ведь у каждого есть, в ком искорка… Да?

– Наверно… У тебя оно какое, Кап?

– У нас, у капель, главное дело – строить над плане­той радуги. Чтобы все смотрели и радовались. Потому что радость – это самое основное в жизни… Но радуги долго не бывают – они ведь из капель. Разлетелись капли по своим делам, и радуги нет… А я хочу, чтобы радуга оста­валась надолго. Вот построили мы её, сами отлетели в сто­рону, а она – на месте…

– Разве так может быть?

Антошка вздохнул:

– Большие капли говорят, что не может… Но вот Маркони же научился делать такое, во что взрослые не верят. Может, и у меня получится. И тогда…

– Что? – нетерпеливо сказал Сеня.

– Я построил бы над Ллиму-зиной громадную радугу. Не дугу, а полный круг. А в нём – ещё и ещё. И в каждом по сорок цветов…

– В радуге же только семь!

– Это человеческий глаз видит семь. А вообще-то спектр бесконечен… А этот главный круг пересекался бы с другими кольцами и дугами. Они соединялись бы друг с другом как мостами. Целый разноцветный город… И он бы не исчезал, а только время от времени изменял свои краски и узоры…

Сеня промолчал, позавидовал тихонько и сказал уве­ренно:

– У тебя, Кап, это обязательно получится. Ты всё так здорово придумал… А у меня вот в голове полная каша. Не знаю, что из меня выйдет.

– Из тебя выйдет писатель, – уверенно заявил Ан­тошка. – У тебя замечательные рассказы. Егор Николае­вич на теплоходе давал мне читать ваш клубный альманах, твои рассказы лучше всех.

– Чушь, – сказал Сеня искренне и грустно. – Это и не рассказы даже, а так… упражнения фантазии.

– Ну, что ты! Я читал и хохотал. О профессоре с три­надцатью хвостами…

– Вот именно что хохотал… Думаешь, это трудно при­думать? Тринадцать хвостов, бабка на электронной метле или змей-горыныч, который вздумал участвовать в шахмат­ном турнире… Про такое сколько угодно можно насочи­нять. А зачем?.. Вот если бы написать что-то, чего люди никогда не читали… И что-то разгадать… Ну, про беско­нечность и про Вселенную: зачем она на свете? И зачем мы?.. Кап, а может, мы затем, чтобы во всей Вселенной построить громадную радугу?

– Может быть… – откликнулся Антошка. – Но, Се­ня… Когда люди твои рассказы читают, они ведь смеются и радуются. Правда! Значит, ты сделал капельку радости. А общая радуга – она ведь из множества капелек и состо­ит. Значат, ты не зря…

– Не знаю, – сказал Сеня, – та ли эта капелька…


Сеня Персиков ничуть не притворялся, когда говорил Антошке о своих печальных сомнениях. С недавних пор он и правда разлюбил свои рассказы. Он понимал, что на­учился сочинять их умело, так, чтобы взрослые члены клу­ба “Рагал” аплодировали. и восхищались. Ну а дальше-то что? Не этого Сене хотелось. Он мечтал написать такое, что хоть на миг заставило бы людей забыть о ежедневных заботах и понять что-то большое, главное… Но что? Этого главного Сеня пока и сам разгадать не мог. Ощущал толь­ко, что оно есть. Громадное, тревожное, хранящее все раз­гадки жизни… Он это чувствовал, но словами объяснить не мог. Ни Антошке, ни даже себе.

Поэтому с мая Сеня не брался за тетрадку и карандаш. Просто жил, как вся компания друзей с улицы Гончарной. Тем более что случилось чудо, отвлекающее от печальных мыслей, – появился среди друзей Антошка…

Кстати, может показаться странным, что компания сло­жилась такая пёстрая по возрасту и характерам. Скажем, что общего между семиклассником Матвеем и Уками (не говоря уже, что сами-то Уки совсем разные)? Или между Сеней Персиковым и Маркони? И как затесалась в это мальчишечье общество Варя?

Но тут всё дело в обстоятельствах. Во-первых, все жили недалеко друг от друга, в одном квартале. Были знакомы с младенческих пор. Матвей и Маркони даже ходили в одну группу детсада, хотя Маркони был на год старше Сени. Варя и Сеня учились в одном классе. Андрюша был Варин двою­родный брат, и ей приходилось за ним присматривать, пока не подрос. А он подрос, но по-прежнему любил ходить за Варей по пятам, так и оказался на Марконином чердаке. За ним и Пека с Оликом. А Варя познакомилась с Маркони поближе, когда взрослые мастера отказались чинить сгоревший телеви­зор и ребята посоветовали Варе обратиться к известному на всю округу юному технику. Варя как восхитилась в тот день талантами Маркони, так это восхищение и носила в душе. И наверно, не догадывалась, что с некоторых пор такое же вос­хищение, только ещё более сдержанное и тайное, носит в себе Сеня. Восхищение Варей, а не Маркони…

Варя была не то чтобы красивая, но очень милая. Именно это слово повторял Сеня про себя. Особенно когда Варя одевалась не по-мальчишечьи, а приходила в красном с белыми горошинами платье, в красных же туфельках и с вишневыми шариками-сережками… Жаль, что одевалась она так совсем не ради одноклассника Персикова… И ка­жется, не читала его рассказов.

Кстати, литературная слава вице-президента Сенечки ни для кого в компании друзей не играла никакой роли. Подумаешь, рассказы! Матвей сочинял, например, песни и не раз выступал уже на школьных концертах. Варя умела лепить глиняную народную игрушку, и её работы были на районной выставке. Двоюродный братец Андрюша считался весьма способным учеником в художественной школе. Та­ланты других Уков не проявлялись пока столь ярко, но всё было впереди. А про Маркони и говорить нечего.

Так что Сеня был здесь “на общем уровне”. Ну и слава Богу, он и не хотел иного. И ничуть не обиделся на про­звище Абрикос, которое получил от Матвея при первом знакомстве. Варя тогда сказала, что в классе зовут Сеню Персиком, а Матвей заметил:

– Мелковат ты для персика. Абрикос – другое дело. Он той же породы, но помельче.

Все посмеялись, а Варя разболтала об этом в школе. С той поры Сеня и там сделался Абрикосом. Варе он пообе­щал намылить шею, но это так, для порядка. Потому что уже тогда поглядывал на неё с тайной нежностью…

Сеня думал, что никто про его чувства не догадывается. Но сейчас оказалось, что Антошка понимает всё.


Антошка повозился на ржаво-скрипучей раскладушке и спросил прямо, но ласково:

– Варя – она хорошая, верно?

Тепло прошло по Сене. И он не стал отпираться, только смущённо посопел.

– А Маркони глупый, – продолжал Антошка. – То есть он вообще-то умный, но насчёт Вари – наоборот…

Сеня засопел сильнее. Антошка же сделался совсем от­кровенным:

– Но это ведь и хорошо, верно?

– Что… хорошо? – выдавил Сеня.

– Что Маркони ничего не понимает. Варе это надоест, и она… разберётся наконец…

– В чём?..

– В том, что ты самый лучший из её друзей.

Сеня грустно хмыкнул. В том смысле, что, во-первых, вовсе она не разберётся, а во-вторых, разве он самый лучший? Откуда Антошка это взял? Чтобы увести в сторону совсем уж неловкий разговор, Сеня пробормотал:

– Самый лучший у нас знаешь кто? Андрюшка Сухорук. Он маленький, незаметный, но он добрее всех. Всегда всё понимает и надежный…

– Я знаю. Но я ведь не об этом, ты не притворяйся, будто не догадываешься…

– Сдаюсь, – сказал Сеня. – Ты не обижайся… Я ведь человек, а… притворятельство – это типичная человече­ская привычка, ты сам говорил.

– Да… Я и по себе вижу. Сегодня днём тоже дурака валял.

– Когда?

– Ну, когда спрашивал: что такое любовь? Будто не понимаю…

– Значит, понимаешь?

– Конечно. Это когда люди… или капли… оказываются как бы на соседних вершинах кристалла и между ними прямая грань – самое короткое расстояние. И ясный резо­нанс одинаковых магнитных потенциалов…

– Ох, Кап… ты загнул! Может, это по-вашему, а…

– Это по-всякому!

– При чём тут кристалл?

– Потому что Вселенная вся устроена как кристалл. Мы это ещё в первом классе проходили. И законы кристал­ла диктуют живым существам свои правила.

– Никогда не слыхал про такое. Ни в школе и нигде… Кристалл – он же твёрдый. Решётка из атомов. А во Все­ленной столько всего, разного… Ну, вот вы сами – капли. Разве капли похожи на твёрдые хрусталики?

– Бывают ведь и жидкие кристаллы… И к тому же нельзя всё понимать буквально, —сказал Антошка похоже на профессора Телегу. – Имеются в виду общие принци­пы…

– Кристаллическая природа любви, – усмехнулся Сеня. Антошка в ответ шутить не стал, объяснил серьёзно:

– Да… Только она очень разная, эта природа. Любовь потому что разная…

– Я смотрю, Кап, ты во всех земных делах разобрался, – сказал Сеня. Без насмешки, даже с уважением.

– Но ведь в самом деле! Во-первых, бывает любовь к девочке…

Сеня даже испугался:

– У тебя, что ли, тоже?

– Нет… Но если бы не улетать мне так скоро… и если бы не ты… я бы не был такой глупый, как Маркони.

“Этого ещё не хватало!” – подумал Сеня. Без ревности, а только со страхом за Антошку. Мало, что ли, ему и без того переживаний?

Антошка сказал:

– А бывает ведь любовь и к родителям, к сестрам и братьям. И к друзьям… По-моему, дружба – это как лю­бовь к брату.

– Может быть… – подумав, согласился Сеня. – Если настоящая…

– Ты счастливый, что у тебя есть брат.

– А у капель бывают?

– Да. Но у меня нет…

Сеня опять протянул руку, положил на птичье Антошкино плечо: “Хочешь, я буду?”

Антошка положил свою ладонь на Сенину руку. Молча сказал: “Да”.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Сыскное бюро “Лошаткин и К°”

Владелец магазина “К Вашим услугам” Степан Степаныч Лошаткин жил неспокойно. Ежедневно, ежечасно ис­пытывал он два чувства. Одно – это жажда предпринима­тельства и прибыли. Другое – страх. Потому что Степан Степаныч был уверен: получать хорошую прибыль и не нарушать законы в нашей жизни невозможно. А нару­шать законы и при этом не бояться Степан Степаныч не умел.

Фокусы с мороженым, которое Лошаткин продавал под маркой заграничного, – это была мелочь. В конце кон­цов съеденное мороженое не оставляет следов и поди до­кажи, где его сделали: в Мельбурне или в Нижне-Индюшанске? Но Лошаткин боялся покупателей: они могли устроить скандал, когда обнаружат, что он при продаже выдал фаянс Переплюйской артели за китайский фарфор, а шапку из искусственного меха за бобровую. Боялся на­логовой инспекции, которая могла пронюхать о неучтённой валюте. Боялся, милиции, которая могла поинтересоваться:

“А что это за ящики сгрузили ночью у вашего магазина с неизвестной машины неизвестные молодые люди? И почему парижский коньяк “Маршал Мюрат” ощутимо отдаёт мест­ной ново-калошинской резиной?”

Иногда Лошаткину делалось так страшно, что он подумывал: не продать ли магазин и не купить ли домик и участок в дачном кооперативе, чтобы заняться безобидным садоводством? Но тут же иное чувство – азарт и желание дохода, делалось ощутимее и пересиливали боязнь.

И ещё одна причина не позволяла коммерсанту Лошат­кину оставить своё дело. Больше милиции, налоговой инс­пекции, прокуратуры, судей и разгневанных покупателей Степан Степаныч боялся своей супруги Венеры Евсеевны. А супруга требовала однозначно: “Торгуй, Стёпа!” И дер­жала дела мужа под неусыпным контролем. Это было её главным занятием. Заботы о воспитании детей её не обре­меняли, поскольку супруги Лошаткины были бездетны. Степан Степаныч и Венера Евсеевна верили картам, цы­ганкам, гороскопам и всяким другим предсказаниям. Во всех без исключения предсказаниях почему-то утвержда­лось, что дети принесут Лошаткиным кучу неприятностей и помешают делам. Те же гороскопы, кстати, обещали, что на определенном отрезке жизненного пути Степана Степаныча ожидает неожиданное путешествие, а за ним – “ис­полнение желаний и яркий звёздный час”.

Ожидание звёздного часа радовало. Но дальнее путеше­ствие пугало. Почему оно – неожиданное? И куда? Уж не туда ли, где поселяют бизнесменов, которые чересчур смело обращались с законами о торговле и налогах?

Единственно, чего не боялся Степан Степаныч Лошат­кин, так это рэкетиров. Потому что он исправно платил дань компании некоего Бори Хряка, а Хряк в свою очередь гарантировал подшефному коммерсанту защиту от других вымогателей.

Поэтому Степан Степаныч был крайне смущён и встре­вожен влетевшим в окно письмом с наклеенными буквами. Он тут же отправился к Боре Хряку, но тот прочитал бу­магу с легкомысленной усмешкой, покрутил у виска паль­цем, зевнул и сказал, что хочет спать. А Стёпа пусть идёт домой, глотнет “Мюрата” (ещё не разбавленного водой из реки Лосихи) и тоже ложится.

Борин совет не успокоил Степана Степаныча. А Венера Евсеевна добавила тревоги. Она высказала мнение, что трусливый Хряк просто не хочет связываться с опасным конкурентом. Скорее всего это какая-то новая и уверенная в себе банда. Ей палец в рот не клади. Сперва требуют пять тысяч, потом захотят пятьдесят, дальше – полмилли­она…

– Иди-ка ты, голубчик, к Кутузкину! Он – законная власть, обязан охранять и защищать!

Как ни боялся Лошаткин милиции, но жены он боялся больше и ослушаться не посмел.

Чем кончилась эта история, мы знаем. Но надо сказать, что такой конец Лошаткина не обрадовал. Степан Степаныч просто не поверил участковому, будто всё это детское баловство. Детское – это возможно. А вот баловство ли? Гороскопы недаром предупреждали об опасности со стороны деток. Не возникла ли в окрестностях группа малолетних злоумышленников, которая нацелилась на магазин “К Ва­шим услугам” и на его хозяина? Нынешнее молодое поко­ление – оно такое. Не успеешь оглянуться, как съедят с потрохами, личным счётом и недвижимым имуществом…

После недолгих, но мучительных размышлений Степан Степаныч сделал единственно правильный вывод. Защи­щать себя он должен сам. Никому не доверяясь, ни на кого не рассчитывая. Поэтому он создал “Сыскное бюро “Лошат­кин и К°”.

Никакого “К°” на самом деле не было. Бюро состояло исключительно из самого Степана Степаныча. Название же он придумал из соображений романтики. Это доказывает, что даже в озабоченном жизнью, грузном и полысевшем коммерсанте сорока с лишним лет могут сохраниться ка­кие-то неосознанные искорки памяти о детских играх.

Наша дружная компания на Гончарной и не подозрева­ла, что с некоторых пор находится под пристальным враж­дебным наблюдением. Наблюдение, это “Лошаткин и К°” вёл по всем правилам: приникал к щелям забора, когда друзья собирались во дворе; крадучись шёл следом, когда ребята направлялись куда-нибудь по своим делам; подгля­дывал издалека в старинную подзорную трубу, которая на­шлась в магазине.

Единственное, чего не сумел сделать Лошаткин, это проникнуть на лужайку с транслятором. Милицейской вла­стью он не обладал, заклинание “Бунтер-гюнтер, кроко­дил…” действовало против него безотказно. Поплутавши в густом репейнике, Степан Степаныч возвращался ни с чем.

Зато вскоре ему повезло со шпионской техникой. Ка­кой-то отставной полковник сдал в комиссионный магазин “К Вашим услугам” наблюдательный прибор фирмы “Наси-васи Фига”. Эта штука состояла из большущего бинокля и звукоуловителя с наушниками. Можно было издалека не только видеть, кого тебе надо, но и слышать, о чём говорят. Смотришь с двух километров, а наблюдаемые объекты со всей их беседой – будто в двух шагах.

На беду для Антошки и его друзей, жил Степан Сте­паныч в двухэтажном доме, и со второго этажа улица Гончарная видна была на очень большом участке. А широкое окно института Маркони было обращено как раз к дому Ло­шаткина, стоявшему за пять кварталов. И Степан Степа­ныч мог вести наблюдение прямо из своей спальни.

Он многое узнал и понял, поскольку был неглуп от при­роды. Правда, инопланетную сущность Антошки он так и не разгадал, но стало ему ясно вот что. На просторном чер­даке, где полно всякой аппаратуры, мальчишки занимаются какими-то опытами. Довольно хитроумными и наверняка незаконными. В результате таких опытов один из них – щуплый, на тонконогого птенца похожий пацаненок – на­учился влезать в лежащую на боку бочку и пропадать там. Вернее, не совсем пропадать, а превращаться в искру, ко­торая иногда поселялась в стеклянной банке.

Дело это, конечно, удивительное. Но Степана Степаны­ча встревожила не сама по себе необычность опыта, а воз­можные последствия. Искра, без сомнений, оставалась жи­вой. И при своей крошечности и незаметности всегда могла проникнуть в самые тайные уголки торгового предприятия “К Вашим услугам”, чтобы выведать сокровенную инфор­мацию. Ай-яй-яй… Степан Степаныч теперь вздрагивал да­же тогда, когда перед глазами искрилась на солнце случай­ная пылинка. И, конечно, в любую свободную минуту продолжал наблюдение.

Надо сказать, что чердачное окно располагалось в торце помещения, поэтому весь институт Маркони просматривал­ся в него насквозь. Порой мешали, правда, блики стекла. Но в то утро, с которого начались новые приключения Ло­шаткина, окно оказалось распахнуто. Несколько дней сто­яла дождливая зябкая погода, но сейчас опять вернулось горячее безоблачное лето, и Маркони, проснувшись, рас­крыл створки.


Кап в ту ночь спал в банке. Он поступал так время от времени, чтобы не отвыкнуть совсем от своего ллиму-зинского состояния.

Ещё не совсем прогнавши сон, Кап магнитным импуль­сом, издалека, включил преобразователь. Этот способ при­думал Маркони, чтобы Кап мог сам пускать прибор в ход, когда пожелает. Бочка-биокамера привычно загудела от на­пряжения. Кап взлетел с упругой капроновой лески, описал круг по чердаку и на полной скорости промчался сквозь бочку. Лихо выкатился на пол Антошкой.

– Привет, Маркони!

Следует заметить, что Антошка давно уже научился появляться в той одежде, которая требовалась по погоде. По­этому с гардеробом его не было никаких проблем. Сейчас он оказался в джинсах, ботинках и серой поролоновой курт­ке с капюшоном и блестящими кнопками.

– Привет, – сказал Маркони. – Ты чего так выря­дился? Гляди, какое утро, жара будет…

Антошка подбежал к окну. Ещё пахло вчерашним до­ждем, но солнце сверкало и грело изо всех сил. Антошка засмеялся, сдёрнул и откинул куртку на табурет. Высунул­ся из окна, повертел под лучами головой. Потом прыгнул в биокамеру, превратился на миг в Капа и снова вылетел Антошкой – уже в красных трикотажных шортиках, в оранжевой майке с чёрным змей-горынычем на пузе и в сандалиях на босу ногу.

А куртка так и осталась на табурете.

На неё-то и смотрел с замиранием Степан Степаныч, наблюдавший эту сцену.

Чтобы полностью понять всё волнение коммерсанта Лошаткина, постарайтесь хоть на миг представить себя на его месте.

На табурете лежал товар. Товар, который между де­лом, прямо из воздуха сотворил похожий на юркого чибисенка мальчишка.

Куртка, судя по всему, была импортная. И этот птенец, ныряя в бочку то с одной, то с другой стороны, мог, види­мо, понаделать таких курток и всякого другого товара ви­димо-невидимо! Без всяких затрат! Играючи! О-о-о, как сладко заныло сердце Степана Степаныча, как застучало потом! Какие мысли взвихрились в его голове, какие рас­пахнулись перед ним светлые горизонты!

Вмиг он позабыл все обиды на этих мальчишек! Вмиг простил все свои прежние страхи и отбросил подозрения. Он любил теперь обитателей чердака всей душой!

Лишь бы только договориться с ними! Лишь бы убедить, что совместное предприятие принесёт им всем небывалый успех и процветание! Они производят – он продаёт!

Он убедит! Они же славные дети, разумные дети, не враги своему счастью. Надо только спешить, чтобы кто-ни­будь его, Степана Степаныча, не опередил!


Первым, кого Лошаткин увидел на улице, был рэкетир Пека Тонколук. Но и к нему Степан Степаныч испытывал сейчас самые нежные чувства. Тем более что нынешний Пека ничуть не походил на злодея.

Пека шёл на занятия к профессору Телеге. Уже прошли те дни, когда занятия эти казались Пеке подневольным делом. С многомудрым “Аликом” и с самим Егором Никола­евичем Пека сделался приятелем. Упражнения со словами оказались увлекательнейшим делом, и тайны русского языка Пека открывал для себя, словно смотрел многосерийный мультик с приключениями, пиратами и кладами. Каждый день он шёл теперь к профессору как на праздник. И вы­глядел поэтому соответственно (благодаря тёте Золе, разу­меется). Волосы его были расчесаны, уши сияли розовой чистотой, а на отмытых коленках и на носу горели солнеч­ные зайчики. Сиял и отложной белый воротничок – особая забота тётушки.

Короче говоря, если это и был юный рэкетир, то явно перевоспитавшийся. И Степан Степаныч окликнул его с са­мой дружелюбной улыбкою:

– Мальчик! Эй, мальчик!.. Можно тебя на минуточку?!

Пека, разумеется, узнал коммерсанта Лошаткина. Од­нако ни робости, ни смущения не проявил. Остановился и сказал:

– Чего надо?

– Надо, надо, мальчик! Очень надо! Поговорить! По-хорошему, по-ласковому! Как договоримся, всем нам будет сплошное удовольствие. Хе-хе… Ты не бойся…

Пека движением плеч и оттопыренной губы изобразил презрение: с какой стати он должен бояться? С тем пись­мом дело прошлое, а у Лошаткина совесть всё равно нечи­ста, пускай он и вздрагивает.

– Мы, мальчик, давай-ка сядем. А? Посидим, побесе­дуем по-разумному. Хе-хе… А потом и с дружками твоими всё обсудим, как дело требует…

Пеке стало любопытно. И малость беспокойно: что этот жулик надумал? Со снисходительным видом сел Пека на лавочку у ближних ворот. Пожалуйста, мол, поговорим, ежели вам так приспичило.

Под Лошаткиным лавочка заскрипела и прогнулась. Степан Степаныч задышал рядом с Пекой, словно котел с подымающимся давлением. Из пиджачного кармана достал хрустящую бумажную деньгу. Пека скосил глаза. Надо же!

Целая тысяча!

– Оно, конечно, не пять тысяч, как ты хотел… хе-хе-хе… Но вот, значит, пока задаточек. Для начала. Бери…

Наученный горьким опытом Пека не взял.

– Для чего задаточек-то? Сперва объясните.

– Объясню, объясню. Ты меня сведёшь со своим дру­жочком, который умеет через бочку туда-сюда… А мы, зна­чит, о деле с ним поговорим… Да ты не думай, я никому ни полсловечка, обещание моё железное…

Неуютно стало Пеке. И досадно: пронюхал, гад пуза­тый! Что же теперь делать-то? Но при этом Пека сохранил присутствие духа. Он спросил самым обыкновенным тоном:

– А вы можете эту бумажку свернуть в трубочку? Что­бы с одного конца острая…

– Ну а чего ж… Конечно! Вот… А зачем?

– Спасибо… – И Пека таинственно поманил Степана Степаныча поближе. Тот обрадованно нагнулся. И тогда Пека доверительным шёпотом сказал на ухо коммерсанту Лошаткину, куда тот должен вставить бумажную трубку острым концом.

– А другой конец можете поджечь…

У Лошаткина было одно, для самого него очень неудоб­ное свойство. При неожиданной обиде и приступе злости начинал Степан Степаныч раздуваться, словно в него на­качивали горячий воздух. Будучи и без того крупных объ­емов, тут он вообще приобретал форму небольшого аэро­стата. И чтобы вернуться в нормальное состояние, необхо­димо было открыть клапан. Путем излияния своей ярости на обидчика. Правда, изливать ярость на представителей власти и на свою супругу Степан Степаныч не смел и по­тому часто страдал. Но здесь-то рядом сидел всего-навсего нахальный сопливый пацан!

– Ах ты вша нераздавленная! Да я тебя…

А Пека уже мчался к институту Маркони. Предупре­дить друзей!

Выпустив первую порции злости, Лошаткин будто оч­нулся: “Ах я чурка дубовая! Так всё дело испорчу!..”

– Эй, мальчик! Постой! Пошутил я! Ха-ха-ха! Хе-хе-хе! Да не убегай! Давай поговорим!

Всё это Степан Степаныч вопил уже на бегу, устрем­ляясь за Пекой. Весь горячий воздух негодования выпу­стить он не успел, и это помогало мчаться за мальчиш­кой. Так тугая накачка придаёт прыгучесть хорошему мячу.

Пека нёсся напрямик: в проходах между заборами, че­рез чей-то огород, через мелководную Петуховку. Затем через репейные джунгли заброшенной стройплощадки, где вмиг превратил свой нарядный, василькового цвета костюм­чик из парадного в походно-полевой…

Если вслед легонькому Пеке кусты и сорняки лишь ма­хали верхушками, то за Лошаткиным оставался след, как за бронетранспортёром. Дважды, не вписавшись в узкие щели, он вышибал в заборах доски. Потому что, несмотря на воздушную накачанность, был Степан Степаныч тяжел и на скорости больше напоминал не звонкий мяч, а пущенную из старинной корабельной пушки круглую бомбу. И – вот что самое скверное – он не отставал!

Время от времени Лошаткин снова вопил:

– Ну, подожди же ты, окаянный! Ну, постой, мой хороший! Давай договоримся!

Пека, не отвечая, устремился к дому Маркони. На пер­вый взгляд, это может показаться неразумным. Но Пека действовал так вовсе не с перепугу. Он успел сообразить, что справиться с Лошаткиным возможно лишь общими си­лами. Значит, его следовало к этим силам заманить. Или прямо на чердак, или в сарай, где, навалившись на про­тивника, можно взять его в плен и поставить свои условия. А прятаться бессмысленно, поскольку пронырливый торго­вец и так уже многое разнюхал…

Пека с размаха влетел во двор Маркони. Лошаткин за ним. Ребят во дворе не было. Пека – по приставной лест­нице на чердак. Лошаткин и здесь не отстал, хотя лестница под ним опасно зашаталась и застонала. Пека ввалился в институт Маркони через распахнутое окно. И только тут понял, как он просчитался!

На чердаке был один лишь Антошка. Как стало известно позднее, ребята ещё не успели со­браться, а Маркони в этот час отправился на пустырь: по утрам он всегда проверял, в порядке ли транслятор. Антош­ка же остался один, ему не терпелось дочитать страшную повесть про собаку Баскервилей. Такая увлекательная жуть! На Ллиму-зине о подобных сочинениях и не слыхи­вали…

И вот когда Антошка дошёл до самой страшной сцены на болоте, в окно встрепанной курицей влетел Пека.

– Где наши?!

Антошка ответить не успел. Солнце закрыла выпуклая фигура Степана Степаныча.

Антошка в первый миг решил, что это наяву возникла собака Баскервилей. Пискнул и уронил книгу. Пека, упав на пол, мигал и ничего больше не мог выговорить. Лошат­кин шумно дышал, при каждом вдохе на треть увеличива­ясь в объеме.

Потом Лошаткин заулыбался.

– Ну, вот и прекрасненько. Вот и добренько. Здравст­вуй, мой хороший, тебя-то мне и надо… – Потому что всё случилось так, что лучше не придумаешь. Вот он, прямо перед ним, этот птенчик, умеющий творить вещи из пус­тоты! Уж сейчас-то они договорятся!

– Мальчик, ты меня не бойся… Иди сюда…

В крайнем случае можно ухватить мальчишку в охапку, закутать в пиджак, унести в подвал магазина, а там уже не спеша побеседовать обо всем по порядку. Где-то пообе­щать всякие выгоды и радости, а где-то и припугнуть. Этот мальчик не то что нахальный и дерзкий Пека, долго не поспорит. Вон как вытаращился с перепугу и дрожит, будто прутик на ветру.

Иди сюда, дитятко, – сказал Степан Степаныч со­всем уже сиропным голосом.

Он ошибся. Антошка испугался лишь на секунду. Разглядев, что это не баскервильская собака, а всем известный Лошаткин, Антошка мигом пришёл в себя. И кое-что по­нял. Если не всё, то многое. А поскольку был он по харак­теру уже вполне ново-калошинский мальчишка, то отозвал­ся соответственно:

– Сам иди, если надо. Врывается без спросу да ещё командует!

Степан Степаныч не командовал, а сладко просил. Но сейчас ощутил, как негодование вновь раздувает его. До треска в швах. Он попробовал сдержаться:

– Ай как некрасиво ты говоришь со взрослым… Я же с тобой по-хорошему… Ну иди ко мне.

Но скверный мальчишка в оранжевой майке с чудови­щем не внял доброму тону. Он высунул трубкой язык, а затем сказал:

– Шиш на масле.

Степан Степаныч, тяжело дыша, стянул пиджак и взял его наизготовку. Как для ловли сбежавшего цыплёнка или мыши.

Маленький нахал не дрогнул, только слегка напружи­нил ноги. А растопыренными пальцами рук бессовестно показал дяде нос. Дядя взвыл и кинулся…

Степан Степаныч не учел в этот миг коварства другого скверного мальчишки. Пека успел подставить ногу, и Ло­шаткин полетел головой вперёд.

Это было похоже на удар чугунной груши, которой ло­мают старые дома. Степан Степаныч врезался в стеллаж со всякой аппаратурой, и на него посыпались доски, банки, ящики, приборы и мотки проволоки… Потом выяснилось, что ценные вещи не пострадали, но в этот момент звона и грохота было много.

Степан Степаныч, однако, сидел на полу не больше трёх секунд. Вскочил и вновь кинулся за Антошкой. Теперь Лошаткиным владели уже не коммерческие планы, а без­оглядная злость. Поймать и р-разорвать на клочки!..

Антошка же наоборот – совсем пришёл в себя. Он про­скочил мимо Пеки и крикнул на ходу:

– Рубильник!

Рубильник был выключен. Значит, его следовало вклю­чить! Держась за ушибленную Лошаткиным ногу, Пека на другой ноге допрыгал до щитка. Он понял: Антошка решил превратиться в капельку и ускользнуть в ближайшую щель! Пусть тогда Лошаткин совсем лопнет от ярости! И Пека толкнул вверх рукоятку с красным шариком.

На чердаке в это время творилось невообразимое! В вихрях пыли, мусора и обломков метался по кругу, вдоль стен, Антошка, а за ним – потерявший голову коммерсант. Антошка набирал скорость. Чтобы в решительный момент Лошаткин не успел ничего сообразить и “надавить на тор­моза”. Потому что Антошка вовсе не собирался превра­щаться в Капа! Разве мог он оставить на разгром взбесив­шемуся врагу любимый чердак и не менее любимого Пеку?

Антошка сделал ещё один виток и с размаха влетел в преобразователь. Но не с того конца, с которого влетал, чтобы стать Капом. С другого! Поскольку был он уже маль­чишкой, ничего ему, конечно, не грозило. Как ворвался в биокамеру Антошкой, так Антошкой и вылетел с другой стороны.

Степан Степаныч, полный неудержимого стремления догнать обидчика, ринулся следом. И вошёл в бочку, как поршень входит в трубу. Точно по калибру. Он мог бы да­же застрять, но…

Ощутив обморочную легкость в теле и путаясь в непо­нятно обвисшей одежде, Степан Степаныч Лошаткин выле­тел из бочки и обалдело встал на четвереньки.

Антошка рванул рубильник. Затем на всякий случай выхватил из “Проныры” картонку с программой и сунул под майку.

И не стало обратного пути для Степана Степаныча, ко­торый отныне сделался просто Стёпой.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Злоключения Стёпки Лошаткина по прозвищу Буца

О горькой судьбе Степана Степаныча, окунувшегося в детство, можно было бы написать отдельную книгу. О его ощущениях, переживаниях, приключениях и сложных от­ношениях с супругой Венерой Евсеевной. Но он всё-таки не главный герой этой повести, и потому ограничимся са­мыми основными событиями.

…Конечно, сперва Степан Степаныч ничего не понял.

Подхватил упавшие брюки и яростно засопел. И увидел, как два отвратительных мальчишки (которым место в спец­школе для юных преступников) нагло хихикают. И даже откровенно смеются. Он шагнул к негодяям, но запутался в обвисшем костюме. Грозно сказал:

– Я с вами разделаюсь!.. – Но получилось испуганно. и… почему-то очень тонкоголосо. Что такое?.. И вдруг до Степана Степаныча дошло! Разом, как удар по затылку! Какая ужасная с ним перемена!

Разве так бывает? Ай…

– Прекратите немедленно! – потребовал он. Тон был грозный, но голос – испуганного пятиклассника. – Пре­кратите сейчас же! Я… в милицию…

А эти двое уже совсем бессовестно: ха-ха-ха!

– Чтобы сию же минуту… назад! – пропищал бывший Степан Степаныч. И сообразил: в самом деле надо назад! В своё прежнее состояние! И суетливо полез в бочку.

Но преобразователь-то был, разумеется, выключен, и Лошаткин вывалился из биокамеры всё в том же виде. Если не считать, что в бочке он окончательно потерял брюки и теперь стоял в мешковатом пиджаке до колен, под которы­ми виднелись обвисшие полосатые трусы. Толстый перепу­ганный пацан;

– Хватит. Я не хочу… – сказал он и вдруг заревел. Это было так неожиданно, что Антошка и Пека даже ис­пугались. И стало им жаль этого Стёпу. Но тут с шумом влезла на чердак вся компания во главе с Маркони.

Долго объяснять не пришлось. Суть событий все ухва­тили сразу. И рассудительный Андрюша сказал ревущему Стёпе:

– Вы же сами виноваты.

Тот пыхтел и размазывал слёзы по пухлым щекам.

– В чём я виноват-то? Предупреждать надо было…

– Про что предупреждать? – не сдержал ехидства Сеня. – Что нельзя совать нос в чужие дела?

– Я не совал, а поговорить хотел… А они… сами до­вели человека, а теперь… – способность рассуждать по-взрослому явно покинула юного Лошаткина. Он опять в го­лос заревел.

– Чего теперь выть, – пряча смущение, сказал Мат­вей. – Раньше надо было думать.

– Сделайте обратно-о-о…

– Какой он хитрый, да? – сказал Олик. А Маркони проговорил задумчиво:

– Насчёт обратно надо крепко подумать. Айда, люди, на двор, посоветуемся. А вы… а ты, Стёпа, сиди здесь и ни-че-го не касайся. Если что сломаешь, никакое “обратно” не получится совсем.

На дворе много не спорили, единодушно решили: пре­вращать Стёпу в Степана Степаныча нет сейчас никакого резона. Он может очень навредить и сорвать Антошкин старт. А с пацаном справиться легче. В случае чего можно и по шее…

Так Стёпе и заявили, когда вернулись. Он попробовал зареветь снова. Матвей сказал:

– Постыдился бы. Здоровый парень, толще всех, а слёзы льешь как дошкольник.

– Да-а… А как я буду… такой-то…

– Потерпишь, пока Антона не отправим. А там посмот­рим на твое поведение.

– Каких-то четыре недели, – утешил Андрюша.

– Целый месяц! У меня же магазин, дело!.. А что я жене скажу! Да она меня и в дом не пустит…

Стёпе сказали, что жена – это его личная проблема.

– Я… я в милицию пойду! И всё про вас…

Стёпе наперебой объяснили, какой он дурак. Преобра­зователь без программы не действует, а она взрослым не­известна. Кто поверит мальчишке, что его превратили из большого дядьки с помощью старой бочки, опутанной про­водами? Решат, что удрал из дома, и для начала отправят в детприёмник. Или ещё хуже – на проверку мозгов.

–Так что, Стёпа, веди себя хорошо и не возникай, – подвёл итог Матвей.

Стёпа произнёс уже безнадежно:

– Но куда же я такой… Я так не умею…

– А как мы живём?! – возмутился Пека. – Всю жизнь мальчишки и то ничего, терпим, а он один месяц не может!

– Я уже отвык…

– Привыкнешь, – сказал Маркони. – Вот Антошка раньше вообще никогда не был человеческим ребёнком, и то привык… – Скрывать все эти дела не имело смысла. Всё равно слова Лошаткина никто не принял бы всерьёз, сколько он ни выдавай ребячьи секреты.

Стёпа посопел, поморгал, подумал. И прежний Степан Степаныч зашевелился в нём снова. Лошаткин запахнул пиджак, сел на топчан и заговорил уже иначе. Солидно:

– Только я вот чего не понимаю. Зачем вам от своего счастья-то отказываться?

И поведал свои планы.

Его, Лошаткина, пусть опять превратят во взрослого. Затем все они объединятся в одну торговую компанию. Ан­тошка будет производить товар, а магазин “К Вашим услу­гам” товар этот станет продавать. За месяц без больших трудов станут все миллионерами.

– И не думайте, что обману. У меня в коммерции сло­во железное… А если надумаете заняться торговлей без ме­ня, ничего у вас не выйдет. Нету у вас ни опыта, ни ма­газина…

Нельзя сказать, что все сразу и единодушно отвергли предложение. По правде сказать, было в нём немало со­блазнительного. Антошка, сообразивший наконец, какими он обладает выгодными способностями, осторожно сказал:

– А что… Если вы хотите, можно попробовать. Мне это нетрудно…

Задумались, запереглядывались. Но без радости, со сму­щением. И наконец нарушил молчание Андрюша:

– Это хорошо… только почему-то противно.

– Почему?! – искренне удивился Стёпа Лошаткин. – Всё же будет честно!

Сеня возмутился наконец:

– Кап к нам за сто четырнадцать парсеков прилетел, а мы из него дойную корову сделаем, да?! Антошка, не вы­думывай!.. Что про нас тогда во всей Галактике скажут!

– Скажут, что умные, – убежденно ответил за Ан­тошку Стёпа. Антошка же тихо повторил:

– Мне ведь и правда нетрудно. Если это надо… Вы хо­тите?

– Мы не хотим, потому что получится, будто мы все такие, как Степан Степаныч, – подал голос Олик.

Он, Олик стал теперь увереннее в себе. Пека ничуть не обижался на его случайную обмолвку при Кутузкине. На­оборот, он оценил храбрый поступок со съеденным пись­мом. И даже гордился, что у него такой самоотверженный друг. И другие, поразмыслив, поняли, что Олик – человек нетрусливый и преданный. К словам его относились с ува­жением.

– Точно сказано, – одобрил Матвей. А Варя добавила:

– Получится, будто мы на уровне этих самых… уу-гы…

Стёпа Лошаткин понятия не имел, кто такие уу-гы, и хотел опять заспорить. Но вмешался Маркони. И разом снял все сомнения:

– Никаких товаров! Ещё неизвестно, как скажется на организме Капа частое болтание через биокамеру. Может, это нарушит стабильность биополя. Какое мы имеем право рисковать!

И все облегченно вздохнули. Хорошо, когда сложный вопрос отпадает сам собой… Матвей подвёл итог:

– Вот так-то, Стёпушка. Побудешь пока в нашей шку­ре…

Кстати, о “шкуре”. Сообразили, что нужна одежда. Не идти же Лошаткину домой в таком виде. Варя сбегала к себе, отыскала тренировочный костюм старшего брата (брат из него уже вырос). Костюм оказался длинноват и тесен, и всё же Стёпа влез в него: трикотаж – он ведь растягива­ется. И получился совсем обыкновенный мальчишка лет двенадцати: чересчур полный, но в общем-то даже симпа­тичный. Только с зарёванным лицом.

– Глядите, как славно вышло, – бодро сказал Мат­вей. – Ты Стёпа, привыкнешь и сам не захочешь обратно.

Стёпа сопел и вздыхал.

С этими вздохами он и отправился домой, выпросив обещание, что “обратно” вернут его обязательно и при пер­вой возможности. Уже ничем не грозил. Видать, покорился неизбежному.

А под вечер Стёпа опять появился на дворе у Маркони.

Там шла работа.

Уки из четырёх автомобильных камер и двух досок строили корабль, чтобы плавать в мелководном ближнем водоёме с громким названием “Ямской пруд”. Корабль на­зывался “Триука”. Придумал это, конечно, Олик. Он ска­зал, что такое имя, во-первых, отражает суть, а во-вторых, похоже на греческое слово “трирема” – тип старинного судна.

Матвей, Сеня, Варя и Маркони клеили из газеты “Ве­черний Ново-Калошин” воздушного змея. Решили показать Антошке, что это за штука и как её запускают с крыши.

Антошка ходил от “змеестроителей” к Укам и обратно, смотрел и старался помогать: ему всё было интересно. Он-то первый и увидел Стёпу Лошаткина. Тот вошёл через ка­литку и робко сел рядом с ней на дровяные козлы. Антошка сказал Сене:

– Смотри…

Посмотрел Сеня, посмотрели остальные.

Стёпа Лошаткин сидел и поглядывал исподлобья. Эта­кий новичок, не знающий, примут ли в ребячью компанию. Он был в просторных заграничных шортах и пёстрой май­ке – тоже, видимо, импортной. Судя по всему, бывший Степан Степаныч выбрал одежду в собственном магазине.

Увидев, что на него смотрят, Лошаткин отвернулся, вы­тер под носом пухлым кулаком и зябко погладил похожие на боксёрские перчатки колени.

– Ну, чего сидишь-то, – сказал Матвей. – Иди сюда, раз пришёл.

Стёпа приблизился. Стал смотреть на змей. Все неловко помолчали. Наконец Матвей спросил:

– Ну, как дома-то?

– Да ничего, – вздохнул Стёпа.

– Узнала жена-то?

– Узнала… – он усмехнулся. – Она меня в любом обличье признает, никуда не денется. Только крику было – ужас…

– А как ты ей объяснил-то? – нерешительно поинте­ресовался Сеня.

– Сказал, что сам не знаю… Сел, говорю, в саду на лавочку, размечтался малость, вспомнил, как мальчишкой был, задремал. А когда проснулся – вот уже такой, как есть. Может, говорю, действие каких-то неизвестных науке сил и магнитных полей. Или шуточки космических пришельцев. У нас в городе много чего странного…

– Ты, Стёпа, парень с головой, – похвалил Маркони.

– И она поверила? – спросил Матвей.

– А куда она денется, – опять сказал Стёпа.

– И к врачу не погнала?

– Нет пока… Только велела доверенность подписать, что все права на магазин я ей передаю. Подпись-то у меня прежняя, а сам я куда гожусь такой для бизнеса… – Он вдруг заулыбался, крутнулся на пятке. И тогда все с облег­чением рассмеялись. Даже Уки у своего корабля. Потому что увидели: Стёпа Лошаткин не в таком уж отчаянии. Ка­жется, привыкает.

Лошаткин и в самом деле ощущал непривычную лег­кость. Конечно, было и огорчение, и ужасная неловкость от того, что он маленький и бесправный. Но в то же время словно тяжкий груз свалился. Это исчез страх. Потому что сейчас ничего со Стёпой не могли сделать ни налоговая ин­спекция, ни городской прокурор. Что возьмешь с мальчиш­ки? Никто и не докажет, что этот упитанный школьник – владелец магазина “К Вашим услугам”.

С этими-то чувствами Стёпа и ускользнул от грозной Венеры Евсеевны. Удрал, как пташка из клетки. И… от­правился к своим недругам, превратившим его в пацана.

А куда ему было идти? Уж коли суждено тебе снова сделаться мальчишкой, нужны приятели.. А кроме нашей компании, никого Стёпа не знал.

Смену настроения у Лошаткина ребята учуяли сразу. И Варя ему сказала:

– Это, Степан Степаныч, будет вам вроде отпуска и курорта. Отдохнете от забот.

Он махнул рукой:

– Какой я теперь Степан Степаныч… Небось останусь дитём до конца дней…

Его опять уверили, что это на четыре недели.

– Да я бы и дольше непрочь. Только супруга грозится, что, если до этого обратно не превращусь, в школу отпра­вит…

Стёпе хором пообещали, что такого кошмара в его жиз­ни они не допустят.

Он заулыбался с облегчением и благодарностью. И вдруг сказал:

– А змей вы неправильно делаете. Надо прогиб поболь­ше, а сюда вот, на нитку, – трещотку… И веревочный хвост – это муть. В наше время хвосты из мочалы делали, она стабилизирует змей в полёте…

– Уки, раздобудьте мочалу, – велел Матвей. – Ну-ка, Стёпа, покажи, как тут с изгибом-то…


Так же как Антошка, Стёпа Лошаткин считался теперь племянником, который приехал в Ново-Калошин на кани­кулы. Только, разумеется, не племянником профессора, а своим собственным, то есть Степана Степаныча Лошаткина. А сам Степан Степаныч, по словам его супруги, якобы пре­бывал в длительном отъезде по коммерческим делам.

К новому родственнику Венера Евсеевна относилась со всей строгостью. Ежедневно гоняла его на рынок за овоща­ми, велела поливать огород и делать уборку в доме и в ма­газине. Порой за излишнюю медлительность или возраже­ния награждала подзатыльниками.

– А вчера выпороть обещала, – горько признался од­нажды Стёпа приятелям. – За то, что поздно домой пришёл. Говорит, что в следующий раз обязательно…

– Ну и правильно, – злорадно отозвался Пека. – А ты небось думал, что детство – это сплошная радость, да? Ха-ха…

Он один продолжал относиться к Лошаткину неприми­римо. Говорил, что не верит ему “даже на огуречный хвост”. Впрочем, на открытую ссору не лез. Вообще Пека стал более сдержанным и воспитанным. Это, без сомнения, сказывалось влияние профессора Телеги, с которым Пека подружился.

Егор Николаевич в свою очередь подружился с Пекиной тётушкой. Он повадился провожать Пеку после занятий до­мой (говорил, что для разминки), заходил в гости и всё чаще засиживался у Изольды Евгеньевны. Пека был рад. Увлеченная этим знакомством, тётя Золя почти забыла о своих педагогических обязанностях и настолько раздобри­лась, что сама отдала Пеке медный таз. Приближалось но­вое полнолуние.

А Стёпа Лошаткин к концу июля сделался уже привыч­ным человеком в ребячьей компании. И, несмотря на опа­сения Пеки, оказался вполне нормальным пацаном. Ну, были у него, конечно, кой-какие загибы. Жульничал иног­да при игре в “мяч-вышибалу” и в “банки-шарики”, боялся сперва плавать в пруду (хотя там всего “по пуп”), часто хвастался, что в “наше старое время” игры были интерес­нее. Ну да кто без недостатков? И к тому же, когда Стёпе лунным вечером дали покататься в тазу, хвастаться он пе­рестал. В его детстве такого не было.

Пека сперва не хотел давать Стёпе таз, говорил, что «посудина не потянет такого чемпиона по штанге”. Но по­сле двукратного заклинания таз Стёпу поднял. И тот был счастлив, хотя и вздыхал, что “опять придёт домой поздно, а там сами понимаете…”

На пустыре у огонька собирались по-прежнему. Правда, теперь болтали и пели реже, а молчали чаще. Может, по­тому, что недалёк уже был день Антошкиного отлёта. А мо­жет, потому, что вечера стали темнее. И потому, что Пим-Копытыч продолжал грустить о Потапе, хотя и скрывал это. Всё чаще было заметно, что он прикладывается к на­питку, который готовит у себя в подвале из паслёна и ос­татков прошлогодней картошки. Впрочем, заметно было несильно. Непрочной казалась теперь и судьба самого Ямского пу­стыря. Ходили слухи, что осенью начнут его расчищать и разобьют на этом месте детский парк. С качелями, карусе­лями и прочими радостями… Что же, парк – дело хоро­шее, но пустырь с его таинственными джунглями, подвала­ми и низкой розовой луной над кустами было жаль.

– Надо Пим-Копытычу новое жильё подыскать, – оза­боченно сказала однажды Варя. – Может, поближе к инс­титуту Маркони. У нас во дворе старый погреб есть…

Пим-Копытыч отмахнулся:

– Чего наперед загадывать. Может, и помру к осени-то. Совсем уже хворый стал, силушек нету…

Конечно, все заговорили, чтобы он не выдумывал глу­постей. Тем более что силушка у Пим-Копытыча ещё оставалась. Днём он тренировал футболистов. В том числе и Лошаткина. Лошаткин оказался в футбольных делах очень кстати. Из него получился могучий нападающий. “Работа­ли” они в паре с Андрюшей. Могучий Стёпа пробивался к чужим воротам, словно пущенный с горы валун, и, когда все противники бросались на его укрощение, подавал мяч Андрюше. И тот – маленький, незаметный – откуда-ни­будь сбоку всаживал мяч в ворота, мимо остолбеневшего вратаря…

Да, в футбольном нападении Лошаткин был грозен и прекрасен. Матвей сказал однажды:

– Несётся как Буцефал.

Стёпа сперва обиделся. Но ему объяснили, что Буцефа­лом звали могучего коня Александра Македонского. (“Что, в ваше время историю не учили?”) Тогда Стёпе прозвище понравилось, хотя “Буцефала” сразу превратили в “Буцу”. Это короче, и к тому же буцами называются футбольные бо­тинки (хотя правильно говорить и писать следует “бутсы” – это придирчиво заметил Пека).

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Печаль

Давно уже стало получаться так, что Антошка и Сеня постоянно оказывались рядом. Во всех играх и делах. Это было не очень заметно и не обидно для других, не назой­ливо. Даже как бы случайно. Однако всё время. И ночевал Антошка у Сени чаще, чем у остальных. Веранда была про­сторная, удобная.

Когда укладывались, заходила к ним Сенина мама, го­ворила “не болтайте до утра” и “спокойной ночи” и каж­дого гладила по взъерошенной голове. Антошку – так же, как Сеню. Понимала, что приехавший издалека профес­сорский племянник скучает по своей маме. И Антошка од­нажды взял в свои очень тёплые пальцы руку Сениной ма­мы и молча держал несколько секунд. И мама руку не убирала…

Однажды сидели на кухне за ужином. Никита уже спал, а Сенин отец всё ещё не вернулся с работы, хотя давно ему было пора. Мама незаметно нервничала. И Сеня. И Антошка это чувствовал и нервничал тоже…

Наконец Сенин папа пришёл. Сказал, что у них в Уп­равлении городского хозяйства было совещание. Скандаль­ное. Директор ново-калошинского химкомбината “Красная резина” требовал, чтобы ему дали дополнительную терри­торию для новых складов и для этого оттяпали землю у Зареченского парка. На складах будут храниться усовер­шенствованные противогазы – перед тем, как их отправят для продажи гражданскому населению.

– А зачем гражданскому населению противогазы? – удивился Антошка.

– Ты у нас зимой не бывал, – вздохнул Сенин папа. – В ту пору постоянные западные ветры, и бывает, что в го­роде от резиновой вони не продохнуть. А когда начнут эту новую продукцию выпускать, вони будет ещё больше. И противогазы станут пользоваться большим спросом…

Антошка поглядел на Сеню, на папу: нет ли здесь шутки?

– Но ведь… если не делать противогазы, тогда и вони не прибавится. Зачем это всё?

– Так спрашивали многие, – опять вздохнул отец, – но директор сказал, что мы рассуждаем по-детски. Противогазы очень выгодная продукция, население будет расхва­тывать их за любую цену. Значит, комбинату прибыль. А иначе пришлось бы остановить несколько цехов и оставить рабочих без зарплаты.

– А нельзя разве выпускать что-нибудь другое? – спросил Антошка. – Полезное и не такое вонючее?

– Можно, – вздохнул Сенин папа. – Например, соски для малышей, этой мелочи никогда нет в продаже, мы с мамой замучились, пока Никитка не подрос… Но соски де­шевые, их делать невыгодно. И пришлось бы для этого на­лаживать новую производственную линию, а такая налад­ка – сплошной убыток. Противогазы же скоро понадобятся всем… Правда, землю под склады пока не дали, но директор комбината – человек упрямый…

Легли в этот вечер пораньше. За стеклами было темно и зябко, шуршал в листьях дождь.

– Сеня, – сказал Антошка, – а нельзя ли придумать заклинание, чтобы этот комбинат не дымил, не отравлял, не пакостил?

– Нельзя, – печально отозвался Сеня. Уже все дума­ли: и профессор, и Маркони, и Пим-Копытыч. Ничего не получается. Профессорский “Алик” и Марконин “Проныра” отвечают одинаково: комбинат – это результат человече­ских безмозглых планов, а против глупости заклинаний не существует.

– Директор комбината, видимо, самый настоящий уу-гы…

– Самый настоящий, хотя с виду нормальный че­ловек…

– По внешности ничего нельзя определить, – рассудил Антошка. – Вот, например, Пим-Копытыч. Не человек, не капля, а искорка-душа в нём настоящая…

– Он, бедный, всё ещё о Потапе горюет, – сказал Сеня.

…Пим-Копытыч очень грустил, что Потап куда-то ис­чез. Пропал, бедняга. То ли заблудился где, то ли украл его кто-то. Сперва Пим-Копытыч расспрашивал всех зна­комых в округе: не встречался ли им серый котёнок с чёрным кончиком хвоста? Потом спрашивать перестал: может быть, что-то понял. От других котят он решительно отка­зывался, хотя предлагали ему всяких: серых, рыжих, бе­лых, пёстрых и чёрных с белой грудкой. Красивых и лас­ковых. Погладит, вздохнёт и скажет:

– Спасибо, да только я к Потапу привык. Другого уж не надо…

Ребята прятали глаза, а Маркони старался вообще по­реже видеть Пим-Копытыча. Придёт на пустырь – и ско­рее в свой “бункер”: проверить аппаратуру.

Транслятор, кстати, действовал безотказно, когда применяли морковку. Её купили на рынке целых три ки­ло, хотя и дорогая была. Выбрали лучший сорт – “Коротель”.

Матвей сказал, что со временем, когда человечество уз­нает про изобретение Маркони, люди станут звать морков­ку “марковкой” – в память о Марке Афанасьевиче Шило…

Но Пим-Копытычу от всего от этого было, конечно, не легче.

– Трудно ему без Потапа, – прошептал в темноте Ан­тошка. – Для него ведь… ну, прямо целый смысл жизни в этом котёнке был…

– Ну уж… – неуверенно возразил Сеня. Потому что котёнка было, конечно, очень жаль, но чтобы в нём смысл целой жизни… Так, наверно, всё-таки не бывает. Хотя кто его знает…

– Может, его вообще нет на свете, этого смысла, – насупленно сказал Сеня. Потому что на душе было пасмур­но: не придумывался новый рассказ.

– По-моему, бывает, – отозвался Антошка. Тихо и без обиды.

– В чём?

– Ну… чтобы все разумные существа чаще радовались, а те, кто любит друг друга, никогда не расставались.

– Так не бывает…

– Тогда… чтобы расставались как можно реже, а потом обязательно встречались опять.

– Хорошо бы…

Поговорили ещё о смысле жизни и о всяких других важных вещах. И уснули.

А среди ночи Сеня проснулся будто от толчка. И услы­шал, что Антошка плачет.

Сеня не удивился. Он даже чувствовал и ожидал, что рано или поздно случится что-нибудь такое. Придвинулся, спросил шёпотом:

– Ты… отчего это?

– Не знаю, – всхлипнул Антошка.

– А всё-таки…

– Правда не знаю…

– Домой хочется?

– Конечно… Только и улетать не хочется. Просто хоть разорвись пополам…

Что тут скажешь. У Сени у самого набухли глаза. Хо­рошо, что темнота.

– Ну и вообще… – прошептал Антошка между всхли­пами. – Столько всего… Я не знаю, как объяснить.

А объяснять было и не надо. Сеня и так понимал: слиш­ком уж много навалилось маленькому Капу на душу: и со­бытий всяких, и открытий, и радости, и печали. Слёзы – это просто как отдушина.

– Да ещё дождь этот… – опять прошептал Антошка. – Я не могу выносить здешние дожди. Капли сыплются, сып­лются, и все неживые…

Сеня передёрнул плечами. Потому что в самом деле ведь для Капа это жутко. Словно вокруг миллионы мерт­вецов.

Антошка догадался, кажется, о Сениных мыслях. Посо­пел, остановил слёзы и разъяснил:

– Нет, они не мертвые. Мертвый – это тот, кто сперва был живой, а потом умер. А в этих каплях никогда не было искорок… Но это ведь тоже страшно. Вот подумай: будто ты попал в город, где одни манекены. Издалека – будто люди, а подойдёшь – они таращатся бессмысленно и не двигаются. За руку берешь, а он падает…

Сеня представил себе это совершенно отчётливо. До жути отчётливо… Какой страшный рассказ мог бы получиться. Но такие рассказы писать не хочется…

Антошка продолжал шептать:

– Потому у вас и снег бывает. На Ллиму-зине про снег не слыхали. Живые капли никогда не могут замерзнуть. А здесь… Снежинки – они, конечно, красивые, но ведь без всякой жизни.

– Кап, а ты разве видел снег?

– Когда мы прилетели к вам на Землю, то сперва опустились среди гор. И там слоями лежали миллиарды сне­жинок. Мы сперва не поняли, что это такое, а тули-ббуба говорит: “Это бывшие капли, которые потеряли свои искор­ки и потому затвердели. Если будете себя плохо вести, с вами такое же может случиться…” Ну, это чушь, конечно. Никто не поверил…

– Антошка, а у вас все-все капли живые?

– Конечно.

– И те, которые почву питают, и растения, и жи­вотных?

– Да! Иногда много капель собираются вместе, в боль­шие дождевые шарики и сыплются вниз. И там попадают в соки травы и деревьев и в кровь зверей. И… – Антошка смущённо вздохнул, – даже в кровь уу-гы… Ничего, не по­делаешь, это ведь тоже наша работа… Капли сделают её и опять летят строить радуги… Только я ни разу с дождиком не падал, маленьким на разрешают… Сень…

– Что?

– Ты не обижайся, что я разревелся, как Никитка. И тебя разбудил…

– Да что ты, Антошка! Да я же… ты не думай, я всё понимаю…

Антошка пошмыгал носом, пробормотал:

– Давай теперь спать…

И правда быстро уснул.

Уснул и Сеня. И увидел, как резко, в одну минуту по­холодало зелёное лето и с накатившихся сизых туч посы­пались крупные снежинки. Они падали на пустырь и пре­вращались в девочек-танцовщиц. Вроде маленьких лебедей из балета. И кружились. И все были ужасно похожи на Варю, только очень бледные, почти белые. И с одинаково безразличными, неулыбчивыми лицами. Сеня подбегал то к одной, то к другой, пытался схватить за руки. Но девочки легко изворачивались и стеклянно смотрели мимо Сени. И не прерывали своего холодного бесшумного танца.

Сеня понял, что это продолжение Антошкиного расска­за про манекенов. Тогда он прогнал сон. Открыл глаза, прислушался. И понял, что Антошка опять не спит.

– Кап…

– Что, Сень?

– Но если наши капли все неживые, как они могут питать живую природу? Это же… ну, не вяжется одно с другим.

– Я тоже над этим голову ломал. Тут какая-то загадка…

“И надежда”, – подумал Сеня.

После этого они дружно уснули до утра.

Утром погода наладилась. Опять побежали солнечные дни. И опять были вечера с кострами на Ямском пустыре.

Пим-Копытыч малость повеселел. Всё чаще участвовал в футбольных тренировках: удачно забивал голы тем, кто вставал в ворота. Упрется руками в землю, прищурится да ка-ак вляпает валенком по мячу – тот будто пушечное ядро… Лучше всех ловил мячи Антошка, из него получился замечательный вратарь.

А по вечерам у огонька Пим-Копытыч опять брал ги­тару и вспоминал романсы…

Но когда все расходились и наваливалась проткнутая звёздными лучами ночь, Пим-Копытыч вылезал из вален­ка. Если бы кто оказался рядом и мог видеть в темноте, то узнал бы, что у Пим-Копытыча тощее кошачье тельце. Только хвост был плоский и кожаный. Как у какого-то морского зверя. И длинный.

Этим хвостом Пим-Копытыч начинал вращать, как ло­пастью пропеллера – быстрее, быстрее. И наконец подымался в воздух. Как маленький вертолёт без огней. И летел на берег Петуховки, где на кирпичах был выбит силуэт котёнка. Напрасно ребята думали, что Пим-Копытыч ниче­го не знает…

Он приземлялся у нагретого за день фундамента, гладил сморщенными ладонями кирпичи, вздыхал и бормотал:

– Маленький мой…

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Футбол среди берёз

Младший лейтенант Кутузов уволился из участковых. Ушёл в специальный боевой отряд, который проверял подземелья недостроенного метро. Говорят, водились там всякие чудовища-мутанты. А кроме них обычные злоумышленники. Укрывались от милиции и прятали награбленное. 0 героических делах отряда ходила масса слухов, а газета “Вечерний Ново-Калошин” писала на всякий случай, что слухи эти совершенно беспочвенные.

Однажды ребята встретили бывшего участкового на улице. Все поздоровались (кроме Пеки, который потупился).

Кутузкин ответил приветливо, но с оттенком важности. У него была забинтована рука.

– Это… там? – шёпотом спросила Варя и показала вниз, себе под ноги.

Кутузкин поднёс палец к губам.

Все молчали с уважением и пониманием. Конечно, младший лейтенант был не очень умелый участковый, но человек он был безусловно храбрый. И теперь он, видимо, нашёл себе настоящее дело.

Кутузкин пригляделся к Лошаткину.

– А ты, значит, племянник Степана Степаныча? Ну-ну, похож. Я его помню, когда он вот такой же был. Прав­да, сам-то я помладше, но вспоминаю. Однажды он к нам в сад залез через забор, а дед мой, Фёдор Иванович, уж-жасно не жаловал непрошеных гостей…

– Пошли, ребята, – поспешно сказал Стёпа. – На тренировку пора.

Но все дослушали историю про Стёпу и деда Кутузова. А потом хихикали над Стёпой. Он, впрочем, не обижался.

И вообще он был парнишка покладистый. К тому же нежадный. Часто приносил из дома всякие заморские сла­дости, которые потихоньку таскал с магазинного склада. А может, он уже отвык от мысли, что “К Вашим услугам” – его собственный магазин…

Впрочем, время от времени Стёпа осторожно спрашивал: точно ли его после десятого августа превратят опять в Степана Степаныча. Объяснял виновато:

– Я, может, и не торопился бы, но ведь в школу придётся идти, если к осени не повзрослею. Класс в пятый или шестой. А я же всё перезабыл, сразу двоечником сделаюсь… Да и дело жаль, попадёт магазин в чужие руки, а мне потом всё с нуля начинать, когда вырасту… К Вене­ре-то уже ухажёры начали захаживать, принюхиваются к чужому добру, паразиты…

– Только больше не жульничай, когда станешь большим, —сурово говорил Пека. Стёпа клялся, что будет самым честным и самым благородным торговцем на планете Земля, а может быть, и во всей Галактике. И между про­чим, расспрашивал Антошку, существует ли торговля на Ллиму-зине. Но на этой планете торговли не было. По крайней мере у капель. Энергии магнитных полей хватало им всем, а больше ни в чём капли не нуждались…


На первое августа назначен был футбольный матч с командой Второй Песчаной улицы. Там был капитаном Боба Каблук.

Играли на лужайке в конце улицы. Лужайка была ровная, только на ней там и тут росли прямые старые берёзы. Ну и ничего. Это даже придавало игре дополнительную остроту. Например, когда мяч отлетал от ствола в неожиданном направлении, а футболист с разгона брякался о дерево лбом (а потом оттирал белые следы бересты).

Команды составились неполные – по девять человек. Но шума и гвалта среди берёз было, словно сошлись две рати кочевников. Деревья-ветераны вздрагивали до маку­шек.

Антошка стоял на воротах…

Есть уже немало историй про мальчишек-инопланетян, и везде герои эти проявляют удивительные способности: и мысли читают, и поражают своими талантами академиков, и спортивные рекорды ставят… Но Антошка был самый обыкновенный. И хотя вратарь из него получился очень не­плохой, но это – по ребячьим меркам. А в команде Бобы Каблука народ был тоже не промах. И в первые десять минут Антошке вляпали два гола. Хорошо, что Буца и Андрюша своё дело знали и скоро свели игру к ничейному счёту…

Через полчаса сделали перерыв. Устало вытирали пот­ные лбы, падали на траву и по очереди глотали из фляжки брусничный морс. Варя, которая, в игре была левым защит­ником, теперь превратилась в медсестру: футболистам обе­их команд мазала зелёнкой ссадины. Скоро игроки сдела­лись словно облепленные свежими тополиными листьями…

Ну а потом начался второй тайм.

Счёт был уже четыре – четыре, и оставалось до конца десять минут, когда случился конфликт. Впрочем, не из-за спора между командами. Играли-то довольно мирно, хотя и без судьи. Но вышло так, что при очередной атаке Бо­биной команды зазевался их маленький (вроде Андрюши) нападающий. Боба сделал ему пас, но мальчишка запутался и не попал по мячу, хотя мог впаять вратарю Антошке вер­ный гол. И Боба с досады крепко огрел своего подчиненного по затылку. Тот понурился и стал тихо ронять слёзы.

Игра остановилась сама собой.

Сеня сказал:

– Ты чего, Боб, руки-то распускаешь на маленьких…

– Тебе какое дело, Абрикос! – возмутился Каблук. – За своих страдай!

Но Сеня Абрикос ответил, что нету здесь своих и не-своих, потому что рабство давно отменили. И каждый че­ловек – он свой собственный. И если кому-то охота давать подзатыльники, пусть он даёт их себе. Или разбежится и кумполом во-он о ту берёзу…

Каблук ответил, что о ту берёзу стукнется сейчас Аб­рикос. Сеня подобрался. Он умел не только сочинять расска­зы. К тому же рядом стояли друзья. И Антошка смотрел – удивлённо и настороженно.

– Может, отойдём, поговорим? – предложил Каблук. Был он выше Сени на голову. Сеня ощутил в душе зами­рание, но храбро согласился отойти. Вмешался Матвей и сказал, что если у Каблука чешутся руки, то пусть объяс­няется с ним, с Матвеем, а с Абрикосом у Бобы неравные возможности. Каблук согласен был и на такой вариант.

– Хватит вам, – велела Варя. Она в это время успо­каивала Димку – маленького нападающего, пострадавшего от Бобы. Гладила по затылку.

– А ты помолчи, балерина, – сказал Каблук. – Пу­стили играть, так не пикай, будь довольна. А то сама полу­чишь.

И тогда приблизился Стёпа Лошаткин. Буца. Его круг­лое лицо было тёмно-розовым, глаза сверкали, а воздух с шипением вылетал из приоткрытых губ и втягивался обрат­но.

– Кто балерина? – спросил Буца тонко, но грозно. – Она балерина? Зато я не балерина! Щас как вделаю между глаз!..

Он был ниже Бобы, но по весу, конечно, не уступал.

Боба Каблук храбро заусмехался:

– Да уж, конечно, ты не балерина. Хочешь потрясти лишнее сало?

Слова эти Буца справедливо счёл возмутительными и двинул обидчика в плечо. Тот еле устоял и огрел Буцу по уху. И в свою очередь заработал удар в подбородок (хоро­шо, что Стёпин кулак был мягкий). После этого оба про­тивника сцепились и рухнули под ноги столпившимся зри­телям. Зрители не стали смотреть безучастно. Усилиями двух команд бойцы были растащены под крики:

– А ну, кончайте!

– Совсем психи, да?!

– Играть будем или друг другу морды бить?!

Восторжествовал мирный вариант. Решили доиграть, а потом пускай уж сводят счёты, кому хочется.

Доиграли без дополнительного результата, осталось че­тыре – четыре. Каблук и Буца продолжать поединок не стали, потому что прежний запал уже угас. Как-то неохота было распалять себя заново.

Наша команда умылась у ближней колонки и пошла на Ямской пустырь, чтобы похвастаться перед Пим-Копытычем. Конечно, ничья – это не победа, но футболисты Бобы Каблука считались очень сильными и сыграть с ними “че­тыре – четыре” было очень даже славно.

Сидели у трескучего огонька, хвалили Пим-Копытыча, который так хорошо натренировал их, особенно Антошку.

И самого Антошку хвалили: несколько раз он спасал ворота от неминучего гола. И, конечно, нашлись добрые слова для героического Олика – техника у него была не очень, но зато как героически он бросался под ноги самым грозным противникам!

– И Андрюша с Буцей молодцы, – сказала Варя.

– Буца вообще герой, – заметил Маркони, ощупывая треснувшие очки. – Каблука чуть по уши в землю не впе­чатал.

Стёпа задышал, словно выпускал остатки боевого азарта.

– Я бы ещё больше вляпал ему за того пацана, да вы оттащили. Ладно, пусть живёт…

– Ты и так хорошо его проучил, – сказал Матвей. – Ты, Стёпа стал парень хоть куда. Ну зачем тебе обратно во взрослые?

– Да я уж и сам думал. Но жена грозит в интернат отдать. “У меня ведь, – говорит, – родительских прав на тебя нету, да и вообще зачем ты мне такой сдался…” А в интернате, сами понимаете, жизнь не сахар. Изводить на­чнут, Жиртрестом обзывать или ещё как-нибудь…

– Это точно, – кивнул Матвей.

Посидели ещё, дождались луны, прокатились по разику в тазу. Съели по печеной картофелине. Настало время рас­ходиться. Буца глянул на свои японские электронные часы.

– Ух ты! Теперь уж точно выпорет… Ну и фиг с ней.

Антошка вдруг тихо сказал:

– Ребята. Если Стёпе так плохо, зачем ждать-то? Да­вайте превратим его сейчас. Ведь он же теперь совсем свой, вредить нам не будет.

Помолчали.

– А и в самом деле, – проговорил Матвей. – Хочешь, Стёпа?

– Но вы же… – заволновался Лошаткин. – Вы же говорили, что до старта нельзя, потому что надо энергию беречь!

– Это просто так говорили, – снисходительно разъяс­нил Маркони. – Чтобы ты лишний раз не канючил… Хо­чешь?

– Ох, я и не знаю… Вроде бы и не очень хочу, но… Вот сейчас приду, она по привычке разорётся: “Где тебя холера носила допоздна?!” А я: “Ты как разговариваешь с законным мужем?! Я тебе кто? Ребёнок?!” Да и всё равно надо когда-то превращаться…

– Товарищи, не делайте этого раньше срока, – со зна­чением произнёс Пека.

Но Буца искренне прижал к груди пухлые кулаки.

– Ребята! Я вам слово даю! Я хоть в каком виде всё равно теперь ваш лучший друг! Я…

– Ладно, пошли, – решил Маркони. – Шмотки твои, Степан Степаныч, так на чердаке и лежат…


Превращение Буцы в Степана Степаныча произошло без всяких осложнений. Облачившись в привычные брюки и пиджак, взрослый Лошаткин прочувствованно благодарил юных приятелей, всем жал руки (даже Пеке). А в знак не­рушимой дружбы отправился сперва не домой, а вернулся с компанией на пустырь. Там посидели ещё, спели под ги­тару несколько песен.

Потом добрый Пим-Копытыч, от души радуясь за Лошаткина, отозвал его украдкой от ребят в сторонку. И в честь счастливого превращения дал хлебнуть из консервной банки…

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Надежда

До Антошкиного отлёта осталась неделя. Поэтому часто подкрадывалась грусть. Но все делали вид, что ничего осо­бенного. Вроде как приехал мальчишка на каникулы, а те­перь пора ему домой, дело обычное.

Антошка всё чаще стал превращаться в Капа. Среди бе­ла дня. Сделается капелькой и улетает с чердака. То в виде похожего на мыльный пузырь шарика, то прицепившись к паутинке, а то и просто по какой-нибудь магнитной ли­нии – скользит как по проволоке.

Ребята, конечно, волновались. Но Антошка всегда воз­вращался в назначенный срок. И говорил, отводя глаза:

– Надо ведь постепенно привыкать к прежней жизни…

Он стал в эти дни сдержаннее и молчаливее. Оно и по­нятно.

Однажды утром Кап улетел и обещал вернуться лишь к обеду.

Сеня сходил в булочную и, помахивая сумкой, возвра­щался домой. Вошёл во двор. Во дворе цвели георгины, мальвы и даже подсолнухи. И стояли два больших тополя. Между ними висели качели.

На качелях туда-сюда летал Антошка. Он раскачивался широко, но как-то механически, отрешенно. По крайней мере лицо было задумчивое.

Он не сразу увидел Сеню. Глубоко ушёл в свои мысли. Качели то уносили Антошку в зеленоватую тень, то выле­тали с ним на солнце. И тогда солнце обливало его золотом с ног до головы. Зажигало искры в волосах, бликами раз­бегалось по медному загару, вспыхивало на пряжках сан­далий.

Взмах… Взмах… Туда—сюда, тень—солнце…

А скоро будет – взмах без возврата. В дальние-даль­ние-дальние дали… Тогда ночью Антошка сказал: “Ника­ких бесконечных расстояний нет. Но от этого не легче”.

Сеня постоял, потом встряхнулся, прогнал печаль. Не совсем прогнал, но всё же постарался. Шагнул от калитки.

– Здравствуй, – без улыбки сказал ему Антошка.

– Здравствуй… А как ты здесь оказался? Я забегал к Маркони, он сказал, что ты ещё не вернулся. Антошка остановил разбег качелей.

– А я и не возвращался туда. Прямо к тебе прилетел. Хотел поиграть с Никиткой, а он, оказывается, с бабушкой в деревне.

– Постой… А как… Ты же улетел Капом… а сейчас… – Сеня почему-то испугался.

Антошка заулыбался, но без озорства и хвастливости. Всё так же задумчиво. Рассеянно даже.

– А я научился без преобразователя. Оказывается, это не очень трудно… Вот…

Он прыгнул с качелей, заправил в свои красные шортики оранжевую майку с горынычем, встал по стойке смир­но, глянул поверх Сени… и пропал.

Сеню отшатнуло толчком воздуха, а перед глазами по­висла капелька с искрой.

Потом эта капелька облетела вокруг ошеломленного Се­ни, скрылась за кустом сирени, и оттуда вышел Антошка. Прежний. Только на майке у горыныча было не три голо­вы, а четыре, а на Антошкиных ногах поубавилось фут­больных отметин.

– Ну, ты даешь, Кап, – сказал Сеня. Но за удивле­нием всё равно пряталась печаль.

– Это, оказывается, нетрудно, – повторил Антошка. И спросил: – Можно, я сегодня у тебя переночую?

– Ну конечно! Чего спрашивать-то!

Вечером собралась гроза. Молнии высвечивали клубя­щиеся многоэтажные громады. Сперва бесшумно, потом с электрическим треском. Наконец грянул по гулкой крыше, по листьям отвесный ливень. Сеня не боялся грозы. Он бо­ялся другого: что миллионы неживых капель опять нагонят тоску на Антошку.

Но Антошка сделался возбуждённым и весёлым. Вытащил Сеню под упругие струи. Вдвоём они, скинув майки, с хохотом носились по двору, пока мама не загнала их в дом и не заставила согреваться горячим чаем.

Когда улеглись на дребезжащие раскладушки, Антошка шёпотом признался:

– Было здорово. Как у нас… Потому что электричество в воздухе, я им пропитался… У нас на Ллиму-зине грозы почти каждый день…

– А потом радуги, да?

– Да… Сень…

– Что, Кап?

– Я, думаешь, почему столько летал в эти дни…

– Почему, Кап?

– Я искал… Вдруг всё-таки есть в облаках живые капли? Ну, хоть совсем немного…

– Ну… и нашёл? – спросил Сеня с неожиданным за­миранием.

– Сеня, я понял, что они все живые. Только спят. Искорки в них очень-очень глубоко. Но они есть… А спят они, потому что хотят себя сберечь…

– От чего?

– От… всего, что сейчас. От дыма, от выбросов разных, от радиации. От того, что губит живое… А когда это всё исчезнет, они проснутся. И у вас тоже будет много-много радуг…

– Кап… но для этого надо, чтобы на Земле не осталось людей…

– Ну что ты глупости говоришь! – возмутился Антош­ка. – Надо, чтобы не осталось уу-гы!

– Но ведь у вас-то на Ллиму-зине уу-гы как раз живут и каплям не мешают.

– Я же не про таких уу-гы. Те почти безвредны. Я про тех, кто овладел всякой техникой, а в душе остался уу-гы… Мы недавно про это с Маркони разговаривали…

– Про что?

– Про научные открытия… Он правильно делает, что свои изобретения никому не доверяет. Представляешь, попал бы преобразователь каким-нибудь бандюгам или жуликам…

– Ну их, – сказал Сеня. – Давай, Антошка, о чём-нибудь хорошем…

– Давай… О чём?

– Расскажи, как на Ллиму-зине…

– Я уже столько рассказывал. И тебе, и всем… Егор Николаевич даже на пленку все мои рассказы записал. И просил картинки нарисовать. С радугами. Красками…

– Я видел, у тебя здорово получилось.

– Но не так, как на самом деле. Красок мало…

– Всё равно хорошо. Почти в точности, как я видел во сне…

– А ты видел?!

– Да…

Этот сон о родине Капа был такой живой! Будто всё по правде!

Сене снилось, что он невесомый и летит в пересыпан­ном блёстками облачном пространстве. Облака – разно­цветные, многоярусные, громадные, как горы. Они соеди­нены мостами и воротами из ярких радуг. Радужные кольца возникают со всех сторон, их пронзают прямые длинные лучи. Облачные громады напоминают порой зем­ные города, только очень фантастические. Но Сеня знает, что он на Ллиму-зине. И что каждая капелька, каждая ис­корка, каждая водная пылинка облаков – живая. В них во всех – веселье и радость, что он, Сеня Персиков, приле­тел… Он вытягивает руки и мчится в этом сверкающем ми­ре, чувствуя кожей щекотанье прохладных брызг. А встреч­ный воздух пахнет незнакомыми цветами и джунглями, которые космато зеленеют внизу, в разрывах облаков…

Гроза кончилась, ливень перешёл в спокойный дождик. Он шептал что-то среди листьев за тонкими стёклами ве­ранды. Пахло сырыми тополями и ещё – словно свежевы­мытыми половицами.

Сеня и Антошка лежали на сдвинутых раскладушках и плечами почти касались друг друга. Звенел в тишине оди­нокий пират супер-кулекс. Их в последнее время почти не осталось в Ново-Калошине, этот был, видать, последний из могикан. Летал и не мог понять, какая сила не даёт ему спикировать на голые мальчишечьи плечи. А не давало всё то же заклинание: “Егер-маркер…”

Сеня вдруг подумал: “А что если отыскать заклинание для капель и оживить их?” Нет, не получится. Сперва на­до, чтобы перестали дымить заводы и станции, чтобы в ре­ки не лилась отрава…

Но всё же хорошо, что они не мертвые, а просто спят.

– Значит, есть всё-таки надежда, – прошептал Сеня. И Антошка сразу понял:

– Конечно.

– Кап… А другая надежда есть? – Это Сеня спросил совсем уже тихо.

– Какая?

– Что ты… прилетишь ещё?

Антошка сказал опять:

– Конечно. – И объяснил: – Я же возьму с собой семена моркови. Лучший сорт. Мы посеем их внизу, а потом… Капли ведь умеют превращаться в зеркальца. Ровные камни из магнитной руды внизу тоже найдутся. Для стар­товой площадки. И энергии хватит в атмосфере… Я мог бы вернуться и в магнитной капсуле. Ну, в такой же, в какой прилетел сюда. Но взрослые не разрешат. За мной теперь будет глаз да глаз… – Он негромко посмеялся в темноте.

– Кап, а как ты возьмёшь семена-то? Ведь ты поле­тишь капелькой.

– Ну и что! Семена тоже превратятся в капельку. То есть в часть меня. А дома я их высвобожу. И пусть растут… Сень, а Никитку привезут из деревни до моего отлёта?

– Завтра привезут, не бойся… Кап, ты думаешь, полу­чится у тебя с семенами?

– Я надеюсь…

“Надеюсь… Если бы она всегда сбывалась, надежда-то”, – подумал Сеня. И вспомнил про Лошаткина.


Все надеялись, что взрослый Лошаткин уже никогда не станет прежним. Думали: будет с этой поры добрым дядь­кой, ребячьим приятелем – таким, каким прощался с ком­панией в тот вечер на пустыре. Но Степана Степаныча хватило на пару дней. При встрече с ребятами он сперва бодро улыбался, говорил “горячий привет”, обещал загля­нуть на огонёк и принести гостинцы. Но вскоре он стал отворачиваться и делать вид, будто прежних друзей не уз­нает. Будто в глаза не видел этих мальчишек и этой круг­лолицей симпатичной девочки с бусами из недозревшей ря­бины.

А потом он повёл себя совсем безобразно. Однажды Уки проходили мимо магазина “К Вашим услугам”, а Лошаткин выскочил на крыльцо и заорал на них:

– Чего тут шляетесь?! Шпионите?! Думаете, я забыл про ваше хулиганство? Всё-о, всё-о ещё расскажу где сле­дует про ваши фокусы. Вы ещё у меня потанцуете, голуб­чики, на горячем противне!

Уки не дрогнули. Даже Олик не моргнул глазом. Про­шагали как мимо пустого киоска. Но шагов через двадцать Пека сказал:

– Я предупреждал…

– Видимо, это природа, – заметил рассудительный Андрюша. – Взрослая и торговая…

– А может быть, у него неприятности? – предположил Олик.

Скорее всего Олик был прав. Обратившись ко взрослой жизни, Степан Степаныч получил обратно не только свои капиталы, но и заботы. И страх. Не исключено, что именно в это утро нашёл он в почтовом ящике бумажку с пригла­шением в налоговую инспекцию “для уточнения Ваших до­ходов”. Или поругался с женой. Венера Евсеевна вовсе не была обрадована возвращением супруга в прежнем виде. Она уже привыкла быть полноправной владелицей магази­на, мальчика Стёпу ничего не стоило сплавить в детдом: сирота, мол… А тут нате, явился!

Так или иначе, память о недавнем беспечном детстве стремительно потускнела у Степана Степаныча. По край­ней мере память о хорошей стороне этого времени. И те­перь недавняя мальчишечья жизнь казалась ему полной го­рестей и унижений. Вспоминалось лишь детское бесправие да колотушки любимой Венеры. Лошаткин в клочья изо­драл снимок толстого, добродушного пацана, который на память подарил ему Маркони. Злая досада на “сопляков” с улицы Гончарной возрастала в Степане Степаныче буйны­ми кустами бурьяна. Особенно на юного бандита Пеку и на коварного Антошку-инопланетянина, подло заманивших его в ловушку…

Когда Уки пришли в институт Маркони и рассказали о выходке коммерсанта. Варя грустно проговорила:

– А был ведь совсем нормальный…

– Может быть, поймать его и протащить через бочку снова? —нерешительно предложил Антошка. Маркони ответил сумрачно и научно:

– Энергоемкость данного процесса неадекватна конеч­ному результату.

Иначе говоря, игра не стоит свеч. Кому суждено быть жлобом и шкурой, того не переделаешь.

На том и остановились.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Двойной старт

Вечером пятого августа Лошаткин надрал Пеке уши. Пека возвращался домой с вокзала. Он только что про­водил на электричку профессора и тётушку Золю: те уез­жали в гости к знакомому Егора Николаевича на дачу. Пе­ка помахал вслед поезду и теперь шагал по улице Паро­возной. Вечер был оранжевый от закатных солнечных пя­тен, и настроение у Пеки было мирное.

На углу Паровозной и Речного спуска Пека встретил Степана Степаныча. Тот купил в киоске вечернюю газету и тоже направлялся домой. Пека ничего ему не сделал. Даже не сказал ни словечка. Он только на секунду остановился перед бывшим Буцей, сунул руки в карманы, смерил коммерсанта взглядом с ног до головы, хмыкнул, засвистел сквозь выпавший зуб и пошёл дальше.

Лошаткин вмиг надулся горячим воздухом. Но не заорал, не затопал. Он подождал, когда Пека отойдет на несколько шагов, догнал его на цыпочках и вцепился пухлыми пальцами в мальчишечьи уши.

Пека не вскрикнул, не пискнул. Он крепко лягнул врага по толстой ноге, яростно вырвался и умчался.

Всё это произошло без единого слова.

Внутри у Пеки бурлила ярость и обида. Он решил искать управу на распоясавшегося торгаша у законной власти. Если милиция защищала Лошаткина от рэкетира, пускай теперь она защитит нсвиноватого Пеку от Лошаткина. Справедливость должна быть для всех.

Пека подождал, когда высохнут ресницы, и пошёл к участковому. К тому, кто служил теперь на месте храброго Кутузкина. Это был пожилой лейтенант Роман Гаврилович.

Лейтенанта Пека нашёл в его дворе. Тот собирал ягоды с куста малины. Пеку Роман Гаврилович выслушал внимательно и сочувственно. Сказал:

– Разберёмся.

Пека недоверчиво вздохнул.

– Нет, в самом деле разберёмся, – снова пообещал участковый. – Где же это видано, чтобы в наши демократические времена какие-то несознательные личности хвата­ли за уши невиноватых малолетних граждан.

И он дал Пеке горсть малины. Съев малину и облизав ладони, Пека пришёл к Маркони. Все друзья сидели во дворе на поленнице. Пека поведал о случившемся. Причём, когда говорил о коварстве Лошат­кина, ресницы от обиды намокли снова. Друзья это дели­катно не заметили. Антошка сказал:

– Не горюй. Зато мы все завтра идём смотреть клоунов. Уже билеты купили. Для тебя тоже.


Клоунская группа “Братья Кулебякины” выступала в летнем павильоне Городского парка. Ох, что они вытворяли, эти братья! Публика стонала от хохота. А с Оликом даже чуть не сделался припадок. Он и после представления долго ещё не мог успокоиться, вздра­гивал от “хохотальных” судорог и засовывал в рот галсту­чек матроски, чтобы хоть как-то сдерживаться.

Домой пошли не сразу. Побродили по парку и даже на­собирали по карманам мелочи, чтобы разок прокатиться на игрушечном поезде, который ловко бегал с горки на горку.

Потом Антошка отстал. Встревоженный Сеня оглянулся. Антошка сидел на краешке садовой скамейки. Согнулся. Словно разглядывал старый синяк на ноге.

Сеня быстро подошёл.

– Кап…

Антошка поднял глаза. Мокрые, тоскливые.

Тут и остальные подошли. Встали молча. И никто ни о чём не спрашивал. Потому что и так всё было понятно. Потому что за недавним бурным смехом, за весельем и раз­влечениями все они прятали неуходящую печаль. И никак нельзя было её унять: ведь Антошкин отлёт приближался неумолимо. Вот и всего пять дней осталось…

Антошка встряхнулся, встал, улыбнулся виновато. И все пошли дальше. Молча. Даже Олик больше не кусал галстук.

Вечером Антошка сказал, что станет капелькой и будет ночевать в банке.

А рано утром к Сене пришёл Маркони. Стукнул в стек­ло веранды. Сеня сразу перепуганно вскочил.

– Что случилось?

– Ничего. Выйди сюда.

Сеня вышел, заподжимал ноги – трава была в росе. Капли, капли, капли…

Маркони сказал, глядя мимо Сени:

– Надо Антошку отправлять скорее. Не десятого, я се­годня…

– Почему?!

Маркони рассерженно блеснул очками.

– Сам не понимаешь?

– Не-а… – сказал Сеня. Хотя, кажется, понимал.

– Потому что мы все изводимся. Эти пять дней будут не жизнь, а сплошное прощание. Одна мука только. Всё равно, что пять суток стоять на перроне и томиться, пока поезд не отошёл. Кому это надо…

Сеня молчал. Сперва-то он хотел возмутиться, но почти сразу почувствовал, что Маркони прав. Потому что и у са­мого у него иногда шевелилось в душе: “Уж скорее бы…”

Ведь всё равно это случится. Так пускай уж горький миг побыстрее останется в прошлом…

– А как Антошка… – пробормотал Сеня.

– Что?

– Он не обидится? Вдруг решит, что прогоняем раньше срока.

Маркони сказал в упор:

– Ты же лучше всех видишь, как он мается. И домой рвётся, и улетать не хочет. Зачем ему лишние дни с этим… разрыванием?

– Ты же говорил, что можно не раньше десятого…

– Это я для страховки говорил, на всякий случай. Можно уже и сейчас, роли не играет…

– Пусть Антошка сам решает, – неуверенно прогово­рил Сеня.

– Да ничего он не решит! Лишние страдания только… Я ска­жу, что надо сегодня, потому что уточнил расчёты. И ещё пото­му, что синоптики обещают с завтрашнего дня переменную об­лачность и временами осадки. Знаем мы эти “временами”! Как зарядит дождь до сентября. А без солнца-то какой старт…

– Он даже попрощаться не успеет как следует. Про­фессор уехал до десятого…

– Что поделаешь. Передадим от него профессору при­вет… Лишние прощания – лишние слёзы.

– А тебе не кажется, что мы поступаем как трусы. Бо­имся этих слёз.

– А при чём тут мы! – возмутился Маркони. – Я про Антошку думаю! Вдруг у него случится что-нибудь такое… нервный срыв…

Тогда Сеня твёрдо сказал:

– Хорошо. Давай сегодня.


Антошка не удивился сообщению о срочном старте. Ка­жется, обрадовался даже. По крайней мере почувствовал облегчение. Заблестели глаза. Он даже сделался слегка су­етливым, хотя старался это сдерживать.

– Не забыть бы морковные семена! – Он затолкал бу­мажный. пакет в красный трикотажный кармашек. – Ой, а можно, я Егору Николаевичу записку оставлю?.. И ещё надо забежать, попрощаться с Никиткой…

– Да не спеши так, – снисходительно сказал Марко­ни. – Есть ещё время. Улетать лучше всего в полдень…

Никто, кроме Сени и Маркони, не знал про настоящую причину срочного старта. Ещё по дороге к чердаку Марко­ни сказал Сене:

– Пусть все думают, что из-за метеосводки.

И Сеня кивнул: правильно.

Сейчас на чердаке были все, кроме Уков.

– А они придут, Уки-то? – забеспокоился Антошка. Пришли Андрюша и Олик. Сказали, что заходили к Пеке, но того не оказалось дома. Пекина мама отправила его на рынок за луком и укропом. А это дело, сами понимаете, долгое. Пока он не поглядит на все прилавки, афиши и витрины, домой не вернётся.

– Ничего не поделаешь, – нахмурился Маркони. – Мы, Антошка, передадим ему от тебя всякие хорошие слова и пожелания.

– Ладно… Маркони, включи бочку.

Из ребят один только Сеня знал, что Антошка умеет уже превращаться в Капа и обратно без всякой техники. Это была их тайна, тайна двух друзей. И теперь Антошка, видимо, хотел, чтобы всё произошло по правилам.

Преобразователь загудел. Ничего не сказав, Антошка стремительно нырнул в бочку и вылетел капелькой. Но тут же вернулся. Такой, как всегда, только с алой шапочкой на растрёпанных волосах. Шапочка была с большим ко­зырьком и вышитым серебряными нитками корабликом. Антошка уронил её и улетел снова. И опять вернулся – с такой же шапкой…

И так он проделал несколько раз. Потом встал чуть-чуть запыхавшийся и повеселевший.

– Вот… всем на память. И Пеке, и Никите, и Егору Николаевичу. И Пим-Копытычу… А теперь… я пойду—­Он вдруг рывком бросился к Маркони, обнял его. По­том– всех остальных. Сеню дольше, чем других, подер­жал за плечи.

Никто ничего не сказал, только Варя всхлипнула. И ещё, кажется, Олик… Антошка же стремительно нырнул в биокамеру и опять стал Капом. “Теперь уже навсегда”, – решил мысленно каждый.

На пустырь шли, сияя новыми алыми шапками. Пе­кину шапку нёс Олик. Шапки профессора, Никиты и Пим-Копытыча – Матвей. А банка с Капом была в руках у Сени.

На пустыре было безветренно и тихо. Томились под солнцем верхушки иван-чая и белоцвета. От стартовой пло­щадки пахло нагретым железом.

Выбрался навстречу Пим-Копытыч. Узнал, в чём дело, заворчал:

– Значит, я и не попрощаюсь с Антошкой-то; Ох ты, досада какая…

Тогда искрящийся Кап вылетел из банки, повис над травой. Всех толкнуло воздухом. И опять встал Антошка: тоненький, коричневый, похожий на чибисёнка. Сел на корточки перед Пим-Копытычем, взял его за руки, прижал к своим щекам его ладони.

– Ай да Антошка… – озадаченно пробормотал Матвей. Остальные ошеломленно молчали.

Антошка вскочил, крикнул тонко и будто издалека:

– Всё! Я пошёл на старт!

Он опять стал капелькой, и полетел и повис в метре над серединой железного листа.

– Я давно знал, что он так умеет, – признался Сеня. Маркони тряхнул головой. Поправил очки.

– Ладно. Приступаем…

Он слазил в подвал, включил напряжение. Поставил как надо зеркала. Солнечное пятно горячо засияло на же­лезе. Лист еле заметно завибрировал. А Кап сверкал белой искрой.

Маркони положил на железо морковку. Большую, вы­мытую, очень красную…

Тихо-тихо стало. Только Пим-Копытыч прошептал в бороду:

– Ох ты, время-пространство, чтоб тебя…

Маркони взял в ладони маленький пульт. Хмуро велел:

– От винта…

Ребята попятились. Тогда Маркони сказал уже помягче:

– Помашите Капу.

Все словно спохватились, замахали сверкающей капель­ке. А она… исчезла.

Маркони сел на чурбак.

– Вот и всё…

Ребята потерянно молчали. Только Варя опять, кажет­ся, всхлипнула.

– Ну, чего вы… – пробормотал Маркони. – Он уже дома… Теперь по всем их магнитным линиям идёт пере­звон: “Кап вернулся!..” Ах ты чёрт, вечно заедает эту кноп­ку, никак не выключишь… – Он сопел, ковыряясь в пуль­те. – Ну-ка спихните морковку с железа. А то вознесётся ещё кто-нибудь…

Сеня сухим стеблем репейника ударил по морковке. Она улетела в траву. А половина стебля исчезла, будто рас­творилась в воздухе. “Да, это вам не шуточки”, – подумал Сеня. И вздрогнул. Кто-то ломился через заросли. С шу­мом и криком.

И вылетел на лужайку Пека!

“Эх, опоздал”, – подумал Сеня.


Но Пека мчался не для прощания с Антошкой. Он же ничего не знал про старт. Несколько минут назад он шагал себе, поглядывая по сторонам; в самом благостном распо­ложении духа. Помахивал сумкой с купленным на рынке луком. Читал на заборах объявления. Дружески подмигивал афишам с весёлыми лицами братьев Кулебякиных. И вдруг что-то большое затмило солнце.

Перед Пекой стоял Степан Степаныч Лошаткин. Лошаткин спросил со зловещей ласковостью:

– Значит, жаловаться вздумал, голубчик? Милицию привлекать к выяснению наших личных дел? Забыл, как милиция тебя самого воспитывала?

Пека не дрогнул. Глянул прямо в пухлую, розовую от злобы физиономию.

– За уши в наше демократическое время никто не име­ет права хватать! – Он подумал и добавил: – Буца-куца без хвоста, толстый, как аэростат…

Лошаткин зашипел, словно локомотив, выпускающий лишний пар. И потянулся к Пекиному уху. Свидетелей не было, и Лошаткин знал, что Пекины жалобы будут напрас­ны.

Пека отступил. Степан Степаныч надвинулся. Пека по­вернулся и побежал. Степан Степаныч – за ним. Сперва бежали не быстро. Пека старался соблюсти достоинство, а Лошаткину мешала тяжёлая сумка (он, видимо, тоже шёл с рынка).

Но скоро бег начал нарастать. В Лошаткине горячим паром раздувалась жажда мщения и снова толкала его на необдуманные поступки. Он забыл, как опасно гоняться за Пекой.

Пека же понял, что спасение теперь только на Ямском пустыре. Он легко промчится сквозь чащу, а Лошаткин за­стрянет в репейных джунглях, охраняемых заклинанием. Помните?

Бунтер-гюнтер, крокодил,

Я свой двор загородил…

Но то ли заклинание со временем ослабело, то ли инер­ция грузного Лошаткина была чересчур велика – он не остановился в зарослях.

И на площадке все увидели, как следом за встрепанным Пекой мчится багровый от ярости Степан Степаныч.

Всё случилось в две секунды. Пека прыжком перелетел стартовую площадку, Лошаткин с грохотом прыгнул на же­лезо…

И не стало Степана Степаныча Лошаткина. Зловещая тишина легла на маленький полигон.

– Ой, мамочка, – тихонько прошептала в этой тишине Варя. А через минуту догадливый Олик таким же шёпотом разъяснил:

– Без всякого сомнения, в сумке у него была морковка.


Трудно описать, что испытали наши друзья в эти ми­нуты. Казалось, что в солнечном безмолвии нарастает грозный звон. Сквозь него слышались вздохи Пим-Копытыча:

– Ох ты, грех какой…

– Доигрались, – наконец сказал Матвей.

– Может, он всё-таки живой? – прошептал Андрюша. Маркони помотал головой:

– Он же не капля. Как хряпнется с разгону об эту Ллиму-зину…

– А если не хряпнется, его наверняка съедят уу-гы, – рассудил Олик.

Сеня сказал с горечью:

– А может, и не долетел. У него же вон какая весовая категория. Болтается теперь в магнитном коконе где-нибудь на полпути…

– Ну и фиг с ним, – неуверенно откликнулся Пека. На него посмотрели. Он съежился.

Маркони больше ничего не говорил. Он молча думал о горькой судьбе Лошаткина. И о своей, конечно…


Дальше в повести надо сделать пропуск. Слишком тяжело описывать унылые раздумья, угрызения совести, страх и раскаяние, которые владели нашими друзьями в течение двух дней. Жуткий случай со Степаном Степанычем заставил всех забыть даже про печаль об Антошке.

Каждый думал: что же теперь с ними будет? Да и Лошаткина жаль, хотя был он, конечно, человек пакостный.

О том, что можно отпереться и что никто ничего не докажет, как-то и в голову не приходило, слишком уж тяжкий груз лежал на душах. И все ждали: когда в городе хватятся владельца магазина “К Вашим услугам”? На третий день не выдержали. Пошли сдаваться Роману Гавриловичу. Маркони пошёл, Матвей и Сеня. Уков и Варю не взяли незачем девочку и малышей подставлять под суровость закона. Тем более что они вовсе ни при чём.

– Все ни при чём, – бормотал Маркони. – Я один виноват, пусть меня и сажают…

Участкового нашли на огородных грядках, у того был выходной.

Роман Гаврилович внимательно выслушал горестный Марконин рассказ (сопровождаемый вздохами Сени и Мат­вея). Покивал.

– Во времена моего детства мы тоже увлекались всякой фантастикой. Был у меня приятель Федька Кирюшкин (он сейчас главный механик на морском танкере), так он вы­думал антигравитацию. Чтобы ликвидировать, значит, силу тяжести. И один раз но правде ликвидировал, взлетел над двором на своём гравилёте. Только исчезла-то эта сила все­го на две секунды. А потом шуму было! Потому что под гравилётом оказался фанерный курятник со всем его насе­лением…

– Вы, конечно, не верите, – угрюмо сказал Маркони. – Но я могу доказать. Запущу в космос всё, что хотите, на ваших глазах. Нажимаешь кнопку – предмет исчезает…

Роман Гаврилович покивал опять.

– Когда я учился в седьмом классе, был у нас Вовка Тарелкин, в цирковом кружке занимался. На школьных ве­черах фокусы показывал. Ну, прямо Кио! Накроет перевер­нутой коробкой от телевизора какой-нибудь предмет или даже человека – и того нету. Один раз так даже нашу завуча Юлию Аркадьевну растворил в пространстве. На три минуты. Она маленькая такая была, юркая, легко влезла под коробку-то… Свежей малины хотите?

– Ну, как вам доказать… – простонал Маркони.

Роман Гаврилович добродушно объяснил:

– Юмор и розыгрыши я ценю. Особенно в неслужебное время, как сейчас. А что касается доказательств, то требу­ются документы. Прежде всего заявление об исчезновении личности. Официальное. В данном случае – от супруги гражданина Лошаткина. А такого заявления не может быть.

– Почему? – прошептал Матвей.

– Потому что лишь вчера вечером я беседовал с вы­шеозначенной гражданкой Лошаткиной Венерой Евсеевной. Интересовался рядом подробностей, касающихся Степана Степаныча. Впрочем, это к делу не относится. И Венера Евсеевна сообщила, что вчера же, только рано утром, суп­руг её отбыл в длительную поездку в Воронежскую область по своим торговым делам. На причины столь поспешного отъезда у меня есть особая точка зрения, но это опять же отдельная тема. А ясно одно: трое суток назад улететь на другую планету гражданин Лошаткин не мог. А если и уле­тал, то ко вчерашнему утру вернулся…

Не передать словами то великое облегчение, которое ощутили три каявшихся грешника!

По дороге домой Сеня с отчаянной весёлостью объяснил:

– Я же говорил: у него слишком большая весовая ка­тегория! Он, видимо, взлетел, а потом приземлился на грядки в чьем-нибудь огороде!

– Или на курятник. Как тот гравилёт, – вставил Матвей.

Они с Сеней захохотали.

А Маркони озадаченно мотал головой:

– Теоретически это совершенно невозможно. Масса объекта для транслятора безразлична.

– Это теоретически! А практически он брякнулся на курятник! – радовался Сеня.

Маркони махнул рукой. Главное, что всё кончилось благополучно.

Но благополучно ли? Эта мысль, как холодная иголка, разом проколола Сеню и Матвея:

– Маркони! А если…

– Если Кап тоже не долетел?

Маркони сказал уверенно, даже строго:

– А вот это исключено. Даже думать не смейте про такое.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Осенний десант

Про “такое”, разумеется, думалось. И не раз. Но всё-таки надежды на хорошее было больше. В сто раз больше! Конечно же, Кап сейчас на своей Ллиму-зине, среди об­лачных городов и радуг, вместе с ипу-ннани и ипу-ддули. Рассказывает небось о своих приключениях каждый день.

И вспоминает друзей.

Его тоже вспоминали каждый день. И в институте Мар­кони на дощатых стенах, и над кроватью Сени, и в домах у всех ребят, и у профессора Телеги висели Антошкины фотографии. Маркони летом нащёлкал своим “Зенитом” кучу снимков.

Никитка смотрел на фотографию и спрашивал:

– Где Тошка?

Сеня сажал его на колени и говорил доверительным то­ном:

– Далеко наш Тошка, Никитушка. За сто четырнад­цать парсеков. У звезды Лау-ццоло…

Мама иногда тоже спрашивала Сеню:

– Пишет что-нибудь твой друг?

– А чего там писать, – вздыхал Сеня. – Это же всег­да лень – сочинять письма-то…

– А на будущий год он приедет?

– Эх, кабы знать…


Потом, как водится, пришла осень. Память о летних со­бытиях слегка отодвинулась под натиском школьных забот.

Осень была тёплая, яркая, с густыми веснушками лис­топада на тёмном асфальте. В середине сентября случилось несколько промозглых дней, но октябрь опять принёс ясные синие дни. Сеня, Варя, Матвей, Маркони и Уки ходили в школу в алых летних шапочках с вышитыми корабликами.

В конце первой недели октября Сеня и Варя вдвоём шли из школы по Тополиному бульвару. Разгребали баш­маками слой сухих листьев, засыпавших асфальтовую до­рожку.

– Смотри, как божья коровка, – сказала Варя и под­няла круглый лист. Он был оранжево-красный с чёрными пятнышками.

– Хорошо, что нет западного ветра, – заметил Сеня. – А то вся осень провоняла бы дымом и резиной.

– Хорошо, – согласилась Варя. – Красиво сегодня, верно?.. Жаль, что Антошка не видел нашей золотой осе­ни…

И дальше… Дальше было совсем как в полной, стопро­центной сказке. В десяти шагах от Вари и Сени листья взвихрились тремя столбами и превратились в двух маль­чишек и девочку…

Ну, школьники как школьники. В синих спортивных брюках, в голубых куртках с откинутыми капюшонами, в пёстрых вязаных шапках-петушках.

Двое – незнакомые. А тот, что посредине, – Антошка…

– Привет, – сказал он улыбаясь. – Хорошо, что вы в ваших красных шапочках. Мы на них вышли прямо как на посадочные огни.

Не было ни радостных воплей, ни бурных объятий. Се­ня подошёл к Антошке, взял его за горячие ладони. Подер­жал. Варя молчала рядом. Все помолчали. Антошка погля­дел на девочку, что стояла слева.

– Это Света… Повернулся к мальчику:

– Это Валерик…

– Здравствуйте, – сказала Варя.

– Здравствуйте… – выдохнул Сеня.– Господи, ну как же хорошо, что вы прилетели.

Похожий на Андрюшу, только постарше, Валерик за­улыбался. Смуглая, со строгим лицом и очень синими гла­зами Света серьёзно согласилась:

– Да, хорошо.

– Значит, выросла морковь? – спросил Сеня.

– Конечно! – воскликнул Антошка. – Мы бросили се­мена вниз, и там через неделю поднялись целые джунгли! Морковная ботва – как деревья! А сами морковки во-от такие! – он дурашливо развёл ладони. – Мы бы раньше прилетели, но надо было сперва научить Свету и Валерика земному языку. Ну и потренироваться в превращениях. Чтобы здесь, на Земле, уже без всяких трудностей…


Сзади раздались крики и топот. Это Уки, издалека уз­нав Антошку, мчались в вихре взлетающих листьев…

Пошли, конечно, к Маркони.

Пека радостно сообщил:

– Он уже совсем вылечился от любви к этой дуре! По­сле нервного потрясения.

– Какого? – испугался Антошка.

– Когда улетел Лошаткин, – объяснил Сеня. – Ох, да вы же ничего не знаете!

– Как это не знаем? Всё знаем, – снисходительно ска­зала Света. – Он же теперь на Ллиму-зине.

– Как на Ллиму-зине? – не поверила Варя. И глянула на Свету слегка ревниво. – Он в Воронежской области!

– Ни в какой не в Воронежской, – засмеялся Антош­ка.– Он в племени уу-гы! И очень доволен. Он у них там генеральный жрец и верховный вождь. И главный богач. Сто корзин драгоценных раковин и четыре жены… А здеш­ней его жене мы письмо привезли. Вот! – Антошка выдернул из кармана серую тряпицу. Развернул. Оказалось, что это вялый круглый лист какого-то растения. На нём чер­нели крупные буквы. – Смотрите!

Уки сразу сунули носы.

– Нехорошо читать чужие письма, – заметила Варя.

Валерик разъяснил:

– Тут же никакой тайны нет. Он при нас писал, от­крыто. Просил купить конверт и бросить в почтовый ящик.

Чёрным, похожим на тушь соком на листе было выве­дено:


“Уважаемая бывшая супруга Венера Евсеевна! Поскольку я кардинально переменил образ жизни и нахожусь теперь на весьма удаленном от Вас космическом расстоянии, то ставлю Вас в известность, что прежняя наша совместная взаимосвязь больше не является действительной. Оставляю Вам в полное распоряжение магазин и прочее достояние, на что в своё время я написал бессрочную доверенность.

Все накладные, ордера и прочие бумаги и платежные обязательства в левом ящике сейфа.

Если пожалуют гости из налоговой инспекции, можете сообщить им, что я отбыл в неизвестном направлении вме­сте с ответственностью за прошлые деловые операции. Впрочем, держать место моего пребывания в тайне не име­ет смысла. Планета Ллиму-зина, Чёрный лес в Заозёрном урочище, главный табор, седьмая от сухого дерева тыу-мга пещера (отдельная). Если сюда и прибудет налоговый инс­пектор, то земные финансовые законы здесь не имеют си­лы, а инспектора могут скушать.

Остаюсь с приятной памятью о прежнем нашем совместном существовании.

Генеральный жрец и верховный вождь

Пау-Итухатти-Пупуга (Степан Лошаткин)”.


– Значит, всё же улетел! – обрадовался Сеня. – И приземлился живой-здоровый!

– Ещё какой здоровый! – подтвердил Антошка.

– А Венера, выходит. Роману Гаврилычу наврала! – возмутилась Варя.

Пека пренебрежительно сказал:

– Она решила, что он от милиции скрывается. Вот и замела его след.

Олик рассудил:

– Теперь она прочитает письмо и придёт к выводу, что Степан Степаныч спятил. И объявит всесоюзный розыск.

– Не объявит, – возразил Сеня. – Какой ей смысл? Она же стала полноправной владелицей магазина.

Так они говорливой компанией двигались к Гончарной улице. Только Света и Валерик почти не говорили, огля­дывались по сторонам: вот она, значит, какая, планета Земля.

– Это осень, – вполголоса сказал им Антошка. – Я её сам вижу впервые. А ещё бывает зима и весна…

Маркони, конечно, ужасно обрадовался. Включил на чердаке все лампы и электрический камин, потому что бы­ло теперь в этом щелястом помещении очень прохладно.

Варя сбегала за Матвеем. И вот вся компания; оказалась в сборе. (Только Никитки не было, но Сеня пообещал Ан­тошке привести его позднее.)

Валерик и Света оглядывали институт. Света сказала с восхищением:

– Как тут здорово! – Она постепенно утеряла свою строгую сдержанность.

– Светлана, а кот-то где? – вдруг спохватился Вале­рик.

– Ой… – Света из-за пазухи выхватила что-то неви­димое. В воздухе сверкнул искорка. Света щелкнула паль­цами, и на дощатый пол шлёпнулся полосатый кот-подро­сток. С чёрным кончиком хвоста.

– 0-ой… Потап! – изумилась Варя. Остальные изуми­лись и обрадовались молча. Андрюша взял Потапа на руки, стал гладить. Тот привычно заурчал.

– Мы его на ближней орбите выловили, – объяснил Антошка. – А потом он жил в пещере у Лошаткина. По­тому что куда его было девать? В каплю кота надолго не превратишь…

– Вот Пим-Копытыч счастливый сделается! – сказала Варя.

– А давайте навестим Пим-Копытыча! – вскинулся Антошка.

– Давайте, – поддержал его Матвей. – А то старик совсем захандрил. Помирать собирается.

– Почему? – испугался Антошка.

– Скучает… К тому же пустырь начали сносить, левый край совсем уже разровняли. Скоро и до жилья Пим-Ко­пытыча доберутся. А он говорит: “Никуда отсюда не пойду, тут и помру. Надоело по свету болтаться…”

Но мы ему всё равно другое жильё подыщем, – по­обещала Варя. – Ему и Потапу.

Маркони вдруг забеспокоился:

– Надо теперь заново стартовую площадку оборудо­вать. Там-то, у Пим-Копытыча, мы всё размонтировали. Придётся вас, господа ллимузинцы, с железной крыши от­правлять, когда домой соберётесь…

– Мы сами отправимся, – засмеялся Антошка. – Мы теперь умеем… А вам первый раз придётся с крыши. Пре­вратитесь в капли, а потом – внимание, старт!

– Мы? – удивился Сеня. А за ним остальные.

Света сказала чуточку обидчиво:

– А разве вам не хочется побывать на нашей планете?

Все, конечно, радостно завопили, что хочется. Только Варя призналась слегка кокетливо:

–Ой, я боюсь.

Света посмотрела на неё, шевельнула плечами.

– Ничего особенного. Мы сперва тоже боялись превра­щаться и лететь сюда. А это совсем даже пустяк…

Валерик спросил:

– Светлана, ты не забыла семечко?

– Вот новости! С какой стати?

– Что за семечко? – заинтересовался Сеня.

Антошка весело объяснил:

– От дерева лламу-вета. Удивительное такое дерево, оно даже в наших лесах редкость, а на Земле ни одного такого нет. Мы хотели его на пустыре посадить.

– Ты объясни людям сперва, чем оно удивительное, – перебила его Света.

– Оно… В общем, от всего плохого оберегает. Воздух очищает от всякого дыма и пыли. Жару прогоняет. Поды­шишь рядом с ним, и… ну, просто легче жить делается. А семена его помогают от всякой хвори. Поэтому уу-гы ни­когда ничем не болеют, они это средство давно разнюхали…

– Вот оно, семечко, – сказала Света и раскрыла ла­донь.

Семечко было похоже на золотистый боб.

– Можно и правда посадить на пустыре, – сказал Олик. – Если там будет парк, больше гарантий, что мо­лодое деревце не сломают.

Варя заметила с опаской:

– А если оно не впишется в планировку?, Возьмут да срубят, пока оно тоненькое. Решат, что случайно выросло…

– Оно растет очень быстро, – успокоил Антошка. – И срубить его трудно, ствол крепче железа. Разве что взор­вать динамитом… Но на это, наверно, не решатся…

Потом Антошка посмотрел на Сеню. И они глянули в глаза друг другу.

“Ох, до чего же хорошо, что ты вернулся, Кап…”

“И теперь мы уже не будем расставаться надолго…”

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Семечко

Пим-Копытыч гладил Потапа и, зажмурившись, слушал мурлыканье. Потап тёрся боком и спиной о валенок. Он узнал Пим-Копытыча, вспомнил.

Когда первые ласки и радости миновали, Пим-Копытыч повздыхал и сказал ребятам:

– Ну, спасибо, что отыскали маленького… Вы уж бе­регите его теперь, чтобы не терялся больше.

– Почему “вы”? – озабоченно отозвался Матвей. – А ты сам-то, Пим-Копытыч, что?

– А я что… Мне уже недолго. Чую, что помру не се­годня-завтра, совсем старый. Да и деваться некуда.

Все наперебой начали, убеждать Пим-Копытыча, что ни­какой он ещё не старый. Вид у него вполне здоровый!

Вид у Пим-Копытыча был, по правде говоря, не очень. Глазки потускнели, в бороде запутались сухие листья и му­сор, а руки заметно дрожали. Но спорить он больше не стал. Помог ребятам разжечь костёр, чтобы всё было как прежде.

Синий дым поплыл над пустырём. А Матвей забренчал на гитаре. И все вспомнили песенку:

Ллиму-зина-зина-зина,

Непонятная загадка…

Спели её. И Света с Валериком подпевали, Антошка научил их.

И всё же было не так, как раньше. Во-первых, не лето. Во-вторых, на краю пустыря надоедливо ворчал экскаватор.

– Картошечки, может, принести? – неуверенно сказал Пим-Копытыч.

Все согласились, что это неплохо. Но Пим-Копытыч ос­тался у костра, будто забыл о своих словах. Глядел на Потапа, который задремал у него на валенке.

Потом, глядя в огонь, Пим-Копытыч грустно прогово­рил:

– Вот когда превращусь в деревяшку, вы меня в огонёк в такой и бросьте… Мы ведь, домовые-то, ежели помираем, обращаемся в сухие пни да в коряги… Полечу дымком прямо к звёздам. Там, глядишь, снова и увидимся с Антошкой…

– Опять вы про своё, Пим-Копытыч, – строго сказала Варя. – Прямо как маленький.

Пим-Копытыч мелко засмеялся, закашлялся, помотал кудлатой головой.

– А я что? Я это так, на всякий случай… А к звёздами-то я и не полечу, я тутошний, с этой самой земли. В ней и останусь. Зола в землю уйдёт, а потом из неё травка вырастет…

Антошка встревоженно сказал на ухо Сене:

– Слушай, он совсем плох…

– Кап… А если дать ему ваше семечко? Оно ведь це­лебное. Ну обойдёмся без дерева, зато Пим-Копытыч по­правится.

Антошка вскочил. Потянул в сторону Свету и Валерика. 0ни зашептались. Вернулись к огню. Света решительно сказала:

– Уважаемый Пим-Копытыч! Мы с нашей планеты привезли лекарство. Очень просим вас, проглотите это зёрнышко. И сразу все болезни оставят вас.

Пим-Копытыч поразглядывал золотистое семечко.

– Ну, спасибо, мои хорошие. Только зря это. Если уж домовому срок пришёл, лекарства ему без всякой пользы. И заговоры-заклинанья тоже… Закон природы…

– А ты всё же попробуй, Пим-Копытыч, – настойчиво попросил Матвей. – Хуже не будет.

– Хуже, конечно, не будет… Ну, давайте лекарство ва­ше. Хотя подождите, принесу чем запить…

– Только водой, – строго сказал Пека.

– Водой, водой, другого я с августа не пробую, не даёт здоровье…

Пим-Копытыч отдал Варе Потапа, уковылял, опираясь на руки. И вернулся с жестянкой, из которой выплескива­лась вода.

Семечко он проглотил с трудом. Выпил воды. Помигал, прислушался к себе. Все выжидательно молчали.

– А чего ж… – проговорил Пим-Копытыч и обвёл всех повеселевшими глазками. – Очень даже бодрящее ощуще­ние… Только вот маленько голову повело… – Он потупился, упёрся в землю кулаками, глубоко вздохнул… И стал покрываться коричневыми чешуйками. Крупными, корявы­ми. Руки, валенок, лицо, едва видное сквозь бороду, – всё обрастало корой… А волосы и борода превращались в пу­таницу тонких прутьев…

Варя тихонько вскрикнула. Остальные молчали, двинуться не могли: и от страха, и от чего-то ещё…

За полминуты Пим-Копытыч стал покрытым чешуйча­той корою пеньком. Руки, словно корни, вросли в землю. Прутья на голове быстро выпрямлялись. На них проклюну­лись острые листики.

– Что же мы наделали… – прошептала наконец Варя.

– Ничего не наделали, – тоже шёпотом отозвался Маркони. – Все как надо. Живое дерево лучше, чем сухая коряга.

– Видимо, это закономерный процесс, – выдохнул Олик.

– Но разве же это дерево? – жалобно сказала Варя.

– Да, – отозвался Антошка. – Оно растёт…

А Сеня чувствовал себя так, как бывало при неожидан­ной мысли, с которой начинался хороший рассказ. Груст­ный, но светлый.

Дерево росло на глазах. Пенёк превратился в прочный ствол ростом выше Матвея. Прутья стали крепкими и длин­ными отростками, из которых выползали, обрастая свежей листвой, изогнутые ветви. Листья были узкие, как на иве. Одна сторона – ярко-зелёная, другая – с зеркальным бле­ском. Зашумели на ветерке.

– А вдруг какой-нибудь дурак всё же захочет его сру­бить, – нахмуренно сказал Пека.

Тогда скакнул вперёд Валерик, новичок на Земле, но очень славный парнишка.

– Сделаем магнитное кольцо! Тогда никто не подойдёт!

Первым понял Валерика Андрюша (недаром они были похожи). Кинулся в сторону, вытянул из мусора кусок же­лезной проволоки – длинный, метров шесть.

Все бросились ему помогать. Догадались, что надо де­лать.

Обнесли проволокой дерево, соединили её в кольцо.

– Беритесь все, – велел Матвей.

– Беритесь дружнее, – сказал Антошка.

– И всю свою магнитную силу передайте этому коль­цу, – деловито приказал Маркони. Смутился и добавил: – Всё напряжение души…

Взялись. Зажмурились. “Расти, дерево! Пусть никто те­бя не тронет…”

– Надо сказать заклинание! – сообразил Сеня. – Я знаю! У меня… вспоминается…

И правда, неизвестно откуда в голове у него появились строчки.

– Повторяйте!

Тук-марук, железный круг,

На кольце сто тысяч рук!

Чтобы дерево росло,

Прогони любое зло!

У корней волшебный ключ.

Пусть растёт до самых туч!

Тепло побежало по зыбкой проволоке, она тихонько за­звенела, когда ребята вразнобой повторили заклинание. И кольцо словно растянулось, чтобы тем, кто держит его, не было тесно.

– Смотрите, ещё люди идут, – вдруг сказала девочка Света.

Из сухих репейных джунглей появились несколько маль­чишек. Незнакомые. По возрасту – вроде Уков. Один – серьёзный и конопатый – сказал:

– Мы увидели, что новое дерево тут. Пришли посмот­реть. Можно?

Дерево, было уже с небольшую берёзу. И, конечно, такую серебристо-зелёную красоту было видно теперь издалека.

– Ну вот, набегут сейчас отовсюду посторонние, – буркнул Пека. Но Андрюша возразил:

– Парк ведь будет для всех. И они не посторонние, раз наш “Бунтер-гюнтер” их пропустил…

– Беритесь с нами, – сказал Антошка. И прижался к Сене, чтобы с другой стороны пустить конопатого мальчика.

Но тесниться не пришлось. Проволочное кольцо растя­нулось, Как резиновое. И растянулось опять, когда ещё не­сколько ребят выбрались из скрежещущих, как жесть, за­рослей. Подошли молча и без слов взялись за проволоку. Словно знали заранее, для чего пришли сюда. А может, и правда знали? Остальные – тоже без вопросов – раздви­нулись, давая место.

– А вон ещё… – сказал Сене Антошка.

– Ага… Того маленького помнишь? За него тогда Буца заступился на футболе.

Другие тоже узнали мальчишку. Димку. Он подошёл, взялся за проволоку рядом с Варей. Улыбнулся щербато и доверчиво.

– А где у вас тот, который с Каблуком дрался?

– Уехал, – сказал Матвей. – Улетел. Далеко-далеко…

– Жалко, – вздохнул Димка.

– А правда жалко, – согласился Сеня. – Совсем ведь нормальный пацан был, пока не превратился обратно. По­чему так получается?

Ребят стало теперь много, стояли широким кругом. Но слышали друг друга хорошо. Матвей сказал со своей сторо­ны:

– Потому что взрослые забывают, что они были маль­чишками.

– И девчонками… – вставила Варя.

– Вообще забывают детство, – согласился Матвей. – Ну и вот…

– Происходит трансформация внутреннего облика, – уточнил Маркони.

– Среди ребят тоже есть всякие, – вмешался незна­комый мальчишка в вязаной шапке с пушистым шариком. – Такие бывают, что похуже больших. Без всякой этой… трансформации.

“Но здесь таких нет”, – подумал Сеня. И добавил вслух:

– Значит, надо не забывать…

– Надо пообещать, что не забудем, – шёпотом сказал ему Антошка. И опять по Сене теплом прошла радость: Антошка – вот он, рядом.

– Мы-то не забудем! – возбуждённо сказал он. – Можно прямо сейчас, вот здесь, дать обещание. И новое заклинание придумать.

– Не надо, —отозвался Антошка. – Можно и молча…

И кажется, все это понимали. Что надо сейчас дать молчаливое обещание не забывать детство и друзей. Даже в далёкие старческие года. И тогда жизнь станет светлее. И тепло бежало по проволочному кольцу от ладони к ла­дони. И кольцо всё растягивалось, потому что подбегали новые мальчишки и девчонки…

А дерево посреди большого круга было уже ростом с ве­ковой тополь, но ещё шире и гуще. Серебристая листва трепетала и шелестела под колючим октябрьским ветерком.

А внизу, у корней, тёрся о могучий ствол серый котёнок…

ПОСЛЕДНЯЯ ГЛАВА

К декабрю дерево сбросило листья, но в апреле опять зашумело густой кроной. Листья то сверкали изумрудами, то, как зеркальца, разбрасывали солнечные зайчики. И на ветру дерево казалось издалека серебристым облаком.

Едва сошёл снег, пустырь начали активно расчищать. По всему обширному пространству. Конечно, среди началь­ства нашлись люди, которым дерево не понравилось. Не то чтобы оно очень мешало, но непонятно было, откуда оно взялось. Не по плану. И значит – непорядок. Но дядьки с бензопилами приблизиться к дереву не могли. То ли не подпускала их какая-то сила, то ли они просто забывали, зачем сюда явились.

А дерево к лету стало ещё выше, ещё гуще…


Ну, что рассказать под конец, чем завершить эту исто­рию? Если излагать приключения наших друзей на Ллиму-зине, пришлось бы писать новую книжку… Конечно, вся компания скоро освоила перелёты к далёкой планете у звезды Лау-ццоло. Сказались тут и тренировки, и старания Маркони, и советы, которые давал Антошка и его ллиму-зинские друзья.

Превращались в капли и летали среди разноцветных об­лачных городов и радуг. А порой в своём человечьем виде опускались на поверхность планеты, в первобытные джунгли. Навестили разок и верховного вождя Пау-Итухатти-Пупуга. Но Степан Степаныч принял гостей сухо, и его больше не тревожили.

А в Ново-Калошин прилетали в свою очередь ллиму-зинские гости. Конечно, никто не обращал на них внима­ния – обычные ребятишки. Только участковый Роман Гав­рилович озадаченно тёр затылок: откуда на вверенных ему улицах вдруг появляется ни с того ни с сего столько незна­комых школьников?

Бывший же участковый Кутузов получил звание лейте­нанта и наградные часы от начальства. В недостроенном подземном туннеле он изловил метровое существо, оброс­шее рыжей шерстью, – что-то среднее между гигантской крысой и чудовищных размеров муравьём. Чудовище было помещено в городской зоопарк – в особый загон с брони­рованным стеклом. Но скоро существо издохло (видимо, от тоски по подземелью). Из него сделали чучело для крае­ведческого музея…

Пекина тётушка Изольда Евгеньевна вышла замуж за профессора Телегу и переехала в его дом. Нельзя сказать, что Пека был этим огорчён, хотя в последнее время с тётушкой Золей жил в согласии.

Медный таз Изольда Евгеньевна отдала в полное Пекино распоряжение, и во время полнолуния в нём летали те­перь многие. В том числе и ллиму-зинские гости. Особенно это нравилось Свете, которая оказалась замечательной дев­чонкой и подружилась с Варей.

Маркони больше ни в кого не влюблялся. В том числе (увы!) и в Варю. Впрочем, это Варю огорчало всё меньше. Она чаще и чаще поглядывала на Сеню Персикова особен­ными глазами и заботливо спрашивала:

– Почему ты опять такой задумчивый?

– Так… – вздыхал Сеня.

Задумчивый он был не от влюбленности, а от своих творческих забот. Хотелось написать что-то особенное.

И в конце концов Сеня написал рассказ “Качели”. Со­всем не фантастический. Просто историю о том, как у од­ного пятиклассника должен уехать друг и до расставания осталось всего три дня. И вот они вдвоём ведут разговор вроде бы ни о чём, и друг сидит на качелях, а качели – как плавный маятник, туда-сюда. И по мальчишке проле­тает то зелёная тень, то солнечный свет… Не было здесь никаких приключений. И тем более не было ничего о за­гадках Вселенной и о смысле жизни… Но что-то всё-таки, видимо, было. По крайней мере профессор Телега, прочи­тав “Качели”, сказал “м-да” и отнёс рассказ в редакцию “Вечернего Ново-Калошина”. И там рассказ напечатали. И вещь была не из жанра фантастики, все члены клуба “Рагал” поздравляли коллегу Сенечку, только не шумно, а как-то задумчиво…

И Варя тоже сказала про рассказ:

– Какой хороший…

К июню пустырь совсем расчистили. Посадили кусты и молодые деревца, вкопали скамейки. Поставили вокруг узорчатую решётку с воротами. Устроили песочницы и площадки, где малышам давали трёхколёсные велосипеды и деревянных лошадок. Установили качели и карусель. На воротах появилась вывеска: “Детский парк”.

Уки решили уточнить обстоятельства. На фанерном квадрате написали голубой краской: “Парк имени Пим-Копытыча. Здесь никто ни к кому не пристаёт, не обзывает и не дразнит”.

И правда, никто в этом новом саду не приставал к маленьким, не отнимал игрушки, не обшаривал чужие карманы и не устраивал драк. Даже самые “крутые” парни, приходя сюда, делались вполне смирными и никого не задевали.

Могут сказать, что так не бывает. Но, во-первых, эта повесть – сказочная. А во-вторых… ну, должно же быть в нашем городе хоть одно место, где все дети могут играть и веселиться без опаски…

Конечно, главной достопримечательностью молодого парка было дерево. Громадное, неизвестной породы. Никто не знал (или, вернее, почти никто), как и почему оно тут выросло. Но никто особенно и не домогался разгадки. К дереву подходили, притихнув, позабыв шумные игры и всякие заботы. И останавливались в десяти шагах. Дальше никто не шёл, словно по траве проложена была невидимая граница. Впрочем, люди этой границы не чувствовали и ничего не боялись, но… не подходили, вот и всё.

Может быть, не хотели тревожить кота.

Дело в том, что в мае на дереве появилась большая цепь. Она обвивала ствол от кроны до земли и сверкала ярким золотом. Ну едва ли она была золотая, скорее всего из какого-то жёлтого сплава. Но очень красивая. Иногда из гущи листьев появлялся большой серый кот с чёрным кончиком хвоста. Он величаво ступал по крупным звеньям цепи, обходил дерево сверху донизу и обратно. Все смотрели на него с почтением и ждали. Иногда кот вставал на задние лапы, а передними делал движения, словно играл на гитаре. При этом раздавалась музыка. Потом кот… начинал петь. Голосок у него был тонкий, с кошачьим акцентом и с хрипотцой. Но приятный. Кот пел чаще всего старые ро­мансы, но была в его репертуаре и современная песенка:

Почему-то этим летом

Я грущу невыразимо.

Снится, снится мне планета

Под названьем Ллиму-зина.

Некоторые, правда, утверждали, что кот поёт не сам, а в листьях спрятан магнитофон. Но это были в основном взрослые. А мальчишки и девчонки знали, что у кота на­стоящий артистический талант. Это было так же верно, как и то, что имя кота – Потап…

Вот и все чудеса, о которых следовало рассказать в этой повести… Хотя нет, надо упомянуть ещё об одном. Тоже весьма необычайном.

Прошлым летом Пека так усердно занимался с профес­сором, что в третьем классе стал писать совершенно без ошибок! Согласитесь, что это даже более удивительно, чем поющий кот..

И только если в диктанте или упражнении попадалось слово “морковка”, Пека писал его через “а”. Марковка ! Но учительница Анна Васильевна знала, что Пека так посту­пает из принципиальных соображений, и в конце концов перестала подчёркивать ошибку.


1992 г.



Купить книгу "Серебристое дерево с поющим котом" Крапивин Владислав

home | my bookshelf | | Серебристое дерево с поющим котом |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 33
Средний рейтинг 3.4 из 5



Оцените эту книгу