Book: Дело о ртутной бомбе



Владислав Крапивин

Дело о ртутной бомбе

Купить книгу "Дело о ртутной бомбе" Крапивин Владислав

– Все мы любим своих братьев.

Джозеф Конрад.«Лагуна».

Ледяные пальцы

С шуршащим трепетом пропеллер взлетал, и в нем зажигались белые звезды. Горячие, лучистые. Такие же, как на мокрых ресницах, когда смотришь сквозь них на солнце.

Пропеллер был маленький. Длиной с Елькину ладонь. Елька смастерил его из жестяной полоски. Подобрал ее (блестящую, мягкую) у мусорного бака, вспомнил зимний разговор о летучей игрушке и понял: не зря тот разговор случился…

Портновскими ножницами мамы Тани (тайком, конечно, чтобы не заворчала) он вырезал что-то похожее на самолетный винт с двумя лопастями. В середине пробил две дырки, в катушку от ниток вколотил два гвоздика с откушенными головками. Выстругал палочку-рукоятку, на которой катушка свободно вертелась.

Наденешь пропеллер на гвоздики, дернешь намотанный шнурок, и – фр-р-р! – серебристый вертолетик уходит в высоту. И ты – будто вместе с ним…

Игрушки, похожие на эту продавались в ларьках со всякой мелочью. Но там они были пластмассовые и не с катушкой, а с пистолетиком, внутри которого пружина. Сила запуска там зависела именно от пружины, никак на нее не повлиять. А здесь все решал сам «пилот». И, к тому же, можно было регулировать изгиб жестяных лопастей.

И Елька регулировал, испытывал. Сперва в комнате. Хорошо, что потолок в старом доме высокий. Потом выбежал на двор. Но здесь запускать вертолетик расхотелось. И доминошники за столом под старым дубом, и малышня в песочнице, и ехидные Инка и Светка на лавочке. Сразу же захихикают: парню десятый год, а он с детсадовской забавлялкой.

Они все равно захихикали:

–Елик-велик, какой ты сегодня красивенький! – Это про его рубашку и штаны со штурвалами и кораблями.

–Я на свете краше всех, у меня всегда успех! – отбрил он их с привычной дурашливостью. И замелькал новыми белыми кроссовками. Помчался на пустыри позади Тракторной усадьбы.

Пустыри привольно раскинулись за двухэтажными домами из почерневших бревен. Здесь зарастали дремучим репейником и дикими травами фундаменты срытых домов, остатки садовых беседок и кучи кирпичного щебня. Когда-то в этих местах были старинные кварталы. И когда-нибудь здесь поставят современные многоэтажки – вроде тех, что виднеются совсем рядом, за кленовой рощицей. Но это случится не скоро. А пока здесь было полное бабочек безмолвие. Тихо стрекотал и звенел один из редких дней, когда сливаются поздняя весна и раннее лето. Цветы и зелень еще майские, а тепло как в июне.

Елька пробрался сквозь цветущую сирень, с разбега вознесся на поросший одуванчиками бугор. Не видать вокруг ни человека, ни зверя. Можно остаться со своей радостью один на один. Можно не притворяться неунывающим и смешным.

Пахнущий тополями ветер обмахнул мальчишку мохнатыми крыльями, поставил торчком темные волосы-сосульки, обтянул тряпичный костюмчик. Эту разноцветную обновку мама Таня купила вчера на остатки денег, которые получила в апреле за проданный ковер: скачи, бесёнок и радуйся – лето на дворе.

Весу в летней одёжке было все равно, что в ситцевой косынке. И Елька чувствовал себя прыгучим и летучим. А жестяной вертолетик добавлял ему этой летучести.

Елька, щурясь от яркой синевы, пустил пропеллер прямо над собой, но тот решил поиграть с хозяином: пошел вкось. Упал в двадцати шагах, на выпуклый, как черепаха, лопух.

–Ладно, только не теряйся! И не летай в крапиву!

Крапива была уже высока и успела набрать едкие соки. Раза два Елька не уберегся, но радости не убавилось. Снова – бегом за искрящимися крылышками! И головой в старый репейник, в свежий бурьян. И опять – дерг за шнурок! – и фр-р-р! – уносится стригущая воздух радость. То мчится ввысь, то чиркает по диким ромашкам.

Так, в коротких полетах, пересек Елька заросли и лужайки и оказался у пустого квартала.

Здесь из кленовой поросли подымались давно опустевшие, но еще не тронутые бульдозерами дома. С пробитыми окнами, со взъерошенным железом ржавых крыш. Самый большой дом – в полтора этажа, с кирпичным полуподвалом. Когда-то он был красив. До сих пор сохранилась хитрая резьбы вокруг высоких окон. Причудливо чернели жестяные теремки на верхушках печных и водосточных труб. А внутри – Елька знал это – была широкая лестница с точеными перилами, высокие кафельные печи и лепные узоры на потолках…

С левого бока дом был обуглен давним пожаром, но середину и правый край – где крыльцо с чугунным узорчатым навесом – огонь совсем не задел. Может, потому, что в этой стороне была защита – кирпичная стена от пожара (у нее есть специальное название, но Елька его не помнил).

Стена – высотой до гребня крыши – стояла в метре от боковой стороны дома. Промежуток был заделан переборкой из грубых гранитных брусьев.

У стены раскинулась поляна – с подорожниками, клевером, дикой ромашкой и прочей невысокой травой. Летом на поляне часто собирались пацаны из ближних дворов. Было удобно лупить о стену мячами, и никто не орал: «Что вы опять разгалделись, а ну марш отсюда!» К тому же, этот край дома был обращен к северу и в самые жаркие дни здесь царили тень и прохлада.

Но сейчас никого здесь не оказалось. Пустота и простор. И это – замечательно!

Елька снова дернул шнурок. Вертолетик радостно взмыл, вырвался на высоте из тени, заискрился… Потом замедлил вращение, будто выбирал, куда приземлиться. И… выбрать не успел.

Мягкий теплый ветер сыграл шутку. Опять махнул крыльями, подхватил жестяного летуна и кинул между стеной и домом.

У Ельки нехорошо ухнуло внутри. Будто не пустяшную самоделку потерял, а что-то важное. Вещь, в которой спрятан особый смысл. Да так оно и было, наверно… По крайней мере, не мелькнуло даже крошечной мысли, что можно оставить пропеллер в темной щели.

А как в эту щель попасть?

По гранитной переборке не заберешься.

С другой стороны промежуток был забит вертикальными досками. Высоченными. Сколько ни скачи, не ухватишься за кромку.

Елька бросился в дом. Пустота дохнула на мальчишку застоявшейся зябкостью, гнилью, унылостью заброшенного жилья. Широкие лучи высвечивали клочья обоев и всякую дрянь на полу. Блестели пустые бутылки. Впрочем, все это Елька увидел мельком. И вот уже тамбур черного хода, лестница на чердак…

На чердаке пахло сухой землей. Сбивая колени о поперечные балки, фыркая от паутины, Елька пробрался к чердачному выходу на крышу. Застекленная дверца висела на одной петле и оборвалась вовсе, когда Елька открыл ее.

Он выбрался под солнце, на теплую ржавчину кровельных листов. Они гулко застреляли, прогибаясь под кроссовками.

Елька на гибких напружиненных ногах подошел к самой кромке. Сел на корточки, присмотрелся. Пропеллер тускло поблескивал на темном, почти неразличимом дне. А еще Елька увидел – вот удача-то! – вбитые в бревенчатую стену и кирпичи полуподвала скобы. Как ступени. Правда, были они далеко друг от друга, не всякий пацан решится спускаться по таким. Но для Ельки-то, привыкшего ко всяким фокусам на турниках и пожарных лестницах, это разве задача?

Он животом лег на кровельный край, поболтал ногами, нащупал первую скобу. Присел на ней, поймал ее руками. Толкнулся подошвами, повис. Где там еще ступенька? А, вот…

Ельку охватил воздух стылого пространства. Холод усыпал кожу бугорками. Елька охнул. Ну да ладно, это же на полминуты! Схватит вертолетик – и марш к солнцу!

Последняя скоба оказалась вбитой высоко от земли. Елька заболтался, вцепившись в железо и едва касаясь дна носками кроссовок. Стало страшно: как обратно-то? Но тут же решил – ерунда! Подпрыгнет и ухватится за скобу И заберется, цепляясь ногами за щели в кирпичах. Приходилось делать трюки и похитрее.

Он разжал пальцы… И взвизгнул!

Потому что была под ним не земля. Это был покрытый пылью и копотью снег, сохранившийся с зимы. Вернее, мелкая ледяная крошка. Елька ушел в нее ногами выше колен, по кромку своих новеньких разноцветных штанов.

Но испугался Елька не холода. В первый миг ледяные кристаллики показались даже приятными. Они прогнали с кожи надоедливый зуд от крапивы и колючек. А вот как теперь выбираться-то? До скобы не допрыгнешь. Если бы на твердом месте да с разбега, то можно. А здесь какой разбег…

Елька задергался, пытаясь все-таки прыгнуть. Толку-то… А мороз уже втыкал в него безжалостные спицы.

Что теперь? Кричать? Может, кто-то окажется на поляне, услышит, сбегает за веревкой? А сколько времени-то пройдет?.. Да и кто услышит?

Елька все же крикнул:

–Эй!.. – Получилось глухо, сипло. И стало почему-то стыдно.

Ноги уже отчаянно ломило, и льдистые иголки быстро скользили по всем жилкам. Ельку сотряс озноб. Это теплая кровь не хотела сдаваться смертному холоду. Конечно, с м е р т н о м у. Потому что сколько он, Елька, выдержит здесь?

Елька тоскливо глянул вверх. Чистое небо сияло ярко и равнодушно. Это было небо д р у г о г о мира. Того, где Ельки уже нет…

Теперь был не просто холод. Он слился с ужасом ловушки. С похожим на тот ужас, когда отец запирал дверь на ключ, садился посреди комнаты на табурет и говорил с тяжелой ухмылкой:

–А ну иди сюда. Да не стреляй глазами-то, не трепыхайся, никуда не денешься. И не реви раньше времени, сперва поговорим…

Елька и не ревел. Но обмирал. Знал, что с п е р– в а будет недолго, а потом…

–Папа, не надо!!

– Это кто сказал, что не надо? Ну-ка… – Он рывком придвигал Ельку вплотную, в запах водки, гнилых зубов и нестиранной рубахи…

Но там э т о было не навсегда. На несколько минут. А сейчас… насовсем?

Да нет же! Кровь еще не остыла. Она толкалась в Ельке протестующе и упруго: живи!

Должен же быть выход! Ведь и т а м он однажды вырвался! Всем телом пробил затворенное окно, бросил себя со второго этажа в рябиновый куст, на волю!

Он вырвется и отсюда. Раз нельзя по скобам, надо выбить доски. Вон там, сзади!

Расталкивая снег немеющими ногами, Елька двинулся к светящейся щелями загородке. Скорее! Запнулся за что-то под снегом, упал в грязное ледяное крошево ладонями и лицом. Отплевываясь, ринулся дальше. Подобрал на ходу пропеллер, сунул в нагрудный карман (с белым кораблем внутри ярко-синего ромба), толкнул себя дальше. И наконец уперся в занозистые доски – такие теплые по сравнению со всем остальным.

Елька надавил на них, ударил плечом. Одна доска шевельнулась, чуть подалась наружу. Но дальше, других ударов, не послушалась. Замерзающий Елька понял: надо бить ее с разбега. А для разбега – протоптать дорожку. Да, протоптать! Собрать силы, хотя холод уже добрался до плеч, до затылка и, кажется, выходит из тела стрелами-сосульками наружу!

Работая локтями, Елька попятился. Будто играл в паровозик. Ледяные кристаллы больно скребли кожу. И это хорошо – значит, ноги не совсем еще онемели! Да, не совсем: Елька ощутил, как что-то сильно царапнуло его под коленкой. Оглянулся.

Из протоптанного раньше следа торчала белая рука.

Худая застывшая кисть в мятом обшлаге из камуфляжной ткани. Пальцы с грязными ногтями были скрючены, а указательный выгнут и согнут лишь чуть-чуть. Будто пощекотать хотел кого-то… Это о н царапнул Ельку?

Елька хрипло закричал. И (так ему вспоминалось потом) взмыл над снегом. Пронесся по воздуху, как снаряд, руками, плечом и лицом вышиб доску, закувыркался в траве, роняя красные капли с разбитых губ. И бросился домой. Он мчался, и солнце било его в спину, в затылок, но не могло вогнать в него ни капельки тепла. И жар летнего дня, и обретенная свобода, и скорость бега были уже не в силах спасти Ельку. Леденели мускулы и кости, леденела кровь…



Французская тетрадь

1

– Итак, вы утверждаете, Зайцев, что не имеете к э т о м у д е л у никакого отношения?

Директорша была интеллигентная дама и, всем ученикам, начиная с пятого класса, говорила «вы». Бывало, правда, что срывалась, набухала вишневым соком и орала на виноватого: «Здесь тебе лицей, а не барак в Тракторной усадьбе! Забирай документы и отправляйся в обычную школу, у нас никого не держат!» После этого родители несчастного приходили к ней в кабинет и долго там беседовали. О чем – никто не знал. И обычно дело кончалось миром.

Но сейчас до срыва было еще далеко. Полная, добродушная с виду, Кира Евгеньевна говорила суховато, но без сердитости. С легким утомлением:

– Итак, вы, Зайцев, это у т в е р ж д а е т е?

Обычно храбрость приходит после неудержимых слез. Когда ты уже проревелся от обиды и тебе уже не стыдно, не страшно. Все, как говорится, пофигу. Пускай хоть убивают! Но бывает и так, что слезы не вырвались, ты успел сжать их в комок и загнать в самую глубь души. Там колючий этот шарик то и дело шевелится. Напоминает о себе, но храбрости не мешает. Наоборот, порой даже усиливает ее – как скрученная пружина. Такие пружины – они ведь до последнего момента незаметные. Неподвижные, поэтому ты внешне совсем спокоен. Да и внутри спокоен, пока этот комок опять не выпустил колючки…

– Ничего я не утверждаю, – сказал Митя со вздохом. – Это вы все утверждаете, будто я бандит и чуть не взорвал школу.

–Лицей… – сказала молодая завуч начальных классов Фаина Леонидовна.

– Ну, лицей…

– Не нукай! И не кособочься, ты не на дискотеке! – Фаина была нервная, потому что считала: ее, как завуча, не принимают всерьез.

А Митя и не кособочился, стоял как все люди. Просто в нем не было заметно подобающего случаю ужаса перед педсоветом.

Педсовет (не весь, правда, а "малый", собранный на скорую руку) сидел за длинным блестящим столом в директорском кабинете. Только председатель ученического "Совета лицеистов" Боря Ломакин из одиннадцатого "И" (то есть "исторического") скромно устроился поодаль, у стены. У другой стены сидела Жаннет Корниенко. Как всегда, в джинсах, цветастой широкой кофте, с неизменным "Зенитом" и с толстым блокнотом на коленях. Держалась она бесстрастно, смотрела перед собой и была неподвижна. Так неподвижна, что даже ее цыганские серьги-полумесяцы ничуть не качались.

Борю Ломакина часто приглашали на педсовет как "представителя коллектива учащихся". Потому что в лицее была демократия. А Жаннет позвали только сегодня – как лицейского корреспондента. Чтобы (в случае необходимости!) отразить скандальное дело в газете "Гусиное перо".

Жаннет делала вид, что незнакома (то есть почти незнакома) с семиклассником Зайцевым. Ее большая курчавая голова не поворачивалась в его сторону. И взгляды их ни разу не встретились. Ну и правильно…

Пожилая, в очках и с седыми кудряшками, "англичанка" сказала с назидательностью доброй тети:

– Конечно, признаваться стыдно… Дима. Но еще хуже, когда мальчик запирается так упрямо, вопреки очевидности.

– Какой очевидности? Будто я подложил бомбу?

– Никто не говорит, что ты ее п о д л о ж и л, – это вступила Галина Валерьевна, завуч старших классов. Именно в ее подчинении был седьмой "Л" (литературный), в котором числился подрывник Зайцев. – Но ты с о о б щ и л, что она подложена.

– Господи, ну что за глупость, – сказал Митя с оттенком стона.

– Хорошо, что наконец ты понял! – обрадовалась (или сделала вид, что обрадовалась) "англичанка". – К а к у ю глупость ты совершил.

– Это в ы все говорите глупость, – уточнил Митя с холодком нового бесстрашия (колючий шарик снова чуть шевельнулся).

Завуч Галина Валерьевна хлопнула по лаковому столу.

– Мальчишка!

"Смешно. Конечно, мальчишка. Вот обругала…"

Директриса слегка порозовела.

– Зайцев, вы переходите границы. Выбирайте слова.

– А как их выбирать? Думаете, легко? Вы поставьте себя на мое место и попробуйте… когда все на одного.

В глазах щипало. Но не от слез. От яркого света. Позади стола было большущее, во всю стену, окно. За ним сияло безоблачное бабье лето. После двух недель сентябрьского ненастья оно было как чудо. Как подарок. Жить бы да радоваться!

Педсовет на фоне окна смотрелся силуэтами, лиц почти не разглядеть. Будто темное многоголовое существо. А он, Митя, как Иван-царевич перед Горынычем. Только без меча и кольчуги.

"Ну, давай, давай, пожалей себя…"

"Я не жалею. Просто… надоело уже".

Двадцатипятилетний "географ" Максим Даниилович (именно Дани,илович, а не Данилович) сообщил с веселой снисходительностью:

– Нам незачем ставить с е б я на т в о е место. Мы не претендуем на роль террористов.

– Ну и я… не претендую.

– Вот и молодец, – непонятно отозвался Максим Даниилович. Отвернулся и погладил славянскую бородку. На фоне окна бородка эта казалась черной, а на самом деле была русая. Из-за нее, да еще из-за отчества, географа прозвали "Князь Даниил Галицкий". Девицы-старшеклассницы сохли по нему. Ходили слухи, что и он к некоторым неравнодушен.

– Это становится скучно, – заявила похожая на манекенщицу Яна Леонтьевна, преподавательница музыки. (Она пришла в лицей только в этом году, и все знали, что Князь "положил на нее глаз"). – Сколько можно тянуть одну ноту? И где Лидия Константиновна? По-моему, это ее обязанность: выколачивать признания из своих питомцев.

Директорша Кира Евгеньевна поморщилась:

– Я отпустила Лидию Константиновну на три дня в Затомск, на свадьбу внучки. И это хорошо. Она просто слегла бы, узнав о случившемся… Впрочем, сляжет еще. В ее-то возрасте…

Остальные молчали. Знали, что от классной руководительницы седьмого "Л" в таких делах толку мало. Словесник она неплохой, но с классом еле справляется и, судя по всему, "тянет" в лицее последний год.

– Ведь вроде бы неглупый человек, – вступила опять Галина Валерьевна, "старший завуч". Она была худа, похожа на д'Артаньяна в платье, и силуэт ее торчал выше остальных. – Да, не глуп. Шестой класс закончил без троек. А понять простой вещи не может… Почему, Зайцев?

– Что? – сказал Митя.

– То, что своим запирательством ты у-су-губ-ляешь вину.

– Какую вину? – сказал Митя. Он смотрел на верхушки кленов за окном. Зеленых листьев на них было еще больше, чем желтых. И лишь одна верхушка пожелтела почему-то вся, горела лимонным пламенем.

Галина Валерьевна снова опустила на стол мушкетерскую длань.

– Твою вину, Зайцев! Т в о ю! Ту, про которую знают все! Есть свидетели!

– Кто?

– Да хотя бы этот… клоун с фотографии! Твой неразлучный и давний дружок! Вот этот! Вот!.. – Она двинула по скользкому столу газету. Недавний номер "Гусиного пера". В столе отражалось окно и газету было не разглядеть. Но Митя и так понимал, ч т о на газетной странице. Фотография. Та, где он сыплет из ведра картошку, а Елька встал на руки и машет в воздухе ногами (с одной слетела кроссовка).

2

Вовсе не были они давними друзьями. Их настоящее знакомство началось всего-то месяц назад, когда в семье Зайцевых опять случился "конфликт отцов и детей".

Это образованная мама так печально именовала Митины споры с родителями. Образованный папа выражался короче: "Ну, началось". После чего вспоминал иногда, что он мужчина и у него есть ремень.

В то ясное утро августа "началось" из-за тетради. Из-за французской. Митя увидел ее в магазине "Деловые люди" и обомлел от восхищения. Тетрадка была в переплете из искусственной кожи с оттиснутым на нем средневековом замком и рыцарскими гербами, с лощеной бумагой, толстая, листов сто пятьдесят. Сразу же стало ясно: если писать в такой тетради черной капиллярной ручкой повесть "Корсары Зеленых морей" (которую он задумал в июле), она, эта повесть, потечет сама собой. Как вода из крана.

Но тетрадь стоила тридцать два рубля (да еще ручка семь с полтиной). Мама сказала, что это сумасшествие. За такие деньги можно купить семь нормальных общих тетрадей.

– Но мне же не надо же семь! Мне надо одну! Э т у!

– Пожалуйста, не устраивай истерику! Папе выдали зарплату только за май. А моя – курам на смех. Ты это прекрасно знаешь.

Митя знал. Но…

– Я же не мотоцикл у вас прошу! Даже не роликовые коньки! И не дурацкий сидеромный диск с компьютерными стрелялками! Одну-единственную тетрадку! Жалко для родного сына, да?

– Ну, началось! – Папа принял, было, грозный вид, но вспомнил, что у него сегодня масса редакторских дел и надо с утра беречь нервы.

– Между прочим, – ровным голосом сказал он, – многие современные литераторы пишут книги на компьютерах.

– Вы же меня к нему не подпускаете, к вашему компьютеру!

– Это по вечерам, – напомнила мама. – А днем он свободен. Но ты, по-моему, не очень-то к нему рвешься. Нормальных детей не оттащишь от монитора за уши, а ты…

– Ага! А если бы я к нему липнул, вы бы сразу: "Почему ты только и знаешь торчать у компьютера и ничего не читаешь"!

– Все хорошо в меру, – уклончиво сказал папа. Он почуял в словах сына логику. А логику папа ценил. Потому что он был редактором научного бюллетеня в Институте физики металлов. – Чрезмерное увлечение компьютерными играми вредно, но для творческой работы компьютер незаменим.

– На нем пишут всякие халтурщики!

– По-твоему, я халтурщик?

– Ну, чего ты меня ловишь на слове! Я не про тебя! Ты же пишешь металлургические статьи, это же совсем же другое дело, это наука и техника! А нормальные книжки на компьютерах не сочиняют! Только всякие боевики, где внутри лужи крови, а на корочках голые тетки с пистолетами…

– Дмитрий! – Это мама.

– Ну, что "Дмитрий"! Не я же их там рисую!

– Ты мог бы поменьше смотреть на такие корочки.

– А я вообще не смотрю! Больно надо! Что вы меня сбиваете! Я про тетрадку , а вы про голых теток!

– Это ты про них, – сдержанно заметил папа. – У тебя нездоровая фантазия.

– Это у вас нездоровая! А у меня здоровая! Я хочу про летние приключения писать, а не… про это. А на компьютере я не могу! Когда придумываешь, в голове шевелятся всякие мысленные находки и передаются пальцам, как живые. И пальцы пишут!.. Папа, ну скажи! Твой любимый Булгаков мог бы написать "Мастера и Маргариту" на компьютере.

– Ты еще не Булгаков, – сообщила мама очевидную истину.

Папа – худой, почти двухметровый, стоял, согнувшись в дверном проеме и вжимался в косяк поясницей (наверно, опять болела). Он поскреб щетину на подбородке (бриться папа не любил).

– Видишь ли, уровень техники при Булгакове был совсем иной, и смешно утверждать, что…

– Смешно утверждать, что на творчество может влиять качество бумаги или внешний вид тетрадной обложки, – перехватила разговор мама. – Александр Грин писал великолепные романы в старых конторских книгах.

"Да! Но если бы он увидел э т у тетрадь…" – И Митя заплакал. В душе.

Мама за строгостью тона спрятала жалость к единственному сыну:

– И нечего смотреть такими глазищами. Что за мода! Парню тринадцатый год, ростом уже с меня, а чуть что и глаза намокают как у первоклассницы.

– Ничего у меня не намокает, – сумрачно сообщил Митя и толкнул в карманы кулаки с такой силой, что мятые заслуженные шорты съехали до низа живота. Он дернул их обратно и мимо отца стал пролезать в дверь, чтобы горестно уединиться в своей комнате.

Папа посторонился. Вообще-то он готов был уже "расколоться", но педагогика требовала единства родительской позиции.

– Ты должен понять, что денег в с а м о м д е л е кот наплакал. И еще не уплачено за телефон. Мы с мамой вкалываем, как завербованные ишаки… – Для пущей убедительности папа вспоминал иногда лексику стройотрядовских времен.

Митя оглянулся в коридоре.

– А я, что ли, не вкалывал? Я целый месяц горбатился на дяди-Сашином огороде, когда вы собирали в лесу цветочки и ягодки…

Это была правда. Или что-то близкое к правде.

С середины июля до середины августа семейство Зайцевых гостило у папиного друга детства Александра Сергеевича Кушкина (почти Пушкина!). Кушкины уже не первый год принимали друзей у себя, выделяли им комнату в своей просторной избе. Впрочем, Митя чаще обитал на пустом сеновале – вместе с Вовкой, сыном дяди Саши. Там они оборудовали себе каюту (хотя мама уверяла, что эти игры закончатся пожаром).

Были Вовка и Митя одногодки и летние друзья-приятели. И случались у них всякие приключения (о которых Митя и собирался писать в "Корсарах Зеленых морей", а вовсе не о пиратах и кладах). Но, кроме того, Вовка, сельский житель, помогал родителям в их деревенской работе – не все же время играть в Тарзана да мячик гонять. А Митя помогал Вовке. В прошлом году – от случая к случаю, а этим летом – всерьез. Неловко стало бездельничать, когда товарищ в трудах. Вместе они гнули спины на огородных сотках, и не всегда это было радостно, зато совесть не кололась, как крошки в постели. Приключения же потом делались еще интереснее.

А три дня назад дядя Саша на своей расхлябанной "копейке" привез в город к Зайцевым мешок свежей картошки. Сообщил, что это Митин заработок. Раньше, в колхозе, это называлось "трудодни".

Папа сказал:

– Саня, ты что, спятил в своей сельской местности? Дитя трудилось бескорыстно.

Мама замахала руками:

– Александр Сергеевич, как вам не стыдно! Везите обратно!

Однако дядя Саша ответил, что это не их, мамы и папы, дело. Они закоснели в своих дореформенных взглядах. А Митьке надо расти в нынешнем рыночном мире, где основа отношений – справедливая оплата труда.

Мите и неловко было, и все же приятно: первый в жизни заработок. Но он, как и родители, недоумевал: где этот мешок держать? Ни подвала, ни сарая, ни гаража у Зайцевых не было. Картошку круглый год малыми порциями покупали в ближайшей овощной лавке, Митя возил ее в хозяйственной тележке. Каждый раз была морока забираться в лифт – квартира-то на пятом этаже.

Дядя Саша сказал, что нет проблем: пусть мешок стоит на балконе.

– А что будет, когда придут холода? – наивно воскликнула мама.

Дядя Саша сказал, что "до холодов вы эти запасы слопаете за милую душу".

"Лопать" еще не начинали, мешок так и стоял, полный под завязку. И должен был напоминать старшим Зайцевым, что сын их не бездельничал все лето напролет.

И мама вспомнила. Сказала Мите вслед:

– Конечно, ты "вкалывал". Но и получил за это целый мешок.

– Я, что ли, с мешком должен идти в магазин? "Продайте мне тетрадку за десять кило картошки"! Да?

– Ты можешь сначала реализовать свой товар, – подала голос из комнаты мама. – Поспрашивай соседей, не нужен ли кому-нибудь картофель. Или… я видела, как такие же мальчики на улицах и на рынке торгуют овощами со своих огородов.

– Это вполне в духе времени, – добавил папа.

Конечно, это было форменное издевательство. Конечно, они знали, что ничего "реализовывать" Митя не станет! Потому что он (по маминым словам) "храбрый только с родителями, а в нестандартной обстановке – тише овечки". Это была не вся правда, но опять же близко к правде. И уходя на работу, мама с папой и помыслить не могли, ч т о предпримет их ненаглядный отпрыск.

А он приступил к задуманному.

3

Разумеется, начиная это дело, Митя не верил, что доведет его до конца. Это были только "ростки робких намерений, весьма далеких от исполнения". И все же он пошел на балкон и развязал мешок.

Картошка была крупная. Клубни один к одному, но довольно грязные. В сухой земле. Надо было придать им товарный вид – так он подумал. С мешком было не управиться, дядя Саша говорил, что в нем четыре пуда. Раза в полтора больше, чем в самом Мите. Он стал накладывать картошку в красное пластмассовое ведро, таскать и высыпать в ванну. Потом выхлопал опустевший мешок с балкона – к неудовольствию соседки с четвертого этажа Серафимы Сергеевны. И пустил в ванну воду.

Каждый клубень он мыл в прохладных струях. Вытирал полотенцем для рук и отправлял обратно в мешок. Сперва казалось – работе не будет конца, но часа через полтора все было готово. Что стало с полотенцем – особый разговор. Зато клубни теперь выглядели, будто розово-желтые поросята.

Митя все тем же полотенцем вытер пол, вымыл (то есть постарался вымыть) ванну. Смыл с лица и ног серые подтеки, сменил футболку. Сел на перевернутое ведро в позе известной скульптуры "Мыслитель".

Что дальше-то? Как доставить товар на рынок? (Как продавать, он пока не думал, страшно было). На хозяйственной тележке больше пуда не увезешь. Это что же? Четыре раза туда и обратно топать через полгорода?

Хорошо бы раздобыть какой-то транспорт. И помощника. Да, именно помощника! Вдвоем все трудные вопросы решать легче. Но главный приятель, сосед и бывший одноклассник Шурик Таманцев, был еще на даче. Пойти к Вадику Полянскому? Но много ли проку в таком деле от сверхвоспитанного скрипача и шахматиста? К тому же, никаких телег у Шурки и Вадика наверняка нет…

Митя отправился на двор. Он слегка кручинился, но и радовался в душе – никого не найдет, и совесть будет чиста. Я, мол, отступил от планов не по малодушию, а под давлением обстоятельств.

На дворе томились от зноя разлапистые клены. У дальнего подъезда подвывала противоугонной гуделкой пустая "девятка". Никто не обращал внимания – такие системы включаются от любого чихания. Да и некому было обращать. В тени сидели на лавочке две бабушки, сонно качали перед собой коляски. Ходили голуби, не глядя на кудлатую кошку Марфу, которая делала вид, что охотится, а на самом деле валяла дурака. В ближнем открытом гараже слышны были мужские голоса и звякали стаканы. А ребят – нигде никого…



Хотя нет, один был!

В дальнем краю двора, у тополей, зацепившись ногами за перекладину качелей, мотался вниз головой пацаненок в пестро-синей, похожей на платьице одежонке.

Надежды на этого мелкого акробата почти не было, но все же Митя пошел к нему. Для окончательной очистки совести.

– Елька, привет!

Он помнил, что пацана зовут Елька. Не знал только, имя это или прозвище. Елька был нездешний. Жил он где-то в соседнем квартале, в Тракторной усадьбе, а сюда заглядывал лишь временами – погонять футбол, прокатиться на чужом велике, поиграть в чехарду и вышибалу. Наверно, там, в Усадьбе, не было у него дружков-ровесников.

Относились к Ельке терпимо. Был он дурашливый, неунывающий и ловкий. Например, мог разогнаться на велосипеде, бросить руль, вскочить на седло и проехать так с десяток метров. Умел свистеть по-птичьи и жонглировать мячиками. Его никогда не обижали – даже те, кто считал себя крутыми. Но и всерьез не принимали. Больно уж какой-то мельтешащий. Да и не с этого двора, к тому же…

Елька упал на руки, постоял так, почесал кроссовкой щиколотку. Прыжком встал на ноги. Показал в растянутой улыбке большие неровные зубы. Тоже сказал "привет". И стал смотреть на Митю с веселым вопросом. У него были длинные, чуть раскосые глаза, темные волосы-сосульки и очень вздернутый нос – будто его нажали вверх пальцем. Две черные дырки целились в Митю, как маленькая двухстволка.

– Елька, не знаешь, где достать ручную тележку? Ну, такую, чтобы тяжелый мешок перевезти.

Елька сказал сразу:

– Знаю, конечно. У нас в сарае.

Это была удача. Хотя и досада – теперь не отвертишься. Но досаду Митя решительно задавил в себе. Сказал деловито:

– Дашь напрокат?

– Дам, конечно. А для чего?

– Да так, дельце одно… Надо продать мешок картошки. Понимаешь, заработал в деревне, а хранить этот сельхозпродукт негде. И деньги нужны, к тому же… Хочу на рынок свезти.

Елька поскреб макушку.

– Зачем на рынок-то? Это вон куда пилить! И торговать не дадут, сразу прискребутся рэкетиры всякие. У них там все поделено, платить надо…

"Этого еще не хватало! Слышала бы мама…"

– А что делать-то?

– Торговать можно везде. Где-нибудь на улице… Я знаю одно место!

– Далеко?

– Ничуть не далеко! В двух шагах за Усадьбой. Там даже не улица, а просто дорога. Но по ней все время народ топает: кто на остановку Ключи, на автобус, кто в Первомайский супермаркет… У этой дороги в том году даже продуктовый киоск стоял, да потом его сожгли.

– Зачем?!

– Ну, конкуренция, – со знанием торговой специфики отозвался Елька. – Дело обыкновенное.

– А меня не это… не сожгут? – Митя сделал вид, что шутит. Но Елька понял правильно:

– Не-е! Не успеют! У тебя же всего один мешок! Мы его за один час!

– Слушай… а ты, значит, поможешь, да?

Он сказал с прежней готовностью:

– А чего ж! Конечно! – И деловито вытер пыльные ладони о полинялую, но чистую (видать, недавно выстиранную) рубашку, о лиловые и голубые квадраты с белыми и черными кораблями, штурвалами и даже осьминогами. Рывком заправил ее под резинку, в такие же штаны, и стукнул о землю потрепанными кроссовками.

– Пошли за колесами!

Тебе – половина и мне – половина

!

Трудно поверить, но за три года (с того дня, как переехали сюда, в двухкомнатный "кооператив") Митя ни разу не был в Тракторной усадьбе. Хотя она под боком! Просто не подворачивался случай. Школа, магазины, остановка трамвая были в другой стороне. По краю Усадьбы Митя проходил изредка, если шел в Первомайский магазин или в аптеку за мазью для папиной поясницы, а внутрь не совался. Не было желания. Казалось, что жители там с недобрыми нравами. Наверно, косо глядят на чужаков.

Но сейчас никто косо не глядел. Вообще не смотрели на Митю и Ельку. Несколько мужиков с татуированной мускулатурой за дощатым столом пили пиво и стучали доминошками. Две тетки натягивали между деревянными балконами веревку с мокрым бельем. Ходили по асфальтовым дорожкам сонные псы. Лениво посторонились, когда мимо прокатил на трехколесном велосипеде румяный дошкольник – совсем такой же, как малыши в Митином дворе. Он помахал Ельке (и Мите заодно) синей пластмассовой саблей.

Усадьба состояла из десятка двухэтажных домов – бревенчатых или обитых почерневшим тёсом – с решетчатыми балконами и верандами. Построили их для рабочих Тракторного завода в давние времена, которые у взрослых назывались "довоенные". Удивительно, что такая старина сохранилась рядом с центром. Вон, торчит над крышами белый двадцатиэтажный дом областного правительства (конечно же – "Белый дом"), а здесь – деревенская тишь. Густая зелень рябин, сирени и высоченных тополей. И даже дубы есть, хотя в здешних местах они редкость.

А травы – выше головы! Особенно много той, у которой пунцовые и розовые цветы, похожие на маленькие орхидеи. Митя и раньше видел такую на обочинах, но отдельными кустами, а здесь – целые рощи! Не поймешь даже – сорняк это или развели нарочно…

Елька привел Митю к длинному сараю, сбегал за ключом, выкатил сквозь широкие двери сооружение на больших, как у деревенской телеги, колесах. Фанерный короб с короткими оглоблями.

– Во! Ее для сбора бутылок соорудили…

Митя постеснялся спросить, кто именно собирал бутылки. Какое его дело! Несмотря на громоздкий вид, телега оказалась легкой на ходу. Они бегом докатили ее до Митиного подъезда. Елька прихватил с собой еще маленькое жестяное ведерко.

– Вдруг кто-нибудь захочет мелкую порцию!

Митя лишь дивился Елькиной практичности.

С полчаса провозились с погрузкой. Сперва доставляли картошку вниз ведрами, а оставшуюся треть (с натугой!) приволокли прямо в мешке. Ящик оказался почти полным.

Впряглись, потянули. Ого! Это вам не пустую телегу катить! Но поднажали, и она поехала.

Опять пересекли Усадьбу. Выбрались на асфальтовый тротуар, что вел вдоль заброшенных домов – с узорчатыми разбитыми крылечками и прочими остатками старинной красоты. И снова Митя подумал: "Странно как! Я и не знал, что рядом такая глушь. Вот домашнее дитя…"

Перешли улицу Полярников с трамвайной линией, затем пыльный сад на задах торговых складов и выкатили свой груз на асфальтовую полосу между старых тополей и кленов. Тротуар – не тротуар, дорога – не дорога. Видимо, т а с а м а я. Народу здесь и правда было много. Особенно пожилых тетушек с сумками. Бодро шагали туда-сюда. Неподалеку вскрикивали электрички, и виден был меж деревьев решетчатый мост над рельсами.

Елька умело выбрал полянку под кленами, у самого асфальта.

– Приехали. Давай…

Митя хлопал ресницами. Что давать-то?

Елька прыгнул на колесо, накидал в красное ведро клубни – до верху. Чуть не упал от тяжести, когда протянул сверху Мите. Тот подхватил торопливо и виновато. Елька наполнил и жестяное ведерко. Прыгнул на траву.

Оба ведра они поставили на обочине. Сами встали рядом. Елька – беззаботный и независимый, Митя… ох, провалиться бы куда-нибудь…

Но не провалился. Почти сразу подошел широкий парень в темных очках, с оранжевым рюкзаком за плечами и с тросточкой. Стукнул тросточкой по большому ведру.

– Почем фрукты-овощи?

Митя заморгал, глянул на Ельку. О цене-то не подумали! Елька, видать, тоже растерялся. Первый раз за сегодня.

– Сейчас, – заторопился Митя. – Минутку… – В мозгах будто защелкал калькулятор. Старую картошку Митя в июле покупал в овощном магазине по шесть рублей за кило. Свежая, конечно, дороже. Насколько? На рубль? И сколько килограммов в ведре? Десять? Значит, ведро – семьдесят рублей?

Парень, однако, не стал ждать.

– Коммерсанты! Прежде чем соваться в торговлю, определитесь в условиях рынка, салаги. – И пошел, вихляя своей альпинистской поклажей.

– Я думал, ты знаешь, почем продавать, – виновато сказал Елька. А в чем он был виноват-то?

Митя хлопнул себя по глупому лбу и быстро поделился расчетами.

– Тебе как надо продать? – снова обрел деловитость Елька. – Подороже или побыстрее?

– Побыстрее!

"Ох, побыстрее…"

– Тогда большое ведро по шестьдесят, маленькое – по тридцать. А можно еще и половинками, если кто захочет…

"А можно и совсем мелкими кучками", – хотел предложить Митя. Но не успел. Елька исчез.

То есть он сиганул куда-то! Вверх! Митя обалдело вскинул голову. Елька висел на клене вниз башкой, как летучая мышь. Его побитые ноги цеплялись за толстенный сук, рубашка съехала на грудь, ниже уха болтался на суровой нитке алюминиевый крестик. И в таком вот положении Елька жизнерадостно, будто клоун при выходе на арену, завопил:

– Дамы и господа! Спешите скорее сюда! Вы когда-нибудь ели сладкие бататы из индейской долины страны Нукаригва?! Конечно, не ели! И не надо! То, что вы купите у нас, в тысячу раз питательнее и вкуснее! Сплошные витамины! А цена! Это никакая даже не цена, а только половинка цены!..

Митя обомлел, увидев, как их "торговую точку" обступает народ. Дядьки-пенсионеры, женщины с сумками, несколько парней и девиц студенческого вида (им-то что, лишь бы поглазеть!). Полная тетя в цветастой косынке деловито спросила:

– Почем ведро?

Елька опередил Митю, сообщил с дерева:

– Всего шестьдесят! Смешная цена!

Тетя осуждающе покачала головой (видимо, для порядка), но торговаться не стала. Разверзла пасть большущей сумки на колесах.

– Сыпь.

Митя с натугой поднял, вывалил картошку. Суетливо поднял упавшие мимо сумки клубни. Не считая, скомкал и сунул в карман на шортах деньги. Уши были горячими. А Елька опять бесстрашно заголосил:

– Дорогие покупатели! Не нужны вам заморские страны! Не нужны ананасы и бананы! Наша картошка заменяет все фрукты и овощи! Покупайте и радуйтесь! Всего за полцены! Лишние деньги нам не нужны!..

Молодой женщине, за которую цеплялся толстый карапуз, понадобилась порция из маленького ведра. Митя высыпал ее в корзину. Малыш вцепился в край корзины.

– Дай…

– Нельзя, Андрюшенька.

– Ы-ы-ы!..

Елька упал с клена. Скакнул на телегу, выхватил из ящика фигурный розовый клубень, прыгнул к Андрюшеньке.

– На! Сладкий, как груша "аквапупа"!

Андрюшенькина мама засмеялась. Те, кто стоял рядом, тоже. Сразу две женщины с сумками-тележками потребовали по большому ведру. Елька, балансируя на колесе, ловко наполнял посуду. Протягивал Мите…

Потом наступил перерыв. Оказалось, что на дороге никого. Елька присел на корточки и, задрав нос-двухстволку, смотрел на Митю – весело и вопросительно: "Ну, как?"

Мите было неловко, будто он сам только что болтался вниз головой перед зрителями и декламировал. Но… прежнего страха уже не было. Стало даже интересно.

– Нормально, Елька. Только… ты бы не кувыркался все-таки, как в цирке…

– А почему? Это же реклама. Да ты не стесняйся, люди-то на меня смотрят, а не на тебя! – Он будто видел Митю насквозь.

– Елька, много там еще в коробке?

– Половина!

– Ох… – Мите казалось, что он торчит здесь давным давно. Хотя прошло, конечно минут пятнадцать.

Кто-то тихонько тронул Митин локоть:

– Сынок…

Рядом стояла сморщенная бабка (и откуда взялась?). Ростом ниже Мити, впалый рот, блеклые глаза, пыльный зимний платок. Из-под мятого подола (то ли платья, то ли халата) высовывались ноги в сморщенных чулках и мужских полуботинках. Бабка опять шевельнула губами:

– Сынок… дай две картошечки. Денежек-то нету совсем… – И протянула мятый бидончик без крышки. – Вот сюда. Христа ради…

– Да… конечно… – Митя засуетился, выбирая картофелины покрупнее. – Вот… – Клубни стукнули об алюминиевое дно.

– Храни тебя Господь… – и бабка двинулась по краю асфальта, неспешно переставляя полуботинки. Митя встретился с Елькой глазами. В них, в Елькиных глазах, не было теперь клоунского азарта. Был… вопрос какой-то. Митя опять огрел себя по лбу.

– Елька! Надо ей насыпать полный бидон!

– Ага! Давай, я… – Он схватил ведерко, побежал, выгибаясь от тяжести, догнал бабку. Начал совать в бидон картофелины. Кажется, говорил что-то. А она стояла обмякшая. Почти что испуганная…

Елька побежал обратно, а бабка мелко крестила его вслед. У Мити нехорошо зацарапало в горле. Будто он виноват был и перед этой старушкой, и перед всем белым светом.

– …Вы так ни хрена прибыли не поимеете, джентльмены, – раздался рядом юный басок. – Благотворительность и бизнес две вещи несовместные, как говорил классик.

Это подкатил на велосипеде парень лет восемнадцати – в обрезанных джинсах, в майке с портретом какой-то рок-звезды, в сдвинутых на лоб очках-зеркалках.

– Научить вас торговать?

– Обойдемся, – буркнул Митя. Не очень, правда, решительно.

– Невоспитанный ребенок… Ладно, вали ведро в кузов, беру не торгуясь.

К багажнику была приторочена пластмассовая корзина (вроде тех, что в магазинах самообслуживания). Митя ухватился было за ведро. Но умный Елька сказал:

– Сперва деньги…

– Ты что, юноша! А где доверие фирмы к покупателю? Я такого отношения не приемлю!

– Тогда жми отсюда, – бесстрашно посоветовал Елька.

– Тю-у, какой невежа! Я вот обтрясу с тебя морскую атрибутику! – Парень перекинул ногу через раму. У Мити вмиг осело в низ живота все нутро. А парень опустил очки, как забрало. – У вас патент на торговлю есть?

– Вон люди идут, – сказал Елька. – Сейчас крикну, будет тебе патент и счастливый момент. С печатью на заднице.

И правда, от моста двигались прохожие, человек десять. В том числе два военных. И парень укатил с резвостью велогонщика.

"Уф… Что я делал бы без Ельки?"

А Елька схватил три картофелины, бросил над головой и… зажонглировал, как цирковой артист.

– Господа, подождите минутку! Гляньте, что за картошка! Лучше картошки, чем эта, больше нигде даже нету!

И опять их обступили. Кто-то смеялся. Седоусый дядька спросил цену и раскрыл большущий, старинного вида саквояж.

– Сыпьте, артисты. Глядеть на вас – полный спектакль.

А Елька не унимался. Он щедро кинул в саквояж свои три клубня (сверх того, что вывалил Митя) и встал на руки. И пошел так вокруг телеги.

– Уважаемые покупатели, торопитесь! Товар кончается, магазин закрывается!

У Мити купили сразу две порции – из большого и маленького ведра. И опять покупателей не стало. А на другой стороне дороги Митя увидел странную девицу. Девочку… Кажется, свою ровесницу.

2

Да, она была не старше Мити и в то же время какая-то крупная. Не то чтобы толстая или грузная, но… широкая такая, с большой головой, усыпанной темными кудряшками, толстогубая. С серьгами-полумесяцами. Ну, прямо африканское создание. На ней были тесные истертые джинсы и просторная кофта – настолько разноцветная, что куда там Елькиному костюму!

Девчонка подняла черный аппарат и нацелилась на Митю и Ельку. Митя понял: не первый раз!

– Эй! – сказал он.

– Чего "эй"? – отозвалась нахальная "африканка".

– Зачем снимаешь? – И Митя зашагал к ней через асфальт. Но без всякой внутренней уверенности. Он более или менее разбирался в людях и знал: у таких вот особ решительный характер. Может и накостылять по шее. Тем более, что весовые категории – разные и не в Митину пользу. Мало того, он ее вспомнил! "Африканка" училась в их лицее, тоже в шестом классе, только встречались они редко и друг друга не знали. Шестой "Л" (литературный) и шестой "А" (архитектурный) занимались в прошлом учебном году в разные смены.

Митя однажды видел, как у раздевалки в эту особу врезался с разбега щуплый резвый пятиклассник. Она поймала его за ворот, вздернула под мышку и отсчитала бедняге по макушке несколько крепких щелчков – при одобрительном молчании дежурной учительницы.

Как бы и здесь не случилось что-то похожее.

Но девочка глянула спокойно. Глаза были коричнево-бархатные и нисколько не сердитые.

– Ты чего перепугался? Я же не для компромата снимаю. Вы же ничего плохого не делаете, а наоборот…

– А зачем тебе это "наоборот"? – сурово и подозрительно спросил Митя (Елька смотрел издалека).

– Ну, так просто. Уличная сценка. Я их собираю для интереса. Для своей коллекции.

– Спрашивать надо, прежде чем собирать, – пробурчал Митя.

– Но зачем! Если всех на улице спрашивать, ничего толком не снимешь!.. Разве бы он стал так бегать на руках, если бы я спросила: "Мальчик, можно тебя сфотографировать?"

– Не-а, я бы не стал… – Оказывается, Елька уже подошел.

– Вот видишь, – сказала "африканка" и закрыла объектив. И вдруг улыбнулась Мите: – А я тебя знаю. Ты Зайцев из шестого "Л". То есть уже из седьмого. В нашем "Гусином пере" печатался твой рассказ, а я там зам. ответственного секретаря… Рассказ "Битва при Фермопилах", да?

Митя покраснел. Свой исторический опус он считал неудачным, написать его уговорила Митю Анна Сергеевна, историчка… Скандалить теперь было совсем неудобно. Елька, видимо, считал так же. Он – человек практичный, он сказал:

– А карточку дашь?

– Дам, – отозвалась она. – Даже две. Скажите ваши адреса, я принесу.

– Не врешь? – Елька насмешливо нацелил на девицу с аппаратом нос-двухстволку.

Она сообщила веско:

– Я никогда не вру, если речь идет о профессиональных делах. Журналист должен беречь свое имя.

– А оно какое? – тем же тоном поинтересовался Елька.

– Меня зовут Жанна Корниенко, – и качнула серьгами.

– "Стюардесса по имени Жанна", – вспомнил Елька известную песенку.

– Тебя давно не учили хорошим манерам?

Елька подумал и сказал, что никогда не учили.

– Это не поздно исправить.

Елька встал на руки и ушел через дорогу, на которой плясали солнечные пятна. Митя и Жанна посмотрели ему вслед.

– Адрес-то скажи, – напомнила Жанна. – Куда принести снимки?

"Неужели правда принесет?"

– Улица Репина, дом двадцать, квартира тоже двадцать. Первый подъезд. Запомнить легко… А телефон – почти сплошь четверки: сорок четыре, ноль четыре, сорок один.

– Я запомню.

Елька между тем сыпал картошку из маленького ведра в сумку очередной покупательницы. Потом звонко сказал:

– Мить, всё! В ящике пусто!

– Тебя, значит, Митя зовут? – спросила Жанна, старательно застегивая чехол "Зенита".

– Значит, так… Ну, пока.

– Пока! – И она пошла под кленами в сторону моста. Яркая такая, цыганистая. Серьги отбрасывали солнечные вспышки. Митя подбежал к Ельке. Тот протянул на ладони три мятые десятки.

– Вот…

– Подожди…– Митя кинул десятки в ведерко. Потом стал выгребать остальной заработок. Шорты на бедрах оттопыривались от затолканных в карманы скомканных бумажек и съезжали от тяжести монет. Митя побросал в ведерко все деньги. – Давай считать.

Сидя на корточках, они принялись перекладывать деньги из маленького ведра в большое. Набралось триста тридцать два рубля.

– Непонятно, почему так, – вздохнул Елька. Мы же маленькими кучками не продавали нисколько, мелочи быть не должно.

– Да ладно! – с удовольствием откликнулся Митя. – Все равно куча денег. У меня столько не было ни разу.

Елька молчал.

Почти треть суммы составляли металлические пятирублевки. Митя отсчитал одиннадцать десяток, одну пятерку и добавил еще рублевую денежку. Давать Ельке много монет не стоило, его трикотажные кармашки не вынесли бы этого веса. Митя встал, затолкал опять свои деньги в карманы, а Ельке протянул его долю:

– Держи.

Елька глянул, не поднимая лица:

– Зачем?

Сейчас, когда он смотрел исподлобья, лицо его стало не дурашливым, не клоунским, а… в общем, совсем другим. В глазах – испуганный вопрос.

– Ну… – слегка растерялся Митя – А как же? Ты же работал, помогал…

– Ага. Ты сказал "помоги", я сказал "ладно". За деньги разве помогают?

– Но ты же… вон как помогал! Изо всех сил! Мы же вместе работали. Значит, и деньги общие.

– Да картошка-то твоя!

– А… да я бы ни одной не продал без тебя! – со всей искренностью выдохнул Митя. – Елька! Куда бы я без твоей телеги? И без твоей рекламы!

– За рекламу хватит и пятерки, – как-то скучно отозвался Елька. Помусолил палец, извернулся, начал оттирать на ноге, на острой косточке, прилипшую пыль.

Стало Мите неуютно, словно опять в чем-то виноват. Он потуже затянул ремешок, присел перед Елькой.

– Ты обиделся, что ли?

– Я? Ни капельки! – И опять он сделался прежний, готовый пройтись колесом.

– Постой… Елька! Должна же быть справедливость! Почему ты не хочешь? Мы же вместе всё делали. Значит… давай как в песне!

Елька опять настороженно вскинул глаза:

– В какой?

– Ну… просто я вспомнил одну, старую. Там такой припев: "Тебе – половина и мне – половина"…

Елька мигнул, опять лизнул палец, почесал им подбородок. Растянул в нерешительной улыбке губы.

– Тогда… ладно. – И протянул растопыренную ладонь.

Он затолкал бумажки в нагрудный карман, а рублевую монетку положил на колено.

– Сейчас загадаю… – И щелкнул по ребру денежки. Денежка, сверкая, улетела на асфальт. Елька подбежал, схватил. – Орел! Значит… так и надо.

– А что ты загадал?

Он сказал с тихим вздохом:

– Секрет.

Ну, секрет так секрет. Они впряглись в пустую тележку и бодро двинулись к дому (ведра погромыхивали в фанерном ящике).

– Елька, ты где научился так выступать? И акробатничаешь, и жонглируешь…

Он сказал с готовностью, но без веселья:

– А, помаленьку… отец иногда учил. Он в цирке работал. Сперва акробатом. А потом начал это… – Елька щелкнул себя по тоненькому горлу. – Ну и перевели в униформисты… Он мне много чего показывал. А если не получалось – бряк по затылку: "Не вешай нос, держи кураж!" Он, когда трезвый, то ничего бывал, не злой…

"Бывал…"

– Елька, а он что… Его уже нет, да?

– Есть, только неизвестно где. Мама Таня его поперла из дома год назад. Ну, он появлялся сперва, а потом уехал. Говорят, в Самару…

– А мама Таня… она твоя мама, да?

– Ага. Только не родная. Но она все равно лучше всякой. Родную-то я не помню, она от воспаления печени померла, когда я еще ясельный был. Ну, отец и женился на маме Тане.

Митьке бы не соваться в чужие беды. Но и молчать было неловко. И он скованно спросил:

– Значит, она лучше родного отца? Раз ты с ней…

– Когда они разошлись, он меня сперва с собой взял. Говорит: подготовлю, будешь в цирке выступать. А скоро начался такой "цирк"… Связался с какой-то, начали вдвоем керосинить, а меня в интернат… Я там за два месяца такого натерпелся… Слыхал, какая в армии бывает дедовщина? Ну и там тоже… большие парни… Мама Таня меня насилу разыскала и забрала. Без всяких разговоров…

– Ты ей… купи что-нибудь хорошее, – неловко посоветовал Митя.

– Да не-е… Я просто ей все деньги отдам. То есть почти все. А себе куплю только пачку крабьих палочек. Знаешь про такие?

– Конечно! Я их во как люблю!

– Я тоже. Пуще всякого мороженого… То есть мороженое я вообще не люблю, потому что ненавижу снег… – И Елька сильно дернул плечами.

Корсары Зеленых морей

1

– Во всяких делах есть свои традиции, – со вздохом умудренного человека произнесла директриса Кира Евгеньевна. – И в таких вот неприятных – тоже. Ученик, совершивший какой-либо проступок, сначала, как правило, отрицает свою вину: "Я – не я…" Но потом-то истина все равно всплывает на свет. И давай, Зайцев, будем считать, что мы отдали дань традиции и… как поется в одной песне, "первый тайм мы уже отыграли". Ты поупрямился, мы это терпели. Теперь пора и к делу… А?

– Что? – сказал Митя.

– Пора честно признаться в своих делах.

– В каких? – с тайным злорадством сказал Митя.

Наступило нехорошее молчание – как повисшая над столом крепкая ладонь завуча Галины Валерьевны. Но ничего не взорвалось, не лопнуло. Очень-очень терпеливо Кира Евгеньевна произнесла:

– В таких делах, что ты, Дмитрий Зайцев, лицеист седьмого класса "Л", позавчера не пошел на уроки, а в одиннадцать часов отправился к телефону-автомату, набрал номер моей приемной и сообщил измененным голосом, что в подвале заложена самодельная ртутная бомба со взрывателем замедленного действия…

– Какая бомба? – с искренним любопытством переспросил Митя.

– Ты сам знаешь какая! – Она уже не помнила, что надо говорить "вы".– Ты сам объяснил подробно! Внутри пороховой заряд, а пустотелая оболочка заполнена ртутью, собранной из градусников.

– Неужели не понятно, что это вранье! Сколько градусников пришлось бы расколотить!

– Конечно, вранье. Неумная подростковая фантазия. Но администрация обязана реагировать на к а ж д ы й такой сигнал. Поэтому пришлось эвакуировать все классы и вызвать специалистов. То есть ты добился, чего хотел…

– А чего я хотел?

– Сорвать занятия! – Завуч Галина Валерьевна все же опустила трескучую ладонь. Многоголовый педсовет вздрогнул. И Митя. И все же он спросил:

– А зачем?

– Что "зачем", Дима? – проговорила "англичанка".

– Зачем мне срывать занятия?

– Все это мы и пытаемся выяснить – разъяснила директорша, пытаясь остаться в рамках лицейской сдержанности. – Для чего ты пропустил занятия, отправился к телефону…

– Кстати, даже известно, к какому, – вставил князь Даниил. К заброшенной будке на пустырях у Тракторной усадьбы. Видимо, полагал, что это поможет замести следы.

– Да как их там заметешь-то! Про эту будку все ребята знают, она одна бесплатная осталась на всю округу! Там по утрам иногда даже очередь собирается! – Митя сумрачно резвился в душе. Понимал, что шутит с огнем, но… пусть! – У кого в школе контрольная или прививки, сразу: "У нас заложена бомба!" Там даже специальная железная кружка есть, во-от такая. Ее ко рту приставляют, и голос меняется, гулкий делается. Как у рапсодов…

– У кого, у кого? – поинтересовалась юная музыкантша Яна Леонтьевна (уж ей-то надо бы знать).

– У древних греческих певцов. Они, когда выступали с пением всяких там "илиад", снизу приставляли ко рту горшок, и голос разносился, как эхо…

Кира Евгеньевна покивала:

– Ну, наконец-то. Теперь-то ты не станешь больше запираться? Такое знание деталей вполне доказывает твою причастность…

– А как оно доказывает? Эти детали хоть кому известны. И телефон тоже…

2

Тут была неточность. Про телефон было ведомо не всем. Ну, пацаны да, знали, а среди взрослых – лишь некоторые окрестные жители. Потому что будка стояла среди всяких буераков.

И Митя узнал о ней лишь в день "картофельной операции". Вернее, вечером.

После торговли вернулся он домой в середине дня и до вечера чувствовал себя победителем. Правда, повесть "Корсары Зеленых морей" не очень-то двинулась – несмотря на новую французскую тетрадь и японскую ручку. Написалось меньше страницы. Но Митя решил, что не будет расстраиваться, дождется вдохновения и тогда уж… А пока, чтобы вновь порадоваться, пересчитал оставшиеся после покупки деньги. Было чуть больше семидесяти рублей. Митя на столе придавил бумажки столбиком пятирублевок.

Мама и отец пришли с работы одновременно. Мама зачем-то сразу заглянула в ванну и захотела узнать, "что? здесь? происходило?"

Митя сообщил, что происходило мытье картошки, которую он, Митя, как ему и было сказано, "реализовал". И купил на вырученные деньги необходимую тетрадь. И черную ручку. А оставшиеся деньги он честно вносит в семейный бюджет, чтобы никто больше не считал его бездельником. И широким жестом указал на стол, где лежали ассигнации и монеты.

Была сенсация. Мама забыла, что следует поругаться из-за ванны. Папа покашливал и чесал щетинистый подбородок. Правда, узнав, к а к а я именно выручка, заметил неосторожно, что могла бы она быть и посолиднее. Мама пронзила его в з г л я д о м. А Митя сообщил, что работал с партнером, который обеспечивал транспорт и рекламу. Так что сами понимаете…

Мама и папа захотели узнать подробности. Митя подробности изложил и даже попытался воспроизвести, как Елька на ходу декламировал торговые лозунги.

– Вот кого надо в литературный класс! А вы зачем-то упихали в лицей меня!

Но и это "упихали" ему сегодня простили. Потому что была радость. И дело не в заработанной сумме, а в том, что сын впервые совершил с а м о с т о я т е л ь– н ы й п о с т у п о к!

А вечером, около восьми, родители ушли к Юрию Юрьевичу, папиному коллеге, который отмечал десятилетие свадьбы.

Когда уходили, Митя надулся:

– А мне опять сидеть дома одному.

– Что значит "опять"! – тут же взвинтилась мама. – Можно подумать, что мы каждый вечер ходим по гостям! Собрались в кои-то веки! А ты, значит, маленький и боишься побыть дома один?

– Не боюсь, а скучно.

– Ты же купил свою в о ж д е л е н н у ю тетрадь! Вот, сиди и пиши!

– А по заказу не пишется! Это ведь не конторские бумаги в страховой фирме!

– Отец, ты послушай, как он разговаривает! – разгневалась мама, которая работала именно в такой фирме.

– Ну, началось! – грозно сказал папа. – Дмитрий!

– Не началось, не началось! Идите, танцуйте там и пейте заморские вина. Только не говорите: "Не смей весь вечер сидеть у компьютера".

– Не смей весь… тьфу! Сиди сколько влезет, – сказала мама. – Только не лезь в мои рабочие файлы.

– И в мои, – сказал папа.

– Больно надо…

Обычно по вечерам у монитора сидели папа или мама – работа. Попробуй подступись. Да Митя не очень-то и рвался: после суматошного дня лучше поваляться с книжкой на диване. Однако сейчас подумал, что неплохо посидеть у экрана, когда никто не прогоняет, помочь мускулистому Гераклу в игре "Двенадцать подвигов" или посражаться с чудищами в страшилке "Лабиринты черного замка"

Но когда он в комнате родителей сел к заслуженной и обшарпанной "четверке", пальцы почему-то сами вызвали программу "Word".

И появилось на экране белое, как тетрадная страница, поле. И Митя вдруг испытал зябкое волнение – такое же, как при виде чистого тетрадного листа. И… то, что с трудом писалось в новой тетради, сейчас вдруг "поехало" само собой. Митя быстро напечатал придуманное еще днем начало и с разгона пошел дальше:

"…Конечно, никаких морей под Мокрушином нет. Есть только пруды, где разводят карпов, да небольшое Медвежье озеро, вокруг которого сроду не водилось никаких медведей, а только лягушки да дикие утки. Зато зелени вокруг Мокрушина полным-полно. Это и луга, и перелески, и Ермиловский бор, в котором заблудиться – раз плюнуть. Это Вовка любит так говорить по всякому делу: "Раз плюнуть!"

Я сказал ему однажды:

– Давай придумаем, что вокруг нас Зеленые моря, а мы в них – корсары. Как Френсис Дрейк!

– Раз плюнуть!

И мы придумали. И взяли в нашу команду соседскую Лариску Батянину и ее восьмилетнего брата Лёшку. Он хотя и самый младший, зато хитроумнее всех.

Это он, Лёшка, сразу сказал, что пираты, корсары и прочие дрейки посуху не плавали и что пускай Медвежье озеро будет частью Зеленых морей, а он знает, где на нем раздобыть корабль. Это старая никому не нужная лодка, она лежит у воды на песке, и надо только пробраться к ней через сухие тростники.

Пробирались мы долго. И я предложил назвать эту широченную прибрежную полосу "Стреляющая пустошь", потому что сухие стебли трещали под ногами, как пистолетные пистоны. И все согласились. А маленький полуостров с песком, где лежала лодка, я предложил назвать "Язык желтого дракона". И все опять согласились, кроме Лариски, которая сказала, что драконы противные, как жабы. Но нас было большинство.

Лодка оказалась совсем исправная, без дырок. И тут мы заметили, что Лёшка как-то странно пригибается и оглядывается и разговаривает шепотом. Лариска взяла его за шиворот и велела признаваться, в чем дело. И он "кажется, вспомнил", что эта лодка "кажется, не совсем ничья, а кажется, одного рыбака, которого зовут Константин Петрович".

Мне захотелось домой.

Лариска хотела дать брату подзатыльник, но он присел.

А Вовка сказал, что мы же не знали, что лодка не беспризорная и что так и скажем, если что… А сперва покатаемся и поиграем в нападение корсаров на испанский город Картахену, как в книжке "Вскормленные океаном".

Я сказал, что тяжелую лодку нам не спихнуть на воду. Но Вовка сказал "раз плюнуть". И мы начали спихивать. И мне еще сильнее захотелось домой, но приключений тоже хотелось. Хотя известно, что приключения – это сплошные неприятности, только про них почему-то потом интересно вспоминать…"

За окнами было уже темным темно – август. А Митины пальцы будто сами собой бегали по клавишам. Вот тебе и "на компьютере я не могу"! Оказывается, очень даже "могу"!

Митя вдохновенно облизывал губы. Иногда переставал печатать, чтобы перечитать абзац и сразу исправить опечатки (а их – куча!). И потом – снова!

"…Вместо весел мы нашли в ольховнике длинные кривые палки. Вовка сказал, что на мелких местах можно ими толкаться, а на глубоких грести. Я сказал, что грести такими нельзя. Но Вовка, конечно же, сказал, что раз плюнуть"…

Митя закрыл глаза, вспоминая запах сырого песка, теплой озерной воды и осоки. И "замирательное" ожидание близких приключений… И в прихожей неприятно, непрошено зазвонил телефон.

Кто бы это? Мама интересуется, все ли у Мити в порядке? Но известно, что у Юрия Юрьевича нет телефона.

Митя выскочил в прихожую, с опасливым ожиданием сказал в трубку:

– Квартира Зайцевых… Кто вам нужен?

3

В трубке часто дышали.

– Кто это?

– Митя, это ты? – спросил сиплый голосок.

– Я… А ты кто?

– Елька…

– Какой Елька? – Это вырвалось просто от удивления. Митя, конечно, сразу понял, "какой". Но чего ему надо-то? Да еще в такой час…

Днем они расстались у Елькиного сарая быстро и беззаботно. Без всяких обещаний встретиться снова. "Ну, пока, Елька". – "Ага, пока…" Митя взял свое красное ведро и пошел, гулко стукая по нему коленками и не оглядываясь. И разве мог подумать, что на ночь глядя будет такое "дзынь-дзынь"?

– Ну, Елька я! С которым ты картошку продавал! – Сквозь сипловатость пробился нетерпеливый звон. И… обида?

– Да понял я, понял! А чего ты чуть не в полночь трезвонишь?

– Ты, что ли, спал уже?

– Я не младенец. Но я не понимаю. Что случилось… Елька?

– Да ничего. Просто… – Звонкость в голосе пропала. И опять он стал тихий, сипловатый. От виноватости?

– Ты откуда звонишь? – Трудно было представить, что дома у Ельки есть телефон.

– С автомата… Тут, недалеко…

– А как ты узнал мой номер?

– Ты же сказал тогда той девчонке с аппаратом. Ты громко говорил. Я запомнил…

– Ну, ладно. Ну и… А все-таки зачем позвонил-то?

Было слышно, как Елька посопел. И выдохнул:

– Я спросить хотел… про одно дело.

– Тогда спрашивай! – кажется, это вышло сердито. Но раздражения не было. Была непонятная тревога. Митя вдруг будто увидел, как щуплый Елька в своем "корабельном" костюмчике ежится в тесной будке под желтой лампочкой и боится что-то сказать в трубку. – Говори скорее! А то связь разъединится, а у тебя, наверно, жетонов больше нет.

– И не надо, я с бесплатного… Мить…

– Что?

– А вот та песня… про две половины… она откуда?

– Песня?.. Она старая. Я слышал как-то от отца. Они ее в детстве пели, в летнем лагере. Когда еще были пионеры.

Папино детство было за дальними далями, лет двадцать назад. Но он иногда любил вспоминать. Костры там, походы всякие…

– Мить, а она… про что?

– Ну… про двух друзей, кажется. Я же только чуть-чуть помню. Там вроде бы такие слова: "Мы хлеба горбушку – и ту пополам. Тебе – половина и мне – половина…" А тебе-то это зачем?

– А ты… ты мне тогда это просто так сказал?

Тихо стало. Только шевелились в телефонном эфире электронно-магнитные шуршащие волны. А в комнате щелкали большие круглые часы.

– Елька…

– Чего…

– Где твой телефон?

– Я же говорю: недалеко от нашего дома!

– Значит, и от нашего недалеко. Ты знаешь, где я живу?

– Ты же сказал ей адрес…

– Иди к моему подъезду и подожди. Я сейчас спущусь.

Домовой. Ночная история

1

Елька был сейчас такой, каким его Митя недавно представил: съеженнный, виноватый, освещенный желтой лампочкой. Только не в будке, а рядом с крыльцом, у скамейки. Он казался озябшим, хотя вечер был пушистый от тепла. Он быстро качнулся навстречу Мите, вытянул цыплячью шею. Но тут же опустил голову.

– Давай, – решительно (чтобы задавить неуверенность в себе) сказал Митя. – Выкладывай, ч т о у тебя?

– Здесь? – шепнул Елька.

– Ну… если хочешь, пойдем ко мне.

– Нет… пойдем лучше на мою горку.

– Где это?

– Недалеко… Я там часто сижу. Такое место…

– А зачем нам туда?

Елька длинно втянул ртом воздух, длинно выдохнул. Обнял себя за плечи. Глянул вбок. Сказал еле слышно:

– Потому что там легче говорить про… такое… когда надо признаваться…

– В чем? – так же тихо спросил Митя.

– Ну… пойдем, – и глянул исподлобья. Как там, у дороги, когда речь пошла о деньгах.

– Елька… а почему ты решил в чем-то признаваться? Почему м н е?

– Но ты же сказал, что "тебе половина и мне половина". И что это не просто так…

"И значит, ты мой друг", – мысленно закончил Митя мысль наивного Ельки.

Самым разумным было отказаться от такой дружбы. По крайней мере, до утра. Совсем не хотелось тащиться среди тьмы на какую-то горку. Мелькнуло даже опасение: "А вдруг этот птенчик пудрит мне извилины, вдруг у него большие дружки из Тракторной усадьбы? Заведут куда-нибудь, а там…" Сразу стало противно от такой боязни, но она не исчезла.

И все же другая боязнь оказалась весомей: та, что, если сейчас он вернется домой и благополучно сядет за компьютер, а потом спокойненько ляжет спать, вот этого "спокойненько" не получится. А получатся тошнотворные угрызения, что оставил доверчивого пацаненка, у которого не то беда, не то какие-то страхи…

И даже не скажешь: "Меня дома взгреют, если сейчас не вернусь", потому что это будет опять же трусливое вранье.

– Елька, а тебе от твоей мамы Тани не влетит, что шастаешь так поздно?

– Не-е! Она сегодня дежурит в госпитале.

– Что ж, идем, – обреченно сказал Митя. И вспомнил, что "приключения – это неприятности, о которых потом интересно вспоминать". Будет ли интересно, он сомневался.

2

Приключения начались очень скоро. Елька и Митя пересекли большущий, окруженный девятиэтажками двор, мимо трансформаторной будки и мусорных контейнеров выбрались на ближний пустырь. Сюда уже не достигал бледный свет окон и редких фонарей. Воздух был теплый, и темнота буквально липла к лицу. А еще липла висевшая на высоких сорняках паутина. Ловкий Елька посапывал впереди.

– Р-романтика. – сказал Митя и тут же угодил в неглубокую яму с кирпичным щебнем – ладонями и пузом. Чуть не заревел.

– Стой ты! Куда мы премся? Очумел, что ли?

– Уже недалеко. – Елька взял Митю за локоть очень теплыми пальцами.

"И чего я с ним потащился?"

Вот ведь какие фокусы выкидывает с нами жизнь! Сидишь в своей комнате, щелкаешь на уютно светящемся компьютере и не ждешь ничего т а к о г о, а через пять минут влекут тебя куда-то по ночным буеракам. Зачем? Ссадины болят, в голове гуденье. В душе страхи. Да еще крапива тут подлая…

Нырнули в густую кленовую рощицу. Здесь был уже полный мрак. Зато листва – ласковая и прохладная. Гладила по лицу, слизывала с кожи зуд и жжение… Слева проступили сквозь листву окна Тракторной усадьбы. Свет их виднелся редко: видимо, жильцы там ложились рано…

– А вон тот самый телефон, – вдруг сказал Елька. Но Митя ничего не различил, потому что хоть глаз выколи.

Иногда Елька шептал:

– Сейчас… Уже совсем сейчас…

Это "сейчас" показалось Мите часом. Но в конце концов дорога (ох уж "дорога", черт ногу сломит!) повела вверх. Опять же сквозь чертополохи и по мусорным кучам, но – это ощущалось! – к простору и свободе.

И вот он – простор! Часто дыша, Митя оглянулся на верхушке бугра. И сразу понял, что ушли они с Елькой совсем недалеко. Вон его, Митин, дом светится окнами в сотне метров. Вон, под боком, Елькина Усадьба. А в промежутке среди девятиэтажек знакомо мерцает желто-красная реклама страховой компании "Сириус" (где работает мама)…

– Садись, – шепнул Елька и потянул Митю за футболку. Тот покачнулся, сел на что-то неровное. Кажется, это была глыба спекшихся кирпичей. Митя подышал на поцарапанные ладони, глянул вверх.

Большие звезды были похожи на мохнатых шмелей. Казалось даже, что они тихонько жужжат (хотя это гудел, конечно, тысячами отдаленных моторов и генераторов город). Снизу подымались пушистые пласты воздуха. Вперемешку – нагретые и прохладные. Поэтому звезды вздрагивали и шевелились.

Елька приткнулся рядом и молчал. Митя ощутил его колючее плечо. Не было теперь у Мити ни страха, ни досады. Было… да, хорошо. И, кажется, Митя понял, почему здесь у Ельки любимое место. Не у маленького акробата и клоуна Ельки, а вот у этого – тихого, с непонятной тайной.

Чтобы начать разговор, Митя сказал:

– Сколько тут живу, а не знал, что рядом такие джунгли.

– Ага… – И Елька повозился у Мити под боком.

– Ну… ты давай. Говори, зачем позвал-то?

– Ага… Мить, ты можешь поменять мне мои деньги?

– Как поменять?

– Мне надо, чтобы сто рублей одной бумажкой…

– Ты ненормальный, да? Ты меня за этим сюда волок?

– Нет, я нормальный. Просто мне очень надо… – И Елька зябко вздрогнул (уж не всхлипнул ли?).

Митя сказал осторожно:

– Посуди сам: откуда у меня с собой сто рублей? Тем более одной бумажкой. Ты же помнишь, крупнее десяток нам не давали. Да и тех уже нет, отдал родителям, потому что дома ни гроша…

– Вот и я хотел отдать, – прошептал Елька. – Маме Тане. Только надо обязательно одной деньгой. Такой, как я у нее… стащил.

Митя, кажется, присвистнул. Не нарочно. И съежился от неловкости. А Елька – опять шепотом:

– Я хотел сам обменять, подошел к одной тетке, что на улице помидорами торгует, попросил… А она: "Где столько набрал! Жулье паршивое! В милицию тебя!" Ну, я и бегом от нее… А потом подумал про тебя. Подумал: может, ты поможешь…

"И затеял этот дурацкий ночной поход!" Опять заныли ободранные ладони и ушибленный подбородок. Снова толкнулась досада на этого дурака. Но лишь на миг. Потому что почти сразу – догадка. Дело же не только в сотенной бумажке. Главное для Ельки – признание.

– Совесть, что ли, заела? – насупленно сказал Митя.

– Ага, – охотно откликнулся Елька. – Она давно заела… Я в начале каникул в больницу попал, весь июнь там лежал и все думали, что умру. Правда… И сам я думал. А не охота же. И я пообещал, что, если останусь живой, обязательно признаюсь. Про это дело…

– Кому пообещал?

– Ну… вообще. Взялся за крестик и прошептал… это…

– И тут же начал поправляться? – сказал Митя. И сразу испугался: не подумал бы Елька, что он насмехается. Елька не подумал. Вздохнул:

– Не сразу. Потом уж…

– Елька, зачем ты мне-то про это говоришь? Взял бы да и признался ей… маме Тане. Раз уж так вышло…

– Я так и хотел сперва. А потом боязно стало, сил нет…

– Испугался, что отдаст в интернат? – напрямик спросил Митя.

– Не отдаст она! Куда она без меня? Я же у нее один…

– А тогда чего же?

– Она… просто заболеет вся. Или руки опустит и начнет глядеть куда-то мимо. И так вот, будто плачет, хотя и без слезинок: "Хочешь быть такой же, как отец?.." Это ей страшней всего…

– Но ты же сам сказал, что хотел ей деньги вернуть.

– Ну да! Я обрадовался, когда, когда ты их дал. А потом подумал: она расстроится, что я такой. И загадал…

– Что загадал?

– Помнишь, я рубль метнул? Орел или цифра? Если цифра – признаюсь. Если орел – скажу, что нашел деньги за шкафом. Ты, мол, обронила их давным давно, они туда завалились… Потому что я их из шкафа тогда вытянул, из-под белья. Мама Таня там всегда документы и деньги прячет… Эту сотню отец дал, когда зимой приезжал, заходил последний раз. Мама Таня ее на одежду мне отложила. А потом: "Ох, куда же я ее засунула, голова дырявая!.." Так убивалась…

– А на тебя не подумала?

– Вот ни на столечко даже! Я ведь никогда раньше… ничего такого… Конечно, в школу ее не раз вызывали, потому что или в двойки закопаюсь, или по поведению "неуды", но это за всякие "цирковые представления". А не за э т о. Даже если в классе у кого-нибудь что-нибудь своруют, на меня никогда не думали…

– А сотню-то зачем стянул? – с прежней насупленностью спросил Митя. Он чувствовал: Ельке надо выговориться до конца. – Погулять захотелось?

Елька слегка отодвинулся. Спросил холодным шепотком:

– Ты думаешь, я для себя, что ли?

– А для кого?

– Не для себя я. Для одного парня…

– А! Он из тебя дань выколачивал, да?

– Не выколачивал он… Мить, а ты не выдашь? – И опять вздрогнул. И снова Митя ощутил, какой он, Елька, беззащитный со своими непонятными страхами. Кашлянул от жалости, обнял его плечо.

– Не выдам. Неужели я похож на сволочь?

– Мить, понимаешь… он убежал из армии.

– Дезертир?

– Ну… наверно… Я в январе забрался в один старый дом и там его увидел…

И шелестящим шепотом (похожим на шуршание мохнатых звезд) Елька поведал про свою короткую дружбу с беглецом.

3

Дом был тот самый, у которого потом, летом, Елька попал в ловушку. Обугленный с одного угла, чернеющий окнами без рам. Ельку понесла туда странная фантазия. Представилось вдруг, что в доме есть кладовки с брошенным имуществом, среди которого можно отыскать старые лыжи. Конечно, были и здравые мысли, что из дома давно уже растащено все, что хоть чуточку для чего-нибудь пригодно. Однако чулан с тряпьем, хламом и раздавленными бочками, из-за которых торочат забытые хозяевами лыжи, представлялся очень ярко. Елька даже ощущал запах застарелой лыжной мази. Так хотелось, чтобы появились у него с в о и лыжи.

Было около пяти часов – синие снежные сумерки. А в доме – совсем тьма. Елька с дрожащим огоньком свечки (фонарика у него не было) обошел оба этажа. Конечно, страшно было, но не до полного ужаса, терпимо. Елька слышал, что нечистая сила в заброшенных домах появляется только после полуночи, а бомжи и гопники зимой, в такие промороженные развалины вообще не суются.

Чуланы в доме нашлись, но пустые. Какие там лыжи! Огорченный Елька стал спускаться по скрипящей от мороза и ветхости лестнице, свернул к боковому выходу и вдруг заметил под лестницей дверцу. Задрожал почему-то. Но не отступил. Правой рукой повыше поднял огарок, левой потянул дверную ручку.

Вниз уходили ступени. Там была еще дверь. За ней сильно пахло дымом и плясали красные отблески.

Самое время было дернуть домой.

Но слабый голос позвал:

– Эй, не уходи… Не бойся.

Елька метнулся было назад и… замер.

– Братишка, постой… У тебя хлеба нету?

– Понимаешь, Мить, он там три дня голодом сидел. Растянул жилу на ноге, далеко уйти не мог, вот и прятался. Знал, что ищут. Вместо воды снег жевал. Сделал маленькую печку из дырявого бака, топил обломками, которые нашел там. А иначе бы замерз насмерть… Боялся только, что дым наружу пойдет и его увидят. Но все равно греться-то надо… А спал среди всякого тряпья, оно валялось там в подвале. Мешки какие-то и гнилой брезент… Рубаху свою разодрал, снег растопит в банке, потом в горячую воду обмакнет тряпку и ногу обматывает, чтобы опухоль прошла…

– А почему он убежал? От дедов?

– Ну да. Там амбалы всякие, сержанты… Они молодых солдат в город посылали деньги добывать и сигареты. А кто не принесет, тех лупили по-всякому. Не просто, а с издевательствами… Ну, он один раз пошел и ничего ни у кого не выпросил. И побоялся в казарму идти. Побрел куда глаза глядят. Подкатился на льду, нога подвернулась, идти не может. Ну, видит пустой дом, забрался… А еды-то никакой. Я сбегал домой, хлеба ему принес, картошки…

– Значит, он тебя не боялся?

– Не-а… Сперва только спросил: "Никому не скажешь?" А я говорю: "Я же знаю, я в интернате жил. Там вроде как у вас…"

– А что… там правда так плохо?

– Там… большие пацаны чего только не творят с младшими. Я уж по-всякому там акробатничал, чтобы больше смеялись и меньше приставали, а все равно… Тоже бежать хотел, потому что даже у отца не так худо, как там… Потому что он, пока не выпьет, то ничего… А когда поддаст, не сильно, а средне, тогда и давай воспитывать. Поставит перед собой, велит "руки по швам" и с размаха по щекам – хрясть, хрясть. Справа, слева… А потом возьмет за шиворот и чем под руку попадет… Мить, а тебя дома лупили когда-нибудь?

Надо было бы утешить Ельку, сравниться с ним судьбою, сказать: "С кем такого не бывает…" Но Митя не решился.

– Всерьез никогда. Ну, бывало раньше, что мама даст шлепка сгоряча…

– Это не считается.

– Не считается… А отец кричит иногда: "Где мой ремень?!" Но это вроде забавы…

– А их там, в части, солдатскими ремнями… Он мне один раз отпечаток звезды показал на плече… Это уже потом, когда мы про всякое разговаривали. Он знаешь как говорил? "Ты, – говорит, – не думай, что я трус. Я, когда пацаном был, с железного моста в нашу речку прыгал, с высоченного. Вся ребята боялись, а я прыгал. И драк не боялся. А тут ведь не драки. Навалятся, руки вывернут, к полу прижмут… И самое страшное, что нет никакой надежды на защиту, никто не заступится…" А еще он сказал, я точно запомнил: "Выворачивают наружу и вытряхивают из тебя человека до последней крошки. Я, – говорит, – с врагами воевать не побоялся бы, если на фронте. А здесь как? Вроде бы свои, а хуже врагов…"

Елька замолчал и задышал, как после частого бега. Его острое плечо еще сильнее уперлось Мите под мышку. Митя не знал, что сказать, и спросил:

– А как его звали?

– Не знаю. Он не назвался. Объяснил, что, если имя неизвестно, то труднее проболтаться. Говорит: "Зови меня "Домовой", а я буду звать тебя "Братишка". Потому что, – говорит, – я всегда хотел, чтобы у меня был маленький брат, а не было никого…"

– А потом что?

– Мы с ним несколько дней встречались. Я еду приносил, разговаривали… Он рассказывал, как маленький был, как в индейцев играли. Один раз даже сказку рассказал. Про маленького принца, который подружился с лисом… А потом нога у него вылечилась и пришло время уходить.

– Куда уходить-то?

– Он точно не сказал. Говорит: "Мне бы добраться до станции Остаткино, а там пересесть на поезд в сторону Северо-Посадска. По пути к нему, в одном городке, – говорит, – есть у меня школьный друг, а его родители далеко у моря живут. Может доберусь до них, устроюсь на рыбацкий пароход – и в дальние края…"

– Без документов-то?

– Ну, я не знаю. Он так говорил. И еще: "Конечно, скажут, что это измена родине, только я ей ни чуточки не изменял и воевать за нее буду изо всех сил, если придется, а против нее никогда не буду… А ты что про меня думаешь, Братишка?" А я думал, что мне его жалко…

– И взял дома деньги ему на дорогу?

– Ну да. А еще нашел в нашей кладовке старый ватник и рваные отцовские штаны. Потому что как бы он поехал в своем камуфляже? Сразу поймают. А в фуфайке и старых штанах – он все равно что вокзальный бомж. Он ведь зарос весь, бритвы-то не было… Мить, я ведь даже не знаю, какое у него лицо на самом деле, из-за этой бороды. Помню только, что глаза синие и худой такой… И голос не взрослый, а почти как у пацана… Он вещи и деньги взял, за руки меня подержал и говорит: "Скажи мне свой адрес. Может, когда-нибудь в жизни встретимся… А сюда, – говорит, – больше не приходи, ночью я уйду". Я всю ночь ревел потихоньку, а утром все же пришел. Но никого там уже не было…

И замолчал Елька надолго. И сидели так они рядом. А пласты воздуха все шевелились вокруг – мягкие, с запахом созревших трав, остывающего асфальта и бензина.

Громко затрещал кузнечик. Митя удивился. Раньше он никогда не слышал ночных кузнечиков, даже в деревне. Кузнечик будто разбудил электричку. Она вскрикнула и промчалась за дальними тополями.

Звезды смутно высвечивали узкую громаду "Белого дома", едва различимую. В ней неярко горело лишь одно высокое окошко (наверно, там сидел дежурный).

Елька шевельнулся. Митя сказал:

– У меня на ближней почте есть знакомая женщина, я к ней всегда бегаю покупать газеты. Завтра утром попрошу обменять твои деньги. Давай их сюда.

– Они ведь дома. Я принесу завтра пораньше. Ладно?

– Ладно. Я живу на пятом этаже.

– Лучше я подожду тебя внизу, на лавочке.

– Ну, как хочешь… Ровно в девять.

– Ага…

Обратный путь показался коротким и нетрудным. На краю Митиного двора Елька шепнул: "Завтра в девять" и ускользнул в темноту. А Митя помчался в подъезд, нащупывая в кармане ключи.

Напрасно нащупывал. Родители были дома. И "ну, началось!"

4

– Где? ты? болтался?!

– Я откуда знал, что вы вернетесь так рано? Обычно приходите среди ночи…

– Это – рано?! Посмотри на часы! Мы ждем тебя уже целый час! Я поседела за это время!

– И вовсе не заметно…

– А ты хотел, чтобы стало заметно?! Где? ты? был?!

– Да совсем рядом! Разговаривал с одним мальчишкой. У него… семейные проблемы, он просил совета.

– Знаю я этих мальчишек! И их проблемы! Они кончаются милицией!

– Господи, да это же Елька! Ну, с которым мы продавали картошку. Ему десять лет!

Мама сказала, что читала про шайку второклассников-рэкетиров, где главарю было девять.

– Но он же не шайка, а один-одинешенек!

– Откуда мы знаем? Сперва один, потом дружки, у которых сигареты и клей "Момент"! А там, глядишь, и п о с а д я т н а и г л у…

– Да. Тем самым местом. И я буду вертеться на ней, как компасная стрелка. Были в древнем Китае такие магнитные фигурки: сидит задом на острие и рукой показывает на юг.

Папа сказал, что упомянутое место пострадает у Мити еще до иглы.

– Рита, будь добра, принеси из шкафа мой коричневый ремень.

– Охотно, – сказала мама. И принесла.

Митя тем временем нацелился за шкаф. Между стеной и книжным шкафом был узкий промежуток, в котором торчала батарея. Втиснешься с размаха туда, на батарею, – и прекрасное убежище. Но папа успел придвинуть к этой щели стул. Уселся.

– На сей раз не выйдет, голубчик.

Митя стремительно лег и змейкой ушел под тахту (хорошо, что ножки высокие). Зафыркал от пыли.

– Вылезай немедленно! – приказала мама.

– Я, по-вашему, кто? Идиот?

– Ты – трус, – сказал папа.

– Я здравомыслящий человек. Подожду, когда ты успокоишься.

– Ладно, вылезай. Наглотаешься микробов, там не мыто с прошлого года.

– Как это "с прошлого года"?! – взвинтилась мама.

– А гарантия безопасности? – спросил Митя.

– Никаких гарантий… Убирайся оттуда, кому говорят!

Митя выбрался на свет.

– Так и быть… А ты, папа, пожалей себя. Подумай, вдруг в самом деле огреешь нечаянно. И тогда – что?

– Что?

– Будешь терзаться неделю.

– С какой стати?

– Но ты же интеллигент в третьем поколении.

– В четвертом, между прочим…

– Тогда две недели.

Мама сказала, что на папе род интеллигентов Зайцевых и закончится. Потому что сын их катится в пропасть беспутства и безделья.

– Безделья?! А кто сегодня картошку продал?!

– Этим подвигом ты будешь гордится до старости! К тому же, ты сам уверял, что главная заслуга здесь не твоя, а этого… Ельки. Кстати, что за странное имя?

– Почему странное? Может, Елисей, а может… Елизар. Или просто кличка такая.

– У порядочных мальчиков не бывает кличек.

– А почему меня в той школе звали Косым? Два года подряд "Косой" да "Косой"!

Его и правда так звали. Из-за фамилии. Известно, что зайцы – косые.

– А кто сказал, что ты порядочный, – хмыкнул папа. – Кстати, порядочные люди не забывают выключать компьютеры, даже убегая из дома сломя голову.

– Я же думал, что на минутку! Файл-то я сохранил.

– И напрасно. Больше ты к компьютеру не сунешься, – пообещала мама.

Митя устало подышал. Угроза была пустая. Да и повесть, которую он так удачно начал, казалась теперь несерьезной. По сравнению с Елькиной историей.

Мама будто услыхала его мысли.

– А что за проблемы у твоего Елизара-Елисея?

– Примерно как у меня, – выкрутился Митя (не излагать же про дезертира и кражу). – Папаша лупит его чем попадя и вообще всячески издевается.

– Это когда я тебя лупил чем попадя?! – тонким от обиды голосом возопил Зайцев-старший. – Я тебя вообще… хоть раз… хоть когда…

– Конечно, нет, – успокоил Митя. – Иначе я сразу написал бы возмущенную статью в ваш "Физический-металлический бюллетень". "Физические методы воспитания интеллигента в пятом поколении".

– Трепло, – сказала мама. – Немедленно марш спать!

Митя лег. Потому что вдруг очень устал и вновь заболели ссадины. Митя закрыл глаза, и опять зажглись над ним мохнатые звезды. И в бок ему будто снова уперлось маленькое острое плечо. Эх ты, Елька…

Стране грозит гибель

1

Допрос продолжался больше часа. Митя устал стоять. И разозлился: сами-то сидят! Была бы здесь Лидия Константиновна, тогда, может, разговор шел бы иначе. А сейчас кому что он объяснит?

Он сказал темному, с неразличимыми лицами педсовету:

– Я же знаю, почему вы обвиняете именно меня. Потому что я чужой. Про такого легко сказать: он не наш, он только полгода назад пришел, мы за него не отвечаем. А наши все хорошие…

– Фу, как неправильно ты, Дима, рассуждаешь, – ненатурально обиделась "англичанка".

– Да не Дима я а Митя…

– Все равно ты совершенно не прав!

– А почему же? – возразила Кира Евгеньевна. – В словах Зайцева есть логика. Действительно, трудно предположить, чтобы кто-то из тех, кто обучаются у нас с первого класса, совершили подобное.

Будто на прошлой неделе не поймали двоих девятиклассников с "дозами" в карманах! Или они тоже "не с первого"?

– Можно, я пойду домой? – сказал Митя.

– Что-о? – выдохнул педсовет. Не все, но несколько ртов.

– А чего… Три часа уже. Я есть хочу.

– Мы т о ж е хотим есть, – с расстановкой сообщила завуч Галина Валерьевна. – И однако сидим здесь. По твоей милости.

– Вы – не по моей. Вы сами. Вы взрослые. Что хотите, то и делаете. А учеников нельзя морить голодом. Это раньше в старых гимназиях так наказывали: без обеда. А сейчас закон это запрещает.

– Какое глубокое знание законов! – Кира Евгеньевна, кажется, начала всерьез раздражаться. – А известно ли тебе, ч т о закон обещает за подобные шуточки с телефоном? Это пахнет спецшколой! Стоит обратиться в милицию, и…

– Ну так обращайтесь скорей! Я кушать хочу… – Митя опять ощутил тайное злорадство. Но усталости было больше.

Кира Евгеньевна сказала официальным голосом:

– Максим Даниилович, проводите семиклассника Зайцева в столовую. И проследите, чтобы он пообедал как следует. Ему понадобятся силы для дальнейшей беседы. А мы пока позвоним куда следует.

Митя украдкой обменялся взглядами с Жаннет: "Может, и ты пойдешь?" – "Нет, мне нельзя".

– Пойдем, семиклассник Зайцев , – с готовностью согласился князь Даниил.

В коридоре Митя спросил:

– Боитесь, что сбегу?

– Ничуть. Просто я, выражаясь твоими словами, тоже "кушать хочу".

Они спустились с третьего этажа на второй, длинным застекленным переходом добрались до столовой.

"Почему здесь всегда пахнет кислой капустой? Неужели в Царскосельском лицее воняло так же?"

Митя соврал педсовету. Есть не хотелось. Да и нечего было, остались только самые несъедобные блюда. Раздатчица тетя Фая, ворча, дала ему полтарелки горохового супа, рыбную котлету с пюре и компот.

Митя ушел с подносом к столу. Сюда же пришел и географ, хотя в столовой было пусто. Принес такую же котлету и кисель.

– Знаю, о чем ты подумал. "Даже здесь он не хочет оставить меня в покое".

– Правильно, – сказал Митя. Понюхал и отодвинул суп. Посмотрел на котлету и тоже отодвинул – на край тарелки. Начал нехотя цеплять вилкой пюре.

– А ты держишься молодцом, – заметил Максим Даниилович.

– Как же мне еще держаться, если не виноват?

– А вот здесь ты заблуждаешься…

– В чем? Что не виноват?

– В том, что придаешь этому факту значение. Какая разница: виноват или нет?

– Как это? – первый раз по-настоящему растерялся Митя. Уронил с вилки пюре на брюки.

Молодой доброжелательный географ, которого любили ученики (и главное – ученицы), объяснил почти ласково:

– Пойми: с одной стороны – ты, с другой – весь школьный механизм. Это с и с т е м а. Системе сейчас безразлично, виноват т ы или кто-то иной. Для администрации главное – что? Найти виноватого поскорее. Чтобы спустить дело на тормозах, дать тебе выговор и отчитаться в районо, что вопрос исчерпан. Чтобы высокое начальство не сделало крупных выводов. А то, глядишь, и зарплату начнем получать через пень-колоду, после самых заштатных школ. Кому это надо?.. И, кстати, ты правильно говоришь: "Вы меня обвиняете, потому что я тут недавно". В самом деле, ты удобная фигура. И никуда не денешься.

– Но если я правда не виноват!

– Я понимаю тебя… Но ты виноват в другом. Ты пытаешься противостоять системе. А это бессмысленно. И она этого не прощает… Ты, наверно, слышал про репрессии в тридцатых годах?

– Ну…

– Думаешь, все эти следователи, судьи в трибуналах и тройках и прочие деятели НКВД не понимали, что приговаривают невиновных? Прекрасно понимали. Но они действовали внутри тогдашней системы. Какой именно – другой вопрос. Кстати, любая система лучше всеобщего разброда и анархии, но это отдельный разговор… Тогдашняя система диктовала именно такое поведение. И вот что интересно: понимали это и обвиняемые. И тоже вели себя соответственно. Недаром тысячами признавались в том, чего никогда не делали…

– Вы хотите, чтобы опять стало так же? – тихо спросил Митя. Его прадед, инженер Федор Федорович Зайцев (интеллигент во втором поколении) в тридцать девятом году сгинул на Колыме. Осталась фотокарточка, где он держит на руках мальчика в матроске и бескозырке с надписью "Красин" – Митиного дедушку.

– Я ничего не хочу, милый ты мой, – проникновенно объяснил Максим Даниилович. – Пойми только: времена те ушли не совсем…

– На моего прадедушку написал донос товарищ по работе, – сумрачно вспомнил Митя. – Интересно, какой гад наклепал на меня?

– Едва ли ты это когда-нибудь узнаешь. Системе это не интересно, ей важен результат. А логичнее всего тебе было бы сказать: "Ладно, наплевать, я признаюсь". Для общей стабильности лицейского бытия.

– А как же справедливость?

– Справедливость – это понятие из житейской логики. А есть еще логика политическая. Они разные по своей природе. Обе правильные, но разные. Как эвклидова и неэвклидова геометрии. Слышал про такую, про неэвклидову? Это когда искривляются пространства…

Митя подумал. Постарался подобрать точные слова (все таки лицеист из класса "Л" – литературного).

– Пространства пусть искривляются. А справедливость искривляться не должна.

…И нечего Даниилычу путать какую-то поганую политику с геометрией таинственных пространств. Митя видел загадки этой геометрии не раз. В Елькиной стране Нукаригва.

2

В то утро, после ночного приключения, Митя поднялся рано. Едва родители ушли, он тут же включил компьютер. Перечитал вчерашнее. Погрузился в унылость. То, что вчера писал он с удовольствием, сейчас казалось бледным и никому не нужным… Дальше, правда, будет интереснее. Как чуть не потонули, когда открылась течь, как поймал их потом на берегу хозяин лодки. Ухватил под мышку Лёшку и понес. Мите, Вовке и Лариске поневоле пришлось идти следом, не отдавать же младшего члена команды на растерзание злодею… И как дядька запер их всех в сарае… Ну и что? Запер, а потом выпустил, даже уши не надрал, хотя обещал… Можно, конечно, что-то и придумать для пущего интереса. Какую-нибудь историю с подкопом и бегством. И как при рытье подкопа нашли сундук со старинными деньгами и таинственным письмом. И…

Но придумывать не было времени. Часики в углу экрана показывали 08.55. Елька вот-вот окажется у подъезда. А может быть, уже и там.

Лифт, повизгивая, отвез Митю вниз, прямо к почтовым ящикам. В своем ящике Митя разглядел сквозь глазок что-то желтое. Странное дело! Почта приходит лишь после одиннадцати… Ключик у Мити всегда был с собой. Жестяная дверца откинулась, Мите на руки упал большой конверт из оберточной бумаги. Без адреса, только с синей надписью из угла в угол: "Мите Зайцеву".

Отчего-то сильно волнуясь, Митя рванул слабо приклеенный клапан. Вытащил два фотоснимка. Крупные, блестящие. Одинаковые.

На снимке Митя, согнувшись, высыпал из ведра картошку в корзину дородной тетушки, а Елька – на переднем плане – стоял на руках, и ноги его в воздухе изображали хитрый иероглиф. А на перевернутом лице сияла крупнозубая улыбка.

Митя тоже заулыбался. И забыл литературные огорчения.

На обороте снимков стоял лиловый штамп:

Корреспондент газеты

«Гусиное перо»

Жанна Корниенко

(Jannet Corn)

Ай да "стюардесса по имени Жанна"! Точнее, Жаннет! Успела проявить, напечатать и не поленилась отыскать Митин дом. И так деловито, по-журналистски: бросила в ящик – вот и все. Получите, что обещано…

Митя сунул снимки в конверт, а конверт под футболку. Чтобы не показывать раньше времени Ельке – пусть будет сюрприз

Елька сидел на лавочке. Быстро встал, заулыбался навстречу. Выглядел он взъерошено. К "штурвально-корабельной" рубашонке пристали несколько репейных шариков, ноги в подсохших царапинах, сосульки волос торчат рожками, словно ему только что вымыли голову. А улыбка – виноватая. Елька не решился ничего сказать, поздоровался только глазами.

– Доброе утро, миллионер, – усмехнулся Митя. – Ну, идем на почту. Деньги-то взял?

– Не-а… не взял…

– Почему?

Елька опустил плечи и стал смотреть в сторону. Намотал на палец трикотажный подол рубашки.

– Я их так отдал… маме Тане… Мить, я ей все рассказал.

– С тобой не соскучишься, – вздохнул Митя. С явным облегчением. – Но ты же не хотел…

– Не хотел… а она среди ночи вернулась, а я не сплю, а она говорит: "Чего ты, Елик, не спишь? Случилось что-то?" Ну, я и… вот…

Кажется, у Ельки заблестели ресницы. "Ох ты, непутевое создание" (это мама так говорила маленькому Мите, когда он признавался в каких-то грехах).

– Знаешь, Елька, может, это и лучше… – Митя сел, притянул его, посадил рядом. – По крайней мере теперь ничего не висит над душой.

– Ага… – Елька вытер нос о коротенький рукав.

– Она тебя отругала?

– Нисколько. Поохала только: "Горюшко ты мое бестолковое. Чего же ты мне сразу-то не сказал, когда я дом перевернула, деньги эти окаянные искала? Ну да ладно, значит так Господь рассудил…" Мить, но она теперь знаешь чего боится…

– Чего?

– Будто я эти деньги не заработал, а… опять где-то… добыл так же… Утром увидала, что у меня голова в пыли, давай мне ее в тазу мыть, а сама спрашивает: "Елик, скажи правду. Ты не выдумал это все про картошку и про того мальчика, про Митю? Ты признайся, я не рассержусь…"

– Но ты же не выдумал!

– Вот я и говорю!.. Митя, пойдем ко мне, а? Ты маме Тане скажешь, что все было по правде. Чтоб она совсем ничего такого не думала.

– Да не надо никуда ходить! Вот доказательство! – Митя выдернул из-под футболки конверт.

– Вот это да… – Елькино улыбчивое изумление длилось целую минуту. Он так и сяк разглядывал снимок, даже вниз головой. То есть себя-то как раз головой вверх…

– Можно взять насовсем?

– Конечно. Один тебе, другой мне!

"Тебе половина и мне половина", – толкнулось в памяти, и почему-то Митя смутился.

– А можно его повесить на стенку?

– Чего ты спрашиваешь! Твоя карточка…

– Но ведь на ней и т ы. Не каждый любит на стенке висеть.

– Ладно, я вытерплю, – рассмеялся Митя. Все-таки Елька был забавное существо.

Но Елька вдруг поскучнел. Съежил плечи, зацарапал краем снимка ногу над коленкой, примолк. Чтобы расшевелить его, Митя спросил:

– Елька, а почему тебя так зовут? Какое у тебя полное имя?

– Полное? Олег… – сказал он полушепотом.

– А почему – Елька?

– Не знаю. Мама так стала звать, когда родился. Еще т а мама. – Он согнулся, твердым углом фотобумаги нацарапал на загорелой коже белые буквы: Ел… Потом будто испугался, стер их помусоленным пальцем. – Мить…

– Что… Ель?

– А давай все же сходим к нам. Фотокарточка – это хорошо, а живой человек это же все равно… доказательнее…

– Да ну, Елька. Неудобно как-то…

– Да чего неудобно-то… – бормотнул он. И согнулся сильнее. И на полустертую букву Е упала крошечная капля. Елька быстро снял ее мизинцем, а мизинец лизнул.

– Елька, да ты что! Ну, пойдем, раз надо…

Елька покачал кроссовками (они чиркали по пыльным подорожникам, что росли в щели асфальта). Прошептал, не подняв головы:

– Ты, наверно, думаешь: вот липучка… Ты не бойся, я не буду приставать со своей дружбой. Только сходим, и всё…

– Балда! Не боюсь я никаких приставаний! Говорю же: идем!

А себе сказал с хмурым ехидством: "Впрягся – вези…" И вспомнил вчерашнюю телегу. Как они с Елькой…

3

В старом деревянном доме, на лестнице, пахло как в лицейской столовой – кислой капустой. А еще – пережаренным луком. Но в Елькиной комнате – совсем иначе: какой-то травой, вроде полыни, и только что поглаженным бельем. Это белье мама Таня укладывала в рассохшийся шкаф.

– Мама Таня, вот он, Митя, – сказал Елька с порога. С тихим торжеством. – А ты говорила, что его нету.

Она глянула из-за приоткрытой дверцы.

– Да чего ты опять придумал-то? Как это нету? Ничего я не говорила. Горюшко бестолковое…

– Здрасте, – скомкано сказал Митя.

– Здравствуй, здравствуй. Елик уж говорил про тебя… Да не снимай башмаки-то, проходи так, у нас ковров нет…

– Был один, да и тот – фью-фью, – радостно разъяснил Елька. – Мить, садись сюда! – И хлопнул по укрытой клетчатым вытертым пледом кушетке. На пледе сидел косматый серый кот. Елька с размаха уселся рядом, взял кота за лапы, надел на плечи, как воротник.

– Его зовут похоже на меня: Емеля. Он не наш, а соседский, но любит спать у меня… Ему знаешь сколько лет? Он мой одногодок.

Одногодок Емеля продолжал спать на Елькиных плечах. Митя сел справа от Ельки.

Комната была большая, а вещи старые. Урчал в углу допотопный, с побитой эмалью, холодильник, поблескивал выпуклым экраном телевизор в деревянном футляре – явно еще "позапрошлого поколения". Косо пересекала комнату составная, из реек и ситца, ширма – за ней, наверно, была кровать мамы Тани.

А еще были обшарпанные стулья, крытый желтой клеенкой стол и хлипкая этажерка с какими-то коробками и редкими книжками (видать, Елькины учебники).

Мама Таня – сухонькая, в длинной юбке и вязаной кофте – собиралась куда-то перед круглым пятнистым зеркалом, подкрашивала губы. "Зачем, все равно же старая", – мелькнуло у Мити. В тот же миг он встретился с отраженной мамой Таней глазами и устыдился. Стал вертеть головой и увидел г л а в н у ю стену.

– Ух ты! Елька, это ты налепил столько всего?

Стена была сверху до низу оклеена крупными фотографиями – видимо, из журналов. В основном нецветными, однотонными. Они сливались в картину со множеством городских панорам, горных и лесных пейзажей, морских заливов с островами…

– Он, он это… – подхватила мама Таня, пряча помаду. – Для него эта радость пуще телевизора. Весной, как продали ковер, начал стену от плинтуса до потолка заклеивать, собирал картинки, где только сумел. "Чего, – говорит, ей, стене-то, пустой быть". Может, и правильно… "Это, – говорит, – моя страна"… Елик, как она у тебя зовется-то?

– Ну чё… – буркнул Елька. Видать, сильно застеснялся, что так бурно всплывают на поверхность его секреты.

– А чего "чё"? Почему не сказать дружку-то, если в гости позвал?

Елька искоса, из-за Емелиного хвоста, глянул на Митю.

– Это… Нукаригва… Есть страна Никарагуа, в Америке, я ее название, вертел, вертел, будто шарики перекидывал. Вот и получилось…

– Хорошо получилось, – похвалил Митя. И Елькину находчивость, и картину. Название же показалось ему малость корявым, но тут дело хозяйское. Он встал и начал разглядывать стену вдоль, поперек и наискосок.

Сперва казалось – неразбериха и путаница. Но вскоре глаз начал схватывать закономерности. Это была именно страна – причудливая и очень пестрая. Березовые и пальмовые рощи чередовались с улицами и целыми городами, где рядом с небоскребами возвышались рыцарские замки. Площадь с римским фонтаном обступали русские сказочные избушки, изогнутый кружевной мост висел над проливом, по которому шли бок о бок белый теплоход и пузатый парусник с длинными вымпелами.

Горы своим заросшими отрогами кое-где вторгались до центра Нукаригвы, но в основном громоздились вверху. Они опоясывали страну скальными хребтами и снежными пирамидами вершин. И уже над этими пиками, у высокого дощатого потолка кучерявилось облаками небо.

Снизу, от пола, шла в Нукаригву мощеная дорога с проросшей среди камней травою. По обочинам торчали острые растения, которые называются, кажется, "агава". Среди древних развалин, разбитых статуй, колонн и колодцев дорога уходила вверх, сужалась и разбегалась ручейками по всей стране.

У пространства Нукаригвы были свои законы. Оно как бы изгибалось пологими волнами.

И вовсе не казалось странным, что среди складок рельефа вдруг вставала церквушка с маковкой выше круглой лесистой вершины. И что на ближнем плане среди остатков древнего храма расположился крошечный городок с острыми крышами, флюгерами и каруселью на площади. Причем виден городок был как бы сквозь изогнутое стекло.

Вот здесь-то Митя и сказал:

– Неэвклидова геометрия. Елька, слышал про такую?

– Не-а… То есть слышал когда-то по телеку, только не понял. Это когда на свете так, как не бывает по правде? Ну и пусть, мне все равно… – Он теперь стоял сбоку от Мити, все еще с обмякшим Емелей на плечах.

– Бывает и по правде, Елька. Только в других мирах. Их, говорят, очень много…

– А вот эти окошки, думаешь, зачем?

Всюду по пейзажу Нукаригвы были разбросаны окна. Очень разные: большие, маленькие, с резными наличниками и ставнями, с лепными украшениями в стиле барокко, в рамках кирпичных обрамлений… Квадратные, стрельчатые, овальные… Закрытые и распахнутые… Были здесь и крепостные бойницы, и проемы церковных башен с колоколами, и кривые окошки украинских мазанок, и даже корабельные иллюминаторы.

За одними окнами чернела пустота, за другими в черноте горели созвездия и планеты, а в некоторых видны были дома и деревья…

– Елька, я, может, неправильно понял, но, наверно, это окна в другие миры. А?

– Ага… – шумно выдохнул он. – Ты правильно… Это в пар… рар-лельные пространства. Ты же сам сказал, что их много, только мы не видим… Кино такое есть – "Герои параллельных пространств".

Митя слыхал, что есть такой американский сериал, но не смотрел. Про параллельные пространства он и без того знал немало.

– Мить, а хорошо бы туда, а? Пролез в какое-нибудь окошко – и сразу в другой стране. Или на другой планете.

– Про это, Елька, тоже кино есть. "Окно в Париж".

– Ага, я смотрел. Жалко, что это не по правде…

– Может, придумают когда-нибудь, чтобы можно и по правде… Ученые говорят, что это будет называться "прямой переход"… Елька, смотри, а эти уже перешли! – Он ткнул пальцем в двух крошечных мальчишек и собаку, сидевших на ступенях извилистой лестницы.

Кроме этих пацанов и пса были в Нукаригве и другие жители. Конные рыцари, индийские женщины с кувшинами на головах, рыбаки в подошедшей к пирсу лодке, маленькие барабанщики в старинной форме – они шли вниз по каменному спуску. И много кого еще. Только сразу всех было не разглядеть среди толчеи домов и густоты деревьев…

– Елька, а давай поселим здесь и тебя! Будто ты идешь на руках по забору. Вот тут! Вырежем и приклеим…

Елька отозвался почти испуганно:

– Не-е… жалко карточку.

– А мы попросим Жанну сделать еще. Помельче. Чтобы ты как раз был для этого забора.

Митя думал, что Елька скажет: "Не-е, давай тогда приклеим себя вместе". И… был бы рад. Но Елька сказал другое. Серьезно так:

– Нет, мне туда еще не пора…

– Как это "не пора"? – По Мите прошел непонятный холодок.

– Ну… понимаешь, я уже как бы побывал там. То есть мне казалось… несколько раз.

– Как это? Когда?

Елька сказал тихо и просто:

– Ну, когда прощался с жизнью.

Холодок прошел по Мите снова. Ощутимей.

– Как… прощался?

Елька быстро глянул на ширму, за которой шелестела одеждой мама Таня. Одними губами попросил:

– Подожди, она сейчас уйдет…

4

Мама Таня ушла, велев Ельке разогреть на кухне картошку, облить ее яичницей, позавтракать и угостить мальчика (Митя быстро сказал, что уже завтракал).

Когда остались одни, Митя сразу спросил, чтобы прогнать захолодевшй в нем испуг.

– Зачем ты прощался с жизнью?

– Ты забыл. Я ведь говорил вчера, что чуть не умер в больнице.

– Елька, я… помню, да. Но я не думал, что это так всерьез.

– Это всерьез… – Елька наконец снял с себя кота и с ногами сел на кушетку. Уткнулся подбородком в колени. Глянул из-под высохших и упавших волос. – Мить… хочешь, расскажу? Это продолжение той истории.

– Какой?

– Про Домового.

"Про какого домового?" – чуть не спросил Митя. Сообразил, быстро сел рядом с Елькой.

…И узнал про жестяной вертолетик, про снежную ловушку, про белую заледенелую руку.

И про то, как Елька со слезами примчался домой, отчаянно прокричал маме Тане, что нашел мертвого человека, и съежился на своей кушетке от нестерпимого холода, который никак не уходил из него.

А потом – от нестерпимого жара…

Застывшего человека нашли. Мама Таня говорила – какой-то бомж. Напился, наверно, свалился сверху в щель, а выбраться не смог. Но Елька узнал это позже. А сперва он несколько дней был без памяти – так его скрутило жестокое воспаление. Мама Таня устроила его в госпиталь ветеранов войны, где работала санитаркой. Там отличные врачи. И они "вытащили" Ельку из смертельной простуды. Но тут навалилась другие болезни. Главные были – слабость и страх. Он не мог подняться, тело было как тесто. А с вечера начинались "всякие мысли". Елька к тому времени вспомнил все и был уверен, что человек в снегу – Домовой.

– Мить, я и сейчас думаю, что это он…

Елька сидел к нему вплотную и касался плечом. Как вчера, на горке. И через это касание, через мелкую дрожь озноба в Митю вошло все, что чувствовал Елька. И защищая его (и себя!), Митя заговорил:

– Ну, почему он? Подумай хорошенько! Как он мог попасть в щель из подвала? Зачем?

– Не знаю… Я себе то же самое говорил тыщу раз. Что он уехал на станцию Остаткино… А кто-то будто все равно стучит в голову: "Это он, это он…"

– Елька, это просто из-за болезни.

– Может быть… А там в больнице думалось: наверно он там, в снегу, заскучал без меня и захотел позвать с собой. Вот и высунул руку…

– Но Елька! Если бы захотел, то… Нет, он наоборот!

Митина фантазия – видимо, от испуга и от жалости к Ельке – завертела в голове спасительный вариант:

– Ты сообрази! Выходит, он спас тебя! Нарочно царапнул ногу, чтобы ты с перепуга пробил доски!

Елька обратил к Мите глаза, которые из раскосых стали круглыми.

– А… ведь… правда…

– Конечно, правда! Если это он. Только это наверняка не он. Не мог он, Елька, туда попасть. Никак…

– А если не он, то почему рукав военный…

– Но ты же говорил, что он надел ватник!

– А под ватником-то все равно военное осталось…

– Мало ли кто носит камуфляж!

– Да. Я себе много раз повторял: не он, не он… Мить, а если это другой кто-то, все равно жалко…

– Да. Но это другое дело, – жестко сказал Митя. Главное было защитить от страха и печали Ельку. – Ну, а почему ты с жизнью-то решил прощаться? Так худо было?

– Это не я решил… Меня вдруг из госпиталя перевели в другую больницу. Сказали, что у меня белокровие. И еще какие-то научные названия говорили, я забыл. Ну, в общем, рак крови. С быстрым развитием. И я оказался в детской больнице, где лечат это… Нам, конечно, ничего такого не говорили, вы, мол на обследовании, но всё равно ребята знали… Ну, что живыми оттуда вряд ли уйдут…

– Елька, это же вылечивается!

– Бывает. Но редко… Но ты не думай, что там все были такие… похоронные. Больница как больница. Только по ночам тоска брала. Не спишь и прощаешься… Сам с собой… И даже не страшно, а обидно… Мне знаешь что больше всего обидно было?

– Что…

– Я весной по телеку видел про пирамиды в Египте. И там один ученый говорил, что под главной пирамидой есть подземелье, которое пока еще не раскопали. И там хранится золотой шар, а в нем всякие записи, в которых открываются главные тайны нашей Земли. Кто ее сделал, что на ней было, что будет и вообще зачем всё на свете. И он говорил, что скоро это подземелье отроют и мы про всё узнаем… И так было жалко, что я не дождусь и не узнаю… И тогда, чтобы не разреветься (а то прибегут, укол начнут ставить), я вспоминал Нукаригву… Она тогда еще не такая полная была, как сейчас, но все равно много всего. И я вспоминал. Все города, все закоулки, все тропинки… И потом уже казалось, будто я сам хожу там… Но ты не думай, я не спал. Мне просто это представлялось. Будто по правде… Мить, я болтливый, да?

– Ничуть. Говори…

– Ага, я еще скажу… – И Елька съежился рядом, как озябший котенок. – Митя, в нашей палате один мальчик был, Андрейка, самый маленький, еще даже в первый класс не ходил. Он тоже все понимал. Наверно, даже больше других понимал, потому что слабее всех, лежал все время. Но не жаловался никогда. Улыбался каждому, кто подойдет… Тихий такой… Там в палате книжка была. Андрейке всегда нравилось, когда ее вслух читали. Называется "Братья Львиное сердце". Там про двух братьев, которые после смерти совсем не умерли, а попали в сказочную страну…

– Я знаю, я читал…

– Андрейка очень эту книжку любил. Иногда просит кого-нибудь: почитайте снова… Я ему тоже два раза читал… И потом я подумал: у тех пацанов из книжки была своя сказочная страна, а у меня ведь тоже есть. Ночью стал опять вспоминать ее и вдруг решил… твердо так решил, изо всех сил: не буду умирать до конца, а уйду в Нукаригву… Мить, я даже почувствовал, к а к это надо сделать. Знаешь?

– Нет, Елька, – осторожно, словно боясь спугнуть бабочку, сказал Митя. – Не знаю… пока.

– Надо до самого-самого конца представлять эту страну, как настоящую. И когда случится… последний миг… наступит не темнота, а окажешься т а м… Я в это полностью поверил, изо всех сил… и тогда стало не страшно. Лежу в темноте и думаю, как я там буду жить. Жалко только, что без мамы Тани… А еще жалко было ребят – у них-то нет Нукаригвы. И особенно Андрейку. Ну, просто до слез… И один раз ночью меня будто спросил кто-то… Знаешь что? Будто спросил: "А если бы тебе сказали, что пусть один из вас умрет, а другой останется, ты кого бы выбрал – себя или Андрейку?" Мить, я так перепугался, будто это по правде… Ведь все-таки там все надеются, хоть маленько, что вылечатся, а тут уж получается безнадежный выбор. Уж если скажешь, что пусть он живет, то сам, значит, – всё… А если скажешь "я", то как же он? Он же все-таки на три года меньше меня жил на свете. И у него нету никакой Нукаригвы…

– А может, есть? – шепнул Митя.

– Нету. Он еще маленький был, он только любил чужие сказки.

"И что же ты решил?" – чуть не спросил Митя. Но не посмел.

– Я тогда думал, думал, а потом среди ночи взялся за крестик… мне его мама Таня еще в госпитале надела… и стал спрашивать…

– Кого? – глупо сказал Митя.

– Ну… всех, кто на Небе… Как мне быть? И будто кто-то говорит? "Решай сам…" И мне так жутко сделалось. И я, чтобы еще больше не обмереть, чтобы не передумать, поскорее прошептал: "Пусть живет Андрейка…" – И будто застыл. И жду… Но ничего не случилось. Лежал, лежал и заснул… А утром главный врач, Антон Сергеевич, говорит: "Поедешь ты сегодня, голубчик, обратно в госпиталь, к своей маме Тане. Диагноз у тебя оказался не тот. Не наш…" Я, конечно, обрадовался. Но будто виноватый перед ребятами. Перед Андрейкой…

– А что с ним теперь? – с боязнью спросил Митя. – Не знаешь?

– Я боялся узнавать. А потом все же попросил маму Таню: "Позвони туда, узнай". Она пришла вечером и говорит: "Его увезли в московскую клинику"… А дальше не знаю… Боюсь…

– Елька, надо надеяться. Ты же сделал для него все, что мог…

– Что?

– Когда решил т а к о е… Ты его как бы выиграл у судьбы.

– Чего я выиграл, если я живой…

– Это не важно! Главное, что ты в ы б р а л!

– Не знаю, – вздохнул Елька совсем по-взрослому. – Может быть… А когда меня выписали, я начал доклеивать Нукаригву. Ну… как бы спасибо ей говорил. Мне в госпитале подарили старые журналы из ихней библиотеки, во-от такую пачку, я оттуда выбирал картинки… Тут ведь только сперва кажется, что все готово, а на самом деле можно еще клеить да клеить…

– А журналов уже не осталось? Да? – обрадованно догадался Митя, вспоминая старые "Огоньки" на антресолях.

– Да… но теперь это уже все равно, – угасшим голосом отозвался Елька. И отодвинулся. – Ничего уже скоро не будет.

– Почему?

– Потому что ремонт…

И Елька горестно рассказал, что недавно Тракторную усадьбу решили было сносить и всем жильцам дать новые квартиры в Садовом районе, но потом оказалось, что столько квартир не найти, и Елька радовался, что останется жить в привычном месте, среди зеленых пустырей с любимой горкой, но скоро стало известно, что во всех старых домах начнется ремонт – чтобы хоть как-то утешить обманутых жильцов, которые устроили митинг у Белого дома.

– А если ремонт, всё ведь обдерут и закрасят, это уж точно, – со слезинкой в горле прошептал Елька.

– Может, постараться отклеить все это? А потом опять…

– Не-е. Я приклеивал крепко. Не знал же…

Десятки идей одновременно завертелись в голове у Мити. В том числе самые фантастические. Например, какой-то сверхмощный сканер, который – раз! – отснял и отпечатал на свежих обойных листах всю Нукаригву: клей заново после ремонта!

А Елька тихо дышал рядом – будто ждал чего-то. Правда, ждал?

Еще вчера утром ч т о был для Мити полузнакомый пацаненок, этакий акробат-забавник, потешавший ребячьи компании? А сейчас – как оставишь? И Нукаригва эта – будто уже не только Елькина. Будто немного и его, Мити… Воистину, живешь и не знаешь, что будет завтра…

– Елька, пошли ко мне!

– Зачем?

– Есть одна мысль. Но нужен телефон.

– Мить! Телефон есть ближе! На пустырях!

5

Будка была покосившаяся. Стояла в лопухах. Но все же к ней вела еле заметная тропинка.

Аппарат в будке был старый – наверно, ровесник Елькиного телевизора. Но загудел исправно, когда Митя снял трубку. И вот удача – Жанна Корниенко ответила сразу. Митя узнал ее голос:

– Алло-о…

– Привет, госпожа корреспондент.

– Приве-ет… Это кто?

– Это благодарный Митя Зайцев. Спасибо за снимки.

– А-а! Пожалуйста!.. – Голос был чуть кокетливый: видимо, девочка умела "поставить себя".

– А я и не знал, что ты не просто Жанна, а Жаннет Корн…

– Это псевдоним.

– Для подписей в газете?

– Да… ну и вообще. Многие меня так и зовут – Жаннет.

– И мне можно?

– Если хочешь… Если согласишься на одну мою просьбу.

– Хоть на сто! – храбро сказал он. И тут же спохватился: – А на какую?

– Можно напечатать вашу фотографию в газете? В "Гусином пере"? Она выйдет первого сентября. Там будут интервью и рассказы: кто как провел лето. Представляешь, какой ударный материал! "Семиклассник Дмитрий Зайцев заработал летом мешок картошки и теперь продает плоды своего труда жителям города".

– Ты спятила? Жаннет, что плохого я тебе сделал?

Она сказала надменно:

– Не думала, что ты человек с предрассудками. Испугался?

Митя подумал. И сказал честно:

– Испугался. Представляешь, что начнется вокруг меня в школе?

– В лицее…

– Тьфу! Тем более.

– А что начнется? Ты же не краденую картошку продавал, а свою! В наши дни каждый зарабатывает, как может.

Митя глянул на Ельку. Тот, ничего не понимая, топтался рядом.

– Ладно… Жаннет. Но услуга за услугу.

– Изложи.

– Сейчас… Слушай, ты сама проявляешь и печатаешь? Или отдаешь в мастерскую?

– Я, по-твоему, кто? Дачник-любитель с аппаратом-мыльницей? – воспламенилась Жаннет на своем конце провода. – Я, между прочим, профессионал, снимаю с шести лет! Фотожурналистика – это творчество! Ты свои рассказы отдаешь писать кому-нибудь другому? В мастерскую!

– Жаннет, это замечательно, что ты профессионал, – льстиво сообщил Митя. – Такой человек и нужен…

– Зачем?

Он опять глянул на Ельку.

– Тут… целой стране грозит глобальное бедствие.

– Изложи.

– По телефону излагать долго. Давай встретимся… Что?.. Хорошо, давай сейчас! Где скажете, мадемуазель Корн!.. Ладно! Жди… – И повесил трубку.

Елька смотрел тревожно и нетерпеливо.

– Ты с той говорил, которая снимала?

– Да. Она спросила, можно ли напечатать этот снимок в газете.

– И ты разрешил?!

– Елька, а чего тут такого?.. Можно было и отказаться, но тогда отказалась бы и она. А нам нужен помощник.

– Какой помощник?

– Чтобы спасать Нукаригву.

Они встретились в сквере у фонтана перед Белым домом, и Митя изложил суть дела. (Елька стеснительно помалкивал).

– Понимаешь, Жаннет, это такое панно во всю стену. Кому-то покажется, что чепуха, просто картинки из журналов, но человек-то, вот он, душу в это дело вложил. Для него это целая страна… Думаешь, легко, когда твою страну – в мусор?

Жаннет слушала, надув губы. И Митя ждал, что скажет: "Мне бы ваши заботы" (он тогда еще почти не знал Жаннет). Она качнула цыганскими серьгами:

– Идем.

В комнате у Ельки она встала в трех шагах от стены. Медленно вертела головой минуты три. Потом проговорила тоном ценителя:

– Какое чувство композиции у ребенка….

Елька на "ребенка" не обиделся. Робко спросил:

– А переснять-то можно?

– Переснять-то можно. По частям. Только трудно будет потом состыковать.

– Я сделаю! Я умею!

– А самое трудное: где взять столько фотобумаги? Здесь нужны листы пятьдесят на шестьдесят, с полсотни штук. А если с запасом, то еще больше. Это уйма денег…

– Жаннет, главное – переснять! Пусть сохранится хоть в негативах! Время-то есть: пока ремонт, пока то да сё! Верно, Елька? Глядишь, и придумаем что-нибудь с бумагой…

– Ладно, пошли ко мне, – решила Жаннет. – Возьмем аппарат и осветители… А стремянка здесь есть?

– Есть у соседей! – подпрыгнул Елька. От него исходило счастливое излучение.

Но по дороге к Жаннет он опять притих на минуту. Пошел рядом с Митей на цыпочках, сказал ему в ухо:

– Мить, а мне приснилось один раз… будто я там, в Нукаригве, иду по дороге вместе с ним…

– С кем? – так же тихо отозвался Митя. – С Андрейкой?

– Нет, это еще до Андрейки, в госпитале. С Домовым…

Портреты в красных лучах

1

Нукаригву еле успели переснять. Жаннет закончила это дело воскресным вечером, а в понедельник утром явились штукатуры. Мама Таня охала и всплескивала руками. В самом деле, столько лет никто палец о палец не стукнул для ремонта, а теперь – нате вам! То ли городское начальство надавило на жилищный трест, то ли тресту этому по каким-то причинам приспичило срочно израсходовать "ремонтные" деньги…

Елька не стал смотреть, как рвут на части его страну. Убежал к Мите. И там сказал со скрученным в пружину страхом:

– А если не получатся пленки? Тогда – всё?

Митя позвонил Жаннет: не проявила ли негативы? Жаннет сказала, что она не такая ненормальная, как некоторые. Утром она любит выспаться, потом хорошо позавтракать, а уж после этого браться за работу. А если кому-то не терпится, пусть приходят, будут помогать возиться с растворами.

Митя с Елькой поспешили к стр-рогой Jannet Corn. Она жила на улице Крылова, в старой пятиэтажке недалеко от лицея.

Все негативы получились как надо. Они висели в комнате Жаннет (где был "творческий беспорядок"), прицепленные к натянутой у потолка леске. Три блестящие темные ленты. Елька стоял на табурете и то приседал, то вставал на цыпочки, стараясь разглядеть кадры. Почти елозил по пленкам своим вздернутым носом.

– Не бойся, Ёлочка, все будет на европейском уровне, – успокоила Жаннет с уверенностью мастера. – Фирма гарантирует.

Она иногда любила похвастаться.

Но вообще-то она была не такая, как на первый взгляд. Снаружи яркая, кокетливая, насмешливая, а внутри – характер доброй, хотя и ворчливой тетушки. И Елька это учуял сразу. Не обижался, когда поддразнивала: "Ёлка-ель, Ёлочка-сосёночка…"

Он прыгнул с табурета, вытер о штурвалы и корабли ладони, все еще мокрые от растворов. Опять задрал к пленкам нос-двухстволку. Радость от первой удачи поулеглась, и вспомнились предстоящие заботы.

– Теперь надо бумагу добывать, да?

– Да, – кивнула Жаннет. – Химикатов у меня навалом, а с бумагой напряг…

Но в жизни бывают не только сложности. Порой случаются удачи – подарки судьбы в самый нужный момент.

2

В тот же вечер Митя увидел на столе у отца несколько больших фотографий с какими-то сетками-решетками на них.

– Папа, это что?

– Кристаллические структуры металлов. Иллюстрации к статье… Твоей гуманитарной натуре едва ли это интересно.

– Интересно… Вы такие фотографии у себя в институте делаете?

– Ну, не в ателье же заказываем! У нас специальные камеры, в том числе и для съемки через микроскоп. Между прочим, уникальное оборудование…

– Значит, у вас и фотобумага есть?

– Конечно… Стоп, а в чем дело? В ваших словах, милостивый государь, я улавливаю некий необычный интерес.

– Ага… Папа, а не бывает там у вас лишней фотобумаги?

– Дитя мое! Ты, кажется толкаешь меня на нехорошее дело…

– Ну я же о ненужной же бумаге говорю! Когда она для научных снимков уже не годится, и ее списывают. А для любительских целей она еще вполне…

– В твоих словах заметен определенный житейский прагматизм. Не ожидал…. А что у тебя за "любительская цель"?

– Это у Ельки…

И Митя рассказал про Нукаригву. А чего было скрывать? Елька и сам не делал секрета из своей страны. Конечно, Митя не стал вдаваться в детали. Про Домового, про больницу и Елькино прощание с жизнью – ни слова. Но суть "любительской цели" изложил.

Папа сказал, что спросит у заведующего лабораторией. Сейчас конец квартала, в отделах проводят чистку имущества, старое вытряхивают, так что может быть…

И следующим вечером он вернулся с рулоном, упакованным в черную бумагу!

Митя тихо завыл от восторга.

– Здесь не на стену, а на всю комнату хватило бы!.. Папа, ты образец… этого… отцовской любви и понимания.

– Да? А кто недавно собирался писать про меня кляузную статью в наш бюллетень?

– Но это же была совершенно шуточная шутка!

– По-твоему, удачная?

– Не-а! Теперь, даже если ты случайно огреешь меня, я не пикну!

– А если не случайно?

– Не случайно ты не сможешь. Ты же сторонник гуманитарного… то есть гуманистического воспитания.

– Кажется, чересчур… Зря я вчера заступался за тебя перед мамой, когда ты явился домой чуть не в полночь.

– Не в полночь, а без четверти десять! И я же позвонил! Мы помогали Жанне готовить газету к первому сентября!

– И мама резонно посчитала, что тебе самому тоже полезно бы начать готовиться к этой знаменательной дате.

– Так посчитала, что ты даже взял меня под защиту!

– Боюсь, что напрасно…

– Па-а! Но ведь я за тебя тоже недавно заступался! Помнишь?

Папа крякнул. Он помнил. Недавно он тоже пришел довольно поздно, к тому же, по маминым словам, "в совершенно непотребном виде". Это было явное преувеличение. Просто папа с первого раза не сумел повесить плащ на вешалку, промахнулся. На работе папа со своими сослуживцами отмечал день рождения какого-то Станислава Николаевича, ну и вот… Мама сообщила, что "вот с этого" и начинаются все семейные трагедии. Митя не хотел семейных трагедий. И сказал, что "ничего страшного, если мужчина иногда придет домой с легким запахом коньяка".

– С "легким запахом"?! Этим дагестанским пойлом уже пропиталась вся квартира!

Митя, стараясь разрядить обстановку, дурашливо сморщил нос:

– Судя по аромату, это не дагестанский, а молдавский коньяк. "Белый аист". Да, папа?

Мама уронила руки и возвела к люстре глаза. Она "не знала, что у них в семье растет наследственный алкоголик".

– Кто алкоголик?! Да я хоть каплю когда-нибудь пробовал?!

– Но если ты, даже н е п р о б у я, по запаху уже различаешь сорта, о чем это говорит?!

– Но я же пошутил!

– В каждой шутке есть доля правды!

Маму успокоили только обещанием немедленно перемыть всю посуду и не включать сегодня "эту чудовищную дребедень" – сериал "Космическая полиция"…

3

Ремонт в Елькином жилье был сделан стремительно – за неделю. Правда, мама Таня говорила, что "не ремонт это, а сплошной грех". Кое-где подлатали, подмазали, заштукатурили, вот и вся работа. Зато Елька был счастлив – стена для Нукаригвы вот она, готовенькая. Три стены мама Таня и Елька оклеили обоями, а эту, главную, – газетами. Чего зря тратиться на лишний рулон, если все равно будут фотографии!

Печатали куски Нукаригвы у Жаннет, по вечерам. Неспешно, про четыре-пять листов за вечер. Жаннет говорила, что монументальная творческая работа не терпит суеты. Под красной лампочкой резали бумагу на прямоугольники – пятьдесят на шестьдесят, потому что более крупные не помещались в ванны для химикатов. И все равно кадры были слишком большие, высоты увеличителя не хватало, приходилось направлять его свет на пол.

Сели на корточки, положили на паркет бумагу, щелкнули выключателем, отсчитали тридцать секунд. Потом опять – щелк, и в проявитель.

– Митя, не передержи…

– Нет, я уже умею.

Потом снимок в воду. В закрепитель, опять в воду…

Готовые отпечатки промывали под краном в ванной и сушили там же, пристегнув к веревке бельевыми прищепками

Мама Жаннет относилась к "мокрым делам" с пониманием. Она была похожа на дочь – такая же курчавая, разноцветная и решительная, только крупнее.

Бумага в рулоне оказалась матовая, глянцевать не надо. Жаннет говорила, что это прекрасно: не будет бликовать не стене.

В чуланчике с красной лампой было тесно и все же хорошо. От похожего на железную печурку увеличителя несло уютным теплом. С больших фотографий на стенах смотрели сквозь красный свет всякие люди (снимок с Митей и Елькой тоже был здесь).

Елька, чтобы не было лишней толкотни, часто устраивался высоко на скрипучем шкафу. Сидит и постукивает пятками о фанерные дверцы. При печати снимков толку от него было не много. Вот при промывке в ванной – там он был на своем месте!

Работали и болтали о том, о сём. Митя рассказывал о приключениях "корсаров Зеленых морей" (и давал волю фантазии!). Жаннет часто говорила о своих снимках.

– Этот парусник я сняла еще в первом классе, когда мы с мамой были в Одессе… А это в парке "Серебряный мыс" мальчишки строят снежный городок. Я сперва сняла, а потом стала помогать. И мне же потом – в глаз снежком. Неделю ходила во-от с таким фонарем… А здесь ребята из нашего класса на выставке военной техники. Анна Львовна, видите, волнуется? Кричит: "Сейчас же слезьте с танка, вы его сломаете!.."

Елька обычно помалкивал. Только один раз спросил:

– А это что за бородатый дяденька среди картин?

– Это папа… Он художник. Он сейчас живет в Петербурге.

Елька виновато засопел. Митя – заодно с ним. Больше не спрашивали, и так все ясно…

Был среди снимков портрет, который то и дело притягивал Митин ревнивый взгляд. Белокурый, с растрепанными волосами, мальчишка его, Митиных, лет. Улыбчивый такой, с искорками в глазах.

Один раз, когда не было Ельки, Митя сказал самым небрежным тоном:

– Хороший снимок. Это кто?

– Это Стасик, мой брат.

– Брат? А… он где?

– Далеко. Это ведь давний портрет. Не я снимала, а мама, десять лет назад.

Было в голосе Жаннет то же спокойствие, что и тогда, в разговоре про отца. И Митя опять примолк.

Между делом подошло первое сентября. Просто свинство, как быстро кончается август! В первый учебный день вышел номер "Гусиного пера" – со снимком и короткой заметкой о "картофельной операции". Митя опасался шумных дразнилок, но на фото почти не обратили внимания (так, по крайней мере, тогда Мите казалось). Несколько раз подтрунили в классе – и дело с концом. Наверно, потому, что на первом плане был не Зайцев, а какой-то незнакомый пацан-акробат.

Митя и Жаннет учились теперь оба в первую смену, а четвероклассник Елька в своей шестьдесят четвертой школе – во вторую. Он прибегал к Жаннет прямо с уроков. Первые несколько дней стояла летняя жара, и Елька появлялся все в той же корабельно-штурвальной одежонке, только с обшарпанным рюкзачком за плечами. Скинет его у порога, а сам – на шкаф, на привычное место. Был он беззаботный и радостный: видимо, время печальных воспоминаний и страхов кончилось.

Потом наступило зябкое ненастье. А Елька явился в прежнем виде, только поверх рубашонки – редкая, как авоська, вязаная безрукавка. Сперва решили, что это он так, по "летней инерции". Митя лишь сказал:

– Схватишь опять какую-нибудь чахотку, дурья голова.

– Не-а…

А следующим вечером Елька прибежал опять такой же. Жаннет испуганно заругалась на него:

– Тебе что, лето на дворе?! Пень еловый!

– Я поспорил с пацанами в классе, что буду закаляться до октября, – а сам со шкафа тянул к горячему увеличителю покрытые гусиной кожей ноги.

– Ты уже дозакалялся один раз, – напомнил Митя. И вдруг догадался! Спросил прямо:

– У тебя, что ли, нет ничего теплого?

– Ну… есть. Только изодранное. И тесное… Мама Таня скоро получит зарплату и купит костюм, она уже присмотрела…

Митя торопливо заворошил в голове: что у него есть для Ельки – такое, из чего вырос, а износить не успел. А Жаннет вышла из чулана и вернулась с вельветовыми брюками и пестрым свитером.

– Ну-ка, Ельник-березник, слазь. Надевай… Кому говорят!

– Да не надо… Она правда скоро купит…

– Ты мне порассуждай! Сейчас получишь ниже поясницы!

Елька влез в свитер. Тот был в самый раз. А про брюки Елька сказал с сомнением:

– Девчоночьи…

– Балда! Не знаешь, чем девчоночьи отличаются от мальчишечьих? Посмотри как следует!

Елька, видимо, не знал. Но больше не упрямился. Брюки тоже оказались впору.

– Они… чьи?

– Брата.

– А он ничего не скажет?

– Ничего. Он из них давно вырос.

– А он где?

– Далеко… – опять сказала Жаннет. И Елька… он, как Митя в прошлый раз, больше ничего не спросил. Только поддернул штаны повыше.

– Маленько сползают. Ладно, у меня дома ремешок есть… – И толкнул руки в карманы. – Ой! – выхватил правую руку, сунул в рот мизинец.

Оказалось, в кармане был значок с оттопыренной булавкой. Красный ромбик с белой полоской и буквой С.

– Стасик всегда за "Спартака" болел… – Жаннет отложила значок, а из Елькиного мизинца выдавила алую каплю. – Это чтобы внутрь не попали микробы… А ты, Ельчик, теперь со Стасиком будто кровный брат…

И опять ни Елька, ни Митя ничего не спросили. Стасик же смотрел с портрета – веселый, двенадцатилетний…

Скоро нетерпеливый Елька стал уносить готовые части Нукаригвы домой и клеить на стену. Мучным клейстером, который сварила мама Таня. Начал с самого верха. Ставил взятую у соседей стремянку и колдовал у потолка. Вырезал края, умело состыковывал облака, горные вершины, деревья и скалы. А потом стремянка стала не нужна, можно было работать на табурете.

Некоторые снимки оказались слегка размытыми, но все трое решили, что так даже лучше. Будто Елькина страна местами покрыта чуть заметной сказочной дымкой. А отчетливые детали Елька еще добавит! Из новых картинок! Митя пообещал отыскать для этого пачки давних "Огоньков". И отыскал!

Елька, узнав про них, обрадовался:

– Вот хорошо… Чтобы Нукаригва была живая, к ней надо иногда добавлять что-то новенькое… – И вдруг застеснялся, стал вытирать нос-двухстволку рукавом свитера.

Он обещал придти за журналами вечером в воскресенье, но почему-то не пришел. А в понедельник случилось т о с а м о е. Утром Митя узнал про шумную субботнюю историю с бомбой и эвакуацией, а на последнем уроке "музыкантша" Яна Леонтьевна значительно сказала:

– Зайцев, после звонка не уходи домой. Зайдешь к директору, там тебя ждут.

…И сейчас, в столовой, Митя, не глядя на князя Даниила, вспоминал все это, словно прокручивал видеозапись.

Клоунада и личное дело

1

Он неторопливо заскреб вилкой пюре, дожевал хлебный ломтик, запил компотом. Географ терпеливо ждал. Потом спросил:

– Не убедил я тебя?

– Насчет системы? Не-а… – сказал Митя с Елькиной интонацией.

– Жаль.

– Не нравится мне ваша система.

– Она, дорогой мой, не моя. Она объективная данность. И человек может нормально существовать лишь тогда, когда учитывает реальные обстоятельства. Если живет в согласии с ними. Самое разумное для тебя сейчас сказать педсовету: "Простите, это я. Хотел пошутить, больше не буду". А то ведь… Ну, спецшколой тебя пугали зря, но из лицея можно полететь.

– Ну и фиг с ним. Извините, – сказал Митя.

– Извиняю. Но "фиг" не с ним, а с тобой. Лицей не потеряет ничего, а ты… Впрочем, дело твое… Не внемлешь моему совету?

– Нет. Неохота, – зевнул Митя. Натурально зевнул, его и правда клонило в сон.

Максим Даниилович встал.

– Ну что же, пошли, отрок… – Наверно, в давние-давние времена классный наставник таким тоном приглашал упрямца в комнату, где скамейка и березовые прутья.

Но Митя зевнул еще раз и пошел без дрожи. Только опять проклюнулось сквозь усталость любопытство: "А все-таки чем это кончится?" А еще опасливое: "Вдруг внутри что-то лопнет и разревусь?" Но до этого было, кажется, далеко.

В кабинете директора все оказалось по-прежнему. Наверно, педсовет не вставал из-за стола и даже не менял поз.

Жаннет быстро глянула на Митю, незаметно повернула к нему свой блокнот. Митя видел его листы, а те, кто за столом, – не видели. На белом развороте было крупно написано: "Они позвонили отцу. Скоро придет".

"Ну и слава Богу! А то сколько еще продержусь?"

Он кивнул Жаннет ресницами: все в порядке, мол. И услышал Киру Евгеньевну:

– Что скажете, Зайцев? Надумали что-нибудь?

– Что? – сказал Зайцев.

– Я спрашиваю: набрались ли вы мужества, чтобы сказать все как есть.

"Когда скажу, вот огорчитесь-то…"

– Мы ждем, Зайцев!

– Чего?

– Да он просто издевается! – взвизгнула "музыкантша" Яна Леонтьевна.

– Похоже на то, – согласилась не сей раз директриса.

Митя глотнул слюну. Искоса глянул на Жаннет, но она возилась с футляром своего "Зенита". Тогда Митя сказал:

– Кто над кем издевается? Максим Данилович… Дани,илович… сейчас уговаривал: виноват или нет, а все равно признавайся, это система такая.

– Ты, сударь мой, совершенно не так меня понял!

"Еще и вертится! А такой хороший на уроках. "Друзья мои, нет ничего увлекательней науки географии. Это наука наук. В ней никогда не угаснет романтика открытий!" И отглаженный, как мужская модель на показе костюмов…"

Опять вступила Галина Валерьевна:

– Виноват ты или нет, вопрос не стоит. Мы это знаем и так. Важно, чтобы ты признался сам. Так же, как признался твой дружок из шестьдесят четвертой школы.

– Господи, да в чем он признался-то?

– В том, что знал о твоих планах! В том, что участвовал в них! В том, что помогал тебе! Кажется, даже ходил с тобой к телефонной будке!.. Впрочем, это не важно. Главное, что он "раскололся", как принято сейчас говорить! Мы позвонили в ту школу, там его взяли в оборот, и он честненько выложил все!

"Врут?"

– Они что, пытали его?

– Не говори глупостей! Просто оказалось, что у него есть остатки совести!

"А если бы и пытали! После такого папаши он привык ко всему…"

И Митя потерял интерес. Чуть не зевнул опять.

И вошла мама.

2

Митя не сразу понял, что мама. Просто увидел шевеление педсовета, ощутил движение воздуха от двери. И тогда глянул налево.

Мама стояла в темном дверном проеме. Она была в легком желтом плаще, и свет из окна – хотя и не солнечный, но яркий – охватывал ее, как золотистое осеннее деревце. Мамины американские очки хрустально блестели. Мама надевала их не каждый день, а только при важных случаях. Была мама стройная и маленькая, как девочка, но Митя знал, к а к а я она сейчас в душе. Чуял.

Мама сказала негромко и внятно:

– Здравствуйте. Кажется, я не ошиблась, именно сюда меня приглашали.

– Э-э… простите, вы кто? – глупо выговорила "младшая завуч" Фаина Леонидовна.

– Я, п р о с т и т е, Маргарита Сергеевна Зайцева. Мальчик, который стоит перед вами, мой сын.

Кира Евгеньевна возвысилась над блестящим столом.

– Да-да… Хотя мы ждали его папу. Виктора Алексеевича…

– Виктор Алексеевич занят и позвонил с работы мне. Я чем-то не устраиваю вас?

– Что вы, что вы! – Митя догадался, что директриса заулыбалась. – Прошу вас… Боря, уступи Маргарите… м… Алексеевне стул.

– Сергеевне, – сказал Митя.

– Простите, Сергеевне…

Безмолвный председатель Совета лицеистов поднялся и встал у стены. Максим Даниилович вскочил, ухватил Борин стул, подвинул к столу.

Мама, постукивая туфельками, подошла. Села. От нее чуть заметно пахло розовой пыльцой. Не то, что объединенная косметика сидящих за столом дам. Мама мельком взглянула на сына. Обвела очками педагогический совет.

– Я полагаю, меня проинформируют, в чем суть ситуации?

– Безусловно, – сухо отозвалась Кира Евгеньевна. Тоже села. – Надеюсь, вы помните, что в прошлом году, когда вы привели сына к нам, мы говорили о ряде требований, которые предъявляются ко всем лицеистам?

Мама кивнула. Она помнила.

Митя тоже помнил.

Не так уж он и рвался сюда. Конечно, в старой, шестьдесят четвертой, школе бывало всякое. И шпана привязывалась в туалетах и у входа, и математичка донимала несправедливыми двойками, и крепких друзей-приятелей в классе так и не нашлось. В общем, не то, что в двадцать второй, где Митя учился в начальных классах, пока не переехали на улицу Репина, в кооперативный дом. Но все же шестьдесят четвертая скоро сделалась привычной, своей. И ребята – привычные. И клика "Косой" тоже привычная стала, все равно, что вторая фамилия. (Кстати, не только из-за того, что "Зайцев", а еще и потому, что вплоть до пятого класса белобрысый смирненький Митя слегка косил левым глазом; а в прошлом году это прошло).

В общем, школа как школа, но мама часто приходила в ужас: и когда девятиклассники отбирали у Мити деньги, и когда он являлся с фингалом после стычки с одноклассником Жижей (тот часто "прискребался" к Косому), и когда узнавала, как в десятом классе обнаружились наркоманы… Маме очень хотелось, чтобы сын оказался в "приличном учебном заведении".

И случай представился. Дернула Митю нечистая сила написать такое сочинение про сказки Пушкина, что его отправили на городской конкурс. А там оно заняло третье место! А три главных приза были – места в престижном Гуманитарном лицее (бывшая школа номер четыре). Конечно, если победители захотят в этот лицей перейти.

Митя не очень хотел, а мама очень. Да и папа советовал. Уговорили. Ведь отсюда была "прямая дорога в любой гуманитарный вуз, а ты, кажется, хочешь стать литератором".

Он хотел. К тому же, в слове "лицей" было пушкинское колдовство.

И сперва понравилось. Старенькая, обожающая литературу Лидия Константиновна хвалила все его сочинения. И с математикой пошло на лад (не такой уж важной ее здесь считали). И ребята были неплохие. Вежливее, спокойнее "тех чудовищ из шестьдесят четвертой" (мамино выражение). И даже своя газета выходила в лицее. Разве плохо?

Но потом оказалось, что разница в общем-то небольшая. Так же пошаливают старшеклассники-рэкетиры (хотя в вестибюле сидит охранник при полном милицейском параде). А в третьем классе накрыли целую компанию тех, кто "смотрел мультики", надышавшись клея… И Митя как-то дома сказал литературное сравнение:

– В позолоченной кастрюльке всё та же серая каша.

Это когда биологичка Алла Эдуардовна ни за что наорала на него и вкатила пару, хотя он ответил все, что задано, только рисунок в тетради у него был сделан не цветными карандашами, а одним, простым.

Митя тогда вскипел и пошел требовать защиты у Совета лицеистов. Но только что выбранный председатель Боря Ломакин мудро посоветовал:

– Усохни, мальчик, и не возникай. Никто не будет связываться с этой дурой. Она своими воплями разгонит всех…

И он был прав. Хорошо, что хотя бы сейчас горластой Эдуардовны нет на педсовете.

3

…– Ну, а позволено будет узнать, каким именно требованиям перестал соответствовать мой сын Митя? – сдержанно поинтересовалась мама.

– Дисциплинарным и нравственным… – Кира Евгеньевна, чуткая натура, уловила тон Маргариты Сергеевны и отвечала тем же. – С вашего позволения, сейчас введу вас в курс дела.

И стала вводить. Сжатыми интеллигентными фразами.

Сначала мама смотрела на нее. Потом стала смотреть на Митю. А Митя – на маму. Он не отводил взгляда, только прикусил нижнюю губу.

Кира Евгеньевна кончила.

Мама сказала ровно и негромко:

– Митя, я не понимаю. Зачем ты устроил этот цирк?

– Да! – вскинулась Галина Валерьевна, а остальные (кроме князя Даниила и директрисы) закивали.

Кира Евгеньевна со сдержанной горечью возразила:

– Боюсь, что теперь уже это не цирк, а драма. И возможен грустный конец.

Мама поправила очки. Смотрела она по-прежнему на Митю.

– Это все-таки цирк. Клоунада. Хотя и непонятная… Дело в том, что наш сын в субботу вообще не был в городе. В пятницу после обеда мы уехали в деревню Мокрушино, к нашим друзьям, и вернулись в воскресенье. Это, если угодно, могут подтвердить десятки людей.

Наступил миг тихого Митиного торжества. Он почти не видел лиц, но п о н и м а л, какое на них выражение.

Да и у Жаннет! Ведь она тоже впервые слышала, что в субботу его не было дома! Потому что сама куда-то уезжала с матерью.

– Но почему… – выговорила наконец директор лицея. – Почему мы этого не знали?

– Я еще в четверг договорилась с Лидией Константиновной, она не возражала.

– Но она уехала на свадьбу! – весьма неразумно сообщила "младшая" завуч.

– Извините, но это ваши внутришкольные проблемы, – сказала мама.

– Нет, прежде всего ваши, уважаемая Маргарита Сергеевна! – Завуч Галина Валерьевна чуть не наградила блестящий стол новым хлопком. – Пусть ваш сын объяснит, почему он три часа морочил нам головы и не сказал о своем отсутствии сразу! Почему шесть взрослых людей, педагогов, сидели перед ним столько времени, а он делал из нас дурачков?!

– В самом деле, – мама опять повернулась к нему. – Митя, почему?

И тогда он сказал со звоном, которого слегка испугался сам:

– А если бы я не уехал? Если бы просто сидел дома? С простудой или с больной головой? Один! Тогда был бы виноват, да? Потому что ничего не доказать?

– Ну, ты и фрукт, – заметил Максим Даниилович. Кажется, даже с ноткой одобрения.

– Не укладываюсь в систему?

– Ни в малейшей степени.

Кира Евгеньевна осудила географа долгим взглядом.

– Маргарита Сергеевна. Даже если вашего сына не было в субботу в городе, не кажется ли вам, что у нас достаточно оснований для претензий к нему?

– Пока не кажется… Пока мне кажется наоборот: его позиция достаточно убедительна. А если бы он в с а м о м д е л е был в субботу дома? Тогда что? Без вины виноватый?

– Теперь все ясно, – выдохнула завуч Галина Валерьевна. И стала за столом ниже ростом, сравнялась с остальными.

– Простите, что именно вам ясно? – осведомилась мама.

– Ясно, в кого он, семиклассник Дмитрий Зайцев. Вот они, плоды раскрепощенных семейных отношений.

Митю дернуло как ознобом.

– Не смейте! Не смейте про маму!..

– Не надо, Митя, – сказала она. И встала. – Мне кажется, господа, вопрос об участии… вернее, неучастии моего сына в операции "Ртутная бомба" выяснен. Видимо, есть смысл сразу коснуться и другого вопроса. Вы не откажете в любезности сейчас же отдать мне Митино личное дело?

– Но позвольте… – завуч Галина Валерьевна стала снова подрастать за столом.

– Понимаю, – кивнула мама. – Личное дело в сейфе. Ключ у секретаря, секретарь ушла в декретный отпуск и будет только после Нового года. Как всегда в таких случаях…

– Дело не в секретаре, – веско произнесла Кира Евгеньевна. – Просто такие вопросы решаются в отдельном и обстоятельном разговоре. И, как минимум, необходимо ваше письменное заявление. Давайте, вернемся к этой теме позже.

– Хорошо. До свиданья. Митя, идем.

– До свиданья, – отчетливо сказал Митя педсовету. И мысленно возблагодарил судьбу, что не разревелся. Глянул на Жаннет: "Увидимся"

На улице с полквартала шли молча.

– Ну, давай… – не выдержал наконец Митя.

– Что "давай"?

– Говори, какой я чудовищный тип и что из меня получится в будущем.

– Не буду… Что из тебя получится, не знаю, а сегодня, кажется, ты был прав. Если смотреть в самую суть…

Митя глянул искоса, заулыбался.

– Мама, ты у меня – во! – И показал большой палец.

– Прекрати сейчас же! – Мама стала обычной мамой. Сняла очки. – Все же надо сказать отцу, чтобы взялся за тебя как следует.

– Обязательно!

– Не валяй дурака! Ты хоть понимаешь, что по всей вероятности с лицеем придется расстаться? Потому что житья тебе там не дадут!

Митя понимал. И опять сказал, что фиг с ним. И слегка получил по загривку. Это было как окончательное отпущение грехов. Жизнь продолжалась, и вспомнились другие заботы.

– Мама, а Елька не прибегал к нам?

– Откуда я знаю? Я пришла в школу не из дома, а с работы! Папа поднял меня как по пожарной тревоге!.. Я еще разберусь с вами обоими вечером… Говорит: "Я не могу вырваться, беги скорее в лицей, спасай ненаглядное чадо!"

– Вот балда!

– Что-о?! Это ты про отца?!

– Да про Ельку я! Обещал придти вечером за журналами и пропал! А я их выгребал с антресолей, старался, кашлял от пыли!

Мама сказала, что никуда не денется "этот твой Елька".

– Марш домой и садись за уроки. Пока ты еще лицеист…

– Ага.

Он проводил маму до автобуса. А когда автобус, шурша по листьям, укатил, к Мите подбежала запыхавшаяся Жаннет.

Рыжая точка на двух линиях

1

Они пошли вдоль газона, где яростно цвели настурции.

Жаннет часто дышала.

– Еле догнала…

– Остынь. Будь снова такая же н е з ы б л е м а я, как на педсовете.

– А какой я должна была там быть? Кидаться на защиту диверсанта Зайцева? По-моему, ты не нуждался!

– Нисколечко…

– Митька, я тобой восхищаюсь. Ты был весь… как железный принцип.

Слова эти были приятны, и в ответ Митя бесстрашно признался:

– Уж какой железный! Раза три чуть не заревел.

– "Чуть" не считается… Слушай, будет потрясный репортаж! "Дело о ртутной бомбе". О том, как выжимают признание из невиноватого!

– Ты что, вела стенограмму?

– Зачем? Вот! – Жаннет расстегнула футляр "Зенита". В нем вместо аппарата лежал плоский черный диктофон. – Мамочкин подарок к первому сентября. Пишет за сто метров. Все интонации и вздохи… Ты чего?

– Жаннет, – печально сказал Митя. – По-моему это пахнет шпионством.

– Ненормальный! Ты в какое время живешь? Это обычная журналистская практика.

– Обычная, если эту штуку включают у всех на глазах.

– Включают, как угодно. Каждый, кто выступает на всяких собраниях, должен знать: его слова могут быть зафиксированы.

– Объясни это Кире Евгеньевне. И Галине…

– Ничего я не стану объяснять. Выпущу репортаж, а там будь что будет.

– По школьному радио его не пустят, все передачи проверяет Галина.

– А я не по радио, я его в "Гусиное перо".

– Там тоже Галина…

– Можно сделать спецвыпуск. Сверстать дома на компьютере, тиснуть на принтере один экземпляр, потом – сотню на ксероксе, у мамы на работе!

– И после этого можешь менять свой штамп: "Корреспондент "Гусиного пера". Попрут с треском.

– Ну и пусть! Меня давно уже зовут в юнкоровскую редакцию газеты "Школьная дверь". Это городская…

– Можешь полететь из лицея.

– Ах как страшно!.. Если человека выгонят за правдивый репортаж, знаешь, какой будет скандал!

– Ну, не выгонят, а замаринуют в двойках.

– Ты что? Хочешь меня испугать? Или ты против репортажа?

"А в самом деле…" – подумал Митя.

– Слушай, Жанна д'Арк, ты, конечно, рыцарь в латах справедливости. Но ведь надо сперва все-таки узнать, какой идиот звякнул насчет бомбы. Иначе что за репортаж?

Жаннет решительно качнула серьгами.

– А я знаю!

Мите было известно: когда Жаннет говорит т а к и м тоном, она не врет. "Вот это да!" – подумал Митя. И сказал:

– Вот это да! А кто?

– Помнишь того длинного мальчишку с рыжей прической, в трамвае? В тот четверг! Мы ехали из лицея, а он торчал рядом и прислушивался к твоему рассказу.

– Я помню лопоухого третьеклассника. Разве он рыжий? Он же в шапке был!

Было холодно, все школьники ехали в куртках и шапках. И этот мальчишка лет девяти (Митя сразу решил, что третьеклассник) был в клетчатой фуражке с клапанами и большим козырьком. А из под фуражки торчали круглые, розовые, очень чистые уши. А еще у мальчика были большие очки – почти как у Митиной мамы. Ну, такой весь из себя воспитанный отличник! Когда вошла женщина с тяжелой сумкой, "очкарик" тут встал:

– Садитесь, пожалуйста.

– Спасибо, мой славный… Есть еще на свете добрые дети.

"Доброе дитя" сохранило невозмутимость.

Митя сказал Жаннет (они сидели рядом):

– Вот этого образцового третьеклассника я сделаю главным героем рассказа.

Дело в том, что уже несколько дней подряд Жаннет наседала, чтобы он написал для "Гусиного пера" смешной рассказ. Митя, естественно, отбивался, как мог. "Во-первых, я по складу характера не юморист, а лирик. Во-вторых, у меня вообще творческий застой". Обещание Жаннет "вделать по загривку, тогда застой перейдет в разбег" возымело действие. Через день Митя сообщил, что у него придумался сюжет. И вот сейчас, в трамвае, он, поглядывая на лопоухого третьеклассника, начал этот сюжет излагать. Сперва шепотом, затем громче. Потому что увлекся.

– Понимаешь, вот такой интеллигентный ребенок однажды утром не сразу отправляется в школу, а сперва идет на пустырь. Там цветут сорняки и порхают бабочки. Такая благодать, бабье лето… И среди этого бабьего лета стоит по пояс в репейниках телефонная будка.

– Как там, у Ельки?

– Ну да. Бесплатная… А перед будкой – очередь из всякого школьного народа. Вообще-то терпеливо стоят, но кое-кто просит: "Пустите без очереди, а? У нас уроки с восьми часов и первый урок – контрольная по алгебре…" Ну, добрые люди таких пропускают вперед. Человек хватает жестяную кружку, чтобы изменить голос, и поскорее вопит в телефонную трубку:

"Школа номер три? Имейте ввиду, у вас под учительской заложен фугас! Никто не хулиганит, правду вам говорят!.. Ну, дело ваше, потом пожалеете!"

И так далее, один за другим. У каждого какие-то причины, чтобы не было занятий. Один уроки не выучил, другому просто погулять охота. А метод-то испытанный. Поверят в бомбу или не поверят, а проверять все равно придется…

И наконец доходит очередь до нашего героя… вот до такого. Этот милый мальчик, весь такой причесанный, с отмытыми ушами, в клетчатом жилетике (вроде формы наших младших лицеистов) заходит в будку, притворяет за собой дверь (хотя в ней давно выбиты стекла), набирает номер…

"Простите, пожалуйста, это школа номер десять? Могу я поговорить с директором?.. Очень приятно. Извините, что вынужден вас огорчить, но есть достоверная информация, что на школьном чердаке лежит тротиловый заряд с часовым механизмом… Нет-нет, к сожалению, это не шутка. Извините…"

Вешает трубку, выходит… А у двери – милиционер! Молодой такой и красивый младший лейтенант Булочкин. Он делает страшные глаза:

"Ах ты террорист! А ну, пошли в отделение!"

Наш лопоухий герой не теряет достоинства. Отбегает на десять шагов и говорит издали:

"Странно вы себя ведете, товарищ милиционер. Я только выполнил свой долг". – И удаляется. Понимает, что милиционер не погонится по буеракам…

А тот и не хочет догонять мальчишку! Ему не до того. Ему хочется встретиться с девушкой, которая каждое утро в это время идет в Институт швейной промышленности. А сейчас как назло в клубе УВД назначено генеральное совещание всех милицейских чинов. И младший лейтенант снимает трубку, берет жестяную кружку:

– Алло! Это начальник клуба? Здравия желаю, товарищ подполковник! Докладываю: под паркетом актового зала заложена мина с дистанционным управлением… Не важно, кто говорит. Честь имею…" – И спешит к институту, радостный такой: теперь, в суете, его отсутствие в клубе никто не заметит…

А через полчаса грустный милиционер Булочкин сидит на скамейке в садике недалеко от школы номер десять. Девушку он только что видел, но она не захотела с ним разговаривать. Ее ухватил под руку какой-то "штатский" студент. И вот смотрит Булочкин на радостное бабье лето грустными глазами и вдруг замечает на соседней скамейке старого знакомого – третьеклассника в клетчатой жилетке. И говорит уже не грозно, а просто так, устало:

"А ты чего не идешь в школу, прогульщик?"

А третьеклассник вежливо отвечает:

"Но вы же слышали, товарищ младший лейтенант: в школе взрывной заряд".

"Ты что же, хочешь сказать, что это правда?"

"Простите, я всегда говорю правду", – отвечает воспитанный третьеклассник.

И тут над школьной крышей, которая виднеется за деревьями, встает взрыв! В классах-то ничего, только сотрясение и звон стекол, а вверху – что-то похожее на громадный разноцветный веник. Такой салют в честь неожиданных каникул!.. Младший лейтенант Булочкин падает в обморок…

2

Митя к концу рассказа тогда так вдохновился, что говорил уже в полный голос. И, конечно, те, кто был неподалеку, развесили уши. А Жаннет его не останавливала, чтобы не спугнуть вдохновение.

Митя вздохнул и сказал:

– Ну, вот и все. Но это короткий пересказ, а вообще-то мне хочется побольше деталей: и какая погода замечательная, и какие люди там в очереди у телефона – описать каждого. Одну девчонку сделаю похожей на тебя.

– Ладно. Только сочиняй скорее.

Сочинить он не успел. Зато "накаркал" на свою голову. Сам сделался героем похожего рассказа.

…А теперь, на улице, Жаннет напомнила:

– Я не про лопоухого говорю, а про большого, вроде нас, без шапки. Помнишь, такой с гладкими рыжими волосами, с пробором? Он наискосок от нас сидел. Слушал и улыбался так, будто с насмешкой. Я еще сказала потом: "Какой он вылизанный. Будто из английского колледжа".

– А-а… Ну и что?

– Ну и то…

– Ты решила, что это он? Подслушал сюжет и позвонил? Да там же еще сколько народу было!

– Митенька, всякий журналист – немного сыщик!

– И ты?

– И я…

– И что же ты "сыскала"?

– А вот что. Ты-то вскоре после этого сошел, а я поехала дальше, к маме на работу. И народ в трамвае поменялся, и лопоухий твой сошел, а этот "англичанин" все сидит. И тут появились опять несколько мальчишек, тоже класса из третьего, как твой герой. Сели кучей на одну скамейку впереди рыжего и давай разглядывать одну игрушку. Такая круглая стеклянная баночка. А в ней блестящий шарик бегает. Это я заметила, когда пригляделась.

– Ты всюду проникаешь своим корреспондентским носом…

– Это комплимент? Или…

– Не "или", не "или". Комплимент.

– Тогда мерси. Слушай дальше. Этот "англичанин" тоже залюбопытствовал. Встал, нагнулся над теми ребятами и спрашивает:

"Это что у вас за штучка?"

А те объясняют, что это, мол, самодельная игрушка. Надо каплю ртути загнать в одну из ямок с цифрой. Чья цифра больше, тот и выиграл. Но загнать трудно, потому что ртуть гораздо капризнее обычного твердого шарика.

Англичанин и говорит:

"Она не только капризная, но и опасная. У нее очень ядовитые пары".

А они ему в ответ:

"Она же в склянке, а склянка запаяна наглухо".

"А если разобьете?"

Тут один, растрепанный такой и храбрый, отвечает:

"Тогда будет шарах-тарарах! Ртутная бомба!"

Ну, "англичанин" пожал плечами и пошел к выходу, на остановке "Одесская". А растрепанный ему вслед:

"Ты, Кеша, не вздумай кому-нибудь стукнуть про нашу игрушку". – И тут же за ним к двери. Наверно, они в одном дворе живут, на Одесской, и знают друг друга.

– Ну и что?

– Неясно, да? А еще писатель… Есть метод доказательства: нахождение точки по двум линиям. Не слыхал?

– Это из геометрии? Я в математике чайник…

– Смотри, чайник-кофейник! Рыжий слушал твой рассказ про телефон…

– Многие слушали. Наверно, из-за этого на меня и подумали в субботу и кто-то брякнул завучу…

– Я не о том! Да, многие слушали, но и он – тоже. Это точка на одной линии. Потом он услышал про ртутную бомбу… Да, про нее тоже кое-кто еще мог слышать, но они не слыхали твой рассказ про телефон в буераках. Потому что те слушатели все уже вышли из трамвая. Кроме рыжего. И тут, значит, точка на другой линии. Та же самая, рыжая. Потому что на двух линиях может быть только одна точка! Когда они пересекаются.

Митя помолчал. Помигал. Да, логика, никуда не денешься. И все же он возразил:

– Да зачем ему это надо-то?

– Вот этого я не знаю. Но уверена, что это он.

– Он, по-моему, даже не из лицея. Не встречал я там его…

– Не из лицея.

– Тогда – зачем?

– Вот найдем его и узнаем!

– Так он тебе и скажет!

– Припрем к стенке.

Митя совсем не был уверен, что рыжего удастся припереть. Так и сказал. А Жаннет сказала, что он, видимо, всю свою храбрость израсходовал в кабинете у директора.

– Ну и… может, израсходовал… А где его найдешь-то, твою "рыжую точку"?

– Подумаешь, трудное дело! Он приметный. Зовут Кеша. К тому же, он с ракеткой был, значит, занимается теннисом, дополнительная деталь. Пройдемся по дворам на Одесской, поспрашиваем. Вот и будет тебе финал репортажа.

3

Чем хороша Жаннет, так это решительностью. Никогда не откладывает важных дел на потом. И тут же она доказала Мите, что ехать на Одесскую надо немедленно. "Чем больше проходит времени, тем сильнее стираются следы".

И поехали. А что еще было делать-то, в конце концов? Не идти же в самом деле учить уроки!

Все равно скоро он вернется в прежнюю школу. В шестьдесят четвертую. Как говорится, по месту жительства. Жаль, что реже будет видеться с Жаннет, зато ближе к дому. И с Елькой в одной школе. Правда, в разные смены… Елька сейчас, конечно, на уроках, так что к нему идти не имеет смысла. Ладно, потом все равно Митя устроит ему нахлобучку. А пока…

А пока им снова очень повезло. Почти как с фотобумагой. В первом же дворе на Одесской Жаннет углядела на деревянной горке, среди галдящих пацанят, "того, растрепанного".

Скомандовала:

– Люди! А ну, идите сюда!

"Люди" подошли с любопытством и бесстрашно. А чего бояться? Они в своем дворе. Уставились на яркую курчавую девицу с серьгами. А на Митю – так, полвзгляда. Потому что чего в нем особенного? Обыкновенный белобрысый пацан, здесь таких полно…

Жаннет взяла быка за рога:

– Разыскиваем одного человека. Надо взять интервью для газеты. Знаете, что такое интервью?

Мальчишки знали – образованный народ, каждый день телевизор смотрят. Растрепанный склонил голову к плечу в порванной майке.

– Что за человек?

– По-моему, ты его знаешь. Такой рыжеватый, с гладкой прической, ходит с теннисной ракеткой. Звать, кажется, Кеша…

– А! Кешка Мигутин!

– Как? – машинально сказал Митя.

– Как его зовут? – строго переспросила Жаннет. – Иннокентий Мигутин?

– Ну да. А чё?

Митя и Жаннет посмотрели друг на друга. Выражаясь языком старинных романов, "образ князя Даниила встал перед ними".

"Совпадение", – подумал Митя. А Жаннет поинтересовалась небрежным тоном:

– У него случайно нет родственника-учителя?

– Есть, конечно! – обрадовался мальчишка с замызганным бинтом на локте (он стоял рядом с растрепанным). – Он по географии. Они в нашем подъезде живут, только не на четвертом этаже, а на третьем. Они братья.

– Двоюродные, – уточнил растрепанный.

– Но это ведь все равно братья, – сказал пацан с бинтом.

Растрепанный опять перехватил инициативу:

– Они оба теннисом занимаются, только большому некогда, он же в школе вкалывает каждый день по две смены, а Кеша – он чемпион…

– Вот-вот, – покивала Жаннет. – Нам и надо интервью от чемпиона. Вы можете позвать его на двор?

– А его нету дома! Он ушел на пустыри, к стенке! Там тренируется мячиком!

– Идем! – обрадовалась Жаннет.

"Стенка" – это была та противопожарная стена, за которой застрял когда-то в снегу Елька. Место известное. Там часто тренировались те, кто увлекался теннисом. Площадка перед кирпичным отвесом к концу лета оказалась вытоптана и утрамбована.

До пустырей было недалеко, три трамвайных остановки.

Когда спешили к трамваю, Жаннет с кровожадной задумчивостью произнесла:

– Вот так родственничек у Даниилыча. Будет любимому педагогу подарок…

– Думаешь, этот чемпион признается?

– Поглядим…

– Или у тебя тоже система? Как у старшего брата Мигутина? Неважно, виноват или нет, лишь бы признался?

– А по шее? – сказала Жаннет.

– Нет, правда! С чего ты взяла, что это он звонил? Зачем ему это?

– Не знаю. Но – интуиция…

4

Кеша Мигутин был у стенки. Всё такой же гладко причесанный и аккуратный. В белых шортах, в белой рубашке с короткими рукавами, в белых кедах и белых носках. Он бил звонкой ракеткой по желтому мячику. Мячик ударялся о кирпичи, отскакивал от земли, и Кеша бил по нему снова. Красиво изгибался при каждом ударе. Оттачивал мастерство. Двое пацанят лет семи-восьми торчали неподалеку и наблюдали за мастером, приоткрыв рты.

– Здравствуйте, – с изысканной интонацией начала Жаннет. – Вы Иннокентий Мигутин?

– Да! – он опустил ракетку (малыши тут же подхватили мячик) и наклонил расчесанную на пробор голову. Сдвинул пятки. Джентльмен. Ноги у него были тощие и светлые. Наверно, шорты надевал он только для игры. Впрочем, рыжие вообще загорают плохо.

– Мы рады, что нашли вас, – все тем же светским тоном сообщила Жаннет. – Не могли бы вы ответить на несколько наших вопросов? Это для лицейской газеты "Гусиное перо".

– Но ведь я учусь не в лицее…

– Мы знаем. Однако, дело это касается и вас, и лицея в одинаковой степени… – Жаннет улыбалась и поправляла на груди футляр "Зенита".

– Какое дело? – невозмутимо спросил Кеша Мигутин. Так невозмутимо, что за этим хладнокровием Митя ощутил на миг нерешительность.

Жаннет посмотрела на Митю: "Твоя очередь". И Митя ее не подвел.

– Вопрос формулируется прямо, – подчеркнуто спокойным тоном сообщил он. – Зачем ты, Мигутин, в субботу утром позвонил в лицей и сообщил о дурацкой ртутной бомбе?

Кеша не возмутился. Мигнул, помолчал немного. Рядом валялся рейчатый ящик из-под пива, Кеша дунул на него, сел, положил ногу на ногу. Улыбнулся.

– Вы думаете, я начну сейчас пугаться и бурно отпираться? Вам на радость? Нет, господа журналисты, я скажу просто: такие вещи надо доказывать.

– Думаешь, мы пришли без доказательств? – Жаннет тоже улыбнулась.

– Думаю, да. У вас их просто не может быть. Могут быть только глупые догадки, которые вы считаете доказательствами…

Митя опять постарался поточнее подобрать слова:

– Эти догадки, Кеша, мы можем все вместе обсудить с нашим любимым педагогом Максимом Данииловичем. Выстроить их в систему. Он любит строить системы…

Кеша посмотрел на Митю, на Жаннет. Отложил ракетку. Ладонями обнял костлявое колено, откинулся назад и засмеялся.

У него был приятный смех – звонкий такой, переливчатый. Кеша не боялся. Свидетелей разговора не было. Два малыша неподалеку – не в счет. Да они и не слушали, перекидывались мячиком.

Кеша посмеялся и сказал:

– Сейчас вы будете приятно удивлены. С Максимом ничего не надо обсуждать. Он в курсе. Я звонил по его просьбе.

Они действительно "отвесили челюсти".

– Не ожидали? – хмыкнул Иннокентий Мигутин. У него были серо-желтые иронические глаза.

– Признаться, не ожидали, – честно призналась Жаннет. Искренность – она иногда тоже оружие.

– А зачем ему это было нужно? – недоверчиво проговорил Митя.

– Комплекс причин. Во первых, его ненаглядная Яна. По-вашему – Яна Леонтьевна. Она весь август занималась с хором добровольцев-пятиклассников, похвасталась директору, что у нее готовый репертуар, а на самом деле они вопят, будто коты с прижатыми хвостами. Ваша Кира ей поверила, назначила на субботу показательный концерт. Яна в рёв: "Максимчик, что делать?" А у него еще и свой интерес…

– Какой? – с неподдельным любопытством спросил Митя.

– Насолить вашей Кире Евгеньевне. Она срезала у него в расписании несколько часов да еще вкатала выговор за какие-то неготовые планы. И к тому же запретила идти в поход со старшеклассниками…

– Со старшеклассницами, – вставила Жаннет. Не удержалась. Кеша улыбнулся и кивнул.

– Взрослые люди, а какие бестолочи, – вздохнул Митя. Повторил недавние слова отца о высоком начальстве, которое проверяло институт. – Да и ты не лучше. Такой же кретин.

Иннокентий глянул спокойно и дерзко.

– Я не кретин. Я просто люблю своего брата. Мы ничего не скрываем друг от друга, мы с ним друзья.

– Все мы любим своих братьев, – сказала Жаннет.

– Возможно, – отозвался Кеша.

– А вот его, – Жаннет кивнула на Митю, – три часа мылили на педсовете, обвиняли в этом дурацком звонке. Это ты предложил сделать виноватым е г о? Потому что слышал его рассказ в трамвае?

Кеша впервые растерялся. Заметно.

– Ребята, да вы что! Я – никого… Я не знал!

– Ты не знал! А вот ему, – Жаннет кивнула на Митю, – теперь, скорее всего, придется уйти из лицея.

Кеша качнулся вперед:

– Я попрошу Максима! Он заступится!

– Он не заступится… – у Мити заскребло в горле. – Он больше всех уговаривал меня признаться. Наверно, чтобы никто не догадался про тебя. Он тоже любит своего брата.

Кеша опустил голову. Пообещал насупленно:

– Тебе все равно ничего не будет, раз ты не виноват.

– Теперь-то речь не о нем, не о Мите Зайцеве, – напомнила Жаннет. – Теперь, Кеша Мигутин, речь о тебе. И о твоем Максиме.

– Вы все равно ничего не докажете! – Кеша обрел прежнюю насмешливую твердость. – Свидетелей нашей беседы не было.

Жаннет вздохнула почти ласково:

– И не надо. Послушай вот это… -

Она открыла футляр "Зенита". Вытянула наушник-капсулу на длинном черном проводе. – Здесь все твои откровенности.

Кеша распахнул глаза и напружинился.

– Не надо, – сказал Митя. – У девочки второе место по области среди юниоров по каратэ.

– По дзю-до, – скромно поправила Жаннет, которая на самом деле умела лишь отвесить "леща" или дать пинка.

Кеша поверил. Послушно взял капсулу и держал ее прижатой к уху с полминуты.

Потом он встал, нагнул голову, затеребил шортики, как провинившийся первоклассник в кабинете у завуча.

– Ну? – тихо спросила Жаннет.

Кеша глянул сквозь упавшие на лоб медные прядки. И сообщил тоном побежденного в поединке джентльмена:

– Этот сет я проиграл в сухую. Признаю.

– Да уж… – сказала Жаннет. Кеша посмотрел на нее, на Митю, на свои туфли.

– Разрешите мне выкупить кассету. Я заплачу, сколько могу.

"Вот это поворот!" – И Митя спросил с искренним любопытством:

– А сколько?

– Да. Сколько? – непонятным тоном спросила Жаннет.

– Ну… я же сказал: сколько могу. Хотите вот эту ракетку? Стоит девяносто долларов. Японская фирма.

– В самом деле? Кассета тоже японская… – Жаннет раскрыла диктофон, взяла кассету на ладонь.

– Какая маленькая! – удивился Митя. – Дай посмотреть.

Жаннет дала ему кассету. А у Кеши взяла ракетку и стала внимательно разглядывать.

– Совсем новая… – сказал Кеша осторожно.

– Вижу… – И Жаннет с размаха, как бумеранг, пустила ракетку по дуге. Только бумеранги возвращаются, а ракетка скрылась в дремучей крапиве, которая обступала поляну. Была крапива почти в рост человека, малахитового цвета. Еще не утратившая набранной за лето жгучей энергии.

Все проследили за полетом.

– А вот это нечестно, – с гордой слезинкой в голосе произнес Кеша.

Митя и Жаннет обменялись взглядом.

– Почему же нечестно? – сказал Митя. – Очень даже честно. Вот! – И пустил за ракеткой кассету.

И опять все отследили полет.

– Иди и забирай, – подвела итог Жаннет. – Ради брата. Ты ведь по-прежнему любишь его, правда?

Кеша переступил бледными худыми ногами. Зябко погладил острые локти.

– Если побежишь домой облачаться в доспехи, к т о – н и б у д ь вытащит раньше, – предупредила Жаннет. И она, и Митя были в джинсах и с длинными рукавами.

Кеша оглянулся на двух пацанят с мячиком.

– Не вздумай, – предупредила Жаннет.

Кеша был бледнее, чем раньше, сильно выступили веснушки. Но ответил он пренебрежительно:

– Не думайте, что я такой уж подонок.

Пожал плечами и пошел в заросли. И вошел в них. Темные листья и стебли сомкнулись. Было слышно, как дважды Кеша сдержанно взвизгнул.

– Идем, – сказала Жаннет

– Идем, – сказал и Митя.

Письмо с газетными буквами

1

Когда они были на краю площадки, Митя оглянулся.

– А в общем-то, может быть, и правда: не совсем он подонок. Не то, что его старший братец.

– Но Кеша любит его и такого, – заметила Жаннет.

И тогда Митя спросил прямо:

– Жанка, а что все-таки с твоим братом, со Стасиком? Он где?

И она ответила сразу, но без всяких интонаций:

– Никто не знает. Он был среди тех, кого бросили штурмовать Грозный. И его потом не нашли ни среди живых, ни среди мертвых…

– Может… в плену? – потерянно сказал Митя.

– Мама тоже так думает, хотя уже сколько лет прошло.

– Некоторые возвращаются до сих пор… Недавно в "Новостях" показывали…

– Мама так же говорит. Она три раза ездила туда, искала… Она сейчас только с виду такая боевая, энергичная. А когда приглядишься, у нее волосы наполовину седые…

– Жанка, ты прости… за этот вопрос.

– А что? Вопрос как вопрос… Только ответить нечего. – Она огрела футляром с диктофоном репейники и встряхнулась: – А кассету все-таки жалко.

– Ты что? Хотела все же сделать репортаж?

– Я не про то, ч т о на ней. Жалко даже пустую. Двадцать два рубля…

– Ладно, расходы пополам, – неловко улыбнулся Митя.

– Ладно, – улыбнулась и она. – Мить, а ты что-нибудь скажешь князю Даниилу?

– Да пошел он… Не знаю… Может, когда-нибудь потом, один на один.

– Ты сейчас куда? Домой?

– Нет, сперва к Ельке. Наверно, он уже пришел из школы. Я должен оторвать ему руки-ноги, уши и голову…

Жаннет на шаг обогнала Митю, сумрачно заглянула ему в лицо:

– Митька, неужели ты т а к о й?

– Какой?

– Неужели ты стал бы сводить с ним счеты? Он же меньше нас вон насколько…

– Ну и что! Если меньше, значит можно быть таким трепачом? "Приду, приду!" Я для него эти журналы полдня из дальних углов выволакивал, а его нет да нет… Я терпеть не могу, когда человек обещает и не приходит. Я конечно, неврастеник, поэтому мне всегда кажется: значит, что-то случилось…

– Ф-фу… – на ходу выдохнула Жаннет.

– Что "ф-фу"?

– А я-то думала… Я боялась, ты будешь считать его предателем. И… мстить

– За что?!

– Ну… за то, что разболтал про ртутную бомбу. Будто вы вместе готовили этот план… Галина же говорила… Мить, на него, наверно, так нажали в школе, что он просто не выдержал… Они… может, пригрозили, что отберут его у мамы Тани и вернут в интернат. Он этого пуще всего боится, он мне как-то признался…

– Господи! И ты поверила этой дуре?

– К… какой?

– Галине!

– А… чего?.. Она же так подробно…

– Может, он и сболтнул где-то в школе про мой "Телефон в буераках", я ему как-то пересказывал сюжет. А кто-то подцепил, переделал по-своему, вот и докатилось до завучей… Но чтобы Елька наговорил на меня… Жанка! Да если бы я и правда звонил про бомбу и если бы он про это знал, он умер бы, но не сказал ни словечка! Хоть под пыткой!

– Ты уверен? – слабым голосом спросила Жаннет.

Митя пожал плечами. Она не понимала. Нет, она просто мало знала Ельку, хотя и познакомилась с ним в тот же день, что Митя. Ей до сих пор неведомо было, как он спасал Домового, как прощался с жизнью в больнице, как молился за Андрейку… По правде говоря, она даже не знала полностью, ч т о для него страна Нукаригва. Думала – так, фантазия…

Но этого Митя не сказал. Только буркнул:

– Я уверен… Хотя вообще-то он болтун. Я целый вечер сидел как на иголках…

– А почему сам-то не сходил к нему?

– Почему, почему… Потому что я суеверный, вот… Лечиться мне надо, наверно… Казалось, что если приду – узнаю, что какая-то беда там. Ну, будто подтолкну несчастье. А вот если он сам прискачет – тогда все в порядке… Я ему снимок египетских пирамид нашел, он хочет их приклеить в Дикой пустыне. Помнишь, там такая проплешина среди кактусов? Ну, вот… Он говорит, что под самой главной пирамидой есть неоткрытое подземелье, а в нем золотой шар. А в шаре спрятаны все разгадки вселенной. То ли они от атлантов, то ли от инопланетян, то ли прямо от Бога. Ничего себе проблемы у него, да? А ты говоришь – меньше нас!

– Мить…

– Что? – и сразу страх. Будто игла от затылка до пяток.

– Мить, я не хотела тебя расстраивать раньше времени…

– Жанка! Что с ним?!

– Его увезли в больницу… Я сегодня забегала к нему около часа дня, у нас пустой урок был, я хотела забрать экспонометр, который забыла там на той неделе…

– Ну?!

– Пришла, а у них заперто. А соседка, та, у которой он стремянку брал, говорит: "Елика увезли на неотложке, Татьяна с ним уехала". Я говорю: "Что с ним?" А она: "Я не успела узнать, машина приехала, я вижу – Татьяна несет его на руках. И укатили…"

"Господи, неужели опять э т о? Значит, он п о п р а в д е поменялся судьбою с Андрейкой?.. А может, не надо было клеить Нукаригву? Вдруг она т я н е т его в себя?.."

– В какую больницу-то увезли?

– Ну, откуда же я знаю? Да успокойся ты…

– Почему ты сразу не сказала!

– А зачем? – ответила она холодновато. – Чтобы одна проблема на другую? Чтобы ты там, на педсовете, думал не про себя, а про Ельку? Я тебя немножко знаю, ты там извелся бы раньше срока… А сейчас пойдем и все выясним…

2

Они не пошли, а побежали. По крайней мере, Митя. Помчался! Жаннет догнала его не сразу.

– Да подожди же ты!.. Ну, Мить. Ну, все равно же ты ему сейчас ничем не поможешь…

Поможешь или нет, а знать-то надо! Нет страшнее пытки, чем неизвестность!.. Бомба, педсовет, лицей, рыжий Кеша, кассета – всё будто скаталось в один маленький шарик и улетело за пределы сознания.

…Вот Елькин дом, лестница с запахом жареного лука, дверь – заново покрашенная, с коричневыми разводами под дерево. Звонка у Ельки и мамы Тани нет. Кулаком – трах, трах!

Тихо. Тихо… И ясно – никого там, в дощатой квартирке с облезлыми стульями и вязаными половиками, нет. Лишь на стене, раскинув свои пространства в неэвклидовой геометрии, живет своей неразгаданной жизнью страна Нукаригва…

Митя сел на верхнюю ступень. Жаннет – рядом.

– Митя, давай пойдем ко мне. Или к тебе. Будем звонить по всем больничным справочным, узнаем в конце концов, где он…

Но заставить себя уйти не было сил. Опять новый страх: уйдешь – и подкрадется новая беда.

– Жаннет, тетя Таня придет, наверно, раньше, чем мы дозвонимся. Не положат же ее там вместе с Елькой… Ты иди, если тебе надо, а я посижу.

– Горюшко ты бестолковое, – вздохнула она в точности, как мама Таня.

И стали сидеть рядом и молчать.

Снизу пришел серый кот Емеля, Елькин одногодок. Потерся усатой мордой о Митину штанину. Митя взял его на колени.

"Что, лохматый, некому теперь таскать тебя на плечах?"

Емеля притих.

И так шло и шло время. Потом заскрипели ступени и стала подниматься мама Таня.

Емеля кубарем слетел с колен вскочившего Мити.

– Тетя Таня, что с ним?!

– Да что-что… – в голосе ее катались привычные слезинки. – Сидит теперь с гипсом и радуется: можно две недели в школу не ходить. Сколько говорила: лезешь под потолок, дак ставь все как надо. А он табуретку поставил на самый краешек стола, ну и вот… Сидит на полу, слезы ручьем: "Нога, нога…" Это еще вечером. Ну, я, дура старая, сперва подумала, что просто ушиб, припарки сделала, думаю: к утру пройдет. А утром гляжу – опухоль от пятки до колена…

– Сломал? – ахнула Жаннет

– Господь уберег, только трещина… Да сразу-то не узнаешь! Вызвала неотложку, поехали в травмопункт. Вот морока-то! Очередь там. А потом послали на рентген. А на рентгене говорят: пленки нет, езжайте, покупайте сами. Я его оставила там, а сама давай мотаться по магазинам, еле нашла. И последние деньги – на нее, на пленку эту… Снимок сделали, и опять к врачу. Он говорит: перелома нет, а гипс все равно надо… Ну, обмотали, облепили ногу, а обратно-то как? Они не везут, нету у них для этого машин. Оставила его опять, а сама сюда. Ладно, если Рая дома, займу у нее денег на такси…

Боже, какое лето сияет за лестничным окном! Какая рядом распрекрасная, разноцветная, как клумба, замечательная Жаннет! Какая добрая мама Таня у этого обормота Ельки!

– Тетя Таня, зачем такси! Давайте вашу телегу! Мы его доставим домой, как наследного принца в карете!

3

Когда выкатили тележку из сарая, Жаннет глянула на часики.

– Вот еще накладочка! Мне через десять минут надо быть в редакции "Школьной двери". Я обещала им сделать снимок двух гитаристов-шестиклассников из клуба "Солнечные струны". Говорят, виртуозы… Меня убьют… Ну ладно, поехали.

Митя сказал искренне, потому что хотел, чтобы всем было хорошо:

– Да иди, снимай виртуозов! Зачем усложнять жизнь? Что я, один не доставлю этого акробата?

– Наверно, тяжело все-таки…

– Да в нем тяжести в три раза меньше, чем в мешке с картошкой!.. А хочешь, я сперва тебя докачу до редакции?

– Представляю это зрелище! Нет уж, спасибо, береги силы.

…Потом катил Митя Ельку по Красногорской улице, по Заводскому бульвару, по Пушкинской, вдоль Центрального рынка. То по тротуарам, то по обочинам – там, где мало было машин. И солнечные пятна плясали на пыльном асфальте, и щекотал губы пух летучих семян, и дурачились в подорожниках воробьи.

И Елька дурачился. От души.

Он опять был в своем "морском" наряде – полинялом, но все еще ярком. Свежий гипс на ноге сиял, как сахар. Через ящик на телеге была перекинута доска, и Елька восседал на ней, задрав загипсованную ногу на фанерный край. Время от времени он возглашал:

– Господа пациенты! Ловите моменты! Пользуйтесь услугами травмопункта на улице Красногорской! Круглосуточное и почти бесплатное обслуживание!

– Елька, замолчи, дубина!

– Ага!.. Не верьте, что там кошмары! Лучшие врачи и санитары! Лучшие бинты и вата, если принесете их с собой!.. Покупайте в магазине "Квант" лучшую пленку для рентгена. Тем, кто купит много – скидка и подмога! Но для этого сперва поломайте себе ноги!..

Встречный народ веселился. А Мите хотелось провалиться.

– Елька! Брошу, честное слово! Вместе с телегой!

– Больше не буду… – И примолк.

Ну да, примолк. А почему у встречных прохожих все то же изумление и смех? Митя оглянулся.

Этот олух стоял на руках! Да, опирался ладонями о край ящика и о доску, а ногами писал в небе коричнево-белые кренделя. Рубашонка съехала на грудь, и Митя заметил почтовый конверт – он косо торчал за резинкой пояса.

Митя сделал зверское лицо. Елька перевернулся в воздухе и ловко уселся на доске. Гипс – опять на краю коробки.

– Сейчас врежу тебе от всего сердца…

– Я же инвалид!

– А я же не по ноге, а…

– Всё! Я пе-ре-вос-пи-тался.

– Что за конверт у тебя на пузе?

– Письмо… Я вчера из ящика достал и теперь везде с собой ношу… Я хотел тебе показать, только не тут, а дома…

"Смотри-ка, до чего быстро сработала почта!"

– Ну-ка, дай…

– Сейчас… Думаешь, почему я веселюсь? Что в школу ходить не надо? Нет! Мить, я из-за письма. На…

Все было как надо, и все же сидела в Мите виноватость. С этим чувством он и достал из конверта мятый бланк телеграммы.

На обороте были печатные слова. Одни – вырезанные из газеты целиком, другие – собранные из букв. Приклеенные желтым клеем. Так, что сразу ясно: письмо это человек спешно мастерил на какой-то сельской почте.

СпАсИбо тебе братишКа

МОЖЕТ КОгда нибудь ув?димся

Митя сложил бланк, затолкал в конверт. Покачал письмо на ладони. Адрес был написан корявыми печатными буквами. На месте обратного адреса – пусто. А на марке – штемпель почтового отделения "Остаткино".

Позавчера, по дороге в Мокрушино, когда проезжали через Остаткино, не так-то легко было уговорить дядю Сашу, отца и маму завернуть на площадь, к почте, чтобы Митя мог бросить приготовленное заранее письмо в ящик.

"Что за фантазии? Почему нельзя было отправить письмо в городе?"

"Папа, нельзя! Надо отсюда!"

"А что это за письмо?"

"Это секрет! У нас игра такая! Могут у меня быть свои секреты? Да не бойся, мама, тут ничего плохого!"

"Поехали, здесь всего-то пять минут", – решил дядя Саша, у которого был "такой же фантазер-придумщик".

Письмо ушло в ящик с коротким шелестом – будто со вздохом. И в этот же миг Митю ознобом тряхнула мысль:

"А может быть, это не я, а он отправляет письмо?"

"Как же так?"

"Или… он и я – это одно и то же… Он – это я через несколько лет!"

"Нет… Нет! Лучше уж… лучше уж как Жанкин брат Стасик!" – Это Митя крикнул себе с тем же, наверно, ужасом, что Елька свое: "Пусть живет Андрейка!"

"А ты уверен, что это л у ч ш е?"

"Я… не знаю… А может, и он, и Стасик, и я – всё одно?"

"Но п о ч е м у?

"А почему на свете вообще есть т а к о е?

Он передохнул, прислонился лбом к теплому железу ящика.

"Нет! Я Митя Зайцев. Я буду жить и писать сказки!"

"Да? – словно услышал он со стороны. – Ну… живи". – И пришло непрочное облегчение.

…Конечно, лучше было бы отправить письмо из какого-нибудь приморского города, но Остаткино годилось тоже. Ведь Елька слышал про эту станцию от Домового…

…Неизвестно, сколько продлится Митина и Елькина дружба. Может быть, всю жизнь. А может быть, разведет их судьба (не хотелось бы, конечно!). Но никогда, ни при каком случае, Митя не признается Ельке, к а к появилось это письмо. Тем более, что в письме – все равно правда!

Если Домовой жив – он обязательно думает так, как написано. А если… если нет его, то все равно они с Елькой когда-нибудь встретятся. На дорогах страны с придуманным названием Нукаригва.

1999 г.


Купить книгу "Дело о ртутной бомбе" Крапивин Владислав

home | my bookshelf | | Дело о ртутной бомбе |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 16
Средний рейтинг 4.5 из 5



Оцените эту книгу