Book: Возвращение клипера «Кречет»



Владислав Крапивин

Возвращение клипера "Кречет"

Купить книгу "Возвращение клипера «Кречет»" Крапивин Владислав

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

ДОЖДЬ В ПРИМОРСКОМ ГОРОДЕ

1

Корабельный гном Гоша проснулся от шума. От плеска и визга. Словно снаружи, за бортами, разгулялось море, хлещет в пробоину вода и перепуганно визжат в трюме судовые крысы.

Но качки не ощущалось. Никакой. Гоша открыл глаза и вздохнул. Над головой был потолок с облупившейся штукатуркой. Пасмурно светилась застекленная дверца балкона. За стеклом, исхлестанным струями дождя, проносились тени. Гоша знал, что это летят низкие штормовые облака, похожие на клочья пакли, которой конопатят щели в корабельной обшивке.

Дверца дрожала от ударов ветра, стекло дзенькало, дождь плескался на балконе. Флюгер будто взбесился. Его ржавый визг был слышен не только в башенке, но, наверно, на всех трех этажах старинного здания библиотеки. А может быть, и в подвальном книгохранилище, где жил библиотечный гном Рептилий.

"Не снесло бы мою квартиру…" – лениво подумал Гоша. Зевнул и потянулся.

…В башенке, на библиотеке, Гоша поселился весной. Неожиданно для самого себя. До этого он много лет обитал в трюме шхуны "Кефаль". Шхуна была одряхлевшая, списанная. Около четверти века она стояла в Мелкой гавани, у дальнего причала, рядом со складом корабельных фонарей и канатов.

Портовое начальство не знало, что с «Кефалью» делать. Деревянную шхуну на металл не разрежешь. Ломать на дрова? Работы много, а кому нужны гнилые обломки?

Но вот появились на шхуне плотники. Ломать и разбирать «Кефаль» они не стали. Наоборот, начали приводить ее в порядок. Поставили новый двойной штурвал, украсили корму накладным узором, укрепили на верхней палубе точеные перильца.

Снова в плавание? Гоша засомневался. Чтобы выяснить обстановку, он выбрался на берег и навестил сторожа Никодимыча, который всегда все знал.

– Так что меняй квартиру, Гоша, – сказал Никодимыч. – «Кефаль» твою в кино снимать готовят. Отведут ее в Песчаную бухту, и будет она там изображать пиратское судно в абордажном бою. По всем правилам. А в конце картины загорится она и взорвется на воздух… Такая наша жизнь морская-отставная…

Гоша обиженно заковылял в Отдел корабельных гномов, который помещался в подвале Главной Пароходной Конторы. Там Гоше предложили на выбор несколько мест: буксирный катер "Норд-ост", рейдовый танкер «Отважный» и даже большой рудовоз "Калуга", который ходил за границу.

Гоша отказался. Он привык жить на парусниках и не любил запаха нефти и железа. Гоше объяснили, что парусных судов сейчас мало, да и те почти все железные. Из деревянных осталась только баркентина "Омар", но там, конечно, место занято.

Гоша сердито засопел: мало того, что его чуть не поджарили на "Кефали", так еще и волокиту устраивают! Тогда Гоше вежливо намекнули, что возраст у него преклонный. Может, пора оформить пенсию и начать береговую жизнь?

Ну что же! Раз он никому не нужен – пожалуйста! С пенсионным удостоверением Гоша отправился в сухопутную контору «Домгном» (в котельной на углу Таганрогской и Якорной). Моложавая гномиха с подкрашенными губами и веками стала недовольно листать пыльные конторские книги, чтобы подыскать новому пенсионеру береговое жилье. Ничего подходящего не было. В старые котельные Гоша не хотел, боялся, что в них пахнет ржавыми трубами и угольной пылью. В подвал под кирпичным кинотеатром «Парус» он тоже не пошел: туда наверняка просачивалась вода, а от пресной влаги у корабельных гномов бывает жестокий ревматизм. Гномиха сказала:

– Вам не угодишь! Что же мне, на крыше вас поселить?

– Почему бы и нет? – раздраженно отозвался Гоша.

– Вы что, серьезно? Вы же не чердачный гном!

– Это уж мое дело, – хмуро сказал Гоша.

Гномиха пожала плечами. Она не знала, что у Гоши возвышенная душа. А он еще в давние времена любил простор и звезды. По ночам в открытом океане Гоша украдкой от вахтенных забирался на верхнюю площадку мачты – салинг – и смотрел на созвездия. Они медленно качались над клотиком. А парусник мчался среди темных шипучих волн. Далеко внизу смутно светились пенные гребешки, а за кормой – как отражение Млечного Пути – вспыхивал фосфором бурунный след…

Давно это было… Но это было! Сохранилось в Гошиной душе. И теперь он решил: уж коли стал береговым жителем, то почему бы не поселиться поближе к облакам и звездам?

Гоша получил ордер на новую жилплощадь, но в город сразу не пошел. Он робел. Гномы по своей натуре большие нелюдимы. Гоша знал, что на него будут оглядываться, и заранее ужасно стеснялся. Глухими переулками он опять побрел к Мелкой гавани.

– Надо же попрощаться со старыми местами, – пробормотал он, чтобы оправдаться перед самим собой.

"Кефали" у пирса уже не было. Гоша присел на свой матросский сундучок, в котором таскал нехитрые пожитки. В заброшенной гавани стояла тишина, по опустевшему причалу прыгали деловитые воробьи. На глухой воде плавали апельсиновые корки и обрывки газет. Припекало майское солнышко. Гоша подпер могучими ладонями растрепанную бороду и пробормотал:

#

На берегу затихшей бухты

Сидишь ты, дом свой потеряв…

Гоша любил сочинять стихи. В хорошие минуты стихи прибавляли ему радости, а в грустные – утешали. Сейчас была, безусловно, грустная минута.

Нельзя сказать, что Гоша очень печалился о "Кефали", были в его жизни корабли в тысячу раз лучше. А эта шхуна, гнилая и лишенная парусов, столько времени торчала на одном месте, у расшатанного причала! Но все же здесь Гоша был при деле: следил, чтобы не очень дырявилась обшивка, чтобы не набиралась в трюм вода, с крысами воевал. А теперь он кто? Сухопутный пенсионер…

– Уже не выйдешь ты в моря… – пробормотал Гоша новую стихотворную строчку. Он и так давным-давно не ходил в моря, но строчка показалась ему удачной. Она годилась для конца четверостишия. Однако необходимо было придумать еще одну – с рифмой для слова "бухты".

На этой рифме Гоша застрял. Он дергал бороду, колотил себя мясистой ладонью по загривку (так, что вязаный колпачок съехал на нос), однако ничего подходящего выколотить не мог.

Наконец он решил передохнуть и огляделся.

И очень смутился.

Потому что в пяти шагах стоял незнакомый человек.

Гоша растерялся и съежился на сундучке. Но спрятаться было негде. Тогда Гоша решил рассердиться на себя: почему он должен прятаться? Это его, можно сказать, родная гавань, он столько лет здесь прожил!

Да и человек был, кажется, безобидный. Ростом чуть побольше Гоши.

Гоша знал, что люди не сразу становятся большими, они растут постепенно. И этот неожиданный гость был явно человечий детеныш. Из тех, кого называют мальчиками. Гоша видел таких и раньше. Иногда они пробирались на "Кефаль", бегали по палубе и даже лазили на мачты. Гоша следил за ними сквозь щели в палубных досках. Опасливо, но с любопытством. И бывал даже раздосадован, когда Никодимыч кричал из дверей склада:

– Опять вы тута! Я вот отрежу от каната линек да энтим линьком вас! А ну брысь, штрафная команда!

Гоша не понимал, зачем их прогонять. Они были немного шумные, но забавные и ловкие. Интересно смотреть. Правда, иногда Гоша боялся: не случилось бы чего с человечьими малышами. Очень уж они беззащитные какие-то – щуплые, с тонкими шеями, совсем непохожие на матросов и боцманов, с которыми Гоша был когда-то знаком…

Неожиданный гость казался похожим на всех других мальчиков. Было у него только одно отличие: на лице перед глазами блестели круглые стекла (причем одно треснувшее). Гоша знал, что это такое: некоторые гномы к старости обзаводились очками. Но на мальчике очки Гоша видел впервые.

Светло-коричневые мальчишкины глаза смотрели через стекла удивленно и вопросительно.

– Дяденька! – сказал мальчик звонким, как у всех невыросших людей, голосом. – Вы не знаете, куда подевалась шхуна "Кефаль"?

Гоша заерзал от смущения. Не привык он разговаривать с людьми. Даже с моряками на кораблях, где он раньше жил, Гоша беседовал редко. А в последние годы он лишь изредка обменивался парой слов с Никодимычем.

Но мальчик ждал ответа, не уходил. Гоша еще поерзал и сипло сказал:

– Это самое… увели ее. Для кино… Чтобы сгорела.

Потом он вздохнул, не столько жалея "Кефаль", сколько радуясь, что кончил длинную речь.

Мальчик тоже вздохнул:

– Жалко… Она так хорошо в воде отражалась, я хотел сфотографировать.

На плече у мальчика висел на тонком ремешке кожаный футляр. Мальчик вдруг шагнул поближе, посмотрел внимательно. Гоша стеснительно засопел круглым и пористым, как апельсин, носом. Потупился. Мальчик сочувственно спросил:

– А вы с этой шхуны, да?

– Угу, – выдавил Гоша и зашевелил пальцами на громадных босых ступнях. Мальчик сказал уважительно:

– Значит, вы старый моряк с парусного судна. Правда?

Гномы не любят врать. А молчать было невежливо. И Гоша выдавил еще одну длинную фразу:

– В некотором смысле… Это самое… Я корабельный гном.

– Уй-я! – радостно сказал мальчик. Очки его, перемотанные синей изолентой, перекосились. В глазах за стеклами засияли восторг и праздничное удивление. И не было ни капельки недоверия.

Теперь пора объяснить, кто же такие корабельные гномы.

Про обычных гномов знают все. О них написаны сказки и даже есть кино. Эти гномы обитают в лесах и пещерах, они ведают подземными чудесами. Многие слышали про домашних гномов. Их называют попросту домовыми. Домовые живут в старых избах и зданиях, следят за уютом, дружат с мышами, иногда заводят вместо забывчивых хозяев часы, кормят в аквариумах рыбок и в клетках щеглов и канареек. Порой они любят попугать жильцов, но делают это шутя, потому что характеры у них добродушные.

Бывают и другие гномы: мельничные, вагонные, водопроводные (на старых водокачках) и даже стадионные – они водятся под трибунами.

Но нас интересуют корабельные гномы.

Их племя появилось, как только люди стали строить корабли. Эти гномы селились в трюмах. Они следили, чтобы в кораблях не было гнили и течи, чтобы крысы не портили грузы, чтобы не случилось внутри судна пожара. Очень часто гномы спасали корабли от неминуемой гибели, когда люди и не догадывались об опасности.

Но постепенно парусники и уютные колесные пароходы исчезли с морей. На новых лайнерах, танкерах и сухогрузах гномы приживались с трудом. Там, среди всякой техники, электроники и сигнальных систем, нечего им было делать. Кое-кто, правда, приспособился, но большинство осело на берегу. А некоторые доживали век на последних парусниках и стареньких портовых буксирах.

Несколько лет назад в журнале "Морская жизнь" была напечатана статья "История корабельных гномов – легенды и действительность". Судя по всему, автор статьи сам был корабельным гномом. Довольно образованным. Но точно это не известно: вместо подписи стояли буквы А. А.

Статья вызвала большой интерес, ее перепечатали в нескольких газетах, в том числе и в "Вечерних Приморских новостях". Однако вскоре в газете "Наука и быт" появилась другая статья. Житель Приморского города профессор Чайнозаварский утверждал, что ни корабельных, ни других гномов на свете быть не может, потому что так не бывает. Это во-первых. Во-вторых, их не может быть потому, что про них никогда не упоминалось в его, профессора Чайнозаварского, книгах. В-третьих, если бы гномы и были, их следовало бы немедленно запретить, потому что они противоречат школьным программам по природоведению и физике.

Гномов, конечно, не запретили. Но пенсию после этой статьи на всякий случай убавили, а контору «Гномдом» перевели из просторного подвала в старую котельную…

Но мальчик наверняка не читал статью профессора Чайнозаварского. Поэтому он поверил Гоше немедленно. И обрадовался:

– Как замечательно…

Сияя глазами, он обошел вокруг Гоши. Потом, кажется, понял, что это невежливо, и торопливо сказал:

– Ой, простите, пожалуйста…

– Ничего, ничего, – пробормотал Гоша. – Вы мне совсем не мешаете. – Он уже не так сильно стеснялся.

– А можно я вас сниму?

– Откуда? – испугался Гоша.

– Да ниоткуда! Просто сфотографирую аппаратом.

– Я… это самое… не знаю. – Гошу никогда раньше не снимали аппаратом. – А что со мной будет?

– Да ничего! Сидите как сидели, я быстро.

Он откинул на коричневом футляре крышку, нацелился на Гошу выпуклым, словно у подзорной трубы, стеклом. Щелкнул кнопкой. Весело объяснил:

– Мне этот аппарат вчера подарили, в день рождения. "Зенит-3М". Мне вчера десять лет как раз было… А вам сколько лет?

– А… это самое… По одним документам триста четырнадцать, а по другим триста шестнадцать…

– Уй-я! – опять обрадовался мальчик. – Тогда я вас еще раз сниму, ладно?

– Если вам нравится…

– Конечно, нравится! Я хочу альбом с морскими снимками сделать… Ой, а пленка-то кончилась! Я сейчас перезаряжу.

Мальчик сел спиной к Гоше, свесил с пирса ноги, положил на колени аппарат. Что-то начал делать с ним, быстро двигая поцарапанными локтями. Он был в тельняшке с подвернутыми рукавами, такой же, как у Гоши, – полинялой и заштопанной. Только у Гоши она широченная и до пят, а у мальчика – тесная и коротенькая: сзади выбилась из-под ремешка и видно тощенькую спину с острым бугорком позвонка.

Гоша вздохнул: какие они все-таки хрупкие, эти еще не выросшие человеки…

Голова у мальчика была пушистая, как осенняя маковка белоцвета с летучими семенами. И на тоненькой шее тоже был пух – как на птенце чайки.

Мальчик весело оглянулся на Гошу. Гоша смущенно закашлялся. Но… мальчик был славный и теперь уже немножко знакомый, и Гоша так осмелел, что подумал: "А может, попросить его о помощи?" Помощь была нужна. Иначе незаконченные стихи не дадут покоя, Гоша знал это по долгому опыту.

– Это самое… Я хочу спросить… – начал Гоша и опять зашевелил пальцами на ступнях. – Не знаете ли вы случайно рифму к слову "бухты"?

– Ух ты! – весело сказал мальчик.

– Что? Простите…

– Рифма такая. "Бухты – ух ты!"

– А… да… – Гоша взволнованно поднялся и зашлепал вокруг сундучка, вцепившись в клочковатую бороду. – Да… но… Видите ли, стихи у меня сочиняются печальные, а эта рифма… Она, понимаете ли, слишком такая… бодрая. Извините…

Мальчик отложил аппарат, вскинул ноги и повернулся к Гоше, крутнувшись на месте. Помолчал, потерся подбородком о коленку и сказал виновато:

– Не знаю тогда… Какая-то чепуха в голову лезет. "Лопух ты… петух ты…"

– В самом деле… Хотя… – Гоша сунул в рот левый мизинец и начал его сосредоточенно обсасывать. – Минуточку… А если…

#

На берегу затихшей бухты

Сидишь ты, дом свой потеряв.

Не пыжься, как младой петух, ты:

Тебе не выйти уж в моря…

Гоша сообразил, что прочитал стихи вслух. Это с ним произошло впервые в жизни. Гоша испуганно посмотрел на мальчика.

– Ничего. Складно получилось, – сказал мальчик. – Только вот это слово "младой"… Какое-то старинное.

– Д-да? – отозвался Гоша и замигал длинными, как растопыренные пальцы, ресницами. – Но… мне кажется, это делает стихи более поэтичными… Нет?

– Может быть, – поспешно согласился мальчик. Он, видимо, понял, что Гоша болезненно воспринимает критику. И сменил разговор: – А вы, значит, по правде остались без жилья? Как же теперь быть?

– Да вот… дали какую-то бумажку с адресом… – Гоша, кряхтя, вытащил из сундучка ордер. Мальчик вытянул к ордеру тоненькую шею.

– Ой, да это же на библиотеке, я знаю!.. Хотите, я вас провожу? Только еще один снимок сделаю, ладно?

Сейчас тот майский снимок висел у Гоши над столом. Рядом с потертой штурманской картой Средиземного моря, под старыми корабельными часами (часы не шли, но придавали комнате в башне морской вид). Гоша с удовольствием посмотрел на свой портрет и с неудовольствием в окошко. Потом плюхнулся с койки на пол и стал делать зарядку.

Наклон вперед, приседание, руки над головой. Еще выше! От усердия Гошины ладони поднимались почти к потолку. Такое у гномов свойство: руки у них длиннющие, свисают почти до пола, а при желании можно их вытянуть еще вдвое.

С ногами у гномов обстоит хуже. Туловище Гоши напоминало метровый обрубок мачты, к нижней части которого были пришлепнуты большущие ступни, вот и все. С людской точки зрения, Гоша выглядел, мягко говоря, странно. Однако среди гномов он считался в молодости симпатичным. Да и сейчас был недурен. Глаза у него остались молодыми. А точнее, даже младенческими – чистыми и добрыми. Правда, кое-кто мог бы их сравнить с глазами теленка, но что из того? Приглядитесь, и вы увидите, какие красивые бывают у телят глаза…

Гоша еще раз посмотрел на свою фотографию, намотал на себя кусок полиэтиленовой пленки и выбрался на балкон. Бр-р-р, эта пресная вода! Дождь хлестал по балкону, по соседним крышам, по всему городу. По каменным плитам тротуаров, по асфальту дороги неслись ручьи. В них, как лодочки, мчались сорванные с веток листья. Ветер гнул акации и платаны и мешал прохожим: одних слишком торопил, другим не давал идти. Задирал на них блестящие разноцветные плащи, вырывал зонтики…

Из-за угла показался большой красно-желтый зонт. Будто ветер унес из ближнего сквера клумбу и тащил ее вдоль улицы. Кто-то не давал тащить клумбу, упирался. Сверху видны были только загорелые ноги в синих носочках и раскисших сандалетах. Дождь косо лупил по ногам, и они блестели, будто покрытые свежим мебельным лаком.



Гоша перегнулся через перила (дождь звонко захлестал по пленке). Зонт был незнакомый, сандалеты – не разберешь какие. Но было что-то знакомое в том, как они упирались, как упрямо цеплялись за щели в каменных плитах.

– Эй, Владик!

2

У четвероклассника Владика Арешкина было прекрасное настроение. По шаткой деревянной лесенке внутри дома (не по парадной, конечно, а по запасной) Владик весело допрыгал до башенки. Свернутый зонт он отряхнул еще внизу – помнил, что Гоша не любит пресную воду (даже умывается соленой, специально разбалтывает соль в ведерке).

Когда Владик показался в дверях, Гоша заохал:

– Это что же делается! Кто это отпускает ребенка совсем раздетого по такой погоде! Ты же схватишь ревматизм и пневмонию! Осень на дворе!

Владик снисходительно улыбнулся. У южного моря осени в сентябре не бывает. Юго-западные ветры не приносят холодов. Они бывают плотные, сильные и хлещут, будто мокрыми полотенцами. Но вода, в которую обмакнули эти полотенца, вовсе не холодная. Ветер такой, будто распахнули дверь из ванной комнаты. И струи дождя совсем теплые – недаром на пустырях выбираются под эти струи серые маленькие лягушки (они живут на суше под прохладными пористыми камнями)…

Все это Владик и объяснил Гоше.

Но Гоша ворчливо сказал:

– Ты же не пресноводная лягушка. Для мальчика вредно столько несоленой сырости.

– У меня зонт!

– Зонт! А рубашка вся мокрая. А ноги-то… Ай-яй-яй!

Гоша единым махом усадил Владика на постель. Сдернул с него сандалии и носки, жарко дыхнул ему на ноги – будто открыли газовую духовку. Потом стал отогревать Владькины ступни в ладонях – громадных и мягких.

Владик хихикал от щекотки, но не спорил. Он протирал подолом рубашки очки.

Гоша накинул Владику на ноги край колючего флотского одеяла, включил на тумбочке электроплитку, пристроил над ней в сушилке для посуды его носки и сандалетки.

– Все равно не успеют высохнуть, – сказал Владик. – Мне скоро в школу.

– До школы еще целый час… Ты почему так рано из дому отправился?

– Как почему? Чтобы к тебе забежать. Я же знал, что флюгер тебя рано разбудит.

Гоша вздохнул и поднял глаза к потолку.

– Чертова скрипучка… Сколько раз писал заявления домоуправу, чтобы смазал, а он отвечает: масла нет и лезть на верхотуру некому… Бюрократ сухопутный.

– Гоша… А у меня в газете снимок напечатали, – тихо сказал Владик.

– Что-о?

– Правда! – Владик прыгнул с койки, достал из сумки и развернул перед Гошиным носом "Пионерскую правду".

Снимок назывался "Опять не взяли". На нем были мальчик-дошкольник и лопоухий щенок. Они сидели на бетонном пирсе, прижимаясь друг другу. Видно было их со спины, но всякий мог понять, что и малышу, и щенку очень грустно. А от берега уходила парусная шлюпка с мальчишками.

Гоша смотрел на снимок долго и внимательно.

– Да-а… – наконец сказал он. – Художественная фотография. Такая… чувствительная. Ты молодец. Ты теперь знаменитость на всю страну…

– Ну что ты, Гоша… – пробормотал Владик, и уши у него потеплели от удовольствия.

– Конечно… А я вот посылаю, посылаю свои стихи в журналы, а никто не печатает. Отвечают, что надо еще учиться и больше читать известных поэтов. А я, между прочим, уже сто семьдесят лет стихи сочиняю…

– Хорошие у тебя стихи, – утешил Владик. – А там, в журналах, сидят, наверно, бюрократы вроде здешнего домоуправа.

– Да нет, я сам виноват, – горестно сказал Гоша и дернул себя за бороду.

– Ты, главное, не унывай, ты работай. Вот напишешь поэму о "Кречете", её-то уж обязательно напечатают.

– Да, «Кречет» – моя последняя надежда, – оживился Гоша. – Я стараюсь… А если не получится?

– У тебя получится, – бодро перебил Владик. – Вон как у тебя здорово:

#

…И южные звезды пылали, как свечи.

И дул равномерный пассат.

Летел по волнам замечательный "Кречет",

Расправивши все паруса!

– Да, это у меня ничего, – скромно согласился Гоша и слегка порозовел. И взволнованно зашлепал из угла в угол. – А вчера я еще придумал. Послушай…

#

На старости лет мне утешиться нечем:

Живу я на твердой земле…

Но только я вспомню свой клипер,

свой "Кречет",

И сразу же жить веселей…

Ну как, а?

– Вроде неплохо, – сказал Владик. – По-моему, удачно получилось. Только…

– Что? – ревниво спросил Гоша.

– Вот это… "Сразу ж-же ж-жить…" Слишком много жужжанья в строчке.

– А? Ну, это я переделаю, это пустяки… Владик… Ты придумал бы мне еще парочку рифм для "Кречета", а? Я уже все израсходовал. Понимаешь, мне надо для последних строчек. Такое что-то неожиданное и… прочувствованное. И чтобы смысл… Ну, ты понимаешь…

Владик вздохнул украдкой и сказал:

– Ладно, постараюсь. – Он опять устроился на Гошиной койке.

Гоша почтительно притих. Ветер и дождь шумели за окном, флюгер все визжал. Минуты шли. Рифма не придумывалась. На старинный корабельный фонарь, висевший рядом с балконной дверцей, села муха. Владик отклеил от колена квадратик размокшего пластыря, скатал в шарик, бросил в муху. Она перелетела на обшарпанный штурвал, который стоял в углу. Потом села на спасательный круг с надписью: "ПБ-29".

Следя за мухой, Владик оглядел всю Гошину комнату. Она ему очень нравилась. Гоша с помощью Никодимыча набрал в старой гавани и притащил сюда много корабельного имущества. Комната была похожа то ли на каюту, то ли на крошечный морской музей.

В эту комнатку Владик прибегал очень часто. С Гошей было интересно. Особенно по вечерам, когда на плитке булькал чайник, за окошком висел уютный месяц, а Гоша рассказывал про плавания и приключения.

Больше всего он рассказывал про трехмачтовый клипер "Кречет", на котором дважды ходил в кругосветное плавание. Это было учебное судно, на нем курсанты проходили долгую практику. Курсанты назывались "гардемарины". А командовал клипером "Флота Капитан Аполлон Филиппович Гущин-Безбородько".

– Мы с ним… это самое… друзья были, – вздыхал Гоша. – Помер он, потом уже, на пенсии, когда «Кречет» на дрова разобрали по старости… Я и до "Кречета", и после него на всяких парусниках жил, но лучше клипера ничего не было…

Кроме разговоров о кораблях Гоша любил шахматы. Любить-то любил, но играл так себе, хуже Владика. Проигрыши Гоша переживал в суровом и мужественном молчании. Владик жалел его, поэтому иногда поддавался. И Гоша очень радовался…

Владик не знал, что Гоша радуется не шахматным победам. Гоша замечал, что Владик ему поддается, и радовался именно этому: так прекрасно, когда у тебя добрый и великодушный друг.

Кроме Владика, друзей у Гоши не было. Правда, иногда заходил на чаек библиотечный гном Рептилий Казимирович, но ни дружбы, ни просто приятельских отношений у них не получилось. Очень уж разные они были гномы. Гоша робел перед образованным Рептилием и ни разу не решился прочитать ему свои стихи.

А Владика Гоша не стеснялся. Тем более что Владик его стихи всегда хвалил, а если и делал замечания, то очень осторожно.

В общем, Владик был замечательный. Гошина отрада. Оттого, что Владик есть, в Гоше сидело счастье – постоянное, как магнитное поле в судовом компасе. Но к этому счастью иногда примешивался страх: не случилось бы чего-нибудь. Очень уж хрупкий, беззащитный какой-то этот человечий ребенок.

При таких мыслях Гоша нервно открывал табакерку и нюхал ядовитый табак – смесь тертого манильского троса и листьев южноазиатской травы, которая называется "папоротник ада".

…Сейчас Гоша опять поглядывал на Владика с тревогой. Сидит такое существо: голова – одуванчик с очками, шея – как у птенца, а весу в нем – как в летучей рыбке. Много ли такому надо, чтобы заболеть от пресной воды?

Гоша покачал колпачком с кисточкой и взял с полки табакерку. Владик знал, что табакерка выточена из куска бимса – палубной балки от "Кречета". Гоша насыпал на сустав указательного пальца щепотку желтой пыли и втянул ее поочередно обеими ноздрями. Потом начал краснеть и раздуваться.

Владик зажмурился и заткнул уши. От Гошиного чиха всегда выгибались наружу стены башенки, а флюгер начинал вертеться и визжать даже при полном штиле…

– А-а-а… а-апчхи-бум-трах!!

Воздушной волной Владика передвинуло на койке. Сушилка с сандалетами улетела к двери. Сломанные часы задребезжали и целую минуту тикали, как новые.

– Ну вот, все рифмы из головы совсем повылетали, – со скрытым облегчением сказал Владик. – Теперь ничего не получится. Не раньше чем к вечеру что-нибудь придумаю…

– Ну, можно и к вечеру, – согласился Гоша. – Только, Владик… ты это самое… когда придумаешь, другим не говори, ладно? А то поэты всякие бывают, услышат и сунут мою рифму в свои стихи. А я опять ни с чем…

– Ни единому человеку не скажу, – пообещал Владик.

Гоша снова посмотрел на него как на летучую рыбку. И улыбнулся:

– Ну, почему ни единому. Надежному-то можно. Если он… это самое… скажем, твой хороший друг. – Гоша был не ревнив. Он понимал, что кроме него у Владика могут быть друзья.

Владик вздохнул:

– А у меня таких хороших, как ты, больше нет.

– Да ну уж, – пробормотал Гоша и начал внутри таять, как медуза на солнышке. – Как это нет? А ребята?

– Ребята… – печально сказал Владик – С Витькой я за партой за одной целых два года сидел, а недавно он меня предал.

– Как это? – ахнул Гоша.

– Я с физкультуры сбежал, пошел на берег дырчатый камень "куриный бог" поискать да на крабов посмотреть. А этот… бывший друг… потом на классном часе взял да про меня выступил. Я, говорит, не хочу, чтоб Арешкин стал прогульщиком, и обязан принципиально сказать всю правду, потому что это и есть настоящая дружба… Я теперь со Светкой Матюхиной сижу.

– Ай-яй-яй, – сказал Гоша и дернул бороду. – Как это грустно. Я тебя понимаю.

– Хорошо, что понимаешь! – обрадовался Владик. – А то даже мама не понимает. Говорит, что этот Витька принципиальный, а я ужасно несерьезный.

– Но ты же очень серьезный!

– Не знаю… Мама считает, что нет. В кружок рисования ходить не стал, в музыкальной школе год проучился – бросил… Мама говорит: "Я тебе все прощу, но музыкальную школу – никогда".

– Ай-яй-яй… Но ведь простила?

– Не совсем… И аппарат не хотела дарить. Сказала папе: "Он и это дело через неделю забросит".

– Но ведь ты не забросил!

– А мама не верила, пока снимок в газете не увидела… Хорошо, что напечатали. И даже фамилию в подписи не перепутали. А то многие думают, что "Орешкин", с буквой О… Ой, Гоша, я побегу, в школу пора!

– Бр-р… Опять под эту пресную воду.

Владик засмеялся:

– А мне нравится.

3

Конечно, как все люди, Владик любил солнечную погоду. Но такие вот шумные дожди (если они нечасто) он тоже любил.

Прилетающий со штормом дождь промывает город. Улицы делаются гулкими, просторными и блестящими. Пасмурное небо только на первый взгляд серое и скучное, а на самом деле у клочковатых облаков разные краски: то пепельные, то синеватые, то с желтоватым проблеском далекого солнца. То бархатисто-лиловые. И мчатся, мчатся эти облака, смешиваются…

Вода струится по тротуарам и ступеням лестниц. Ступени и тротуары из крупной, смешанной с цементом гальки. Ливень смыл с нее серую пыль и как бы заново отшлифовал камешки. Они снова стали разноцветными – как на морском берегу, который заливает волна. Зеленоватые с прожилками, светло-серые, коричневые с пятнышками. А больше всего розовых. Поэтому у ступеней и тротуаров розоватый цвет.

Деревья сверкают чистым зеленым блеском и отражаются в мокрых тротуарных плитах. Белые дома и синие вывески тоже отражаются. И разноцветные плащи прохожих.

Людей на улицах не много. Всяких курортников и отдыхающих, которые ловят у моря бархатный сезон, дождь загнал под крышу. Идут по улицам лишь те, кто по делу. Торопятся на Морской завод рабочие, шагают в порт моряки в черных накидках. Храбро спешат бабушки в блестящих полиэтиленовых капюшонах – им, бабушкам, хоть какая погода, а надо на рынок и в магазины, чтобы в обед накормить внуков.

Бегут и школьники. Кое-кого дома «запечатали» в плотную осеннюю одежду. На таких бедняг Владик смотрит с усмешкой: замучаются от духоты. Но многие, как и он, налегке, с зонтами или накидками. Вон несколько удалых второклассников растянули над собой квадрат красной пленки и топают по лужам – четко, как на параде. Ветер, конечно, рвет из рук пленку, но они держат крепко.

Один второклассник, Андрюшка Лопушков, был знакомый, из Владькиного двора. Он крикнул:

– Владик, привет! Ух какой у тебя зонтик! Тебя унесет!

– Не! – откликнулся Владик.

Но тут же чуть не полетел с ног. Ветер поднажал крепче прежнего и дернул зонт с такой упругой силой, что взметнул его вместе с хозяином на полметра. И потянул вдоль каменного забора.

– Тпр-ру! – закричал Владик, будто лошади. – Куда понесло!

Чтобы справиться с зонтом, он свернул в узкий переулок. Ветер свистел над крышами и заборами, но сюда, в переулок, не залетал.

Здесь стоял звонкий, переливчатый шум. Это лилась из водосточных труб вода, от нее разлетались из луж веселые брызги. Владик пригляделся, а потом присел у одной из луж на корточки. Так и есть! Там, на сверкающей гальке, среди летящих капель и струй, приплясывали крошечные стеклянные музыканты.

Они были ростом с Владькин мизинец…

Многие ничего не знают про стеклянных музыкантов. Потому что не приглядываются к дождю и не слушают его. Но прислушайтесь однажды. У дождей есть своя музыка. Присмотритесь. Может быть, вам повезет и вы заметите среди струй маленьких прозрачных человечков с флейтами, скрипками и барабанами. Это они не дают дождю сделаться грустным и монотонным…

– Эй, Тилька! – Владик протянул руку.

Крошечный хрустальный барабанщик с головой-капелькой прыгнул ему на ладонь. На плече у барабанщика блестела серебряная искорка. По ней Владик и узнавал всегда Тильку.

…Они познакомились в июле, когда Владик разбил новые очки.

Чаще всего мальчишки разбивают колени, локти и нос. Но если на носу сидят очки, то при авариях прежде всего страдают они.

Кое-кто считает, что мальчики в очках – это обязательно примерные отличники, утеха родителей и радость учителей. По крайней мере, именно так утверждал в одной педагогической статье профессор Чайнозаварский. Он даже предлагал сделать очки частью школьной формы – тогда, мол, сразу будут решены все проблемы с дисциплиной и успеваемостью. Но жизнь доказывает, что все гораздо сложнее. Мальчики в очках, так же как и другие, любят скакать, возиться на переменах, играть в индейцев и мушкетеров. Они лазят по деревьям и даже иногда дерутся (и бывают случаи, что при этом колотят мальчиков без очков).

Владик не был отчаянным и задиристым. Но он был мальчиком. И, кроме того, он жил в Приморском городе, где на берегах много скал и крутых тропинок. К середине лета у Владика пострадали уже две пары очков. Пришлось заказать третью.

Эти очки разбились при игре в футбол. Точнее говоря, Владик увидел, что разбилось одно стекло, а второе оказалось залепленным грязью. Играли-то сразу после дождика, от которого раскисла площадка. Чтобы промыть стекло, Владик побрел к водосточной трубе, нагнулся над лужицей. И услыхал:

– Что? Динь-дон – и на осколочки?

Владик торопливо прочистил уцелевшее стекло, глянул сквозь него. На половинке кирпича, свесив ножки, сидел прозрачный человечек.

Сперва Владик решил, что это от крепкого удара мячом по голове. Поморгал. Нет, человечек был вот он. Маленький и стеклянный. И голосок у него был стеклянный, как звон крошечных сосулек. Человечек встал, поправил на боку хрустальный барабанчик и деловито прозвенел:

– Беги на Таганрогскую улицу, дом пять. В мастерскую, к стекольному мастеру, скорее! Он тебе очки вмиг починит.

– Ты кто? – изумленно выдохнул Владик.

– Беги, беги! Одна нога – динь, другая – длинь!

Владик подумал, что за третьи разбитые очки будет от мамы такое динь-длинь, что хоть домой не являйся.

– Только ты меня дождись! – крикнул он малютке барабанщику и припустил на Таганрогскую.

Мастерская оказалась в длинном полуподвале, заставленном бутылями и ящиками со стеклом. Стекольный мастер был похож на старую, растрепанную ворону. С минуту он кричал тонким голосом, какие ужасные пошли дети: только и знают носиться сломя очки. Потом он стремительно вставил в оправу новое стекло.

– А сколько стоит? – осторожно спросил Владик и вспомнил, что у него с собой ни копейки.

– Брысь! – гаркнул мастер. – И скажи этому шалопаю Тильке, что я из-за него не хочу иметь инфаркты. Если он где-нибудь дзинькнется о камни, чинить я его не буду!

Владик помчался назад, к барабанщику Тильке, и они стали приятелями.

В сухие, жаркие дни Тилька пропадал неизвестно где. Но но время теплых дождиков они с Владиком часто встречались. Тилька со своим оркестром играл на уличных перекрестках, среди веселых брызг и сверкающих струй.

– Тиль-длинь-привет! – прозвенел Тилька. – Как дела?

Владик похвалился фотографией в газете.

– З-замечательно, – сказал Тилька со струнным звоном. – А меня ты когда-нибудь дзинькнешь аппаратом?



– Тебя трудно снимать, – объяснил Владик. – Ты совсем прозрачный и незаметный.

– Прозрачный – это конечно, – гордо сказал Тилька. – Но почему же незаметный? Во мне столько всего отражается.

В самом деле! В Тильке, как в чистой капле, отражались деревья, Владик, дом, кусочек неба с облаками. А главное – зонт. От него по Тильке разбегались красные и желтые блики.

– Пожалуй, надо попробовать, – задумчиво сказал Владик. – Когда научусь делать цветные снимки…

Тилька радостно подпрыгнул на ладошке. Желтые и красные огоньки метнулись в нем.

– Вот под этим зонтом и сниму, – решил Владик.

– 3-з-замечательный зонт! – прозвенел Тилька. – Как раз-з-ноцветное небо! Где вз-зял?

– Это мамин. Сперва не хотела давать, говорит: "Иди в плаще. Ты этот зонт поломаешь на ветру, а я его очень люблю". А я говорю: "Но меня-то ведь ты больше любишь. А в плаще я задохнусь, как муха в полиэтиленовом кульке, до школы не дойду…"

– Ты в школу идешь?

– А куда же еще!

– Это, наверно, з-здорово – каждый день ходить я школу, – заметил Тилька.

– Ну… когда как.

– Я ни разу не был…

– А хочешь?

– Там, наверно, из-зумительно интересно.

– Ну, пойдем со мной, если тебе хочется.

– Да-а… – опасливо сказал маленький Тиль. – А там все начнут меня разглядывать и трогать. И я – дзинь – на звонкие осколочки…

– Я тебя никому не покажу, – пообещал Владик. – Будешь сидеть в кармашке, потихоньку глядеть на все и слушать… А тебе не попадет, что ты сбежал из оркестра? У меня папа тоже в оркестре, играет на трубе. Там такая дисциплина…

– Мне нисколечко не попадет! – Тилька подпрыгнул на ладошке. – Мы вольные музыканты! Хотим – играем, хотим – гуляем!

– Тогда пошли…

С Тилькой в нагрудном кармане Владик вышел из переулка на широкий тротуар. Дождь ослабел, в пепельных и сизых облаках появились солнечные разрывы. Зато ветер сделался еще сильнее. Он гнул акации, старался сорвать полотняные тенты над фруктовыми ларьками и мотал железную вывеску часового мастера, на которой был изображен золотой петух.

Владик захлебнулся влажным воздухом. И засмеялся. Ветер волок вдоль улицы груды запахов. Если бы запахи можно было раскрасить, это получился бы удивительно разноцветный ветер. Струи воздуха пахли мокрыми желтыми скалами, коричневым кофе из раскрытых дверей магазинчиков и кафе, золотистыми цветами сурепки, серебряной пылью прибоя, оранжевыми апельсинами с лотков, но больше всего темно-зелеными и бурыми водорослями. Теми, что остаются на набережных после набега штормовых валов. Владик зажмурился, будто охапку таких водорослей кинули ему в лицо… И опять чуть не полетел с ног. Это ветер дернул зонт с удивительной силой.

Владик не упал. Но и на месте удержаться не смог. Он вцепился в изогнутую рукоятку, а зонт поволок его вдоль улицы. Владик не успевал переставлять ноги. Он выгнулся назад, уперся в тротуар сандалиями, но кожаные подошвы заскользили по мокрым плитам. Пятки вспарывали мелкие лужи. Прохожие шарахались и смотрели вслед мальчишке, который мчится под разноцветным парусом, будто на водных лыжах.

Сердитая старушка отпрыгнула в сторону и громко сказала:

– Этому вас учат в школе? Я сообщу вашему директору!

Вовка Соколин и Димка Колобков – Владькины одноклассники – крикнули:

– Ну, Арешкин, ты даешь! – Они побежали следом, но отстали.

Сначала Владик слегка испугался. Но скоро понял, что ничего страшного. Наоборот! Так здорово, когда тебя несет попавший в упряжку ветер!

Потоки воздуха ударялись о тротуар, о мостовую и рикошетом уходили в небо. Они тянули зонт не только вперед, но и вверх. Несколько раз Владик пробовал подпрыгнуть. И что же? Он проносился по воздуху четыре или пять метров. А то и больше. Так он пролетел над несколькими широкими лужами.

Потом улица кончилась. Впереди был большой пустырь. Тротуар терялся в серой высокой траве. Трава эта высыхает в начале августа и делается жесткой, как проволока. На ее скрученных листьях торчат иглы прямых колючек. Такие твердые, что из них можно делать булавки…

Владик не мог остановиться, ветер не слабел ни на секунду. Выпустить зонт? Он улетит за тридевять земель. А въехать ногами в колючки – уй-я-я!..

И у самой травы Владик подпрыгнул! Гораздо сильнее и выше, чем перед лужами.

Конечно, он сделал это просто с перепугу. Потому что какой прок? Несколько метров пролетишь, а потом врежешься в колючую чащу. Владик отчаянно поджал ноги. Его несло над жесткой травой, которая скрежетала и скрипела под ветром. Твердые верхушки щелкали Владика по сандалиям. Потом… Потом они перестали щелкать.

Они остались внизу!

Ветер поднимал зонт и Владика выше и выше!

Владик летел.

Что он думал и что чувствовал? Сразу трудно разобраться. Под зонтом будто оказалось сразу несколько Владиков.

Один мертво вцепился в гнутую ручку и стонал от страха: "Ой, а если вывернутся прутья? Ой, а если спикирую?"

Второй весело вопил и дрыгал ногами от счастья.

Третий озабоченно думал: "Лишь бы не слетели очки".

Четвертый зорко оглядывал горизонт и с тревогой размышлял: "А можно ли управлять полетом? И куда меня принесет?"

«В самом – деле куда?»

«Ой, как брякнусь сейчас!»

«Опять очки чинить…»

«А лететь-то как здорово! Ура-а-а!!»

Ура-то ура, но пустырь уже кончился. И не где-нибудь, а на обрывистом берегу. Дальше было море… Нет, все-таки "спасите наши души", а не "ура!"…

4

К счастью, это было пока не открытое море, а маленькая бухта. Называется она Крепостная. Потому что на правом берегу ее стоит старинный полукруглый форт – береговая крепость. Приземистая, сложенная из прочного желтоватого известняка. С двумя рядами квадратных амбразур и решетчатой башенкой маяка наверху.

Когда-то здесь жили морские артиллеристы, а в амбразуры выглядывали чугунные пушки. Это было во времена клипера "Кречет". А теперь здесь располагался клуб яхтсменов.

Владик разглядел с высоты причалы и яхты. Маленькие яхты стояли на берегу, и ветер сдирал с них брезентовые чехлы. Большие были ошвартованы у белых плавучих бочек. Их мотало на короткой крутой волне.

Владик все это увидел мельком. Его сейчас волновало другое: перелетит он на дальний берег или плюхнется посреди бухты?

Ой, кажется, плюхнется! Его пронесло над фортом, рядом с маячным фонарем, и стало плавно опускать к верхушкам волн.

– Ой, мама… – печально сказал Владик. И опять поджал ноги.

Но маму звать и поджимать пятки было бесполезно.

Владик не отличался особой храбростью, но трусом и нытиком его тоже никто не считал. Он сердито запретил себе ударяться в панику и стал искать спасенья. Глянул вниз.

Там, прямо под Владиком, плясала среди гребней белая яхта с желтой палубой. Владика несло над ней по кругу. Все ниже и ниже.

"Лишь бы не отнесло", – подумал он. И попробовал управлять зонтом: качнул его, нагнул край – так, чтобы купол заскользил к палубе.

Зонт, кажется, послушался. Или ветер пожалел мальчишку. Так или иначе, Владик через полминуты спланировал на яхту и крепко стукнулся коленками о доски. Рядом с двумя озабоченными мужчинами и девушкой в штормовке. Владик сел.

– Ты откуда? – хмуро и без особого удивления спросил высокий мужчина. У него было худое коричневое лицо и светлая бородка – она опоясывала щеки и подбородок от уха до уха.

– Оттуда, – сказал Владик и мотнул головой вверх.

– Я серьезно… – начал мужчина. Но Владика поволокло с зонтом по скользкой палубе.

– Да помогите же! – крикнул Владик. Он брякнулся так сильно, что было не до смущенья. – Мне же не закрыть его одному!

Мужчины и девушка подскочили. Подняли Владика. Ухватили зонт. Он щелкнул, сморщился, сложился.

– Ух, – тихонько выдохнул Владик.

– Откуда ты свалился?

– Я же говорю: ветром принесло, – объяснил Владик и, постанывая, сел на мокрую крышу низенькой рубки. Яхту швыряло вверх-вниз, и сидеть было неудобно. Владик очень устал. Весь. Больше всего устали руки: попробуйте-ка столько времени держаться за летящий зонтик. Ноги тоже почему-то гудели. Наверно, от бесполезного болтанья в воздухе. И, конечно, от удара о палубу.

Владика не стали подробно расспрашивать. Прилетел и прилетел. Видимо, здесь у моряков была своя забота. Человек с бородкой только сказал:

– Выбрал место – куда прилететь…

А маленький смуглый мужчина вдруг спросил:

– Слушай, дорогой, а снова полететь можешь?

– Я? Не… не знаю, – опасливо сказал Владик– У меня и так все суставы, кажется, вдребезги. И руки не держат.

– Руки, суставы… – быстро заговорил смуглый. – Это что! Это мелочи? Мы скоро все вдребезги…

– Оставь ребенка, Зуриф, – сказала девушка. У нее были длинные желтые волосы, они мотались по ветру.

Бородатый тоже сказал:

– Оставь.

– Ах, "оставь"! Ну, оставлю… А что делать?

– А что случилось? – морщась, проговорил Владик.

– Что… – сумрачно сказал бородатый мужчина. – Не видел, что ли? Вон… – Задрав бороду, он показал на верхушку мачты.

Верхушка – очень белая на фоне облаков – летала туда-сюда. Словно кто-то писал в небе тонкой пластмассовой авторучкой. Там, у самого клотика, на ветру бился флажок. Желто-красный, как зонт Владика. Только на нем были не зубцы, а косые полосы.

Владик смущенно засопел: он ничего не понял.

– Эх ты, – вздохнул бородатый. – Живешь у моря, а сигналов не знаешь.

– Я же не моряк, – пробормотал Владик. И в этот момент так швырнуло и дунуло, что пена пронеслась над палубой и застряла у всех в волосах, а яхта провалилась между волнами чуть не на самое дно бухты. Владик одной рукой вцепился в зонт, а другой – в узенький латунный поручень на рубке.

Так он и сидел – цепляясь и морщась. А трое стояли перед ним на летающей палубе, расставив ноги и глядя сверху вниз. Ветер бешено трепал штормовки.

Девушка сказала:

– Этот сигнал означает: "Нас дрейфует на якоре". Якорь не держит на песке, и нас тащит на тот берег…

– Минут через пятнадцать брякнет о камни, и будет не яхта, а воспоминание, – объяснил смуглый Зуриф.

Все посмотрели на берег, куда не долетел Владик. Там у желтых угловатых глыб вставали белые взрывы прибоя.

– Мы вчера пришли из похода, а свободных бочек нет. Встали на якорь, тихо было, – объяснила девушка. – А с ночи вон что поднялось…

Якорь не держит! Владик знал, чем это кончается. Гоша рассказывал про такие случаи. Именно так погибла шхуна "Предприятие", на которой он плавал после "Кречета". Разбилась о скалы у норвежского берега.

Владик сел прямее и посмотрел на бородатого. Тот, судя по всему, был капитаном. Владик сказал:

– Я, конечно, не моряк. Но, по-моему, в таких случаях ставят паруса и уходят подальше от берега. Или что? Слишком сильно дует?

Это была его маленькая месть за упрек насчет сигнала.

Капитан не рассердился. Только глянул на Владика повнимательней и ответил с короткой усмешкой:

– Паруса на берег свезли для ремонта. И двигатель разобран…

– Может, зацепились? – с надеждой спросила девушка и глянула на нос яхты. Оттуда уходил в пляшущие волны тонкий белый трос.

– Ползем, – сказал Зуриф.

– А почему никого на берегу нет? – спросил Владик.

– Сегодня в клубе выходной, – сказал Зуриф. – Там один вахтенный. Он дует в кубрике вкусный чай или читает толстый роман "Король и Анжелика". Или дрыхнет… И не видит сигнала, что героические мореходы медленно, но неотвратимо движутся к трагической гибели…

– Хватит трепаться, – сказал капитан.

– Я ведь к чему это, – негромко разъяснил Зуриф. – Если бы надеть на мальчика спасательный жилет да если бы он опять на своем парашюте…

– Я запрещаю, – сказал капитан.

– Слушаюсь, ваше превосходительство, – уныло сказал Зуриф.

"Правильно запрещает, – подумал Владик. – Если со мной что случится, ему отвечать… А Зуриф совсем глупый. Жилет! Это же лишняя тяжесть. А если упадешь и вынесет на те камни, жилет не помешает волнам сделать из человека котлету… А если туда вынесет яхту?"

Скоро ее вынесет.

Движение яхты не было заметным, но берег с камнями и большими фонтанами пены стал гораздо ближе. До него оставалось метров семьдесят. Прибой грохотал.

– Скоро тюкнемся фальшкилем о дно, – ровным голосом сказала девушка. – Держитесь, мальчики.

Владик встал, снял с плеча широкий ремень и протянул ей сумку.

– Зачем? – не поняла она.

"Затем, что без сумки легче", – мысленно ответил Владик. И двинулся по метавшейся палубе на нос. Ветер нес навстречу охапки соленых брызг. Они совсем промочили рубашку.

– Эй, ты что? – сказал капитан.

Владик встал на ныряющем носу. Спиной к ветру. Мокрая рубашка вырвалась из-под ремешка, облепила спину, а впереди затрепетала. Владик вспомнил недавний полет. Теперь он ощущал его даже сильнее, чем тогда в воздухе. Как его крутило и носило по спирали в воздушном вихре! Как мотало под зонтом, будто легкий маятник под взбесившимися часами! Как шквалистые удары дергали зонт, как немели на рукояти пальцы и ныли суставы в плечах…

И сейчас ноют…

Но он все равно может!

Такие отчаянные струнки запели во Владике! Так бывало с ним иногда, в самые решительные минуты. Например, когда приказал себе прыгнуть в море с трехметровой скалы (все мальчишки смотрели и ждали). Или когда набрался храбрости и сказал маме и папе, что пускай хоть режут, а в музыкальную школу больше не пойдет. Или когда племянник Игнатии Львовны балбес Борька Понтон запрягал в детскую коляску ничейного голодного щенка и пришлось заорать прямо в круглую Борькину рожу: "Ты что делаешь, живодер!" (В тот раз пострадали вторые за лето очки.)

И вот сейчас!.. Если такие струнки звенят, значит, пора решаться!

Владик поймал миг, когда палуба замерла между двумя волнами, и нажал запор зонта. Зонт как бы взорвался желто-красным огнем. Ветер обрадованно рванул вспухший купол. Владик стремительно заскользил на сандалиях вдоль правого борта и на корме резким толчком швырнул себя вверх.

5

Амбразура была заделана досками. В них прорезали и застеклили небольшое окно – как в кубрике. Под сводчатым потолком каземата горела яркая лампа. На каменных стенах висели судовые фонари, мотки тросов, связки блоков, штурманские карты. А еще – большая фотография той самой яхты, которая чуть не разбилась на камнях. На фотографии она была со всеми парусами: гротом, стакселем и похожим на полосатый парашют спинакером. На белом борту чернело крупное название: "Таврида".

Владик сидел на дощатом рундуке. Капитан дядя Миша налил ему из термоса в глиняную кружку горячего какао. Владик, обжигаясь, прихлебывал. Кружка грела руки, будто маленькая печка.

Звонко тикали круглые корабельные часы. Они показывали половину десятого.

– В школу я совершенно опоздал, – слегка виновато сказал Владик.

– Мы тебе справку выпишем: так и так, задержался ввиду геройского поступка… – пообещал Зуриф.

– Не надо такую справку, – вздохнул Владик. – Мама перепугается. А потом еще мне же и влетит.

– Может быть, и правильно влетит, – заметил капитан дядя Миша. – Когда такое геройство видишь, не знаешь, как и быть. То ли о награде хлопотать, то ли надрать уши. Вот грохнулся бы о камни…

– Победителей не судят, – сказал Зуриф.

– Молчи уж… – хмыкнула девушка, которую звали Лариса. А Владику сказала: – Рубашка вся мокрая. Сейчас я тебе свитер принесу. – И ушла. Зуриф пошел за ней.

Дядя Миша сел напротив Владика. На шлюпочный бочонок – анкерок. Подпер кулаками бородку. Посмотрел в упор. У него были очень голубые глаза на строгом, озабоченном лице. Будто клочки чистого неба среди сумрачных облаков. Он хорошо так смотрел, но Владик все равно засмущался и уткнулся в кружку.

– Насчет того, что уши драть, это я для порядка, – сказал дядя Миша.

– Я понял, – прошептал Владик.

– А не страшно было лететь?

– Когда у камней, здорово страшно, – признался Владик.

…Его пронесло над гребнями, которые захлестывали ноги. Потом стремительно надвинулась грязно-желтая скала, и Владик зажмурился: "Все!"

Но ветер взметнул его вместе с языками прибоя, перебросил через каменный барьер, закрутил над кустами дрока. Владик рывком нагнул зонт и упал с ним на упругую подушку жестких мелких листьев.

Потом он отчаянно боролся с зонтом и наконец закрыл его, повернув макушкой к ветру. Потом бежал вокруг бухты, через колючую траву, которой уже не боялся, мимо старых, вытащенных на берег катеров и шлюпок, мимо каких-то красных бочек и полосатых деревянных домиков…

Даже не бежал, а ломился сквозь встречный ветер. Потом – гулкие крепостные коридоры, лампочка над дверью, пожилой помятый дядька в старой морской фуражке.

– Вы что, спите?! Там яхту несет на камни! Скорее!

Дядька осоловело мигал и топтался. Затем глянул в окно, охнул.

– Конец надо завести… Ах, черт, ялик зальет сразу… Катер? – Он потянулся к телефону.

Какой катер? Смеется он, что ли? Когда этот катер доберется до бухты? Да и сунется ли он в море при такой волне?

– Фал давайте!..

Один конец тонкого фала – на берегу. Обмотать его вокруг старинной пушки, которая впаяна в бетонный пирс и служит причальной тумбой. Хорошо, что стены форта закрывают пирс от ветра, – можно раскинуть шнур свободными кольцами на причале.

Метров двести… Хватит? Второй конец – вокруг пояса!

И разбег!

Ух как высоко сразу кинуло! Не промазать бы мимо палубы…

Его поймали сразу в три охапки…

Тонким фалом притянули с берега прочный капроновый трос. На якорную лебедку его!

И через полчаса «Таврида» стояла у пирса под защитой крепостной стены.

…Неужели это было? Неужели это сделал он, Владик Арешкин из четвертого «А» восьмой средней школы?

Вот будет о чем рассказать Гоше. Раньше Владик только слушал про морские приключения, а сегодня сам испытал такое… И не струсил…

Здесь тихо, только поет за прочной каменной кладкой безопасный шторм да тикают часы…

В дверь заглянул смущенный дядька в мятой морской фуражке. Тот, что был на вахте.

– Михаил Сергеевич… Я… Можно вас на минуточку?

Дядя Миша сердито хмыкнул и кивнул Владику: подожди, мол. Вышел.

"Что же сказать в школе?" – с беспокойством подумал Владик. И вздрогнул от легкой щекотки: у него зашевелился нагрудный кармашек.

– 3-значит, это наз-зывается школа?

– Тилька-а… – ахнул Владик. Он же совсем-совсем про него забыл.

– Это из-зумительное из-здевательство! – возмущенно звенел Тилька.

– Тиль, прости! – Владик чуть не заплакал.

– Мне совершенно наплевать на твое "прости", – беспощадно отчеканил стеклянный барабанщик. Он держался прозрачными лапками за край кармашка и возмущенно вертел капельной головкой. – Это такое без-законие! Сию же минуту отнести меня в первую же лужу! И больше мы нез-знакомы!

– Тилька…

– Никаких Тилек! А если бы я вдребез-зги?!

– Конечно, я ужасная свинья, – искренне сказал Владик. – Но… Тилька! Неужели ты совсем-совсем со мной поссорился?

– Динь-да! – отрезал Тилька.

– Тиль…

– Никаких Тиль… Ну, что?

– Мы же все могли вдребезги, не только ты… – тихо сказал Владик.

– Мог бы меня высадить сперва… Я такой хрупкий.

– Не было же времени… Я забыл.

– 3-забыл… Думаешь, если стеклянный, значит, не человек?

– Да что ты! Ты замечательный человек!..

– Динь-да? – осторожно спросил Тилька.

– Честное-честное слово!

Тилька пошевелился и, кажется, вздохнул (если только стеклянные человечки могут вздыхать).

– Длинь-ладно… Только ты никому меня не показывай, возьми в ладошку.

Владик спрятал Тильку в полусжатом кулаке. И вовремя. Появилась Лариса. Велела снять промокшую одежду и натянуть свитер.

У серого свитера была очень крупная вязка. Владик стал в нем похож на большую варежку с тощими ножками и разлохмаченной головой. Варежка с очками… И как они уцелели в этой переделке?

Но главное, что уцелел Тилька (он уже успокоился и, кажется, задремал в кулаке у Владика).

Лариса пообещала высушить одежду утюгом ("У нас тут все удобства"). Владик пошел за ней в соседний каземат. Там все оказалось как и в первом, только был еще некрашеный стол – на площадке, где раньше располагалось орудие. А в углу Владик заметил низкую дверцу из толстого железа. Она была приоткрыта и так осела, что намертво вросла в цементный пол. Не шевельнуть. За дверцей чернела пустота, и веяло оттуда холодом.

– Там что? – спросил Владик у Ларисы.

– Старинный пороховой погреб. Но сейчас туда не попадешь.

– А кто-нибудь пробовал?

– Кто же станет пробовать? Щелка-то вон какая. Кошка и та не пролезет.

– Интересно у вас тут.

– А раньше ты здесь не бывал?

– Не… Мы хотели с ребятами пробраться, да там сторож у проходной…

– Теперь ты, можно сказать, член нашей команды, – проговорил дядя Миша. Он только что вошел. – Я скажу сторожам, чтобы тебя пускали. Идет?

– Еще бы! – просиял Владик.

…Рубашка была горячая от утюга. Владик улыбался от тепла и от счастья. Дядя Миша сказал ему:

– Приходи, под парусом пойдем… – И протянул крепкую ладонь.

Владик незаметно пересадил Тильку из правой ладошки в левую и тоже протянул руку.

Вошел Зуриф. Сообщил:

– Дует здорово, но дождь кончился. Так что зонтик не раскрывай. А то опять улетишь, как одуванчик.

6

Владик не пошел в школу. На первые два урока он опоздал, на остальные какой смысл идти? Все равно попадет – что за два пропущенных урока, что за четыре. Но за четыре попадет лишь в понедельник (а может быть, и забудут).

А сейчас так хотелось еще полетать! Владик спрятал сумку в камнях в глухом уголке сквера на Бастионной улице. Но сначала он отстегнул от сумки длинный и широкий ремень. На концах ремня были прочные кольца, они хорошо надевались на изогнутую ручку зонта. Получилась удобная петля для сиденья. После этого Владик решил поехать на троллейбусе на край города, к Скалистому мысу…

Город стоит на полуострове. Юго-западный шторм мчался с моря, пересекал этот громадный выступ суши и терялся где-то в мелководных лиманах на северо-востоке. Владик подумал, что если постараться, то можно пролететь над всем городом от Скалистого мыса до нового стадиона…

Только сначала надо было высадить Тильку.

– Как с тобой быть? Отнести в ту лужу, где ты играл сегодня? – спросил Владик.

Тилька молчал. Голова-капелька поблескивала над краем кармашка.

– Ну, ты чего… – виновато сказал Владик. – Все еще сердишься? Мы же помирились.

– Никуда меня не относи, – тихонько подал голос Тилька. – Я хочу с тобой.

– Но я же снова буду летать!

– Какой ты без-динь-толковый! Я тоже хочу!

– Ты же боялся. Говорил: длинь – и на осколочки. А если в самом деле?

– Ну… тогда тащи осколочки стекольному мастеру, – храбро сказал Тилька. – Пускай чинит.

– А он говорил, что не будет…

– Мало ли что он говорил!

– Ладно. Тогда держись крепче…

В районе Скалистого мыса берег был пустынен. Говорили, что скоро здесь разобьют парк и поставят памятник Парусной Эскадре – с пушками, якорями и бронзовой моделью трехдечного линейного корабля. Но пока на мысу раскинулись выровненные грейдерами площадки, а между ними торчали редкие шеренги маленьких кипарисов. И никого не было…

Владик потренировался на этих площадках. Он разбегался, взмывал над кипарисами, пролетал сотню шагов и опускался на один из квадратов твердой, кремнистой земли. Разбегаться, сидя в кожаной петле, было не так-то просто. Но самое сложное – это посадка. Надо было приземляться аккуратно, чтобы шишек не набить, очки не раскокать и чтобы Тилька не пострадал. Владик хотел на время тренировки высадить его из кармана, но в ответ услышал:

– Не хочу. Со мной ты будешь осторожнее. Не станешь длинь-лихачить…

Вот и приходилось быть осторожным. Зато Владик научился опускаться на землю, как семя одуванчика на бархат.

Наконец он решился на большой полет. Разбежался изо всех сил, поймал тугим дрожащим зонтом восходящую струю ветра и сильно оттолкнулся. Красно-желтый купол одним махом вознес легонького пилота на высоту трехэтажного дома. А потом еще, еще… Скалистый мыс быстро остался позади, внизу поплыли сады, крыши и дворики окраины. Все крыши были черепичные, и от этого улицы сверху казались оранжевыми.

Владик смеялся и болтал ногами. Сидеть в беседке из широкого ремня было удобно, не то что висеть, цепляясь за тонкую ручку. За надежность зонта Владик не опасался. Это был замечательный, очень прочный зонт. Возможно, даже волшебный.

Вокруг Владика лихо шумел ветер.

Когда-то Владик читал в книге Жюль Верна, что пассажиры воздушного шара не чувствуют ветра: аэростат мчится с той же скоростью, что потоки воздуха, – как легкий мячик в течении ручья. Но зонт с Владиком летел не так. Ветер обгонял Владика, раскачивал, бил по лицу и по ногам лохматыми мягкими лапами, раздувал волосы. Тугой воздух ударял снизу в натянутый купол, зонт мелко дрожал, и это дрожание передавалось через ручку и ремень Владькиным ладоням.

Иногда ветер делал плавный поворот и нес Владика по кругу. Словно хотел, чтобы Владик хорошенько разглядел дворы и улицы, по которым неслись вперемешку пятна от облаков и солнца…

Прохожих было мало, и никто не смотрел вверх. Никто не видел, как мчится в беспокойном ветреном небе четвероклассник Владик Арешкин. А наверно, это было красиво и немножко страшно. Наверно, с земли Владик казался крошечным, как Тилька. Будто он уцепился за пышный красно-желтый георгин, который ветер вырвал с клумбы и несет высоко над крышами, чтобы посадить на другом краю города…

Потянулись большие дома и квадратные дворы, улицы с разноцветными автомобилями. Слева проплыла башня Корабельного клуба с часами. Потом внизу оказались шумящие кроны Исторического парка. Там, под деревьями, прятались памятники и старинные бастионы с чугунными карронадами. Мягким ударом воздуха Владика развернуло, он летел теперь спиной вперед, а за деревьями и крышами опять видел море. Оно было темно-зеленым у берегов и туманно-сизым вдали. И вся его громада, словно белым пухом, была усыпана пенными гребешками. Горизонт сливался с облачным небом.

…Что-то больно чиркнуло Владика по локтю и щелкнуло по зонту. Владик посмотрел вниз. Он летел над Боцманской слободкой. Раньше тут селились отставные матросы и боцманы с парусных кораблей, поэтому и получилось такое название. Домики в слободке, как и в старину, были маленькие, переулки узкие. С горки на горку перебегали каменные лесенки – трапы. На крышах сарайчиков лежали лодки. Белые улочки сходились на крошечных площадях, посреди которых стояли столбы с фонарями или водонапорные колонки. Владик пролетал как раз над такой площадью. Он увидел, что внизу бегут двое мальчишек и один из них на полной скорости целится из рогатки.

Щелк – снова ударил по зонту камешек.

А если пробьет?

Нет, не пробьет. Через несколько секунд Владик будет уже далеко. Пускай стреляют в пустое небо!

Да, но зачем они стреляют? Что он им сделал? Летит человек, никого не трогает, а но нему – трах, трах! – как по вражескому самолету. Бывают же такие люди! Если кому-то хорошо, они обязательно стараются навредить, испортить!.. Летом ребята на площадке сделали теннисный стол, а в соседнем дворе нашлись два типа – ночью подобрались и разломали. Их спрашивают: «Зачем?» А они: "А чё… Так просто…"

Вот и сейчас… Так просто? Чем Владик им помешал?

Ладно, он уже пролетел…

Но он-то пролетел, а они там ходят как победители: постреляли, даже попали два раза!

У Владика мурашки пошли по спине от обиды. Нет, если он пролетит мимо, значит, он трус.

Владик резко, нагнул зонт и спикировал в переулок с низкими белыми домиками, которые до половины терялись в цветущих мальвах.

"Я драться первый не начну, – успокоил он себя, – просто скажу этому стрелку: "Что ты за человек такой? Что я тебе сделал плохого?»

Владик свернул зонт, поправил очки и шагнул из переулка на заросшую сурепкой площадь. Двое мальчишек мчались к нему. Они оказались маленькими – класса из второго. Это добавило Владику храбрости. А мальчишкам – наоборот. Но они разогнались и остановиться сразу не могли.

Один – белобрысый, тощенький и ловкий – вильнул в сторону и сразу умчался в переулок. Второй – тот, что с рогаткой, – оказался не таким юрким. Он был в длинных, похожих на мешок с лямками штанах и путался в них на бегу. Он почти налетел на Владика, и тот ухватил его за лямку. Притянул к себе, потом отодвинул на расстояние прямой руки. И, не отпуская, сказал:

– Пострелял? Или еще будешь?

Мальчишка был курчавый, темно-рыжий и большеухий. Он смотрел испуганно и сумрачно.

– Ну чё… пусти, – хныкнул он.

– Дай сюда рогатку, – сурово сказал Владик.

– Ну чё…

– Кому говорят!

Рыжий стрелок бросил рогатку Владику на сандалии. Тот наступил на нее. Полюбовался насупленным пленником и неторопливо начал:

– А теперь скажи…

Глаза у мальчишки вдруг изменились. Они стали радостными. И смотрели мимо Владика. Владик оглянулся.

В двух шагах ухмылялся второй мальчишка – тот самый белобрысый беглец. А рядом с ним стояла девчонка ростом с Владика. Хмурая и решительная. С короткими темными волосами и цыганистыми глазами. Ветер трепал на ней бело-синий клетчатый сарафанчик, подпоясанный флотским ремнем. Ремень висел на девчонке косо, по-ковбойски. На нем болталась обшарпанная пистолетная кобура без крышки. Из кобуры торчала рогатка.

Девчонка расставила крепкие коричневые ноги и сказала Владику:

– А ну, отпусти ребенка.

Владик отпустил. Дело принимало нехороший оборот.

– Чего привязался к маленькому? – поинтересовалась девчонка и наклонила к плечу голову.

– Я привязался?! – воскликнул Владик и удивился, какой тонкий у него голос. – Он же сам первый! Кто его просил стрелять?

– А зачем летел? – дерзко отозвался рыжий стрелок.

– Как это летел? – строго спросила девчонка.

– Очень просто: зонтик раскрыл и летит! Да еще ногами болтает!

– Я тебе мешал, да? – сказал Владик. – Летел, никого не задевал.

– Нечего летать над нашей улицей, – сказала девчонка. – Если каждый будет здесь летать, тогда что?

– Над вашей! – возмутился Владик. – Вы ее купили, да?

– Он летел и всё высматривал, – подал голос белобрысый. – Ника, он шпион.

– Дурак ты, – сказал Владик.

Девчонка Ника прищурилась.

– Ты поругайся, поругайся еще при детях… Матвейка, возьми.

Она зачем-то сняла ремень с кобурой и протянула белобрысому. А Владику сказала:

– Зонтик-то отдай вон ему, – и показала на стрелка.

– Зачем это? – опасливо спросил Владик.

– А ты что, зонтиком драться будешь?

– Я с тобой драться вообще не буду, – торопливо сказал Владик. – Не хватало еще… С девчонкой.

Ника опять прищурилась.

– А девчонки кто? Не люди?

– С вами драться – никакой пользы, – хмуро объяснил Владик. – Если такую, как ты, отлупишь немного, все кричат: ах, девочку обижает! А если от девчонки случайно синяк заработаешь, сразу: ха-ха-ха, его девочка поколотила!

– Меня ты не отлупишь, – деловито разъяснила Ника. – А про синяки можешь рассказать, что геройски дрался с кучей хулиганов. Их у тебя много будет, синяков-то… Костя, возьми у мальчика зонтик. Да не сломай, чужая вещь…

Владик ощутил в суставах противную слабость и почти без сопротивления отдал зонт рыжему Косте. Но Нике жидким голосом сказал:

– Ненормальная. Не буду я драться.

– Куда ты денешься? Сними очки.

– Зачем?

– Я же тебе их раскокаю!

Владик слегка разозлился:

– Какая храбрая! Без очков я тебя и не увижу!

– А! Ну ладно. Я тебя по ним стукать не буду.

С этими словами Инка коротко размахнулась и крепко тюкнула Владика острым кулачком в грудь.

В кармане что-то хрустнуло. В кожу на груди впились иголки.

Владик вскрикнул, зажал карман ладонью и, роняя слезы, кинулся в переулок.

Скорее, скорее!

Дурацкие запутанные улицы, не поймешь, куда бежать!

А, вот знакомая лестница!

Иголки колют не только грудь, но и бока. Это от быстрого бега, от скорости, при которой трудно дышать…

Еще поворот – и Таганрогская улица. Узкая, старая, с потрескавшимися плитами тротуаров. Сандалии по ним лупят, как пулемет!

Наконец дверь под вывеской "Стеклодувная мастерская № 2". Ступеньки в полуподвал. Растрепанный мастер с клочками волос на висках и вороньим носом сердито встает из-за стола со склянками.

Воздуха уже совсем нет, сердце прыгает где-то в горле, и нельзя ни дохнуть, ни крикнуть. Можно только сипло выдавить:

– Тилька разбился…

7

Стекольный мастер ухватил Владика за воротник и молча повел к столу. Включил на столе яркую лампу. Взял длинный пинцет и начал доставать из Владькиного кармана стеклянные крошки. Он складывал их в белое фаянсовое блюдце. Потом он расстегнул на Владике рубашку и тем же пинцетом вынул из порезов мелкие осколки – те, что прошли сквозь ткань и воткнулись в кожу. Порезы мастер смазал ваткой, смоченной в какой-то бесцветной жидкости. Сильно защипало.

– Уй-я… – тихонько сказал Владик.

– Нет, вы его послушайте! – тонким голосом закричал мастер. – Он говорит "уй-я"! Это я должен говорить "уй-я", когда я вижу, какие мелкие осколки приносят мне вместо стеклянного мальчика!

Он взял пинцетом осколок покрупнее, а остальные стряхнул с блюдца в мусорное ведро.

– Ой, что вы наделали! – крикнул Владик.

– Может быть, молодой человек объяснит мне, что именно я наделал? – ядовито отозвался мастер.

– Как же вы его почините?

– Это надо слышать, что он говорит! "Почините"! Как будто здесь есть что чинить!

Владик всхлипнул.

– Перестань хныкать, или я превращу тебя в бутылку для уксуса, – хмуро сказал мастер. Он сел и придвинул к себе старенький микроскоп, стоявший среди склянок и стеклянных кубиков. Положил осколок под объектив. По-петушиному наклонил голову и левым глазом глянул в микроскоп. А правым на Владика. И сказал:

– Дай мне с подоконника алмазный резец.

Владик бросился к подоконнику, там лежали инструменты, похожие на стамески и резаки для оконного стекла. Владик схватил один наугад.

– Не этот! – гаркнул мастер. – С белой ручкой!

Потом он опять согнулся над микроскопом и начал что-то осторожно делать с осколочком резцом и пинцетом.

Владик стоял рядом. Он дышал очень осторожно, однако мастер сказал:

– Сделай одолжение, не сопи над ухом.

Владик отскочил на два шага и стал смотреть, вытянув шею. Но, конечно, ничего не видел.

Мастер корпел над крошечным Тилькиным осколком довольно долго. У Владика устала шея, он переступил с ноги на ногу и огляделся.

Из низкой приоткрытой дверцы пахло дымом и горячими кирпичами. Что-то ровно гудело там и слышались голоса. На косяке дрожал отблеск огня. А в комнате, где работал мастер, стояли всюду бутыли, банки и шкафы с выдвижными ящиками. На ящиках белели таблички с номерами и названиями: "Стекло для очков", "Музыкальное стекло", "Ламповое стекло", "Стеклянные пробки"… Под низким потолком висел шар из зеленого стекла размером с большой школьный глобус. В шаре отражалась лампа, Владик, мастер и все, что было вокруг.

Владик опять посмотрел на мастера. Тот сказал, не оглядываясь:

– Подойди.

Владик на цыпочках подошел.

– Посмотри… – Мастер подтолкнул его к микроскопу.

Владик глянул в окуляр.

В середине серебристого круга он увидел стеклянного человечка. Но не гладкого и прозрачного, а такого, будто его вырубили из кусочка мутного льда.

– Похож? – спросил мастер.

– М-м… маленько, – неуверенно сказал Владик.

– Ну и ладно, что маленько, – проворчал мастер. – Программа задана, это главное…

Он дотянулся до ящика с табличкой "Увеличительное стекло", выдвинул. Владик опять вытянул шею. Он ожидал увидеть множество всяких линз, но ящик оказался пуст. Если не считать пузатой, очень прозрачной бутылки – она выкатилась из угла на середину ящика.

Мастер пинцетом опустил в бутылку микроскопического стеклянного человечка. Потом проворчал под нос:

– Хорошо, что хоть прибежал-то вовремя…

Он посмотрел на свои часы, поднес их к уху, потом взял со стола и тряхнул пыльный транзисторный приемник. Приемник женским голосом сказал:

– …следний шестой сигнал дается в двенадцать часов по московскому времени.

Мастер быстро встал и строго поднял указательный палец. На пальце блестели рыжие волоски.

– Пи-ик, – донеслось из приемника. – Пи-ик, пи-ик…

И когда приемник пикнул шестой раз, мастер с размаха грохнул бутылку о цементный пол. Осколки царапнули Владика по ногам.

– Ай! – сказал Владик. Но не из-за осколков. Он решил, что мастер спятил.

Но тут же Владик услышал звук, будто на дно стеклянного стакана сыплют звонкие дробинки. Это на полу, среди стеклянных крошек, бил в хрустальный барабанчик невредимый Тилька.

Тилька поднял головку-капельку и с горделивой ноткой сказал:

– Здорово я получился? Как новенький!

Мастер ухватил его двумя пальцами и поставил на стол. И жалобно закричал:

– Это что за ребенок! Почему все дети как дети, а этот – сплошное наказание!

– А что я з-з-сделал? – обиженно откликнулся Тилька.

– Посмотрите на него и послушайте! Он спрашивает, что он сделал! Он целыми днями шастает неизвестно где, а потом его приносят в виде стеклянного порошка, и мастер должен заниматься ремонтом этого хулигана! В рабочее время!..

Владик виновато переступил сандалиями среди осколков. Мастер покосился на него и сказал Тильке:

– С твоим приятелем все ясно. Он просто уличный шалопай, хотя и носит очки, как порядочный человек. Но тебя-то я изготовил из лучшего стекла! У тебя должна быть хрустальная душа!

– У меня з-замечательная душа, – осторожно сказал Тилька. – Длинь-дзынь-музыкальная…

– Длинь-дзынь, балда ты, – печально сказал мастер. – Почему я стекольный специалист, а не столяр? Я бы сделал, как папа Карло, деревянного мальчика. Почему я не портной? Я сшил бы мальчика из мягких тряпок. Он был бы шелковый во всех отношениях. А вместо этого – стеклянный бродяга! И как его воспитывать? Он, видите ли, хрупкий, его нельзя даже выдрать!

– Это же удивительно чудесно! – подал голосок Тилька.

– Это очень грустно… Ты где-то пропадаешь, а старый человек не имеет ни минуты покоя… Но я найду управу! Теперь ты будешь у меня жить в коробке с ватой и крепкой стеклянной крышкой.

– Что ты! – испуганно сказал Тилька. – Я же сразу динь – и помру. Мне нужна свобода и дождики.

– Никаких дождиков!

– Я хочу с Владиком!

– Я тебе покажу Владика!

– Тогда я опять разобьюсь!

– И на здоровье…

– Ну-ка, наклонись, – попросил мастера Тилька.

Мастер нехотя нагнул голову к столу. Тилька ухватил его за седые кольца на виске, повис на них и что-то начал тихо говорить мастеру в ухо.

– Подлиза… – проворчал мастер. – Имей в виду, если динькнешься еще раз, чинить не буду ни за что на свете.

– Ура! – крикнул Тилька. – Владик, посади меня в карман!

Владик робко посмотрел на мастера.

– Можно?

– Убирайтесь, – ответил мастер. – Вы не дети, а крокодилы.

Владик осторожно усадил Тильку в кармашек, на котором темнели засохшие пятнышки крови. А мастеру сказал:

– Большое спасибо.

– Убирайтесь, – повторил мастер. – Или я превращу вас в пробки для графинов.

8

Владик и Тилька долго бродили по лестницам и переулкам Боцманской слободки, искали заросшую сурепкой маленькую площадь. Владик не запомнил дорогу, когда мчался отсюда с разбитым Тилькой.

А Тилька тем более ничего не помнил.

И все-таки он все время звенел у Владькиного уха:

– По-моему, это з-здесь… По-моему, динь-там…

Он сидел теперь не в кармашке, а на левой дужке Владькиных очков и держался за его волосы…

– По-моему, з-за теми динь-деревьями…

– Вон там, – сказал наконец Владик. Он увидел знакомые домики, белую будку-водокачку посреди площади, а главное – Нику и мальчишек. Они укрылись от ветра за водокачкой, сидели на корточках и разглядывали зонт. Он был открыт, но край купола у него оказался смят и надломлен.

Владик подошел и печально проговорил:

– Так и знал, что сломаете…

Ребята оглянулись на него. Ника встала и виновато засопела.

– Летать пробовали… – пренебрежительно сказал Владик.

Мальчишки присели еще ниже, а Ника вздохнула.

– Не умеете, дак нечего и соваться, – сказал Владик. – А еще говорила: "Не сломаем, вещь чужая…"

– Чужая, когда хозяин есть, – огрызнулась Ника. – А тебя будто сдуло. Улепетнул, одного ударчика испугался.

Владик даже задохнулся от негодования. И пока хлопал губами, пока думал, как ей ответить покрепче, возмущенно зазвенел Тилька:

– Бестолочь ты непроз-зрачная! Он меня спасать побежал! Потому что я раз-збился из-з-за тебя, динь-дура!

У Ники кругло открылся рот. У рыжего стрелка Кости и у белобрысого Матвейки тоже. Ника шепотом сказала:

– Ох… это кто?

– Не твое дело, – буркнул Владик.

– А он… какой? Заводной, да?

– Сама ты з-заводная! Я настоящий!

– Ой… – опять сказала Ника.

– Вот тебе и ой, – хмуро отозвался Владик. – Давайте зонт… авиаторы бестолковые.

Кое-как он расправил сломанные и погнутые прутья. Свернул зонт, обмотал его ремнем от сумки. Ника молча смотрела на него. Потом нерешительно сказала:

– Ты просто волшебник какой-то. Летать умеешь. И такой у тебя этот… Стекляшкин.

Владик сердито хмыкнул. Потому что никакой он был не волшебник. То, что он полетел, получилось само собой. Ветер подходящий и зонт… А «стекляшкин» Тилька если и волшебный, то сам по себе. Не Владик же его сделал…

– Грохнула зонтик да еще ерунду мелет. А «волшебнику» теперь дома будет нахлобучка.

Сказав эти сумрачные слова, Владик зашагал прочь. Не оглянулся. Вернее, оглянулся, но не сразу. Только на краю площади. Мальчишки остались у водокачки, а Ника шла за ним.

– Ты чего… – сказал Владик.

– А тебе здорово попадет? – виновато спросила Ника.

Владик не знал. Это будет зависеть от маминого настроения. Но ответил громко и сурово:

– Еще бы!

Если у этой вредной девчонки с рогаткой проснулась совесть, то пусть помучает ее посильнее.

Ника догнала Владика и тихо объяснила:

– Мы ведь не нарочно…

– Ха! Сперва пуляют по человеку из рогаток, а потом – "не нарочно"!

– Костик же не просто так пулял…

– Ну да! Он готовился к международным соревнованиям. Турнир стрелков по летающим зонтикам!

– Он думал, что ты шпион, – сказала Ника.

Владик обалдело поморгал, потом вздохнул:

– Тогда он такой же глупый, как ты… Где это видано, чтобы шпионы летали на зонтиках?

– Ну… он же думал, что не настоящий шпион, а веревочный.

– Что-о?

– Ты разве никогда не слышал про веревочниц? Это тетки такие, они везде стараются занять ребячьи площадки и натягивают там веревки. Будто бы для белья. А на самом деле чтобы нам негде было играть. У них тайное общество против ребят…

– Такую тетку я тоже знаю, – сказал Владик. – Но я-то здесь при чем?

– Мы думали, что ты летаешь и высматриваешь для них площадки.

– У-динь-дивительно бестолкова… – звякнул Тилька. А Владик возмутился:

– По-вашему, я похож на шпиона?

– Теперь-то видно, что нисколечко не похож, – примирительно сказала Ника. – Но на высоте трудно разглядеть…

– Зачем ты так длинь-длинно с ней разговариваешь? Прогони ее, – посоветовал Тилька.

– А ты помолчи, сосулька, – насупленно отозвалась Ника.

От оскорбления Тилька чуть не свалился с дужки очков.

– Я?! Сосулька?! А ты… кроко-длинь-дилиха безобразная!..

– Сперва разбила маленького, а потом еще обзывает! – сказал Владик– Чего ты за нами увязалась? Иди к своим рогаточникам…

– Ну и пожалуйста… А я хотела с тобой пойти, чтобы сказать твоим родителям, что зонтик я сломала, а ты не виноват.

– Очень благородно, – ехидно отозвался Владик. – Только родители приходят вечером. Ты что, ждать их собираешься? Шагай-ка ты домой.

Они в это время уже спустились по ракушечному трапу на широкую улицу Трех Адмиралов. Здесь была троллейбусная линия. Не глядя больше на Нику, Владик подошел к остановке и прыгнул в троллейбус номер два. Надо было забрать в сквере сумку и отправляться домой.

9

Владик совсем забыл, что день субботний и мама не на работе. Она встретила Владика на пороге и неласково сказала:

– Явился наконец… Будешь сразу во всем признаваться или станешь сперва городить небылицы?

– Буду признаваться, – вздохнул Владик.

– Давай-давай…

– Зонтик сломался.

– Миленькое дело! Я же говорила! А ты что? "Ах, он крепкий, ах, я осторожный!.." Ладно, зонтик – это раз! А дальше?

– Что? – робко спросил Владик.

– Ах, "что"? Может быть, ты хочешь рассказать, что сидел сегодня на уроках и даже получил кучу пятерок? Прогульщик несчастный! Из школы прибегают одноклассники: "Почему вашего Владика нет на занятиях?" А я откуда знаю, почему? Я схожу с ума, товарищи тоже переживают…

– Товарищи! – сказал Владик. – Наверняка Витька Руконогов, этот ябеда и предатель.

– Не смей так про него говорить! Он замечательный мальчик!

– Ну конечно! Он замечательный, а я…

– Где ты был?!

– Я нечаянно… Меня унесло. Ветер такой могучий, а зонтик такой… как парус, меня как дернет, как понесет, а там колючки, и я вверх, по воздуху…

Мама села на стул, задумчиво взялась за подбородок и стала смотреть на Владика очень внимательно. На лице ее читалось, как буквы на бумаге: "Ну-ну, давай. Послушаем, что еще сочинишь…"

– Вот ты не веришь, а я правда по воздуху. А там яхта, ее на камни несло, надо было протянуть канат, а лететь, кроме меня, некому, а она бы разбилась… Ну, ты не веришь, а я не могу, когда ты не веришь! А если поверишь, то испугаешься и опять меня наругаешь, ты скажи сперва, что ругаться не будешь, и я расскажу, чтобы ты поверила, а то…

Мама встала и деловито потрогала Владькин лоб.

– Конечно. Бегаешь по такой погоде раздетый, а потом грипп или ангина. Голова болит?

Владик ухватился за спасительную ниточку.

– Не болит, – сказал он слабым голосом. – Только гудит немного. И какая-то слабость…

– Я так и знала! Немедленно в постель!

Владик послушно побрел в комнату, где стояла его кровать. Начал расстегивать рубашку. Тилька, который опять сидел в кармане, шевельнулся: "Не забудь про меня".

– Мамочка, принеси, пожалуйста, стакан воды, – попросил Владик. – Что-то немножко в горле пересохло.

Мама торопливо принесла воду. Владик отхлебнул и поставил стакан на столик с учебниками. Глаза у мамы были испуганные, но она сказала:

– Раздевайся и ложись, но имей в виду, что разговор наш не закончен.

– Ладно, – покорно согласился Владик. Мама вышла, а он высадил Тильку в стакан. Стеклянный барабанщик будто растворился в воде – если не приглядеться, то и не заметишь.

Владик заполз под одеяло.

Ему было немножко не по себе. Не очень-то честное дело притворяться больным, чтобы спастись от неприятностей. Будто дезертир какой-то. Мама, конечно, переволновалась, когда подлый Витька Руконогов прибежал и наябедничал про его прогул. А сейчас опять волнуется из-за его фальшивой болезни. Пускай уж лучше отругает сразу…

Но тут Владик почувствовал, будто он и в самом деле больной. Усталый и разбитый. Снова заболели ушибленные на палубе ноги, загудели плечи, застонали жилки в руках. Мягко закружилась голова. А в закрытых глазах поплыли клочковатые облака, волны, скалистый берег, желтые цветы сурепки. Владика куда-то плавно понесло. Будто он снова полетел. "Ну и ладно", – подумал Владик и приготовился сладко задремать. Но в это время затренькал звонок. Это пришла к маме соседка Игнатия Львовна – грузная дама с медовым голосом.

Игнатия Львовна только что вернулась с заседания Тайного Клуба Веревочниц (сокращенно ТКВ).

Про этот клуб знают немногие. Для посторонних он называется "Кружок макраме". Женщины там плетут из веревок и шпагатов разные узорчатые изделия. Но это для отвода глаз. А на самом деле в этом клубе они учатся плести интриги и разрабатывают планы, как опутать бельевыми веревками все детские площадки. Чтобы мальчишки и девчонки не бегали и не прыгали там, не гоняли мячи и не мешали своим шумом почтенным людям.

На волейбольной площадке в своем дворе Игнатия Львовна вывешивала веревки много раз, но эти отвратительные дети поднимали такой крик, что приходилось в буквальном смысле сматываться. Теперь в клубе пытались изобрести невидимую веревку, которая будет цеплять ребят скрытно. Однако дело шло туго, и все члены клуба получили задание продолжить тайные опыты дома.

– Здравствуйте, моя милая, – пропела Игнатия Львовна маме Владика. – Нет ли у вас, голубушка, моточка бельевого шнура? Нам в кружке поручили сплести очень хитрые узоры, а у меня кончилась вся веревка. В понедельник я куплю и верну вам.

Шнур у мамы был, и она с удовольствием дала моток Игнатии Львовне. Мама считала соседку доброй и солидной женщиной, любила с ней беседовать. Сейчас она пожаловалась на Владика. Подумать только, не пошел в школу, где-то гулял полдня под дождем и ветром, потом начал сочинять всякую чушь и теперь лежит с простудой.

Соседка сдержанно охала и кивала.

– А что я могу сделать? – сказала мама. – Тут нужна сильная мужская воля, но отцу всегда некогда, он с утра до вечера на репетициях и смотрах.

Это была правда. Папа служил первым трубачом в оркестре, а оркестр-то не простой. Морской и показательный. И папа – не просто музыкант, а человек военный, с погонами главного корабельного старшины. А у военного оркестра полно работы: то приезжает комиссия адмиралов, то надо готовиться к параду, то ехать на гастроли…

– А когда приходит с работы, вместо того чтобы побеседовать об отметках и дисциплине, начинает с сыном дурачиться и барахтаться на ковре. Будто два четвероклассника!

– Да, это очень печально, – посочувствовала Игнатия Львовна и посоветовала маме почитать в журнале "Семейное здоровье" статью профессора Чайнозаварского.

Статья называлась "Народная медицина и народная педагогика". Профессор писал, что в наше время многие врачи стали вновь прибегать к старинным способам лечения: к разным травам, снадобьям и припаркам, которыми исцеляли больных в народе много сотен лет назад. Почему бы и в педагогике не вспомнить старые способы? Много веков подряд самым надежным средством воспитания был березовый прут. А сейчас этот метод незаслуженно забыт…

– Правда, у нас на юге березы – редкость, – вздохнула Игнатия Львовна. – Но при желании можно подобрать другую древесную породу.

С этими словами Игнатия Львовна попрощалась.

– Сама ты древесная порода. Бестолочь непрозрачная, – отчетливо сказал ей вслед Владик.

Мама влетела в комнату.

– Ты сошел с ума!

– А чего она…

– Я скажу отцу, чтобы поговорил с тобой как следует. Пусть только придет.

– Ну и придет… Я ему все объясню. Он все до конца выслушает, он терпеливый.

– Слишком терпеливый, ни разу не взялся за тебя… Боюсь, что мне самой придется поступить, как советует профессор…

– Я болею, – быстро сказал Владик.

– Ничего, я подожду. Имей в виду, сегодняшние фокусы я тебе не прощу.

– Простишь, простишь, – сказал Владик.

– Это еще почему?

– Ты сама говорила, что все мне простишь, кроме музыкальной школы. А теперь ведь не музыкальная…

– Болтун несчастный, – сказала мама и ушла из комнаты, чтобы нечаянно не засмеяться.

А Владик уснул. Он спал до самого вечера, потом поужинал, потом снова улегся. Он не слышал, как вернулся папа и о чем они с мамой говорили. Ему снилось, что они вдвоем с Никой летят на зонтиках, а внизу бегут рыжий Костя и белобрысый Матвейка. И кричат:

#

Ветер с зюйд-веста,

Жених и невеста!

Летят без оглядки,

Сшибем из рогатки!

Это был, конечно, глупый сон, следовало бы проснуться, но Владик не сумел.

…А в стакане спал стеклянный барабанщик Тилька. Спал беспокойно, иногда вздрагивал, и вода плескалась. Тильке тоже снились недавние приключения…

10

Утром дождя не было. Владик проснулся и увидел проблески солнца. Ночью во сне он летал среди разноцветных облаков и теперь старался вспомнить про это. В памяти остались только обрывки, но все равно было хорошо.

– Тилька, – шепотом позвал Владик.

Тилька не отозвался. Владик скосил глаза на стакан. В стакане было пусто: ни воды, ни Тильки.

– Ма-ма-а! – перепуганно завопил Владик.

Мама примчалась.

– Что с тобой?

– Где вода из стакана?

– Вода? Я выплеснула. В нее попала муха…

– Что ты наделала! – отчаянно сказал Владик… и увидел, что над краем учебника истории блестит капелька – Тилькина голова. Тилька прижимал к стеклянным губам крошечный палец.

Владик шумно передохнул и откинулся на подушку.

– Что с тобой? Ты еще болеешь, тебе плохо? – перепугалась мама.

Владик захохотал и вскочил.

– Я здоров, как сто слонов!

– Ну разумеется, – сразу успокоилась мама. – По выходным ты всегда здоров, потому что не надо идти в школу… В таком случае отправляйся на рынок за помидорами.

– Сию минуту!

Но "сию минуту" не получилось. Пока Владик умылся, пока позавтракал, пока выслушал мамины наставления, прошел, наверно, час. Когда Владик, махая сумкой, топал к рынку, солнце стояло уже высоко. То есть это принято говорить, что стояло. А Владику казалось, что оно мчится среди быстрых клочкастых облаков, как оранжевый мяч. Оно часто пряталось в эти облака, но так же часто выскакивало из них, и тогда становилось жарко, будто рядом распахнули печную дверцу.

На каменных плитах тротуара сверкали лужи. Ветер был сильный, как вчера, он срывал и сыпал в лужи капли с каштанов и акаций. И листья тоже срывал, и колючие шарики каштанов. А лужи морщил и делал их похожими на стиральные доски. Искры солнца вспыхивали на них, как бенгальские огни…

Тилька сидел на дужке очков и болтал стеклянными ножками. Владик сказал ему:

– Хорошо, что ты ночью выбрался из стакана.

– Я пре-длинь-смотрительный, – прозвенел Тилька Владику в ухо. – Мне совсем не хотелось отправляться в канализацю.

– А по-моему, ты просто испугался мухи, – поддразнил его Владик.

– Я?! Какая дринь-бень-день! – возмутился Тилька. И вдруг сказал очень серьезно: – Я испугался, что в стакане я заметный. Не такого цвета, как вода.

Владик удивился:

– А какого же ты цвета?

– Посмотри сам. Клюквенного…

Владик взял Тильку на ладонь.

– Ты что выдумал!

Тилька был такой же, как всегда: бесцветное стекло, искорка на плече. Но он сказал:

– Смотри, смотри как следует.

Владик повертел Тильку так и сяк. И при одном из поворотов заметил, что в стекле и правда мелькнул красноватый отсвет.

– Ну… самую чуточку. Совсем незаметно. Тилька, а отчего это с тобой?

Тилька сказал с гордой ноткой:

– Потому что, когда я разбился, на стекло попала капелька крови. Твоей… Теперь во мне тоже человечья кровь.

– Это же хорошо, Тиль!

– Неплохо, – снисходительно согласился он. – Только есть свои неудобства… Когда будешь высаживать меня, выбери лужу у кирпичной стены. В красном отражении я буду не так заметен.

В городе, сложенном из мелового камня и серого ракушечника, не так-то легко найти здание или забор из кирпичей. Наконец Владик оставил Тильку в луже у красной трансформаторной будки. Они договорились встретиться через пару дней, и Владик, махая сумкой, поскакал на рынок.

Но путь лежал мимо библиотеки, и, конечно же, Владик подумал: "А почему бы не заглянуть к Гоше?"

Гоша сидел над тетрадкой и грыз карандаш. Владику он обрадовался.

– Послушай, что я сочинил!

#

Над морем взволнованным ветреный вечер

Луну запалил, как большую свечу.

Летел в океане прославленный "Кречет".

И мне показалось: я в небе лечу.

– Молодец! – сказал Владик. – Гоша, а я вчера тоже летал! Правда! С зонтиком…

И он стал рассказывать Гоше про вчерашние приключения.

Гоша охал, удивлялся, махал растопыренными ресницами, дергал себя за бороду, качал головой и, когда слышал про опасности, озабоченно говорил: "Ай-яй-яй". А если человека так замечательно слушают, ему хочется говорить еще и еще. Поэтому рассказ у Владика продолжался почти полчаса. Наконец Владик выдохся и обессиленно бухнулся на Гошину корабельную койку.

– Ай-яй-яй, – последний раз проговорил Гоша. – А если бы ты где-нибудь грохнулся?

– Ну, вот еще! – откликнулся Владик, болтая в воздухе ногами. – Полеты я вполне освоил, зонтик надежный… Жаль только, что теперь надо нести в мастерскую.

Гоша быстро отвел глаза, чтобы Владик не прочитал в них такую мысль: "Ну и слава Богу, что в мастерскую. А то еще брякнешься…»

– Сейчас чайку заварю, – бодро сказал Гоша. – Тебе с сахаром? – Сам он пил соленый чай.

– Ага… Вообще-то я завтракал…

– А у меня апельсиновое варенье припасено. Специально для тебя.

– Тогда конечно! – обрадовался Владик.

Гоша завозился у плитки, приговаривая:

– Заварим покрепче, попьем побольше… Чаек с утра – дело полезное, мозги прочищает… Я полночи не спал, теперь надо освежиться.

– Почему не спал? – спросил Владик, валяясь на койке. – Разве у гномов бывает бессонница?

– Не бессонница! Все над поэмой сидел. Думал, как ее закончить. Главную рифму искал… – Гоша оглянулся на Владика.

Владик перестал дрыгать ногами и сел. Он вспомнил, что обещал Гоше помочь с этой рифмой.

– Я тоже искал, – сказал Владик и слегка покраснел. – Пока что ничего в голову не идет… Гоша, я буду еще думать…

Он встал и осторожно вышел на балкон. Солнце по-прежнему летело среди косматых облаков. Шумели деревья, и внизу, на тротуарах, вспыхивали лужи. Влажный ветер был теплым и сильным. Он толкал Владика в грудь упругими ладонями. Владик наклонился ему навстречу, перегнулся через перильца.

– Владик, не упади, – сказал из комнаты Гоша.

– Зачем это мне падать?

– Смотри, слетишь с балкона, а зонтика-то сейчас нет…

Владику показалось, что при таком ветре и при таком хорошем настроении можно полететь и без зонта. Раскинуть руки, грудью лечь на тугие потоки воздуха – и они тебя подхватят, и ты заскользишь среди них, как легонькая модель планера.

От карниза крыши на башенке тянулась к балкону обвитая плющом веревка. Владик ухватился за нее, встал на перильца. Они задрожали под ногами, на секунду сделалось жутковато. Но ветер тут же развеял страх. Он был плотным и надежным, этот ветер. Владик наклонился ему навстречу. Ветер держал его. Еще немного – и в самом деле подхватит, понесет, как сдутое с крыши голубиное перо. Летело солнце, летели облака, летел ветер! Почему бы не полететь и Владику? Он улыбнулся и, качаясь на перильцах, отпустил веревку…

– Владик! – ахнул за спиной Гоша. Что-то загремело в комнатке, сильная рука рванула Владика за рубашку. – Назад!..

Но сам Гоша не удержался. Тяжелым своим телом он пробил перильца и ухнул в пустоту.

Как быстро и страшно может измениться жизнь. В один миг! Только что было чудесное утро, блеск веселого солнца, летящая радость. И вдруг… распластанный на тротуаре Гоша.

Когда Владик скатился по лесенке и выскочил на улицу, Гоша уже не лежал. Он сидел у стены под окнами библиотеки, раскинув громадные ступни и упираясь ладонями в мелкие лужицы. Глаза его были закрыты.

– Гошенька! – заплакал Владик. – Что с тобой? Гоша!

Гошины торчащие ресницы поднялись. Он даже слегка улыбнулся. В его синих ребячьих глазах была растерянность и виноватость.

– Ах ты, какая неприятность… Как же это получилось… – тихонько простонал он.

Владик сел перед ним на корточки.

– Гоша! Ты зачем так? Гоша, я же не падал… Гоша, ты сильно ушибся?

– Да ничего, ничего… Только что-то внутри… Пойдем-ка, Владик, а то нехорошо. Прохожие увидят, скажут: что такое?

Он вдруг довольно быстро встал. Пошатался и выпрямился. Ухватил Владика за плечо. Владик обрадовался: раз Гоша может идти, значит, не так уж все страшно.

– Гоша, тебе очень больно?

– Ничего, ничего, Владик. Не очень… Они осторожно прошли под арку в библиотечный двор – там была дверь, ведущая на лесенку, в башню. Но в пяти шагах от двери Гоша вдруг опустился на четвереньки. Дополз до ствола платана, привалился к нему спиной. Владик бухнулся перед ним на коленки – в ломкую сухую траву.

– Гоша! Ты что? Плохо, да? Гоша, скажи… Я сейчас "скорую помощь" вызову! – Он вскочил.

– Постой, Владик, постой… У гномов "скорой помощи" не бывает. Я так посижу…

Владик беспомощно затоптался и снова заплакал.

– Это из-за меня… Гоша, ты когда поправишься, отлупи меня как следует, ладно?

– Вот еще глупости, – проворчал Гоша и опять немножко постонал. – Это я сам виноват, такой дурак неуклюжий. Старый потому что… Вот и значит, что помирать пора.

– Гоша, не выдумывай! – отчаянно сказал Владик.

– Ничего, ничего… Жалко, что про «Кречета» не успел дописать. Ах ты беда какая…

– Гоша…

– Ты, Владик, это самое… – пробормотал Гоша. – Ты на меня сейчас не смотри. Не надо на это смотреть…

Но Владик смотрел. Он даже хотел опять опуститься перед Гошей на колени, взять его за плечи, уговорить, чтобы Гоша поднялся, чтобы стал такой, как раньше. Только не мог, не смел. Потому что Гоша… потому что с ним делалось что-то пугающее, непонятное. Сквозь грузное, обтянутое тельняшкой тело стали видны камешки, трава и серый ствол платана. Как на экране кино, когда одно изображение проступает через другое. Гоша делался прозрачным, исчезал, и замерший Владик не мог даже вскрикнуть…

Когда примятая Гошей трава стала видна яснее, чем он сам, Гошино очертание колыхнулось, будто под слоем взволнованной воды. Резкий, с холодными брызгами воздух ударил Владика по ногам и рванулся вверх сквозь ветки платана. Оттуда упал Владику на сандалии желтый зубчатый лист. На нем блестели большие капли.

А Гоши уже не было. Совсем…

Владик долго смотрел на упавший лист, не сгибаясь. Потом поднял его, машинально покачал на ладони. Зачем-то тронул языком самую крупную каплю.

Капля была очень соленая…

ВТОРАЯ ЧАСТЬ

СИНЕКАМЕННАЯ БУХТА

1

Владик долго стоял у платана. Было пусто и тихо. Ветер не залетал во двор, только по траве неслись тени облаков. Капли на листе высохли. Владик уронил его.

"Вот как умирают гномы, – думал Владик. – Раз – и растаял… Наверно, поэтому ученые ничего не знают про гномов. Живые они скрываются, а мертвые исчезают. Как их изучишь?"

Он думал об этом как бы со стороны. Будто не он, не Владик, а кто-то другой. А в нем, во Владике, застывшим ледяным комом сидело горе. Такое, что ни заплакать, ни закричать.

Потому что зачем кричать? Гоши все равно нет и не будет…

…А почему нет?

…А почему не будет?

Ведь он исчез так невероятно, так необъяснимо. Вдруг он просто сделался невидимкой? Или растаял, а потом появится вновь! Может быть, он уже в башне, возится с чайником и поглядывает на дверь: скоро ли прибежит Владик?

Нет, наверно, он лежит на койке. Все-таки он здорово расшибся. И чайником займется Владик. А потом сделает Гоше компресс, побежит в аптеку, в поликлинику, узнает, нет ли специального врача для гномов.

А когда Гоша поправится, пусть он в самом деле налупит его, Владьку, или оттаскает за уши как следует! За этот дурацкий фокус на балконе… Нет, Гоша не будет. Но тогда Владик станет приходить к нему и стоять носом в углу, как глупый, напроказивший дошкольник. Каждый день по два часа целый месяц подряд. Или больше. Пока Гоша не простит его до конца…

Лишь бы Гоша поправился!

Владик помчался наверх, в башенку. Дверь толкнул…

– Гоша!

Нет Гоши. Распахнута балконная дверца, выбито стекло, сломаны перила. Ветер гуляет в Гошиной каюте, листает раскрытую тетрадь. На включенной плитке сипит выкипевший чайник…

Владик рванул электрошнур и сел на койку.

Ждать Гошу.

Потому что Гоша все равно придет. Потому что, если он не придет, как тогда жить? Не бывает так…

Владик очень долго сидел. Хотя кто знает? Время застыло, как на сломанных корабельных часах – они висели над столом и всегда показывали без пяти минут шесть. Владик ждал. И знал, что будет сидеть так и ждать хоть тысячу лет. Ему просто ничего другого не оставалось.

…И вот заскрипела лестница под тяжелыми, под такими знакомыми шагами, когда со ступеньки на ступеньку топают коротенькие толстые ноги. Вот приоткрылась дверь…

Владик не вскочил, не дрогнул. Он только медленно повернул голову. "Ну, входи же, скорее…" В приоткрывшейся двери показалась борода.

– Гоша!

Это был не Гоша. Это был совсем другой гном. В клетчатом пиджаке до пят, в черной шапочке вроде тех, что носят академики. И борода его в отличие от Гошиной была аккуратно расчесана. А нос прямой, тонкий, и на носу маленькое блестящее пенсне.

– Я прошу прощения, – сказал гном. – Я хотел узнать, дома ли Георгий Лангустович?

– Кто? – прошептал Владик. Теперь он стоял и растерянно смотрел на гостя.

– Хозяин этой квартиры. Я, собственно, по делу. Думал занять щепотку чая для заварки… А вы, как я понимаю, его приятель? Позвольте представиться: доктор книговедческих наук, здешний гном из книгохранилища, да-с. Рептилий Казимирович.

Владик молчал.

Гном деликатно переступил громадными вязаными шлепанцами и поинтересовался:

– Георгий Лангустович скоро придут-с?

– Он не придет… – сказал Владик. Он вдруг с жуткой ясностью понял, что Гоша и правда не придет. Совсем. И он бросился на койку лицом в колючее одеяло. Очки слетели.

Вместе с отчаянным плачем рванулись из Владика слова, крик о том, что Гоши больше нет. Потому что Гоша сорвался с балкона. Из-за него, из-за Владьки! Упал! Разбился и растаял! И теперь как же быть?!

Когда Владик немного затих, он заметил, что Рептилий Казимирович сидит рядышком на койке. Он положил Владику на спину ладонь. Такую же широкую и мягкую, как у Гоши. И сказал голосом, похожим на Гошин:

– Ай-яй-яй…

Потом он еще сказал:

– Выходит, Георгий Лангустович в какой-то степени… как говорится, помер.

– Из-за меня! – опять вздрогнул от рыдания Владик.

– Ну, что вы, что вы… Здесь просто стечение обстоятельств. Гномам не следует жить так высоко. Особенно если они не чердачные гномы… Я ему говорил…

– Что же теперь делать? – всхлипнул Владик.

Рептилий Казимирович вздохнул и развел руками.

– Делать нечего, раз уж так вышло. Мы, гномы, конечно, долгожители, но и нам приходится когда-нибудь покидать грешную землю… Хотя…

– Что?! – Владик стремительно сел.

– Хотя… – Рептилий Казимирович согнутым пальцем поскреб темя под шапочкой. – Если разбираться строго, по науке, мы, гномы, не умираем, как люди. Гном – это ведь что? Это часть окружающей вас, людей, природы. Поэтому, когда жизнь у гнома кончается, он просто растворяется в природе. Словно капелька воды превращается в туман. По крайней мере, так утверждает специалист по гномоведению профессор Корневищев-Перебродский. У него есть на эту тему капитальный труд… Да-с. И при определенных условиях…

– Что? – опять спросил Владик. Теперь очень тихо, с замиранием.

– При определенных условиях гном, который растаял, может появиться опять. Как снежинка, которая кристаллизуется из тумана. Это, разумеется, грубое сравнение, но…

– А что за условия?! – быстро прошептал Владик. – Вы знаете, да? Пожалуйста…

– Видите ли… Были случаи, когда библиотечные гномы возникали повторно, если на одной полке выстраивались их любимые книги. А что касается гномов корабельных, то я, право же… Логично было бы спросить у них самих. Во избежание неточностей.

– Но я же никого из корабельных гномов не знаю! – отчаянно сказал Владик. – Где же их искать?!

– Право, не могу придумать, как вам помочь… Хотя… Георгий Лангустович как-то упоминал в беседе про Синекаменную бухту. Да, совершенно верно! В этой бухте стоит старый пароход, который служит корабельным гномам гостиницей. Тем, кто уже на пенсии… Георгия Лангустовича тоже хотели там поселить, но он, как вы знаете, пароходы не жаловал…

– А эта бухта где? – У Владика все жилки стонали от горестного нетерпения. И от надежды. Скорее бежать, скорее что-то делать, чтобы спасти Гошу!

Доктор книговедческих наук опять развел большущими ладонями:

– Здесь я, к моему глубочайшему сожалению, бессилен вам помочь. Надо спрашивать моряков, а я, сами видите, житель сухопутный. Да-с… Так я с вашего позволения возьму щепоточку чая? Георгию Лангустовичу он теперь… гм… все равно ни к чему…

Полдня Владик искал Синекаменную бухту…

Полуостров, на котором лежит город, сильно вытянут к западу. Его северный берег, если посмотреть на карту, напоминает пилу с неровными зубьями. Это врезаются в каменную сушу большие и маленькие бухты: Песчаная, Крабья, Пушечная, Фрегатная, Крепостная, Рыбачья… Все и не вспомнить сразу, особенно те, что поменьше. Про Синекаменную бухту Владик раньше не слыхал…

Вдоль берега, огибая оконечности бухт, идет шоссейная дорога. От города до Острого мыса, на котором стоит высокий маяк. По дороге ходят автобусы и троллейбусы. Владик выскакивал из них на каждой остановке, продирался через заросли дрока, лазил по обрывам и остаткам старинных бастионов. Он проникал через колючую проволоку и заборы на территории канатных мастерских, катерных стоянок и рыбозавода, бродил в узких белых переулках Якорной слободы, где звонко кричали петухи, а над черепичными крышами захлебывались от ветра пестрые деревянные вертушки…

Он спрашивал мальчишек и взрослых: где Синекаменная бухта?

Никто не знал. И про старый пароход никто не слыхал.

"Может, совсем незаметная, маленькая бухточка? – думал Владик. – Поэтому и название никто не помнит… Может, и пароход совсем небольшой, похожий на старую баржу, которых немало на здешних берегах?" И опять он ехал, бежал, продирался, карабкался. Останавливал ребят, рыбаков, матросов, спрашивал…

Не отыскал он Синекаменную бухту. И на троллейбусе номер пять вернулся в город.

Когда Владик сошел на своей остановке (а вернее, измученно вывалился из троллейбусной двери), он сразу увидел маму. И мама сразу увидела Владика. Она схватила его за плечи.

– Где ты был? Ты сведешь меня в гроб! Я обегала весь город…

Но тут она разглядела, какой он исцарапанный, растерзанный и какие у него несчастные, мокрые от слез глаза. И молча быстрым шагом повела его домой. Там она умыла его, уложила в постель, накрыла ему лоб мокрым полотенцем.

– Я же говорила, что ты еще болен! Теперь будешь лежать в кровати несколько дней! Господи, и врача-то из поликлиники в воскресенье не вызвать…

Владик не спорил. Постель была прохладная, полотенце тоже. Колючий жар в голове угас, боль в разбитых ногах приутихла. Усталость уже не ломала кости, а растекалась по телу мягко и спокойно. Владик закрыл глаза. С минуту еще мелькали перед ним ноздреватые камни обрывов, колючки татарника и заросли дрока, белые заборы, чьи-то лица, синие вспышки волн. Потом потемнело все и навалился сон – совершенно глухой и черный.

2

Проснулся Владик, когда за окном было совсем темно. Он услышал, как мама в коридоре говорит Игнатии Львовне:

– Ума не приложу, что делать. Он какой-то шальной стал – то ли от простуды, то ли от чего-то еще. Убегает куда-то, глаза сумасшедшие… Хотела с отцом посоветоваться, а он прислал с матросом записку, что будет ночевать в части: допоздна репетиция, а завтра с утра смотр…

Владик приподнялся в постели. Он четко помнил все, что случилось. Но теперь казалось, что было это давно: и Гошина гибель, и поиски Синекаменной бухты. Может быть, поэтому Владик теперь не чувствовал ни отчаяния, ни беспомощности. Правда, слегка болели ноги, но усталости не было. И Владик четко знал, что делать: ни минуты не ждать, а продолжать поиски парохода, в котором живут гномы.

Как? Очень просто. Разыскать дядю Мишу, капитана "Тавриды". У них в клубе наверняка есть самые подробные морские карты. Уж на таких-то картах обозначена каждая бухточка!

Любой здравомыслящий человек сказал бы Владику, что надо отложить дело до утра. Но Владик не мог ждать. Все равно спать ночью он не будет, а будет мучиться мыслями о Гоше.

Владик понимал, что без хитрости из дому не выбраться. Ладно! Хитрости так хитрости! Чтобы вернуть Гошу, он будет, если надо, притворяться здоровым, когда болеет, и больным, когда здоров. Будет, если придется, прогуливать школу, выпрыгивать из окон, рассказывать небылицы. Пусть! Потом он за все ответит, пожалуйста! А сейчас надо думать не о себе, а о Гоше. Только о Гоше.

Владик вышел в коридор и рассеянно пошел на кухню мимо мамы и соседки.

– Ты куда? – нервно спросила мама.

– Водички попить…

– А как ты себя чувствуешь?

– Ничего… Только слабость какая-то и спать очень хочется.

– Немедленно ложись и спи!

– Угу…

Владик глотнул воды и побрел к себе с видом человека, который думает только о постели.

Потом он, опасливо оглядываясь на дверь, оделся. Запихал под одеяло кучу книг, школьную сумку и волейбольный мяч. На подушку уложил игрушечного пса Бимса. У Бимса была светлая длинная шерсть. Очень похожая на Владькины волосы. Теперь, если глянуть от двери, сразу было видно: спит человек, уткнувшись носом в подушку, а из-под одеяла торчит его затылок с разлохмаченными прядками.

Владик бесшумно отворил окно. Он жил на втором этаже, но путь из окна во двор был простым: сперва на карниз, потом на толстую ветку кизилового дерева и по стволу вниз.

Обратно – тоже раз чихнуть. Только бы мама не узнала…

Ровно шумели под теплым ветром акации и каштаны, иногда летели с них листья. На протянутых поперек улиц проволоках качались разноцветные фонарики. На площадке Приморского бульвара играл оркестр. По крутым ракушечным лестницам к бульвару спускались отпущенные в увольнение матросы. Воротники у них за плечами хлопали, как сигнальные флаги.

Сквозь музыку оркестра доносилось тяжелое уханье волн – они били о скалы под парапетом набережной.

В темной, неразличимой дали моря переливались красные и белые огоньки. Над крепостью, где был яхт-клуб, загорался и угасал зеленый маячок.

К яхт-клубу вел с горки переулок, спрятанный между высоких каменных заборов. Ветер сюда не залетал, было тихо, только заливисто стрекотали цикады. Владик прыгал по неровным ступенькам и думал, что, наверно, все зря. Едва ли дядя Миша и его друзья сидят в яхт-клубе допоздна. Но попытаться все равно необходимо. Ждать до завтра нет сил.

Переулок привел к стене с бойницами. В ней были полукруглые ворота. У ворот светилась окошечком и открытой дверью фанерная будка. На пороге сидел вахтенный. Владик узнал вчерашнего усатого дядьку, которому попало от дяди Миши за ротозейство.

– Здрасте, – нерешительно сказал Владик.

Дядька встал. Он, кажется, обрадовался.

– Здравствуй, летун! Владик Арешкин, да? Проходи. Велено пускать в любое время дня и ночи.

– А дядя Миша… он еще здесь?

– А куда он денется? Он со своим экипажем в клубе днюет и ночует!

В каземате с корабельным имуществом были все трое. Дядя Миша у столика под ярким фонарем листал большую книгу (наверно, вахтенный журнал). Зуриф сидел на ящике и заплетал конец толстого троса. Лариса чистила подвешенный к ржавому крюку небольшой корабельный колокол. И напевала:

#

Ночь туманная,

Окаянная,

И тоска берет моряка…

Но видно было, что никакая тоска ее не берет, а наоборот, настроение прекрасное.

– А, птичка вечерняя! – сказала она.

Зуриф сказал:

– Привет, дорогой! Привет, спаситель!

Дядя Миша поднял голову от журнала.

– Владик? Здравствуй… Ты с зонтиком или без? Как жизнь?

– Здравствуйте. Зонтик в мастерской, поэтому я без… – ответил Владик. – А так… жизнь ничего.

Это были хорошие люди, добрые люди, но рассказывать им печальную историю Владик не хотел. Во-первых, он боялся опять расплакаться. Во-вторых… по правде говоря, было стыдно. Ведь Гоша погиб из-за него. Из-за его легкомыслия и глупости. Признаваться в этом было мучительно… Да и разговор мог затянуться, а Владик хотел только одного: скорее узнать про таинственную бухту.

– Я по делу, – сказал он. – Мы с ребятами поспорили: есть на нашем берегу бухта Синекаменная или нет? Один… мальчишка говорит, что есть, а больше никто не слыхал. А вы про нее случайно не знаете?

Дядя Миша улыбнулся:

– Случайно знаем. Слышали… Лариса, приготовь гостю чайку, да и нам заодно… Слышать-то слышали, да только ведь это легенда… Ты садись.

Владик послушно сел на стопку спасательных кругов, провалился в нее, как в большой бублик, выбрался, сел на край и встревоженно спросил:

– Какая легенда? Почему?

– Да вот так… Она пошла еще со времен знаменитых Парусных Адмиралов. Говорят, эту бухту нельзя увидеть ни с суши, ни с моря. А попасть к ней можно только по старинным подземным ходам…

– Но все-таки можно? – с надеждой перебил Владик.

– Это же сказка… Говорят, что давным-давно, когда город осаждали англичане и французы, наши солдаты пробирались по этим ходам в тыл противнику. А в бухте прятался парусный тендер лейтенанта Новосильцева. Он по ночам подкрадывался к вражеским транспортам и стрелял по ним в упор. Его звали "Невидимый тендер"…

– Про Новосильцева я не слыхал, а насчет ходов точно, – заговорил Зуриф, любуясь заплетенным тросом. – Мы, когда пацанами были, эти ходы много раз искали, только они все засыпанные или ведут не туда, не к бухте… А между прочим, имеются сведения, что из нашего порохового погреба тоже ход есть. Как раз до Синекаменной…

Владик вздрогнул и опять провалился в круги. И замер так, с коленками выше головы. И услышал голос Ларисы:

– Ты, Зуриф, не дури мальчику голову.

– Ай, разве я что говорю? В погреб все равно не попасть.

– Да не погреб там, а просто кладовка, – сказал Владик из кругов. С хитрой мыслью сказал, нарочно. Потому что был он сейчас как разведчик.

– Ну почему же? Самый настоящий пороховой погреб там был, – подал голос дядя Миша. – В старину, конечно. Там и дверь старинная, кованая.

– Разве? – будто бы удивился Владик. – Я и не заметил… А можно посмотреть?

Дядя Миша покряхтел и поднялся из-за стола.

– Ну, уж если так хочется… Зуриф, дай фонарик. – Он вынул Владика из кругов, и они пошли в соседний каземат.

Дядя Миша включил свет. Владик опять увидел железную дверцу, вросшую нижним краем в бетон. На двери были кованые петли, могучие заклепки и тяжелое кольцо.

– Видишь? – сказал дядя Миша. – Это же старина. И мощь какая… Там раньше хранились заряды и ядра.

– Ага… – прошептал Владик. – А можно я туда загляну?

– Попробуй. Только все равно ничего не разглядишь.

– Попробую…

Владик взял фонарик. Щель между дверью и железным косяком была большая. Даже не щель, а промежуток шириною в две ладони. Владик просунул в него руку с фонариком. Луч забегал по замшелым, грубо отесанным камням, по ступенькам и плитам… Владик толкнулся глубже. Продвинул плечо.

– Не застрянь, – сказал дядя Миша.

– Не-е…

Владик толкнул в щель голову. Железо сильно ободрало уши, но голова пролезла. Владик не хуже других мальчишек знал: если в лазейку прошла голова, пройдет и все тело. Он выдохнул воздух и рванулся. И оказался на крутых, убегающих вниз ступеньках.

– Эй, Владик! – встревоженно крикнул дядя Миша.

– Ничего, ничего… Все в порядке.

И правда, все было в порядке, только рубашка порвалась на спине и на груди.

– Как ты туда просочился? Вылазь немедленно!

– Сейчас, сейчас! Я только посмотрю!

Владик сбежал на бугристые плиты пола. Опять зашарил фонариком по стенам. Камни, паутина, обрывок ржавой цепи, разбитый бочонок…

– Вла-дик!!

– Да-да, сейчас!

…Рядом с бочонком луч провалился в темный узкий четырехугольник.

Проход? Куда?

– Я сейчас! Я только посмотрю!

Это коридор. Сандалии застучали по плитам. Коридор круто повернул, превратился в тесный сводчатый туннель и полого повел под уклон. Сзади искаженно и глухо опять прозвучал голос дяди Миши.

– Не бойтесь, я скоро! – крикнул Владик. Крикнул так, для очистки совести. Он не знал, скоро ли. вернется. Знал только, что подземный ход есть.

Значит, и Синекаменная бухта есть!

Значит, вперед!

Скоро туннель стал тесным и низким до жути. Свод царапает макушку, стены почти касаются локтей. Из грубых, неодинаковых камней стены. Между ними корни торчат, сверху тоже – как голые хвосты каких-то отвратительных зверей…

Опять поворот и… решетка! Сверху донизу! Но прутья тонкие и, кажется, совсем проржавевшие. Владик ударил по ним ногой – прогнулись. Еще раз! Еще! Проломились. Владик раскачал и выломал два прута. И дальше!

Ход сделался пошире, но дышать стало труднее. Воздух сырой и холодный, как в остывшей бане. Зябко, а все равно весь в поту. Бежать уже нет сил, можно только еле-еле шагать. Кажется, что к лицу липнет мокрая густая паутина. Забивает рот. И усталость липкая тоже… И страх липкий…

Он подкрался неизвестно откуда, этот противный, унизительный страх. Кажется, что кто-то сзади догоняет. Кажется, что кто-то впереди караулит. Выключить фонарик? А как идти в темноте?.. Ой, кто это? Чудовище?.. Нет, фонарик высветил под сводом светлый корявый камень, похожий на лошадиный череп. Таких камней много наверху, на диких пляжах под скалами…

…Наверху – это где? Сколько метров земляной и каменной толщи до верха? До травы? До простора, над которым видно небо? А если толща эта осядет, надавит, сожмет? Вот она ниже, ниже, нельзя идти даже согнувшись…

Владик, сдавленно дыша, встал на четвереньки. Все равно надо вперед. Хоть на коленках. Хоть ползком, по-змеиному. Трудно? Так и должно быть. "А ты что думал? – сказал он себе. – Что Гошу так легко вернуть? Что он придет, снимет колпачок: здрасте, вот он я? Сам собой? Ишь чего захотел!.."

На животе так на животе. Зато легче дышать: потянуло навстречу свежестью, запахом травы и моря. Засветилась впереди зеленая лунная щель. Уже слышно, как шумят волны. Ну, давай, Владька! Еще рывок!

…Он выкатился в заросли татарника и белоцвета из расщелины среди приземистых глыб.

3

Несколько минут Владик лежал и ни о чем не думал. Просто он был счастлив, что выбрался из-под каменной толщи на волю, под открытое небо.

Небо это было по-прежнему в мелких, клочковатых облаках. Между облаками мчалась луна, похожая на котенка, за которым гонятся мохнатые собаки. Иногда она с размаху прыгала за облако, но тут же выскакивала и мчалась дальше…

Владик встал. Он увидел небольшую полукруглую бухту с плоским берегом. Волны в бухте были небольшие, и на них прыгали лунные блики, словно кто-то просыпал над водой сто мешков золотистой стружки.

На мерцающей воде Владик увидел силуэт большого парохода.

Пароход был старинный, похожий на парусник – с высокими мачтами, опутанными густым такелажем. Над бортами горбились кожухи громадных гребных колес, а между мачтами торчали высоченные наклонные трубы.

Владик обрадовался, но не удивился. Все шло как полагается. Иначе и быть не могло! Зря он разве столько времени пробирался по жуткому ходу?

Пароход стоял у самого берега: видимо, он давным-давно врос днищем в отмель. Владик стряхнул с рубашки и волос мусор, помотал головой, чтобы прогнать усталость и страхи, и пошел к черному пароходу.

С борта на песок был перекинут узенький трап – две доски, сбитые поперечниками. Доски закачались, когда Владик ступил на них. Он пошел осторожно. С парохода навстречу Владику вышел большой пес. Владик остановился на середине трапа. Кто его, этого пса, знает? Вон какой громадный. Пес подошел и внимательно посмотрел на Владика. В собачьих глазах отражалась двумя кружочками луна. Пес обнюхал Владику сандалии и колени. Владик зажмурился. И услышал:

– Пиллерс, иди сюда… А там кто еще такой? Тут посторонним не положено.

Владик открыл глаза. На борту, у фонаря, стоял высокий сгорбленный дядька в зимней шапке. Наверно, сторож.

– Я по делу, – сказал Владик.

– Какое такое дело среди ночи?.. Ладно, ступай сюда… Пиллерс!

Лохматый Пиллерс осторожно повернулся и пошел на пароход. Оглянулся на Владика, махнул хвостом: не бойся, мол. Владик пошел следом.

У дядьки под щетинистыми усами горел огонек сигареты. Как маленький стоп-сигнал. Владик остановился на палубе.

– Ну, что за дело-то? – хрипло поинтересовался сторож. – Если опять корабельное имущество растаскивать для всяких своих школьных музеев, дак я не дам. Пока судно на слом не пошло, я за него отвечаю, вот так…

– Нет, я не за имуществом, – робко объяснил Владик. – Тут у вас, говорят, гномы живут.

– Чего-чего?

– Ну, гномы корабельные… Разве нет?

– Да есть, есть, – с досадой сказал сторож и бросил за борт цигарку. – Одна морока с ними… Появились неизвестно откудова, а как я могу охранять плавсредство, если на ём неизвестно кто и неизвестно сколько? Ходят, шебуршатся в трюмах. Не то люди, не то нечистая сила какая-то!.. А гнать их начальство не велит…

"Значит, есть!" – возликовал в душе Владик. Но открыто обрадоваться не посмел. Тихо спросил:

– А где они?

– А я знаю?.. Вон один с берега ковыляет, с самоволки возвращается.

Бородатый коротышка в джемпере до пят поднялся по прогнувшемуся трапу. Луна отражалась в его обширной лысине. Гном покладисто сказал сторожу:

– Ты, Федор Иннокентьич, посуди: какая самоволка? Я тебе не юнга, не матрос срочной службы, а уволенный пенсионер…

– А я, по-твоему, знать не должон, кто на берег сходит, кто обратно идет? Выходит, я на судне вроде кофель-нагеля безмозглого торчу? А у меня тут должность уставом определенная, за которую мне зарплата идет…

– Никак тебе старуха с утра похмелиться не дала… – заметил лысый гном.

– Ты мою старуху не трожь! – тонким голосом сказал Федор Иннокентьевич. – Мне она не капитан, не боцман! Похмелиться… Да я которую неделю капли в рот не беру. А у тебя, промежду прочим, бутылка за пазухой, у меня на их глаз точный. А проносить напитки на судно…

– Чего говоришь-то! – возвысил голос гном. – Напитки! Да корабельные гномы, кроме соленой воды, сроду ничего не употребляли! А это вот, гляди!

Он вытащил из-за пазухи пузатую бутылку. На ней заиграли зеленые лунные искры. Гном поднял бутылку над головой. На фоне светлого неба сквозь стекло Владик разглядел силуэт кораблика с тремя мачтами…

– Ух ты… – машинально сказал Владик. Он и раньше видел бутылки с моделями внутри. В Корабельком музее. Он знал, что такие хитрые сувениры любят мастерить старые моряки.

– С выставки несу, – сказал гном. – Эта вещь там три недели… как это говорят… экс-по-нировалась. Между прочим, премию обещают. А ты – "напитки"…

– Дак я чего… Если премия, оно конечно…

– Внука бы постыдился, – сурово добавил гном.

– А кабы это внук… – сердито возразил Федор Иннокентьевич (обрадовался, что можно о другом, но виду не подал). (Сроду у меня таких внуков, которые по ночам гуляют, не было. Это вроде к тебе…

– Да?.. А… – Лысый гном сразу засмущался. Лысина потемнела (видимо, покраснела, но под луной и фонарем не разобрать). – Вы в самом деле ко мне? Я как-то… не очень…

– Нам бы поговорить, – тихо сказал Владик. – Один на один…

– А… ну, если вы настаиваете… А вот, давайте туда…

Гном засеменил от фонаря на носовую палубу. Там он присел на высокую крышку грузового люка, покрытую истлевшим брезентом.

Владик нерешительно сел рядом.

Один на один не получилось. Пришел следом пес Пиллерс, положил на колени Владику добрую морду. Владик погладил его по лохматым ушам.

– Хорошая, знаете ли, собака, – деликатно начал разговор лысый гном. – Удивительно благородный характер. Не то что у хозяина… А, если не секрет, какое же у вас дело? Видите ли, в человеческих делах я разбираюсь крайне слабо и боюсь, что…

– У меня не человеческое, – прошептал Владик, и ему захотелось заплакать. – У меня гномье… то есть гномовое…. Вы корабельного гнома Гошу знали? То есть Георгия Лангустовича…

– Гошу? С "Кефали"? Ну как же! Правда, не очень близко, но… А… простите… Почему вы говорите "знали"? Разве он…

Владик всхлипнул и все рассказал. Лысый гном слушал молча и совсем как Гоша дергал бороду. И Пиллерс слушал. И черные мачты, которые поднимались в высокое небо среди путаницы тросов и канатов. И луна…

И перед всеми Владик чувствовал себя виноватым.

Но лысый гном, которого звали Митя, повздыхал и сказал:

– Ну, при чем здесь вы… Эх, Гоша, Гоша. Знаете, его погубила страсть к стихам. Все к звездам стремился, повыше… Вот и… Нет, я его не осуждаю, что вы! У каждого свой характер. Но, когда гномы начинают мечтать о заоблачных сферах, это чаще всего кончается печально. Такое уже не раз бывало…

– Но Рептилий Казимирович говорил, что Гоша может вернуться!

Митя покивал блестящей лысиной.

– Это конечно… Только ведь нужны это… Как говорится, благоприятные условия.

– Какие?

– Надо ведь что… Чтобы построили корабль с тем же названием, как у того, на котором этот гном раньше плавал…

– Он на многих плавал…

– Тогда с названием самого любимого его корабля… Я знаю, он все про «Кречет» свой вспоминал. Только теперь таких названий и не дают. Все больше «Иртышлес» какой-нибудь, или, скажем, "Пионер Ашхабада", или знаменитое имя чье-нибудь. Это, конечно, хорошо, да только Гоше-то не легче. Да и не пойдет он на судно, если оно без парусов, он ведь романтик был…

– А если с парусами – пойдет? – с непонятной надеждой спросил Владик.

– Ну, тогда… отчего же не пойти?

– Спасибо! – сказал Владик. Он понятия не имел, где можно взять парусник с названием "Кречет". Но все-таки стало легче: значит, Гоша и правда не совсем умер.

Возвращаться через подземелье очень не хотелось. Владик спросил у Мити, нельзя ли добраться до города по берегу. Оказалось, что очень просто. Надо пройти по тропинке через поросший белоцветом пустырь, вон за те старые дома. А там по шоссе ходит автобус номер восемь.

Пиллерс проводил Владика до остановки…

4

Ночные похождения Владика кончились благополучно. Мама дремала в своей комнате и ничего не заметила. Через окно Владик пробрался к себе.

Понедельник ему пришлось провести в постели. Мама решила, что сын еще не совсем здоров, отпросилась на работе и целый день поила Владика отвратительной настойкой, которую ей дала Игнатия Львовна. Владик послушно глотал эту гадость и думал: «Что же делать дальше? Где взять новое судно с именем "Кречет"?»

Во вторник после школы Владик прибежал к воротам яхт-клуба. Стоял безоблачный день, и желтые стены форта отражали солнечное тепло. Шторм утих, и только слабый ветерок полоскал на сигнальной вышке пестрые флаги.

– Здрасте, – бодро сказал Владик знакомому сторожу в морской фуражке. И хотел проскользнуть в ворота. Но сторож глянул неласково.

– Куда? Нечего делать.

– Вы меня, наверно, забыли, – сказал Владик– Я…

– Никого я не забыл. А делать нечего. Так и приказано: Арешкина не пускать.

– Почему? – испугался и расстроился Владик. – Я к дяде Мише…

– А хоть к кому… Вон твой дядя Миша идет, спроси сам.

Бородатый капитан «Тавриды» шагал через мощеный двор недалеко от ворот.

– Дядя Миша! – отчаянно крикнул Владик.

Тот оглянулся. Насупился. Медленно подошел.

– Почему меня не пускают? – чуть не со слезами спросил Владик.

Дядя Миша хмуро усмехнулся:

– А ты не знаешь?

– Откуда же я знаю?

– Тогда извини, но ты… голова твоя совсем пустая! Тебя что, гладить по этой голове за тот фокус с подземным ходом? Нырнул за дверь – и концы в воду!

Владькина голова повисла будто не на шее, а на шнурке. В самом деле – пустая башка. Почему сама про все это не сообразила?

Чтобы хоть как-то оправдаться, Владик прошептал:

– Но со мной же ничего не случилось…

– С тобой ничего. Но мы-то откуда это знали? Герой… Мы подняли на ноги массу народа. Зуриф искал среди ночи знакомых газорезчиков, чтобы расширили дверь! Потом он целый час лез по этому дурацкому ходу и лишь под утро узнал у сторожа на каком-то ржавом корыте, что был там мальчик в очках и уехал домой… Целая ночь нервотрепки из-за того, что мальчику Владику захотелось приключений!

Владик сдернул очки, вытер глаза рукавом, надел очки снова и посмотрел на дядю Мишу.

– Я не хотел приключений! Вы же не знаете… Там совсем другое дело. Потому что Гоша погиб… – Владик в одну секунду ослеп от новых слез.

Дядя Миша чуть нагнулся.

– Кто погиб?

– Я расскажу, – прошептал Владик. – Только вы, наверно, не поверите… Но я правду расскажу, честное слово… Если хотите…

Дядя Миша оглянулся на сторожа, взял Владика за плечи и повел вдоль крепостной стены. Недалеко от ворот лежал в зарослях сурепки ствол старинной корабельной пушки. Дядя Миша сел на него и кивнул Владику: садись рядом. Потом потребовал:

– Ну, говори.

И Владик стал говорить. Про все по порядку. Сначала сквозь слезы и сбивчиво, потом поспокойнее. А когда рассказывал про сторожа Федора Иннокентьевича и гнома Митю, даже чуточку улыбнулся. Но сразу опять насупился.

Дядя Миша сказал:

– История странная, конечно, но я верю. Про корабельных гномов я слыхал, тут все понятно. Не пойму другое…

– Что?

– Почему ты из Синекаменной бухты не вернулся в яхт-клуб? Если не подземным ходом, так на автобусе. Хотя бы на минутку! Мы же там с ума сходили от беспокойства.

– Я не подумал, – прошептал Владик.

– Вот именно!

– Я боялся, что мама увидит, что меня нет. И будет волноваться…

– А по-моему, ты боялся другого, – усмехнулся дядя Миша. – Что тебе крепко достанется от мамы… Хотя, может быть, и не боялся. Человек ты храбрый. Но легкомысленный. Много думаешь о себе и мало о других. Поэтому и храбрость твоя глупая. Начал фокусничать на балконе, а кончилось вон чем… Потом полез в подземный ход, а в клубе – ЧП.

Владик опять опустил голову до самых колен.

Дядя Миша продолжал:

– Теперь я думаю: наверно, ты и «Тавриду» спасал, только чтобы показать, какой ты герой…

Владик быстро встал. Потому что эти слова были совершенно несправедливые.

– Никакой я не герой! – со звоном сказал он. – Я боялся! А спасал, потому что надо было спасать! А вы… Если бы я от вас награду просил, а я же не за этим пришел. Я думал, что вы мне поможете. То есть не мне, а Гоше…

Дядя Миша смотрел своими синими глазами внимательно и несердито.

– Чем же теперь Гоше поможешь? – тихо спросил он.

– Но ведь можно построить новый "Кречет"! Пускай не клипер, а просто яхту большую. Только чтобы трюм был для Гоши.

Дядя Миша покачал головой.

– Что ты, мальчик. У нас тут спортивная организация, а не судоверфь…

– Но бывает же, что яхтсмены строят парусники!

– Бывает… Но тогда название готово гораздо раньше яхты. Потому что такая яхта – мечта. У каждого своя. Никто не захочет менять свое название на чужое.

– А если очень попросить…

Дядя Миша поднялся с пушки.

– Бесполезно просить. Если кто и согласится, не разрешит начальство.

– Почему? – удивился Владик. – Хорошее название!

– Хорошее, да не то, что нужно. Получится нарушение грамматических правил. Клипер плавал давным-давно, тогда все слова, которые кончаются на согласные, писали с твердым знаком на конце. Наверно, сам видел в старых книжках. А сейчас так не пишут, правила не те… Без твердого знака название будет выглядеть уже по-другому. Гоша его не узнает и на это судно не пойдет…

Дядя Миша замолчал. Владик тоже молчал. То, что он услышал, понять было нелегко. Он помусолил палец и на пыльной крышке своей коричневой сумки медленно вывел:

КРЕЧЕТЪ

Потом сердито стер надпись и сказал:

– Чепуха какая! Из-за одной буковки…

– Буковка не чепуха, – возразил дядя Миша. – Их в русском языке всего-то тридцать три. Ни одну из слова не выкинешь и зря не вставишь. Правила – штука серьезная.

Владик думал минуты две. Мысли его были грустные, но не беспомощные. Не глядя больше на дядю Мишу, он медленно и упрямо сказал:

– Ладно. Тогда я сам построю корабль. И напишу название так, чтобы узнал Гоша.

Дядя Миша вздохнул:

– Зря ты обиделся. Я ведь в самом деле не знаю, как помочь.

– Я не обиделся. Просто…

Просто не о чем было больше говорить. Не имело смысла. Владик рассеянно сказал "до свидания" и пошел от форта.

Он шел и думал, что для постройки корабля нужно время и нужны помощники. А откуда эти помощники возьмутся?

Конечно, проще всего рассказать о «Кречете» ребятам в классе.

Проще-то проще, а что получится?

Сегодня на классном часе, когда его ругали за субботний прогул, Владик пытался рассказать, что его унесло штормом. Кое-кто сперва поверил, но звеньевая Люська Башбицкая сморщилась и сказала:

– У Арешкина всегда фантазии.

И все захихикали.

Расскажешь про Гошу, а они опять захихикают. Да и легко ли рассказывать трем десяткам человек, как из-за твоей глупости сгинул корабельный гном?

А кроме того, корабль строить – не металлолом собирать. Нужна не толпа, а несколько надежных и упорных людей. Для начала хотя бы один верный друг. Тот, кто все поймет, поможет советом и делами.

Но бывший друг Витька – он и есть бывший. Сегодня на классном часе встал и высказался:

– Хоть Арешкин и не считает меня другом, но я его считаю и потому скажу правду в глаза: ты нам городишь всякие небылицы, потому что не уважаешь товарищей. Ты зазнался. А зазнался ты потому, что у тебя в "Пионерской правде" напечатали фотографию…

А Владик и думать-то забыл про эту фотографию! Разве теперь до нее?..

Витька просто бестолочь непрозрачная… Это Тилька так ругается. Кого это он так назвал? А, ту девчонку с рогаткой, Нику. Такая вредная девчонка… В драку полезла ни с того ни с сего… Хотя потом вроде бы сама пожалела…

И пошла с Владькой.

И говорит: "Скажу родителям, что зонтик я сломала. Чтобы тебе не влетело…" Значит, честная.

И смелая. Глаза у нее решительные.

Раз пошла заступаться, значит, не такая уж вредная.

Может быть, даже добрая?

Зачем-то приснилась в позапрошлую ночь. Ха, жених и невеста! Невеста ни при чем, а помочь ему в деле она, пожалуй, смогла бы. По крайней мере, толку от нее было бы в тыщу раз больше, чем от Витьки Руконогова.

На этот раз Владик отыскал площадь с водокачкой быстро. И сразу увидел знакомых – рыжего Костика в мешковатых штанах и юркого белобрысого Матвейку. И еще нескольких мальчишек. И сердитых женщин, которые за мальчишками гонялись.

Короче говоря, на маленькой заросшей площади разгорался скандал. Женщины отчаянно кричали и пытались помешать ребятам, которые отвязывали от врытых столбов бельевые веревки.

– Хулиганы! – голосили женщины.

– Не ваша площадка! Мы тут играем! – вопили в ответ мальчишки. Справиться с ними было трудно. Их было больше. Пока грузные тетушки бежали к одному столбу, мальчишки успевали сбросить веревки с двух других.

Наконец могучая тетя в клеенчатом переднике ухватила рыжего Костика за лямку. И обрадованно поволокла на расправу.

– Не уйдешь, паршивец!

Но Костик ушел. Скинул лямку с плеча и выскочил из штанов, как заяц из мешка. И помчался по цветам сурепки. В красной просторной футболке и красных трусиках он был похож на летящий флажок для морской семафорной азбуки.

– Эй! – окликнул Владик.

"Флажок" подлетел.

– Что тут у вас? – озадаченно спросил Владик.

– Бой с веревочницами! – В глазах у Костика сверкали отблески битвы.

Тетка в клеенчатом переднике бежать не могла – запыхалась. Она только сипло вскрикивала и размахивала взятыми в плен штанами. Потом швырнула их и принялась яростно топтать.

– Она же их в клочья раздерет! – воскликнул Владик.

– Ага, – злорадно сказал Костик. – У меня там в кармане разрывные снаряды. Смотри сейчас…

Он не договорил. Из-под тетки рванулся клуб зеленого дыма. Ее отнесло в сторону. Мальчишки захохотали. Веревочницы гневно заголосили и начали сами срывать веревки. Видно, поняли, что пора отступать. Веревки со столбов слетали с такой скоростью, что длинные тени не успевали за ними и оставались качаться на цветах и листьях сурепки. Но на это никто пока не обращал внимания.

– Ура! Наша победа! – орали мальчишки. Похожий на флажок рыжий Костик тоже орал и прыгал.

– А где Ника? – спросил Владик.

– Она в Канатном переулке, в засаде. Но теперь засада не нужна. Позвать?

– Ага… – сказал Владик.

Костик опять кинулся через площадь. За что-то запнулся, полетел в траву, но тут же вскочил и помчался дальше.

Веревочницы исчезли. Взъерошенные мальчишки-победители обступили Владика и с молчаливым любопытством поглядывали на него. Они были маленькие, но их было много.

– Я Нику жду, – на всякий случай сказал Владик.

– Вон она идет, – сказал Матвейка.

Ника подошла вместе с Костиком. Наклонила голову. Хлестнула по траве распущенной рогаткой. Спросила не очень приветливо, но и не сердито:

– Чего надо-то?

– Дело есть, – сказал Владик. – Долгий разговор… – Он глянул на мальчишек. – Отойдем в сторонку.

– Секрет, что ли?

– Вроде…

Ника подумала. Мальчишки открыли рты и развесили уши – ждали секрета. Ника вздохнула:

– Здесь не поговорить. Подожди меня две минуты.

Она скрылась за ближней калиткой и скоро появилась совсем другая. Не в наряде маленькой разбойницы, а в белом платьице и новых туфельках из серебристых ремешков. И даже с крошечными голубыми сережками в ушах. Только свежая ссадина у левого локтя говорила о недавнем боевом прошлом.

Мальчишки примолкли. Ника прикусила губу, мельком глянула на Владика и быстро сказала:

– Пошли куда-нибудь.

– Куда?

– Ну хотя бы на Приморский бульвар… – Потом она хмуро посмотрела на своих подчиненных: – А вы оставайтесь в карауле. А то веревочницы опять захватят территорию.

Мальчишки недовольно зашептались, но следом за Никой и Владиком не пошли.

5

Печальную историю Ника выслушала серьезно. Не перебила ни словечком. Они сидели на бульваре, на скамейке позади киоска с мороженым, и Владик говорил, а Ника медленно кивала и осторожно трогала свои сережки. Над скамейкой рос большой каштан. С него иногда падали и лопались колючие шарики. Ника не обращала внимания. Владик тоже.

Когда Владик закончил рассказ, Ника покачала головой и проговорила:

– Дядя Миша правду тебе сказал: ты очень легкомысленный.

– Хватит уж об этом, – насупился Владик.

– Ничего не хватит. Ну, полез на балкон, потому что не подумал. А почему ничего не сделал, когда Гоша упал?

– А что я мог сделать? Я же не знал, как помочь!.. Разве я виноват? Вот когда Тилька разбился, я сразу побежал! Потому что знал, как его спасать…

– А как? – спросила Ника.

Владик рассказал про стекольного мастера.

– Сплошные сказки, – задумчиво сказала Ника.

– Значит, не веришь… – вздохнул Владик.

– Почему? Я верю. Честное железное-якорное слово. Я сказки люблю… Только я не могу тебе помочь.

– Не хочешь?

– Хочу, но как? Я не знаю… Корабль нам ни за что не построить.

– А если совсем небольшой? Только чтобы трюм для Гоши был… А?

– Небольшой – это все равно настоящий. Мастера даже маленькие модели годами делают.

– Ну уж… – сказал Владик.

– Вот тебе и "ну уж". Спроси своего знакомого.

– Какого?

– Ну, того гнома на пароходе. С моделью в бутылке…

– Так мы же не в бутылке будем строить!

– Да! И не модель, а громадину! А мы умеем? А из чего строить? А где чертежи?.. А… почему не в бутылке?

– Что? – сказал Владик.

– Сейчас, – сказала Ника, морща лоб. – У меня мысль…

– У меня тоже… – прошептал Владик.

– Если в бутылке… кораблик…

– Маленький "Кречет"…

– А бутылку попросить у стекольного мастера… Да, Владик?

– Да! Как ту, в которой Тилька… Ника!

– Что?

– Как здорово, что я догадался тебя разыскать! – восторженно сказал Владик.

Она улыбнулась и опять потрогала свои сережки. Но тут же сказала:

– Подожди, подожди. Здесь еще столько непонятного…

– Чего?

– А вдруг эти бутылки корабли не увеличивают? Может, они только для стеклянных человечков.

Владик приуныл:

– Тогда все пропало…

– Да подожди… Что ты за нытик, честное слово! Надо все выяснить. Надо пойти к стекольному мастеру и про все расспросить.

– Так он тебе и скажет, – вздохнул Владик. – Начнет кричать, какие мы ужасные дети…

– Все равно без мастера не обойтись.

– Конечно. Только зачем лишний раз рисковать? Давай лучше спросим Тильку! Он про эти волшебные бутылки, наверно, тоже знает.

Но Тильку надо было еще найти!

День стоял сухой, луж не было, и где могли прятаться стеклянные музыканты, Владик и Ника понятия не имели. Они обошли полгорода и успели два раза поругаться. Потому что один раз Владик сказал, что все бесполезно, а Ника снова назвала его нытиком. А второй раз у Инки выпала из уха сережка, и ее долго пришлось искать в траве в Историческом парке, и Владик говорил, что все девчонки воображалы и модницы. Приходится терять столько времени из-за ерунды!

Но зато здесь же, в Историческом парке, где плескался фонтан с маленькими водопадами на зеленых ступенях, Владик заметил среди струй крошечных прозрачных плясунов со скрипками и флейтами.

Конечно, это мог быть совсем другой оркестр. Но Владик пригляделся и позвал:

– Тиль!

И стеклянный барабанщик прыгнул ему на ладонь.

Увидев Нику, Тилька сердито прозвенел:

– А з-зачем она здесь? Прогони!

– Подожди, Тилька…

– Не хочу ждать! Она сказала, что я сосулька!

– Я больше не буду, – торопливо пообещала Ника.

– Мало ли что "не буду"! Ты уже сказала!

– Я не подумала… Разве «сосулька» – это обидно? Сосульки такие прозрачные и красивые, в них солнышко блестит.

– Но они ледяные, а я живой!

Ника вздохнула и поджала губы. Целую минуту она усмиряла свою гордость. Потом сказала:

– Ты меня прости. Я очень виновата.

– Динь-да? Тогда ладно, – согласился Тилька. – Только больше не дразнись.

– Ни в коем случае не буду! – поклялась Ника и глазами напомнила Владику: "Спрашивай".

– Тилька! У стекольного мастера есть еще такие бутылки, в какой он тебя отремонтировал?

Тилька гордо сказал:

– У него тыщи всяких бутылок. А если нет, он динь – и сделал. Он же волшебный мастер.

– А если мы очень попросим, нам он сделает?

– Зачем?

Владик вздохнул и опять рассказал историю про Гошу. За сегодняшний день – третий раз. Тилька слушал, и капельки стекали с него Владику на ладонь.

– Тилька! Если сделать в бутылке кораблик, а потом бутылку о пол?! Что будет? – Владик смотрел жалобно и нетерпеливо.

Тилька важно подумал. Потом спросил:

– А из чего кораблик?

– Ну… из бумаги, из лучинок. Из картона…

– Будет куча дров, – уверенно сказал Тилька.

– Почему? – разом спросили Владик и Ника.

– Какие динь-бестолковые! Бутылка увеличивает только настоящее! От меня, от настоящего, был кусочек, из него мастер сделал человечка. И я снова вырос – как из семечка! У вас есть кусочек от настоящего "Кречета"?

Ника посмотрела на Владика испуганно и беспомощно. Владик тоже растерялся. Но только на несколько секунд. Потом сразу сказал:

– Есть!

Дверь в башенку была не заперта. И все в Гошиной комнатке оказалось как прежде. Видимо, никто в домоуправлении не знал еще, что Гоши уже нет. Даже на сломанные перила никто не обратил внимания.

В открытую балконную дверцу влетал ветерок. Переворачивал листы тетради с Гошиными стихами. Владик подумал и положил тетрадку в сумку.

Владик был здесь один: Ника с Тилькой ждали на улице. Он посидел на Гошиной койке, погладил колючее одеяло. Поправил на гвозде потертый Гошин бушлат. Потом взял с полки гладкую коричневую табакерку.

Крышка табакерки открывалась легко. Чтобы она не отскакивала сама собой, на табакерку было надето резиновое колечко. Владик спрятал его в карман. Затем он вышел на балкон, открыл табакерку, зажмурился и сильно дунул, чтобы улетел табак.

Табачная пыль взвилась желтым облачком. И облачко полетело вместе с легким ветром. Через полчаса оно оказалось у окна старого дома с облезлой штукатуркой. За окном, в неуютной комнате третьего этажа, шло экстренное заседание ТКВ. Веревочницы обсуждали сегодняшний бой на площади в Боцманской слободке.

Окно было плотно закрыто, но мелкая табачная пыль проникла в незаметные щели.

Председательница клуба веревочниц говорила:

– Эти события – крупное поражение для нас. Если дальше так пойдет дело, нам, уважаемые дамы, придется закрыть клуб… – Она вдруг сморщила нос и закатила глаза. – А-а… а-а-апчхи!

– Будьте здоровы… По-моему, у нас есть еще надежда, – сказала ее заместительница. – Ведь от веревок остаются на земле… А-а-апчхи! Ой…

– Будьте здор… а-апчхи! – разом сказали две дамы. И члены клуба веревочниц стали чихать без перерыва. Это продолжалось около часа и было признано дурной приметой.

6

– Нет, вы посмотрите на этого ребенка! – кричал стекольный мастер. – Мальчику нужна волшебная бутылка, ни больше ни меньше! Может быть, мальчик думает, что сделать такую бутылку – это все равно что выдуть склянку для рыбьего жира?!

– Нет, я так не думаю, – робко подал голос Владик, а Ника вообще молчала и старалась держаться поближе к наружным дверям мастерской.

Мастер сел на скрипучий стул и печально подпер кулаками щетинистый подбородок.

– Но ведь, если не будет бутылки, Гоша никогда не вернется, – тихо сказал Владик.

– Но при чем здесь я?! – опять закричал мастер. – Гоша – корабельный гном, а я – специалист по неразгаданным свойствам стекла! Это совсем другой отдел волшебного ведомства: не морской, а стекольный!

– Вот поэтому мы к вам и пришли, – сказала от дверей Ника. – Кроме вас никто-никто не сделает эту работу.

– Да? – грустно спросил мастер. – А что я получаю с такой работы? Одни несправедливости да еще всякие болезни и нервные переживания. Мне говорят: ах, вы артист в своем деле, вы имеете в вашей работе радость творчества. А что мне с той радости, когда начальство топает на меня ногами и кричит, что лишит меня премии, потому что мастерская не выполняет план по выпуску аптечных пузырьков!

– Мы вам соберем целую тысячу пузырьков! – пообещала Ника. – Я всех знакомых ребят на это дело подниму, мы все свалки облазим.

– Ну, конечно! – воскликнул мастер. – Лазить по свалкам – это они могут! По помойкам, по пустырям, по лужам! Там не надо думать про уроки или чтобы помочь бедным родителям, которые из-за таких детей раньше срока начинают глотать сердечные капли!..

Тилька сидел среди склянок, на краю фаянсового блюдца. Он поманил мастера прозрачной ручкой. Но тот опять закричал:

– Не буду я тебя слушать, не подлизывайся!.. Детям нужна бутылка! Ха! А дети спросили, из какого стекла делаются такие бутылки? Они делаются из чистейшего хрусталя, который у меня кончился еще до летнего солнцестояния! А к тому же надо увеличивать не стеклянного шалопая, а корабль! Значит, в хрусталь необходимо добавить оптическое стекло от подзорных труб и биноклей, в которых отражались морские просторы и волны! Может быть, у вас есть такие бинокли? Может быть, у детей хранятся дома трубы капитанов Крузенштерна и Лаперуза? У меня – нет! У меня не хранятся!

Владик и Ника беспомощно переглянулись.

Мастер нервно стучал волосатыми пальцами по столу.

– А может быть… – начал Владик.

– Что? – сердито спросил мастер.

– У меня есть аппарат "Зенит", а в нем хороший объектив. Тоже оптическое стекло. В нем тоже отражались волны и просторы, потому что я делал альбом с морскими снимками.

– Ну… допустим, – недовольно сказал стекольный мастер. – А хрусталь?

– Мы подумаем… – сказал Владик.

– Мы поищем, – сказала Ника. – Владька, пошли.

– Я с вами! – крикнул Тилька.

– Имейте в виду, что стеклянное волшебство действует лишь в теплую половину года, – ворчливо предупредил мастер. – Этот срок заканчивается в день осеннего равноденствия, двадцать первого сентября. У вас осталась неделя.

На улице Ника сказала:

– А где возьмем хрусталь?

– Понятия не имею, – отозвался Владик. – У бабушки есть люстра с хрустальными подвесками, но бабушка в Калуге. И люстра тоже.

– За подвески тебе оторвали бы голову.

– Какая разница? Мне все равно оторвут ее за объектив.

Ника задумчиво проговорила:

– У детей ужасно несправедливая жизнь. Все время за что-нибудь попадает.

– А тебе-то за что? – поинтересовался Владик.

– Мало ли… Например, за рогатку.

– Ну… а зачем тебе рогатка… – неуверенно сказал Владик. – Ты все же девочка. Да и вообще это свинство – по птицам стрелять. Сейчас везде борьба за охрану природы.

– А кто стреляет по птицам?! – взвинтилась Ника. – Балда ты! Не знаешь, а говоришь!

– Опять ругаются… – подал голос Тилька. Он сидел на ухе у Ники и держался за прядку волос.

– А чего он зря болтает! – сказала Ника. – Мы не с птицами воюем, а с веревочницами. Рогатки – это чтобы веревки перешибать!

– Из рогатки веревку не перешибешь, – сказал Владик.

– Если камушком, то не перешибешь. А если специальным разрывным снарядом…

– А! Как у Костика? – вспомнил Владик. – Когда тетка на его штанах взорвалась?

– Ага… Только мы их еще не до конца изобрели, они не всегда срабатывают, – призналась Ника.

Владику захотелось узнать, какой в этих снарядах состав.

– Вообще-то это военная тайна, – сказала Ника. – Ну ладно, ты ведь тоже против веревочниц… Там сера от спичек, ржавчина от старинной пушки и семена белоцвета.

– А при чем здесь белоцвет?

– Разве ты не видел, как у него головки лопаются? В них очень сильная взрывчатая сила. Качается, качается такая головка, а потом – пух! – распушилась белыми семенами. И полетели они…

– Все равно… – с сомнением проговорил Владик. – Что камень, что снаряд, из рогатки им трудно попасть по веревке.

– Пфы! "Трудно"!.. На Боцманке любой первоклассник это может. Мы знаешь как тренируемся? Перегоревшие лампочки подбрасываем и на лету их – дзынь!

Тилька перебрался к Владику. Ника с ними попрощалась и отправилась домой. С Владиком договорилась, что они встретятся завтра, а сегодня будут думать, где добыть хрусталь.

Владик озабоченно сказал Тильке:

– Хрусталь хрусталем, а у меня еще одна задача. Надо искать дорогу в Синекаменную бухту.

– Ты же говорил: на автобусе номер восемь.

– Это оттуда на автобусе. А туда никакие автобусы не ходят. А через подземный ход нельзя, меня теперь к яхт-клубу и близко не пустят… Да и ход, наверно, замуровали.

– Одного не пойму, – сказал Тилька. – Зачем тебе эта бухта?

– А кто будет делать кораблик в бутылке? Я хотел попросить гнома Митю. Это же такая работа…

– Подумаешь, динь-работа! Вы с Никой сделайте отдельные детальки, а я залезу в бутылку и там их соберу!

– Ой, Тиль… А у тебя получится?

– Думаешь, если я стеклянный, значит, совсем неумелый?

– Нет, что ты! Ты умелый…

– Главное – достать хрусталь, – сказал Тилька.

– Будем думать, – сказал Владик.

Но за целые сутки он ничего не придумал. Может быть, Ника нашла выход?

После обеда Владик поспешил в Исторический парк – там они с Никой договорились встретиться. Но Ника не пришла. Владик подождал полчаса, оставил Тильку в фонтане, а сам побежал в Боцманскую слободку.

По площади бродили мальчишки. Они шарили в траве какими-то приспособлениями на палках – будто самодельными миноискателями.

– Костик! Матвейка!

Те бросили палки и подбежали.

– Что делаете? – спросил Владик.

– Тени от веревок убираем, – разъяснил Костик. – Тетки их тут наоставляли, все запинаются…

На прожженных штанах Костика пестрела громадная заплата из клетчатого ситца.

– А Нику дома засадили, – сказал Матвейка.

– За что? За рогатку? – с пониманием спросил Владик.

– Нет. Она стеклянное блюдо грохнула. Бабушкино. Из хрусталя. Ну вот…

– Понятно, – сказал Владик и обрадованно подумал, что Ника, несмотря на вредность, человек деловой и надежный. Потом спросил: – А скоро ее отпустят?

– Кто знает, – серьезно сказал Костик. – За само блюдо ей не очень попало, только от бабушки веником по шее. Потому что, если разбито, все равно не вернешь. Только Ника еще скандал устроила. Бабушка все осколки в мусорный бак выбросила, а бак машина увезла. Ника пришла из школы и давай кричать: "Что вы наделали! С ума сошли, что ли?!" Вот за это ее… Мы ей скоро передачу понесем. От тебя что передать?

– Горячий привет, – печально сказал Владик. А что еще было говорить? Последняя надежда лопнула.

Владик брел к дому и думал: что еще можно сделать? Накопить денег и купить хрустальную вазу в магазине? Сколько времени пройдет, пока накопишь! Продать фотоаппарат? Но кто его купит у мальчишки? И к тому же без объектива… Рассказать все маме и папе? Но мама в сказки не верит, а папа на репетициях. Да и все равно денег дома совсем мало, а зарплата у родителей не скоро…

Владик шел, повесив голову, и наткнулся на прохожего. Не глядя сказал «простите» и хотел обойти. Но тот взял его за плечо. Оказалось – дядя Миша.

– Опять встретились, – задумчиво сказал дядя Миша. – Почему ты такой угрюмый, Владик Арешкин?

Владик шевельнул плечом и промолчал. Зашагал дальше. Дядя Миша пошел рядом.

– Ты все еще сердишься, что тебя не пустили в клуб? Я тут ни при чем, это распорядился главный начальник… Да, в конце концов, ты же сам виноват.

– Я про клуб и не думаю, – отозвался Владик.

– А! Не думаешь, – слегка обиделся дядя Миша. – И совесть тебя не мучает. Она у тебя чистая, прозрачная, хрустальная…

Владик сердито сказал:

– Если бы она была хрустальная, я бы ее вынул и отдал на переплавку.

– Даже так?

– Потому что выхода нет, – сумрачно ответил Владик.

– А что опять случилось?

– Это не опять. Это все та же история про Гошу, – вздохнул Владик.

– Ну-ка объясни.

Владик нехотя объяснил про бутылку. Он ни на что не надеялся, просто неловко было отмалчиваться.

– Ну-ка пойдем, – сказал дядя Миша.

– Куда?

– Ко мне.

Дядя Миша жил недалеко, почти напротив библиотеки с Гошиной башенкой. Владик оказался в комнате, где на полках стояли модели яхт и разноцветные кубки, а на стенах, на ярких сигнальных флагах, блестели спортивные медали.

Дядя Миша вынул из шкафа граненый сверкающий кубок, от которого сразу разлетелись радужные зайчики. На кубке была крышка с прозрачным корабликом.

– Я выиграл его в гонках одиночек по Южному заливу, – сказал дядя Миша. – Штормовое было дело… Хрусталь чистейший. Возьми.

Владик, еще не веря в такое чудо, принял в ладони холодный кубок. Он был очень тяжелый. Владик поднял на дядю Мишу глаза.

– Ну-ну… – проворчал дядя Миша. – Отказываться не смей, это не для тебя, а для Гоши. Моряки должны помогать друг другу. И благодарить много не надо. Хватит, если один раз скажешь "спасибо".

– Спасибо, – прошептал Владик. – Знаете что… Вы крышку с корабликом оставьте себе. Все-таки память…

7

Бутылка была готова вечером в пятницу. Пузатая, с широким горлышком, очень прозрачная, из тонкого звенящего стекла. Когда мастер хмуро вручил ее Владику, она была еще теплая.

– Имей в виду: разбивать надо в полдень, – предупредил стекольный мастер. – Если опоздаешь хотя бы на минуту, никакого толку не будет, а будут неприятности.

– А если на полминуты? – осторожно спросил Владик.

– Можно. Только не больше… И еще имейте в виду: я тут совершенно ни при чем. О том, где взяли бутылку, никому ни слова! У меня и так два выговора за внеплановое волшебство.

– Честное железное-якорное слово! – поклялся Владик. – Никому!.. Большущее вам спасибо.

– Не смей говорить мне "спасибо"! Узнает начальство – меня лишат премии!.. И не забудь, что послезавтра последний срок. Двадцать первое сентября, день осеннего равноденствия.

– Мы успеем! Спа… До свидания.

Дома Владика ждала Ника: ее наконец выпустили из заточения.

– Привет, узница, – сказал Владик и гордо поставил перед ней бутылку.

Ника вздохнула:

– Зря я только блюдо грохнула. Такое было красивое…

– Все равно ты молодец, – утешил Владик.

Ника не оценила этой похвалы. Она сварливо заметила:

– Теперь-то я "молодец". А пока меня дома держали три дня, даже носу не казал.

– Откуда я знал, где ты там сидишь? Может, в темном чулане. Твоя бабушка даже Костика с передачей прогнала. Мне бы тоже влетело…

– Тебе-то за что? Это мне веником влетело…

– Веник – он мягкий, – примирительно сказал Владик.

– Балда! Рукояткой же! По шее… Тебе бы так…

– У меня все впереди, – печально сообщил Владик. – Вот узнают мама с папой про объектив…

– А ты уже заранее от страха синеешь, – буркнула Ника.

– Вы ругаться собрались или дело делать? – строго спросил Тилька. – Что за люди…

Стали делать дело. За те дни, пока мастер колдовал над бутылкой, Владик позаботился о деталях для сборки. Вырезал из табакерки корпус кораблика – остроносый и узкий, – чтобы влез в горлышко. Выстрогал лучинки-мачты, приготовил тоненькие реи и нитки для снастей. К реям заранее привязал свернутые паруса из мягкого батиста (выпросил для них у мамы платочек). Посоветовался с Тилькой.

– Ничего, что парусина не настоящая?

– Ничего, – сказал Тилька. – Главное, что корпус из корабельного дерева. Программа задана. Остальное получится само собой.

Теперь Тилька залез в бутылку и там начал собирать маленький клипер.

Корпус кораблика он прикрепил к стеклу пластилином. Работа была нелегкая. Тилька – крошечный, корпус для него – тяжелый. Это все равно что настоящему мальчишке ворочать в одиночку грузную лодку. Когда наконец «Кречет» – еще без мачт и снастей – прочно стал на место, за окнами стемнело.

– Остальное завтра доделаем, – решил Тилька. – А то я уже не длинь и не дзынь… – И он уснул прямо в бутылке.

В субботу после школы Владик, Ника и Тилька опять взялись за работу. Собственно говоря, работать мог только Тилька. Он устанавливал мачты, прицеплял к ним реи, натягивал ванты и штаги. Владику и Нике оставалось просовывать в бутылку деталь за деталью. Дело было нехитрое, поэтому им хватало времени для споров.

Владик сказал:

– Без чертежа делаем. Вдруг что-нибудь не так?

Ника фыркнула:

– Тебе же объяснили: главное, чтобы хоть немного было похоже. Задать программу, что это кораблик. Остальное само собой…

– Все равно страшно немного…

– Тебе все время страшно.

– Почему это все время?

– Потому что всегда канючишь и жалуешься…

– Я?! – возмутился Владик. – У тебя не язык, а швабра!

– А ты нытик.

– А ты язва.

Тилька высунулся наружу.

– Опять ругаетесь? Если не перестанете, не буду работать! Лезьте в бутылку сами.

– Она и так все время лезет в бутылку, – сказал Владик. – В переносном смысле.

– Я что сказ-зал! – сердито зазвенел Тилька. Он был сейчас командир.

– Не будем, не будем, – поспешно пообещала Ника. И украдкой показала Владику маленький исцарапанный кулак.

Владик показал ей язык.

Ника двинула Владика ногой.

Владик шепотом сказал:

– Навязалась ты на нашу голову.

– Я? Навязалась? А кто меня позвал?

– А кто охал: "Я так люблю сказки"?

– Если бы в этой сказке не было нытиков…

– Если бы не было таких ядовитых медуз…

– Вот как тресну по загривку. И уйду.

– Ну и без тебя справимся, – сказал Владик, хотя в душе забеспокоился.

– Интересно, как это ты справишься? – язвительно спросила Ника. – Может быть, ты умеешь стрелять из рогатки?

– На кой шут мне рогатка?

– А как ты разобьешь бутылку? Да еще точно в полдень!

– Очень просто. О камни…

– Бедный ребенок повредился в уме, – печально сказала Ника. – Ты хочешь, чтобы клипер засел на камнях?

– Ой… – прошептал Владик. Он до сих пор об этом не думал.

– А кроме того, – продолжала Ника, – ты вообще-то представляешь, как это будет? Бутылка – трах! А на ее месте громадный кораблище. Мачты по пятьдесят метров. Тебя же пришибет или придавит, как глупую лягушку, если будешь рядом.

– Ой… – опять сказал Владик. – А как быть?

– Наконец-то головушка твоя заработала! "Как быть"… Бутылку придется забросить подальше на глубину, чтобы «Кречет» не сел на мель. А потом по ней трахнуть с берега из рогатки.

– А если промажешь? Бутылка будет на волнах прыгать…

– Не твоя забота. Я за полминуты успею пятнадцать раз выстрелить. И все разрывными… Они теперь безотказные…

– Это ты хорошо придумала, – признался Владик.

– Еще бы! Так что придется тебе, Владичек, меня терпеть. Пока не сделаешь корабль и пока не вернется Гоша… А уж потом…

– Что?

– Потом сказке конец, и ты от меня избавишься.

– Да не хочу я избавляться, – пробормотал Владик. – Просто хочу, чтобы ты не вредничала.

– А я хочу, чтобы ты не хныкал.

– А я хочу, чтобы ты…

– Опять?! – грозно спросил из бутылки Тилька.

– Нет, что ты! – хором сказали Владик и Ника.

Мама иногда заглядывала в комнату и улыбалась. Она была очень довольна, что Владик познакомился с такой славной девочкой и что они так дружно мастерят кораблик. Мама была уверена, что Владик и Ника готовят экспонат для осенней Выставки детского творчества.

Тильку мама не замечала: стеклянный барабанщик сливался со стеклом бутылочных стенок.

– Это такие динь-законы преломления света, – важно разъяснил он.

До вечера Владик и Ника успели поругаться еще несколько раз. Тилька наконец разозлился всерьез и зазвенел в бутылке, как сто сердитых колокольчиков. О том, что зря он связался с такими скан-динь-далистами и без-динь-дельниками. У него и так нет времени, скоро дождики – предвестники равноденственных бурь, все стеклянные музыканты готовятся к большим концертам, и только он торчит в этой бутылке, как горошина в глупой погремушке. Если завтра начнется дождик, пусть Владик и Ника на него, на Тильку, больше не рассчитывают!

8

Утром погода была ясная. Летняя. Никаких намеков на дождик и тем более на равноденственные бури.

Ника прибежала к Владику очень рано. Она была в школьной форме с белым фартуком. Владик удивился:

– Ты чего это как на праздник?

Ника объяснила, что, во-первых, и так праздник: не каждый день спускают на воду клипер. А во-вторых, под фартуком удобно прятать рогатку.

Они разбудили Тильку. Тот, сердито звякая, начал завязывать на снастях клипера последние узелки. Потом сказал из бутылки:

– Все динь-дон. Готово.

– Ой… – сказал Владик.

– Опять "ой"… Что? – поморщилась Ника.

– А название?

– Зачем? И так ясно, что это "Кречет".

– Все равно надо. На всякий случай, – настаивал Владик.

– Почему же заранее не написал?

– А почему ты не напомнила?

– А почему…

– Опять? – подал голос Тилька. – До чего несносные люди! Давайте я напишу!

– А ты умеешь? – удивилась Ника.

– Думаешь, если в школу не ходил, значит, совсем безграмотный?

Конечно, орудовать карандашом Тилька не мог. Это все равно что Владик взялся бы писать телеграфным столбом. Ника расщепила химический карандаш, отломила от грифеля кусочек и просунула в бутылку. Тилька начал выводить на коричневом дереве лиловые буквы.

– Кы… Ры… Че…

– Твердый знак не забудь, – сказал Владик.

– Чего ты лезешь к нему под руку, – сказала Ника.

– Это ты лезешь в разговор, когда не просят!

– Ну-ка прекратите! – велел Тилька. И протянул грифель: – Послюнявьте его как следует.

– Дай я, – предложил Владик. – У нее слюна ядовитая.

– А у тебя слюны вообще нет. Только слезы горючие.

– Скорпион с сережками, – вздохнул Владик.

– Рыданье в очках…

– Сейчас ка-ак…

– Все! – сказал Тилька. Крупно и криво, но зато очень заметно на обоих бортах было выведено:

КРЕЧЕТЪ

Бутылка лежала на залитом солнцем подоконнике. Тилька, блестя розовой искоркой, выбрался из нее и сладко потянулся, раскинув прозрачные ручки.

– Длинь-дело сделано. Теперь только пробка нужна.

Владик и Ника переглянулись.

– А… мастер не дал, – сказал Владик.

– А он и не должен. Пробку надо не стеклянную, а простую. Из пробкового дерева.

– Где же ее взять? – забеспокоилась Ника.

– Где-где! – рассердился Тилька. – Откуда я знаю? Идите во двор, поищите! Этого добра на мусорных кучах полным-полно!

Ника и Владик помчались во двор. Никаких куч там, конечно, не было, мусор сваливали в контейнеры, а их увозила машина. Ника язвительно глянула на Владика: "Сейчас начнешь ныть?" Но Владик не начал. Он набрал воздуху и закричал:

– Андрюшка-а!!

Во двор выскочил второклассник Андрюшка Лопушков – известный всей улице рыбак-любитель и добрый человек.

– Ты вроде бы собирал пробки для поплавков… – сказал Владик.

Андрюшка сбегал домой и подарил Владику и Нике прекрасную пробку – тугую и скрипучую.

– Тилька! Во какая! – похвастался Владик, вернувшись в комнату.

Но Тильки не было. К шпингалету была привязана суровая нитка. Она уходила из окна вниз и терялась в траве. На подоконнике химическим карандашом было нацарапано:

Миня вызвали на рипитицыю

– Просто мы ему надоели, – вздохнул Владик.

– Кто это "мы"? У меня с ним были прекрасные отношения.

Владик промолчал и вставил пробку в бутылку.

За белым, похожим на пароход стадионом "Юный моряк" лежал пустырь. Он зарос вперемешку сурепкой и белоцветом – пыльной высокой травой с пушистыми головками. В траве кое-где виднелись желто-серые глыбы песчаника. Торчало несколько столбов для веревок: тетушки из тайного клуба недавно пытались захватить эту территорию, но им оказали сопротивление ребята с улицы Матроса Кошки – те, что играли здесь в разведчиков и в пряталки.

Одним краем пустырь выходил на береговой обрыв – между оконечностью Приморского бульвара и яхт-клубом. Под обрывом громоздились обломки скал, за ними, у самой воды, тянулась узкая полоса галечника. Дно здесь круто убегало на глубину. Ника и Владик решили, что это место – самое подходящее для спуска "Кречета", если ветер будет дуть от берега.

Ветер дул от берега. Мягкий и теплый. Владик отбросил газету, в которую была завернута бутылка. Газетный лист поплыл по ветру к обрыву. Он задевал головки белоцвета, и похожие на шелковистых пауков семена летели за ним.

На пустыре сейчас никого не было. Только трещали кузнечики. Их звон был похож, на звук Тилькиного барабана.

"Жалко все-таки, что Тилька убежал", – подумал Владик. Но вслух не сказал: Ника опять заявит, что он хнычет.

Владик положил бутылку на плоский камень. Потом они с Никой вышли на обрыв. Море было спокойное. У берега – темно-зеленое, дальше – очень синее. У скал плавали медузы, похожие на громадные белые пуговицы. До воды было метров пятнадцать.

– Добросишь? – строго спросила Ника. – Не грохнешь о камни?

– Не грохну, – серьезно сказал Владик – Но я боюсь: бутылка упадет слишком близко от берега.

– А что делать?

– Давай спустимся, я отплыву с бутылкой метров на тридцать и сразу вернусь… Ты попадешь с тридцати метров?

– Не волнуйся…

Ника посмотрела на часики.

– Поторапливайся, – велела она. – Пять минут осталось.

Прозевать точное время они не боялись: ровно в полдень на бастионе, у выхода из бухты, грохала старинная пушка. Но к этому моменту бутылка должна плавать в нужном месте, а Ника – стоять с рогаткой наготове.

Владик повернулся, чтобы бежать за бутылкой.

На камне бутылки не было.

Она была в руках у волосатого парня. Он сидел на велосипеде и, опираясь ногой о камень, вертел бутылку перед носом. Два других парня – тоже на велосипедах – тянули к бутылке руки.

Владик и Ника подбежали.

– Дайте, пожалуйста, это наша, – быстро и осторожно сказал Владик.

Парень приподнял над седлом обтянутый джинсами зад и обернулся. У него было круглое мясистое лицо, очень похожее на лицо Игнатии Львовны.

– Что за писк? – спросил парень и осклабился.

– Это наша, – повторил Владик.

– Кыш, мотыльки, – сказал другой парень и перехватил бутылку. – Ну-ка, ну-ка? Четой-то в ней такое? Братцы, музейная вещь! – Он приподнял черную, будто нарисованную бровь. – А что нам дадут на рынке за этот экспонат?

Он подбросил и ловко поймал бутылку за горлышко.

У Владика подскочило и упало сердце.

– Это наша! – отчаянно сказал Владик.

– А доказательства? – вкрадчиво сказал третий парень – длиннолицый и белобрысый.

Ника решительно протянула руку:

– Дайте сюда!

– Цыц, сявка-малявка, а то отшлепаю, – добродушно сказал парень с мясистой рожей. И отодвинул Нику. Ника отлетела в стебли белоцвета и заорала:

– Отдай сейчас же, шпана проклятая!

– Такие маленькие, и так ругаются, – укоризненно сказал парень с нарисованными бровями. И опять кинул бутылку. Владик бросился к нему и отлетел от встречного толчка.

Парни оттолкнулись от камня и поехали, перебрасываясь бутылкой, как мячиком.

…Владику казалось, что это было очень долго. Что он несколько часов гонялся за парнями, то умоляя отдать бутылку, то ругаясь, то угрожая милицией. Он не стеснялся ни слез, ни своего крика. Главное – успеть. Потому что – последний день, последний срок! Неужели все погибнет из-за глупой случайности? Из-за каких-то гадов, которые захотели погоготать и поиздеваться…

Они носились между камней, терзая колесами траву и кидая бутылку из рук в руки. И каждый раз она могла грохнуться! И минуты бежали!..

Владик выдохся и встал, опустив руки. И увидел рядом Нику.

– Осталась минута, – как-то очень спокойно сказала Ника.

– Не успеть.

– Если бросить с обрыва, успеем.

– Они не отдадут…

Ника, сжав губы, размотала рогатку и взяла из кармашка сухой глиняный шарик.

– Беги к ним. Как поедут, я грохну по колесу. Из колеса будет дым.

– Нельзя. Они уронят бутылку, она разобьется.

– В траве, может, не разобьется.

Владик опять бросился к велосипедистам. Они заржали, им нравилась такая игра.

И в этот миг, растолкав теплые пласты воздуха, мягко ухнула на бастионе пушка.

– Ура-а-а! Салют! – заорал парень с мясистой рожей и швырнул бутылку высоко-высоко.

Владик видел, как она вертится в воздухе, разбрасывая искры. Потом, достигнув самой верхней точки полета, она замерла на миг…

И взорвалась!

Воздух туго ударил Владика и опрокинул в траву. Мгновенная тень накрыла пустырь. Узкое темное тело повисло над землей на высоте трехэтажного дома. И Владик увидел, что это корабельный корпус.

В те секунды, лежа в стеблях белоцвета, Владик увидел сразу очень многое. Как вскакивают на велосипеды и, пригибаясь, мчатся прочь похитители бутылки. Как Ника со сжатыми губами медленно опускает рогатку. Как длинное тело корабля, обросшее снизу слоем серых ракушек, плавно передвигается в сторону обрыва…

Владик вскочил.

Возникший в воздухе клипер не падал, не снижался. Он плыл к морю, словно понимал, что именно там его место, его жизнь.

Владик задохнулся от восторга. С полминуты он молча смотрел на это радостное чудо. С желтых реев клипера сами собой скользили, расправляясь на ветру и округло надуваясь, снежные паруса.

– Это ты выстрелила?! – крикнул Владик Нике.

У Ники были широко открыты глаза, и клипер отражался в них белыми огоньками.

– Да! – крикнула она. – Я решила: пускай лучше на земле останется, чем совсем пропадет! Пускай даже разобьется! Как-нибудь починим и спустим!

– Он не разобьется! – ликовал Владик. – Он понимает!

– Ты думаешь? – сказала Ника.

9

Клипер был уже над морем.

– Сейчас, сейчас, – прошептал Владик. – Смотри, он ищет место, где опуститься.

Но клипер не снижался. Неторопливо и ровно уходил он от берега на прежней высоте.

– Стой! Ты куда? – закричал Владик и бросился за кораблем. – Опускайся! Опускайся, "Кречет"!

Клипер не слышал. Или не понимал. Или не хотел спускаться. Он уплывал и был уже в сотне метров от кромки обрыва. И Владик понял, что скоро Гошин клипер уйдет далеко-далеко. Дальше желтого обрывистого мыса с похожим на белый карандаш маяком, дальше синих сторожевиков, которые маячат у горизонта. И растает, как тают маленькие светлые облака.

– Не надо! Подожди!! – крикнул Владик. Но «Кречет» продолжал свой бесшумный, ровный путь.

Больше Владик не кричал. Он почувствовал, что громадному, окрыленному солнечными парусами кораблю нет никакого дела до мальчишки, который мчится где-то далеко позади и внизу. С высоты он похож на букашку.

Но Владик бежал – молчаливо и отчаянно. Потому что улетала надежда увидеть Гошу. Бежал, хотя знал, что это бесполезно. Скоро обрыв…

Если бы оказаться там, на палубе! Владик ухватился бы за штурвал… Нет, не за штурвал. Там на брашпилях есть стопора. Владик знает: надо их выбить, и тогда с грохотом ринутся вниз на цепях якоря…

Он бежал, бежал, мчался и ни на что не надеялся, но каждой клеточкой тела стремился хоть на чуточку приблизиться к кораблю!.. Если бы полететь! Рвануться вверх, ввинтиться в воздух, который упругими волнами бьет навстречу! Это же можно, если еще быстрей, если еще отчаянней вперед!..

И Владик полетел.

Он летел очень низко, издали казалось, что он все еще бежит. Но сандалии не касались земли, они чиркали по головкам белоцвета и желтым цветам сурепки.

Владик протянул руки к улетающему клиперу. Воздух рвал его рубашку, оттягивал назад волосы, остро прижимал к переносице очки. Трава хлестала по сандалиям все быстрее и жестче. Владик рванулся вверх и…

Что-то похожее на тугой резиновый шнур зацепило ему ноги.

Инерция бросила Владика вперед, в ломкие стебли, швырнула через голову, протащила плашмя по мелким камням. Владик затих в траве и сначала ничего не чувствовал. Только давила темнота и тишина, будто его завалили тяжелыми кожаными подушками. "Вот так и разбиваются насмерть", – подумал Владик. Но тут в него десятками ржавых гвоздей воткнулась боль.

Он застонал и поднялся, опираясь на руки.

– Владька, ты где? Ты что? Живой?

– Нет, – сказал он разбитыми губами. И поморгал. Залитые слезами глаза видели только размытые пятна света.

– Где очки? – простонал он.

– Очки? Не знаю… ой, вот они. Только одно растрескалось…

– Дай…

Ника нацепила на него очки и сказала:

– Вставай.

– Ага, "вставай". Тебе бы так… Где "Кречет"?

– Вон, у мыса.

Владик снова поморгал. И различил наконец правее мыса улетающий клипер. Он казался теперь совсем небольшим – как модель в Корабельном музее.

– Ушел, – сказал Владик. И заплакал от боли и от горечи.

– Наверно, он не смог опуститься, – вздохнула Ника. – Он ведь родился в воздухе, значит, и будет навсегда воздушный корабль. Волшебный.

Владик продолжал плакать.

– Ну-ка встань, – сказала Ника.

Всхлипывая, он встал.

– Здорово ты треснулся, – заметила Ника. – Ладно, перестань. Пройдет.

– Дура ты, – всхлипнул Владик– Что пройдет? Мастер не будет делать новую бутылку. И Гоша не вернется…

– Ну… почему не вернется? – неуверенно сказала Ника. – Корабль-то есть. По-моему, Гоша уже там.

Владик забыл про боль.

– Откуда ты знаешь?

– По-моему, я видела… На корме…

– Гошу?

– Я же не знаю: Гоша там или кто. Но кто-то был…

– Врешь, – сквозь слезы сказал Владик.

Ника вскинула в салюте руку с зажатой рогаткой:

– Честное железное, надежное-якорное: видела, как мелькала на корме тельняшка.

Владик опять всхлипнул, но уже обрадованно.

– Перестань реветь, – сказала Ника. – Ох и нытик ты, честное слово…

– А ты… – сказал Владик. – А ты…

– Давай-ка спустимся к воде, – усмехнулась она. – Промоешь боевые раны.

Владик облизнул распухшие губы, потрогал ушибленное плечо, осторожно переступил побитыми ногами. Царапины набухали темной кровью. Ника взяла его за локоть. Хромая и постанывая, Владик пошел с ней к обрыву.

Медленно и осторожно они спустились по изломанной тропинке среди нависающих глыб. На узком галечном пляже Владик начал расстегивать сандалии, чтобы войти в воду.

– Не разувайся, иди так, – сказала Ника. – Здесь дракончики водятся. Наступишь на плавник – вот тогда повизжишь.

Владик сердито хмыкнул, но послушался. Прямо в сандалиях забрел по скользкой гальке в воду. Выше колен. Плеснул пригоршней в лицо, потом окунул руки до локтей. Ссадины сильно защипало, но это была уже не страшная боль: в морской воде много йода, от нее ничего, кроме пользы. Владик выпрямился. С пальцев, с подбородка и с ушей капало. Очки были в брызгах, но все-таки Владик снова разглядел в небе клипер. Тот был уже далеко и казался светлым пятнышком. На мысу, у подножия маяка, бегали и махали руками люди. Маяк вдруг замигал красными вспышками. При свете дня это было удивительно…

Когда поднялись по тропинке, Владик опять охнул и присел на плоский камень.

– Подожди, передохну. Кости трещат.

– Только не строй из себя инвалида, – сурово сказала Ника.

– Как ты мне надоела, – вздохнул Владик. – Только и знаешь воспитывать…

Он опять отыскал глазами "Кречет". Тот был еле виден – тающая белая звездочка.

– Пора домой, – тихо сказала Ника. – Сказка про воздушный корабль кончилась. Все хорошо.

– Что хорошего? – отозвался Владик. – Гоша-то не вернулся.

– Да, – кивнула Ника. – Но главное не в этом.

– А в чем?

– В том, что он все-таки ожил.

– Если бы это знать точно, – печально проговорил Владик.

Ника серьезно сказала:

– Посуди сам. Все вышло, как было задумано: бутылку сделали, деревяшку от «Кречета» нашли, корабль появился. Значит, и последнее чудо обязательно получилось, только мы не видели. Гоша наверняка на "Кречете".

– Правильно! – обрадовался Владик и вскочил. Сморщился от боли и снова сел. – Да… Но тогда, я думаю, Гоша еще прилетит.

Ника смотрела внимательно и немножко грустно.

– Может быть… – сказала она. – Только ни в одной сказке я не читала, чтобы летучие волшебные корабли возвращались.

– Потому что им незачем было возвращаться, – возразил Владик. – А на этот раз есть зачем… Гоша вернется. Спорим?

– Не буду я спорить, – вздохнула Ника. – Пусть вернется… Все равно это будет совсем другая сказка…

– Почему? Какая еще другая?

Ника сорвала головку белоцвета, дунула и, глядя, как улетают семена, сказала:

– Другая. Твоя… А до сих пор была наша с тобой, общая…

Владик моргнул. Поправил треснувшие очки, чтобы внимательней взглянуть на Нику. Но почему-то смутился и стал смотреть на прилипшую к разбитому колену паутинку. Один ее конец дрожал на ветерке. В паутинке играла крошечная искорка. Будто на плече у Тильки.

Владик сипловато спросил:

– А теперь?

– Что? – тихо отозвалась Ника.

– Сказка… Теперь уже, что ли, не общая?

Ника усмехнулась.

– Ты забыл, – сказала она снисходительно, как маленькому. – Я же обещала: кончим возню с твоим «Кречетом» – и я больше не буду надоедать. Ну, пока…

Она медленно шагнула от камня. Остановилась. Сделала еще шаг. Владик вскочил. Ойкнул от боли в колене и все же прыгнул за Никой. И крепко схватил ее за руку.

– Ты куда?

– Домой, – сказала Ника насупленно и не очень уверенно. – Ты чего? Пусти…

Владик сказал:

– Но это же… Ника! Просто свинство непрозрачное!

– Почему? – она отвернулась.

– Конечно, – пробормотал Владик. – Тут человек весь ободранный, искалеченный… а она… домой.

– Ах ты, несчастненький! – воскликнула Ника. – Ладно уж, провожу. А может, на ручках отнести?

– Обойдусь, – буркнул Владик и, морщась, пошел по тропинке к шоссе.

На шоссе мелькали разноцветные машины, их было гораздо больше, чем всегда. Среди этих машин мчались лиловые "Жигули". Конечно, Владик и Ника не знали, что это едет профессор Чайнозаварский. Он спешил в редакцию со срочной статьей, в которой говорилось, что никакого летучего корабля над городом не было. Потому что, если он был, его следует отнести к неопознанным летающим объектам (НЛО), а таких объектов не бывает. Это знают все, кто читал его книгу "Небесный бред – опасный вред"…

Ника шла рядом с Владиком. Тропинка была очень узкая, и Нике пришлось шагать по траве. Они с Владиком быстро посмотрели друг на друга. Отвернулись и прикусили губы, потому что у обоих поползли улыбки. Владик споткнулся, опять охнул и захромал сильнее.

– Может, палочку найти? – торопливо спросила Ника. То ли всерьез, то ли с подковыркой.

– Все-таки ты ужасная вредина, – вздохнул Владик.

– А ты кошмарный нытик.

– Ах ты… Ох… Наверно, у меня трещина в коленной чашечке.

– В языке у тебя трещина! – рассердилась Ника. – Давай держись за меня, мученик…

Владик подумал и легонько оперся о ее плечо. Потом вдруг взял покрепче. И сказал:

– Теперь не убежишь.

Ника растерянно мигнула. Отвернулась и хмыкнула:

– Хитрюга.

Они прошли еще с десяток метров и увидели, что из-за камня шагнул им навстречу мальчишка.

10

Мальчишке было лет семь.

У него были волосы, как стеклянное волокно, и дерзкие голубые глаза.

Он был худой, незагорелый и голый.

Ника смущенно замигала, но тут же строго сказала:

– Ты чего это так гуляешь?

– Я не гуляю, а вас жду, – сказал мальчишка звонким и немного капризным голоском.

– Ну, все равно… в таком виде.

– А в каком же мне быть виде, если я такой появился?

– Откуда ты появился? – удивилась Ника.

– Из бутылки, конечно!

Владик обалдело заморгал.

– Из какой бутылки?

– Да вы что! – закричал мальчишка. – Совсем не видите, что ли? Совсем не понимаете?

Он выхватил из высокой травы и надел через плечо большущий сверкающий барабан.

– Тилька-а… – ахнул Владик.

– А кто же еще!

– Как это ты… получился?

– Потому что я хотел стать настоящим! Я в бутылке спрятался под корабликом и ногами за руль зацепился, чтобы о стенку не длинькнуться. А когда бутылка лопнула, меня ка-ак кинет! Вон туда, в траву! Воздушной волной! Я же не знал, что бутылка в воздухе разорвется. Думал, что мне совсем длинь…

– Тут такая заваруха была… – сказал Владик.

– Я все видел, – отозвался Тилька. – И как ты о тень дзынькнулся. Думал сперва, ты совсем вдребез-з-зги.

– О какую тень? – удивился Владик.

– Ты разве ничего не понял? Тень от веревки. Она качалась на траве. А когда ты зацепился, она – динь! – и пропала.

– Чертовы веревочницы! – сказала Ника. – Завтра я объявлю им решительную войну. А пока пора домой… Владик, дай Тильке рубашку, она ему до колен будет, сойдет за весь костюм.

Владик остался в майке. Тильку обрядили. Он сказал капризно:

– Как платье. Все смотреть будут.

– Смотреть будут на твой барабан. А тебя из-за него и не видать почти, ты еще маленький, – разъяснила Ника.

– Не такой уж я маленький. Я в первый класс пойду. Должны принять, сейчас еще самое начало учебного года.

– А жить-то где будешь? – спохватился Владик.

– Как где? У стекольного мастера. Я же все-таки его ребенок!

Ника ехидно сказала:

– Теперь-то он тебя сможет воспитывать как надо.

– Динь-да? – опасливо отозвался Тилька. – Ну уж фигушки вам стеклянные…

– Пошли! – скомандовала Ника.

И они опять двинулись через пустырь. Впереди – веселый барабанщик в длинной голубой рубашке и с белым барабаном, на котором сияли хрустальные обручи. Шагах в пяти от барабанщика – Владик и Ника. Владик уже не держался за Нику, но все еще прихрамывал и морщился. Один раз охнул.

– Не стони, не стони, – сказала Ника. – Кости целы, остальное заживет.

– Ох и зануда, – сказал Владик.

Тилька оглянулся на них:

– Опять ругаетесь?

– Да нет, что ты! – по привычке сказали Ника и Владик. Посмотрели друг на друга и засмеялись. Но потом все-таки показали друг другу языки.

– Что это у тебя с языком? – удивился Владик. – Совершенно синий!

– Я же грифель мусолила. Забыл?

– Да? А я думал…

– Что ты думал?

Владик усмехнулся:

– Когда я маленький был, меня пугали: если буду ругаться или что-нибудь нехорошее говорить, язык посинеет и отвалится…

– А что я такое нехорошее сказала?

– То, что Гоша не вернется! Разве не говорила?

– Я же не точно. Просто я сомневалась, – примирительно сказала Ника.

– А теперь? – быстро спросил Владик. – Сомневаешься?

Ника подумала и осторожно призналась:

– Немножко…

– Он вернется, – тихо сказал Владик.

– Обяз-зательно, – подал голос Тилька и стукнул в барабан.

– Ну и хорошо, – отозвалась Ника.

– По-моему, он вернется… – Владик остановился. – А как же иначе? Я же ему рифму придумал.

Ника молчала, будто не решалась спросить. Но через минуту все же спросила:

– А… что за рифма?

Потом отвернулась и стала щелкать рогаткой по головкам белоцвета.

"Ни единому человеку не скажу", – вспомнил Владик разговор с Гошей.

"Ну, почему ни единому. Надежному-то можно. Если он… это самое… скажем, твой хороший друг".

Владик опять взялся за Никино плечо. И сказал:

#

… "Кречет"!

Лети мне навстречу…

И тогда он, и Ника, и Тилька услышали сперва летящий шелест, потом шум рвущегося воздуха и голос ветра среди надутого полотна и натянутых тросов.

И солнце закрыли вырастающие паруса.


1983 г.


Купить книгу "Возвращение клипера «Кречет»" Крапивин Владислав

home | my bookshelf | | Возвращение клипера «Кречет» |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 12
Средний рейтинг 4.7 из 5



Оцените эту книгу