Book: Семя Ветра




Купить книгу "Семя Ветра" Зорич Александр

Пролог

Когда забытье завладело памятью Герфегеста, прошлое почти полностью перестало существовать для него. Только родовое имя осталось в памяти – как маяк в ночи.

Он был Конгетларом – в этом у него не было никаких сомнений. Но ничего больше Герфегест не помнил.

Семь долгих лет, проведенных в Сармонтазаре, не возвратили ему памяти о своем Доме. Лишь трижды за много лет ему случилось назваться Конгетларом. Но ни разу имя его Дома не вызвало ни в ком даже тени понимания.

Это имя было чужим в Сармонтазаре.

Память вернулась к Герфегесту вместе с Семенем Ветра – осколком волшебства, которое попало к нему в руки после долгих лет, проведенных в скитаниях и жестоких битвах. Вначале Семя возвратило ему знание о Ветре. Затем – о Пути Ветра. И наконец – об Идущих Путем Ветра, о мужчинах и женщинах его Дома, Дома Конгетларов. Восьмого и самого своеобычного из благородных Домов Алустрала.

В ослепительно ярких снах перед Герфегестом раскрывались картины ушедших в небытие дней. Безбрежные, хищные моря Синего Алустрала, гордые крепости, уходящие в неласковые грозовые облака, многоярусные корабли, златотканые штандарты, кичливые гербы и исполненные тайны улыбки прекрасных женщин…

Долгое ученичество в Обители Ветра и беспощадные схватки… Иногда – за победу, чаще – за жизнь. Звон стали, посвист стрел, надсадный крик, медленно уходящий в стон…

В живых картинах прошлого он видел свое лицо. Видел и лица своих родственников. Они проступали сквозь пелену непоправимого, их глаза сияли темным пламенем ярости. Они повествовали о Падении Дома Конгетларов.

Семя Ветра, найденное им в подземельях цитадели Тайа-Ароан, возвратило Герфегесту утраченную книгу родовой памяти. Пожелтевшие страницы этой книги были щедро обагрены кровью и напоены ядом несбывшихся надежд.

Живя в аскетическом уединении среди Хелтанских гор, Герфегест не знал, стоит ли радоваться обретенному знанию. Едва ли оно способно изменить его жизнь к лучшему. Да и по силам ли тяжесть такого знания последнему отпрыску испепеленного Дома? Едва ли, едва ли.

Так думал Герфегест, вдыхая ледяной воздух гор. Он был уверен, что путь в Алустрал закрыт для него навсегда. Потому что Врата Хуммера непроницаемы. Потому что в Алустрале уже четырнадцать лет его дожидается смерть. У людей Алустрала слишком хорошая память.

Потому что – и это самое главное – пропитанный ужасом и ненавистью междоусобий мир Алустрала не стоит даже сухой былинки под его, Герфегеста, ногами.

Герфегест не сомневался в том, что горькие воспоминания о его пасмурной родине, подаренные ему Семенем Ветра, – последнее прощание с землей его предков.

Но затейница-судьба распорядилась иначе.

Часть первая

Мир Суши

Глава 1

Посланцы Алустрала

1

Врата Хуммера не пропускают живых тварей.

Только мертвых.

Человек может – может, если знает правильные слова на Истинном Наречии – прикинуться мертвой тварью и остаться живым. Лошадь – нет. Поэтому прошедшие через Врата были пешими. Они перемещались совершенно бесшумно и им не нужно было беспокоиться о том, что рассерженный конский храп выдаст их в безмолвный предрассветный час.

Слепец, который был с ними, нетерпеливо грыз прутья стального намордника. Он чуял Семя Ветра лучше самой натасканной ищейки, он привел своих хозяев сюда и жаждал получить причитающееся ему по праву. Его уже давно не кормили ничем вкусным. Очень давно.

Круглое, небрежной кладки строение, прилепившееся к краю каменистого холма среди корней исполинской сикоморы, было окружено со всех сторон.

Предводитель отряда произнес слова, ошибиться в которых означало умереть.

Слепец ответил едва различимым голубым проблеском в трех буграх на его омерзительной голове. Предводитель – сейчас его звали Мелет – не ошибся. Он хорошо помнил заклинание.

Мелет снял со Слепца намордник, освободил его передние роющие лапы от кожаных перевязей и отстегнул поводок вместе с кованым стальным ошейником. Теперь Слепец был предоставлен самому себе.

Не прошло и минуты, как он исчез под землей.

Пластинка лунного камня, врезанная в ошейник Слепца, просветлилась. В ее молочно-белых недрах Мелет теперь мог видеть Нить Бытия страшного паука-убийцы, которого Врата Хуммера пропустили в этот мир без малейшего неудовольствия.

Слепец не был живой тварью. У него не было жизни – лишь бытие.

2

В эту ночь в его сны снова пришел грохочущий Алустрал.

Герфегест уже успел привыкнуть к ним, привыкнуть к тому, что любая ночь может принести страшную реальность прошлого.

Каждый сон рассказывал ему что-то новое о его жизни там, по ту сторону Врат, и каждый раз он проклинал непрошеное вторжение былого. Кто сказал, что это легко – помнить?

Это была страшная война. Страшная и жестокая. Так не истребляют крыс. Так люди могут истреблять только людей. Весь мир против Дома Конгетларов. Армия против крепостцы. Флот против галеры. Сорок убийц против одного человека с секирой на длинном и легком древке. Таком длинном, таком легком…

Герфегест видел смерти людей своего Дома, видел, как плавились камни цитадели Наг-Туоль, видел, как исполинские каракатицы, послушные флейтам Пастырей, сокрушили трехмачтовый корабль его отца. Видения сменялись с непостижимой быстротой. Но вдруг бурные потоки его сна встретились с чуждой преградой и замедлили свой бег…

Вечер. Древнее круглое святилище, прилепившееся у корней исполинской сикоморы. Он, Герфегест, сидит на камне, погрузив ноги в ледяной ручей, в двадцати шагах от своего дома. В его руках – меч, его глаза закрыты, солнце медленно погружается в расштрихованный океан серых, лишенных листвы деревьев. Это не Алустрал. Это Сармонтазара.

Уже совсем темно, но все-таки Герфегест видит, как стремительная вода несет к нему нечто. Еще не опасность, но уже ее тень, ее эхо.

Упитанный дохлый паук, светящийся на поверхности ручья, как в пучинах синих морей Алустрала светятся орды гигантских медуз и полчища жирных креветок, которых на южных островах называют «крак», а на северных – «эльор».

Паук совсем близко. Меч Герфегеста словно бы невзначай проворачивается в его ладонях, и вот уже две половинки исполинского паука, рассеченного лезвием вечной волосяной заточки – гордостью Белого Кузнеца Гаиллириса, – продолжают путь вниз по течению.

Сон обнажает свои черные, гнилые клыки. Четыре бронзовые статуи-хранительницы в жилище Герфегеста наполняют мир тревожным, горестным стоном.

3

Герфегест открыл глаза вовремя.

Статуи-хранительницы надсадно гудели.

Ойкнула, вцепившись в его плечо, пробудившаяся Тайен. Герфегест не видел, но знал, что утоптанный земляной пол, единственным украшением которого была плетеная из тростника циновка без узора, вспучился на пол-локтя. Может быть, ему поведало об этом слабое дуновение ветра? А ведь ветер не лжет тем, в ком течет кровь Конгетларов.

– Все хорошо. Не о чем беспокоиться, – совершенно спокойно сказал Герфегест Тайен, ловя себя на мысли, что так бессовестно он еще не лгал никому.

Мгновение спустя он, перекатываясь через левый бок, стрелой вылетел из-под медвежьей шкуры.

Его правая рука безошибочным движением выдергивала меч из ножен, повешенных в изголовье кровати. А глаза Герфегеста, расширяясь от ужаса, наблюдали за тем, как из-под земли, разгораясь мертвенным бледным светом, появляются многоколенчатые конечности.

Первым ударом Герфегест укоротил Слепца на одну ногу. Но остальные одиннадцать вкупе с телом уже полностью выпростались из-под земли. Глухо зашипев, Слепец обрушил на Герфегеста сдвоенный ложноязык.

Жгучий бич просвистел там, где Герфегеста не было. Уже не было – Ветер быстр и стремителен; всякий из Конгетларов, кто не научился этому, умирал еще до совершеннолетия. Остальные жили дольше. Жили, чтобы исчезнуть навсегда в жерновах войны.

Герфегест был лучшим из Конгетларов. Теперь уже безусловно лучшим, потому что некому было оспорить его первенство.

Слепец был опасным противником. Три выпада Герфегеста не достигли цели – тварь ловко отскакивала назад, а в третий раз полоснула ложноязыком по его ногам.

Он упал на спину и тотчас же две пары передних лап Слепца впились Герфегесту в грудь, пришпиливая его к земле, как булавки итского любознателя – бабочку.

Гортанный вскрик Тайен – и длинная цепь, увенчанная шипастым шаром, вошла Слепцу прямо между слуховыми буграми.

Слепец ослабил хватку, озадаченный таким оборотом дела. Вкусное-мягкое-беззащитное оказалось тоже противником. Противника надлежит уничтожить.

Тайен имела неплохую реакцию. Но она не имела такого безошибочного чутья в темноте, как Герфегест. Ложноязык Слепца заставил ее вскрикнуть вновь. На этот раз от боли.

Но благодаря Тайен Герфегест вновь получил возможность сражаться и ярость утроила его силы.

Он откатился в сторону, подальше от многоострых лап Слепца, вскочил на ноги и, видя, как тварь вся подобралась для рокового прыжка в сторону Тайен, всадил меч между ороговевших пластин – туда, где брюхо паука сочленялось с грудью.

Слепец рванулся, вывернул меч из кисти Герфегеста и в испуге отпрыгнул назад, недоумевая. Боли он почти не чувствовал, но теперь где-то внутри у него засела мерзкая полоса стали, и она мешала ему.

Герфегест слышал, как стонет раненая Тайен. Он видел перед собой неслыханно живучего противника: хонх-а-раг, грютский паук, который, как известно, тоже отнюдь не дитя, от такой раны умер бы в одно мгновение.

Он понял, что против этого гостя не поможет ни стрела, ни боевой цеп, ни десяток «крылатых ножей». Рано или поздно тварь убьет их, изможденных боем в темноте. Статуи-хранительницы вторили его мыслям печальным гудением.

Кроме силы своих рук, кроме силы своего оружия, удесятеренного искусством Пути Ветра, у Герфегеста не было ничего. Ничего – кроме Семени Ветра.

Он хранил его в небольшой каменной чаше, не тая, потому что судьбы вещей неподвластны смертным. Подчас спрятанное за семью замками уходит от человека, как вода из растрескавшегося кувшина. Иногда – наоборот. Никому не дано знать плетения Нитей Лаги.

Герфегест не знал, в чем сила Семени Ветра, он просто хранил его. Если оно сейчас не поможет ему – значит, не поможет уже никогда, значит, многолетние поиски его были всего лишь праздным развлечением, азартной кровавой возней.

Эти мысли пронеслись в голове Герфегеста быстрее проблеска молнии, пока он, уклоняясь от очередного броска Слепца, в одном диком, немыслимом прыжке достигал угла, где на простом деревянном постаменте стояла чаша с Семенем Ветра.

Он схватил его – небольшое, граненое, тусклое – и, сжав в кулаке, развернулся навстречу Слепцу, осознавая, что от смерти его отделяет ровно одно неверное движение.

Что теперь?

Он не знает нужных слов, он не знает сути Семени, а его едва заметная тяжесть в ладони – ничто перед тварью-убийцей. С чего он взял, что эта вещь вообще в состоянии кому-либо помогать?

И тогда Тайен произнесла слова, которых он не слышал от нее никогда раньше. От нее – никогда.

Последний раз он слышал звуки этого наречия семь лет назад. Говорившие на нем не были людьми. Говорившие на нем были его врагами, говорившие на нем были его друзьями, говорившие на нем были могущественны, как само небо. Но они были Звезднорожденными, не людьми.

Однако сейчас ему было совершенно безразлично, откуда Тайен, девушка из забытой горной деревни, знает Истинное Наречие Хуммера. Потому что вместе с первыми звуками ее голоса Семя Ветра в его ладони полыхнуло живительным огнем, который мгновенно поднялся вверх по руке, вошел в сердце и мозг и заставил все тело, радостно вздрогнув, принять могущественное Изменение.

Ложноязык Слепца, ринущийся в незащищенное лицо человека, встретил шершавую, твердую как сталь кору, стремительно прорастающую шипами навстречу врагу.

Слепец не мог постичь происходящего. Безошибочное чутье подсказывало ему: надо отдернуть ложноязык. Но сделать это было уже невозможно – две руки-лианы изменившегося Герфегеста обвили ядовитую плоть Слепца и притянули его к себе.

Прежде чем Слепец успел по-настоящему испугаться, в его плоть, проникая сквозь сочленения хитиновых пластин, вошли тысячи мелких, быстрых, всепроницающих корней…

Мелет, предводитель отряда убийц, с непониманием и страхом смотрел, как в пластине лунного камня блеснула яркой вспышкой, мгновение спустя поблекла и погасла нить бытия Слепца.

4

Тайен зажгла факел, хотя в нем теперь не было особой нужды: где-то за высокими пиками Хелтанских гор медленно подымалось солнце и прозрачная весенняя ночь сменялась мглистой предрассветной серостью. Сквозь узкие проемы под потолком в святилище вползал приглушенный туманом свет.

Понимание происходящего пришло к Герфегесту сразу же, без переходов, одним рывком.

– Я… я был растением?

– Не вполне, – серьезно покачала головой Тайен. – Но ты полагал себя растением и благодаря Семени Ветра смог собрать в себе силу деревьев и трав с десятков окрестных лиг. Ты вобрал ее в себя, как срез со стеклянного шара собирает солнечные лучи в одну ослепительную точку и прожигает лист черного папируса. Ты смог направить силы растущего против этой твари, и ты разрушил ее. Разрушил, но не убил, ибо невозможно убить неживущее.

Герфегест посмотрел себе под ноги. Пол святилища был устлан тошнотворными останками паукообразной твари.

Разодранные пластины хитина. Вывороченные из суставов лапы, покрытые сотнями коготков. Стеклянистые внутренности, похожие на сгустки омерзительного студня. Все пребывало в мелком, едва заметном движении, бессильно поскребывало по распоротой тростниковой циновке, судорожно сгибалось, едва заметно дышало. Сон про паука в ручье был вещим?

Откуда Тайен ведомо Истинное Наречие Хуммера? Какова полная сила Семени Ветра, если сейчас ему – не более чем опытному воину, но отнюдь не искушенному магу – удалось разрушить страшного врага? Что привело сюда тварь, о которой никто и не слыхивал в Сармонтазаре?

Вопросы теснились в гудящей голове Герфегеста, саднила израненная грудь, но статуи-хранительницы не умолкали. Они лишь сменили тон и лад своего предупредительного гудения.

Это означало, что времени на разговоры у них нет.

День обещал быть солнечным и жестоким. В подтверждение мыслей Герфегеста снаружи раздался щелчок тетивы и в дверь что-то стукнуло. Конечно, стрела.

5

Если тебя хотят убить, незачем выпускать стрелу в твою дверь. Нужно целиться в твое горло. И всадить железное жало точно в кадык – чтобы наверняка.

Герфегест не сомневался в том, что паук-убийца и неведомые гости за дверью связаны одной неразрывной, хотя пока еще и непонятой цепью причин.

Вначале незваные гости хотели его убить, теперь же обстоятельства изменились и они хотят разговора. Значит, надо поговорить. Почему нет?

Герфегест был по-прежнему наг, но отнюдь не смущался этим. Подобрав среди останков Слепца свой меч, он подошел к двери. Немного помедлил. Потом распахнул дверь настежь.

Выстроившись полукольцом у ручья, напротив святилища стояли полтора десятка человек.

Они были одеты в пластинчатые панцири с огромными декоративными наплечниками. На головах у них красовались гребенчатые шлемы с полумасками, прикрывающими глаза и нос.

Вооружены незнакомцы были преимущественно секирами на длинных древках, трое имели короткие луки с крутым прогибом. А один, стоящий чуть впереди остальных и выделяющийся небольшим церемониальным щитком на левом предплечье, опирался на палицу с массивной многогранной главой. Он поигрывал цепью с разомкнутым ошейником, который пришелся бы впору теленку, но отнюдь не собаке.

Три лучника – значит, застрелить его, в совершенстве владеющего «веером бражника», будет непросто. Хорошо.

Десяток обалдуев с секирами – значит, его все-таки зарубят. Зарубят, оставив в кровавой траве шесть-семь своих. Плохо.

Два черных лебедя на пурпуре церемониального щитка – значит, Алустрал пришел в Сармонтазару. Потому что черные лебеди – птицы Гамелинов. Очень, очень плохо.

– Я имею два вопроса, – сказал главный, когда приличествующий молчанию срок истек. Теперь по привычным установлениям Алустрала полагалось либо говорить, либо сходиться в танце бурана стали, либо расходиться. Расходиться, похоже, никто не собирался, рубиться было рано, оставалось говорить.

– Я имею два вопроса, – повторил главный, смакуя каждое слово («Наверное, общаться с людьми ему выпадает редко», – некстати подумал Герфегест). – Где мое животное и ты ли Герфегест из проклятого Дома Конгетларов?

– Твое животное… – Герфегест усмехнулся. – Оно очень устало и легло отдохнуть. Если хочешь, можешь ложиться рядом – я не буду возражать.

– Отвечай на второй вопрос! Ты – Герфегест?! – рявкнул Мелет.

– Да, я Герфегест, – с достоинством поклонился Герфегест. – Из бесчестно истребленного Дома Конгетларов, – добавил он и в глазах его блеснули кровавые отблески пламени. Пламени над башнями Наг-Туоля.



– Хорошо, Герфегест из проклятого Дома Конгетларов, – сказал Мелет с особым нажимом на «проклятом». – Мое животное приходило не за твоей жизнью. – Герфегест был другого мнения, но он счел за лучшее промолчать. – Оно искало одну вещь, которая принадлежит пославшим меня. Имя этой вещи – Семя Ветра. Отдай ее нам и мы уйдем. Уйдем так же, как некогда ты ушел из Алустрала. Мы не причиним вреда ни тебе, ни твоей женщине.

С последними словами Мелет едва заметно улыбнулся, бросив взгляд куда-то за спину Герфегеста.

Герфегесту не нужно было оборачиваться чтобы понять, что в дверях святилища давно стоит Тайен. Стоит, так же, как и он, не стесняясь своей наготы, и в ее руках сейчас напряженный лук, а через плечо повешены колчан и широкая перевязь с метательными ножами.

Ее отражение Герфегест видел в глазах Мелета, и еще, к своему огромному удивлению, он видел, что Мелет не лжет. По крайней мере предводитель отряда верил своим словам. В противном случае его лицо раскрыло бы Герфегесту темные намерения своего обладателя.

Со своей стороны, Герфегест счел ложь унизительной.

– Твое животное не ошиблось. Семя Ветра действительно со мной. Но ответь – по какому праву вы пришли требовать с меня то, что сполна оплачено моей кровью? Я искал Семя Ветра семь лет, я истоптал Сармонтазару от Када до Магдорна, от Цинора до Хелтанских гор и сделал это не единожды. Семя Ветра принадлежит мне, как мои легкие и печень.

Мелет рассеянно пошевелил носком сапога свившуюся у его ног цепь Слепца.

– Твои легкие и печень слишком легко достать теперь, человек из проклятого Дома Конгетларов. Слишком легко, чтобы ты мог спорить.

Мелет был прав. Его правота была воплощена в мощных панцирях пятнадцати воинов, принадлежащих Дому Гамелинов. Его правота тусклым пламенем жила в широких лезвиях секир. Его правота была вплетена в тетивы куцых складных луков.

Когда-то у Герфегеста был друг. Элиен, сын суровой северной Харрены, прожил короткую человеческую жизнь длиною в двадцать два года, превзошел ее и последние семь лет бытийствовал прошедшим через второе рождение Звезднорожденным.

На исходе своей человеческой жизни Элиен начал войну за спасение своего Брата по Слову. «Слишком долгая история, чтобы вспоминать ее перед лицом своих убийц», – подумалось Герфегесту. Элиен выиграл войну, спас Брата по Слову и обрел преданного друга – Герфегеста. Но, главное, в этой войне Элиен нашел свою любовь, странную и непостижимую Гаэт, девушку-тень.

Герфегест навсегда запомнил тот день – второе число месяца Вафара. В тот день закончилась их дружба.

Элиен, только что переживший второе рождение, превзошедший свою человеческую сущность и необратимо изменившийся, оставался, чтобы навсегда забыть о войне и жить во имя любви к Гаэт. Герфегест, последний из Конгетларов, уходил, чтобы найти Семя Ветра и раствориться в Хелтанских горах.

Тогда Герфегест не понимал Элиена, не понимал, что означает новая отрешенность в его взгляде. И только встретившись с Тайен, он понял, что в жизни нет и не может быть ничего лучше покоя, ничего выше любви. Ни слава, ни могущество, ни борьба во имя призрачной справедливости не стоят ни любви, ни даже покоя.

Сейчас, стоя с обнаженным мечом перед своим кровавым прошлым, которое жестоко и решительно вторглось в безмятежность настоящего, Герфегест принял решение, о котором – он это знал совершенно доподлинно – ему никогда не придется жалеть. Ни ему, ни Тайен.

Герфегест разжал левый кулак и протянул Семя Ветра Мелету.

– Вот оно. Возьмите его и уходите. Можете передать Гамелинам, что Герфегест из Дома Конгетларов умер сегодня ночью от укуса горной сольпуги.

Мелет, удовлетворенно кивнув, неспешно направился к нему, чтобы взять Семя Ветра и уйти. Так велел ему тот, кому он служил. Люди Алустрала жестоки, но они никогда не язвят побежденных – если, конечно, не получили приказания язвить их. Мелет шел молча, ничто не выдавало его торжества над Герфегестом.

– Этого нельзя делать, Герфегест, – россыпью «крылатых ножей» прозвенели слова Тайен. Она говорила на языке герверитов – она не хотела, чтобы ее понимали Мелет и его люди.

Вслед за этим зазвучало уже слышанное Герфегестом заклинание на Истинном Наречии Хуммера. События посыпались, как горох из треснувшего мешка.

Тайен, вскинув лук и рывком натягивая тетиву, послала стрелу в Мелета.

С ужасом перед необратимостью происходящего наблюдая, как Мелет падает, неловко подворачивая раненую ногу, Герфегест почувствовал, что его тело охвачено уже знакомым порывом обратиться в средоточие древесной плоти.

Тайен оставалось произнести еще ровно два слова, чтобы Изменение завершилось окончательно, но лучники уже выстрелили. Три стрелы рассекли утреннюю дымку.

Часть силы Семени Ветра уже вошла в Герфегеста и только это спасло его от смерти.

Стрела лопнула в четырех пальцах от его груди и упругие волокна расщепленного ивового прута, хлестнув его по лицу, отпрянули назад, слизнули с ладони Семя Ветра, упали на землю.

Две другие стрелы были назначены Тайен и обе отведали ее плоти. У Тайен еще оставались силы произнести заклинание до конца, но в нем уже не было смысла – в руке у Герфегеста больше не было Семени Ветра. Он почувствовал, как незавершенное Изменение стремительно обратилось вспять, оставляя его при прежней человеческой сущности.

Мелет во всю глотку призывал Ярость Вод Алустрала снизойти на головы вероломных обманщиков, но и без его приказаний люди Гамелинов были уже совсем близко.

Истекающая кровью Тайен наградила Мелета еще одной стрелой – на этот раз слишком самоуверенно. Стрела истратила всю убойную силу, чтобы пробить ромбовидное зерцало на груди Мелета, и вошла едва до середины наконечника.

Перенапряженные струны зыбкого равновесия, когда еще можно было разойтись с миром, лопнули все до последней.

Герфегест, бросив прощальный взгляд на Тайен – его подруга умрет быстрее, чем он, любое из двух ранений смертельно, – почти неуловимо и пугающе быстро приблизился на полтора шага к нападающим.

Ровно на полтора шага – чтобы расстояние до ближайшего воина сократилось быстрее, чем тот, ослепленный жаждой мести за своего предводителя, успел остановиться. Быстрый удар с полузамаха пришелся между щегольским наплечником и шеей воина. Недостаточно, чтобы перерубить позвонки, но более чем достаточно, чтобы из вскрытой артерии забила струя крови.

Отпрыгнув от падающего тела, Герфегест увидел разом два полукружия секир, рушащихся на него из серого утреннего неба, и что было силы швырнул свое тело назад. Докрутившись до полного прыжка через спину, он снова оказался на ногах, но уже – у самой стены святилища.

Прямой колющий удар секиры, направленный в его живот, пришелся в камень. Прежде чем нападающий успел подать древко назад, Герфегест проткнул его чуть выше тяжелой поясной бляхи – там, где у всякого ежа есть свое мягкое подбрюшье.

Удар ноги под колено еще одному недругу заставил того на несколько мгновений забыть себя от боли. Этих мгновений хватило Герфегесту, чтобы, захватив его за короткую косицу, выбившуюся из-под шлема, обрушить податливую тяжесть под ноги двум праздным зевакам с оружием.

Он пока еще совсем не устал. Он плевать хотел на глубокий надрез, оставленный острием чьей-то неучтенной секиры на предплечье. Он мог себе позволить до поры до времени не замечать рваную рану между ребрами и кровавое пятно на месте снятого лоскута кожи с ягодицы.

Проведя серию обманных выпадов, Герфегест ранил еще одного и оказался наконец там, где ему следовало бы быть с самого начала – в дверях святилища, служившего ему домом последние семь лет и, похоже, становящегося теперь усыпальницей для него и для Тайен. Здесь можно было продержаться еще какое-то время. Но только зачем? Зачем, если против него еще девять совершенно здоровых и готовых к схватке головорезов?

Люди Алустрала, убедившись, что Герфегест неуязвим в рукопашной, расступились, предоставив трудиться лучникам.

Три свежие стрелы искали сердце Герфегеста, но он не дал им убить себя. «Веером бражника» прогудел его меч и стрелы, перерубленные, измочаленные, сломанные, застучали по деревянной двери.

– Никому не вверяй Семя Ветра, Герфегест. Никому.

Это были последние слова Тайен. Она умерла у его ног, по щиколотку вязнущих в замешанной на крови земле. Герфегест понял, что у него нет больше сил терпеть все это – колючую прохладу ясного утра, гнетущий рокот статуй-хранительниц и невыносимое ощущение близкой смерти, каждое мгновение которого тянется дольше века.

Герфегест хрипло вскрикнул и ринулся навстречу лучникам. Пусть на крыльях трех стрел его душа отправится в Святую Землю Грем. Последний Конгетлар уйдет легко, как ветер, который волен приходить и уходить, и ничто не удержит его в этом мире.

6

Лучники смотрели на Герфегеста, бегущего к ним по прямым дорогам их взглядов, простертых над стрелами. Лучники понимающе улыбались самоубийце.

Все трое захрипели разом. Улыбки сменились гримасами предсмертного отчаяния. Их луки дрогнули, стрелы ушли в небеса.

Герфегест, который ждал смерти, увидел, как его несостоявшиеся убийцы упали один за другим.

Воины с секирами, которые спокойно ждали роковой развязки, благородно предоставив Герфегесту самому выбирать свою смерть, сорвались со своих мест. Они понимали только одно: последний Конгетлар почему-то жив, стрелки почему-то мертвы и, следовательно, убить гибкого фехтовальщика придется им самим.

Герфегест, получивший отсрочку рокового приговора, не испытывал никаких чувств, кроме легкой досады. Он жив, а все происходящее вокруг него снова спуталось в клубок загадок.

Невидимый союзник, в благорасположенность которого верилось с трудом, убил его палачей. И вот теперь – делать нечего, милостивые гиазиры, – меч Герфегеста вновь встретился с чужой сталью, раскалывая вычурный прогиб лезвия на три нескладных осколка! Секира выказала неожиданно дурную закалку.

Он не заметил, как на поляне, уже порядком вытоптанной, появились трое странных людей.

Герфегест не успел разглядеть их толком, всецело поглощенный сложной каскадной защитой от двух весьма опытных бойцов. Нападающие, плюнув на секиры, обнажили короткие, но от этого едва ли безопасные клинки.

Герфегест рубился с ними по всем правилам и не обращал внимания на то, как именно трое новых незнакомцев расправляются с последними людьми Гамелинов. Сейчас Герфегесту было важно только одно: эти трое отлично управляются со своим оружием и оружие их отнюдь не служит делу Гамелинов.

Все закончилось быстро. Герфегест, сплошь залитый своей и чужой кровью и этим отвратительный себе до тошноты, подошел к раненному стрелами Тайен Мелету.

Глаза предводителя блеснули ненавистью. Как он ни силился, подняться на ноги он не мог. Меч Герфегеста был полностью властен над его никчемной жизнью.

– Ты стоишь своей девки и своего проклятого Дома, Конгетлар, предавший смерть своих. – В словах Мелета было слишком много правды, чтобы их мог вытерпеть, не придя в бешенство, человек Алустрала. Но Герфегест был человеком Сармонтазары. Он мог снести и не такое.

– Пустое вспоминаешь, все это в прошлом. Лучше скажи, зачем Гамелинам Семя Ветра? – спросил Герфегест почти спокойно.

– Гамелинам? – В глазах Мелета Герфегест увидел загадочный отблеск тайного знания. – Ты не понимаешь, человек из проклятого Дома Конгетларов…

Удар двуручного топора расколол голову Мелета до самой шеи. Две половины гребенчатого шлема, опав на его наплечники, ужасающе быстро окрасились алым. Лишенное жизни тело беззвучно опало на землю.

Сознание Герфегеста, замутненное быстрой чередой необъяснимых, ужасных и пустых событий, встретило происшедшее почти бесстрастно. Герфегест поднял тяжелый взгляд на убийцу. Им являлся один из его неожиданных союзников, до которых ему пока не было никакого дела.

– Мелет – низкий пес, – очень тихо сказал низкорослый обладатель хищного боевого топора. – Его слова не стоят горсти пустых ракушек. Его жизнь дешевле кружки морской воды.

Карлик тоже говорил на языке Алустрала. Если бы это было наваждение!

7

Итак, еще вчера он был счастлив, спокоен, умиротворен, вечен.

Вчера их было двое – слишком много для отшельничества, слишком мало для воинства, вполне достаточно для любви. Он и Тайен.

Сегодня Тайен была мертва, поляну между святилищем и ручьем покрыли пятнадцать чужих тел, его невзыскательный, но любимый дом был усыпан останками омерзительной членистоногой твари. Он, Герфегест, чудом остался жив. И с ним были трое непрошеных спасителей.

Все было до безумия невероятно. Поэтому, когда все четверо, даже не успев познакомиться, оказались в ледяной воде ручья, чтобы смыть пот, кровь и усталость, это никого не удивило.

И даже когда один из воинов, ловко сбросив одежду, оказался молодой женщиной, Герфегест лишь пожал плечами. Чего только в жизни не бывает! Воительница, встретив его удивленный взгляд мимолетной понимающей улыбкой, запросто представилась:

– Киммерин.

Так не представляются люди высокого происхождения. Слишком коротко, слишком просто. Люди высокого происхождения говорят так: «Герфегест из Дома Конгетларов», да еще зачастую прибавляют: «…на службе у Дома такого-то» или «…на службе у Империи».

– Герфегест, – коротко кивнул Герфегест, сочтя, что в данном случае довесок «из Павшего Дома Конгетларов» будет совершенно неуместен. А то еще дева-воительница и ее двое молчаливых спутников подумают, что он кичится своим скандальным Домом перед ними, низкородными. Такая скромность – или что-то еще, ускользнувшее от Герфегеста – была встречена двумя молчаливыми спутниками Киммерин бледными, но дружелюбными улыбками.

– Двалара, – слегка поклонился один.

– Горхла, – представился другой, карлик.

И все. Киммерин легла на дно ручья, погрузившись в воду с головой – к ледяным омовениям подобного толка питал слабость и сам Герфегест. Воины Алустрала только так и купались.

Назвавшийся Дваларой фыркал, втягивая воду носом и сплевывая ее через рот. Тоже дело. Горхла набрал в рот воды, встал на руки и застыл. Теплая компания на загородной прогулке. Благорастворение!

Один лишь Герфегест был по-прежнему озабочен. Имена у всех троих были очень странные. О принадлежности их обладателей к какому-либо из Семи Домов Алустрала они ничего не сообщали, а Герфегест был не из тех, кто способен удовлетвориться неведением.

Слишком много изменений за один день. Герфегест чувствовал, что может себе позволить быть предельно откровенным. Плевать он хотел на все формулы вежливости!

– Кому вы служите? – спросил Герфегест, ожидая услышать либо ложь, либо спесивое «никому».

– Ганфале, – ответил Горхла, акробатически заваливаясь из стойки на руках плашмя в воду и подымая ледяную тучу брызг. – Бр-р-р, холодно.

Его ответ ошеломил Герфегеста.

8

Ганфала.

Кто такой Ганфала для Синего Алустрала, милостивые гиазиры?

Тот же, кем был Леворго для Сармонтазары. Главный. Пастырь. Охранитель. Тот, кому до всего есть дело. Тот, кому ни до чего нет дела. И никто, ровным счетом никто и никогда не смел называть Ганфалу просто Ганфалой.

Ганфала – Рыбий Пастырь, Ганфала – Синеву Алустрала Предержащий, Ганфала – Надзирающий над Равновесием.

Нет в Синем Алустрале слабоумного попрошайки, который не знал бы о Ганфале; но мало, очень мало сыщется людей, которые могли бы похвастать тем, что его видели. Герфегест, например, не видел. Никто из Конгетларов не видел. И никто из Конгетларов ему не служил.

И в то же время Ганфале служили все. Луна и звезды, рыбы и камни, песок и Синева Алустрала – потому что все было обязано ему своим существованием и, следовательно, служило.

Так или иначе, но просто «Ганфала» – это оскорбление и для Синевы Алустрала, и для Синеву Алустрала Предержащего.

– Ответь передо мной за свои слова, – сухо сказал Герфегест Горхле, выходя на берег и, якобы для согрева, запуская свой меч бесконечным «веером бражника».

Киммерин, поднявшаяся из вод ручья словно варанская Дева Савват, и Двалара, взявшийся растирать ее крепкое тело, с интересом воззрились на Герфегеста.

– Ответить за слова? – Горхла нахмурился. – Меня редко просят о таком одолжении. И все просители встретились с Синевой Алустрала раньше, чем ты бы успел сосчитать пальцы на своих руках. Но Ганфала не велел делать тебе злого, он велел говорить с тобой, Рожденный в Наг-Туоле. Мы прошли через Врата Хуммера – и это мой ответ.

– Это не ответ. Я сам прошел некогда через Врата Хуммера. И все люди, убитые нами сегодня, тоже прошли через Врата Хуммера. Значит ли это, что они тоже служат Ганфале?

– Хорошо. – Горхла слегка пожал плечами. – Хорошо. Тогда я добавлю совсем немногое. Ты – Герфегест из Дома Конгетларов, ты владетель Семени Ветра и именно поэтому мы здесь. В Алустрале нет никого, кто знает об этом, и подавно в нем нет никого, кто смог бы отыскать тебя на необъятных просторах Сармонтазары. Никого – кроме Ганфалы и Гамелинов. Людей, присланных Гамелинами, ты уже видел, и ты видел их намерения. Мы очень спешили. Опоздай мы на несколько мгновений – ты был бы уже мертв.



– Ты говоришь о многом, но ты не говоришь ничего. Твои слова – шелест ветра в ветвях сикоморы, твои слова – скрип снега под моими ногами.

Карлик побагровел. Медленно, чтобы не уронить достоинства, он наклонился и поднял с земли свой топор.

– Ганфала не велел мне делать тебе злого. Но он ничего не говорил о том, что есть для тебя зло. Я вижу, что зло для тебя – твой язык. Я сделаю доброе тебе, если вырву его из твоей велеречивой глотки.

Двалара одобрительно хмыкнул. Киммерин (взгляд Герфегеста помимо его воли все время перебегал от лица Горхлы к притягательному телу девы-воительницы) – Киммерин поглядела на них с тревогой.

Герфегесту стало весело. Весело без всякой видимой причины. Он рассмеялся.

– Подумай над тем, что сделает с тобой Ганфала, когда вместо Семени Ветра ты принесешь ему мой язык, – сказал Герфегест, хотя никто из троих еще не говорил ему о том, что они посланы именно за Семенем Ветра.

Не нужно быть ни мудрецом, ни знатоком Истинного Наречия Хуммера, достаточно среди ночи разодрать в клочья тварь-убийцу, а на рассвете пришибить несколько Гамелинов, чтобы понять: кому-то в Алустрале понадобилось Семя Ветра. И едва ли нечто большее.

Карлик пробормотал одними губами невнятное проклятие, из которого Герфегест расслышал только «…Хуммер…» и «…глубокая утроба…», но топор опустил. Неожиданно подала голос Киммерин:

– Ты прав и не прав, Рожденный в Наг-Туоле. Ты прав в том, что не веришь всему, что слышишь. Но ты неправ в том, что не берешься дослушать до конца. Мы действительно служим Ганфале, потому что для Алустрала начались тяжелые времена. Ганфала, Надзирающий над Равновесием, – единственный, кто может остановить Дом Гамелинов в его стремлении к безудержному сокрушению. Но посланы мы не только за Семенем Ветра. Сейчас ты услышишь все из уст самого Ганфалы. Помоги мне. – Последние слова Киммерин были обращены к Дваларе.

Двалара понимающе кивнул. Он расстелил свой плащ и извлек из походной сумы, сшитой из оленьей шкуры, две небольшие изящные курительницы.

Вслед за этим на свет появился каменный флакон с загадочным содержимым и маска из тонкой кожи, лишенная каких-либо характерных черт. На маске не было прорезей для носа и для глаз – только для рта.

Дальше происходило вот что. Киммерин легла на спину и надела маску. Двалара установил по обе стороны от ее головы курительницы и, несколько раз щелкнув огнивом, поджег благовонные палочки.

Затем Двалара поднес к губам Киммерин открытый каменный флакон. Несколько капель, отразив показавшееся из-за деревьев солнце, исчезли в приоткрытых устах девушки.

Горхла, которому, похоже, все это было не впервой, сделал Герфегесту пригласительный жест – садись, мол.

Сам он, окинув быстрым оценивающим взглядом бездыханные тела, направился к Мелету. Он содрал с его левой руки церемониальный щиток с Черными Лебедями Гамелинов, поднес его к уху и, пару раз стукнув по нему костяшками пальцев, одобрительно кивнул головой. Что-то ему понравилось.

Герфегест наблюдал за всем происходящим с абсолютной отрешенностью. В своей жизни он навидался всякого. Есть много книг и разные ремесла для прочтенья. Приблизительно так писал Трев Аспадский, дословно этот стих Герфегест уже не помнил. И если кто-то думает, что под книгами аспадский мудрец разумел пухлые тома желтой бумаги, испещренной красными чернилами, – тот не видит дальше собственного носа.

Горхла подошел к Киммерин. В его руках, кроме щитка с гербом Гамелинов, теперь был кинжал с вилообразной гардой.

Быстрым жестом опытного каллиграфа он нанес на горло Киммерин крохотную царапину. Потом, спокойный и уверенный в себе, не примериваясь, он плавными взмахами кисти покрыл царапинами запястья и щиколотки девушки. Выступили крохотные, но стремительно набухающие капли крови.

Потом Горхла заговорил глухим низким голосом. Это не были громокипящие слова Хуммера. Просто высокое наречие Синего Алустрала – и не более того.

– Волею Синевы Алустрала и Великой Матери Тайа-Ароан, именами Трех Тайных Алустралов и Надзирающего над Равновесием да откроются Пять Скважин тела твоего и да пробудится память о создателе твоем.

Горхла замолчал. Вместо него заговорил щиток с гербом Гамелинов – перехватив свой кинжал за лезвие, карлик принялся мерно постукивать костяной рукоятью по щитку.

Дым от курительниц, стоявших у головы Киммерин, был тяжелым и густым. Он не восходил к небу и не рассеивался в воздухе. Дым опадал тяжелыми, дурманящими складками и струился по телу Киммерин. По гладкой поверхности маски, скрывающей ее лицо. По обнаженной груди с маленькими сосками, по животу, рукам и ногам, по лону.

Дыхание Киммерин учащалось в такт постукиваниям Горхлы, ее тело едва заметно вздрагивало. Ноги Киммерин медленно согнулись в коленях и разошлись в стороны. Двалара подошел к Герфегесту и протянул ему флакон.

– Подставь ладонь, – шепнул Двалара.

Герфегест протянул ему тыльную сторону кулака. Он уже догадывался, что ему предстоит сделать. Впрочем, догадался бы, пожалуй, и любой другой мужчина.

Не колеблясь, он слизнул четыре капли, которые вытрусил из флакона Двалара.

Стоило жидкости коснуться его языка, как в голове пронесся горячий вихрь. В уши ворвался рвущий мозг грохот – таким ему теперь слышался стук рукояти кинжала о щиток. Память о Тайен растаяла без следа, зато Киммерин показалась ему невыразимо прекрасной, невыразимо соблазнительной, словом, той, обладание которой необходимо.

Двалара недвусмысленно ткнул пальцем в сторону лежащей в весьма нецеломудренной позе девушки. И столь же недвусмысленно отвернулся.

9

Теперь все пространство, весь мир были пропитаны грохотом.

Не было мыслей, не было ни стыда, ни страха – только желание. Герфегест вошел в Киммерин быстро и жадно. В нее – ждущую, захлебывающуюся экстатическим стоном, окутанную благовонным дымом.

В висках Герфегеста, вторя ритмичному грохоту щитка, бешено стучала кровь. Перед глазами расплывалась туманным пятном кожаная маска Киммерин. Прошлое рушилось в пучины небытия, будущего не было.

Последние часы были слишком тяжелы для него. Он истек быстро и бессильно закричал вдогон ускользающему наслаждению. И в этот момент маска Киммерин ожила. На ней наметились скулы, глазницы, нос…

В ужасе Герфегест отпрянул назад, но стальные руки вцепились в его плечи. Киммерин заговорила далеким, чужим голосом.

Голос принадлежал мужчине:

– Останься, Рожденный в Наг-Туоле. С тобой говорю я, Ганфала, Надзирающий над Равновесием.

Маска на Киммерин полностью преобразилась и уже не была маской.

Прямо в глаза Герфегесту смотрел оливковокожий человек. Он не был ни стар, ни молод – казалось, он вообще лишен атрибута возраста. Два длинных черных уса сходились под подбородком в одну косицу, конец которой был схвачен простым медным кольцом без узоров и украшений. Его дыхание несло свежий запах штормового моря.

Да, в глаза Герфегесту сейчас глядел Рыбий Пастырь и никто более. Это просто не мог быть кто-либо иной!

– Ты слышишь меня?

Герфегесту пришлось воздвигнуться на огромное волевое усилие, чтобы разжать судорожно сведенные челюсти.

– Я слышу тебя, Рыбий Пастырь.

– Это хорошо. Ты силен, Идущий Путем Ветра. Гамелины не смогли взять над тобой верх. Тебе удалось отверзть Пять Скважин тела Киммерин и именно благодаря твоей силе я сейчас говорю с тобой. А теперь слушай и молчи.

Герфегест в общем-то и без того молчал. Еще не хватало перечить самому Надзирающему над Равновесием!

– Над Синим Алустралом простерли свои черные крылья Лебеди Гамелинов. Их могущество растет слишком быстро. Равновесие стремительно разрушается. Ты – Конгетлар. Только ты можешь остановить Гамелинов. Ты нужен Алустралу, Герфегест. Я знаю – ты нашел Семя Ветра. Иначе ты сейчас не говорил бы со мной. Я хочу, чтобы ты пришел в Алустрал, чтобы ты принес Семя Ветра и свое искусство. Эти трое – Двалара, Горхла и Киммерин – были посланы мной, чтобы уберечь тебя и указать дорогу обратно. Все мы – они, ты и я – вервие одного каната.

Пока Ганфала говорил, мир вокруг Герфегеста плавился воском, растекался водой, истончался до дыма и исчезал без следа. Исчез грохот, исчезло тело Киммерин, канули в ничто ручей, поляна, усеянная мертвецами, курительницы и память о прошлом.

Герфегест и Ганфала неторопливо вышагивали по тропе, мощенной полированными плитами нежно-зеленого цвета. Тропа вилась по берегу неглубокого прозрачного озера дивной красоты. В озере были камни и островки – один довольно большой и много помельче.

В левой руке Ганфала держал длинный посох, увенчанный двурогим металлическим лезвием. На поясе у него висел небольшой мешочек, сплетенный из пурпурных водорослей – в таких носят фигуры для игры в нарк.

Герфегест не удивился новому превращению. Он уже не удивлялся ничему.

– Ты не согласен со мной, Герфегест, – заметил Ганфала так, будто они давно вели какую-то пустую беседу. О лошадях или, к примеру, о тягловых каракатицах.

– Ты прав, Рыбий Пастырь, я не согласен, – неожиданно для самого себя откликнулся Герфегест. – Я ничего не должен Синему Алустралу. Мой Дом был истреблен по тайному сговору других Домов, я обрел себя лишь в Сармонтазаре. Теперь я вновь лишился всего по вине людей из Алустрала. Если Гамелины вознамерились вновь вывернуть наизнанку Синеву Алустрала – пусть сделают это.

– Пусть сделают это, – эхом отозвался Ганфала, извлекая из своего мешочка «лебедя», и, ловким щелчком большого пальца подбив плоскую резную фигурку, отправил ее в зеленую траву одного из островков посреди озера.

– Ты узнаешь эти земли? – спросил Ганфала, указав пальцем туда, где упала фигура.

Герфегест всмотрелся повнимательнее. Да, надо быть полным ослом, чтобы не понять сразу смысл и назначение озера, окольцованного мощеной тропой. Это Круг Земель, а озеро – Океан, моря и заливы. Теперь Герфегест с легкостью различил восточное побережье Сармонтазары, длинный язык полуострова Цинор, бычий желудок моря Фахо, ромбовидный Тернаун и скалистый обломок Хеофора. Западнее тянулись длинные цепи Хелтанских и Онибрских гор, а за ними раскинулись архипелаги Алустрала.

– Узнаю, – сказал Герфегест. – Узнаю, но едва ли сейчас помню, как называется тот островок, куда упал «лебедь».

Ганфала невесело усмехнулся.

– Священный Остров Дагаат.

Герфегест равнодушно повел плечом.

– Мне ничего не говорит это название.

– Еще десять лет назад оно никому ни о чем не говорило. Дагаат восстал из вод уже после того, как пал Дом Конгетларов.

Столь же ловко, сколь и в предыдущий раз, Ганфала отправил щелчком на островок второго «лебедя». В изумрудной траве раздался тихий стук соударения двух костяных фигурок.

По безмятежной доселе воде озера пробежала мелкая рябь. Что-то ухнуло в глубине – далекое, непостижимое, ужасающее. Герфегест увидел, как рукотворный мир Сармонтазары побежал трещинами. Пожухла харренская трава. Докрасна раскалились пески Легередана. Над морем Фахо встало колеблющееся парное марево.

Спустя несколько коротких варанских колоколов Сармонтазара полностью погрузилась в кипящую воду, а на месте разрозненных островов Алустрала вздыбился черный неведомый материк, от которого веяло холодом векового ужаса.

– Что это значит? – спросил Герфегест, который никогда не стеснялся выказать себя недоумком. В тех случаях, когда это было действительно важно.

– Это значит, что на Священном Острове Дагаате находится ключ к судьбам мира. И этот ключ в любой момент может попасть в руки Гамелинов. Есть только одно средство, способное смирить стихии, – Семя Ветра. И есть лишь один человек, способный посеять Семя Ветра в каменную твердь Дагаата, обратив веления рока во благо. Этот человек – ты, Герфегест Конгетлар.

– И что же?

– Гамелины сейчас сильны как никогда. На их стороне еще три благородных Дома. В любой момент Гамелины смогут взять Священный Остров Дагаат в свои руки и открыть тайну сокрушения мира. И тогда не останется ничего. И тебя, Рожденный в Наг-Туоле, тоже.

– Пусть, – непокорно тряхнул головой Герфегест, вспоминая смерть Тайен. – Пусть. Этот мир похож на отслуживший, проржавленный до дыр панцирь. Надо ли его жалеть?

– Ты упрям и своенравен, как ураган, – сказал Ганфала и в его голосе Герфегесту послышалось восхищение. – Но Заклятие Конгетларов сильнее твоего упрямства. Так вспомни его!

Перед глазами Герфегеста блеснуло двурогое лезвие боевого посоха Ганфалы. В горле полыхнуло пламя боли – боли, выскребающей душу до последней пылинки. В мозгу Герфегеста сверкнуло нестерпимым белым светом Заклятие Конгетларов.

Вначале был Лед предвечный

И более ничего.

Лед греет души Лорчей —

У Лорчей пламя его.

В грохоте молотов тяжких

Миру явилась Сталь.

Сталь дана Гамелинам,

Их беспощадным клинкам.

Два Тунца звонкобронных —

Порождены Синевой —

Южным Домам опора,

Юга хранят покой.

Над заводями колеблем

Ветром гибкий Тростник.

Танец его – для Хевров.

И Три Головы – для них.

Для Пелнов крылья простерты

Птицы, мощной, как смерть.

Им – Альбатроса дерзость,

Им – белизна и честь.

Тур, ярый в битве хищной,

Подъял на рогах небеса.

Тур – воитель Эльм-Оров,

Ужас в его очах.

Лед изойдет водою,

Ржавчиной Сталь изойдет.

Ветер, один лишь Ветер

Над прахом Домов воспоет

Песнь о падении сильных.

Герфегест умирал. И вместе с Заклятием в него входила боль всех погибших Конгетларов. И вместе с болью к Герфегесту приходило отчаяние.

Теперь ему уже никогда не отомстить за смерть Конгетларов.

Никогда не стоять на смотровой площадке отстроенного наново Наг-Туоля.

Никогда не вдыхать полной грудью крепкий утренний бриз, прислушиваясь к рокоту близкого любвеобильного моря…

10

В ноздри Герфегеста входил щекотливый благовонный дым. Все тело раскалывалось на куски от нечеловеческой усталости. В беспредельной высоте, широко распластав крылья, парил черный кондор.

К его щеке прикоснулась холодная женская рука. Тайен?

– Тайен? – прошептал Герфегест.

– Нет.

Идущий Путем Ветра знает: поддаваться навалившейся усталости – последнее дело. Герфегест поднялся на ноги одним рывком. В голове далеким эхом отозвалась боль. Вместе с ним поднялась с корточек Киммерин. Киммерин. Откуда он знает это имя?

Трупы воинов были сложены в один ряд вдоль берега ручья. Двое – карлик в потертой зеленой залме и высокий молодой воин в длинном темно-коричневом плаще – перебирали небогатые трофеи. Мечи, шлемы, три лука, несколько секир, поясные бляхи, наплечники, сапоги, щиток с двумя черными лебедями.

– Я… – неуверенно сказал Герфегест, ощупывая глазами лицо девушки, – я… мне нужно в Алустрал. Меня ждет Рыбий Пастырь.

– Я знаю, – кивнула Киммерин.

К ним подошел Двалара.

– Тебе понравилось с ней?

– О чем ты говоришь, Двалара? – спросил Герфегест, не вполне понимая, каким образом на язык ему подворачиваются нужные имена.

– Пройдет совсем немного времени и ты вспомнишь. Когда вспомнишь – знай, что все мы служим Ганфале и выполняем любые его приказания. Не будь на то его воли – я и Киммерин спорили бы только об одном: кто убьет тебя быстрее.

Киммерин едва заметно улыбнулась. Будто бы извинялась.

Герфегест не понимал их, но решил смолчать. Были дела поважнее бахвальства.

– Где Семя Ветра? – тревожно спросил он, бросив быстрый взгляд в сторону святилища.

Последнее, что помнил Герфегест о Семени Ветра, – это свое незавершенное превращение от заклинаний Тайен. Тогда Семя Ветра было в его руках, а после обломки расщепившейся стрелы слизнули его с ладони и оно упало в траву. Поляна была истоптана и залита кровью. На то, чтобы разыскать на ней Семя Ветра, могли уйти дни и недели.

– А это мы узнаем. Это мы сейчас узнаем, – чем-то исключительно довольный, сказал-пропел Горхла.

11

Слепец не умер, потому что не жил.

Останки его растерзанного Герфегестом тела, повинуясь слепому – ведь он за то и назывался Слепцом – стремлению самовосстановиться и вновь обрести целостность, успели уже отчасти собраться вместе. В дверях святилища Герфегеста и его новых союзников ожидало не самое приятное зрелище.

Вкривь и вкось сросшаяся головогрудь твари беспомощно мялась на трех лапах.

Голова, перебирая несколькими жвалами, медленно подбиралась к телу.

Извивающийся змеей ложноязык, однако, по неведомой Герфегесту причине стремился отнюдь не к воссоединению с головой. Он медленно пробирался в траве вдоль стены святилища, все более удаляясь от всего того, что осталось от Слепца.

Герфегест занес над Слепцом меч.

– Не трать зря время, – остановил его Горхла. – Еще успеется.

Герфегест покосился на карлика с раздраженным недоумением.

– Мы что, будем ждать до тех пор, пока он не соберется полностью и не прикончит всех нас?

– Нет. Ждать мы не будем. Мы расчленим Слепца перед самым уходом. А пока – найдем Семя Ветра.

Герфегест уже успел заметить на правой руке Горхлы рукавицу, искусно сплетенную из крошечных железных колец. Горхла ловко схватил извивающийся ложноязык Слепца защищенной рукой.

Пренебрегая хлесткими ударами ложноязыка по плотной холщовой ткани его залмы, на которую были нашиты медные бляхи с чеканными морскими чудами Алустрала, Горхла спросил у Герфегеста:

– Где ты стоял, когда выронил Семя Ветра?

– Приблизительно здесь. – Герфегест сделал несколько шагов в сторону и ковырнул землю носком сапога.

– Хорошо.

Горхла подошел к Герфегесту и швырнул ложноязык на землю.

– У Слепца есть два безусловных стремления, – пояснил он тоном итского любознателя. – Первое в том, чтобы восстанавливать свою целостность. А второе в том, чтобы идти к Семени Ветра. Для ложноязыка Слепца второе стремление сильнее первого. Отойдем. Не будем мешать его стремлениям.

С точки зрения Герфегеста, ложноязык Слепца вился по траве достаточно бесцельно. Но спустя некоторое время Герфегест обнаружил, что в его движениях есть некоторая закономерность. Сворачиваясь и разворачиваясь кольцами, ложноязык медленно отдалялся от того места, куда бросил его Горхла.

– Похоже, ложноязык Слепца знает что-то, чего не знаешь ты, Рожденный в Наг-Туоле, – не без иронии заметил Двалара.

– Возможно, – сухо согласился Герфегест. – Однако я полагаю, нам нет смысла стоять над обрывком беспросветно тупой твари, покуда он ищет Семя Ветра. Я должен предать земле тело Тайен.

– Разумно, – кивнул головой Горхла. – Очень разумно. Но могу ли я задать тебе один вопрос?

– Говори.

– Может, оденешься? Или отныне твоей единственной одеждой будет меч?

Первый раз за день Герфегест услышал что-то, похожее на шутку.

– Меч, – серьезно ответил Герфегест. Только сейчас он стал чувствовать холод.

12

Герфегест направился в святилище, которое служило ему жильем последние семь лет. Обезображенное нападением Слепца и его шевелящимися останками, оно сейчас больше походило на мясную лавку, где вместо мяса продают свежие отбросы.

Статуи-хранительницы – четыре бронзовые оленеглавые девы, установленные здесь некогда варанскими паломниками, – безмолвствовали. Опасность ушла, оставив боль, усталость и решимость до конца исполнить Заклятие Конгетларов.

Каменная чаша пустовала, и Герфегест не знал, суждено ли ей когда-нибудь еще принять Семя Ветра. Скорее всего – нет. Возможно – да.

Герфегест подошел к стенной нише, забранной грубой полотняной шторой. В нише хранилось то немногое, в чем может нуждаться воин.

Яловые сапоги и легкие сандалии. Крепкие грютские штаны и просторная льняная рубаха. Пояс, плащ, подбитый медвежьим мехом, и выходной варанский кафтан, на котором голубой и белой нитью вышиты Пенные Гребни Счастливой Волны. Походный харренский сарнод и ореховая шкатулка со снадобьями, среди которых сыскались бы и яды. Боевой цеп и перевязь «крылатых ножей». Все. Меч был у него в руках, ножны висели в изголовье ложа. Их с Тайен ложа.

Герфегест оделся. Плащ, сандалии и ореховая шкатулка не без насилия уместились в сарнод. Перевязь с «крылатыми ножами» привычно легла на плечо. Герфегест взвесил в руке боевой цеп. Некоторое время он стоял, добиваясь совершенной чистоты мысли. Не вышло.

С яростным хрипом Герфегест обрушил тяжесть цепа на каменную чашу, хранившую до сегодняшнего дня Семя Ветра.

С глухим стуком осколки посыпались на земляной пол святилища. Нет. Ей никогда больше не суждено принять в свое каменное чрево Семя Ветра. Хоть в чем-то он теперь уверен.

Успокоив дыхание, Герфегест заткнул боевой цеп за пояс. Снял со стены ножны и вверил им изящный прогиб своего меча.

Лук и стрелы он возьмет позже. Впрочем, нет. Проклятые лук и стрелы, которыми на рассвете столь опрометчиво Тайен погубила все, брать с собой нельзя. Отныне они несут печать несчастья и их следует уничтожить.

Ну что же. Оставалась Тайен. Еще перед тем как осуществить отрезвляющее после кровавого безумия купание в ручье, Герфегест переложил ее холодеющее с каждой минутой тело на ложе.

Оно было там и сейчас.

Он намеревался вынести Тайен под открытое небо и предать ее земле там, где он впервые встретился с ней.

Но стоило Герфегесту склониться над ее мраморным холодным телом и прижаться пылающей горем щекой к ее мертвой, такой мертвой груди (ему не хотелось прощаться с Тайен на глазах у Двалары и особенно Киммерин), как статуи-хранительницы снова призывно зазвенели.

Герфегест отнял лицо от холодной кожи Тайен и слегка отстранился. Он не понимал, что означает звон статуй-хранительниц. Герфегест знал только одно – они никогда не станут подымать шум зря.

Тело Тайен, которое до настоящего момента было не более чем телом красивой мертвой девушки, начало неуловимо изменяться.

Под ее кожей стали проступать зыбкие загадочные очертания. Ошпаренный недоумением Герфегест отступил на два шага назад. Превращение, которое происходило с телом, не было ни пугающим, ни отталкивающим, но осторожность была наследственной добродетелью Дома Конгетларов.

Вскоре тело Тайен проявило свою истинную сущность.

Ее кожа разделилась на отдельные лоскуты, обратившиеся листьями больших киадских кувшинок. Волосы Тайен стали молодыми побегами повилики и мохнатыми стеблями хмеля. Глаза – двумя каплями харренского янтаря. Зубы – россыпью тернаунского жемчуга.

Затаив дыхание, Герфегест восхищенно наблюдал, как то, чему было назначено стать подчистую объеденным червями скелетом и двумя горстями истлевшей плоти, вновь наполнялось жизнью и движением. Такой странной жизнью, таким естественным движением!

Листья кувшинок опали на ложе и под ними Герфегест увидел великое множество цветущих клеверных головок. По святилищу закружились сонмы разноцветных бабочек – ленточницы, бражники, крапивницы. И в довершение всего, к огромному удивлению Герфегеста, из клевера возникли большая рыжая лиса и восседающий на ее правом ухе угольно-черный богомол.

Лиса подошла к Герфегесту и, ошалело потряхивая головой, потерлась о его ногу. Богомол соскочил на пол и с восхитительной прытью исчез под ложем.

Герфегест, ошалевший едва ли менее чем лиса, довольно бессмысленно присел рядом с ней на корточки и почесал ее за ухом. Словно собаку.

– Сыть Хуммерова… – пробормотал он. Более пространные комментарии не шли ему в голову.

Когда из вереска и повилики выпорхнул дрозд и в несколько уверенных взмахов крыльями исчез за дверью, Герфегест только махнул рукой. Удивляло лишь одно – как в такой страшный и жестокий день могло произойти что-то, помимо уродливого и отталкивающего?

13

Двалара, Горхла и Киммерин гляделись тремя несмышлеными и перепуганными детьми, когда из святилища вышел Герфегест в полном боевом облачении, опушенный мельтешащим пестроцветием бабочек, с лисой у ног.

Горхла, впрочем, довольно быстро сообразил, в чем дело:

– Твоя подруга не была рождена земной женщиной, да?

– Да. Но я не знал об этом, – сказал Герфегест, и это была чистейшая правда.

Горхла нахмурился.

– Это не умно – не интересоваться, с кем делишь ложе. Обычно подобного рода неведение оборачивается большими неприятностями. Она могла тебя…

– …Как ты можешь видеть, на этот раз все обернулось… – поторопился перебить Горхлу Герфегест. Он не мог сказать «хорошо», потому что не видел в смерти Тайен – кем бы она ни была – ничего хорошего. – Все обернулось иначе, – подобрал он наконец подходящие слова.

Горхла, ничего не говоря, направился к двери в святилище. Когда он проходил мимо Герфегеста, лиса опасливо шарахнулась в сторону и, помедлив мгновение, пустилась наутек. «Жаль», – подумал Герфегест, который почему-то заключил, что лиса скрасит его путь в Синий Алустрал.

– Постой, – сказал Герфегест, вежливо, но непреклонно схватив Горхлу за локоть. – Ты куда?

Герфегест почувствовал, как карлика сковало сверхчеловеческое напряжение.

– Хочу осмотреть место, где совершилось разложение твоей Тайен. Глиняные люди – опасные существа, – сказал Горхла. Чувствовалось, что он прикладывает немалые усилия к тому, чтобы его голос звучал непринужденно. – Как бы не вышло злого, – добавил он, делая попытку высвободить руку.

Но Герфегест держал его очень и очень крепко.

– Нет, – сказал он твердо. – Никто больше не войдет туда. Отныне, именем проклятого Дома Конгетларов, это святилище нарекается Усыпальницей Тайен. Никому не дозволено входить в нее, какими бы ни были его намерения – злыми или добрыми.

– Даже Слепцу? – невинным голосом спросил Горхла.

– Слепцу? – переспросил Герфегест насмешливо.

Он выпустил локоть Горхлы и стремительно подошел к настырно борющейся за целостность твари, которая копошилась теперь чуть в стороне от святилища, поближе к ручью. Не пожалев сил, он изрубил Слепца на хрустящие куски и расшвырял их по всей поляне.

Герфегест не видел, как за его спиной Горхла в один ловкий мах крюкообразно выброшенной вперед руки поймал в воздухе зазевавшегося бражника и, расплющив его мясистое тельце в своих стальных пальцах, быстро сожрал добычу. Вторую бабочку – ею оказалась нежно-желтая лимонница – он спрятал себе в суму до лучших времен.

– У тебя пыльца на губах, – сообщил Двалара Горхле очень тихим шепотом.

– Что у него на губах? – осведомился Герфегест, неожиданно повернувшись к ним.

– На губах? – удивился Горхла, успевший дважды облизнуться.

– Ты ослышался. Я говорю, что мы нашли Семя Ветра. Оно великовато для того, чтобы застрять в зубах, как земляничное, – нашелся Двалара.

– Нашли – так давайте сюда, – потребовал Герфегест, которого общество непрошеных спасителей начинало не на шутку раздражать.

– Возьми, – с неожиданной легкостью сказал Двалара, протягивая ему раскрытую ладонь.

Это было оно. Семя Ветра. Тяжелое и шершавое.

– И где оно было? – спросил Герфегест, который, вновь овладев Семенем Ветра, пришел в неожиданно приподнятое расположение духа. Теперь ему хотелось как-то скрасить неловкость, вызванную чересчур резким обращением пусть и с непрошеными, но все же спасителями.

– Угадай, – панибратски подмигнул Двалара.

Герфегест кисло скривился – у него не было сил играть в загадки.

– Оно застряло в подошве одного из людей Гамелинов, – отозвалась Киммерин.

– М-да? – скептически переспросил тот, оценивая расстояние от ложноязыка Слепца, который трепыхался посредине поляны, до уложенных на берегу ручья тел. – А этот вонючий обрубок? Он что, успел сползать туда и теперь возвращается?

– Нет, – серьезно качнула головой Киммерин. – Я пошла к ручью, чтобы наполнить фляги водой, и мой взгляд совершенно случайно упал на странный граненый камешек. Горхла сказал, что это Семя Ветра.

– Совершенно случайно? – переспросил Герфегест, улыбаясь.

– Да, совершенно случайно.

Последний из Дома Конгетларов оглушительно рассмеялся. Находятся же еще люди, которые полагают, что в эпоху Третьего Вздоха Хуммера может происходить что-то случайное!

14

Пути Звезднорожденных

Шет окс Лагин, Звезднорожденный, Сиятельный князь Варана, изволил гулять в одиночестве.

Руины Хоц-Дзанга… Никто и никогда во всей щедро окропленной кровью истории Варана не видел того, что он видит сейчас. Никто и никогда не мог сломить гордость и отчаянную храбрость смегов. Он, Звезднорожденный, смог.

Весна на Циноре, как и обычно, выдалась холодная. Мокрый снег неутомимо падал на огненно-рыжие волосы Сиятельного князя, на горячие камни, на теплые трупы мужчин и женщин.

Смегов больше нет. Все, кто остался, могут уместиться в трюмах двадцати торговых галер. Нет больше бессильных стариков, гордо именующих себя «колдунами», нет желтоволосых воительниц, нет метких лучников и вертких копьеносцев. Элиену будет интересно услышать об этом.

Но сегодняшним утром, когда серьга в его ухе сияла страшным изумрудным пламенем, когда Коготь и Наречие Хуммера творили победу, отнюдь не штурм Хоц-Дзанга занимал его мысли, отнюдь.

Рука Шета окс Лагина на мгновение окунулась в податливое марево не вполне обычного плаща и явилась на свет с шестиугольной бронзовой пластиной.

Карта мира. Его гордость. Пять лет назад он выковал ее из останков одной трогательной вещицы, милой сердцу Элиена, и вдохнул в нее новый смысл и новую жизнь.

Три девственницы дали ей свою кровь, трое юношей дали ей свое семя. Это была не та карта, какие рисуют скрупулезные путешественники на потребу купеческому любопытству. Это была правильная карта, даром что она пренебрегала многими мелочами. Зато на ней было главное. На ней было все.

Глубокая выжженная борозда, оставленная в землях Сармонтазары Знаком Разрушения. Ее не видят простые смертные – напоказ там по-прежнему где надо зеленеет трава, а где надо журчит ручей. Но Пути Силы необратимо изменены повсюду, и какой же я был тогда сосунок, что не смог разгадать смысла крохотной безделушки в рукояти его меча… Лон-Меар, где вот уже семь лет как нет больше Чаши. Зато, извольте видеть, любезный брат наш поставил там свой город, огромный город… Конечно, до Лишенного Значений ему далеко, но Орин впечатляет, милостивые гиазиры, очень впечатляет. Что за люди эти Звезднорожденные? На месте Орина седьмой год горит выжигающим глаза углем Стеклянный Шар. Диофериды, сыть Хуммерова… А вот и моя новая столица, Ордос. А вот Цинор, а вот я на нем – зеленый изумруд. В общем, Сармонтазара как Сармонтазара.

Через центр карты, рассекая ее на две равные половины, шла мерцающая мертвенным голубоватым пламенем черта. Завеса Хуммера. Слева от нее лежали острова Синего Алустрала. Тоже ничего особо интересного. Белое пятнышко Молочной Котловины, полумесяц Ганфалы размером с полногтя, Золотая Цепь Калладира, багровый зрак Дагаата… Все на своих местах. Но! Несколько дней назад Завеса Хуммера всколыхнулась в том месте, где находились Врата Хуммера. Нечто проникло в Сармонтазару. Но что это и куда оно направляется?

Второй загадкой был вытянутый крестик Поющего Оружия – знак местонахождения Элиена. На следующий день после того, как всколыхнулась Завеса, Элиен покинул Орин и теперь движется на запад, к Хелтанским горам. Зачем? Керков воевать? Но любезный брат наш миролюбив, как овечка. По крайней мере после…

В спину Шета окс Лагина вонзилась стрела.

Очень непростой наконечник. Обычная дурацкая стрела исчезает в глубинах его плаща безвозвратно. Эту заговаривали долго и старательно. Долго, старательно и совершенно без толку.

Шет обернулся и принял вторую стрелу в грудь.

В пятидесяти шагах от него среди развалин крепостной стены торопливо натягивал лук чудом уцелевший смег.

– Не трать время, – сказал Шет, не повышая голоса. Он знал, что смег слышит его, Звезднорожденного. – Меня очень тяжело убить.

15

Пути Звезднорожденных

– Меня очень тяжело убить, – улыбнулся Элиен, Звезднорожденный, Белый Кузнец Гаиллириса, правитель Вольного Города Орин, свел народа паттов.

– Все равно нам следовало взять с собой хотя бы пару сотен охраны, – заметил Фор Короткая Кольчуга. – Здесь можно напороться на керков или на бешеную по весне снежную кошку…

– Эх, Фор, Фор… – покачал головой Элиен. – Во-первых, я не хочу, чтобы, завидев моих воинов, керки заорали на пол-Сармонтазары: «Война!» Потому что этому миру довольно войн и воплей о них. А во-вторых, от злой стрелы, выпущенной из засады, тебя не спасет даже тысяча телохранителей. Ну а в рукопашной я, так уж и быть, прикрою твою трусливую задницу.

– Спасибо, свел, – обиженно пробурчал Фор.

– Не за что, – пожал плечами Элиен.

Настроение у него было неважное. Как только всколыхнулась Завеса Хуммера, Элиен почувствовал непреодолимое желание проведать Герфегеста. Наплевать на то, что в их отношениях давно воцарилась тягостная двусмысленность. Пусть Герфегест бросит на него косой взгляд и процедит что-нибудь вроде «Здравствуй, правитель-градостроитель…». Пусть опять заведет мрачный разговор о рыжеволосом Шете. Пусть сделает что угодно – главное, увидеть его целым и невредимым. Побыть несколько дней рядом с ним. Добиться ясности с тем, кто же проник в Сармонтазару из Алустрала и как это ему удалось. Съездить, в конце концов, к Вратам Хуммера. Хорошо хоть пути осталось всего ничего – до заката будем на месте…

Элиен почувствовал присутствие смерти. Смерти было много и смерть была разной. Около жилища Герфегеста прекратили свое существование по меньшей мере десять мужчин, один сгусток подвижной неживой материи и один Сделанный Человек. Для начала неплохо, Хуммер раздери!

Понять, есть ли там что-то живое, Элиен не успел. Потому что, пригнувшись к самой гриве, он уже гнал коня вскачь.

Не важно, что низкие ветви деревьев хлещут по волосам. Не важно, что вовсю бранится Фор за его спиной. Не важно, что конь скорее всего переломает ноги, если на их пути попадется поваленное дерево или валун. Главное – успеть.

На поляне лежал аккуратный ряд трупов в незнакомых доспехах. Элиен соскочил с коня, выхватывая меч Эллата, и страшным голосом Звезднорожденного проорал: «Герфегест! Герфегест! Услышь меня, шлюхин сын!» Никакого ответа.

Подоспевший Фор спешился у самой двери святилища. Он тоже извлек из ножен меч, заглянул внутрь… В этот момент Элиен почувствовал, как в двух шагах от Фора, в святилище, вспыхнула совершенно бездушная, ледяная злоба. В следующее мгновение Фор страшно захрипел и Элиен увидел на его горле что-то, похожее на тонкое шипастое щупальце.

Элиен молниеносно оказался рядом с Фором.

Щупальце принадлежало чудовищному в своих размерах и противоестественности пауку. Или скорее сольпуге. Элиен заметил, что тварь сильно изуродована чьим-то старательным мечом. Но он не стал долго раздумывать над этим. Поющее Оружие очень скоро пропело свою победную песнь над останками твари.

Но Фор был уже мертв.

Смертоносный двойной бич, который рос на нижней поверхности приплюснутой головы паука, разодрал горло Фора во многих местах. Шипы наверняка были напоены ядом.

Элиен бессильно выругался. Он слишком давно не обнажал своего меча. Его душа размягчилась семью годами мира. Мира, который иногда стоит слишком дорого. Фор тоже пошел в уплату за мир.

Элиен сел, привалившись спиной к стене святилища. Сейчас он займется чем надо. Сейчас продолжит искать следы и знаки. Сейчас. Пусть только немного утихнет горечь глупой утраты.

Он ведь чувствовал, что эта тварь мертва. И сейчас он чувствует то же самое! Значит, эту тварь не умертвить. Даже Поющее Оружие не смогло уничтожить ее. Чужая магия. Синий Алустрал. Какой-то там у них Пастырь, какие-то Семь Благородных Домов…

Что он вообще знает об Алустрале? Ничего. Ровным счетом ничего. Кроме того, что через Завесу Хуммера в его мир, в Сармонтазару, пришли чужие люди и чужие вещи. Потому что не бывает таких пауков. Они – чьи-то подвижные вещи. Они принадлежат кому-то. И этот кто-то ему, Элиену, совсем не понравился. Как в свое время не понравился Октанг Урайн – Длань, Уста и Чресла Хуммера.

Глава 2

Прошлое

1

Герфегест не заметил, как у вековых кедров на круче появилась рыжеволосая охотница в кожаных штанах и полотняной куртке.

Он был слишком увлечен своим луком, чтобы беспрестанно оглядывать окрестности. Это было ни к чему – в глуши Хелтанских гор не стоило опасаться дурных гостей. Для дурных гостей существуют долины – плодородные, населенные, изобильные.

Жилище Герфегеста было расположено в стороне от всего, что могло бы заинтересовать тех, кто умышляет злое. Герфегест жил там, где вьют свои гнезда белоголовые орлы и ищут себе пропитание маралы. И поэтому появление кого бы то ни было – тем более такой статной молодой охотницы – было событием совершенно невероятным.

Выстроганные из кедра стрелы лежали по левую руку от Герфегеста.

Они были длинны, прочны и ровны. Они ожидали часа, когда хозяин снабдит каждую из них стальным наконечником.

По правую руку от Герфегеста лежало крыло черного кондора – он коварно подстрелил его, еще сонного, на рассвете. Герфегест знал, что лишь стрелы, чье оперение сделано из маховых перьев этой гордой и свирепой птицы, будут в должной степени устойчивы в полете. Конечно, многим воинам хватило бы и голубиных перьев, но Герфегест был из тех, кто знает толк в хорошем оружии.

Девушка, то и дело скрываясь за стволами кедров, спускалась вниз, к остывшим углям костра, подле которых сидел спиной к ней Герфегест.

Она ступала легко и бесшумно, но, присмотревшись, можно было заметить, что ее левая рука закрывает глубокую рану в бедре, из которой сочится кровь. Рваная рана была скрыта под сделанной на скорую руку повязкой, под которой нестерпимо жглась и источала резкий запах кашица из пережеванных второпях целебных побегов. Охотница была бледна, словно осенняя луна. С ней не было охотничьего оружия. Лишь у пояса висел короткий кинжал – таким звероловы перерезают жилы раненым маралам.

Тогда Герфегест еще не знал, что Тайен – так звали охотницу – никогда бы не открылась случайно встреченному на высокогорье человеку. В их деревне верили в оборотней, принимающих человеческий облик, и полагали, что местность, где было расположено жилище Герфегеста, – их излюбленная вотчина.

Она никогда не открылась бы оборотню, если бы не рана. После схватки со снежным котом Хелтан-охотница оказалась слишком далеко от знакомых троп. Раны, нанесенные ей зверем, были слишком глубоки. Ей оставалось одно – заночевать в горах. И она не колеблясь поступила бы так, если бы не твердое осознание того, что без посторонней помощи ее крепкое, но отнюдь не стальное женское тело истечет кровью еще до рассвета.

Погруженный в свое нехитрое ремесло Герфегест приладил приготовленные отрезки перьев к кедровой заготовке, обмотал шелковой нитью их начала и концы и обвил основание стрелы нитью потолще, пропитанной растительным клеем.

Ему вспомнился тот день, когда он впервые смастерил стрелу самостоятельно. Тогда он еще не знал, что оперение для стрелы необходимо вырезать из одного или нескольких перьев, но непременно взятых из одного крыла – левого или правого. Тогда, будучи еще ребенком, он допустил ошибку, которую никогда больше не повторял, – составил оперение из правого и левого крыльев альбатроса. Разумеется, стрела летела как попало, минуя цель, поскольку перья на левом крыле птицы слегка изгибаются влево, а на правом вправо.

«Сразу видно, что ты никогда не летал», – сказал юному Конгетлару наставник, отпуская беззлобную, но поучительную затрещину. Уста Герфегеста тронула улыбка – из беспорядочной череды мрачных воспоминаний это было одним из самых приятных.

Девушка-охотница не видела его улыбки, хотя приблизилась достаточно – ей по-прежнему была открыта лишь спина Герфегеста. Она уже убедилась в том, что человек, мастерящий стрелы, не оборотень, поскольку за оборотнями такой досуг ее сородичами замечен не был. Но страх все же был велик, и потому она затаилась за камнем, чтобы понаблюдать за незнакомцем еще немного. Она прислонилась к валуну боком, но ее нога неловко скользнула по предательскому камню и на секунду она потеряла равновесие. Рассудок Тайен полоснуло болью и она не смогла сдержать сдавленный стон. Одно из ее ребер было сломано зверем, и обломок кости, растревоженный неловким движением, впился в плоть Тайен, причинив ей новые страдания.

Герфегест насторожился. Теперь у него не было сомнений в том, что он не один на этом горном склоне, но выказать свою осведомленность Герфегест не торопился.

Если это недруг, лучше пускай он до поры до времени держит Герфегеста за простака. Как ни в чем не бывало Герфегест взял полностью законченную стрелу, взвесил ее на указательном пальце и стал внимательно осматривать свое изделие. Не тяжела ли? Правильно ли лег центр тяжести? Схватился ли клей? За видимой беспечностью, однако, теперь скрывалась предельная концентрация. Герфегест обратился в слух, пытаясь понять, откуда именно был донесен ветром сдавленный человеческий стон.

Но Тайен молчала. Она уже не смотрела на Герфегеста. Она сползла на землю и отерла рукой смрадный горячий пот, выступивший на лбу.

Боль ослепила ее и лишила всякого интереса к происходящему. Если бы в этот момент Тайен могла рассуждать, она поняла бы, что обломок ребра впился в печень. На ее губах выступила зеленая пена. Еще немного, и все будет кончено.

Герфегест, смущенный наступившим затишьем, стал подозревать худшее.

Он неспешно приблизился к своему могучему луку, который мирно покоился у ствола лиственницы. Тисовый лук был закончен Герфегестом этим утром. Смола, которой была пропитана тетива, еще не успела как следует просохнуть. Но это было не так уж и важно в свете возможной опасности – просохнуть она может и в деле.

Герфегест вложил в лук свежую стрелу и прицелился, как бы для пробы. Если кто-то действительно наблюдает за ним, затаившись за камнями, он должен видеть, что голыми руками Герфегеста не взять.

Тайен дала себе зарок не обнаруживать себя. Но когда горлом пошла желчь, а глаза заволокла болотно-зеленая пелена, Тайен было уже наплевать на зароки.

Мышцы перестали удерживать ее гибкое тело и она упала, раскинув руки, на застарелую каменистую осыпь, поросшую сизым горным мхом.

Резкий кашель, который нельзя было унять никаким усилием воли, вырвался наружу. Но Тайен уже не слышала его. Она вообще уже ничего не слышала.

С быстротою молнии Герфегест взобрался по склону. Туда, где нашла себе пристанище раненая Тайен. Он увидел перепачканные желчью губы охотницы, судорожно ищущие воздух, слипшиеся от крови волосы, намертво приставшие к ее длиной лебединой шее. И он опустил лук.

«Не умирай, девочка», – прошептал Герфегест в ухо раненой и, бегло осмотрев раны, нанесенные горным котом, бросился вниз, за своим плащом.

Он помнил множество сражений. На его руках отлетела в Святую Землю Грем не одна мужественная душа. Немало раненых было выхвачено Герфегестом из плена смерти. Герфегест прекрасно знал, что тех, у кого переломаны ребра, не стоит носить, закинув на плечо словно подстреленного оленя. Их следует аккуратно оттащить в убежище, положив на кожаный плащ, подбитый медвежьим мехом.

2

Тайен была подвижна, словно ласка, свежа, словно нераспустившийся ирис, и чудо как вынослива. Острота ее взора, ее решительность и ее прямота вызывали восхищение. Неделю кряду Герфегест морил ее целебными настоями, обливал ключевой водой и растирал заговоренной мазью. И все-таки она поправилась ошеломляюще быстро!

Спустя две недели Тайен уже хлопотала по хозяйству.

В конце третьей ее руки обрели былую уверенность, и она, воспользовавшись луком Герфегеста, подстрелила быстроногую кабаргу.

На исходе четвертой недели Тайен объявила, что здорова и намерена возвратиться в свое селение, которое располагалось в долине, в двух полных дневных переходах от святилища, где жил Герфегест.

Герфегест не привык выказывать своих чувств женщине. Даже самой обольстительной, самой искренней. Он лишь сдержанно кивнул, когда узнал о желании Тайен покинуть его.

Разумеется, он взялся сопроводить девушку до родных мест – он не одобрял обычай горцев, отпускающих своих дочерей охотиться в одиночку. Тайен, которую расставание с Герфегестом тоже не радовало, охотно согласилась. Было решено отправиться в путь перед восходом солнца, а потому с началом сумерек и Тайен, и Герфегест, пряча смущенные взгляды, отправились спать.

Но сон не снизошел в ту ночь в жилище Герфегеста. Они слишком нравились друг другу для того, чтобы спать. В ту ночь Герфегесту было суждено познать своенравную охотницу Тайен.

Губы Тайен жадно ласкали хорошо сложенное тело Герфегеста, ее руки дарили нежность, ее легкое дыхание омывало лицо. И ее приязнь была самой щедрой наградой за спасение, которую только получал Герфегест за тридцать пять лет своей многотрудной жизни. А ведь спас он не одну жизнь.

Тайен была искусна в науке любви, и Герфегест не переставал удивляться тому, сколь много изысканных параграфов можно отыскать в неписаной науке любви, что бытует среди замкнутых и диких горцев.

Ласки Тайен были сладки, но не приторны. Они были стремительны и проникновенны.

Глаза Тайен блестели двумя черными жемчужинами.

Кожа Тайен была нежнейшим шелком. В мире не было никого лучше нее. «Никого? – спрашивал себя Герфегест. – Никого», – отвечал он сам себе.

Играя с прядью ее волос, Герфегест с грустью размышлял о том, сколь пусто станет в его обители после того, как Тайен вернется под родной кров. Но настаивать на том, чтобы она осталась, у него… не хватило духу. Что он мог ей предложить? Ледяную воду из ручья и вяленое мясо?

Уже занимался рассвет, когда Герфегест, откинув одеяло из козьих шкур, поцеловал белоснежный бок Тайен. Как красива была девушка, подброшенная ему случайной рукой судьбы! Совершенство тела охотницы не смогли нарушить даже два грубых, все еще припухших розовых шрама, оставленных на нем когтями хищного снежного кота.

3

Герфегесту не хотелось гостить в родной деревне Тайен. Мобилизовав всю свою толерантность, он вежливо, но непреклонно отбивался от настойчивых просьб девушки, которыми она донимала его на всем протяжении их утомительного спуска.

С недавних пор общество людей претило Герфегесту. Путь Ветра не таков, чтобы стоило разменивать его на праздную болтовню. Но главное, Герфегест не хотел зла охотнице, чью любовь он изведал.

Герфегест помнил – нравы хелтанских горцев строги и целомудренны, и что при кажущейся наивности горцы отличаются сметкой и прозорливостью. Самым умным, самым изворотливейшим враньем ему никогда не убедить родных Тайен в том, что они не были близки, прожив более месяца под одной крышей. Он не сможет убедить их, поскольку правду всякий может легко прочесть в глазах Тайен. И в его глазах тоже.

На исходе второго дня из-за отрогов Старого Хребта показалась деревня пастухов и охотников. Герфегест в последний – как ему тогда казалось – раз соединил свои уста с устами охотницы и уже был готов попрощаться с ней, предоставив ей возможность проделать оставшийся путь в одиночестве. Но все случилось иначе.

– Мой господин, – сказала встревоженная Тайен, указывая в сторону деревни. – Там что-то неладно.

Герфегест бросил в сторону, указанную Тайен, пристальный, цепкий взгляд. И в самом деле – что-то неладно.

Ни над одним из домов не вился дымок. Не слышно было собачьего лая – извечного спутника человечьего жилья. Ни одной живой души не было видно в окрестностях. Не мычал скот. Не стучала кузница.

Герфегест ничего не ответил Тайен. Он не хотел пугать ее раньше времени.

Они стали спускаться вниз, ожидая увидеть худшее.

Но увиденное превзошло все их ожидания. Там, где стояла деревня горцев, теперь было пепелище. Полуобгоревшие дома казались брошенными декорациями, призванными напоминать о кровавой драме, которая разыгралась на этом месте несколько дней назад.

Разлагающихся трупов было сравнительно немного. Над большинством уже успели потрудиться крысы, вороны и псы. Видимо, даже животным было трудно оприходовать все даровое мясо. Многие трупы были почти не тронуты. А тех, кого не убили, очевидно, увели в рабство. Так поступали все победители. И эти поступили так же.

Герфегест не знал, кто и зачем превратил деревню в кладбище. Но сути дела это не меняло.

– Это керки убили их! – процедила Тайен сквозь плотно сжатые зубы. Она не смогла сдержать горьких девичьих рыданий. – Мы давно враждуем с ними. Но раньше мы всегда брали верх!!! – всхлипывала Тайен, покрывая поцелуями священный для каждого горца порог отчего дома. Дом был представлен единственной уцелевшей стеной.

В гробовом молчании они возвращались назад в святилище, под защиту статуй-хранительниц. Глаза Тайен были красны от слез. По ночам она металась в тяжелом бреду – ей снова стало хуже. Герфегесту доставало такта не раздражать ее глупыми утешениями. Человеку, потерявшему родных и отчий дом, утешения не помогают. Некогда Герфегесту довелось прочувствовать это на собственной шкуре.

4

Четырнадцать лет назад Конгетлары нашли свою смерть и никто не избег ее. Никто, кроме Герфегеста.

Конгетларов нельзя было победить в честном единоборстве. Против одного Конгетлара другим Домам нужно было выставить по пять своих людей.

После года тайных переговоров и интриг Дома наконец договорились. Это был очень простой договор. «Все против Конгетларов». Ни одного слова больше. Но этих трех слов хватило, чтобы уничтожить Конгетларов.

Истинно Благородных Домов в Алустрале семь. Дом Герфегеста был восьмым. Среди других аристократов Алустрала Конгетлары были отверженными. Уступая в знатности и богатстве Семи Домам, они, однако, не уступали в остальном. Их мечи пели добрую песню, их флот был крепок и силен. Путь Ветра, которым следовали Конгетлары, делал их отважными воинами.

И все же ни один из Семи Домов не держал Конгетларов за равных.

Конгетлары были самыми искусными в науке смерти. На счету Конгетларов было неисчислимое множество заказных убийств. Каждый алустральский дворянин, кутаясь в меха в гостином зале своего родового замка, не раз подумывал над тем, что скорее всего за его скоропостижной кончиной от сердечного удара или за его неосторожным и роковым шагом на лестнице будет стоять воля Конгетларов. Конгетларов боялись. А свою боязнь скрывали за показным презрением.

Конгетлары никогда не заключали тайных союзов со своими соседями ни против других Домов, ни против Империи. Конгетлары служили всем.

Всем, кто щедро платил. Всем, кто не платил, но нуждался в помощи. Всем, кто не платил и в помощи на первый взгляд не нуждался.

Конгетлары хранили Равновесие – и не более. Такую беспринципность Благородные Дома Синего Алустрала тоже порицали, хотя и пользовались услугами Конгетларов с большой выгодой для себя.

Благородные Дома расквитались с презренными Конгетларами сполна. Но это не принесло Империи мира. Распри, усобицы и войны продолжались. И каждый следующий рассвет в Алустрале был алее предыдущего.

5

Это он учил Герфегеста крушить врагов волчезубым молотом. Это он обучал Герфегеста тому, чем не владел даже его наставник, – осыпать противника непрерывным потоком «стального града». Это он, его дядя Теппурт Конгетлар, руководил движениями Герфегеста, когда тот под его водительством изучал технику бросания «крылатых ножей» – так в Алустрале называли метательное оружие в виде серпообразных стальных лезвий, лишенных рукоятей.

Теппурт был главой Дома Конгетларов. И именно он был уничтожен первым.

Чтобы разделаться с Теппуртом, враги заманили его в столицу на мнимые переговоры, о предмете которых ничего не сообщалось. Дескать, дело слишком важное, чтобы доверять его бумаге.

Когда галера Теппурта подходила к столице Империи, Рему Великолепному, разразился сильный шторм. Корабли предателей Эльм-Оров, поджидавшие галеру в нескольких лигах к северу от столицы, потеряли свою жертву за серой пеленой дождя.

Шторм помешал врагам совершить убийство Теппурта втайне. Теппурта убили привселюдно и Синева Алустрала содрогнулась от такого чудовищного попрания Устоев.

Эльм-Оры нагнали корабль Теппурта только в Восточной Гавани. Над морем вставала нежданная, невиданно цветастая радуга. Теппурт и сорок его телохранителей из лучших ветвей Дома Конгетларов на глазах у всей столицы рубились в жестоком абордажном бою с сотней Эльм-Оров.

Вскоре к галере Теппурта приблизился с правого борта второй файелант и число противников удвоилось. Они сражались, стоя на трупах своих врагов и своих друзей, утопая по щиколотку в крови, выкрикивая проклятия безучастным зрителям на десятках других кораблей и корабликов, которыми полнилась гавань.

Никто не пришел им на помощь – смерти Конгетларов жаждали все. Но даже кровожадные наблюдатели – Хевры, Пелны, Гамелины – не могли сдержать рукоплесканий, когда двадцать уцелевших Конгетларов загнали неприятелей обратно на их файеланты. Какое это было зрелище!

Рукопашная не принесла Эльм-Орам славы и тогда с высоких бортов на Конгетларов обрушились стрелы. Обычные, отравленные и зажигательные.

Теппурта Конгетлара достала отравленная стрела, выпущенная безродным наемником Эльм-Оров, когда тот пытался спастись вплавь с горящего корабля. И еще четыре обычные.

Герфегест часто видел во сне лицо дяди Теппурта – лишенное сентиментальности, решительное, родное.

«Хоть ты и далек от безупречности в искусствах воина, а проживешь долго, мой Герфегест. Ты – само воплощение первопричинного Ветра!» – так говорил дядя, когда у Герфегеста не выходила какая-нибудь тренировочная ерунда – например, защита без оружия от удара «прямой вправо». Или уклонение вниз от ометающего удара алебарды. «И хотя я фехтую лучше тебя, ты наверняка переживешь меня на много лет!»

Тогда Герфегесту очень хотелось и в то же время совершенно не хотелось верить дяде. Он хотел прожить долго, но не хотел увидеть смерть Теппурта. Наверное, идеальным разрешением было бы умереть с Теппуртом в один день. Но судьба рассудила иначе. Герфегест пережил и Теппурта, и всех остальных Конгетларов.

6

Убийство Теппурта и его дружины послужило сигналом к поголовному истреблению Конгетларов.

События не заставили себя долго ждать. Тем же вечером восемьдесят отборных бойцов, все как один из Дома Хевров, окружили Обитель Ветра. Так называлась стоящая на небольшом острове башня из белого греоверда, где искони проходило посвящение юношей Дома в Искусство Не Оставляющего Следов. В ту проклятую ночь в башне находились лишь наставник Зикра – старейший из Конгетларов – и девять его учеников, самому старшему из которых было пятнадцать лет.

Маленькие долбленые лодки, которые использовали Хевры вместо шумных многовесельных посудин, числом шесть, подошли к бесплодному, лишенному растительности островку далеко за полночь.

Хевры отказались от весел и гребли при помощи «собачьих плавников», сплетенных из молодой ивовой лозы. «Плавники» все время находились под водой и не создавали шума. Проигрывая в скорости, Хевры рассчитывали выиграть внезапностью.

Но обмануть девяностошестилетнего Зикру Конгетлара было непросто.

Он был опытным воином. О его наблюдательности ходили легенды. Как ни старались Хевры подобраться незамеченными, им это не удалось.

Черные чайки, во множестве ютившиеся в скалах, оглашали своими сварливыми выкриками воздух над Обителью Ветра. В ту ночь Зикра скоро различил в хриплом мяукании птиц нечто новое, не похожее на обычные споры за пищу.

Крики чаек предвосхищали близкую смерть больших двуногих птиц без перьев. И Зикра это понял.

«К бойницам, мальчики. Сейчас посмотрим, кто чему выучился», – как ни в чем не бывало сказал он.

Юные Конгетлары – отпрыски самых знатных ветвей Дома – не растерялись. Лодки Хевров были встречены стрелами десяти луков. Нападающие поняли, что лишились внезапности и их всех ждет смерть в тихоходных лодках. Тогда Хевры бросились вплавь.

На берег выбрались лишь шестьдесят три человека. Но и этого было много. Хевры рассыпались среди скал и камней. Теперь они могли подбираться к Обители Ветра короткими перебежками. Неспешно, но безнаказанно.

Впрочем, не вполне безнаказанно. Когда зоркие глаза Не Оставляющих Следов в неярком звездном свечении замечали серую фигуру, скользящую между камней, в нее сразу же устремлялись стрелы. То и дело стылый ночной воздух над Обителью Ветра оглашался коротким предсмертным хрипом.

Увы, это не могло продолжаться вечно. Защитниками башни были всего лишь не бреющие усов мальчишки. Неумолимо приближался рассвет. Стрелы, равно как и «крылатые ножи», подходили к концу. Хевры были уже совсем близко и готовились к решительному броску.

Подвалы Обители Ветра сообщались с морем посредством глубокого колодца. Нырнуть в этот колодец, предварительно набрав полные легкие воздуха, значило вынырнуть в одном из гротов на западной оконечности острова.

Само по себе это не сулило спасения – лишь слабую надежду. Но это было лучше, чем ничего.

«В колодец! – скомандовал не по годам свирепым мальчикам Зикра. – Если повезет, вам удастся выгрести к соседнему острову. Там есть лодка, на которой можно будет бежать в Наг-Туоль».

Перепуганные Конгетлары повиновались. Неповиновение учителю было равносильно отказу от Пути Ветра и предательству своего Дома. А это было хуже смерти.

Сам Зикра нырять не стал. Он знал, что из девяти нырнувших в колодец с соленой ледяной водой до грота доберется не более трех – поставленная Зикрой задача была по силам лишь очень опытному ныряльщику. А из этих трех лишь одному, быть может, хватит сил доплыть до соседнего островка. Но даже ради спасения этого одного имело смысл сражаться.

Собрав в кулак всю свою волю, Зикра остался у входа на лестницу, которая вела вниз, к колодцу.

Он встретил свою смерть от двуручного боевого топора, так и не узнав, что последний из его питомцев был зарублен старшиной отряда Хевров на каменистом берегу соседнего острова, носящего имя Плачущие Скалы.

7

«Нож – император среди оружия, послушного Ветру. Стрела – императрица. Крылатые когти, стальные перья, семиколенчатые плети – их вассалы. Ты же, Герфегест, утренняя звезда над ними. Ты – Намарн. Ибо только Намарну повинуются и императоры, и их вассалы».

Так учил Герфегеста Зикра Конгетлар в те времена, когда Обитель Ветра еще не стала домом черных чаек и ползучих гадов. Теперь в большом зале для упражнений растет трава.

Сколько раз этот зал, в центре которого восседал на ясеневой лавке седобородый Зикра, являлся во снах Герфегесту? Тысячу раз? Две тысячи раз?

У Зикры было трое сыновей, и все они погибли. У Зикры было трое внуков, но лишь двое из них дожили до тридцати. Первый – Лака Конгетлар – был правой рукой главы Дома, Теппурта Конгетлара.

Герфегест, а с ним и все остальные родственники считали его самым искусным воином Дома. Лучшим стратегом Дома. Мозгом Дома.

Меч был послушен его руке словно указательный палец. Дротик, брошенный Лакой, поражал в глаз саламандру, ползущую по стволу лиственницы, со ста шагов. Герб Конгетларов – серебряный горностай в белом поле – сиял на его щите символом всех мыслимых доблестей. Доблестей, к которым стремился Герфегест – молодой и дерзкий, словно выскочивший из костра уголь.

Лака Конгетлар был искуснейшим воином, но перед смертью ему не случилось встретиться с врагом один на один и обагрить свой клинок кровью неприятеля.

Его смерть Герфегест видел собственными глазами.

Небольшой отряд, который возглавлял Лака Конгетлар, состоял из двенадцати человек, в числе которых был и двадцатилетний Герфегест. В этот раз они служили Дому Пелнов, не подозревая о том, что эти же самые Пелны состоят в тайном сговоре с остальными Домами и рука об руку с ними готовятся к расправе над Конгетларами.

Дело было сравнительно простым. Конгетларам предстояло уничтожить охрану правителя Суверенной Земли Сикк, взять живьем самого правителя и доставить его главе Дома Пелнов.

Суверенная Земля Сикк имела весьма громкое название, но на деле представляла собой сравнительно небольшой остров – один из многих островов Алустрала, – где были расположены несколько зажиточных рыбачьих деревень. Помимо рыбы и креветок там промышляли розовый жемчуг.

Пелны обвиняли правителя Земли Сикк, своего вассала, в том, что он потворствует пиратам и предоставляет им убежище. Доказательств, впрочем, не было никаких, а дань, и немалую, Суверенная Земля платила исправно. Поэтому сами Пелны не решались расправиться со своим вассалом из опасений перед недовольством императора.

Конгетлары быстро перебили немногочисленную охрану, захватили дом правителя, но самого правителя не нашли. Под пыткой самая младшая из его жен призналась, что Нисоред отшельничает в Поясе Усопших. Дескать, вот уже больше года, как он, покинув семью, бесследно растворился в морских туманах на востоке. Теперь, мол, Нисоред якшается с морскими гадами, размышляет в одиночестве и укрощает духов, которые, как известно, кишмя кишат в Поясе Усопших.

Лака Конгетлар не боялся ничего. Не боялся он и духов, а потому принял решение следовать в Пояс Усопших, дабы во что бы то ни стало выполнить уговор, связавший его с Домом Пелнов.

И хотя за доставку Нисореда Сиккского Дом Пелнов должен был передать Дому Конгетларов два крошечных острова Туальского архипелага, вокруг которых уже долго клубились земельные тяжбы, это не было основной причиной решимости Лаки преследовать жертву. Даже если бы Конгетларам не причиталось ничего, они все равно отправились бы в Пояс Усопших, чтобы в очередной раз оправдать славу самых бесшабашных воинов Алустрала. Любое дело благородных Синего Алустрала – дело чести.

Они искали Нисореда и не сомневались в успехе своих поисков.

Порукой их успеха были бесстрашие и неколебимость всех воинов отряда. Волосы ходили ходуном на голове Герфегеста, когда он слышал, как по лагерю нахально расхаживает некто, пожелавший остаться невидимым. Гость переворачивал бурдюки с протухшей пресной водой, любознательно осматривал оружие у изголовий спящих, смеялся и покашливал. Но ни Герфегест, ни остальные не настаивали на том, чтобы прекратить поиски Нисореда. Ибо это было равносильно бесчестию.

Наконец Нисоред был найден в Старом Порту Калладир.

Он сидел, подогнув колени, посреди рыночной площади. Его черная борода с редкой проседью была желта от глиняной пыли. Он казался очень сосредоточенным. Вокруг него были разложены фишки для игры в нарк, а прямо перед его глазами был составлен странный узор из счетных палочек.

Нисоред медленно поднял свою иссушенную аскезой руку и взял одну из палочек, чтобы переложить ее на новое, подлинно правильное место. Но сделать это ему было не суждено.

Тонкая игла, напоенная кровью сон-рыбы, впилась Нисореду в шею. Лака Конгетлар поцеловал свою счастливую духовую трубку – он никогда не забывал выразить признательность оружию.

Вскоре Нисоред был связан «паутиной Конгетларов». Лагерь свернут, а маленькое парусное судно приготовлено к отплытию.

Когда Конгетлары, веселясь и балагуря, пили традиционную Чару Победы, они заметил парус у входа в гавань. Это было более чем странно – Старый Порт Калладир огибали десятой дорогой все благоразумные кормчие.

Герб, которым был украшен парус приближающегося судна, был узнан. Но никто из Конгетларов не проронил ни слова.

Серебряный горностай в белом поле. Герб Конгетларов. Это означало, что произошло нечто непредвиденное.

8

– Они убили Теппурта и его людей три недели назад, – сказал Вада, чьи некогда правильные черты лица были теперь изуродованы свежими шрамами до неузнаваемости. Одна бровь полностью срезана. Нос разорван. Левый глаз был похож на красный рыбий пузырь.

Лака Конгетлар молча кивнул. Идущий Путем Ветра принимает утраты с достоинством.

Вада был силен духом, но даже его лицо исказилось гримасой скорби, когда он вынул из кожаной мошны, висящей у его узорчатого пояса, перстень главы Дома Конгетларов.

Алмаз, оправленный в серебро. Символ власти Дома.

Вада ни словом не обмолвился о том, что за этот перстень заплачено жизнями шестерых Конгетларов, не говоря уже о несчетных жизнях Эльм-Оров. Вада не стал рассказывать, сколь многое совершил он, чтобы вернуть перстень, снятый воинами Эльм-Оров с пронзенного стрелой Теппурта и передать его, как велела освященная веками традиция, новому главе Дома Конгетларов, которым теперь стал Лака.

Безмолвный бледный Лака принял перстень. Конгетлары склонили головы. Лаконичный ритуал передачи был свершен и отныне судьбы Конгетларов пребывали в руках Лаки.

– Продолжай, Вада.

– Две недели назад они сожгли Наг-Туоль. Мы не смогли выдержать осаду. Наш флот уничтожен. – Голос Вады, столь любезный дамам всех Семи Домов, был тверд, словно ледяные скалы над Бездной Края Мира.

Молчание – лучше никчемных слов. Но даже сдержанность Лаки Конгетлара имела свои границы.

– Что случилось с женщинами? – спросил Лака, отец трех дочерей.

– Они дали им яд, – соврал Вада. – Известно ведь, что из Конгетларов выходят справедливые господа и плохие рабы и уж совсем никуда не годные рабыни. Они не взяли их.

Навряд ли Лака предпочитал, чтобы его дочери стали рабынями в императорских женских покоях. Но их смерть, пожалуй, была для него еще меньшим утешением.

На какое-то время Герфегест перестал слушать Ваду. Непрошеные слезы застили его глаза – известие о падении Наг-Туоля было известием о смерти его подруги, тринадцатилетней лилии с медового цвета кудрями. Не одну ночь провел Герфегест в замке Наг-Туоль, но каждую проведенную ночь в Наг-Туоле он вспоминал с замиранием сердца, трепеща в объятиях своей юной возлюбленной.

Она отдавалась Герфегесту с искренностью и безответностью юности, оставив без внимания людскую молву. Герфегест платил ей любовью за любовь, но теперь, похоже…

– …Обитель Ветра пуста и Зикра Конгетлар мертв. Они не сдались живыми.

Двоюродный дядя Герфегеста опустил голову на руки, но ни одним звуком не выдал своего отчаяния. Среди питомцев мастера Зикры был его единственный сын.

– У нашего Дома нет будущего. – Каждое слово Вады было тяжелее молота. – У нашего Дома нет настоящего. Наши земли захвачены.

Вада умолчал о том, что его замок – второй по величине замок рода Конгетларов – утоплен в крови. Что он сам предпочел спасение смерти лишь потому, что долг чести велел ему поставить в известность о происходящем последних Конгетларов. А еще потому, что вассальный долг велел ему свершить ритуал передачи серебряного перстня с алмазом.

Вада был единственным Конгетларом, кто знал местопребывание отряда Лаки. Именно поэтому он приплыл в Пояс Усопших. И теперь Лаке, который после смерти Теппурта стал главой Дома Конгетларов, предстояло решить, что будет дальше и будет ли что-нибудь вообще.

Никто не решался говорить, пока не возвысит голос новый глава Дома – Лака Конгетлар.

Герфегест закрыл глаза. Медововласая возлюбленная звала Герфегеста из небытия. Наставник Зикра звал его. Пепел родителей звал его.

Наконец на заброшенной пристани зазвучал голос Лаки:

– Все имеет свое начало и свой конец. Роду и Дому Конгетларов положен предел. Против нас – Намарн, император и Синева Алустрала. Против нас весь мир. Мы можем мстить, но нам не отомстить всему миру.

Лака Конгетлар перевел дыхание. Все члены отряда, а с ними и Вада, смотрели на него, не отводя глаз. Герфегест гадал о том, куда клонит Лака.

– Сейчас мы в относительной безопасности. Нас не скоро обнаружат здесь. Мы можем уйти в глубь Пояса Усопших и умереть там – завтра, через месяц, через десятилетие. Но если мы поступим так, мы перестанем быть Конгетларами. Наше жалкое существование будет хуже смерти.

Лака обвел всех цепким, проницательным взглядом. В глазах родичей он видел согласие. Лака продолжал:

– Мы можем покинуть Пояс Усопших, рассыпаться по миру и попытаться выжить. Нас будут находить поодиночке и убивать как бешеных псов. Прежде чем умереть, мы будем убивать так, как научил нас Путь Ветра. Но если мы поступим так, мы тоже перестанем быть Конгетларами. Потому что высшая доблесть Конгетларов – оберегать Равновесие, а не кровавить клинки ради спасения собственной шкуры.

Герфегест сглотнул воздух, в котором, казалось, уже витало смрадное дыхание смерти.

– Нам остается только уйти. Уйти как Конгетларам, – сказал наконец Лака и извлек из ножен кинжал.

Никто не возразил Лаке, на указательном пальце которого зловеще блистал алмаз.

Чтобы уйти, воины Дома Конгетларов не принимают яд – это удел трусов из Дома Эльм-Оров. Чтобы уйти, Конгетларам не нужно перекусывать языки – это привилегия сумасшедших из Дома Пелнов. Укус кинжала – и пульсирующий поток жизни с левой стороны шеи выходит из берегов навсегда. Так уходят Конгетлары, направляясь в Святую Землю Грем.

9

Перед тем как расстаться навсегда, Конгетлары обнялись.

Затем они сели в круг.

Некогда Герфегест слышал от Зикры, как должны происходить такие вещи. Но одно дело слышать, а совсем другое – принимать в них непосредственное участие.

Почти одновременно, не сговариваясь, Конгетлары извлекли из ножен свои кинжалы, последовав примеру Лаки. Почти одновременно, сомкнув пальцы мертвой хваткой на рукоятях, поднесли лезвия клинков к шеям.

Все они были гладко выбриты – лишь Конгетлары, достигшие шестидесятилетнего возраста, получали право выбросить вон бритвенные принадлежности и отпустить такую же длинную и седую бороду, как у Зикры. Герфегест, самый младший среди собравшихся, краем глаза наблюдал за остальными и повторял их движения, толком не осознавая, что произойдет через несколько бесконечных мгновений. По его спине струйкой стекал пот.

Конгетлары закрыли глаза. Еще немного – и объятия вечности распахнутся для них.

Почти одновременно двенадцать кинжалов изведали плоти и фонтаны алой крови залили растрескавшиеся плиты пристани. Даже солнце, казалось, не в силах было смотреть на это – густое темное облако пришло из глубин Пояса Усопших и заволокло полнеба. И только тринадцатый кинжал медлил.

Это был кинжал Герфегеста.

Герфегеста раздирала чудовищная внутренняя борьба. Ему безумно хотелось жить. И хотя он не боялся смерти – таков был один из четырех даров Пути Ветра, – он не хотел ее, мучительно не хотел ее. Герфегест был достаточно умен, чтобы понимать: одно – смерть – навсегда исключает многое.

Первым упал Лака Конгетлар. Теплая кровь залила его лицо и походную одежду. Вторым беззвучно повалился на спину Вада. За ним приняли смерть остальные.

Между отточенной кромкой кинжала и шеей Герфегеста оставался ничтожно малый зазор. Этот зазор – пограничная черта между жизнью и смертью. Но эту черту Герфегесту все никак не хватало мужества переступить!

Он снова вспомнил о своей возлюбленной – девушке с медовыми волосами, отравленной лазоревым аконитом – самым благородным из дорогих и действенных ядов Синего Алустрала. О своих родителях, сгоревших заживо в бастионах Наг-Туоля. Навряд ли им пришлась бы по душе смерть Герфегеста. Навряд ли, впрочем, они одобрили бы и его нерешительность.

Колеблемый сомнениями, Герфегест сидел, не открывая глаз, стараясь отрешиться от происходящего вокруг. Ему мучительно не хотелось слышать хрип умирающих Конгетларов, осязать теплоту их крови!

Герфегест медлил. Наконец последний Конгетлар – а это был красавец Вада – затих. Некому теперь было зреть позор Герфегеста, не решившегося свести счеты с жизнью, подставив свою шею под поцелуй кинжала.

Онемевшая рука Герфегеста опустилась на колено и клинок выпал из его разжатых пальцев. Герфегест открыл глаза.

10

«Если ты победил врага и оставил стоять его дом, значит, ты напрасно тратил время», – говорила пословица, имевшая хождение среди Орнумхониоров. Именно Орнумхониоры настояли на том, чтобы осадить Наг-Туоль и сокрушить главную твердыню Конгетларов.

Орнумхониоры снарядили флот и пять тысяч воинов. Орнумхониоры склонили к походу авантюристов из других Домов. Орнумхониоры заплатили всем, кто только был в состоянии отличить алебарду от оглобли, лишь бы только их войско выглядело несметным, а флот – необоримым.

Взять Наг-Туоль было непросто. Конгетлары мужественно сопротивлялись, уполовинив силы нападавших. Среди Конгетларов не было предателей и никто не открыл ворота перед врагами.

Среди Конгетларов не нашлось трусов. Поэтому город был сожжен лишь после того, как последний мужчина Конгетларов выронил оружие из холодеющих пальцев. Все, кто остался – а это были женщины и старики, – предпочли позорному плену Последний Глоток. Они приняли яд и Дом Конгетларов окончил свое существование.

Император спустился на пристань Наг-Туоля с борта своего громадного файеланта «Голубой Полумесяц», когда все было кончено.

Один за другим главы Домов отчитались перед ним в своих потерях. Потери были огромны. Ничего подобного в истории Синего Алустрала не случалось.

Император, наклонившись к уху своего советника, в сердцах сказал: «Если Конгетлары и впрямь хотели подорвать могущество Империи, они своего добились». Никто, кроме советника, не слышал этих слов. Но любой солдат, любой вельможа, глядя на остатки воинства Семи Домов, думал о том же самом.

Умные головы говорили потом, что именно с падением Дома Конгетларов начался закат Империи Алустрал.

11

Мир и все в этом мире было прежним. За одним лишь только уточнением. Мир стал красным. Все, что прежде было безграничным многоцветием красок, теперь ушло в оттенки алого, багрового, малинового, розового, пунцового, вишневого.

Этот мир был окрашен кровью Конгетларов и сам Герфегест был красен от темени до пят. Так бывает, когда тебя застает в пути июльский ливень и на твоем теле, на твоей дорожной одежде нельзя сыскать ни одного сухого места. Герфегест тоже попал под ливень. Своего рода ливень, изливающийся не из туч – из вскрытых артерий Конгетларов.

Конгетлары были мертвы. Их бездыханные тела уже не создавали священного круга, как то было совсем недавно. Тела, покинутые отважными душами, лежали раскоряченные, нескладные, отвратительные.

«Прощай, Лака Конгетлар, хозяин крылатой секиры. Прощай, Вада, любезный всем женщинам Империи. Прощай, Мантегест. Прощай и ты, двоюродный дядя Спинар. Трус и предатель Герфегест остается по эту сторону, в мире форм и изменений», – сказал Герфегест и отвернулся.

Перед его взором раскинулось море. Оно не было красно. Оно лежало колышущимся серым полотном и ему было безразлично все, что происходит на суше. Зрелище перекатывающихся волн слегка отрезвило Герфегеста.

В самом деле, помимо Дома, Пути Ветра и родовой чести есть еще кое-что, что не следует сбрасывать со счетов. Есть жизнь.

Простояв в неподвижности еще некоторое время, Герфегест набрался храбрости снова обратить свой взор к убитым. Разумеется, он похоронит их достойно.

Когда нерешительность уступила место твердости, Герфегест снял с указательного пальца Лаки Конгетлара Белый Перстень. Серебро с чеканными фигурами бегущих горностаев – таких же горностаев, как тот, что украшает герб Дома. Алмаз ответил ему тусклым отблеском из самых глубин своего совершенства.

«Если я собираюсь жить среди людей, мне не стоит носить его, – размышлял Герфегест, – ибо в этом случае я проживу немногим дольше Вады и остальных». Герфегест примерил перстень, пришедшийся как раз впору. Затем снял его.

Он не доверял ни карманам, ни кошелькам, ни тайникам в обычном смысле этого слова. Нужно было изобрести что-то более надежное.

В одном из походных тюков он отыскал крепкую шелковую нить и иглу. Затем он обнажил свое правое бедро, сделал кинжалом глубокий надрез в самом мягком, а значит, безопасном месте, вложил в рану перстень и, стиснув зубы, ибо боль была невероятной, зашил рану иглой.

Его пальцы не были привычны к такому делу и стежки легли неровно. Края раны, вкривь и вкось сошедшиеся друг с другом, немилосердно кровоточили. И все-таки дело было сделано. Пока он, Герфегест, жив, Белый Перстень не покинет его и благословение стертого с лица земли Дома пребудет с ним.

После этого Герфегест омыл свежую рану целебным настоем и, примостившись в одном из укромных закутков пристани, задремал.

Так Герфегест стал главой Павшего Дома Конгетларов.

12

Рассвет в Поясе Усопших. Он был совсем не таким, как повсюду в Алустрале. Не то чтобы солнце было иным. Но когда оно вставало над горизонтом, диск его казался не ярко-малиновым и не красным, но сиреневым и фиолетовым.

Быть может, тучи губительной пыли были этому виной. Быть может, удушливые испарения заброшенных городов. Ландшафт был исполнен мрачного величия и жути: фиолетовое солнце над свинцовой громадой моря.

Зловещий солнечный диск, показавшийся из-за холмов, был первым, что открылось взору Герфегеста, очнувшегося от тяжелого сна на пристани.

Рана в бедре, где теперь был надежно упрятан Белый Перстень, ныла и сочилась сукровицей. Голова гудела. Во рту стояла горечь. Перед мысленным взором Герфегеста пронеслись картины ушедшего дня: тринадцать кинжалов, алчущих крови своих владельцев; фонтан алой крови, бьющий из горла его двоюродного дяди; малодушие, стыд, жажда жизни.

Герфегест сел, обхватив колени руками, и зажмурился – как будто это могло помочь ему усмирить воспоминания, которыми, словно ударами бича, награждал его воспаленный мозг.

Как вдруг он услышал песню. В первый момент он привычно отмахнулся от услышанного – в Поясе Усопших слух морочили самые разные, самые необъяснимые звуки.

Герфегест успел свыкнуться с тем, что, услышав блеяние барана, можно не торопиться бежать на поиски приблудной животины. В лучшем случае рискуешь найти полый, выбеленный солнцем и ветром рог. В худшем – сложишь свои кости рядом с какой-нибудь безумной статуей бараноглавой черепахи.

Крик о помощи вовсе не означал, что кто-то нуждается в ней. Скрип телеги, донесенный ветром, плач ребенка, гром – все это было иллюзиями, на которые Пояс Усопших был весьма щедр.

Но в этот раз что-то подсказывало Герфегесту, что он слышит подлинные звуки подлинной песни.

Спустя некоторое время он сообразил, что песня принадлежит злосчастному приютителю пиратов, чернокнижнику и заклинателю морских гадов Нисореду. Правителю Суверенной Земли Сикк. Человеку, ради которого-то Конгетлары и отправились в эти гибельные места. Человеку, о котором они напрочь забыли в тот самый момент, когда на горизонте показался корабль с гербом Дома Конгетларов.

Воин, прими от меня

В дар за услады ночные

Лучший недуг, чем вино, —

Жизни пьянящий сосуд.

Это были всем знакомые слова стародавней песни.

Герфегест слышал ее в детстве и никогда не мог понять, отчего жизнь называется «пьянящим сосудом»? И отчего она «лучший недуг», чем вино? И отчего жизнь вообще «недуг»? И что это еще за «услады ночные»?

Когда ему исполнилось двадцать, Герфегест уже знал ответ на последний вопрос. И лишь прошедшей ночью последний уцелевший Конгетлар понял, что жизнь и впрямь может быть страшным недугом. Хворью более зубастой, чем проказа, более мучительной, чем оспа. Потому что жизнь – это совесть.

Голос у Нисореда был на удивление неплохим. На удивление – поскольку Нисоред со вчерашнего утра лежал, отирая животом холодный пол в одном из портовых строений с проломленной крышей, дожидаясь, когда его, словно бурдюк, отнесут на корабль и бросят в трюм. Он был добычей, а с добычей Конгетлары церемониться не привыкли.

Едва ли Нисоред смог выскользнуть из веревок – Конгетлары использовали свой собственный способ обездвиживать жертву. Сначала легкая, но очень прочная веревка из конского волоса обвязывалась вокруг больших пальцев рук, заломленных за спину и скрещенных весьма противоестественным образом. Затем она, подпоясав жертву, связывала намертво большие пальцы ног. Человек, связанный таким образом, мог лежать только на животе. Пытаясь высвободиться, он лишь затягивал путы и доставлял себе лишние мучения.

Ходили слухи, что нескольким удальцам из Дома Хевров удавалось высвободиться из «паутины Конгетларов», но на то они и Хевры. Танец Тростника, одно из Младших Искусств Алустрала, сообщал их телам податливость и нечеловеческую гибкость, позволявшую им делать то, что недоступно всем остальным.

Кстати, в смысле политической гибкости Хевры тоже не знали себе равных. Оно и понятно – Свен-Илиарм, их вотчинный остров, находился в самом центре Империи. Именно на нем была расположена столица Алустрала. Именно земли Хевров окружали императорскую резиденцию. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Но Нисоред не был Хевром. Поэтому Герфегест, влекомый отчасти состраданием, а отчасти любопытством, опрометью бросился туда, откуда доносилась песня.

Нет, Нисоред не был Хевром. И все-таки ему удалось освободиться от пут! Причем, судя по всему, не только что! Как и вчера, вокруг отшельника были разложены фигуры для игры в нарк. Как и вчера, перед ним был непонятный рисунок, выложенный из палочек.

Живые подвижные глаза Нисореда с любопытством воззрились на ошалевшего Герфегеста.

Еще по пути в разрушенное строение Герфегест принял решение отпустить пленника. Путь Ветра запрещал бессмысленные убийства. А продолжать действовать по намеченному плану и исполнять обещание, данное Пелнам, было в высшей степени бессмысленно.

Но Нисоред явно перещеголял Герфегеста великодушием. Он освободился сам и, похоже, мог спокойно отправить Герфегеста вслед за остальными Конгетларами, пока тот спал.

– Я все слышал и я все видел, – сказал Нисоред, упреждая вопросы Герфегеста. – Думаю, что новый глава Дома Конгетларов не станет убивать скромного искателя истины. Или все-таки станет?

«Не станет убивать… глава Дома Конгетларов…» Польщенный Герфегест, не изменившись в лице, вложил меч в ножны и скрестил руки на груди в знак мира. Нисоред был первым человеком, поприветствовавшим нового Хозяина Проклятого Дома.

– Мы не враги больше, Нисоред. И я не причиню тебе вреда. Наши дороги отныне расходятся. Но если хочешь, я могу отвезти тебя назад в Суверенную Землю Сикк. Вдвоем мы, пожалуй, сможем управиться и с парусом, и с кормовым веслом.

– Я признателен тебе, молодой глава Дома Конгетларов. Ты человек долга и, не сомневаюсь, человек слова. Но я не выйду в море. И не советую тебе подыматься на борт одного из двух ваших кораблей.

Сдержанно и в то же время вопрошающе Герфегест пожал плечами. Почему бы и нет?

– Старый Порт Калладир – очень дурное место. Оба корабля не доживут до заката следующего дня. Им суждено стать пищей Густой Воды. Я вижу это так же отчетливо, как видел кинжал, поднесенный к пульсирующей дороге жизни у шеи жестокого Лаки Конгетлара. Ты можешь не верить мне. Ты волен поступать, как сочтешь нужным. Но даже если я ошибаюсь, тебе все равно не сойти на сушу, ибо четыре файеланта, пустившиеся в погоню за Вадой Красивым, будут здесь, когда на землю сойдут сумерки.

Сдержанность впервые изменила Герфегесту за прошедшие два дня. Он смутился и потупил взор. Он чувствовал себя самой никчемной тварью на земле. И при этом самой несчастной тварью!

– Что же мне делать, Нисоред? – спросил Герфегест дрожащим голосом. Глядя в блестящие, умные глаза отшельника, он чувствовал себя сопливым мальчишкой, а не главой Дома.

Удивленному Герфегесту ответила торжествующая улыбка Нисореда. Владетель Суверенной Земли Сикк обвел широким жестом свои загадочные построения из палочек и фигур нарка.

– Для этого я здесь, – сказал Нисоред и замолчал, словно бы этим было сказано все.

Герфегест, привыкший к точным словам, без которых была невозможна жестокая жизнь Идущего Путем Ветра, нетерпеливо щелкнул пальцами. Ему было не до шуток.

– Загадки всегда оставляли меня равнодушным, – сказал он холодно. – Говори больше или…

– …Или ты убьешь меня. – Нисоред недовольно поджал губы. – Из твоего терпения, молодой Конгетлар, сельха не сваришь. А я вот, между прочим, терпеливо дожидался, пока ты соизволишь проснуться и внять моему пению.

– Извини. – Герфегест почувствовал неловкость. – Я готов ждать твоего совета хоть до Третьего Вздоха Хуммера.

– Так хорошо, – удовлетворенно кивнул головой Нисоред. – Третий Вздох Хуммера скоро наступит, а поэтому считай, что ты уже дождался.

– Это может показаться смешным в нашем безумствующем ми-ре, – продолжал Нисоред, – но вся моя жизнь прошла под знаком исканий истины. Можно сказать проще: я был очень и очень любопытен. В детстве я расчленял рыб, чтобы понять, отчего они безмолвствуют, в отрочестве – лазил девкам под юбки, чтобы разузнать, откуда я такой большой взялся. Любопытство заставляло меня вчитываться в древние рукописи, любопытство привело меня в Пояс Усопших. Я искал здесь Мед Вечности. Вчера ваша глупая игла помешала мне завершить размышления. Поэтому я освободился от пут и прошел путем знания до конца.

Герфегест удивленно вскинул брови.

– Ты нашел Мед Вечности?

– Нет. В конце пути меня ожидал тупик. А в нем – новое и страшное знание, которое не имеет ничего общего с Медом Вечности. Я искал розу, а нашел змею. И имя ей – Семя Ветра.

– Семя Ветра? – Смутные, чужие воспоминания тусклой свечой озарили рассудок Герфегеста.

– Да, Семя Ветра, по преданию завещанное Дому Конгетларов самим Лишенным Значений. Вот уже многие века никто не верит в него. Но теперь я точно знаю, что Семя Ветра существует. Оно затеряно где-то на просторах Сармонтазары, по ту сторону Хелтанских гор. Мне не удалось постичь силу Семени Ветра. Но я знаю, что в дурных руках эта сила способна вывернуть наизнанку и извратить весь мир. А в надежных руках Конгетлара Семя Ветра может умиротворить Алустрал и вернуть величие имени твоего Дома.

Герфегест вспомнил. Зикра Конгетлар – он был жив еще совсем недавно! – что-то говорил о Семени Ветра. Что, дескать, придет время… В глазах Герфегеста блеснула надежда. И тотчас угасла.

– Ты сказал, что Семя Ветра – в Сармонтазаре. Но ведь Мир Суши отрезан от Алустрала Завесой Хуммера и никому из живущих не дано преодолеть ее живым. Значит, твои слова пусты.

– Нет, молодой Конгетлар. Мои слова полны надежды и смертельной опасности. Надежды – потому что отныне я, Нисоред Сиккский, знаю слова, отворяющие Врата Хуммера для живущих. Опасности – потому что нет людей, которым удалось бы пересечь Пояс Усопших и достичь западных отрогов Хелтанских гор. Опасности, ибо моих слов достаточно, чтобы отворить Врата Хуммера, но их мало, чтобы сохранить твою память в неприкосновенности. Опасности, ибо тот, кто обрел Семя Ветра – пусть он даже тысячу раз Конгетлар, – может с легкостью стать жертвой собственного могущества.

Нисоред провел ладонью по лбу, на котором выступили крохотные капли пота, и продолжал:

– Но у тебя нет другого выбора, молодой Конгетлар. Существует лишь одна дорога, пройдя по которой ты сможешь по меньшей мере прожить долгую жизнь.

– Что значит «по меньшей мере»?

– Это значит, что если тебе повезет, ты сможешь достичь большего, чем достиг твой дядя Теппурт Конгетлар. И чем любой другой из живущих в Синем Алустрале.

– Ты сказал, что Врата Хуммера отнимут мою память. Правильно ли я понял тебя?

– Да.

– Это значит, что я забуду все, что видел и слышал в Синем Алустрале?

– Да.

– В том числе и заклинание, отворяющее Врата Хуммера?

– Да.

– Значит, я не смогу вернуться назад?

– Этого я не знаю. Но если тебе все-таки удастся вернуться в Синий Алустрал и принести Семя Ветра, я первым поцелую пыль под твоими ногами.

Герфегест мучительно пытался осмыслить услышанное. Сотни вопросов дробили его рассудок, но он похоронил их в молчании. Вместе с Нисоредом они предали тела Конгетларов земле и подожгли осиротевшие корабли.

Глава 3

Пояс усопших

1

Та ночь показалась и Тайен, и Герфегесту несправедливо короткой. Так всегда бывает, когда происходит что-то бесконечно приятное. Осиротевшая Тайен и обретший верного друга Герфегест любили друг друга, не зная ни усталости, ни пресыщения. Когда их руки снова сплелись в объятии, а их тела, обессиленные любовной схваткой, успокоились на грубом ложе, укрытом шкурами, Тайен, одарив Герфегеста страстным поцелуем, сказала:

– Мой господин, ты нежен словно слепой дождь в летний полдень. Ты искусен в любви, ты красив словно ожившая статуя бога. Ты умен и силен. Скажи мне, Герфегест, что ты делаешь в этой глуши? Неужели твое сердце не жаждет большего?

Герфегест растерянно улыбнулся. Неожиданный вопрос Тайен кинжалом ввинтился в его израненную память. Воспоминания нахлынули непрошеным потоком в их уединенное святилище, и ему ничего не оставалось, кроме как приоткрыть им навстречу врата своей души.

– Все, даже самое хорошее, рано или поздно надоедает. И подвиги, и слава, и память о них.

Тайен приподнялась на локте. Глаза ее блестели, а дыхание участилось.

– В точности такие слова говорил мой отец, – задумчиво сказала Тайен.

– В этом нет ничего удивительного. Это первые строки из поэмы Юмиохума Ремского, – рассеянно бросил Герфегест; спустя мгновение он приподнялся на локте, потрясенный, и пристально вгляделся в нежную темноту. «Юмиохум Ремский» – каким образом это имя может быть известно охотнику-горцу? Каким образом оно вообще известно в Сармонтазаре? – Постой, постой… Кем был твой отец?

Тайен долго молчала, всматриваясь в опасные глубины своего прошлого. Потом заговорила – глухим, опустошенным голосом. Совсем чужим:

– Тот человек, которого я называю своим отцом… он не был сыном народа гор… он… прости, мой господин… я не могу вспомнить…

Обессиленная неудачей Тайен уткнулась ему в грудь. Герфегест чувствовал, как по его коже теплым червячком проползла одинокая слеза – слеза девушки. Он был в крайнем недоумении – а недоумевать было с чего.

– Постой, Тайен, но ты ведь помнишь его слова? – тихо спросил Герфегест, в груди которого уже росла как на дрожжах смутная тревога.

– Только слова – и больше ничего… Я не могу вспомнить даже его лица. Не знаю, что произошло со мной… Единственное, что я помню, – расставание с ним нестерпимо… – бессвязно пробормотала Тайен. – Мне страшно…

Она дрожала всем телом и Герфегест почел за лучшее прекратить бессмысленные расспросы. Какая разница, в конце концов, кто ее отец? Что принесут ему ответы, кроме тревоги и новых вопросов? Он любит Тайен такой, какая она есть. И если расставание с отцом для нее нестерпимо, она имеет полное право на слезы. Женщина всегда имеет право на слезы.

Они надолго умолкли. Единственный человек из ныне живущих, расставание с которым было Герфегесту почти нестерпимо, был северянином по рождению, и его звали Элиен.

Многое связывало Герфегеста с ним, ставшим теперь зодчим и владетелем Вольного Города Орин. С ним, Звезднорожденным, обретшим себя в Лон-Меаре. Едва ли Герфегест, вновь вставший на Путь Ветра, когда-либо встретит Элиена. Им нечего друг другу сказать – так иногда случается даже между самыми близкими друзьями. Быть может, в следующей жизни…

– Мы некстати окунулись в наше прошлое, – утерев покрасневший от слез нос, прошептала Тайен.

Ее губы, отпечатав тихий поцелуй на правой ключице Герфегеста, стали опускаться все ниже и ниже, минуя опушенную кудрявыми волосами грудь и мускулистый живот, пока не достигли белого шрама на правом бедре Герфегеста. Среди многих напоминаний о бранных подвигах этот шрам выделялся своим цветом – в лунных отблесках он, казалось, слегка серебрился.

Там, в глубине давно зажившей и навеки скрытой шрамом раны, до времени покоился Белый Перстень Конгетларов. Алмаз, оправленный в серебро. Символ власти над людьми, которые умерли почти семь лет назад. Перстень главы Павшего Дома Конгетларов.

Тайен обняла бедра своего господина и прикоснулась пылающей вдруг вспыхнувшей страстью щекой к белой змейке шрама. Ее дыхание было горячим и возбужденным и Герфегест запустил руку в ее ласковые, пахнущие хмелем и первым снегом кудри. В тот момент ему казалось, что не хватит самой вечности для того, чтобы насытиться искренностью охотницы Тайен.

2

Врата Хуммера были вырезаны в абсолютно гладкой и плоской скале, которая, если смотреть на нее издалека, казалась чудовищной величины мостом, соединяющим Младшую Сестру и Подкидыша. Эти странные имена получили вершины от опасливых горцев, никогда не подходивших к Вратам ближе, чем на три лёта стрелы. Врата Хуммера были заперты заклятием, наложенным на них еще во времена войны Первого Вздоха Хуммера.

Через Врата пролегала единственная сухопутная дорога, соединяющая Сармонтазару и Синий Алустрал. Но дорогой не пользовались уже сотни лет, ибо всякий знал, что ворота непроходимы для смертных.

Сармонтазара и Синий Алустрал – две половины Круга Земель, некогда связанные узами и вражды, и дружбы – теперь были намертво отрезаны одна от другой. Морское сообщение также представлялось невозможным, ибо Завеса Хуммера в равной мере была крепка и в северных горах, и в беспокойных южных морях.

Но, как и все, что заперто, Врата Хуммера можно было открыть. Можно было и взломать.

Это было очень опасно. Это было почти немыслимо. Но некоторым это удавалось.

Разумеется, большинство смертных, отягощенных трусостью и здравомыслием, понимали, что не стоит лезть на рожон и пытаться решить задачу, которая по плечу отнюдь не каждому магу.

О землях, прилегающих к Вратам, ходила дурная слава. Безумец, решившийся попытать счастье у Врат, скорее всего попросту не нашел бы себе проводника, который дал бы согласие проводить его к Проклятому Мосту, соединяющему Младшую Сестру и Подкидыша. Кому понравится сопровождать людей к месту их гибели? Да и к деньгам горцы были сравнительно равнодушны.

Но не только это останавливало путешественников, жаждущих открыть для себя просторы Синего Алустрала.

Врата Хуммера находились настолько высоко в горах, что пройти к ним можно было только в месяцы Эсон и Элган. Лишь в конце весны погода благоприятствовала восхождению по склону Младшей Сестры. В остальное время такое восхождение делали глупой и самоубийственной забавой ураганы, снежные бури и муссоны. Черные тучи, налетавшие смертоносными птицами, унесли семена душ десятков отважных глупцов в Земли Грем. С каждым годом глупцов становилось все меньше.

Их небольшой отряд расположился на ночевку в зоне видимости Врат Хуммера. Герфегест помог Дваларе установить тесную походную палатку, обитую изнутри собачьим мехом. Скользнув взглядом по ладной фигуре Киммерин, которая возилась с ужином, он стал удаляться от лагеря. Он очень старался избежать встречи с Горхлой, которому тоже не сиделось у костра. Карлик не вызывал у него симпатии, впрочем, как и Двалара.

Герфегесту хотелось побыть в одиночестве. Наедине с самим собой.

3

Тогда, на пристани мертвого порта в Поясе Усопших, Герфегест принял решение идти в Сармонтазару. Он сдержанно попрощался с Нисоредом и, прихрамывая, поплелся в сторону далеких гор.

Он шел семь дней и семь ночей, останавливаясь лишь для недолгого сна. Он позволил себе трехдневную передышку только на западных отрогах Хелтанских гор, когда мерцающая явь и жуткие миражи Пояса Усопших остались у него за спиной.

Уходя, Герфегест выпросил у Нисореда короткий отрез пергамента и набор старых письменных принадлежностей. Он рассуждал так: коль скоро Врата Хуммера отнимут его память, значит, самое важное следует доверить пергаменту. Следуя Поясом Усопших, Герфегест хорошо обдумал свое положение и теперь точно знал, что и как ему нужно написать.

В начале пергамента Нисоред записал для него Четыре Заклинания Врат. Сразу под ними Герфегест изложил свою историю. Имя, происхождение, родство. Заклятие Конгетларов. Смерть Теппурта. Смерть Зикры. Падение Наг-Туоля. Самоубийство Конгетларов в Старом Порту Калладир. Внизу оборотной стороны еще оставалось достаточно места, чтобы крупно вывести: «Семя Ветра».

Все. Больше ему ничего не понадобится.

Спустя две недели Герфегест, увязая в снежной каше, вошел в ущелье Голодных Камней, миновав которое он рассчитывал увидеть Врата.

Они сияли изумрудно-зеленым провалом на фоне заснеженных вершин. В тот миг, когда солнце, выползшее из-за темно-синей тучи, осветило Проклятый Мост – запорошенный снегом, недоступный, пугающий, огромный, – Герфегест впервые за все путешествие потерял уверенность в том, что ему удастся открыть Врата. Может быть, Нисоред переоценил свои заклинания?

Два дня он провел в пагубной нерешительности и наконец, призвав на помощь всю свою волю, пошел вверх. То был день весеннего равноденствия. В северных землях Сармонтазары справляли Новый год.

Врата Хуммера, казалось, не обращали на непрошеного гостя никакого внимания. Герфегест, вспомнив все, о чем наспех предупреждал его Нисоред, распластался перед Вратами на животе, выбросив руки вперед.

«Это совершенно необходимо», – предупредил просвещенный чернокнижник. Затем, выждав положенное время, которое показалось ему самой вечностью, Герфегест принялся декламировать мудреные заклинания.

Это было Истинное Наречие Хуммера. Им владел северянин Элиен, повергший темное владычество Октанга Урайна. На нем отдавал приказания своим птицечеловекам со странным названием «кутах» и сам Октанг Урайн.

Истинное Наречие Хуммера наверняка доступно и Шету окс Лагину, в прошлом – названому брату Элиена, а ныне – Сиятельному князю Варана. Наречием Хуммера владел Хранитель Шара Леворго, а с ним и другие диофериды.

Но тогда Герфегест еще не знал этих людей или скорее нелюдей. Более того, Герфегест, распластавшийся перед Вратами и больше всего радевший о том, чтобы унять дрожь в голосе, не знал, на каком языке он сейчас обращается к Вратам. Тогда Наречие Хуммера говорило ему не больше шелеста тростника.

Наконец Четыре Заклинания были произнесены полностью и Герфегест притих в истощающем ожидании.

Ждать ему пришлось очень долго. Лишь спустя две недели он пришел в себя и осознал, что под его ногами – земля Сармонтазары, что он – Герфегест Конгетлар и что жизнь, как это ни странно, продолжается.

Врата Хуммера пропустили его. Но, как и предупреждал Нисоред, они лишили его памяти. Разумеется, не всей. Но лишь тех ее сокровищ, что приглянулись Стражу Врат.

Герфегест не был магом. Путь Ветра еще не был пройден им до конца. Тогда он был всего лишь двадцатилетним отпрыском проклятого Дома. Несмотря на знание тайных искусств своего Дома, он был наивен и простодушен. Но Врата Хуммера лишили его памяти, а вместе с нею и простодушия. И вот об этом Герфегесту никогда не приходилось жалеть.

Герфегест поднялся на ноги и оглянулся. Врата Хуммера по-прежнему были затворены. Но если прежде за ними скрывалась для него неведомая, дикая Сармонтазара, то отныне Врата служили ему непреодолимой преградой к возвращению в Алустрал – нестерпимо родной, нестерпимо ненавистный.

За поясом Герфегеста обнаружился пергаментный свиток. Он с недоумением развернул его. Пергамент был девственно чист.

Было совершенно очевидно, что чернила никогда не касались его на совесть выделанной поверхности. Герфегест посмотрел на другую сторону. Там, внизу, словно бы выжженные огненным перстом, чернели всего два слова: «Семя Ветра». И все.

Он – человек, он – Герфегест Конгетлар, он – в Сармонтазаре. Это ему было ясно. Что такое «Семя Ветра», он не знал. Но то, что его надо найти, не вызывало никаких сомнений. В этом отныне заключался смысл его довольно-таки бессмысленной жизни.

Так четырнадцать лет назад в Сармонтазаре появился человек по имени Герфегест. Он искал знание о себе. И единственным ключом к этому знанию было Семя Ветра.

4

Горхла принес в палатку добрые вести. Дорога свободна, погода обещает быть доброй и съестные припасы, оставленные ими на пути в Сармонтазару, целы и невредимы.

Наутро они начали восхождение.

Герфегест дивился выносливости Киммерин, в чьем хрупком на вид теле, казалось, были скрыты неисчерпаемые запасы силы. Свирепый резкий ветер пронизывал насквозь их одежды, и даже видавший виды Герфегест, чья морозоустойчивость питала завистливые россказни сармонтазарских горцев о его причастности к колдовству, чувствовал себя прескверно. Но Киммерин, казалось, все было нипочем.

Своей внешностью Киммерин была полной противоположностью Тайен, мысли о которой безуспешно гнал прочь Герфегест. Тайен была стройна, но невысока. Ее руки были руками охотницы – сильными, жилистыми. Обычно ее густые волосы были собраны в тугой пучок, перевитый кожаными лентами, а иногда – лежали на плечах двумя роскошными волнами. Лицо Тайен светилось искренностью, чистота ее намерений отражалась в ее бездонных серых глазах. Она мало походила на горцев лицом и повадками. Все в ней выдавало принадлежность к северной расе.

Киммерин была черноброва, тонкокостна и белокожа – именно такими были первые красавицы Алустрала. Волосы Киммерин, черные словно вороново крыло, были коротко и весьма затейливо обрезаны. Так стригут в Алустрале мальчиков Дома Лорчей – вспомнил Герфегест. Киммерин была выше Тайен на две головы. Своим ростом она была почти ровня Герфегесту – именно поэтому, когда нити их судеб переплелись впервые в кровавой сече близ святилища, он в первые минуты попросту принял Киммерин за женственного юношу.

Да и в остальном Киммерин походила на юношу – прямолинейностью, доходящей до грубости, непочтительностью, импульсивностью. Девичьей стыдливостью Киммерин тоже не отличалась. Если грудь Тайен была упругой и пышной, то грудь Киммерин, то и дело показывавшаяся из-под неумело залатанной кожаной курточки, походила скорее на два не вполне созревших яблока.

Она мылась вместе с мужчинами, оголившись до пояса. Удаляясь от костра по нужде, она не считала нужным стыдливо говорить «пойду подышу воздухом». Киммерин всегда находила нужным высказаться, если обсуждалось нечто действительно важное. И для нее не было никаких сугубо «мужских» тем, она разбиралась во всем – в оружии, тактике боя, лошадях.

Однако эти качества не делали Киммерин непривлекательной, а, напротив, сообщали ей некую особую прелесть. Таких девушек не сыскать в Сармонтазаре – Герфегест был готов присягнуть. Такой, вот именно такой красотой богат один лишь Синий Алустрал.

При всем этом Киммерин отличалась большим тактом и молчаливостью. Пристальный взгляд ее больших карих глаз было нелегко выдержать. Но когда она глядела на Герфегеста, ее замкнутость порою сменялась нежным участием.

Вечерами, когда Герфегест тихо цепенел у костра, когда в его душе призраки голосили свои погребальные песни, когда его раздирала скорбь по Тайен, в чьем уходе было так много недосказанного, Киммерин не терзала его расспросами. Она молча подносила ему небольшую чарку, вырезанную из черного дерева, до краев наполнив ее душистым хмельным отваром из своей фляги.

– Что это? Вино? – спросил как-то Герфегест.

– Это лечит раны, – с загадочной улыбкой отвечала Киммерин.

– Спасибо за заботу, Киммерин. Но ведь на мне заживает, словно песок затягивается. Может, побережешь лекарство?

– Это лечит раны души, Герфегест. – Голос Киммерин был очень тих. – Эти раны, эта боль – они мешают тебе любить.

Герфегест медленно отставил чарку прочь. В его глазах сверкнула ярость.

– У меня нет желания расставаться со своей болью, Киммерин. Эта боль не дает мне забыть о Тайен – девушке, которую я люблю больше, чем люблю себя. Я не хочу, чтобы затянулась та рана, которой разорвана надвое моя душа после смерти Тайен. Мне не нужно любить, я не хочу любить больше!

– Тайен умерла, Герфегест. Она рассыпалась! А ты остался с нами. У тебя будут другие женщины. Ты создан для того, чтобы подарить счастье многим, – не изменившись в лице, ответила невозмутимая Киммерин.

Герфегест сомкнул брови над переносицей. Ему вспомнился красавец Вада Конгетлар, о любвеобилии которого в Алустрале ходили легенды. Вада Конгетлар приходился ему двоюродным братом по материнской линии. Когда из перерезанного кинжалом горла Вады уже успела вытечь бадья крови, на его губах заиграла улыбка. Улыбка сладострастия.

– Я не знаю, для скольких женщин я создан. Может быть, ты и права, Киммерин. Может быть – для многих. Но сейчас мне не хочется думать о ком-либо, кроме Тайен. Мне не хочется думать о других. Сама мысль о них кажется мне кощунством.

– Но ведь твоя Тайен была Сделанным Человеком. Она даже не была женщиной. Это же сплошной обман, твердая иллюзия! Тебя обманули, как мальчишку, Герфегест!

Герфегест призвал на помощь всю свою сдержанность – в глубине души он был бы не прочь залепить уста Киммерин увесистой оплеухой, какими брутальные керки награждают своих не в меру языкатых жен.

– Это не имеет никакого значения, Киммерин, – наконец процедил Герфегест, которому всегда были отвратительны обычаи керков. – Мне не столь важно, кого именно я любил и кем именно был любим. Это ничего не меняет. Но главное – мне не понять, почему все это так беспокоит всезнайку Киммерин!

– Потому что я хочу тебя. Вот почему меня это беспокоит, – ледяным голосом сказала Киммерин и в ее глазах Герфегест не сыскал скользких отблесков лжи.

5

Трое – Двалара, Герфегест и Киммерин – распластались перед Вратами Хуммера, вжимая животы в ледяные камни. Изумрудно-зеленые отсветы, вырывавшиеся из-за Врат, колдовскими языками облизывали их потрепанную мокрую одежду. Злой ветер сушил их лица и руки.

Горхла ходил вдоль Врат, особым образом ощупывая их. Затем и он лег.

Герфегест закрыл глаза. Горхла начал читать Четыре Заклинания Врат.

– Горхла опытный маг. Ученик Рыбьего Пастыря, – шепнула Герфегесту лежащая рядом Киммерин. – Врата послушны ему. Мы можем ни о чем не тревожиться.

Но Герфегест и не думал тревожиться. Странное безразличие овладело им. Он не боялся потерять память снова – то, что уже изведано, не может быть по-настоящему страшным. В отдаленных тайниках его души даже теплилась надежда на такой исход – если Врата Хуммера отнимут у него память, они отнимут ее вместе с воспоминанием о смерти Тайен.

Ждать не пришлось долго. Изумрудно-зеленое сияние померкло и Врата распахнулись.

– Добро пожаловать в Синий Алустрал, – с недоброй улыбкой сказал Горхла. Улыбка была адресована персонально Герфегесту.

Он с достоинством прошествовал под массивной гранитной аркой. Он не стал оборачиваться.

Впереди, спеленутые лиловым туманом, лежали хищные земли Пояса Усопших.

6

– Мы не будем отдыхать, пока не доберемся до Денницы Мертвых. Так зовется город, где мы ненадолго остановимся. – Горхла ткнул крепким пальцем в замусоленную карту.

По негласному соглашению Горхла был старшим в отряде. Герфегест не роптал – он давно оставил позади тот возраст, когда начальствование над кем-либо приятно щекочет нервы, веселит душу и пестует гордыню. Ему было все равно.

– Мы будем идти ночью, а спать днем, – продолжал Горхла.

Никто не возражал. Все знали, что ночевать в Поясе Усопших гораздо опаснее, чем дневать. А спать во время опасности гораздо хуже, чем бодрствовать.

– Через восемь дней мы доберемся до Старого Порта Калладир. Там нас ждет корабль.

«… если его палуба еще не превратилась в сито, а паруса – в зеленые сопли морской щуки», – подумал, но благоразумно смолчал Герфегест. Что такое Пояс Усопших, он знал не понаслышке и полагал ожидания Горхлы чистейшим прекраснодушием.

– Поэтому сегодняшнюю ночь мы проведем в пути, – подытожил Горхла и отхлебнул из фляги, висевшей у него на поясе.

Герфегест поймал недовольный взгляд, брошенный Дваларой на Киммерин. Теперь у него уже почти не было сомнений в том, что двое его попутчиков состоят в любовной связи. Безусловно, именно этим объяснялась подчеркнутая холодность, которую все время демонстрировал по отношению к Герфегесту Двалара. Воину Ганфалы было явно не по вкусу радушие Киммерин, не желавшей видеть в Герфегесте просто попутчика.

7

– Пояс Усопших – это место, где ночные кошмары мира обретают плоть и кровь, – предупредил Горхла Герфегеста. Они спускались с гор, мир становился все тоньше.

– Все верно. Но разве пятнадцать лет назад было иначе? – не удержался Герфегест.

– Конечно, иначе.

– Что же теперь?

– Теперь Хуммер дышит, – ответил Горхла так, словно этим было сказано все.

Герфегест почел за лучшее отказаться от расспросов. По телу его и так расползался неприятный холодок.

Горы сменились холмами, а спокойствие – неопределенностью. Неуловимое бредовое бормотание хаоса, вплетавшееся в ткань реальности Пояса Усопших, делало их сны беспокойными и сумбурными. Ну а бодрствование было похоже на коллективное сумасшествие.

Миражи сражений, казней и гибели городов сопровождали их в пути, но, к счастью, исчезали при приближении. Голоса усопших родственников бормотали всякую чушь из ниоткуда. Голоса врагов нагоняли жуть своими непрошеными зловещими предсказаниями. Разлагающиеся руки женщин ласкали их волосы. Призрачные стрелы зависали в воздухе, не долетев до лица двух ладоней. Запах тления преследовал их неотвязно. И не было никого, кто мог бы положить этому конец.

Но не все миражи исчезали, как исчезает радуга. Некоторые застывали – дерзкие и неколебимые, – утверждая свою власть над реальностью.

Через день пути отряд вышел к озеру. Воды его были черны, словно застывшая смола. Ни ряби, ни волнения у кромки воды. Тишина.

– Усопшие по-прежнему морочат нас, но это отнюдь не худшее, что может встретиться в виду Денницы Мертвых, – с многоопытным видом изрек Горхла, когда Двалара, Киммерин и Герфегест замерли на берегу, удивленные стойкостью видения.

– Это блуждающая вода, – сказал Горхла и склонил свою уродливую голову над черной поверхностью озера.

Минуту спустя он обернулся. Его редкие седые волосы торчали дыбом, словно ячменная стерня. Его зрачки были величиной с вишни.

– Блуждающая вода не хочет пропускать нас, – сказал Горхла быстрым шепотом, как будто вокруг были люди, от которых следовало таиться.

– Что значит «не хочет пропускать»? – громко поинтересовался Герфегест. Ему хотелось ободрить Киммерин, на лице которой застыло выражение жертвенной отрешенности.

– Куда бы мы ни шли, Герфегест, нашу дорогу всегда будет преграждать это озеро. Оно не даст нам идти дальше, потому что никто из нас, насколько я знаю, не обучен ходить по воде.

– Мы перейдем его вброд! – присоединился к беседе осмелевший Двалара. Видимо, ему тоже хотелось ободрить Киммерин.

– Блуждающее озеро не имеет дна. И не советую тебе, Двалара, проверять правдивость моих слов, – отрезал Горхла.

Карлик выпрямился. В таком положении он доставал Герфегесту ровнехонько до ножен с метательными кинжалами, висевшими у того на груди.

– Хорошо, Горхла, – раздумчиво сказал Герфегест. – Я видел твое мастерство и знаю, что ты сведущ в магии. Скажи нам, что нужно делать, чтобы покончить с этой напастью?

Горхла выдержал долгую паузу – нарочно, чтобы набить цену своим словам.

– Чтобы я мог ответить, вы все должны посмотреться в воду. Я это уже сделал.

Маленький отряд послушно придвинулся к самой кромке безжизненной иссиня-черной воды. Киммерин, Герфегест и Двалара присели на корточки и наклонились над зеркалом вод в точности так же, как это несколькими минутами раньше сделал Горхла.

Зеркала на то и зеркала, чтобы создавать двойников и умножать сущее. Но зеркало вод блуждающего озера если и было зеркалом, то лишь отчасти. Ни Герфегест, ни Двалара не увидели своих лиц. Узреть свое отражение посчастливилось лишь Киммерин. Да и то – посчастливилось ли?

Горхла беспокойно вглядывался в мертвенно-спокойную гладь озера.

– Ни я, ни ты, Двалара, ни Герфегест не нужны озеру. Ему нужна Киммерин.

– Ясное дело! Одна женщина лучше троих мужчин – это заметили еще похотливые пажи Ее Величества Императрицы Сеннин, – скептически процедил Герфегест, но никто не улыбнулся.

– Озеро требует жертвы, – сказал карлик. – Если оно не получит ее, мы все можем считать себя покойниками.

Как бы в подтверждение правоты Горхлы сквозь черные воды стали медленно проступать крохотные острова в форме отпечатка маленькой ступни. Женской ступни, милостивые гиазиры.

Эти следы-острова образовывали цепочку, своего рода архипелаг, который заканчивался у самого большего по размеру острова, на котором, уже стоя на двух ногах, можно было и стоять, и сидеть. Прямо на глазах картина, едва только наметившаяся, обрела почти законченный вид и изменения завершились.

Герфегест не отличался недостатком сообразительности, но даже он не сразу понял, что имеет в виду Горхла. Озеро? Жертва? Киммерин? Выходит, Киммерин должна быть принесена в жертву для того, чтобы экспедиция могла быть продолжена. Так? Но не успел Герфегест открыть рот и возразить Горхле, как заговорила сама девушка.

– Я согласна, – мужественно сказала Киммерин.

– Благословляю тебя, – с нарочитой значительностью изрек Горхла.

8

«Верное сердце – первое достоинство воина.

Душа, послушная смерти, – второе.

Тот, кто обладает обоими, да изопьет из чаши преданности учителю».

Эти слова были начертаны на пергаментном свитке, бывшем единственным украшением зала для гимнастических упражнений в Обители Ветра.

Зикра Конгетлар никогда не акцентировал внимания своих питомцев на этом изречении, и, может быть, именно поэтому каждый Конгетлар сызмальства знал его наизусть. И Герфегест знал его.

Киммерин не нужно было бывать в Белой Башне, чтобы, не задумываясь, бросить свое «верное сердце» на алтарь преданности учителю, то есть Ганфале. Ее душа была послушна смерти, она была готова умереть в любую минуту. Представления о правильном и неправильном были приблизительно одинаковы во всех Благородных Домах Алустрала.

Воинов всех Домов воспитывали сходным образом. Беспрекословная преданность, самопожертвование, «верное сердце», рассеченное на тысячу частей по первому слову императора, учителя, старшего.

Пятнадцать лет назад такое положение казалось Герфегесту не только естественным, но и единственно возможным. Если старший в отряде говорит тебе, что ты должен быть принесен в жертву Блуждающему Озеру, разлившему свои черные воды по землям мертвых, значит, иной судьбы у тебя нет и быть не может. И значит, нужно радоваться той, что есть.

Но тогда, пятнадцать лет назад, Герфегест был человеком Алустрала. Его душа переродилась в странствиях по Сармонтазаре. Он стал другим. Изменились и его взгляды на всю эту «верность сердца»!

– Никаких жертвоприношений. Не бывать этому! – гаркнул Герфегест.

Но Киммерин уже робко шагала по выступившим из воды островкам к центральному клочку суши. Что произойдет с ней там, на этом растреклятом материчке?

– Киммерин, остановись! – крикнул Герфегест, полностью проигнорировав бурные протесты Горхлы.

Киммерин оглянулась. Ее «верное сердце» не хотело быть принесенным в жертву. Она не хотела умирать. Она бросила на Герфегеста взгляд, исполненный мольбы и смущения. По ее щекам текли слезы.

Такой Герфегест не видел мужественную Киммерин никогда. Но не успел Герфегест крикнуть ей что-то ободряющее, как она снова повернулась к нему спиной и зашагала дальше!

Временной заминкой воспользовался Горхла.

– Герфегест, ты погубишь нас всех. Пусть лучше девочка остановит это безумие, – зачастил карлик. – Посмотри, озеро уже окружило нас со всех сторон. Назад дороги нет…

Герфегест и Двалара обернулись. И в самом деле. Невозмутимые, мертвые воды Блуждающего Озера. Лицо Двалары исказила судорога ужаса.

– Горхла прав! Озеру нужна Киммерин. Только она! Только ее отражение оно пожелало взять себе, да и зачем нам эта цапля… – Голос Двалары дрожал, а его руки были сжаты в совсем неуместные кулаки. В этот момент он не только не казался красивым, но, напротив, был скорее безобразен.

«Ссыкун! – выругался Герфегест, разумея, конечно же, Двалару. – Когда на привалах с ней миловался – небось цаплей не называл. А как что случается – так сразу пшла вон, „верное сердце“.

Он едва удержался от того, чтобы тут же, не вдаваясь в разбирательства, снести Дваларе голову, наплевав на то, что Двалара не так давно спас ему жизнь. На оскорбления, нанесенные женщине, оскорбления явные или неявные, в роду Конгетларов было принято отвечать именно так и никак иначе. Но сейчас на такие мелочи просто не было времени.

– Киммерин, не двигайся!!! – закричал Герфегест, вложив в этот крик всю свою волю.

Киммерин снова остановилась и обреченно опустила голову. До островка ее теперь отделяло не больше десятка шагов.

9

Застывшего в ужасе перед неотвратимым Горхлу он умело бросил через бедро.

Двалара, пытавшийся преградить ему дорогу, получил предательский, но заслуженный удар в пах.

Герфегест бросил «извини!» и поставил правую ногу на островок, ближайший к берегу. Спустя мгновение вес его тела переместился на левую ногу, занявшую свое место на другом островке. В этот раз ловкости ему не хватило – озеро взорвалось черными жирными брызгами.

Черная вода жгла, словно кипяток, хотя и не была горяча. Это лишь укрепило Герфегеста в мысли о том, что поскальзываться ни в коем случае нельзя.

Когда-то давно – это воспоминание вернулось к Герфегесту одним из последних, около месяца назад – он тренировался на побережье острова со странным названием Плачущие Скалы под бдительным надзором мастера Зикры Конгетлара.

Там, на мелководье, было рассыпано множество белых и абсолютно круглых камней, бока которых поросли омерзительными красноватыми водорослями. Эти камни образовывали огромные архипелаги, что делало берег весьма удобным местом для практикующих Путь Ветра.

Тренировочные правила были относительно просты – сначала Герфегест должен был сделать сто шагов вперед по камням, не открывая глаз. А затем вернуться тем же путем, но спиной вперед, во всем раку подобный. На обратном пути, впрочем, глаза можно было открыть. Разумеется, помощи в этом не было никакой, так как оборачиваться назад категорически запрещалось.

Герфегест отлично помнил и не сходившие с него неделями синяки, и бесконечные падения в холодную соленую воду, и ненаигранный гнев Зикры, для которого несмышленость Герфегеста хотя и не была в диковинку, однако не была и в радость. Легкий черный пух уже пробивался над верхней губой Герфегеста и он считал себя вполне взрослым. Кажущаяся бессмысленность упражнения, больше похожего на пытку, временами так злила его, что он был не в силах подолгу сдерживать гнев и тайком плакал.

Однажды, когда Зикра был особенно придирчив, юный Конгетлар демонстративно проделал упражнение на руках. Вопреки его ожиданиям, Зикра Конгетлар не растрогался, а разозлился. Вместо того чтобы, пожурив Герфегеста за нарушение правил, похвалить за проявленную ловкость, он отвесил ему звонкую оплеуху. Позже он объяснил волчонком косящему на него Герфегесту причину своего гнева.

«Если бы людям, спасающимся от опасности или преследующим врага, было свойственно передвигаться на руках, я бы, пожалуй, сделал тебя примером для подражания. Учиться надо лишь тому, что может пригодиться! – сказал Зикра. – Когда-нибудь ты скажешь мне спасибо за мой гнев», – добавил он шепотом.

За время ученичества в Обители Ветра Герфегест успел свыкнуться с мыслью, которая лишь много позже стала смущать его рассудок, – Зикра всегда прав. Даже когда ошибается.

В мановение ока Герфегест пробежал по островкам и догнал Киммерин. Не иначе как воскресшее воспоминание подарило ему ловкость безусого подростка!

«Спасибо, Зикра», – мысленно промолвил Герфегест. Схватив Киммерин за плечи, он удержал ее от рокового шага на «жертвенник».

10

И Герфегест, и Киммерин понимали, что «жертвоприношению» назначено произойти именно здесь, на большом острове. Горхла и Двалара наблюдали за происходящим с берега. Они безмолвствовали, но прямо-таки театральная напряженность их поз свидетельствовала о крайнем волнении.

«Дрожат за свои шкуры», – процедил сквозь зубы Герфегест и с презрением отвернулся. Киммерин и Герфегест продолжали стоять на узенькой полоске суши – с каждой секундой удерживать равновесие становилось все сложнее.

Убедившись, что еще немного – и оба они свалятся в воду, они наконец решились.

Правая нога Герфегеста, босая, и правая нога Киммерин, обутая в плетеную сандалию, одновременно ступили на обманную сушу «жертвенника».

– Здесь по крайней мере можно нормально стоять, – заметил Герфегест, подмигивая до смерти перепуганной девушке.

– Посмотри туда, – шепотом сказала Киммерин, и ее палец указал на черную гладь Блуждающего Озера.

Герфегест последовал ее совету.

Нет, вода Блуждающего Озера не была зеркалом. Зеркало отражает то, что есть. В крайнем случае – в этом Герфегест уже успел убедиться – оно может отказаться отражать кое-что из того, что есть. Но на то оно и зеркало, чтобы не отражать то, чего нет!

Герфегест увидел в мертвенной черноте озерной глади отражение Киммерин. Вот оно – отражение того, что есть. И не увидел своего. Это тоже понятно. Остальное было хуже.

Поодаль от Киммерин, но совсем близко от того места, где следовало бы отразиться ему самому, Герфегест увидел воина.

Нет, это был не призрак. Призракам нет нужды экипироваться с таким тщанием. Это был именно воин, изготовившийся к важному делу.

Похоже, он не замечал пристального взгляда Герфегеста, по крайней мере в пользу этого не свидетельствовало ничего. Одежда на нем была темно-коричневого цвета и походила на обычное походное платье флотского командира. Два меча висели крест-накрест у него за спиной, их рукояти возвышались соответственно над правым и левым плечами. Перевязи ножен скрещивались на груди, закрытой облегченным нагрудником. Наверняка, если присмотреться получше, можно увидеть на нем и небольшой чеканный герб. Но сколько ни всматривался Герфегест, разглядеть герб он не мог.

Воин был неподвижен, словно бы стоял в дозоре или таился в засаде. Он как будто ожидал чего-то. Но вот чего – понять было невозможно.

На шее воина висела внушительная золотая цепь, а в его левом ухе блистало столь же внушительное золотое кольцо. Нижняя часть его лица от переносицы до подбородка была скрыта маской – такие носят алустральские кормчие, чтобы защитить губы от свирепого ветра. Одни глаза оставались открыты любопытному взору, но в них Герфегест не смог прочесть ничего, кроме Знаков Великой Пустоты.

Осторожно, чтобы не спугнуть отражение воина, Герфегест обернулся туда, где, по естественным законам бытия, некогда преподанным Герфегесту его многомудрым дядей Теппуртом Конгетларом, должен был бы находиться отражаемый предмет. Но воина, казалось, не было.

Герфегест взглянул на бурый песок, покрывавший остров. Вот оно. Девственно ровная поверхность песка была в одном месте немного примята. Примята, потому что именно там стоял воин-невидимка!

Киммерин была рядом и тоже рассматривала воина, отраженного непростым зеркалом Блуждающего Озера.

Во взгляде ее была отрешенность и полная покорность судьбе. Похоже, она уже начинала жалеть о том, чему так обрадовалась, когда ее грудь стиснул в нечаянном объятии Герфегест Конгетлар. О том, что с ней Герфегест. Она слишком вжилась в роль жертвы!

– Эй, вы, та-ам! – заорал с берега Горхла. – Что вы стоите как каменные – сделайте что-нибудь! Хоть поцелуйтесь что ли, Хуммеровы дети!

Горхле вторил истерический смех Двалары.

Видимо, Горхла и Двалара, уже давно ожидавшие самого худшего, решили избавиться от напряжения, задействовав голосовые связки. Пояс Усопших явно был способен сделать из самых стойких воинов истерических купеческих дочек.

Но Герфегесту было не до истерик – ибо неподвижное прежде отражение воина зашевелилось. Воин обнажал клинки.

Герфегест был зачарован – в Сармонтазаре не ковали такого оружия, каким славился Алустрал. Бывали, конечно, исключения – вот, например, мечи, выкованные Элиеном или Сегэллаком. Но единичные удачи, к огромному сожалению Герфегеста, не меняли картины.

Воин-из-озера был вооружен настоящим произведением кузнечного искусства. Лезвия мечей были длинны и имели ровные края. Сами клинки были отшлифованы до зеркального блеска и, насколько мог заметить Герфегест, облегчены орнаментом. Богато украшенная гарда имела овальную форму и отлично прикрывала руку.

«Кто выковал твои мечи?» – вот какой вопрос вертелся на языке Герфегеста, пока он следил за движениями воина, но он так и остался незаданным. Весь восторг Герфегеста остался спрессованным в одном-единственном мгновении бытия, ибо в следующее мгновение он обратился одухотворенной молнией, упоенной собственной мощью.

Путь Ветра дает воину стремительность и ему не отказаться от этого дара. Такова философия Пути.

Идущий Путем Ветра может разрубить надвое падающую каплю оливкового масла и вложить меч в ножны до того, как обе половинки упадут на землю. Такова практика Пути.

Герфегест вынул свой меч из ножен быстрее, чем воин-невидимка закончил движение по извлечению своей смертоносной пары клинков из спинных ножен.

Киммерин, все еще не понимавшая, что происходит, стояла в стороне, напряженная, словно струна варанской арфы. Она знала только одно – сейчас решается ее судьба.

Невидимка, уверенный в своей невидимости, похоже, не ожидал настоящего боя. Когда меч Герфегеста, ни в чем не уступавший прекрасной паре клинков, послушных его невидимой руке, обрушился на него в рубящем ударе, он едва успел уклониться.

Герфегест посмотрел на отражение – кажется, ему удалось достать невидимку в плечо. И верно – на песок брызнули капли лазурно-голубой жидкости!

Герфегест понимал, что положение, в котором он находится, наихудшее из возможных. И потому каждая секунда промедления будет стоить ему жизни.

«Са-ар!» – выкрикнул, выдохнул Герфегест и, опустившись на одно колено, выбросил меч далеко вперед.

На этот раз его выпад был отражен клинком воина в маске – хотя и невидимым, но тем не менее весьма действенным. Счет времени шел теперь на неуловимые мгновения. Теперь у Герфегеста не было возможности следить за отражением противника.

Он быстро вскочил и, переместившись в двойном прыжке на четыре шага правее, начал маневр, цветастое название которого вспомнилось ему лишь несколькими часами позже – «серая гадюка прыгает с ветви ясеня и разит свою жертву в горло».

В горло. Именно в горло.

Герфегесту повезло опередить врага на доли мгновения – и вот невидимка был ранен еще раз. Песок на месте схватки стал густо-голубым – похоже, воин был серьезно задет и терял много крови.

Но Герфегест не думал останавливаться на достигнутом.

«Если ты поднял меч и решил убивать – забудь о пощаде», – учила шестая заповедь Пути Ветра. Но прикончить загадочного кормчего в коричневых одеждах теперь было не так-то легко – судя по следам на песке, он решил ретироваться. А может, попросту задумал поразить неуязвимого доселе Герфегеста в спину!

Герфегест остановился, пытаясь определить, где теперь воин-невидимка.

Сражаясь, они слишком далеко отошли от воды и теперь Герфегест лишился возможности ориентироваться на его отражение. Следы на песке молчали. Повисла удручающая тишина, которая, однако, не продлилась дольше минуты. Ее прервал истошный крик Киммерин:

– Сзади, Герфегест! Он сзади! Ложись на землю!

Не успел Герфегест дослушать Киммерин, как его гибкое тело уже лежало на песке. Предательский удар в спину, задуманный невидимкой, поразил пустоту.

В мгновение ока Герфегест отбросил меч и извлек из ножен четыре метательных кинжала – один из них обязательно достигнет цели.

Четыре коренастых лезвия устремились в мнимую пустоту с характерным присвистом. Фонтан светло-голубой жидкости взмыл в небеса.

– Он мертв, – сказала Киммерин, приближаясь к Герфегесту, замершему на месте, словно гадюка, чей прыжок с ясеневой ветки оказался во всех отношениях удачным.

11

После того как невидимый кормчий был сражен двумя метательными кинжалами Герфегеста, Блуждающее Озеро истаяло на глазах. Как будто в земле вдруг открылись невидимые трещины, в которые разом ушла вся черная вода.

Не разговаривая и не останавливаясь, отряд двинулся дальше. И только через десять часов пути Горхла предложил сделать привал.

В отношениях между Герфегестом и остальными, исключая разве что Киммерин, наметился некий надлом. Это чувствовали все – молчание было тягостным, продолжительным и зловещим.

– Не держи на меня зла, Герфегест, – сказал наконец Горхла, разминая свои короткие, но мощные ступни, измученные сапогами. – Я знаю, Рожденный в Наг-Туоле, твои чувства. Это низко – посылать девушку в жертву нелюдям Пояса Усопших. Я знаю это.

– Просто знать – мало, – отрезал Герфегест.

Горхла опустил взгляд и провел своей кряжистой рукой по редким седым волосам.

– Но ты не знаешь начала этой истории. Ты видел только ее конец. – Морщины на лбу Горхлы сложились в замысловатый узор. – Мы были в этих местах не так давно – когда следовали тебе на помощь, выполняя поручение, данное нам Ганфалой. И нас было четверо – точно так же, как сейчас. Только тогда тебя не было с нами.

Киммерин уронила голову на руки – чувствовалось, что рассказ будет не из приятных.

– Как и сегодня, мы встретили Блуждающее Озеро – тогда я видел его впервые. Тогда я не знал, чем чревата эта встреча. Мы едва не погибли, когда его едкие воды стали смыкаться вокруг нас – медлительных, гордых. Мы спаслись только благодаря тому, что один из нас добровольно отдал себя в жертву духу этого опасного Озера, принявшему человеческий облик.

– Кто был этот мужественный человек?

– Это была моя сестра, – сквозь непрошеные слезы сказала Киммерин. – Ее звали Минно.

– Это была моя женщина, но я не смог сохранить ее, – прохрипел Горхла. – Я не смог пройти и пяти шагов по проклятым каменным следам. Мои ноги слишком коротки для этого.

– Не стоит бередить старые раны, – довольно фальшиво и уж совсем не к месту вставил Двалара, обнимая за плечи всхлипывающую Киммерин.

– Отстань, – огрызнулась в сторону Двалары Киммерин и подняла на него вмиг высохшие глаза. Двалара смущенно отступил.

– Отряд – это тело. Каждый член отряда – отдельный орган. Тело не выживет, если каждый орган будет радеть о себе больше, чем о целом, – делая вид, что не замечает Киммерин и Двалару, заключил Горхла.

Герфегест молча кивнул ему. Пожалуй, впервые за все время их знакомства Горхла показал свое человеческое лицо, тщательно скрываемое под личиной опытного мага и человека без привязанностей. Впервые Герфегест почувствовал к Горхле нечто, похожее на симпатию. «Выходит, он тоже потерял женщину из-за Семени Ветра», – подумал Герфегест.

– Я у тебя в долгу, Герфегест, – сказала Киммерин и в ее голосе снова звучала былая сила духа.

Так сказала Киммерин, «верное сердце». Девушка, которая не задумываясь предложила себя в жертву невидимому кормчему, в чьих призрачных жилах течет светло-голубая кровь, чтобы спасти товарищей по отряду. В том числе и его, Рожденного в Наг-Туоле.

12

Денница Мертвых. Когда-то этот город назывался иначе. Герфегест не знал как. Не знал и Горхла.

Наверное, были некогда в Синем Алустрале книги, способные поведать о падении земель, которые позднее получили название Пояса Усопших. Быть может, были и мудрецы, чьи ученые головы хранили знания о том, когда это было и почему все произошло так, как произошло.

Герфегест не знал, что за город приютит их в своих разрушенных стенах. Но он не выказывал страха – бояться в Поясе Усопших означало призывать свой смертный час и понапрасну гневить судьбу, чьею милостью ты оставался жив до сих пор.

– Это останки людей из отряда Гамелинов. Того отряда, который вел зломерзкого паука, – с отсутствующим видом пояснил Горхла.

Они шествовали по мосту, перекинутому через сухой ров. Такой же сухой, как и безлюдная пустыня, от которой ров отгораживал мертвый город. Дно рва было обильно утыкано кольями, на которых, не тронутые ни птицами, ни гадами – даже они не могли выжить в Поясе Усопших, – лежали и мирно истлевали несколько скелетов.

– Сдается мне, эти молодцы сами свели счеты с жизнью, – вставил Двалара. – Посмотрите, кольчуги на них целы, их ножны полны, а вон и щиты валяются. Едва ли кто-то из них свалился с моста случайно – тут нужно постараться, чтобы угодить прямехонько на те колья. Тут нужен прыжок.

– Думаю, они попросту лишились рассудка, – заключила Киммерин, оглядывая разлагающиеся останки. – Конечно, трудно прочесть правду на их лицах – кожа почти полностью сгнила, а глазницы съело это ненасытное лиловое солнце. Но, по-моему, это было безумие. Вот у того, у которого ребра разворочены и кишки вывалились наружу, – точно лицо одержимого… Или вон, у которого хребет свернут… того, с вытекшими глазами…

Брезгливость – первое качество, которое необходимо искоренить в себе воину. В плане впечатлений воин должен быть всеяден, как собака. Это Герфегест знал. И все-таки его покоробил тот азарт, с которым Киммерин предавалась обсасыванию таких, в сущности, отвратительных подробностей.

Сам Герфегест мог, не поморщившись, пронести на себе вырытый из могилы труп двухмесячной давности хоть целые сутки – если есть необходимость, разумеется. Но вот любознательность прекрасной девушки отчего-то стала ему неприятна. Если бы подобные речи вел Двалара…

С другой стороны, Герфегест признавал, что Киммерин – опытная воительница, с которой безрассудно состязаться большей половине мужчин, которых он когда-либо встречал на полях сражений. Она зарубит их как котят или, если ей не дадут оружия, задушит одной правой. И все же…

Герфегест никогда не лгал себе. Покопавшись в своих чувствах, он пришел к странному для себя самого выводу – ему не хотелось видеть в Киммерин девушку-воина. Чего же ему хотелось?

Словно бы в лад его мыслям, Киммерин, шедшая в нескольких шагах за ним, вдруг нагнала его. И, положив руку ему на плечо, сказала:

– Герфегест, я прошу тебя помочь мне с ножнами сегодня вечером. Акулья кожа сморщилась – сама не знаю почему. Мне кажется, нужно просто по-новому перетянуть их. Не возьму в толк, что за напасть!

Киммерин сказала это не настолько тихо, чтобы возбудить подозрения Двалары и Горхлы, но и не настолько громко, чтобы те могли расслышать ее слова.

Улыбка сообщника тронула губы Герфегеста. Ножны, в которых покоился короткий меч Киммерин, были великолепны. Выточенные из черного дерева, они были обтянуты акульей кожей, которая была декорирована золотыми и бронзовыми накладками.

Кожа действительно несколько испортилась и Герфегест понимал – все дело в ненормальной, противной всему живому воде Блуждающего Озера, капли которой разъели мастерски сделанную обивку, пока Киммерин шла на заклание. Разумеется, нужно помочь Киммерин сохранить отменную вещь. Но… Герфегест понимал, что дело тут не в ножнах.

13

Дворец правителя – худшее место для ночлега. В особенности заброшенный дворец мертвого правителя.

Но Герфегест и Киммерин были настолько поглощены друг другом, что мрачные мысли на время оставили их.

Провозившись с ножнами добрых полтора коротких колокола, они, не в силах длить самообман, упали на груду истлевшего тряпья и слили уста в глубоком поцелуе. Они ласкали друг друга так ненасытно, словно были влюбленными, не видевшимися целый долгий год. Словно и не проводили они друг с другом дни, ночи и недели как товарищи по отряду. Словно они и впрямь любили друг друга.

Повод был найден, повод был исчерпан и отброшен прочь – ножны, обтянутые акульей кожей, валялись на полу. Непрошеные свидетели зарождающегося притяжения между Герфегестом и Киммерин – Двалара и Горхла – были в отлучке. За что им обоим и Киммерин, и Герфегест были немало благодарны.

Горхла и Двалара отправились к Колодцу Невинных. Этот колодец, по уверениям всезнающего Горхлы, был единственным местом во всем Поясе Усопших, где можно было раздобыть немного воды. Да и то лишь надсадив глотку соответствующей порцией заклинаний. Горхла вызвался быть поводырем и заклинателем, а Дваларе досталось нести бурдюки. Герфегесту и Киммерин выпало караулить вещи и наслаждаться друг другом. Дело не столь, конечно, почетное, как добыча воды, но зато и не слишком хлопотное.

Герфегест никогда не лгал себе. Когда Киммерин положила руки ему на плечи и стала походя ласкать его заплетенные в косы волосы, покрывая шею как бы невинными поцелуями, Герфегест уже представлял себе ту минуту, когда на излете сладострастия вместе с последним вздохом с его губ слетит: «Я люблю тебя, Киммерин!»

Он принял ее ласки, как принимают благодарственный дар, на который ты не имеешь никакого права, ибо не сделал ничего, достойного благодарности. Его руки, в которых еще жила память о совершенном теле Тайен, беззастенчиво ласкали маленькую грудь девы-воительницы и жаркий поцелуй был ему ответом.

Киммерин лишь застонала, когда Герфегест, усадив ее на колени, вошел в нее так, как это умели лишь мужчины Дома Конгетларов. Не теряя достоинства, не спеша, но и не медля. Волосы Герфегеста разметались по плечам, и маленькие капли пота, выступившие на его лбу, были единственным свидетельством его напряжения.

Затем настал черед Киммерин показать Герфегесту всю глубину своей страсти. Она опустилась на колени и сделала то, о чем Герфегест не смел попросить ни одну прелестницу, но что многие прелестницы охотно делали, не дожидаясь просьб.

Длинные и гибкие пальцы Герфегеста ласкали ее аккуратную головку, стриженные под мальчика из Дома Лорчей волосы, а сам Герфегест в это время несколько бессвязно думал о том, отчего приязнь к мужской любви, которой славится Варан, оставшийся далеко позади, в Сармонтазаре, столь непопулярна в его родных краях.

Не то чтобы этот вопрос был для него животрепещущим, но сам факт показался ему весьма любопытным. Может быть, в компенсацию за презрение девушек в Алустрале так часто стригут по-мужски? Но очень скоро рассуждения были сметены с просторов его рассудка немым ураганом экстаза.

– Что такое «денница», милый? – спросила Герфегеста Киммерин, когда они, уже порядком обессиленные, натягивали на себя походное платье. Им не хотелось, чтобы Двалара и Горхла, вернувшиеся с добычей, застали их заплетенными в неразлучное объятие.

– Наши предки звали денницей утреннюю зарю, – ответил Герфегест и его губы тронула улыбка нежности – обнаженное тело Киммерин, какое-то наполовину девчоночье и наполовину мальчишечье, было очень и очень привлекательным.

– Какая это гадость – утренняя заря в городе мертвых, – сказала Киммерин, целуя плечо Герфегеста, нового Хозяина Проклятого Дома Конгетларов.

И тут они услышали крик.

14

– Это голос Двалары, – встревожилась Киммерин.

Герфегест перекинул перевязь с ножнами через плечо и бросил неуверенный взгляд на девушку, зримо истощенную любовью. Стоит ли оставить ее одну – может же она, в конце концов, отдохнуть – или же умнее взять ее с собой?

– Со мной все в порядке. Я пойду с тобой. Иначе и быть не может, – вмиг разрешила его сомнения Киммерин, пристегивая пояс с метательными кинжалами. Ее меч, временно лишившийся ножен, остался лежать возле того места, где они только что творили любовь. Она не возьмет его.

Боевой клич Горхлы поторопил Герфегеста и Киммерин – теперь не оставалось сомнений в том, что там, в ночи, творится неладное.

На ходу поправляя одежду, Герфегест и Киммерин выскочили на улицу, пытаясь понять, откуда доносился крик.

Обошлось без долгих поисков. Неизвестность – заклятый враг твердости духа. И чем дольше длится она, тем хуже для исхода сражения. Но то, что увидели Герфегест и Киммерин, само по себе настолько не благоприятствовало доброму исходу сражения, что неизвестность едва ли могла навредить хоть сколько-нибудь существенно.

Слепец не умер, потому что не жил. Но даже и неживой он был опасен.

Двалара лежал подле Колодца с раздробленной грудью, и его семиколенчатый цеп, который он взял на случай обороны, лежал рядом с ним словно бутафория для погребального обряда.

Похоже, он не дышал – ни у Герфегеста, ни у Киммерин не было возможности выяснить, жив ли вообще Двалара.

Их волновало другое: как остаться в живых самим и как спасти Горхлу. Но Горхла, похоже, полнился решимостью спасти себя самостоятельно. В руках карлика был его верный двуручный боевой топор – оружие столь редкое в Сармонтазаре, что Герфегест невольно залюбовался боем.

Топор Горхлы был идеален для борьбы и с закованным в доспехи конником, и для усмирения зарвавшегося босоногого разбойника. Раны, которые наносил такой топор, были широки и глубоки – лекарям нечего было делать там, где поработало такое оружие.

Большой вес топора, а главное – размещение ударной тяжести в точке, наиболее удаленной от начала рукояти, делали удар мощным и неотразимым. В умелых руках Горхлы топор был не только достойным соперником меча, но и во многих случаях превосходил его.

Лезвие этого диковинного топора было широким, а рукоять – необычайно длинной. В руках карлика она казалась еще длиннее из-за своей несоразмерности с детскими пропорциями воина. На противоположном конце рукояти топор Горхлы имел нечто лучшее, чем обычный противовес-набалдашник, которым оканчивалось большинство виденных Герфегестом топоров. На конце рукояти был мощный стальной шип – таким образом, в случае необходимости, топор Горхлы годился и как колющее оружие.

– Эй-а! – яростно вскрикнул Горхла и атаковал мерзостную тварь.

Слепец попятился, подняв четыре передние ноги. Его ложноязык, похожий на бич, какими скотоводы поучают свое неразумное четвероногое состояние, нерешительно втянулся в глубь пасти.

Горхла продвинулся на два шага вперед, занося топор для нового удара. Похоже, он еще не успел заметить Герфегеста и Киммерин, пришедших ему на подмогу.

– Получи, мразь! – захрипел карлик и сделал сначала один, а потом и второй фальшивый выпад.

Было понятно, что Горхла решил дорого продать свою жизнь, сделав ставку на технику перманентного наступления без передышки. А-нан-хах – так назывался этот стиль в Алустрале. Герфегест не относился к числу приверженцев этой утомительной техники.

Однако сейчас Герфегест не мог не признать действия Горхлы разумными. «Нужно разделаться с тварью на первом дыхании, иначе ты никогда не одолеешь ее, потому что сил у нее в сто раз больше», – заключил Герфегест и вложил меч в ножны. Было ясно, что помочь Горхле мечом не получится.

Киммерин извлекла из ножен метательные кинжалы и протянула два Герфегесту, столь опрометчиво положившемуся на свой пусть великолепный, но в данной ситуации совершенно бесполезный меч – Горхла припер Слепца к стене дома с плоской крышей и подобраться к пауку стало невозможно. «Двое бойцов, занятых одним противником, – это половина бойца», – так учил Герфегеста Зикра Конгетлар.

Слепец не был хитер, с большими основаниями его можно было назвать бесхитростным. Но он был силен и мощен. Когда до его глупой, но совершенно безжалостной башки дошло, что его теснят и, не исключено, вот-вот оттяпают ему пару передних ног, он прижался к земле и прыгнул.

Если карлик не успеет увернуться, его участь будет печальной.

– Эй-а! – вскрикнул Горхла.

«Обратный тройной жернов» – так называлось сальто, молниеносно выполнив которое, проворный карлик тут же вышел из опасной зоны.

Но Слепец не думал останавливаться.

Он поджал восемь задних лап и снова вышвырнул вперед ложноязык. На сей раз Горхле не повезло. Он потерял равновесие и упал, зажимая свежую рану в плече своей крохотной ладонью. Кровь брызнула на булыжники, которыми были вымощены улицы мертвого города. Топор выпал из его рук. Горхла оказался отчаянно беззащитен!

– Вставай, Горхла, вставай! – истошно заорала Киммерин.

В Слепца разом полетели два метательных кинжала.

Один из них уязвил Слепца в слуховой бугор на голове. Слепец не чувствовал боли в том смысле, в котором ее чувствуют люди. Но даже ему пришлось не по нраву нахальство Киммерин.

Он так долго собирал себя из частей, он так долго собирал себя по каплям близ святилища, он так долго строил свое тело из разрозненных кусочков и пылинок, повинуясь неискоренимому инстинкту обрести целостность… А теперь снова, теперь снова кто-то пытается помешать ему выполнить назначение, найти Семя… кто-то новый, кто-то…

Слепец обернулся к Киммерин.

Горхла, воспользовавшись замешательством свирепой твари, смирил боль заклятием и, набрав в легкие воздуха, вскочил на ноги. Он живо подобрал топор и отскочил на расстояние, безопасное лишь в том смысле, что Слепец не покрывал его одним прыжком.

Слепец переместил тяжесть своего уродливого тела на заднюю пару ног и изготовился к новому прыжку.

Герфегест никогда не видел, чтобы пауки прыгали. Слепец был пауком. Скорее пауком, чем каким-либо иным созданием. Его ложноязык, правда, был неким новшеством в паучьей анатомии, но все остальное было сходным. Слепец был исчадием свихнувшейся природы, которое знает лишь одно дело – искать Семя Ветра и крушить все на своем пути. И сейчас, похоже, оно сокрушит Киммерин.

Герфегест бросил свои кинжалы, но они отскочили от брони Слепца, словно медная монета от булыжной мостовой.

Киммерин сделала более удачный бросок, но уж лучше бы она сделала менее… И тут Герфегест понял, что спустя еще мгновение он потеряет Киммерин точно так же, как он потерял Тайен.

Второй женщины, умершей ради Семени Ветра, он себе не простит. Хватит смертей!

Сердце Герфегеста наполнилось алым бешенством битвы и безумной жаждой защитить Киммерин во что бы то ни стало. Такого яростного порыва Герфегест не помнил за собой со дня свары близ святилища.

«Конгетлары всегда старались казаться другим людьми без сердца. К Хуммеру в пасть весь этот траханый маскарад!» – решился Герфегест и, выхватив меч, бросился в центр той невидимой линии, которая соединяла Киммерин и Слепца.

Линией смерти называли ее люди Алустрала.

Герфегест поднял свой изогнутый меч, чья заточка была настолько совершенна, что лезвие легко проходило сквозь женский волос, осторожно положенный на него сверху.

Разить в те места, где хитиновые части брони Слепца сочленяются друг с другом, – таковы были немудрящие, немногочисленные мысли Герфегеста. Если бы он умел заговаривать Семя Ветра, как это сделала Тайен!

Горхла и Киммерин следили за происходящим затаив дыхание. Горхла был ранен, Киммерин – безоружна. Как вдруг краем уха Герфегест услышал отчетливые звуки возни, которые доносились со стороны крыши, под навесом которой примерялся к прыжку Слепец.

– Герфегест! – завизжала Киммерин.

Но Слепец не успел прыгнуть. Прыгнул кто-то другой. И Герфегесту не случилось вонзить свой меч в брюхо Слепца.

Этот таинственный «кто-то» спрыгнул с плоской крыши того самого строения, к которому теснил гигантского паука Горхла.

Прыжок был великолепен – тень в длиннополом одеянии пролетела огромное расстояние и приземлилась ровнехонько на холку омерзительного создания, обхватив руками его слуховые бугры.

Кто бы ни был незнакомец, проделанный трюк выдавал в нем опытного наездника с недюжинной физической подготовкой. Никто – ни Герфегест, ни Киммерин, ни Горхла – не успел подыскать происходящему объяснения, а Слепец, укрощенный незнакомцем, уже втянул ложноязык и… в бессилии осел на землю!

То, что произошло дальше, было еще большей неожиданностью.

Незнакомец встал с умерщвленного чудовища, словно наездник с обессилившей кобылы. Нарочито легкомысленным движением отер слизь Слепца со своих бедер, подошел к Герфегесту и… упал перед ним на колени! Незнакомец старательно упер лоб в колючую пыль и вытянул вперед руки. Герфегест помнил – так в Алустрале кланяются лишь очень и очень важным персонам!

«Одолел Слепца и рехнулся, что ли, от счастья? Да ведь это он заслужил почести и челобитие. А вовсе не я», – пожал плечами Герфегест. Киммерин и Горхла удивленно таращились то на Герфегеста, то на челобитчика.

Герфегест вложил меч в ножны. Наверное, нужно было что-то сказать, поднять человека с земли. Но Герфегест, ошалевший в круговерти событий этой ночи, не мог сообразить что.

И тут уста неведомого укротителя Слепца, только что поцеловавшие проклятую землю Денницы Мертвых, наконец-то отверзлись:

– Некогда я обещал тебе, Хозяин Павшего Дома Конгетларов: если ты вернешься, я паду перед тобой ниц.

15

Нисоред не убил Слепца, ибо невозможно убить то, что не живет. Он лишь смирил его силою своей магии. Он усыпил его, лишил воли, заставил служить себе.

Запасливый Горхла бросил Нисореду как следует наколдованную цепь, на которой Мелет привел Слепца в Сармонтазару на погибель Герфегесту. И намордник, который сковывал жвала мерзкой твари в те дни, когда она служила Гамелинам.

Нисоред удовлетворенно крякнул и тут же надел сбрую на Слепца. Он обвязал цепь вокруг колонны из красного гранита, подпиравшей ничто (или, может, небо?) у парадного входа брошенного дворца.

И только когда Слепец был обезврежен и изолирован, они позволили себе почувствовать усталость.

Нисоред помог Герфегесту перетащить в убежище Двалару. Грудь воина была разорвана передними лапами твари, стремительно выскочившей из вопящей немыслимыми чайками и шумящей далеким морем темноты ночи.

Ребра Двалары были перебиты ударом не менее мощной задней паучьей лапы в четырех местах. Двалара дышал. Но его дыхание было прерывистым, частым и сопровождалось громкими хрипами.

– По-моему, он не жилец на этом свете, – шепотом сказал Герфегест, стараясь казаться бесстрастным.

Несмотря на то что временами Двалара чудовищно раздражал Герфегеста своей беспардонностью и болтливостью, несмотря на то что порою он казался Герфегесту невыносимо самовлюбленным идиотом без чувства юмора и меры, несмотря на то что он все больше ревновал Киммерин к Дваларе, Рожденный в Наг-Туоле не хотел его смерти.

Помимо жалости была еще одна причина, которая заставляла Герфегеста заботиться о здравии Двалары. Если Двалара умрет, а именно на это указывает слабый и нечеткий пульс, который Герфегест едва смог прощупать с левой стороны его шеи, еще одна смерть будет лежать на его, Герфегеста, совести. Смерть еще одного человека, поставившего свою жизнь на кон ради Семени Ветра.

– Если ты продолжишь потакать своим невеселым мыслям, парень наверняка умрет, – сказал Нисоред. – И карлик умрет тоже – ложноязык этого урода весьма ядовит!

– Интересно, что ты можешь предложить, Нисоред, кроме плохих прогнозов? Я не знаю противоядия. Зато я знаю, что лечить человека, у которого сломана грудная кость, выворочены наружу ребра и порвано одно легкое, совершенно бесполезно.

Киммерин, слышавшая их разговор, закрыла лицо руками, сотрясаясь в беззвучных рыданиях. Если бы Герфегесту в этот момент случилось видеть ее, он бы понял, что его ревность к Дваларе не была лишена оснований. Но он не обернулся.

– Ты прав во всем, кроме одного. Где яд – там и противоядие. Где болезнь – там и лечение. Слепец нанес вам вред – Слепец имеет лекарство, в котором очень много пользы.

– И где оно, это твое хваленое лекарство? – мрачно буркнул Горхла, которому абсолютно не улыбалось попрощаться с жизнью уже после того, как враг повержен и безразличие победителя разлилось в затуманенном болью мозгу.

– Мне нужен кувшин с широким горлышком, Герфегест.

Герфегесту, разумеется, хотелось знать, каким образом Нисоред – в чьем магическом искусстве он теперь не сомневался – собирается выклянчить у Слепца лекарство. Но сопровождать Нисореда он не стал. Это было слишком – вытерпеть общество бессмертной твари после того, как она едва не укокошила тебя во второй раз! Даже железные нервы имеют свойство ржаветь от усталости и напряжения.

Нисоред вернулся, неся в руках кувшин, наполненный фосфоресцирующей белесой жидкостью.

– Это молоко Слепца. Я надоил его только что – у него под подбородком два сосца.

– Как тебе удалось заставить его доиться?

– Это так же просто, как доить корову или козу, – пояснил Нисоред. – Надо только как следует ударить его по голове – между слуховыми буграми.

– Это ловко, – криво усмехнулся Герфегест. – А я уж думал, ты будешь действовать лаской.

– Перебьется, – буркнул Нисоред и присел рядом с Горхлой.

– Я не буду пить эту дрянь. Лучше сдохнуть, – отозвался тот. На лице карлика застыла гримаса крайнего отвращения.

Полные губы Горхлы потрескались, белки глаз стали красными, его бил озноб. По всему было видно – Горхлу мучит страшный жар, какой нередко вызывают сильные яды. Мышцы, обнаженные раной, почернели. Из ее глубины вместо крови сочился темно-зеленый гной.

– Экий ты неженка! – не сдержался Герфегест.

– Не буду. Лучше убейте сразу!

– Постой, но тебя никто не просит пить ее, – умиротворяюще сказал Нисоред. – Подставь мне свое плечо, Горхла. И отвернись – не то неровен час тебя стошнит на одежду, как ту благородную барышню при виде сношающихся песиков.

Хохотнув, Нисоред окропил рану Горхлы молоком Слепца и, не обращая внимания на забористую ругань карлика, корчившегося от боли, приступил к лечению Двалары.

16

– А что делать со Слепцом?

– А что с ним сделаешь? Мясо у него совсем не вкусное, – отозвался улыбчивый Нисоред.

– Ну, убить, заколдовать, расправиться с ним – что угодно!

– Бесполезно пытаться уничтожить Слепца. Лучше я возьму его себе – с ним будет не так одиноко. Теперь он мой раб. В нем много силы и столько же повиновения, – сказал Нисоред.

– Поступай как знаешь, – развел руками Герфегест. – Но самое умное – отвезти тварь к самой Бездне Края Мира и дать ей пинка под зад.

– Может быть, со временем я так и поступлю, – мягко улыбнулся Нисоред. – А пока что пусть походит у меня в цепных псах.

В самом деле, определенные выгоды в таком решении были. Молоко Слепца было столь же целебным, сколь ядовит был его ложноязык. В этом и Герфегесту, и остальным представилась возможность убедиться следующим утром.

Двалара встретил рассвет в сознании. Киммерин не отходила от него всю ночь, пытаясь снять жар холодными примочками. Вода из Колодца Невинных, едва не стоившая Дваларе жизни, теперь должна была помочь ему выздороветь. Утром девушку сморил сон. А когда она пробудилась, то застала Двалару сидящим на походных тюках и жующим кусок лепешки!

До того как Нисоред испробовал целительную силу молока на Дваларе, Герфегест привел в порядок его раны. Осторожно, чтобы не задеть жизненно важных органов и сосудов, он поставил на место и составил правильно кости. Правда, пришлось вышвырнуть прочь несколько острых обломков, которые не укладывались в общую гармоничную картину – в ту ночь, сам того не заметив, Двалара полегчал на несколько харренских унций.

Герфегест наложил на грудь и руки Двалары чуть ли не лигу целебных повязок (пожертвовав на сие человеколюбивое деяние свою единственную рубаху и шикарный атласный плащ Киммерин). Результат оправдал все, даже самые смелые ожидания! Очнувшись, Двалара даже не смог представить себе в полной мере, что же на самом деле сделал с его телом разъяренный Слепец.

Горхла справился с хворью еще быстрее. Спустя несколько часов ему достало сил сходить вместе с Нисоредом к Невинному Колодцу – подобрать брошенные впопыхах бурдюки с водой, которая была столь необходима отряду для продолжения пути.

А Герфегест смог наконец поспать. Так окончилась ночь, имевшая столь романтичное начало.

17

К вечеру следующего дня отряд был готов продолжать путешествие в Старый Порт Калладир. Оставаться в Деннице Мертвых не было никакого смысла.

– Ганфала велел нам возвращаться как можно быстрей, – невесело заметил Горхла и взвалил свой мешок и часть поклажи Двалары на свои неширокие плечи.

Киммерин и Двалара переглянулись. Видимо, оба они знали, что случается с теми, кто не исполняет велений Ганфалы. Одному Герфегесту было плевать на Ганфалу. Да, пожалуй, еще Нисореду.

– Пусть будет ваш путь через эти безумные земли легким. И пусть возвращение оправдает самые смелые ваши надежды! – тепло сказал Нисоред.

В правой руке он сжимал уже знакомую всем цепь. Слепец, силою магии Нисореда обратившийся из необоримого чудовища в покорного псарю кутенка, топтался за его спиной.

– Быть может, пойдешь с нами, Нисоред? – предложил Герфегест.

Ему хотелось поговорить с Нисоредом, ведь маг был единственным среди всех, кто помнил его молодым. Единственным, кто помнил самоубийство Конгетларов. И это рождало иллюзию сопричастности.

Но в суете прошедшей ночи и нового дня так и не выдалось часа для откровенного разговора. Единственное, о чем Герфегест успел переговорить с Нисоредом, так это о Семени Ветра. К вящему разочарованию Герфегеста, оказалось, что Нисоред понятия не имеет, как его использовать и зачем оно Ганфале! Все это обескуражило Герфегеста, ведь не кто иной, как Нисоред, впервые рассказал ему о самом существовании этой таинственной и могучей вещи.

– Я сожалею, Хозяин Дома Конгетларов, но меня ожидают неотложные дела, – ответил Нисоред, и в голову Герфегесту закралась мысль о том, что маг утаивает от него что-то важное. – И мне пора идти своей дорогой.

– Скажи мне, Нисоред, какие неотложные дела могут заботить мага, отшельничающего в Поясе Усопших? – не отставал Герфегест.

Ему вспомнилось, как давным-давно Конгетлары собирались везти скрученного «паутиной» и невыразимо бледного лицом Нисореда на заклание Дому Пелнов. Щедро заплатившему за Нисореда Дому, с которым по возвращении ему, быть может, снова придется вести дела…

– Только дураки думают, что, когда уходишь от людей, приходишь в пустоту. Пустоты вообще не бывает. То, что я называю неотложными делами, это не совсем то, что называете неотложными делами вы, люди большого мира. И все-таки это тоже неотложные дела, – уклончиво ответил Нисоред. – Меня ждет мой дом.

– Скажи мне, где теперь твой дом, Нисоред. Быть может, однажды утром я постучу в твое окно и предложу распить со мной кувшин доброго вина?

Нисоред бросил на Герфегеста острый взгляд, в котором тому почудились и намек на тайну, и поощрение. Казалось, Нисоред попросту тяготится обществом Двалары, Горхлы и Киммерин.

– Я думаю, ты понимаешь, что я больше не живу в Суверенной Земле Сикк. Мои сыновья уже давно поделили остров между собой и успели убить друг друга, уступив право убивать и быть убитыми своим дядьям и двоюродным братьям. Искать меня там не следует.

– Это я и мои кровники поняли еще пятнадцать лет назад. Мы искали тебя в Старом Порту Калладир. И нашли тебя там, – вставил Герфегест.

– Да. Но и Старый Порт Калладир, куда вы сейчас направляетесь, тоже перестал быть мне домом. Жить по соседству с Густой Водой станет только умалишенный.

– О какой Густой Воде ты говоришь? – спросил Герфегест в недоумении.

– Нет смысла объяснять, – отмахнулся Нисоред. – Если вам суждено встретиться с ней, мои объяснения вам не помогут. Если же нет – они только будут мешать вам спать ночами. Так что если ты не шутишь насчет доброго вина, Герфегест, тебе придется прийти туда, где раньше был Наг-Туоль.

Герфегест опешил. Наг-Туоль? Столица земель его Дома. Место, где повивальная бабка перерезала его пуповину. Где его родители сочетались браком под ликующие крики ленников и вельможных гостей с соседних островов…

– Ты сказал «был Наг-Туоль»? Почему «был», Нисоред? – нахмурился Герфегест. – Я полагал, он стоит и нынче под началом имперского распорядителя. Или дарован за особые заслуги Гамелинам. Возможно, Лорчам…

Голос Герфегеста не дрогнул, хотя это и стоило ему некоторых усилий.

– После того как вы, Конгетлары, были повержены, Пояс Усопших пожрал ваши земли, как воды прилива пожирают сушу. Ни один род ни одного из Семи Домов не смог подчинить себе Наг-Туоль и прилежащие к нему владения Конгетларов. Похоже, только сила Пути Ветра и его воинов могла сдерживать враждебные жизни стихии. И не только стихии.

– Мне не рассказывали об этом. – Герфегест бросил укоряющий взгляд на Горхлу, Киммерин и Двалару, но… их удаляющиеся спины уже маячили в конце кривой улочки – одной из сотен кривых улочек Денницы Мертвых!

Герфегест так увлекся разговором, что не заметил, как они ушли. Хотя их уход явно задумывался как демонстративный. «Хватит болтать», – вот что значил этот коллективный жест в переводе на человеческий язык.

– Они многого не рассказывали тебе, – таинственным шепотом сказал Нисоред. – Ты найдешь меня в Наг-Туоле, возле пристани Танцующая Ласка. А теперь поспеши! Не то твои новые друзья будут дуться на тебя до самого Старого Порта!

18

Пути Звезднорожденных

– Милостивый гиазир Элиен! Милостивый гиазир! – встревоженно затараторила молоденькая служанка с плеядой веснушек на щеках – одна из тех, что присматривают за садом. – Извольте видеть, там… там, я прямо сама не знаю!

Элиен отложил в сторону свиток и медленно повернул голову в сторону вошедшей.

– Что там? Медленноструйный Орис вышел из берегов и просит позволения войти? Или за ночь с неба просыпалось столько звезд, что погибли от зависти все белые померанцы на главной аллее? – спокойно спросил Элиен.

Но безмятежное спокойствие господина не снизошло на служанку. Она затараторила еще быстрее. Ее руки успели перебрать две дюжины жестов, значение которых Элиену было очевидно: паника, непонимание, мольба…

– Ваши померанцы целее целого, милостивый гиазир. Но вот что-то там другое… В бассейне еще сегодня на рассвете ничего не было! Там совершенно ничего не было! Мозаика целехонькая, лепота…

– И что там теперь?

– Теперь там растет дерево. Оно, правда, пока совсем еще не дерево. То есть еще маленькое. Но оно растет на глазах! Мозаика переломана, дерево выпило всю воду… Если вы не верите, идемте, посмотрите сами!

Элиен поднялся. «Дерево». Хорошие дела.

– И что за дерево? – поинтересовался Элиен, накидывая на плечи плащ цвета Белого Пламени Гаиллириса.

Ответ на этот вопрос Элиен мог бы дать и сам. Одно такое дерево он уже видел. В саду Эллата.

Элиен знал ответ на этот вопрос и все-таки задал его. Наверное, чтобы не смущать служанку своей зловещей осведомленностью.

– Это вяз, милостивый гиазир! Таких… полным-полно… полно в землях герверитов, – запинаясь, сказала служанка.

Через несколько коротких колоколов они уже стояли у бассейна. Вдоль мраморной кромки в беспорядке валялась садовая утварь – нож, совок, прутья, корзинка с саженцами. Веснушчатое личико служанки залилось румянцем – это нехорошо, смущать взгляд господина корзинами и совками. За такие дела домоправитель запросто может ее высечь! Но смущение сразу же уступило место первобытному ужасу. Ужасу перед необъяснимым.

В самом центре бассейна, пробив мозаичное дно, на глазах рос и наливался соками побег вяза. Ветви его крепли, вытягивались ввысь. Ствол становился все толще. Только листьев пока не было – набухшие почки все еще хранили нежную зелень от глаз посторонних.

– Когда я его заметила, он был вот такой. – Служанка провела ребром ладони поперек своей маленькой груди, обтянутой лифом из желтого сукна. – А теперь…

…А теперь вяз был высотой в рост взрослого мужчины. Элиен сложил руки на груди и воззрился на непрошеное чудо.

Четырнадцать лет назад в саду Эллата из плода итского каштана вырос побег герверитского вяза. Тогда это означало, что мирные времена ушли из Сармонтазары надолго. То был знак войны Третьего Вздоха Хуммера, в которой Элиену удалось одержать победу.

Элиен смотрел, как вяз разворачивает свои ветви навстречу солнечным лучам. Его корни превращали бассейн с сакральной мозаикой в дрянную помойную яму. Воды священного бассейна поглощались герверитским вязом и все новые ростки рвались наружу, измазанные бурой глиной.

Ничего в мире не происходит зря.

Элиен ведал знаки. Он видел нити судьбы и знал, о чем кричит мироздание, чья ткань сейчас раздираема своенравными корнями зловещего дерева, выросшего в противоестественном месте с противоестественной быстротой.

«Война. Еще одна война с Хуммеровой тьмой. Война в мире воды, с водой, на воде. Война с Братом по Слову, Звезднорожденным. Вот каков он – этот странный знак. Сколь много в нем горя! О любезный брат мой, Шет окс Лагин, что же натворил ты, Сиятельный князь Варана, Пенный Гребень Счастливой Волны!» – в сердцах вскричал Элиен, но уста его не проронили ни звука.

Элиен присел на корточки.

– Это наваждение, моя милая, – успокоил он служанку, рыдающую у его ног.

Почки на ветвях лопнули все разом. Но нежной листвы не было. Вместо нее на разрушенную мозаику упали несколько скупых капель крови.

Глава 4

Старый порт Калладир

1

Они стояли на одном из невысоких каменистых холмов, полукольцом охватывающих Калладир со стороны Пояса Усопших. Вид с холма был величественным, торжественным и тревожным.

Спускались к морю каменные террасы города, от которого осталось совсем немногое. Гавань была затянута плотной сиреневой дымкой, но туман не помешал Герфегесту увидеть главное. Корабль, обещанный Горхлой, был на месте. Палуба корабля не стала ситом, а его паруса не превратились в зеленые сопли. Миг торжества?

Дальше к западу Герфегест впервые за четырнадцать лет видел роковую Синеву Алустрала. Безбрежный сапфирово-синий океан был спокоен. И совершенно пустынен.

Только на юго-западе у самого горизонта виднелась цепь далеких островов. Архипелаг Лорнуом, владения Пелнов. По крайней мере, когда Герфегест покидал Алустрал, Лорнуом принадлежал Пелнам.

– Кто сейчас владеет архипелагом? – спросил Герфегест у Горхлы, который, отойдя на несколько шагов в сторону, пытливо ощупывал ссохшуюся землю холма.

Вместо Горхлы ответила Киммерин:

– Лорнуом не принадлежит никому. Там нельзя жить.

– Гамелины? – спросил Герфегест, который за время пути успел привыкнуть к тому, что все зло в мире помечено тавром Черных Лебедей.

– Да, Гамелины, – подтвердил его предположение Горхла, поднимаясь на ноги. Сквозь его пальцы медленно сочилась серая пыль. – Там теперь даже хуже, чем здесь, а здесь очень плохо, – веско добавил Горхла, покосившись на свой топор.

«Жаль. Красивое было место», – подумал Герфегест и в его груди всколыхнулось далекое воспоминание. Осанистые кипарисы, гул шмелей над тяжелыми чашами напоенных зноем цветов, жирные улитки, оставляющие на шероховатых, прокаленных солнцем камнях длинные слизистые следы.

Вовсе не противные, как считают многие. В особенности харренские дамы. В отличие от Алустрала, где улитка – животное знания, животное, напоминающее о домашнем очаге, в Харрене улитка – тварь очень непристойная, милостивые гиазиры.

Герфегест с трудом отогнал от себя дивное видение – цветущий Лорнуом. Такой, каким он никогда уже не будет.

Пелны, которым принадлежал архипелаг Лорнуом, были повинны в гибели многих и многих Конгетларов. Герфегесту не за что было любить Пелнов. Но острова архипелага, прозванные Шмелиными, были красивы. Почему мир так своеволен?

– Мы будем сидеть здесь до вечера? Вы что, Лорнуома никогда не видели? Может, лучше пообедаем? У меня уже голова кружится от вашей солонины, – прогнусил Двалара. Он был единственным из отряда, кто не побрезговал сесть прямо на острые каменные обломки, покрывавшие вершину холма.

Встреча со Слепцом не пошла Дваларе на пользу. Он по-прежнему был мертвенно-бледен и с трудом переставлял ноги. На исходе каждого дня Горхла и Герфегест попеременно подставляли ему плечо, чтобы он мог хоть как-то идти.

Нрав Двалары стал еще более несносным – он все время жаловался, ныл, выражал недовольство. Он беспрерывно хотел есть и что ни час канючил пищу и воду! Утром Герфегеста навестила не вполне гуманная мысль: возможно, стоит задушить Двалару на рассвете – терпеть его не было сил. Он с ужасом прогнал ее прочь, впервые за время пути осознав, что хочет он того или нет, но строй его мыслей мало-помалу становится строем мыслей человека Алустрала – безжалостного и прагматичного воина.

Горхла демонстративно сплюнул.

– Что-то не так в Калладире. Будьте начеку. А ты, Двалара, заткнись, не то я заткну твою вонючую пасть своим кулаком. Идемте.

Они начали спуск – туда, где их ждал корабль. Туда, откуда доносился едва ощутимый запах позабытого океана.

2

Руины и серые холмы остались позади. Герфегест спинным хребтом чуял опасность, но все никак не мог понять, откуда она исходит. Киммерин опасливо озиралась. Горхла был мрачен как туча.

Корабль покачивался на воде, прикованный крупнозвенчатой цепью к массивному кольцу на железном стержне. Стержень уходил глубоко в каменный монолит пристани.

Еще стоя на холме, Герфегест понял, что их ждет «морская колесница» – изрядная диковина даже для Алустрала. Корабль не был ни гребным, ни парусным. В него запрягались исполинские каракатицы. Мачта, рассчитанная на небольшой косой парус, впрочем, была. На всякий случай.

Замок на цепи, удерживающей «колесницу», был прост и надежен – металлический короб с фигурным отверстием, по форме напоминающим трехлучевую звезду.

Горхла перевернул свой топор. Стальной копейный наконечник на конце его боевого топора состоял из трех выступающих острых ребер. Так что в плане получалась трехлучевая звезда.

Наконечник ладно вошел в отверстие. Внутри металлического короба раздался громкий щелчок. Цепь со звоном упала на пристань.

Неужели так просто?

Они поднялись на борт. Несмотря на свои скромные размеры, «морская колесница» была палубным кораблем.

В неглубоком трюме хранилась сбруя для каракатиц, несколько двухведерных кувшинов сохраняли виноградный сок и воду, имелось вдосталь орехов и вяленого тунцового мяса.

«Почти императорская роскошь», – удивился Герфегест.

Противоестественно оголодавший после ранения Двалара вопил от радости – наконец-то ему дадут спокойно отожраться. Киммерин с позволения Горхлы раскупоривала кувшин с виноградным соком, запечатанный вощеной тканью. Как и многие женщины, Киммерин втайне была сластеной.

Настроение отряда резко пошло в гору. Даже Герфегест невольно заулыбался. Ведь все-таки море!

Люди Алустрала, кроме, пожалуй, людей Дома Хевров, чувствуют себя на борту любой самой утлой посудины в большей безопасности, нежели на берегу.

И если степные кочевники грюты полагают лучшим ковром степь, а пологом шатра – небеса Асхар-Бергенны, то люди Алустрала считают лучшей музыкой плеск волн за бортом корабля, а лучшим благовонием – соленый морской ветер.

Очень скоро на щеках Двалары проступил сытый румянец. Глаза Киммерин засияли. Даже Горхла сбросил маску мрачной озабоченности, которая так не шла его некрасивому лицу. Неужели путешествие через Пояс Усопших окончилось?

– Эй, салага! – Горхла игриво ткнул Герфегеста, застывшего в нерешительности над сбруей каракатиц, кулаком в бок. – Подбери свое хозяйство и волоки упряжь наверх.

Герфегест окатил Горхлу ледяным презрением истинного Конгетлара.

– В Доме Конгетларов не заведено в присутствии дам говорить «хозяйство». В Доме Конгетларов это называется «яйца».

Все четверо, трое мужчин и одна женщина, искренне расхохотались – впервые за все время их путешествия.

3

Подготовленная упряжь, рассчитанная на пятерых каракатиц, была закреплена за поворотную балку посреди корабля, благодаря чему опытный пастырь мог управлять скоростью и направлением движения. Эта балка, насколько помнил Герфегест, называлась у пастырей запросто – «воротило».

Теперь оставалось только найти тех, кто согласится подставить свои скользкие шеи под здоровенные, обшитые кожей хомуты. Но кого? Относительно этого у Герфегеста имелись лишь самые смутные догадки. И он с немалым интересом наблюдал за Горхлой.

В руках карлика после непродолжительных манипуляций с бездонной сумой оказалась длинная флейта с шестью отверстиями.

Рядом с «воротилом» над палубой выступал на высоту человеческого роста медный изогнутый раструб, обращенный к корме. Горхла встал рядом с ним и поднес флейту к губам.

Раздался первый, одинокий и протяжный звук. Вслед за ним – череда быстрых, отрывистых, резких нот, которые вознеслись, казалось, к самым небесам.

Горхла отнял флейту от губ и прошептал короткое заклинание. Потом заиграл снова.

Вскоре на лбу Горхлы выступили капли пота. На шее вздулись толстые, непропорционально огромные для его комплекции вены. Он стал похож на странное, ни с чем не сообразное растение, оплетенное хищными толстыми лианами. Спустя несколько коротких варанских колоколов он прекратил игру и приложил ухо к медному раструбу.

– Похоже, они сейчас очень далеко. Видишь – Горхла совсем не в себе, – шепнула Киммерин Герфегесту.

Горхла нервно прошелся взад-вперед по палубе. Хрустнул сцепленными в замок пальцами. Пристально поглядел на Герфегеста.

– Каракатицы чем-то сильно испуганы, – сказал он севшим голосом. – И похоже, если только мы побыстрее не уберемся отсюда, мы встретимся с тем, что пробудило в них страх, лицом к лицу. Достань Семя Ветра, Рожденный в Наг-Туоле.

Герфегест молча стащил через голову свинцовую миндалину на платиновой цепочке.

Провернув половинки миндалины, как некогда показал Горхла, извлек Семя. Он уже давно не видел его. С того самого дня, как погибла Тайен.

Горхла бережно, двумя пальцами взял Семя, как оценщик драгоценных камней берет редкий черный алмаз. Прищурив глаз, Горхла внимательно изучил серую сущность.

– Ты умеешь извлекать из него пользу? – спросил Горхла у Герфегеста.

– Нет. Только Тайен умела.

– Тайен – понятно, Тайен – совсем другое дело… – загадочно пробормотал Горхла. – Ну да ладно. Может, и у нас получится. Ты мне позволишь его съесть?

Герфегест посмотрел на Горхлу, как на умалишенного.

– Съесть?

Горхла не ответил. Семя Ветра уже исчезло у него во рту.

4

Герфегест с трудом приходил в себя. Он определенно полулежал. Что-то твердое давило ему в затылок. Он определенно был жив. И даже был в состоянии припомнить кое-какие недавние события.

Перед глазами, расплываясь радужными пятнами, колыхалось лицо Киммерин. Очень болела шея и нос.

– Кя-хра-нус Си-ахр-и-а-хревой Ахр… – прохрипел Герфегест.

Он хотел сказать: «Клянусь Синевой Алустрала, я прикончу этого недомерка». Но получилось не очень-то, поэтому он почел за лучшее замолчать.

Киммерин протянула ему круглый кувшин с узким горлышком. Герфегест потянулся за ним и, к стыду своему, у него ничего не вышло. Пальцы ухватили пустоту в двух пядях от кувшина.

Киммерин, насколько он мог разглядеть, усмехнулась и, ласково поддержав его голову, поднесла кувшин к самым его губам.

Он сделал несколько жадных глотков. Две струйки жгучей жидкости безвозвратно убежали по его подбородку, но что-то все-таки попало в рот и растеклось по телу бурным горячим потоком.

Очень похоже на варанский гортело. Но куда крепче, да вдобавок настояно на красном перце. Из небытия в памяти Герфегеста воскресло слово «сельх». Да, правильно, в Алустрале это называется «сельх».

Питье простолюдинов и наемных воинов. Благородные Дома не пьют сельх. Семь Благородных Домов Алустрала пьют кровь из сердец своих врагов и нектар из уст своих возлюбленных. Значит, в трюмных кувшинах был не только виноградный сок.

Вопреки предрассудкам Семи Благородных Домов Алустрала, сельх оказал на Герфегеста благотворное воздействие. Кусочки разбитого витража вновь собрались вместе и он вспомнил.

Семя Ветра исчезает во рту Горхлы. Он, Герфегест, разъяренный таким бессовестным поступком Горхлы, бьет его… Нет, похоже, Горхла уклоняется и…

Дальше память отказывалась помнить, но, предприняв несколько осторожных попыток шевельнуть головой вправо-влево, Герфегест догадался, что Горхла применил к нему «мягкий» вариант удара «барабан Его Величества». Причем сделал это столь профессионально и выверено, что даже его, Идущего Путем Ветра, натренированное тело не смогло ничего противопоставить вредоносному намерению карлика.

– Я убью вашего проклятого Горхлу, – проворчал Герфегест вполне серьезно. Целительное вмешательство сельха вернуло ему голос, но от «барабана» по-прежнему шумело в ушах.

Киммерин сделала предостерегающий жест рукой.

– Не спеши, милый. Во-первых, Горхла, если захочет, убьет тебя быстрее. Во-вторых, он сделал главное – каракатицы вернулись.

В подтверждение слов Киммерин прямо на ноги Герфегеста шлепнулось скользкое, покрытое внушительными присосками щупальце толщиной в туловище десятилетнего ребенка. Герфегест, вздрогнув, поджал ноги.

Киммерин рассмеялась.

– Не бойся. Это руки Сеннин. Так зовут предводительницу наших морских лошадок.

Герфегест, вымученно улыбнувшись удачному имени (императрица Сеннин славилась неимоверной длиной рук и более чем неимоверной алчностью; алкала она отнюдь не крови – мужчин), неуверенно поднялся на ноги.

Зрелище, открывшееся его неспешно просветляющемуся взору, можно было найти по-своему трогательным.

Над бортом нависала уродливая голова с крепким загнутым клювом. В стороны от клюва расходились двенадцать длиннейших щупалец. Большинство из них льнуло к Горхле, стоявшему к каракатице вплотную.

Горхла нежно поглаживал Сеннин по мокрой коже, на которой Герфегест разглядел тавро в виде полумесяца, обращенного рогами кверху. Два глаза каракатицы, прилепленные в том месте головы, которые Герфегест крайне условно мог назвать щеками, не выражали ничего осмысленного. Да и не должны были выражать.

Горхла прошептал Сеннин что-то ласковое, в последний раз одобрительно похлопал ее по клюву и, поднеся к губам флейту, извлек из тростниковой плоти низкий гудящий звук.

Сеннин нехотя подобрала щупальца и исчезла за срезом фальшборта.

Только теперь Герфегест обратил внимание на ярмо, плотно обхватывающее ее заголовье в том месте, где у каракатицы была широкая кожистая складка, отдаленно напоминающая воротник. От ярма тянулись канаты к «воротилу». Еще четыре пары канатов слегка шевелились. Герфегест с затаенным восторженным ужасом представил себе тридцатилоктевые тела их «лошадок», которые сейчас безмолвно ворочаются где-то в толще воды.

Горхла обернулся. Герфегест исподлобья посмотрел на него, не зная, что сказать и стоит ли говорить что-либо. Может, вообще извиниться?

– Иначе было нельзя, – бесстрастно сообщил карлик, приближаясь к Герфегесту. – Иначе мы бы остались здесь, а даже лишние полчаса в Калладире станут роковыми. Мы могли проиграть все.

– Мы и так проиграли все, – парировал Герфегест. – Считай, что мир уже сокрушен. Потому что теперь на пути у Гамелинов не стоит Семя Ветра.

– Бла-бла-бла, бла-бла, – задорно перекривлял Герфегеста Горхла и сплюнул на ладонь Семя Ветра. Целое и невредимое.

5

Горхла вновь встал у «воротила» и тихонько заиграл на флейте.

Киммерин заняла место помощника справа от него, Двалара уселся на палубу слева. Герфегест, чувствующий себя несколько неловко после инцидента с мордобитием, удалился на корму.

Гавань Калладира была велика. Прежде чем стать Старым Портом, Калладир именовался Первым Портом, и через него шла оживленная торговля Алустрала с Сармонтазарой. И было это не так уж давно. Каких-то шесть веков назад, до Первого Вздоха Хуммера.

Влекомая пятеркой мощных каракатиц, «морская колесница» споро отошла на пол-лиги от пристани.

Выход из гавани был защищен со стороны моря грубым, но зато неподвластным стихиям молом из цельных скал. Герфегест в детстве слышал легенду, что мол строили Медные Люди – дар Калладиру от Лишенного Значений. В Медных Людей Герфегест, как ни странно верил, а вот в темную историю о том, как погиб Калладир, – не очень-то.

История была проста:

«Густая Вода пришла из Пустот —

Сожрала людей, сожрала скот».

Триста локтей отделяли их от узкого выхода в открытое море, который в лучшие времена Калладира стерегла легендарная Золотая Цепь.

Что это – просто ли цепь из золота или имя какого-то существа, – Герфегест не ведал. Да и была ли она вообще когда-либо – эта Золотая Цепь?

6

Воздух наполнился дрожью молниеносно.

Герфегест с ужасом наблюдал, как холмы вокруг Калладира задернулись дымчатой пыльной пеленой. С глухим рокотом что-то обрушилось в глубине руин. Но самое страшное началось спустя несколько мгновений.

Пыль полностью заволокла закатное солнце. Воцарилась предштормовая мгла. Вдруг при почти полном безветрии пыль уплотнилась в нечто, напоминающее грязный войлок, и, сворачиваясь, устремилась вниз, в гавань. Она вошла в воду и началось настоящее безумие.

У берега вспучилась студенистая волна. От нее вверх, по руинам Калладира, поползли длинные ветвистые отростки. Они явно искали пропитания.

Что будет потом, когда это убедится, что все доступное поеданию было съедено в Калладире шесть веков назад, Герфегесту думать не хотелось. «Только сумасшедший может жить рядом с Густой Водой», – вспомнились Герфегесту слова Нисореда.

Его спутники тоже заметили приход Густой Воды. И не только спутники.

Каракатицы напряглись и помчались что было сил, послушные не столько захлебывающейся флейте Горхлы, сколько ужасу перед необъяснимой опасностью, которую они чуяли позади себя.

Сто локтей до выхода из гавани. Как и опасался Герфегест, Густая Вода, стремительно обследовав руины Калладира и не найдя в них ничего съестного, поползла вниз, к поверхности моря.

С какой скоростью перемещается эта дрянь в воде? Таков был единственный вопрос, который заботил сейчас Герфегеста.

7

Они проскочили мимо крайней, устрашающей своей высотой и формой скалы исполинского мола, когда уже вся гавань Калладира была затоплена хищной колдовской субстанцией. Густая вода прибывала.

Герфегест видел Густую Воду совсем близко – в полуполете копья за кормой их «морской колесницы» потрескивал и угрожающе ворчал белесый студень.

Теперь уже у Герфегеста не возникало сомнения в том, что их дни сочтены. Едва ли что-то сможет помешать выходу Густой Воды в открытое море. Кто знает, что остановило ее шесть веков назад в пределах гавани? Кто знает, не пробил ли последний час Синего Алустрала, предсказанный Ганфалой?

Когда до слуха Герфегеста донесся встревоженный крик Киммерин, он даже не обернулся. Что толку? Какая бы опасность ни грозила им сейчас, она ничто перед безликим, колышущимся словно холодец студнем, поглощающим на своем пути все живое.

– Герфегест, сюда! – Горхла был зол и напуган.

Только тогда Герфегест обернулся. Оборачиваясь, он успел заметить, как в воде – не Густой, а пока еще обычной морской воде – за кормой корабля мелькнула длинная тень. Герфегест не придал ей особого значения – подумаешь, всего лишь выброшенное вперед щупальце Хуммерова студня, который сожрет их без остатка спустя несколько невыносимо долгих мгновений…

8

Герфегест подскочил к Горхле. Карлик молча ткнул пальцем на юго-запад, в сторону архипелага Лорнуом.

Вначале Герфегест не увидел ничего, кроме бескрайней океанской равнины, перепаханной небольшими волнами – ветер набирал силу. Но, вглядевшись, он обнаружил далеко на горизонте черную риску толщиной с человеческий волос. Сомневаться не приходилось – это мачта корабля.

Двалара тем временем извлек свои парные боевые топоры. «Оум-м-м, ум-м-м», – прогудел двойной удар. Перерубленные поводья Сеннин проскользили через носовые клюзы и исчезли.

– Он что, повредился в рассудке? – спросил Герфегест у Горхлы.

– Руби канаты! – вместо ответа прорычал Горхла и подтвердил свои слова ударом топора по «воротилу».

Герфегест не понимал ничего. Если они обрубят канаты, корабль остановится, и тогда Густая Вода сожрет их еще быстрее… Впрочем, странно, как она это не сделала до сих пор…

В этот момент с надсадным скрипом сильно просел нос корабля. Герфегест не удержал равновесия и упал на «воротило». Оставшиеся в целости поводья каракатиц напряглись до предела. Чувствовалось, что животные попросту обезумели.

Как вдруг корабль споро помчался вперед с невиданной скоростью, все глубже зарываясь носом! Когда морская вода хлынула на палубу, Герфегест увидел, что она окрашена в непривычный ядовито-бурый цвет. Что-то или кто-то увлекал в морские глубины каракатиц и вместе с ними обреченную «морскую колесницу».

Что происходит за кормой, Герфегест не видел, да и не хотел видеть. Мысленно попрощавшись с жизнью, он выхватил меч и обрубил канат, который напряженно дрожал прямо перед ним.

Но еще одна пара поводьев оставалась цела. И этого хватило перетруженному «воротилу», чтобы с треском сорваться с места и промчаться в ореоле брызг по полузатопленной палубе. «Воротило» врезалось в изогнутый лебединой шеей форштевень и застряло в последних ребрах поперечного набора.

Впереди по курсу перед кораблем выросла продолговатая серая отмель. Отмель исторгла высокий фонтан водяных брызг и белого пара. Когда кашалот вновь исчез под водой, все смешалось окончательно…

Резкий порыв ветра швырнул в лицо Герфегесту клочья скользкого мяса, сочащегося бурой кровью.

Двалара в ужасе выл что-то невразумительное, указывая за корму корабля. В его налитых опасностью глазах промелькнула золотая молния, но Герфегест не поверил видению.

Киммерин упорно ползла вперед, к носу, туда, где пела свою сумасшедшую песнь напряженная сбруя последней каракатицы, и широкий нож у нее в зубах блестел алым. Когда Киммерин, сорванная набегающим потоком воды, бессильно понеслась назад, Горхла успел поймать ее за руку. Флейта Пастыря, вырвавшись из его рук и легко отскочив от медной трубы, вылетела за борт.

Вбивая в палубу поочередно два метательных ножа, Герфегест пополз вперед сам.

Форштевень стонал, грозя разлететься в щепы. Через палубу струилась кровь глубинных чудовищ. Герфегест клял все мироздание от Хуммера до самой безвредной былинки, исторгая все известные ему ругательства на всех известных ему языках Круга Земель…

Но, милостивые гиазиры, они все еще непостижимым образом оставались живы и Густая Вода все еще была где-то позади…

Кошмар кончился так же внезапно, как и начался. Меч Герфегеста дважды вошел в изрубленное дерево «воротила». Корабль освободился от последней упряжи и скоро выскочил на поверхность воды. Почти сразу же вслед за этим прямо по курсу показалась, безжизненно покачиваясь на волнах, огромная туша кашалота.

Что же произошло там, на выходе из Старого Порта Калладир? Герфегест с замиранием оглянулся, страшась увидеть набегающий вал Густой Воды. Но сзади не было ничего. Ничего, кроме непроницаемой стены посверкивающего золотистыми искорками тумана…

9

Изрядно потрепанный корабль замер, уткнувшись носом в мертвого кашалота. На боку властелина глубин, среди многочисленных круглых ран, оставленных щупальцами каракатиц, едва заметно темнели в наступающих сумерках два лебединых силуэта – тавро морских конюшен Гамелинов.

– Конечно, это Гамелины. Кто же еще? Вот сволочной народ! Вот исчадия! Да когда же это все кончится, мама моя дорогая?! – плаксиво возопил Двалара. Он вынул насквозь мокрый крендель, уселся на палубу и принялся чавкать его соленой мякотью.

Герфегест проигнорировал тираду Двалары. Зачем обсуждать очевидное? Бессильная, не находящая пока себе применения ненависть к Гамелинам выросла в его душе до размеров прямо-таки нечеловеческих.

Гамелины были настолько ненавистны ему, что даже обсуждать их подлость было уже неинтересно. Единственное, чего ему хотелось, – это мстить. Но пока они были вне досягаемости… В общем, пока его заботило совсем другое.

– Ты видел Золотую Цепь? – спросил Герфегест.

– Угу, – откликнулся Двалара с набитым ртом.

– Она сожрала Густую Воду и ушла прочь. И мне нечего к этому добавить, – тихо откликнулась Киммерин. С ее волос капала вода.

Густая Вода пришла из Пустот,

Сожрала людей, сожрала скот.

Цепь Золотая положена здесь.

Калладир – ешь, остальное – нет, —

продекламировал Горхла с таким гордым видом, будто бы это он был разорителем Калладира и устроителем Золотой Цепи.

Только теперь Герфегест мог позволить себе поддаться той нечеловеческой усталости, груз которой он почувствовал на себе, как только его нога ступила на палубу «морской колесницы». Ему вдруг стали совершенно безразличны перипетии минувшего кошмара. Сейчас, когда смертельная опасность миновала, его интересовало только ближайшее будущее.

– И что мы делаем теперь? – спросил он, скептически оглядывая осиротевшее «воротило».

– Теперь мы ставим мачту и поднимаем парус. Как мореходы древности, – буркнул Горхла.

Они оставили мир суши за спиной и устремились на запад от Пояса Усопших, на запад от Старого Порта Калладир – туда, где в оправе синих вод покоится зеленая жемчужина Свен-Илиарма, где воздвигся Рем Великолепный, где Ганфала, Надзирающий над Равновесием, лелеет надежду на появление Последнего из Конгетларов.

Часть вторая

Рыбий пастырь

Глава 5

Хранящие верность

1

Герфегест поднялся на палубу и, вбирая полной грудью соленый морской воздух, прикрыл глаза. Много, очень много дней прошло с тех пор, как он точно так же стоял на палубе «морской колесницы». Тогда за спиной растворялся в жуткой неизвестности Калладир, а впереди его ждала встреча со столицей Синего Алустрала. И встреча с Ремом Великолепным, Ремом Двувратным, Ремом Моревладетельным наконец состоялась. Кровавая встреча, окрашенная пурпуром пожаров…

– Ты слышишь меня, Рожденный в Наг-Туоле?

…Лишенная каракатиц, их «морская колесница» прибыла в Рем с роковым опозданием на четыре дня. Опоздание могло бы быть и большим, если бы их парус с голубым полумесяцем не полнился щедрым ветром из Пояса Усопших. Но и четырех дней хватило Гамелинам, чтобы бросить на чашу весов достаточно стали и темного знания.

Герфегест и его спутники попали в Рем Великолепный, когда над ним уже сгустились свинцовые тучи войны. Они встретились с Ганфалой. Герфегест еще не успел ответить на приветствие Ганфалы, а на рейде столицы уже показались сотни кораблей под знаменами благородных Домов Алустрала. Лебеди Гамелинов, Ледяные Цепи Лорчей, Туры Эльм-Оров появились сразу у обоих Морских Ворот Столицы – на западе и на востоке.

По указанию императора Лана Красного Панциря в столице и на холмах вокруг нее стояла его личная гвардия, а вместе с ней – армия Дома Хевров. Рем был превосходно укреплен, и ни Ганфала, ни император не сомневались в том, что им удастся продержаться в столице до подхода с юга верного флота Ганантахониоров и Орнумхониоров.

На стенах Рема бдительная стража уже сорвала холщовые покрывала с метательных машин и первые стрелы с горящей паклей уже воткнулись в палубы приблизившихся к Рему кораблей мятежников, когда в императорском дворце было получено страшное известие. Сухопутное войско Гамелинов, тайно высадившись в землях Хевров, подошло к Каналу. Его должны были защищать люди Хевров. Но Три Немые Головы – герб Хевров – безучастно взирали со щитов на проходящие мимо отряды Гамелинов, и слитный боевой клич «Смерть Империи!» потрясал воздух.

Хевры изменили своему властелину полным недеянием. Они не отважились преступить через слова клятвы и открыто выступить против Лана Красного Панциря, но попрали ее, отдав в руки Гамелинам Канал – мягкое подбрюшье столицы. Рем был обречен.

Потом…

– Открой глаза, Рожденный в Наг-Туоле!

…Потом их осталось совсем немного – Герфегест, Ганфала, Лан Красный Панцирь, Двалара, Горхла, Киммерин. И около сотни бойцов из разных Домов Алустрала.

Эти воины служили Империи по заветам предков и даже теперь, когда их кровные родственники изменили вассальной клятве, остались верны своему властелину. Среди них был даже один Гамелин – угрюмый, молчаливый гигант с алебардой, от которого Герфегест услышал только одно слово.

Они рубились на сходнях «Голубого Полумесяца» с пестрой ордой мятежников. Гавани Рема обмелели в тот день от тысяч трупов в тяжелых железных панцирях.

Они рубились на палубе, когда к «Голубому Полумесяцу», разбивая в щепу форштевни о четыре яруса весел, подвалили две полуторные галеры Лорчей. В борта впились железные «кошки» и корабль наводнили обнаженные люди. Лорчи не носили доспехов – Лорчи вверяли свою жизнь широким мечам, Меду Поэзии и веселящим душу воскурениям.

Они рубились и их становилось все меньше. И рогатый посох Ганфалы не знал устали. И легендарный красный панцирь императора Лана окрасился в тот день вдвойне…

Герфегест открыл глаза и увидел Ганфалу, но прежде чем ответить ему, он мысленно дописал свою хронику до конца.

…Император погиб, погиб верный Гамелин-молчальник, прошептав на прощание только одно слово – «Хармана», погибли почти все. Но «Голубой Полумесяц» все-таки пробился в открытое море и преследователи остались ни с чем.

2

Рыбий Пастырь стоял перед Герфегестом с белоснежной чайкой на плече. Чайка тупо смотрела в пустоту и не шевелилась – чучело чучелом. Рыбий Пастырь, Птичий Пастырь…

– Тебя не было здесь со мной, ты был где-то в прошлом, – сказал Ганфала. В его голосе Герфегесту послышался укор.

– Идущий Путем Ветра должен помнить свое прошлое.

– Идущий Путем Ветра должен бдить, – резко возразил Ганфала. – А ты спишь наяву. Только что я получил плохие вести, Герфегест. Священный Остров Дагаат больше не принадлежит Империи. Священный Остров Дагаат попал в руки Гамелинов.

На лице Герфегеста появилась кривая гримаса усталости. Плохие вести. Очень плохие вести. Что вообще есть в этом проклятом Алустрале, кроме плохих вестей? Он уже успел забыть что.

– Выходит, теперь Стагевд готов приступить к перекройке мироздания по своим собственным чертежам? Ведь Дагаат – это своего рода болевое средостение Мира Воды?

– Выходит, так, – ответил Ганфала. – Однако даже теперь, когда мы потеряли Дагаат, мы не должны сидеть сложа руки, дожидаясь собственной гибели!

– Лучше уж сидеть сложа руки, чем заниматься никому не нужной возней, – вздохнул Герфегест.

– Не всякая возня бессмысленна. – Ганфала извлек из кармашка на рукаве и подал своей птице блестящую трепыхающуюся рыбку величиной с мизинец. Чайка заглотила подачку, бессмысленно покрутила головой и снова обрела неподвижность. Ганфала одобрительно кивнул – чайка была его любимицей.

«Интересно, что этот Птичий Пастырь сделает, если она нагадит ему на спину?» – некстати подумалось Герфегесту.

– Что же ты намерен делать? – спросил он, большей частью из вежливости.

– Я намерен отправиться на юг, в земли Орнумхониоров. Если они еще сохранили верность Империи, мы можем рассчитывать на их флот и войско. Вслед за тем мы, не мешкая, нападем прямо на Дагаат и дадим решающее сражение.

– Император мертв и вместе с ним мертва Империя. Скорее всего молодой наследник престола Торвент мертв тоже. Как могут Орнумхониоры хранить верность мертвецу?

– Над этим вопросом мы задумаемся, когда услышим его из уст Ваарнарка, главы Дома Орнумхониоров. Я чувствую, еще не все потеряно. Орнумхониоры могут сделать очень многое.

– Если только Стагевд не раскроет прежде тайну Дагаата и не поднимет дно морское выше небес, – пессимистично заметил Герфегест.

– Выше небес не поднимет, – успокоил его Ганфала.

Как бы в одобрение остроты Пастыря, чайка издала мерзкий, хрюкающий звук, вибрирующий на низкой басовой ноте.

Герфегеста передернуло. Он был уверен: птицы так не кричат.

3

«Голубой Полумесяц» был отличным кораблем с заговоренной бронзовой обшивкой, которая не обрастала ни мелкими ракушками, ни водорослями.

Гребцы на осиротевшем ныне флагмане императорского флота были вольнонаемными, откормленными мужиками из владений Хевров. И трудились они не за страх и даже не за совесть, а за немалое жалованье императорского гвардейца. После бегства из Рема прошла ровно неделя, когда на юге показались сторожевые башни Наг-Кинниста.

С кем сейчас Орнумхониоры? Знают ли они о том, что произошло в столице? Сколько еще стоять поднебесному миру? Эти вопросы теснились в голове Герфегеста, когда «Голубой Полумесяц», кичась червленым золотом носовой статуи покойного ныне императора Лана Красного Панциря, входил в гавань Наг-Кинниста.

Флот Орнумхониоров пребывал на месте. Несколько десятков файелантов были ошвартованы вдоль длинных деревянных причалов. Это немного успокаивало: по крайней мере корабли Орнумхониоров не рыщут по морям Алустрала в надежде перехватить беглецов и не сражаются впустую с громадным флотом мятежников на траверзе Рема.

На берегу Герфегест заметил с десяток со вкусом одетых людей. За их спинами стояли простые воины. По меньшей мере четыре сотни при полном вооружении. Их явно ожидали.

Оглянувшись назад, Герфегест заметил, как из неприметных бухточек у входа в гавань выскользнули две полуторные галеры. Галеры быстро перекрыли «Голубому Полумесяцу» путь к отступлению.

«Ну, две полуторные галеры мы, положим, уже один раз отогнали… – с тоской подумал Герфегест, вспоминая кровавую баню в Реме, – …но тогда мы сражались против предателей, а сейчас перед нами – последние союзники. Даже победа над ними означает окончательное поражение в войне с Гамелинами!»

4

На берег сошли только Ганфала и Герфегест. Даже неразлучные Двалара, Горхла и Киммерин остались на борту. Так велел Ганфала.

Итак, десять первых лиц Дома Орнумхониоров. На нагрудниках переливается синевой зловещий тунец, рыба мощная и своевольная, на лицах лежит печать хитролисости и привычного самодурства. Они всегда были такими – это Герфегест помнил еще из прошлой жизни. Из жизни Конгетларом.

– Приветствую тебя, благородный Ваарнарк из Орнумхониоров, – невыразительно и, как нашел Герфегест, неподобающе тихо начал Ганфала.

– Привет и тебе, незнакомец, – приосанившись, сказал щуплый мужчина неопределенных лет, в котором Герфегест мог бы заподозрить главу Орнумхониоров в самую последнюю очередь. Относительно «незнакомца» Герфегест в первый миг удивился, но тут же сообразил, что Ганфалу ведь видел в Синем Алустрале, мягко говоря, не каждый.

– Ты сказал «незнакомец»?

Ганфала вкрадчиво улыбнулся и вместе с его улыбкой перед Орнумхониорами сверкнул перевернутый стальной полумесяц на посохе, с неуловимой быстротой извлеченном из складок длинной, в тон белоснежному плащу хламиды. «Жезл Рыбьего Пастыря… Надзирающий… Ганфала… Не может быть…» – прополз шепоток среди рядовых воинов.

Но Ваарнарк, кажется, все еще не сообразил, кто перед ним. А может, посох Ганфалы просто не впечатлил Хозяина Орнумхониоров, который принял его за подделку.

Это сверх вероятия – Ганфала собственной персоной! Еще будучи ребенком Ваарнарк терпеть не мог сказок, что рассказывала ему старая нянька. И теперь, много лет спустя, в лице немолодого главы Орнумхониоров не дрогнул ни один мускул.

– Я сказал «незнакомец», потому что не услышал твоего имени. Кто сказал тебе, что я буду разговаривать с человеком без имени? Ты ведешь себя как важная персона, но почем мне знать, что у тебя на уме?

С точки зрения Герфегеста, назвать мага «человеком без имени» было неслыханной дерзостью по отношению к Рыбьему Пастырю, который отчего-то не торопился отвечать Ваарнарку.

– Ты не слишком почтителен к своим гостям, Ваарнарк из Дома Орнумхониоров. Я – Герфегест из Павшего Дома Конгетларов и мой меч сейчас служит Ганфале Рыбьему Пастырю. Если ты не узнал его, это не дает тебе право вести себя оскорбительно. Извинись перед ним, иначе тебе придется соединить свой меч с моим в поединке чести!

Орнумхониоры схватились за оружие. Все, кроме Ваарнарка. Тот презрительно скривился, будто бы ему в чашу с вином шлепнулась ядовитая сколопендра и, жестом придержав своих вассалов и родичей, сказал:

– Какие времена – такие гости. Герфегест Конгетлар? Проклятый Дом Конгетларов получил по заслугам. Вот уже второй десяток лет мы благодарим сияющий Намарн, избавивший нас от Дома наемных убийц и шпионов. Конгетлары были назначены к истреблению волею императора и Синевы Алустрала. Если ты Конгетлар – ты преступник.

Орнумхониоры одобрительно зашумели. Их глава знает закон. Он справедлив и честен. Он знает, как вести беседу с нечестивцами!

Ваарнарк выдержал короткую паузу, в протяжении которой Герфегест преисполнялся гневом, но, чувствуя, что все висит на волоске, молчал. Молчал также и Ганфала, что было особенно странно. Почему он не сделает что-нибудь? Почему не вмешается словом или магией?

– Если же ты не Конгетлар, значит, ты совершаешь подлог, присваивая себе чужую родословную, и, следовательно, ты преступник. Таким образом, кем бы ты ни был, твои слова открыли в тебе преступника.

Орнумхониоры расшумелись пуще прежнего. Ваарнарк, ободренный поддержкой благодарных слушателей, завершил:

– О поединке чести с преступником не может быть и речи. Твой спутник имеет возможность, пока не поздно, вернуться на борт корабля – я не буду чинить ему препятствий. А ты подлежишь низкой казни незамедлительно.

Ваарнарк хлопнул в ладоши. Стоило его хлопку разорвать знойный полуденный воздух, как первые две шеренги воинов на флангах построения припали на одно колено.

За ними открылись лучники. Герфегест ожидал чего угодно, но только не такой быстроты в исполнении приговора! Ну и дисциплина у проклятых Орнумхониоров!

Когда в грудь Герфегеста слева и справа устремились два десятка стрел, он только начинал спасительный прыжок «падающая башня». Но было поздно.

Его прыжок означал лишь то, что стрелы не попадут ему в грудь. Он будет убит двумя-тремя стрелами в шею. Что поделаешь, даже башня не может падать с быстротою мысли!

Вдруг перед глазами обреченного смерти Герфегеста мелькнуло белое переливчатое крыло чуда. Вместо стрел, пробивающих навылет его горло, он ощутил горячий камень набережной под закинутыми за голову ладонями и осознал, что остался жив.

Ничего не понимая, Герфегест медленно поднимался на ослабевшие от неожиданности ноги, а над ошалевшими Орнумхониорами уже ярился нечеловеческий, громоподобный голос Ганфалы:

– Довольно, Ваарнарк из Дома Орнумхониоров! Оставь Конгетлара, вступившегося за мою честь, в покое. Иначе нашей дружбе не быть!

– Прекратить! Немедленно прекратить! – заорал Ваарнарк ошпаренным ужасом лучникам.

– Ты никогда не видел нас. Я прощаю тебе твое недоверие, – продолжал Ганфала.

– Спасибо тебе… за снисходительность… Я был чрезмерно… непростительно… резок, – едва ворочая языком, проблеял Ваарнарк.

– А сейчас ответь мне, Рыбьему Пастырю, Надзирающему над Равновесием, и пусть твои люди будут нам свидетелями. Помнишь ли ты слова присяги на верность императору?

– Да, Рыбий Пастырь, – послушно ответил Ваарнарк побелевшими губами и опустился на колени. – Я помню слова присяги. И я… храню верность…

Герфегест смотрел во все глаза и удивлялся, удивлялся, удивлялся. Уже не в первый раз оказывалось, что жизнь – самая увлекательная вещь на свете.

Ганфала, похоже, думал о том же самом. Он поднял заструившийся неземным яично-желтым светом посох над головой и обвел взглядом притихший люд Орнумхониоров. Это так славно – когда тебя боятся!

5

Семь с половиной лет назад Герфегест брел по опустевшему Варнагу – коленопреклоненной столице Октанга Урайна, Длани Хуммера. Год клонился к зиме, по неприютным каменным улицам вилась поземка, в арсеналах и кузницах Варнага хозяйничали грюты.

Они взяли Варнаг без боя. Ключом к городу послужила голова Октанга Урайна, погибшего за несколько дней до этого от руки Шета окс Лагина, Звезднорожденного.

Угрюмая цитадель Урайна была безлюдна. Под страхом смерти Аганна, военачальник грютов, запретил своим людям посещать средоточие темного могущества Урайна. Герфегест не был грютом, Герфегест был уважаем всеми, Герфегест беспрепятственно прошел через огромные стрельчатые ворота парадного входа, у которых перетаптывался под жгучим зимним ветром усиленный караул. Щитоносцы с золотыми булавами проводили Герфегеста взглядами, в которых в равной пропорции были смешаны зависть, недоверие и восхищение.

Последний Конгетлар бывал в цитадели и раньше. Он приблизительно знал, куда следует направиться, чтобы попасть в подземные укрывища, куда Урайн сносил свои чудовищные погремушки, дары Сумеречного Леса. Герфегест вырвал из стены вечногорящий факел. Пламя, сменив цвет с охряно-красного на ослепительно белый, ударило в потолок и предостерегающе зашипело.

Герфегесту было все равно. Пробормотав слова, которыми грюты обычно успокаивают своих коней, он пошел вниз по лестнице, начало которой скрывалось в темной глухой нише.

В подземелье царили следы недавнего пребывания безвестных мародеров. Двери, тянущиеся по обеим сторонам коридора, были распахнуты настежь. Заглядывая в них, Герфегест видел многое, о чем позже постарался позабыть, и отчасти ему это удалось. К сожалению – лишь отчасти.

Коридор круто изгибался влево. За несколько шагов до поворота в пламени своего факела Герфегест увидел лицо человека – немолодого, иссушенного многими недугами мужчины.

Герфегест знал этого человека. Его звали Синфит, он был наемным лекарем, обслуживающим узников Урайна. Обслуживал он их в обе стороны. Кое-кого лечил, кое-кого травил – в тех случаях, когда Урайну было недосуг сводить счеты самому. В общем, Синфит был изрядной сволочью.

Факел предупредил Герфегеста об опасности. И когда из темноты на него выскочил Синфит, выбрасывая вперед руку со стилетом, Герфегест ловко отступил в сторону и, поставив подножку, вскорости оседлал незадачливого вояку.

Потом они поговорили. Синфит оказался общительным собеседником. За полтора часа лекарь, трясясь над своей ничтожной жизнью, как нищий над медным авром, поведал Герфегесту многое о своем погибшем хозяине, Октанге Урайне.

Среди вороха разных малозначительных случаев, достойных украсить страницы грядущих хроник яркими историческими анекдотами, Герфегест запомнил лишь один – рассказ Синфита о его первой встрече с Урайном. В тот зимний день Урайн был всего лишь заурядным мятежником, а Синфит – лекарем в войске, которое шло усмирять глупую смуту в лесной глубинке. На глазах Синфита пятьсот лучников разрядили свои луки в Урайна. И все стрелы были поглощены его изумрудным плащом без остатка, словно бы за его тканью была отверста необъятная бездна.

– Ты знаешь, что все эти россказни не спасут твою жизнь? – спросил тогда Герфегест, теряя остатки терпения.

– Знаю, – неожиданно твердо ответил Синфит, словно бы моментально избавившись от опьянения страхом.

Герфегест убил Синфита и тотчас же Семя Ветра призвало его к себе. Оно приняло жертву. Но с тех пор Герфегест запомнил: бывают такие плащи, пошитые не из ткани, а из струящегося псевдошелковыми складками небытия. Не иначе именно такой плащ был надет на Рыбьем Пастыре – разве что цвет у него был другой, белый.

6

Вот какие картины воскрешала из небытия память Герфегеста, пока он, Ваарнарк, Ганфала и Горхла в сопровождении десяти воинов со знаком Синего Тунца, покровителя Дома Орнумхониоров, спускались по дороге, вьющейся склонами Молочной Котловины.

Наверху, под более чем условной сенью высохшей фисташковой рощи, остался отряд носильщиков и охрана из лучников и меченосцев. В случае удачного исхода задуманного Ганфалой дела им предстояло вернуться в Наг-Киннист, столицу Орнумхониоров, отнюдь не с пустыми руками.

Герфегест не был склонен жалеть лекаря Синфита. Герфегест обошел вниманием и Семя Ветра, которое сейчас жило внутри свинцовой миндалины у него на шее.

Герфегест снова размышлял о плаще Урайна и плаще Ганфалы – таких разных, таких похожих. Урайн десять лет назад закрылся своим плащом от герверитских стрел, вчера Ганфала спас его, Герфегеста, от стрел Орнумхониоров. Не сделай Рыбий Пастырь этого, Герфегест сейчас был бы мертв. Способна ли служить одна и та же магия во зло и во благо?

– Мы на месте, Рожденный в Наг-Туоле.

Что он знал о Молочной Котловине? Возможно, слышал в детстве. Возможно, что-то рассказывал ему Зикра Конгетлар. Но Герфегест не помнил ни полслова. Скорее уж впервые он услышал о Молочной Котловине вчера из уст Ганфалы.

Здесь, внизу, на дне древнего морского залива, который после Эпохи Сотрясений стал лагуной, а позже был осушен якобы по указанию самого Лишенного Значений, располагался Арсенал. По крайней мере должен был располагаться. И ключом к нему служило Семя Ветра.

Они стояли в центре котловины, у края круглой каменной плиты, которая, насколько можно было судить, служила затвором для подземного туннеля. На ней не было надписей, металлических рукоятей или рычагов, не было ничего, что могло бы подсказать, как открыть ее.

– У нас, Орнумхониоров, это место считается очень плохим. В полночь здесь исчезают люди, – заметил Ваарнарк, обходя каменную плиту по кругу.

– Сейчас полдень, – сказал Ганфала сухо. – И не все из нас вполне люди. Пробил твой час, Герфегест.

Герфегест посмотрел на Ганфалу в некоторой растерянности. Потом достал Семя Ветра – как и прежде шершавое, чуть теплое, увесистое.

– Но я не знаю ни слов, ни действий.

Ваарнарк зловеще ухмыльнулся:

– Прости меня, Рыбий Пастырь, но я никогда не верил в избранность рода Конгетларов. Видать, недаром…

– А я не прошу тебя верить в избранность рода Конгетларов, достойный Ваарнарк из Дома Орнумхониоров, – сказал Ганфала и бросил на Ваарнарка взгляд, от которого у Хозяина Орнумхониоров зашевелились на голове власы числом одиннадцать. – Если можешь – открой сам и я первый назову тебя Трижды Величайшим. Но вначале этим займется Рожденный в Наг-Туоле.

Горхла, который за весь день не проронил ни слова, неожиданно шепнул Герфегесту:

– Съешь это, Рожденный в Наг-Туоле.

Герфегест почувствовал, как в его правой ладони оказалось что-то маленькое, сухое, на ощупь напоминающее истлевший прошлогодний лист липы. Герфегест исподтишка скосил глаза вниз. У него в руке была небольшая бледно-желтая бабочка. Зачем он должен съесть ее – оставалось совершенно неясным.

– Тайен, – добавил Горхла одними губами.

Герфегест вспомнил. Ложе и тело Тайен. Прощальное прикосновение. Клевер, лиса и дрозд. Сотни бабочек, которые долгое время служили Тайен плотью…

Если это яд – он успеет отплатить коварному Горхле. Если это злая шутка – он успеет отплатить ему трижды. Карлик знает это.

Он, Герфегест, будет выглядеть глупо перед всеми и в первую очередь перед заносчивым Ваарнарком только в одном случае: если не откроет Арсенал. Но тогда это уже не будет иметь никакого значения – без могущественного оружия, которое, по мнению Ганфалы, должно здесь сыскаться, у них не будет ни малейшего шанса в сражении с мятежниками. Ни малейшего шанса.

Не боясь выглядеть глупо, Герфегест привселюдно съел бабочку без остатка.

– Ну как, вкусно? – без тени иронии поинтересовался Ганфала.

Герфегест не ответил. Сухая пыльца, крошечные лапки, тщедушное тельце – они не должны были иметь вкуса и они его не имели. Но вместе с ними в тело Герфегеста вошла свежая память о Тайен. О закатах и рассветах над Хелтанскими горами. О ночах безумной, неистощимой любви. И еще – память об одной-единственной фразе из восьми слов, которую он некогда слышал.

Герфегест ступил на каменную плиту. Сделал три шага и оказался точно в ее центре.

– Отойдите как можно дальше, – сказал он. Ему повиновались беспрекословно.

Герфегест сложил ладони лодкой, зажав Семя Ветра между ними, и воздел руки к небу. Потом он произнес слова, которые вкусил от частицы тела Тайен – такого любимого, такого, в сущности, неженского. «Интересно, почему иногда их называют Глиняными Людьми? Разве в них есть хоть кроха глины?»

Орнумхониоры видели, как над головой Герфегеста сгустилась светло-зеленая полупрозрачная воронка. Ее острие метило точно в темя Последнего Конгетлара, а расширяющееся «тело» уходило в заоблачную высь.

Какое-то время воронка покоилась. Затем на ее краях обозначилось круговое вращение. Вслед за этим послышался свист и острие воронки пронзило Герфегеста насквозь.

Ступни Герфегеста словно бы срослись, образовав единую, расползающуюся по каменной плите подошву. Казалось, будто на месте Последнего Конгетлара вырастает мощный узловатый бук. Прошло еще несколько коротких колоколов, и каменная плита лопнула с утробным грохотом. Герфегест исчез.

– Проклятый Конгетлар отправился к родичам, – хихикнул молодой Орнумхониор по имени Ларт.

Ганфала же видел большее. Рыбьему Пастырю была открыта истинная суть вещей. В бездонных омутах его души всколыхнулось и окрепло восхищение перед силой Рожденного в Наг-Туоле. Он, Ганфала, сделал правильный выбор.

7

Ваарнарк первым подошел к краю провала, открывшегося в земле благодаря силе Рожденного в Наг-Туоле. На длинные черные волосы главы Дома Орнумхониоров неспешно оседала пыль.

В десяти локтях под ногами Ваарнарка, на дне неглубокого провала среди мелкого каменного крошева стоял Герфегест. Его ладони все еще были сомкнуты над головой. Потом руки Герфегеста скользнули вниз, к животу, и он мучительно закашлялся, едва ли не перегибаясь пополам – магическое действо немыслимо истощило его.

Наконец Герфегест обратил побагровевшее лицо к Ваарнарку.

– Все в порядке. Можете спускаться.

Двое молодых Орнумхониоров сбросили вниз веревочную лестницу, предусмотрительно прихваченную по приказанию Ганфалы. Вскоре все оказались внизу.

На плечо Герфегеста легла крепкая ладонь Ганфалы.

– Спасибо тебе, Герфегест. Без тебя дело Хранящих Верность можно было бы считать проигранным.

«Спасибо Горхле», – хотел ответить Герфегест, но промолчал.

Из небольшого круглого зала, в котором они оказались, в четыре стороны света расходились коридоры. На пороге каждого смальтой своего цвета были выложены короткие надписи. Герфегест не знал этого языка. Но Ганфале письмена открыли свою тайну.

– Три из четырех надписей – предостережения. Лучше не испытывать свою удачу, – заметил Ганфала, криво усмехнувшись каким-то своим давним воспоминаниям. – Если бы мы вошли в южный коридор, за последним из нас замкнулись бы ворота из заклятого железа и мы бы остались в нем навеки. «Навеки» – это слишком долго. Зайди мы в северный коридор, через пять ударов нас мгновенно искрошил бы в иней и изморозь ледяной огонь. «Мгновенно» – это слишком быстро. В западном коридоре нас охватил бы приступ буйного безумия. Ну а глупее этого и представить себе ничего нельзя.

8

Здесь был свет и его было много. Пожалуй, чересчур много для изумрудно-зеленых глаз, образующих на потолке три концентрические окружности.

Они находились в круглом подземелье никак не меньшем сотни шагов в поперечнике. Стены подземелья изобиловали нишами разнообразной формы и глубины.

Больше всего было приблизительно одинаковых круглых отверстий, в которые взрослый человек мог без труда просунуть голову. В достаточном числе были представлены и высокие прямоугольные ниши, скрывавшие в себе позеленевшие медные сосуды. Попадались в этих нишах вовсе странные кратеры и кубки – оплавленные, многогранные, содержащие в себе гибельно поблескивающие предметы из металла и стекла. А некоторые ниши были похожи на погребальные «норы» смегов. Сходство усиливалось грудами бурого праха, покоившегося в них.

В центре зала находился шестиугольный бассейн, огражденный парапетом высотой в половину человеческого роста. В нем тяжело дышала слегка серебрящаяся по поверхности оливково-черная жидкость. А над бассейном, на потолке зала, было начертано зловещее изображение косматой звезды.

В общем, в Арсенале хватало пищи и рассудку мудреца, и рукам воина, и суме вора.

Любой начинающий герверитский колдун мог бы захлебнуться здесь в восторженных слюнях. С ними не было начинающих герверитских колдунов, но даже не сведущие в ведовстве молодые Орнумхониоры впали в избыточную ажиотацию. Разинув рты, они примерялись, какую бы диковинку помацать.

– Ничего не трогать! Обо всем подозрительном сразу же сообщать мне, – предупредил Ганфала.

Он помолчал, хмурясь и покусывая нижнюю губу, и добавил тоном главаря шайки разорителей усыпальниц:

– Что сделаете не по мне – убью.

Даже Ваарнарк почел за лучшее промолчать. По всему было видно, что Ганфале не до шуток.

Довольно долго Ганфала стоял, бросая по сторонам быстрые, скользящие взгляды. Потом он осторожно выставил указательный палец правой руки и с филигранной точностью положил на его кончик свой посох.

Посох сразу же лег строго горизонтально и замер в положении неколебимого, исполненного величия равновесия.

Орнумхониоры, Герфегест, Горхла и Ваарнарк затаили дыхание – мгновенно сложившаяся картина абсолютного равновесия показалась всем абсолютно противоестественной. И – страшной.

«Впрочем, чего тут особенного? – подумалось Герфегесту. – На то Ганфала и зовется Надзирающим над Равновесием».

Спустя несколько мгновений посох, разрушая наваждение, начал неспешно поворачиваться. Ганфала поднял палец повыше – так, чтобы посох мог свободно проворачиваться у него над головой.

Герфегесту почудилось, что посох начал вращаться чуть быстрее. Вот он совершил полный оборот. Вот – еще один.

Вскоре стальной полумесяц на вершине посоха превратился в сплошной сверкающий диск. И все равно кажущееся живым исчадие косной материи продолжало набирать обороты.

Ганфала заговорил – или, точнее, запел. Кровь холодела в жилах от этой песни-заклинания. Рыбий Пастырь издавал страшные горловые звуки, которые, казалось, способны были пожрать, словно ненасытная ржавчина Пояса Усопших, саму ткань мироздания.

Косматая звезда на потолке вняла Ганфале.

Посох вдруг сорвался с пальца Ганфалы и… только позже, изучая запечатленный в своей памяти слепок чужой смерти, Герфегест понял, что это выглядело совершенно противоестественно: словно кто-то другой, не Ганфала, направил лёт монолитного стального диска своей твердой рукой.

Не издав ни звука, молодой Орнумхониор из свиты Ваарнарка повалился наземь, обезглавленный. Двурогий посох, обретя завершение своего танца, грациозно колебался в медном боку одного из сосудов в высокой нише.

Прежде чем Ваарнарк и его люди схватились за мечи, Ганфала сказал почти ласково:

– Тише, Ваарнарк… Она не любит, когда в ее присутствии люди трясут своим глупым оружием… Нельзя брать, не отдавая… Она сама избрала свою жертву…

Споро переваливаясь, отрубленная голова Орнумхониора, на лице которого застыла гримаса недоуменной обиды, достигла парапета, ограждавшего бассейн с тяжелой серебрящейся жидкостью. Уткнулась в него, замерла. Ее последний путь был намечен на каменных плитах пола кровавым пунктиром.

Ганфала тем временем, пренебрегая собственными предостережениями, подошел к отверстию в стене и небрежно извлек оттуда четырехлоктевую железную трубу, запечатанную глиняной крышкой.

– А ну-ка… – пробормотал он, не глядя на вскипающих гневом Орнумхониоров. Никто и никогда не убивал их родственника так: нагло, у всех на глазах, под самым что ни на есть благовидным предлогом, словно бы назначенного к закланию жертвенного дельфина. – Сейчас посмотрим, не прокис ли сельх в этом вековом кувшинчике…

Ганфала упер глухой конец трубы в пол, направив запечатанное жерло в направлении группы квадратных ниш на противоположной стене, в которых лежали растрескавшиеся стеклянные шары. Горхла, неотступно следовавший за своим хозяином, понимающе кивнул и, подняв свой топор, нанес по глиняной крышке трубы рассчитанный удар копейным наконечником, венчавшим нижний конец древка.

Происшедшее вслед за этим заставило Орнумхониоров забыть на время о погибшем собрате.

Тугая струя чадного оранжево-черного пламени ударила в стеклянные шары, от которых Ганфалу отделяло по меньшей мере семьдесят шагов. С аппетитным треском на пол Арсенала потекло расплавленное стекло.

Но все внимание Герфегеста было теперь приковано к кровавым следам на полу. Точно такие же оставил он, Последний Конгетлар, в подземельях цитадели Тайа-Ароан. Тогда жертва звалась Синфит, сегодня – Ларт из Дома Орнумхониоров. Тогда ставкой было Семя Ветра, сейчас – смертоносное оружие. Тогда жертву приняла Великая Мать Тайа-Ароан, сейчас…

Герфегест поднял глаза к потолку, на котором жадно вбирала в себя отблески багрового пламени безмолвная косматая звезда.

«Ганфала сказал «она» …»

9

На полу Арсенала были выложены рядами по десяткам железные трубы.

Полных рядов было пять. В шестом не хватало шести труб. Пятьдесят четыре. Пятьдесят пятая, выгоревшая изнутри без остатка во время наглядной демонстрации, сиротливо валялась под стеной.

– Итак, огнетворительные трубы в наших руках, – сказал Ганфала, неторопливо обводя тяжелым взглядом своих спутников. – Это очень хорошее оружие. Иногда его зовут «темное пламя». Полгода назад Стагевд разыскал похожее в Поясе Усопших. Между прочим, когда Гамелины захотели показать Пелнам свою силу, Стагевд приказал применить «темное пламя» против защитников Лорнуома.

– Я слышал, что Гамелины использовали «кричащих дев», – мрачно заметил Ваарнарк.

– И «кричащих дев» тоже, – утвердительно кивнул Ганфала. – Но только потому, что воины Пелнов оказались сильнее, чем того хотелось бы Стагевду. Они выстояли против «темного пламени», хотя от многих и многих остался лишь пепел. Когда дым рассеялся под порывами штормового ветра, воины Гамелинов увидели, что над твердынями Пелнов по-прежнему реют стяги с Крылатыми Кораблями. «Темного пламени» у Гамелинов больше не было. Стагевду не оставалось ничего, кроме как швырнуть на чашу весов «кричащих дев».

– Значит, «темное пламя» не всесильно, – с горечью заметил Ваарнарк. – А мы заплатили за него жизнью нашего…

– Не всесильно даже Солнце Предвечное. Иначе оно испепелило бы мать матери Стагевда и всех прочих Гамелинов до третьего колена, – резко оборвал его Ганфала. – Но «темное пламя» может помочь нам. Стагевд не знает, что отныне «темное пламя» – в наших руках. Если мы используем все наши запасы разом, в самом начале сражения, нам, возможно, удастся заронить семя ужаса в души Гамелинов. И тогда их не спасет ни число, ни умение.

Ваарнарк бросил косой взгляд на обезглавленное тело своего двоюродного племянника. И то подумать – не такая уж большая плата за сокрушение ненавистных Гамелинов…

10

Вечером следующего дня большой отряд, растянувшийся по выжженному солнцем полю едва не на пол-лиги, подошел к южным воротам Наг-Кинниста.

Носильщики сгибались под тяжестью продолговатых предметов, старательно укутанных в парусину. Ганфала бодро вышагивал во главе отряда, возложив свой магический посох на правое плечо. Герфегест брел рядом с ним, бесцельно созерцая раскаленную землю под ногами.

Все в этом мире было не так. Страшное солнце, прожигающее плоть до самых костей. Молодой Орнумхониор, погубленный из-за бездушной груды железа, которая вскоре погубит еще тысячи молодых и сильных – Орнумхониоров, Лорчей, Гамелинов. И мрачная церемония погребения Орнумхониора, которого Ганфала строго-настрого запретил выносить из Арсенала. Дескать, на то и жертва…

Игнорируя сдерживаемое лишь страхом перед Ганфалой и молчаливым попустительством Хозяина Дома недовольство других Орнумхониоров, Горхла взвалил обезглавленное тело на плечи и бросил в шестиугольный бассейн под косматой звездой. Туда же, непочтительно поддетая носком карлика, полетела вмиг пожелтевшая голова. Оливковая, с недобрыми серебристыми отблесками жидкость стала юноше бесславной могилой.

На выходе из Арсенала взгляды Ганфалы и Герфегеста встретились.

– Так нельзя, – сказал Герфегест.

– Так можно и так должно, – отозвался Рыбий Пастырь. – Помни – Священный Остров Дагаат в руках Гамелинов. В руках бездушной ведьмы Харманы и мятежного урода Стагевда. В руках людей, что убили твою женщину и едва не убили тебя. Мы не имеем права быть мягкотелыми. Иначе они сожрут нас.

Герфегест не знал, что возразить Ганфале. Сильные мира сего всегда правы. И всегда жестоки.

11

За время их отсутствия в Наг-Киннист прибыло сразу два посольства.

Первое – от Ганантахониоров, южных соседей Орнумхониоров. До главы Дома Ганантахониоров дошли слухи о прибытии в Наг-Киннист флагмана императорского флота. Первый Ганантахониор явился лично в сопровождении двух старших сыновей засвидетельствовать свое почтение властителю Синего Алустрала.

Злая ирония судьбы действительно уготовила ему встречу с Ланом Красным Панцирем. На погребальной церемонии Лана Красного Панциря.

Второе посольство прислал Стагевд, глава Дома Гамелинов.

Герфегест не знал этого. Предоставив Ганфале самому вершить судьбы Алустрала в обществе Горхлы и Ваарнарка, он со всех ног ринулся в правое крыло дворца Орнумхониоров, где находились гостевые покои. Он знал – там его ожидает Киммерин. Но дверь была заперта.

– Киммерин! – крикнул Герфегест сквозь дверь, удивляясь своему непривычно хриплому голосу.

За дверью стояла непроницаемая тишина. Но это не была тишина пустой комнаты, скорее – безмолвие затаенного присутствия. Идущий Путем Ветра чувствовал едва уловимое колебание воздуха. Едва слышный шорох нежных дворцовых тканей. Герфегест успокоил себя тем, что Киммерин испугалась его отчужденного голоса.

– Киммерин, открой! Что за глупые игры?

Такая знакомая тишина. Улыбка сошла с губ Герфегеста. Больше успокаивать себя было нечем и незачем. Неужели случилось?

Не задумываясь над тем, как он будет выглядеть в глазах двоих слуг – одного в колпаке постельничего и второго с метлой уборщика, чьи пройдошистые физиономии виднелись в конце коридора, Герфегест отошел к противоположной стене.

В один бросок преодолев шестилоктевый коридор, Герфегест вышиб дверь ударом литого плеча.

Он остановился вовремя. В двух пядях от его груди застыло, словно бы пребывало здесь предвечно, широкое лезвие копья короткого боя.

12

Под Солнцем Предвечным все повторяется трижды.

В первый раз из Пустоты восстает нечто и приходит пред взоры смертных – удивлять, ужасать, восхищать.

Во второй раз пришедшее из Пустоты предстает в кривом зеркале Повторения. Зачем? «Служить Равновесию», – говорил Зикра Конгетлар.

В третий раз пришедшее из Пустоты является в новом обличье, которое дано познать немногим. «Чтобы сожрать себя и уйти в ничто», – пояснял Зикра Конгетлар.

Зачем сожрать себя и уйти в ничто? «Чтобы прийти вновь, прийти изменившимся», – учил Зикра Конгетлар.

В сумеречных покоях Киммерин Герфегест разглядел немногое, но многое понял.

На ложе угадывался силуэт обнаженной девушки. Это была, несомненно, Киммерин. А перед Герфегестом, сжимая древко копья, застыл Двалара.

Двалара тоже был обнажен и в нем Герфегест узнал себя.

Вот он, Герфегест, в тот день, когда трое посланцев Ганфалы пришли спасти его жизнь от людей Гамелинов. Нагой и преисполненный решимости отстоять свою любовь. Герфегест, явившийся в кривом зеркале Повторения.

Словно следопыт в богатой зверьем чаще, Герфегест втянул носом спертый воздух покоев. Воздух был напоен терпким, таким сладким и таким знакомым запахом Киммерин. Да, милостивые гиазиры, сомнений быть не могло – Двалара обладал ею. Его Киммерин. Его?

– Ты служишь Равновесию? – спросил Герфегест глухо.

Двалара не понял его.

– Я служу себе. Ты, Рожденный в Наг-Туоле, слишком быстро позабыл свою прошлую подругу. Я так не умею и не хочу. Там, откуда я пришел, принято любить то, что любил, и хранить верность.

– Красиво сказано! Скажи мне, Двалара, и много верности Киммерин ты сохранил, когда Блуждающее Озеро возжаждало жертвы?

– Твоя сила – твое право, – парировал Двалара. – Я и Киммерин в вечном долгу перед тобой. За это Киммерин одарила тебя многими ночами любви. Но теперь все должно вновь вернуться к истоку.

– Это твои слова, Киммерин? – спросил Герфегест.

– И мои тоже, – тихо ответила девушка и тряхнула своей непокорной головой. Хотела отогнать наваждение, толкнувшее ее некогда в объятия Герфегеста?

«Люди Алустрала. Вот они – люди Алустрала! Так было вчера и так есть сегодня», – подумал Герфегест.

Герфегест повернулся, чтобы уйти. Он знал – Двалара в это мгновение, сам того не желая, обязательно позволит себе расслабиться. Разговор окончен и его рука дрогнет. А вот рука Герфегеста – нет.

Не доходя до двери, Герфегест стремительно развернулся в «полужернове».

В одно вместительное мгновение его руки стали двумя ловкими и сокрушительными лапами голодного богомола. Правая поднырнула под копье Двалары снизу и перехватила древко у самых рук воина. Почти одновременно с этим – почти, но все-таки на одно мгновение позже – Герфегест ребром левой руки нанес удар по древку под самое основание лезвия.

Снесенный рубящим ударом наконечник еще звенел в углу комнаты, а Герфегест, сунув Дваларе на прощание под дых, уже шел по коридору навстречу любопытным слугам – постельничему и уборщику.

Они хотели было скрыться, опасаясь попасть под горячую руку важному господину, который водит дружбу с самим великим колдуном Ганфалой, но Герфегест остановил их зычным окриком:

– Стоять, гнилоухие!

Когда те замерли, ожидая худшего, Герфегест как можно громче, чтобы Киммерин и Двалара слышали, осведомился:

– Есть ли у вас здесь в Наг-Киннисте добрая дыра с девками?

– Есть, есть, господин, а как же, – заверил Герфегеста постельничий. – Только зачем вам дыра, когда моя миловидная дочь проводит дни и ночи в мечтаниях о таком благородном друге, как вы.

– А сейчас она дома? – весьма оживленно, что явилось для него самого полной неожиданностью, спросил Герфегест.

– Конечно, дома, господин. Она всегда дома, – обрадованно зачастил постельничий, теребя в руках свой темно-синий колпак.

– Идем к твоей мечтательнице, – бросил Герфегест, не оборачиваясь.

Он знал: сейчас Киммерин наблюдает за ним из-за двери. И он готов был дать руку на отсечение – сейчас она жалеет о своем выборе.

13

«А Киммерин хороша, „верное сердце“! Ведь третьего дня еще жаловалась на Двалару! Мол, он глупый, приставучий. Говорила, что от его нытья у нее начинает чесаться под мышками. Что он чем-то не тем пахнет, что член у него похож на морковку, выросшую в неурожайный год, и что-то там шутила про брюхо, которое у него начинает расти от постоянного обжорства. Спрашивается, зачем это было говорить? Зачем было такое говорить, когда можно было просто молчать?» – недоумевал про себя Герфегест, забираясь вслед за постельничим все глубже в дебри дворцовых пристроек.

«Что с них взять – люди Алустрала», – в очередной раз повторил он единственное объяснение, которое пришло ему в голову. Правда, оригинальностью оно никак не отличалось.

И все-таки Герфегест был вынужден констатировать, что после короткой стычки с Дваларой его настроение непоправимо улучшилось. Все-таки в ком-то еще здесь теплится жизнь. Хоть кого-то здесь еще волнует любовь и страсть, а не только жажда власти и благородная спесь.

«А Двалара-то каков петух?! Выйти с копьем против Рожденного в Наг-Туоле! Нет, точно яд Слепца помутил его рассудок. Он бы мне еще денег предложил – в качестве отступных».

– Постой. – Мысль о деньгах несколько отрезвила Герфегеста. Он остановился.

Постельничий повернулся и с опаской уставился на благородного – мало ли чего эти господа могут выкинуть!

– Постой! Ты небось думаешь, что у меня деньги есть? – спросил Герфегест, которому в последнее время было, мягко говоря, не до денег.

– Что вы, что вы! – Слуга выглядел испуганным. Но когда он понял, что тревожит господина, уста его тронула самая наиширочайшая улыбка: – Брать деньги с вас, да еще за такую честь!

– За какую такую честь? – у Герфегеста отвисла челюсть. Он все еще плохо ориентировался в нравах своей полузабытой родины.

– Если я вам скажу, вы, наверное, вырежете мне язык. Если не скажу – можете вообще убить, – сокрушенно пробормотал слуга и еще сильнее ссутулился.

– Язык можешь оставить себе, клянусь Синевой Алустрала. Говори!

Слуга тяжело вздохнул. И, набравшись смелости, выпалил:

– Принять у себя Конгетлара – великое и благое знамение!

«Вот так так. Конгетлара. Стены здесь не такие уж и гнилоухие», – подумал Герфегест.

И они пошли дальше. Все-таки приятно осознавать, что твой род оставил о себе не только долгую, но и местами добрую память!

14

Как выяснилось, дворцовые слуги Орнумхониоров живут отнюдь не хуже варанских купцов средней руки.

Правда, свободы у них поменьше, потому что по закону они все являются пожизненной собственностью Дома Орнумхониоров, а над варанскими купцами властны только Пенные Гребни Счастливой Волны.

С другой стороны, зачем слуге свобода, если у него есть свой небольшой сад, своя купальня, любовно выложенная мозаикой с игривыми морскими коньками, и своя дочь, которую не обойдет вниманием ни один щедрый гость Дома Орнумхониоров?

Новая подруга, подаренная ему судьбой, несмотря на свой неприлично юный возраст, отнюдь не была девственницей. Не была она и развязной шлюхой из числа тех, коими наводнены окраинные кварталы любой столицы мира.

Их уста встретились в первый раз, когда Герфегест изъявил желание, во-первых, выпить вина, во-вторых, съесть несколько свежайших ароматных лепешек с сыром и, в-третьих, сделать все это прямо в купальне.

Он поцеловал ее вместо приветствия. К чему слова? Мужчине из Павшего Дома Конгетларов пристало знакомиться с женщиной именно так – глубоким, тягучим поцелуем.

Девушка вызвалась омыть его пыльное, щедро покрытое свежими шрамами тело.

Пока ее привычные к такому делу руки скользили по его спине, по плечам, по мускулистой груди, он жадно ел, запивая острую еду пронзительно-кислым, бодрящим вином. Но когда она прижалась к нему сзади всем телом и ее руки погрузились в его жесткие курчавые волосы, чтобы как следует пройтись по Господину Грядущей Ночи, Герфегест понял, что сыт по горло.

Теперь ему по-настоящему хотелось только одного – услышать от девушки сладострастный вздох предельного наслаждения и услышать его как можно скорее.

Над старыми смоковницами сада сгустилась южная ночь. Девушка была широкобедра, высока, полногруда – отнюдь не маленький олененок, с которым, быть может прямо сейчас, делит ложе в далеком Орине Элиен, Звезднорожденный. И все-таки в воде купальни Герфегест мог позволить себе многое из излюбленной любовной акробатики. Он подхватил девушку под мягкие ягодицы и ее ноги сошлись на его пояснице в «аютском замке».

Вместе с невыносимо долгим поцелуем он вошел в нее, и она тихонько охнула, благодарно принимая благосклонность Последнего из Конгетларов.

15

Герфегест лежал, закинув руки за голову. Ощущение осмысленности жизни вновь возвращалось к нему.

Рядом с ним спала утомленная, но счастливая вдвойне девушка. Сегодня она была с хорошим мужчиной, и этот мужчина был Конгетларом.

Герфегест думал о том, что ради одной только этой простой девушки, которая так трогательно стонала под напором его страсти, он, Герфегест, готов дойти до самого Наг-Нараона и вырвать черное сердце Стагевда.

Только ради того, чтобы эта девушка, имени которой он так и не удосужился узнать, продолжала жить и щедро дарить свою любовь благородным господам, уже стоило идти вслед за Ганфалой. Мир, Сармонтазара, Алустрал – все это пустые слова до той поры, пока ты не войдешь в маленький сад на окраине большого дворца и не встретишь там ласковое прикосновение. Одно ласковое прикосновение.

Сквозь «живой потолок» летнего дома, образованный жидкой виноградной порослью, на Герфегеста смотрели звезды. Пронзительные и огромные звезды южных островов, грандиозные небесные светильники, каких не увидишь в Сармонтазаре. Разве только в Тернауне, да и то едва ли.

Несмотря на изматывающую дорогу из Молочной Котловины в Наг-Киннист, несмотря на глупую сцену в покоях Киммерин, несмотря на могучие любовные подвиги, спать ему не хотелось.

Герфегест поднялся с горячего ложа и вышел в сад – туда, где у края купальни стоял позабытый кувшин. Не отрывая растрескавшихся губ от шершавого глиняного горла кувшина, он осушил его до дна. Хорошее вино, не иначе как со стола Ваарнарка. Хорошее, но, пожалуй, чересчур сладкое.

Герфегест почувствовал в саду чужое присутствие. В мгновение ока обратившись метательной машиной, он изо всех сил запустил в темноту между деревьями опустевший кувшин. «Убить не убью, – мелькнуло в его голове, – но по крайней мере выясню, какому псу не спится».

В звездном свете едва заметно блеснула сталь, послышался треск разбитого кувшина и вслед за этим раздался голос Горхлы:

– Хороший бросок.

Небрежно помахивая топором, карлик вышел из-за ствола смоковницы.

– Хороший удар, – чуть заплетающимся языком заметил Герфегест.

– Идем, Рожденный в Наг-Туоле. Ты нужен Ганфале.

Герфегест вздохнул. Ну что поделаешь? Ради спасения этого маленького сада и его милой хозяйки можно и прогуляться.

– Идем, – кивнул головой Герфегест. – Дай только одеться.

Горхла махнул рукой и уселся на краю купальни, скрестив ноги. Поза беспредельного терпения.

Когда Герфегест уже полностью облачился, его вдруг осенила замечательная мысль. Он подошел к Горхле и тихо спросил:

– У тебя есть что-нибудь хорошее?

– Хорошее? Что, например?

– Несколько золотых монет потяжелее или, на худой конец, какой-нибудь перстень.

– Нет у меня ни монет, ни перстня, – развел руками Горхла. – Но если ты хочешь что-нибудь подарить на прощание своей подруге, оставь ей вот это.

С этими словами Горхла извлек из своей неразлучной сумы флакон в форме шестигранной пирамиды. Упреждая недоумение Герфегеста, Горхла пояснил:

– Это благовония, которыми притиралась моя подруга, Минно. Очень хорошие. Таких мало в Алустрале. Почти совсем нет.

Герфегест посмотрел на карлика с искренним восхищением.

– Может быть, тебе не следует… – осторожно начал Герфегест.

– Следует, Рожденный в Наг-Туоле, – мягко оборвал его Горхла. – Пусть лучше эти благовония послужат чьей-то любви, чем моей памяти о Минно. Этой памяти и так слишком много.

16

Дворец Орнумхониоров имел форму подковы. Между левым и правым крыльями дворца была огромная площадь. На ней еще в отсутствие Ваарнарка сложили погребальный костер.

Императоров не хоронят днем. Император Синего Алустрала должен подняться прямиком к Зергведу, как называли ярчайшую звезду небес в Сармонтазаре. В Синем Алустрале она звалась Намарн.

Вдоль дворцовых стен выстроились благородные господа из Дома Орнумхониоров и тысячи простых воинов. Полумаски на шлемах были подняты, мечи оголены. Каждый держал в руках факел, перевитый лентами трех цветов – пурпурного, синего и белого.

Там, где подкова размыкалась, выстроились Ваарнарк, Ганфала, Киммерин, Двалара и воины с «Голубого Полумесяца».

По правую руку от них Герфегест увидел три фигуры в легких летних плащах с Пегим Тунцом – знаком Ганантахониоров. Это Герфегест как-то мог понять. Но по левую руку от Ваарнарка он заметил еще троих. Это были Гамелины! Сердце Герфегеста учащенно забилось, но его сдержанность и на этот раз не дала осечки. Пусть Гамелины наслаждаются церемонией. Пусть.

Герфегест и Горхла, сохраняя почтительное молчание, заняли место чуть позади Ганфалы и Ваарнарка.

Над замершими воинами разнеслись траурные переливы боевых труб. Потом они смолкли и вперед вышел Ганфала.

– Доблестные сыновья Юга! Десять дней назад Рем Великолепный был осажден мятежными Гамелинами и их союзниками. – С этими словами Ганфала метнул в сторону северных послов взгляд, исполненный ненависти.

– Из-за низкого предательства Дома Хевров верные Империи войска были истреблены в неравном сражении. Мы боролись за спасение императора до последнего вздоха, но волею судеб Первый Сын Синевы был сражен мятежным мечом Гамелинов и встретил свою смерть как подобает мужчине и воину. Мы спасли и охранили от тлена тело Первого Сына Синевы, дабы предать его достойному погребению по обычаям наших предков.

Ганфала поклонился императору, возлежащему на вершине погребального костра.

– Я знаю: каждый из вас помнит слова Книги Усопших – и да не оскорбит никого из вас мое напоминание. «Пусть войдет в его тело священный огонь и пусть взойдет легкость тела его к Намарну. Прах же тела его да повстречается с Синевой Алустрала». Мы свершим эти установления в точности! – Посох Ганфалы грянул оземь, словно бы намертво припечатывая его слова к дворцовой площади.

– Но прежде чем свершатся установления Книги Усопших, я хочу призвать мщение на голову Дома Гамелинов и клевретов Дома Гамелинов, по чьей вине погиб Первый Сын Синевы. Они отступились от клятвы верности и отныне не будет им покоя ни в четырех сторонах света, ни в небесах, ни в Синеве Алустрала. Я же клянусь здесь, над прахом нашего императора, в том, что останусь верен Империи до последнего своего вздоха. Оружие мое изопьет кровь мятежников до последней капли и глаз Намарна затуманится багрянцем, пресыщенный мщением. Клянусь тебе в этом, Лан Красный Панцирь!

С этими словами Ганфала припал на одно колено, прикоснувшись левой рукой к своему лбу, а двурогим полумесяцем – к земле.

Ганфала степенно поднялся.

– И пусть каждый, кто верен Империи, принесет свою клятву Первому Сыну Синевы.

Ганфала сделал два шага в сторону, открывая Герфегеста тысячам взоров.

– Ганфала ждет твоих слов, – шепнул на ухо Герфегесту Горхла.

Строго говоря, от присяги на верность императору он был освобожден пятнадцать лет назад волею роковых событий, сокрушивших Дом Конгетларов. Но сейчас, перед лицом новой чудовищной угрозы, Герфегест был готов на любые слова, лишь бы они послужили пользе общего дела.

Герфегест едва заметно кивнул и вслед за этим над площадью зазвучал голос Последнего из Конгетларов:

– Конгетлары нашли в Синем Алустрале только смерть. Смерть – и ничего более. Пятнадцать лет назад я, Последний из Дома Конгетларов, ушел от этих страшных и благословенных морей в Мир Суши, в далекую Сармонтазару. Я ушел, чтобы не возвращаться. Но я вернулся. Вернулся, чтобы сражаться со злом, какое бы обличье оно ни принимало в нашем мире. И если зло пришло с Гамелинами – я клянусь сокрушить Гамелинов. Если я увижу зло в любом из нас – я клянусь вырвать его вместе с нечестивым сердцем. Даже если это сердце будет моим сердцем. Клянусь тебе в этом, Лан Красный Панцирь!

Вслед за Герфегестом присягнули на верность общему делу Горхла, Двалара и Киммерин. Потом – Дом Орнумхониоров. Затем – посольство Ганантахониоров.

– Хорошо! – вновь прогремел голос Ганфалы. – Верные сохранили свою верность и это преисполняет мое сердце радостью. Но среди нас есть трое, чьи жизни охраняются лишь нерушимыми законами гостеприимства. Их имена – Артагевд, Сорнакс Бледный и Сорнакс Рыжий. Они – послы Дома Гамелинов. Эти трое прибыли сюда, чтобы склонить Юг к позору. Но сейчас они видят нашу непреклонную решимость, и я слышу, как колесницы ужаса грохочут в их сердцах. Здесь и сейчас, рядом с телом нашего императора, я хочу дать им последнюю возможность. Пусть присягнут на верность Империи и тем признают, что служат неправому делу.

В годы своих скитаний по Сармонтазаре Герфегест побывал во многих столицах, гостил при разных дворах и был искушен в дипломатии. Он не мог не отдать должное Ганфале, который, чудом избегнув гибели в залитой кровью гавани Рема Двувратного, прибыв в Наг-Киннист на одном-единственном корабле, за два дня смог привести к страшной клятве верности Дома Юга. Впрочем, если бы не его, Герфегеста, Семя Ветра, открывшее дорогу в Арсенал, результаты могли бы быть совсем, совсем иными…

В этот момент Герфегест осознал, что над площадью уже давно царит гнетущая тишина. Он поднял глаза.

Тысячи ненавидящих взоров были устремлены на Гамелинов.

Сейчас в душе главы посольства Гамелинов вершились судьбы Алустрала.

Все прекрасно понимали, что стоит Гамелину присягнуть на верность Империи – и в лагере мятежников начнется кровавый разброд. Первыми отложатся Пелны. Вслед за ними – Хевры. Потом – Эльм-Оры. Возможно, южанам даже не придется обнажать мечей, чтобы война завершилась. Ганфала был мастером политической провокации. Вот только удастся ли ему остаться в выгоде на этот раз?

Посол Гамелинов Артагевд молчал не более десяти ударов сердца, но всем казалось, что прошли столетия. Наконец он заговорил – глубоким, спокойным голосом, который нечасто встретишь у тех, кому еще далеко до тридцатилетия:

– Клянусь тебе, император Лан Красный Панцирь…

В рядах воинов прокатился восторженный гул.

Неужели?

Правда?

Войне конец?

Но Артагевд продолжал:

– …Клянусь в том, что мой меч всегда служил и будет служить делу Империи. Истинному делу Империи, а не темным и чудовищным замыслам самозваного Ганфалы, который установил над тобой, Лан Красный Панцирь, и над Священным Островом Дагаат свое безраздельное владычество. Все, что свершил Дом Гамелинов и его верные союзники, – не мятеж, но справедливость. Я клянусь тебе, Первый Сын Синевы, что Дом Гамелинов останется верен Империи до конца и, когда голова последнего Пса Хуммера будет вверена безмолвию вод, твой сын и престолонаследник Торвент, сгинувший в неизвестности, займет свое законное место на престоле обновленного Алустрала. Я знаю: Торвент жив. На него теперь все мои упования!

Послов принято выслушивать до конца. Что бы они ни говорили. Только это удерживало Ваарнарка на протяжении всей речи Артагевда. Но когда его голос затих, Ваарнарк прорычал:

– Благодари Синеву Алустрала, что ты находишься на моей земле, Гамелин! Ни один волос не упадет с твоей собачьей головы по вине Орнумхониоров. Но мы еще встретимся у Дагаата!

– Зачем ждать так долго? – с издевкой спросил Сорнакс Рыжий. – У наших клинков нет ушей и они слыхом не слыхивали о законах гостеприимства. Сойдемся здесь и сейчас. Костер вы сложили высокий – хватит не только для…

Сорнакс Рыжий зашел слишком далеко. Возможно, если бы не смерть Ларта, принесенного в жертву во имя «темного пламени», если бы не тяжелый взгляд Ганфалы…

Последнее слово Сорнакса Рыжего никто не расслышал. Оно потонуло в надсадном хрипе.

Друзья называли Ваарнарка Быстрым Когтем. Никто среди Орнумхониоров не умел с таким проворством выхватить правой рукой из левого рукава ухватистый тонкий кинжал. Второй удар Ваарнарка предназначался Артагевду, но тот успел подставить под его удар церемониальный щиток с Черными Лебедями.

Сорнакс Бледный обнажил меч, но в грудь послам уже уперлись копья готовых к любым неожиданностям телохранителей Ваарнарка.

– Довольно! – крикнул Ганфала.

– Довольно? – тяжело дыша, переспросил Ваарнарк. – Прости, Рыбий Пастырь, Наг-Киннист – моя вотчина. Но ты прав – даже пес заслуживает смерти в честном бою. Сорнакс Бледный из Дома Гамелинов, тебе говорю я, Ваарнарк Быстрый Коготь. Твой брат оскорбил Империю и ты не отрекся от его слов. Я вызываю тебя на честный поединок.

– Принимаю твой вызов, Ваарнарк из Дома Орнумхониоров.

Телохранители расступились.

Сорнакс и Ваарнарк были вооружены одинаково – мечами под правую руку и кинжалами под левую. Ваарнарк ниже и проворнее, Сорнакс явно искуснее во владении мечом. Это Герфегест сразу подметил бесстрастным взглядом ученика Зикры Конгетлара.

Поединок был очень короток. Сорнакс достал ослепленного ненавистью Ваарнарка с третьего выпада. Кровь хлынула из распоротого бедра главы Дома Орнумхониоров. Он пошатнулся, но устоял на ногах. Герфегест был восхищен. Ваарнарк перенес чудовищную боль, не изменившись в лице, словно бы меч Гамелина был портновской булавкой.

Новый удар Гамелина должен был стать роковым. Но лезвие кинжала Ваарнарка вдруг щелкнуло, раскрываясь на три лепестка, и меч Сорнакса попал в ловко расставленную западню!

Ваарнарк сразу же завалился вперед, на колено здоровой ноги. Гамелин тихо вскрикнул. Большего не позволяли его пронзенные насквозь легкие…

Телохранители подхватили истекающего кровью Ваарнарка. Орнумхониоры взорвались дружным ревом одобрения.

– Жаль, Гамелин, – прошипел сквозь плотно стиснутые зубы Ваарнарк в сторону Артагевда, – что моя рана не позволит провести поединок с тобой на равных.

Артагевд покачал головой.

– Ты хочешь смерти Гамелинов, Орнумхониор. А я не хочу смерти Орнумхониоров, хотя от твоей руки только что погибли двое моих кровников. Слышишь меня, Ганфала? Я хочу лишь твоей смерти. Выйди и сразись со мной открыто и честно, если только умеешь.

Герфегесту все происходящее очень не нравилось.

Во-первых, не пристало превращать похороны императора в озлобленное кровопролитие.

Во-вторых, что-то здесь было не так. Гамелин лгал во многом и притом лгал в первую очередь самому себе. Но где-то глубже, под его разглагольствованиями относительно службы Империи и справедливости, Герфегест ощутил слабый проблеск истины. И этот проблеск сильно смутил его, хотя ему сложно было признаться себе в своем смущении.

И еще… ему не хотелось, чтобы Артагевд погиб! Что-то новое бунтовало в его душе против такого исхода…

Прежде чем Ганфала успел ответить на вызов Артагевда, у Герфегеста уже созрело решение.

– Слушай меня, Артагевд из Дома Гамелинов! – начал Герфегест, неспешно подходя к телохранителям Ваарнарка, которые окружали главу посольства северян. – Не пристало самому Надзирающему над Равновесием отвечать на твой дерзкий вызов. Я, Последний Конгетлар, имею личную вражду к вашему Дому, ибо вы повинны в смерти моей подруги. Прими мой вызов и пусть бой будет честным.

– Пусть бой будет честным, – с неохотой согласился Артагевд. Пренебречь вызовом он все равно не мог – так заведено между Благородными Домами Алустрала.

По взаимному соглашению они отказались от оружия левой руки. Артагевд отстегнул свой церемониальный щиток. Они поцеловали сталь своих клинков. Они отошли подальше от крови Сорнаксов. Они начали.

Артагевд был моложе Герфегеста лет на десять. Как и подозревал Последний Конгетлар, недостаток опыта выказал себя сразу же: его противник обращался с мечом отнюдь не безупречно. Особенно в нападении.

Во время первого же выпада Артагевда Герфегест мог убить его трижды – проткнув печень, снеся голову или распоров живот. Но Герфегест просто парировал его удар и, чтобы было поменьше соблазнов, перешел в наступление. В защите Артагевд выглядел лучше. Герфегест рубился почти в полную силу и с неудовольствием подмечал, что мальчишку можно, конечно, убить, но очень тяжело будет сохранить ему жизнь.

Ладно. Если бы перед ним был более опытный боец, Герфегест никогда не поступил бы так. Но с Артагевдом риск был сравнительно невелик.

Придя к такому выводу, Герфегест стремительно прокрутился на одном носке, перехватывая одновременно свой клинок за последнюю четверть лезвия, и, когда он вновь обратился лицом к Артагевду, швырнул тому меч в лицо рукоятью вперед. Как Герфегест и рассчитывал, Артагевд не успел воспользоваться мгновением его беззащитности и едва ли вообще сообразил, что происходит.

Бросок вышел очень сильным, ну а уж в своем глазомере Герфегест никогда не сомневался. Рукоять меча попала Артагевду точно в переносицу.

Послышался мягкий хруст. Молодой Гамелин, выронив меч, схватился за сломанный нос и упал на колени перед Герфегестом.

Дружный рев Орнумхониоров был Герфегесту наградой, от которой он с радостью отказался бы в пользу мягкой постели. Последний Конгетлар чувствовал беспредельную усталость. И все-таки он нашел в себе силы проворно подхватить оба меча и высоко поднять их над головой. Пусть все видят, что его противник обезоружен – он же, Герфегест, вооружен вдвойне!

Артагевд не помнил себя от боли, но он остался жив и это было главным. По правилам благородных поединков жизнь Артагевда теперь безраздельно принадлежала Герфегесту.

– Что ты медлишь? – прошипел сквозь сцепленные зубы раненый Ваарнарк. – Убей Гамелина!

Его слова расслышали ближайшие воины и спустя несколько мгновений весь Дом Орнумхониоров ревел, охваченный жаждой новой крови:

– Убей Гамелина!

Герфегест улыбнулся. Его улыбка была такова, что рев сменился неуверенными выкриками и вскоре затих.

Герфегест швырнул клинок Гамелина наземь и, наступив на полотно меча близ массивной четырехугольной гарды, сломал его. Тысяча пар глаз глядела на него в немом восхищении.

– Довольно? – спросил Герфегест.

17

Они подожгли тело императора. В его плоть вошел священный огонь, его легкость вознеслась к Намарну. «Голубой Полумесяц» вышел в море и прах императора повстречался с Синевой Алустрала. Тихая это была встреча.

И тогда они назвали себя Хранящими Верность.

Они прибавили к своим родовым знаменам штандарт с императорским полумесяцем. Они собрали все, что смогли собрать для далекого похода на север.

На долгих три дня Ганфала скрылся в Молочной Котловине. Он не взял с собой никого. Вскоре он вернулся. Спустя два дня из Наг-Кинниста исчезла единственная «морская колесница», принадлежавшая лично Ваарнарку. Вместе с ней исчез Горхла.

Жизнь Артагевда взял себе Герфегест и никто не посмел противиться его воле.

Молодой посол быстро поправился. Умелые костоправы Орнумхониоров под бдительным надзором Герфегеста привели в порядок изувеченный нос Гамелина, и Герфегест ощутил неожиданный подъем духа. Хоть что-то в этом страшном мире боли, убийств и страданий повернулось к лучшему. Пусть даже это «что-то» – несчастный нос молодого Гамелина.

Герфегест не узнавал себя. Он спас Гамелина и чувствовал, что не только не жалеет, но и, напротив, ужасно доволен этим.

Вскоре корабль Гамелинов беспрепятственно уплыл на север, увозя с собой ненависть, жажду мести и прах Сорнаксов. Что увозит в своем сердце Артагевд, Герфегест не знал. Это открылось ему позже.

С того дня как «Голубой Полумесяц» вошел в гавань Наг-Кинниста, минуло две недели. Флот был собран и подготовлен к выступлению. В Сармонтазаре начинался месяц Алидам, когда корабли Хранящих Верность, оставив за кормой башни Наг-Кинниста, выступили в поход против мятежников.

Мир все еще был цел. Что происходит сейчас в стане Гамелинов, куда будет направлен их следующий удар, что творит Стагевд на Священном Острове Дагаат – не знал никто. И даже Ганфала делал вид, что не знает этого.

18

Уже четвертый день корабли шли строго на север. Днем на это недвусмысленно указывало солнце, ночью – Намарн.

Герфегест находил это достаточно странным, поскольку Священный Остров Дагаат лежал к северо-востоку от Наг-Кинниста. Более того, учитывая необходимость обогнуть земли Хевров, лежащие на Свен-Илиарме – центральном острове Империи, – флоту Хранящих Верность, по представлениям Герфегеста, следовало бы сейчас держать курс строго на восток.

Некоторое время Герфегест смотрел на это сквозь пальцы. Но вечером четвертого дня, когда подул устойчивый южный ветер и Ганфала приказал поднять в помощь гребцам паруса, что означало еще более быстрый бег на север, Герфегест не вытерпел.

– Что все-таки происходит? – спросил он в некотором волнении.

– А-а! – лукаво улыбнулся Рыбий Пастырь Герфегесту. – Бдительное око Идущего Путем Ветра наконец углядело неладное! А я-то уж стал думать, что ты прозреешь только под стенами Наг-Нараона!

– Наг-Нараона? – переспросил Герфегест и у него похолодело под сердцем. – Мы направляемся в самое сердце владений Гамелинов?

– Да, потому что нам больше некуда направиться, – жестко сказал Ганфала. – Основные силы мятежников сейчас находятся к востоку от Свен-Илиарма. Они стерегут Дагаат, а заодно и надзирают над Пелнами, чтобы те не вздумали отложиться. Там нас ожидает верная смерть. Даже с «темным пламенем». Кстати, я почти не сомневаюсь в том, что твой Артагевд, – с этими словами Ганфала тонко улыбнулся, – первым делом подобьет Гамелинов к разорению Наг-Кинниста. И будет по-своему прав. Как бы то ни было, путь к западу от Свен-Илиарма сейчас свободен и будет свободен еще какое-то время. Сама судьба подсказывает нам решение – пройти этим путем и сокрушить Наг-Нараон, в котором таится Сердце Силы Гамелинов.

Герфегест не стал спрашивать, откуда у Ганфалы такие сведения о флоте мятежников. В конце концов, на то он и Рыбий Пастырь, чтобы находить не вполне обычных осведомителей. Среди обитателей подводного царства, например. Его интересовало другое.

– А если нас все-таки обнаружат дозоры, к примеру, Эльм-Оров, пока мы будем проходить между их землями и Свен-Илиармом?

– Тогда все решит скорость. Кто добежит быстрее до Наг-Нараона, тот и будет первым состязателем победы. Кто окажется проворнее – «Голубой Полумесяц» или «Черный Лебедь»? – Ганфала подмигнул Герфегесту.

Надзирающий над Равновесием явно был счастлив. Грандиозная игра со смертью была его призванием.

Глава 6

Битва обреченных

1

– Если они ударят первыми, мы едва ли унесем ноги, – сказал Первый кормчий «Голубого Полумесяца».

– Если мы не ударим первыми, некому будет уносить ноги, – отрезал Ганфала.

Кормчий отвесил низкий поклон и удалился. Был ясный летний день, но любоваться видами пролива Олк ни у Ганфалы, ни у Герфегеста не было желания. Положение Хранящих Верность оставалось весьма шатким.

– Это будет битва обреченных, – заметил Герфегест, вглядываясь в даль.

…Бесконечная Синева Алустрала и медлящий вдалеке, на линии горизонта, флот Стагевда…

– Пятьдесят против ста семидесяти. Быть может, стоило выждать и собрать побольше сил?

– Мы должны разбить Стагевда сегодня. Пустить на дно все его корабли до единого. Отдать на корм рыбам и каракатицам все его войско. Убить Стагевда. После этого можно будет покончить с его девкой, – наградил Герфегеста чеканной ясностью формулировок Ганфала. – И иного понимания сегодняшнего дня я себе не мыслю.

Герфегест пожал плечами. Ганфала ведает нечто, о чем он, Герфегест, не догадывается? Быть может, магические таланты Ганфалы настолько богаче талантов Стагевда и Харманы, что тройное превосходство в силах его не устрашает?

В последнее Герфегесту отчего-то верилось слабо.

Противник, несмотря на преимущество, не спешил выступать. Почему? Что там вообще, Хуммер их раздери, творится?

– В таком случае чего ждем мы? – не скрывая раздражения, спросил Герфегест.

– Мы хотим знать, чего ждут они, – загадочно улыбнувшись, ответил Ганфала. – Я послал туда нагиров.

Нагирами именовались боевые пловцы – шпионы и убийцы. При помощи дельфинов и иногда других морских животных они проникали в стан врага и выполняли особые поручения алустральских владык.

Герфегест понимающе кивнул, хотя даже ему, Идущему Путем Ветра, было не вполне понятно, каким образом нагирам удастся средь бела дня разнюхать хоть что-нибудь и при этом выжить? Но это, похоже, Ганфалу не волновало. Его вообще мало что волновало.

2

– О Рыбий Пастырь, Надзирающий над Равновесием! – затараторил слуга, отвесив три низких поклона. – Нагиры вернулись. Соизволите ли вы принять их?

– Незамедлительно, – бросил Ганфала и жестом увлек Герфегеста туда, где располагались шикарные апартаменты покойного императора, где оный обыкновенно принимал вассалов, гостей и просителей.

Они покинули палубу гораздо стремительнее, чем позволяло их положение «несравненных и благородных мужей».

Ганфала определенно возлагал на нагиров большие надежды. Чувствовалось, что от их слов и их языкастой добычи будет зависеть многое.

Герфегест тоже ощущал некую нервическую приподнятость настроения. Он был достаточно проницателен, чтобы понимать: великий Ганфала приблизил его к себе для великого дела. Но ни одного великого дела еще не было сделано! Когда же пробьет звездный час Герфегеста, как не в преддверии судьбоносного сражения?

Он не ошибся.

– О великий Ганфала, мы сделали все, что было приказано, – начал здоровенный детина в мокрой набедренной повязке.

Его кожа неестественно блестела от китового жира. Такая смазка позволяла пловцу проводить в холодных течениях пролива Олк долгие часы. Но и со смазкой простой смертный не прожил бы в такой холодной воде и получаса – здесь нужно было особое мастерство.

Здоровяк с наголо обритой головой был старшим в отряде нагиров. Ганфала сел и одобрительным жестом побудил нагира продолжать.

– Мы выкрали Понна, старшего над гребцами файеланта «Броненосный Тур», флагмана Эльм-Оров. Мы схватили второго кормчего корабля Стагевда и пытали его.

– Говори же, – с нескрываемым нетерпением сказал Ганфала.

– Никто не осведомлен о планах Стагевда. Похоже, они не готовятся напасть первыми. Гребцы отдыхают, кормчие возятся с лоциями. Сам господин Стагевд затворился вместе с капитанами четырех флагманов в каюте на борту «Черного Лебедя». Я прошел по трем палубам. Я проткнул язык трем морякам. Но никто из них не сказал ничего, что стоило бы упоминания.

– Да, – задумчиво пропел Ганфала. – Я слыхал, Стагевд когда-то хвалился, что если бы его срамной уд знал о его планах, он бы отрезал и выбросил свой уд вон, на корм рыбам, и раздобыл бы новый, глухой.

И хотя ни одного слова порицания еще не было сказано Ганфалой, по всему было видно, что Пастырь недоволен. Чем чревато его недовольство, знала даже самая последняя корабельная крыса.

– Мы притащили Понна на борт. Правда, он плохо перенес путешествие, – робко добавил нагир. – Но через час или самое большее через два…

Герфегест знал, как происходят подобные путешествия. Нагиры привязывали пленного к спине ручного дельфина, зверя столь же незаменимого, как и лошадь для благородного гиазира в Сармонтазаре. Понукаемый нагирами, дельфин несся во всю прыть к месту назначения.

Пленному, рот которого, разумеется, был забит кляпом, приходилось несладко: дышать только носом, когда тебя то и дело накрывает волна, тяжело, почти невозможно. Далеко не все переносили такое путешествие. Выжившие же, когда их поднимали на борт, были немногим краше утопленников.

Ганфала вскочил со своего кресла столь резко, что вздрогнул даже ко всему привычный Герфегест.

– Пусть так. Пусть никто ничего не знает. Но скажи мне одно, только одно… – Ганфала начал приближаться к разведчику мелкими, мягкими шажками.

Не выдержав тяжелого взгляда Надзирающего над Равновесием, нагир упал на колени. Видимо, в таком положении он чувствовал себя в большей безопасности.

– Я все скажу господин, все… скажите только, что надо сказать! – лепетал пловец.

– Скажи мне, на каком из кораблей Хармана, Хозяйка Дома Гамелинов? Или это тоже тайна за семью печатями? Или ты попросту разучился служить Равновесию верой и правдой? Может, кто-то заплатил тебе больше, чем Рыбий Пастырь? Отвечай же, где Хармана…

Рыбий Пастырь говорил почти шепотом, но от его шепота у нагира встали дыбом власы числом семнадцать. Однако пловец едва не заплакал от счастья: он знал, знал ответ на этот каверзный вопрос!

– С позволения сказать, – зачастил нагир, не отрывая глаз от праха под ногами Надзирающего над Равновесием, – Харманы нет ни на одном из кораблей. Госпожа Хармана изволит… то есть она есть… она осталась в Наг-Нараоне! Надсмотрщик над гребцами с «Черного Лебедя», которому я перерезал горло немногим после, сказал мне, что госпожа Хармана не изволила присоединиться к господину Стагевду, и он сам видел, как она провожала флагман, стоя на пристани…

– Достаточно! – взревел Ганфала ревом кита в сезон случек. – Ты будешь жить, морская падаль! Ты принес добрую весть!

Что-то глухо шмякнулось на пол. Герфегест обернулся. Это упал нагир.

Упал… в обморок!

3

– Звезды благоволят нам, Конгетлар! Эта грязная тварь Хармана оставила Стагевда разбираться с ошметками наших сил в одиночестве, – потирая руки, сказал Ганфала, когда нагир, пришедший-таки в себя спустя несколько коротких колоколов, по-рачьи пятясь задом, исчез за дверью каюты.

Герфегест отметил, что, пожалуй, ни разу не видел Ганфалу таким довольным.

Его глаза улыбались – загадочно и в то же время зловеще. Он энергично ходил по каюте – туда-сюда, туда-сюда. Всплеск активности был налицо. Видимо, нагиру удалось изрядно поднять настроение Надзирающего над Равновесием!

Единственное, чего не мог понять Герфегест, – какая им выгода от того, что Хармана осталась в Наг-Нараоне. Но Конгетлары славятся терпением и сдержанностью. Герфегест счел за лучшее предоставить Ганфале самому выложить все, что он сочтет нужным.

– Наг-Нараон – логово Гамелинов. Это место, где Стагевд впервые познал свою малолетнюю сестру Харману. Впрочем, тогда ее звали Синнэ; имя Хармана она получила, когда ей исполнилось шестнадцать. Именно в Наг-Нараоне – средоточие их магической силы. Наг-Нараон – ключ к могуществу Гамелинов. Сердце Силы Гамелинов упрятано под тем ложем, где их тела еженощно встречаются в любовном танце.

– Хармана приходится кузиной Стагевду? – поинтересовался Герфегест.

Он, разумеется, и раньше знал, что Хозяева Гамелинов – родственники. Доходили до него и слухи о том, что они состоят в любовной связи. Но получить подтверждение этого из уст самого Надзирающего над Равновесием было вовсе не то же самое, что прислушиваться к сплетням, которыми развлекаются матросы во время ночных бдений в дозоре.

– Хармана не кузина Стагевду. Она его родная сестра. Младшая, разумеется. Она на семнадцать лет моложе него. Пока они были просто братом и сестрой, никто из них не мог тягаться со мной даже в таком нехитром деле, как приручение каракатиц. Но когда они стали мужем и женой, их сила учетверилась. Кровосмесительная связь Стагевда и Харманы сделала Гамелинов самым могущественным из Благородных Домов. К несчастью, Конгетлары ушли в небытие. И не было больше в Алустрале никого, кто мог бы противостоять нечестивцам…

Герфегест вежливо кивнул. Разглагольствования о том, насколько полезны были Конгетлары, до которых таким охотником был Рыбий Пастырь, успели ему порядком наскучить. «Если Конгетлары и вправду были столь незаменимы, зачем потребовалось топить в огне Наг-Туоль и варить в кипящем масле отпрысков мужеского пола, которым удалось уцелеть после пожара?»

Вообще все, что говорил Ганфала о Конгетларах, отдавало фальшью и нарочитостью. Но Герфегест не любил вспоминать об этом. Всегда приятнее считать, что твои сегодняшние союзники – самые искренние люди во всем мире.

Герфегест испытующе посмотрел на Ганфалу – не балуется ли тот, часом, чтением его, Герфегеста, мыслей? Но Рыбий Пастырь, похоже, был слишком поглощен Гамелинами.

– …Битва едва ли начнется раньше сегодняшнего вечера, – продолжал Ганфала. – А скорее всего она начнется завтра утром. У нас есть время, Герфегест.

– Время на что? – Герфегест вздернул левую бровь. С самого утра он чувствовал, что настал его черед потрудиться на благо Хранящих Верность. А в последний час он даже начал догадываться, в каком именно направлении придется трудиться.

– Время на то, чтобы убить Харману.

«Убить? Харману? – нахмурился Герфегест. Однако он не торопился с комментариями. – Похоже, ничего не изменилось за четырнадцать лет в Синем Алустрале. Когда готовят погребальную церемонию для главы какого-нибудь зарвавшегося Дома, здесь по-прежнему не находят никого лучше Конгетларов. Как они, интересно, обходились без нашей помощи в последние годы?»

Он не выказывал никакой живости в обсуждении вопроса. Что тут обсуждать? Для себя он давно все решил. Сначала он убьет Стагевда, а потом Харману. Или в обратном порядке. Похоже, именно в обратном порядке.

– Ты, Герфегест Конгетлар, будешь тем человеком, который уничтожит Харману. Если ты убьешь ее, силы Стагевда иссякнут так же быстро, как мелеет бассейн, чье мозаичное дно изъедено трещинами, – с нажимом на слове «трещины» произнес Ганфала. – Ты доберешься до Наг-Нараона вплавь, как это делают нагиры. Я дам тебе пару лучших дельфинов – ты долетишь быстрее молнии. Затем ты найдешь ее. Это будет несложно. Надеюсь, Конгетлар, ты сделаешь все, как этого требуют честь и обычаи твоего Дома…

– И не будет никого, кто сможет мне в этом помешать, – мрачно заметил Герфегест, Рожденный в Наг-Туоле, чья судьба – удерживать равновесие в Мире Воды, отсекая отжившее.

4

Долгих четыре часа Герфегест провел в ледяной воде, обнимая шею дельфина – беспокойного, но исключительно послушного существа из морских конюшен Орнумхониоров.

«Ему восемь лет, это наш лучший зверь», – шепотом сообщил ему Ваарнарк, который, конечно же, догадался, что от исхода миссии Герфегеста будет зависеть исход надвигающегося с неумолимостью рассвета сражения.

Герфегест не был нагиром. Он плохо понимал язык морских животных. Он не мог толком общаться с боевыми дельфинами. Он следовал Путем Ветра, но не Путем Воды. Ему было очень неуютно и он чувствовал: силы его тают с каждым ударом сердца. И потому, когда Наг-Нараон открылся ему в бледном сиянии луны, он был несказанно счастлив.

Второй дельфин следовал сзади. Он был избавлен от седока, зато изрядно нагружен поклажей. В непромокаемых мешках, сшитых из плотной холщовой ткани, просмоленной на совесть и обмазанной жиром снаружи, лежало все, что только может понадобиться вышедшему на охоту Конгетлару.

Меч, выкованный Элиеном Звезднорожденным, Белым Кузнецом Гаиллириса, владетелем Орина. Дюжина метательных кинжалов. Лук и стрелы. Духовое ружье. Крохотный нашейный футляр для отравленных игл. Запечатанный наглухо ларец, в котором ждали своего часа не менее восемнадцати разновидностей ядов. Некоторые из них действовали мгновенно. Некоторые заставляли ни о чем не подозревающую жертву мучиться неделями.

Четыре шелковые «змеи» лежали подле всего этого разнообразия. «Гадюками» или «змеями» Конгетлары звали шелковые шнуры различной толщины. Набор «кошек» – тройные восьмипалые и пятиножки. Они понадобятся Герфегесту, когда он будет карабкаться на стену Наг-Нараона. Веревочная лестница с крючьями на концах – тоже незаменимое подспорье.

В довершение всего на дне мешка покоился весьма опасный сувенир из Сармонтазары. «Лапа снежного кота» – так звали его горцы, которые, в свою очередь, заимствовали ее в Итарке. Алустрал не знал такой игрушки – пять металлических пальцев, которые надевались на руку, словно перчатка. Очень необычная перчатка.

«Лапой снежного кота» в ближнем бою горцы наносили своим противникам чудовищные рваные раны. Мертвительная сила удара «лапы» была в три-четыре раза выше, чем у обычного кинжала, поскольку вместо одного лезвия плоть вражины одновременно поражали несколько. Помимо прочего, при должной технике владения «лапа» позволяла отражать выставленной рукой удары некоторых – не всех – клинков.

До берега оставалось не больше лиги. Ничтожно малое расстояние в сравнении с тем, которое осталось позади. Уставшие дельфины плыли медленно и почти неслышно. Еще чуть-чуть.

5

Когда его ноги зацепили каменистое дно в тени иссиня-черной скалы, над которой пугающей громадой нависало каменное тело Наг-Нараона, цитадели Гамелинов, Герфегест отпустил дельфинов. Они не уйдут далеко. Морские лошадки будут ждать его всю ночь, день, неделю или две недели, если понадобится. Они всегда будут поблизости. Условного свиста им будет достаточно, чтобы явиться на зов хозяина.

Герфегест снял со спины животного груз и вылез на берег.

Укромный грот, который Герфегест заприметил издалека, будет ему временным укрытием. Нужно восстановить силы, согреться, надеть снаряжение. И не забыть разукрасить скулы, лоб, нос, щеки серо-зеленой краской, которая превратит броское белое пятно лица в расплывчатое ничто.

Выкладывая содержимое мешков на скользкие камни грота, Герфегест предавался насущным размышлениям. О Хармане. О количестве стражи, охраняющей свою госпожу. О расположении комнат. Находясь на «Голубом Полумесяце», он получил о плане замка лишь общее представление и даже всевидящий Ганфала не смог помочь ему.

«Они окружили Наг-Нараон непроницаемой Завесой Силы. Их любовь питает ее и мешает мне видеть», – в бессилии развел руками Ганфала, когда Герфегест попросил его о помощи.

К счастью, еще на подступах к Наг-Нараону Герфегест смог вычислить окна всех спальных покоев – и покоя Харманы в том числе. Гамелины строили свои замки на тот же манер, что и Конгетлары. Наг-Нараон был если не родным, то двоюродным братом сожженного Наг-Туоля. А уж образ родного замка Семя Ветра возвратило Герфегесту во всех милых, щемящих сердце подробностях.

Одевшись, Герфегест рассортировал снаряжение. Все, что понадобится ему для подъема по скалам и стенам, он сложил в заплечный мешок. Меч вложил в заспинные ножны. Метательные кинжалы вложил в продолговатые кармашки на специальном поясе. Духовое ружье отправилось поближе к мечу: он вложил полую трубку в футляр, который накрепко соединил с ножнами при помощи специальных защелок. Медный цилиндрик с отравленными иглами повесил на шею. Яды, лекарства, «железный град» и прочую мелкую, но полезную ерунду – в мешочек, пристегнутый к поясу справа.

Одну из шелковых «змей» он обмотал вокруг левой кисти. У этой «змеи» – свое особое предназначение. Ее Герфегест приготовил специально для Харманы.

Конгетлары никогда не убивали женщин мечом. Даже если это были женщины-воительницы.

«Для женщин – яд и веревка», – учил Герфегеста Зикра Конгетлар.

И хотя в жизни этот запрет нередко нарушался, Герфегест был намерен следовать правилу со всей строгостью. Он задушит Харману шелковым шнуром. Ибо месть Гамелинам должна быть местью Хозяина Конгетларов, а не заказным убийством, как этого хотелось бы Ганфале.

Настала пора нанести на лицо узор синей краской поверх сплошного слоя темной серо-зеленой. Два экспрессивных зигзага на лбу. По два – на каждой скуле. Две точки на подбородке. «Ветер в ореховой роще» – назывался этот узор у Конгетларов.

Все.

6

«Замок Восьми Террас» – так называли Наг-Туоль в лучшие времена. В Наг-Нараоне террас тоже было восемь.

Герфегест раскрутил «кошку» и запустил ее вверх, рассчитывая перебросить ее через каменный парапет первой террасы. Стальные лапы «кошки» были заботливо обмотаны пенькой. Удар о камень вышел настолько тихим, что даже чуткий слух Рожденного в Наг-Туоле не различил его за рокотом прибоя. Герфегест вытравил несколько локтей веревки. Потом веревка заупрямилась, перестала поддаваться и натянулась. Вроде бы «кошка» зацепилась вполне надежно.

Герфегест начал подъем.

Он не сомневался в том, что три нижние террасы не охраняются. В самом деле на то, чтобы как следует охранять замок по всему периметру, у Гамелинов сейчас просто не хватит бойцов. Флотилии – а значит, и дружины – Стагевда распылены по всему Синему Алустралу, а резервы брошены в пролив Олк, навстречу Хранящим Верности.

На четвертой террасе Герфегеста ожидала сонная стража. Двое.

Они не разговаривали, но Конгетлару не нужно было слышать голоса для того, чтобы определить количество и воинскую выучку людей. Ему достаточно было звука их дыханий. Он услышал их, когда находился одной террасой ниже.

Герфегест бросил вбок стальную градину и вжался в скальный откос, местами укрепленный каменной кладкой на строительном растворе из лорнуомских улиток. Градина покатилась с ритмичным постукиванием. Первый охранник, возложив тучное брюхо на парапет, перегнулся вниз и принялся высматривать источник подозрительного стука.

Отравленная игла выскользнула из духового ружья, и охранник, издав тихий предсмертный вздох, остался лежать как лежал – брюхом на парапете. Второй получил иглу в ухо. Оба умерли мгновенно – иглы Герфегеста были напоены самым ядреным ядом Синего Алустрала. Орнумхониоры приготовляют его, вываривая вместе со слизью верткой и баснословно редкой рыбки-глазогрызки почки и печень рабов, погибших от удушья в серном дыму. Не случайно, разумеется, погибших. Эффект превосходил все ожидания – иногда люди умирали, не успевая договорить до конца слово из двух слогов.

Пятая и шестая террасы также были пройдены при помощи духового ружья.

Герфегест не пользовался им почти пятнадцать лет, справедливо считая его оружием предателей и трусов, неспособных к честным поединкам. Но теперь ему было просто плевать на такие вещи, как «честь благородного мужа». Все, чего он хотел, – убить госпожу Харману. Стражники были лишь помехой на его пути, которую следовало устранить быстро, надежно и бесшумно. Духовое ружье и отравленные иглы подходили для этой цели как нельзя лучше.

Когда Герфегест преодолел седьмую террасу и был близок к тому, чтобы взобраться на последнюю, охраняемую наиболее бдительно, запас отравленных игл в медном цилиндрике иссяк. Иглы, обработанные именно этим ядом, стоили куда дороже золота и было их, увы, ровно восемь штук.

Герфегест остановился в нерешительности. Если он ввяжется в поединок, ему не добраться до Харманы. Пройти незамеченным мимо восьми хорошо вооруженных людей, чей долг – оповестить о приближающейся опасности хотя бы и ценой собственной жизни, тоже не получится.

Рожденный в Наг-Туоле огляделся.

Сравнительно близко было темное зарешеченное окно трапезной. По крайней мере близко по вертикали – оно находилось практически на уровне глаз Герфегеста. А по горизонтали – ерунда, каких-то десять саженей.

Герфегест глянул вниз. Под окном вниз спускалась пара зубчатых скальных уступов, которые затем переходили в отвесный обрыв. Волны томно плескались между острыми камнями, на такой высоте шум прибоя казался грудным воркованием какой-нибудь милой Горлицы Хуммера. Упасть вниз с такой высоты – надежный способ мучительного самоубийства. Поразмыслив чуток о возможных (а на самом деле невозможных в его положении) способах страховки, Герфегест наконец решился.

Он тщательно смазал руки «глиной Конгетларов», жирной, но мгновенно застывающей и не крошащейся субстанцией, которая скромно ждала своего часа на дне холщового заплечного мешка, и снова взглянул вниз. На сей раз чтобы удостовериться, что никто не следит за ним с нижних террас. Впрочем, опасения его были излишни: всех мыслимых соглядатаев он умертвил. У Стагевда и впрямь оставалось совсем немного людей, которых можно было оставить для охраны Наг-Нараона.

Потом он ободряюще улыбнулся собственному безумию и полез по скале к темному провалу окна трапезной. «Человек, у которого есть цель, может все», – учил его Зикра Конгетлар.

Герфегест больше не смотрел вниз. Вся его жизнь была теперь сосредоточена в десяти крепких, почти стальных пальцах. Его мышцы наполнились шипучей радостью большой опасности. Внутри живота разлилась щекочущая нервы легкость. Он выверял, высчитывал каждое движение. Очень уж не хотелось умирать!

7

Преодолев очередную пядь, Герфегест замирал, чтобы выровнять дыхание и вслушаться в темноту. Похоже, на площадке, где томились стражники, о его предприятии пока не подозревали.

Когда до искомого окна оставалось не больше трех шагов, он снова смазал руки «глиной Конгетларов». Было бы совсем обидно сорваться, находясь на таком пустячном расстоянии от цели. Он нащупал рукой очередную зацепку и уже был готов переместить вес тела с правой ноги на левую и податься вперед, как часть того, что он принял за скальный выступ, зашевелилось и вырвалось из-под руки. Пальцы ухватили пустоту.

Летучая мышь, мерзавка.

Ноги Герфегеста беспомощно болтались над пропастью и лишь левая рука теперь удерживала его от короткого и такого невдохновенного полета. Как назло, его правая нога, пытаясь обрести точку опоры, сорвала неустойчивый скол скалы, который породил целую осыпь. Зловредная стайка мелких камешков понеслась вниз, подчиняясь первопричинным законам бытия, влекущим всякое вещное тело в бездну.

– Что там, Нор? – поинтересовался стражник, подходя к краю восьмой террасы, так же как и все предыдущие огражденной парапетом из серого греоверда.

– Хоть убей, не вижу, – отозвался другой.

– Та то ж мыши балуют, их тут Хуммерова гибель! – пробасил третий.

Шаги удалились. Герфегест знал, что стражникам Синего Алустрала запрещается играть в кости под страхом отсечения правой руки. Но, похоже, мужички нашли себе развлечение не хуже костей. Стража восьмой террасы играла в тупую солдатскую игру на пальцах со все объясняющим названием «четыре по два». Первый охранник проигрывал – видимо, у него были проблемы с самосогласованностью движений. Остальные двое следили за движениями его пальцев с нескрываемым интересом – их ожидал скорый выигрыш. Это и спасло Герфегеста, которого при ближайшем рассмотрении было довольно тяжело спутать с нетопырем.

Остальные два сторожевых пикета, прохлаждавшиеся на восьмой террасе, перекликнулись со своими и ограничились невдохновенным злословием.

Герфегесту не хотелось умирать. И судьба была к нему благосклонна. Покачавшись на пальцах левой руки две немыслимые минуты, он наконец умудрился ухватиться правой за отдаленную выемку. Он, конечно, приметил бы ее сразу, если б дело было днем. Ночью она была почти неразличима в бледном сиянии луны, превращавшем предметы в тени, а тени – в новые несуществующие предметы.

Спустя полтора коротких колокола Герфегест оказался у зарешеченного окна трапезной.

Путь к госпоже Хармане был открыт – стоило лишь поднять решетку. Видимо, владетели Наг-Нараона не верили, что неприятельский лазутчик сможет пробраться так высоко и далеко незамеченным и, соответственно, безнаказанным. В сущности, не поверил бы в это и Герфегест, будь он хозяином Наг-Нараона. Случившееся с ним следовало назвать чудом, объяснение которому, впрочем, ему суждено было обрести совсем скоро.

8

Вопреки ожиданиям Герфегеста, комната, окно которой приветственно отворилось для него, оказалась отнюдь не трапезной.

Похоже, Гамелины не были любителями пировать в обществе своих вассалов, как это принято в других Домах. Трапезная была переоборудована под фехтовальный зал.

Все, что видел Герфегест в нечетком свете полночи, свидетельствовало в пользу этого. Стены, пол и даже потолок были обшиты тростниковыми циновками. В центре располагались четыре стойки с деревянным оружием, сработанным из прочного горного кедра. Длинные и короткие мечи, шесты, цепы, дубинки, алебарды… Все что душе угодно. Для тех, кто хочет научиться убивать с толком, расстановкой и должным изяществом.

Герфегест крался, словно голодный молодой горностай. Путь Ветра – это Путь тех, кто не оставляет следов и не привлекает к себе внимания. Он прошел по длинному, совершенно темному коридору, набитому всякой подсобной мелочью, не издав ни единого звука, ничего не опрокинув, ни к чему не притронувшись. Что значит призвание!

Пятнадцать лет назад Герфегест вот так же пробирался по подвалам Эльм-Туоля, второго по значимости и великолепию замка Эльм-Оров, также прозываемого Золотым Журавлем. Это было его второе крупное задание. И последнее в жизни заказное убийство. Можно даже сказать, что в тот день Герфегест в последний раз был Конгетларом.

Из подвалов, где располагались самые богатые в Алустрале винные погреба Эльм-Оров, его путь лежал наверх. Он должен был проследовать по узкой потайной лестнице в комнаты третьего яруса. Затем разыскать комнату слабоумного сына старого Хозяина Дома. Герфегест отлично помнил его имя – Гелло. Бросить яд в чашу для умывания лица, стоящую у изголовья его ложа, и уйти прочь вечером следующего дня, переждав в укромном месте ночь и дождавшись известия о смерти единственного наследника Дома.

Тогда музыку заказывали Орнумхониоры. Не Ваарнарк, нет – он был тогда всего лишь опальным вассалом, раздувающим смуту в землях соседей по знаку Тунца. Тогда Ваарнарк был на стороне Ганантахониоров. Но теперь об этом как будто никто не помнил.

Именно Орнумхониоры хотели, чтобы Хозяин Дома Эльм-Оров лишился своего бесноватого наследника. Этому было две причины. Во-первых, в случае смерти старика Хозяином Эльм-Оров становился дурачок Гелло, а Орнумхониорам не хотелось иметь в союзниках дурачка. А во-вторых, в случае смерти Гелло Хозяин Дома должен был уйти на двухнедельный срок в удаленное ущелье Двух Смеющихся Тритонов для совершения траурных обрядов очищения. Такое добровольное отречение от дел со стороны Хозяина Дома – пусть даже и временное – было Орнумхониорам на руку. За две недели многое можно переиначить по своему вкусу в расстановке сил внутри Дома, если только уметь. Орнумхониоры умели.

Тогда Герфегест выполнил свою непоэтическую миссию безукоризненно.

Да, пятнадцать лет назад он был слишком юн для того, чтобы задумываться о разнице между добром и злом. Об убийстве за деньги и убийстве из мести. Понимание этой разницы («видение Границы» – как говорил Элиен) пришло к нему гораздо позже – уже после того, как его память, рассыпавшаяся на тысячу разрозненных осколков милостью Врат Хуммера, стала по крупицам возвращаться к нему благодаря Семени Ветра.

Но тогда, в Золотом Журавле, он особо не задумывался над тем, что делает – так поступали все, убийцами была вся его родня мужеского пола. Он проник в спальный покой Гелло через тайную дверь для доверенных слуг, высыпал яд в чашу для омовения и, для верности, в серебряный кувшин с водой. Когда поутру Гелло – тучный невысокий мужчина, лишенный растительности на лице – опустил в чашу свои руки, когда он поднес их вместе с напоенной смертью водой к глазам и отер руками лицо…

Герфегесту не хотелось знать, что было дальше. Но он, увы, слишком хорошо учился, он помнил признаки действия каждого и был обречен оставаться с Гелло мысленно, умирая вместе с ним. Чудовищные волдыри вмиг покрыли кожу наследника Дома Эльм-Оров. Нечеловеческая, нестерпимая боль вгрызлась ему в глаза. Его вырвало кровью. Он бросился на колени и как-то очень не по-человечески взвыл.

Крик наследника, помешавшегося вдвойне – на сей раз от боли, – слышали даже рыбаки, которые промышляли далеко в море. Герфегест тоже слышал этот вопль – череда каменных стен, отделявших его, притаившегося в винном погребе, от покоев Гелло, не смогли заглушить ликующей песни смерти, спетой ею губами безумца. Он и сейчас иногда слышал эту песнь – из неласковых глубин ночных кошмаров.

9

– Эй, кто это? Это ты? – Стражник, которому был поручен самый безответственный, как казалось назначившему его сотнику, участок – выход из подвалов, – был первым человеком Гамелинов, которому чуть было не посчастливилось сойтись с Герфегестом в почти честном поединке. Его товарища Рожденный в Наг-Туоле убил только что, задушив тончайшим шнурком. Не совсем таким же, какой был намотан на его руку – «змею» Герфегест берег для Харманы и потому не хотел осквернять ее случайной смертью низкородного стража. Другим. Но тоже крепким и безжалостным.

В первое мгновение стражник принял Герфегеста за своего напарника, отлучившегося по нужде.

– Тунтак? Ты? Да не морочь же меня, псы сношай твою мать… ты скажи, это ты или кто? – В голосе стража спорили страх и раздражение.

– Это я. Но я не Тунтак, – прошептал Герфегест и снес стражу голову, сразу же вслед за этим отскакивая как можно дальше назад.

Он не хотел являться к госпоже Хармане с ног до головы перемазанным чужой кровью. Почему? Герфегест не стал искать ответа на этот вопрос, удовлетворившись слабоватой версией о врожденной чистоплотности.

Он двинулся дальше. Спальный покой Харманы располагался на четвертом ярусе замка.

Герфегест просто не мог себе позволить проходить второй ярус, отправляя в Земли Грем души всех охранников, которые могли встретиться ему на пути. Теперь он был еще более ограничен во времени, чем раньше. Он не знал, сколько раз за ночь сменяется стража в Наг-Нараоне. Но рассчитывал на худшее. Выходило, что на все про все у него не более получаса.

Торопиться Герфегест не любил и не умел. Он прополз по-пластунски весь коридор второго яруса. Очень некстати было связываться с молодцами, клюющими носами возле лестницы. В этот раз ему снова удалось остаться незамеченным! В какой-то момент его везение уже начало казаться ему самому подозрительным. Но он отбросил свои подозрения прочь как несвоевременные.

Он вылез в окно и снова пустил в дело трехпалую «кошку». Здесь расположение окон было более удачным – оно позволяло путешествовать по стенам без опаски оказаться замеченным. Окон на северном фасаде было сравнительно мало. А те три окна, к которым стремился Герфегест Конгетлар, были окнами спального покоя Харманы.

Герфегест повис под крайним окном и прислушался. Кто бы ни был в спальных покоях Харманы, он не спал. Этот некто мерил комнату беспокойными шагами. Гамелины, похоже, тоже страдали бессонницей.

К счастью, окно было не заперто и, более того, распахнуто настежь. Кованая решетка – два черных лебедя в зарослях остролиста – слегка подрагивала, издавая гулкие, тревожные звуки.

Еще минута и он увидит Харману.

10

Как он представлял себе Харману, Хозяйку Дома Гамелинов, виновную в смерти его возлюбленной Тайен? Что он знал о ней – женщине, которую собирался убить?

Перед тем как сделать последний рывок, Герфегест задал себе этот вопрос. На такой вопрос никогда бы не сподобился человек Алустрала. Тот, собравшись мстить, отомстит быстрее, чем первые «соображения» найдут дорогу в его голову. Этот вопрос был вопросом человека Сармонтазары, и Герфегест прекрасно отдавал себе в этом отчет.

Дурно это или хорошо, но он давно перестал быть таким Конгетларом, какими были его кровники: красавец Вада, чьим девизом было «стрелять и снова стрелять», двужильный Теппурт, на счету которого значилось около трех десятков убитых собственноручно благородных врагов, суровый и мудрый Зикра, выучивший всему Ваду и Теппурта. Впрочем, все они умерли, а он, Герфегест, остался. Он – новый Хозяин Дома. И он имеет право быть другим.

Хармана Гамелин. Он знал, что она молода. Стагевд старше ее, но он не стар. Стало быть, Хармане никак не больше двадцати пяти. Она наверняка брюнетка, ибо таковы все женщины Гамелинов. Она заплетает волосы в три косы – так водится у «черных лебедей». На ее лице – печать Пути Стали. Этим путем следуют Гамелины. Возможно, она вообще не умеет улыбаться. Разве кто-нибудь видел, чтобы улыбался стальной лебедь?

Ее взгляд. Наверняка это недобрый, проницательный взгляд. Взгляд сверху вниз. Как… у Ганфалы. Герфегест не боялся чужого взгляда – он сам умел смотреть на людей так, что они признавали его правоту почти мгновенно. Герфегест не сомневался, что подобным качеством обладает и Хармана. Трудно быть полновластным Хозяином Дома, если ты вынужден все время убеждать словами. Герфегест знал – мало кого убедишь этими пустозвучными побрякушками рассудка.

Красива она или уродлива? Определенно красива. Безусловно, уродлива. Ибо не может быть по-настоящему красивым существо, напитавшееся коварством и злобой. Как не может быть по-настоящему безобразной женщина, владеющая магией столь искусно. И все-таки – Герфегест не любил лгать самому себе – в глубине души он был уверен, что Хармана Гамелин красива некоей особой, строгой красотой – такой же пронзительной красотой, что делала неприступный замок Наг-Нараон жемчужиной Синего Алустрала.

Легкое и сильное тело Герфегеста взметнулось на подоконник. Мгновением после Герфегест был уже в одной из трех комнат спального покоя Харманы.

Если Хармана позволяет стражникам находиться в комнате во время своих бессонных бдений, он убьет их всех. Сколько бы их ни было. Убьет безо всяких изощрений – эффективно и безжалостно. Если стражи стоят под дверью, как это обычно бывает, он убьет их погодя – после того как решится участь их госпожи. То же самое случится с придворными дамами, приживалками, горничными. Ему не до милосердия.

Если Хармана закричит и стражники бросятся на помощь, им придется умереть несколько раньше. Но что-то подсказывало Герфегесту, что она не закричит. Почему?

11

Первая комната спального покоя была пуста, словно яичная скорлупа, покинутая вылупившимся цыпленком. Вторая тоже. Стражей, стычки с которыми опасался Герфегест, не было. Равно как и служанок, приживалок, горничных.

Обе комнаты были выдержаны в весьма аскетическом духе. Герфегест даже начал опасаться, что, понадеявшись на свою интуицию и знание обычаев Северных Домов, он забрался не в те комнаты. Не тянула эта обитель скромности на святая святых знатной дамы!

Деревянные статуи в нишах – девочка натягивает лук, девочка плетет венок, девочка ушибла ножку. «Но почему одни девочки? Где же мальчики?» – спросил себя Герфегест и, не найдя ответа, продолжил осмотр.

Расшитые магическими знаками гобелены. Редкая, низкая, не очень-то искусно выделанная мебель. Совершенно холодная подушка для сидения – ей давно никто не вверял своих ягодиц. Может, Хармана ночует в другом месте? Кто же тогда мерил шагами комнату?

Только цветы в пузатой приземистой вазе успокоили Герфегеста. Желтые лилии – цветок «черных лебедей» женского пола. И Харманы тоже. От лилий исходил сладкий, тяжелый запах.

«По крайней мере это комната женщины», – с облегчением заключил Герфегест. Он остановился у порога третьей комнаты.

Четыре масляные лампады, притаившиеся внутри хрустальных сосудов, освещали комнату дробящимся, неярким светом.

Ложе – широкое, без ножек – располагалось почти у самого пола, как это было в обычае у Гамелинов. Там, у самой стены, опираясь на подушку, полулежала женщина. Лица ее, скрытого густым черным флером, Герфегест не видел. Тело тоже пряталось под плотной черной тканью. Знак погруженности в глубокие и безрадостные раздумья.

«О чем загрустила? Небось о своем упыре Стагевде?» Герфегест был уверен: женщина не спит. Только что он слышал ее шаги, притаившись у подоконника. Так быстро благородные дамы не засыпают.

Герфегест снял с руки шелковую «змею» и со значением посмотрел на женщину. Госпожа Хармана – если это, конечно, госпожа Хармана – должна прочесть в его взгляде «здравствуй!» близкой смерти. Но Хармана не шелохнулась.

Конечно, она задумала некий трюк. Наблюдает за ним из-под вуали и лелеет на груди какую-нибудь метательную спицу, наверняка отравленную.

Сейчас она метнет ее, а в случае неудачи заорет. Да так, что стены затрясутся. Не удалось мол, справиться самостоятельно, так помогите же! Но он не даст ей заорать. Он обернет вокруг ее шеи шелковый шнур и одним сверхсильным рывком затянет его. А там – будь что будет.

Но отравленное лезвие не устремилось в грудь Герфегесту. Хармана – а это была она, и только она – отбросила с лица черное покрывало и прошептала:

– Я ждала тебя, Герфегест Конгетлар. Я не стану звать стражу. Если бы я хотела обезопасить себя от твоей шелковой «змеи», я бы приказала схватить тебя в тот момент, когда ты сошел со спины боевого дельфина из морских конюшен Орнумхониоров. Но я не хочу. Я знаю, что ты не убьешь меня. И ты тоже знаешь это.

12

Поцелуй Харманы был соленым, словно поцелуй океанской волны. Ее объятия были сродни прикосновениям теплого весеннего ветра, что жонглирует спелыми солнышками мимозы. Ее глаза были двумя окошками в вечность, дрожащую в экстатическом наваждении. И роскоши ее любви Герфегест ничего не смог противопоставить. Его ненависти было недостаточно. Слишком мелка для этого ненависть.

Путь Гамелинов – это не только путь стали, но и путь страсти, ведь сила Гамелинов – в любовном соитии Харманы и Стагевда. Так говорил Герфегесту Ганфала. И с этим были согласны все, включая Артагевда, на глаза которого, и это не укрылось от Герфегеста, то и дело наворачивалась ледяная слеза ревности. Интересно, как можно ее не любить?

Герфегест вошел в Харману так же естественно, как звенящие струи весеннего ручья вливаются в океан. Так же неистово, как ураган срывает соломенные крыши с крестьянских хижин. И он забыл обо всем, что слышал.

Когда Герфегест и Хармана упали на ложе, светильники в хрустальных сосудах разгорелись ярким абрикосово-желтым светом. Жадные руки Герфегеста сорвали с тела Харманы черную вуаль. Под ней не было ровным счетом ничего. Ни платья, ни шелковой рубахи. Впрочем, под ней было нечто более ценное, чем златотканая парча, варанский бархат, тончайший акийорский шелк, – совершенное тело Хозяйки Дома Гамелинов.

Герфегест забыл обо всем, что осталось позади. Для него не существовало ничего, кроме настоящего. Хармана была гением любви – никого лучше ее, ни одной лучше ее.

Алчные губы Герфегеста ласкали ее грудь с напрягшимися от предощущения наслаждения сосками, он слизывал с ее живота невесомый нектар любви, он целовал ее тонкие пальцы и ненасытно впивался в ее губы. Увы, он был готов поклясться кровью Конгетларов в том, что никогда, никогда, никогда ни одной женщине не случалось вызывать в нем такого трепета и такой страсти. Даже Тайен.

Губы госпожи Харманы, трепещущие в неистовствующих страстью поцелуях, собрали с лица Герфегеста всю краску, призванную подменять белизну его кожи причудливым узорочьем темных теней. Ее розовый мягкий язык слизнул две кляксы с подбородка Герфегеста, смел искривленные линии с его лба и скул, пока сам Герфегест входил в Харману мощными и умелыми толчками. Ветер больше не тревожил ореховую рощу.

Герфегест поверил Хармане сразу и безоговорочно.

Он простил ей сразу все грехи и подлости, которые она совершила. И все, которые она еще успеет совершить в будущем. Он простил Хармане все до скончания дней. Так он полагал – в конечном итоге небезосновательно.

Будь она самим исчадием Хуммеровой бездны, ему было все равно. Он любил ее так, как не любил ни одну женщину в мире. Ему хватило нескольких секунд на то, чтобы осознать это в полной мере. Вереница женских лиц, тел, жестов промелькнула в воображении Герфегеста, женщины, девочки и девушки изнемогали в кружении любовного танца, но Герфегест не испытывал ничего, кроме равнодушия.

Ему больше незачем помнить о них. Он больше не желает помнить свою первую женщину, отравленную в Наг-Нараоне. Он больше не желает помнить о тысяче безымянных шлюх. О наложницах грютского царя Наратты и основательных северянках из сегролн Тракта Таная. Он не желает больше вспоминать о Тайен. Пусть упокоится семя ее души – если только у нее была душа – в Святой Земле Грем. Он больше не будет тосковать о предательстве Киммерин. Ему все равно. Теперь у него есть нечто большее, чем любовные интриги и торопливые случки, нечто большее, чем влюбленность и страсть. У него есть вечность. И этой вечности имя Хармана.

Хозяйка дома Гамелинов была совершенна и телом, и лицом. Ее брови были густы, а ресницы длинны. Волосы ее не были заплетены в косы и косы эти не были черны! Всезнающий Герфегест был посрамлен, когда, сметя с ее волос волны черного флера, обнаружил, что женщина, которой сейчас наслаждается все его существо, отнюдь не брюнетка и ничем не походит на женщин из Дома Гамелинов, виденных им в ранней молодости!

Волосы Харманы были серебристо белы, словно пепел, оставшийся после сожжения тонкой кисеи над пламенем свечи. Словно шкура старого горностая. Они были собраны в сложную высокую прическу, придавшую Хармане сходство со статуями-хранительницами, что некогда – давным-давно – скрадывали его одиночество в святилище на отрогах Хелтанских гор. Пряди ее на диво богатых и длинных волос, разукрашенные хрустальными бусинами, держались благодаря восьми бриллиантовым заколкам и двум гребням. Когда тело Герфегеста, заметившего, что госпожа Хармана достигла наивысшей точки плотского наслаждения, содрогнулось в экстатической судороге, она выдернула из прически оба гребня и шесть из восьми бриллиантовых заколок. Ее волосы ливнем расплавленного серебра хлынули на грудь Герфегеста.

Герфегест любил ее еще раз. Он не мог иначе. А она не могла не позволить ему. Она металась на ложе, словно израненная лань в силках. Она плакала, и слезы исполненной страсти делали ее лицо еще прекраснее. Герфегест покрывал ее влажные глаза поцелуями. Он был не в силах остановиться. Он знал: пока их тела не вздрогнут на пороге вечности в третий раз, он не скажет Хармане ни слова.

Герфегест не лгал себе. Теперь он уже никогда не сможет убить Хозяйку Дома Гамелинов.

13

Стагевд, Хозяин Дома Гамелинов, пробудился от легкого укола в чресла.

Он вскочил со своего ложа, отбрасывая прочь шелковое покрывало, и нервно прошелся по каюте. Потом он накинул на плечи длинный угольно-черный плащ и, открыв дверь, оказался на палубе «Черного Лебедя».

Его личная охрана, стоявшая на страже у дверей кормовой надстройки, вытянулась, взяв позолоченные топоры на плечо.

Стагевд небрежно махнул им рукой и прошел на нос гигантского корабля, где находилась наблюдательная башенка. Он быстро взбежал наверх и, выхватив у дозорного дальноглядную трубу, жадно впился в далекие силуэты кораблей Хранящих Верность.

Поверхность моря была спокойна и лишь местами измята легкой рябью, как дремлющая после хмельной ночи красавица. Но что-то в этой безмятежности было не так. Что-то изменилось.

Стагевд не мог отыскать причину своего пробуждения. Он привык крепко спать ночью и отменно сражаться днем. А сейчас он пробудился. Зачем?

Молодая луна выглянула в просвет между тучами. Серебристая дорожка легла между двумя враждебными флотами.

На что они надеются – эта жалкая кучка Хранящих Верность? Эти несчастные, которым осталось жить до рассвета? Они ведь не знают, что уготовил им Стагевд. Они не знают, каковы истинные силы Гамелинов и отчего весь вчерашний день «мятежный» флот провел в показательном бездействии, хотя и превосходил их силы более чем втрое.

Вроде бы все шло, как было задумано. Но странная, неведомая ранее тревога сжимала сердце Стагевда. Ожидание битвы становилось невыносимым. Следует выступать либо сейчас, либо никогда. Они управятся и без Артагевда.

Дозорный, стоявший рядом с ним, затаил дыхание. О чем сейчас думает его суровый господин?

Стагевд молча вернул ему дальноглядную трубу и спустился на палубу.

Через час до всех кораблей Гамелинов был доведен приказ – готовиться к бою. Выступление было назначено с восходом солнца.

14

– Никто и никогда не любил меня так, как это делал ты, Конгетлар.

Хармана положила голову на грудь Герфегеста и поцеловала его в левый сосок. Герфегест вернул ей ответный поцелуй. Конгетлары не любят лести, но ценят искренность. Хармана говорила искренне – поцелуи не лгут. Его оружие, мешок со снаряжением, пояса, перевязи и шелковые «змеи» лежали в беспорядке на подступах к ложу. Они не нужны ему больше. По крайней мере здесь они ни к чему – как гребное весло у Врат Хуммера.

– А как же Стагевд? – прошептал Герфегест одними губами ей на ухо. – Ты разве не любишь его?

– Нет, Герфегест. Я не люблю его. Я всегда любила только тебя.

Герфегест не знал, что ей ответить. Они не встречались раньше – Дом Гамелинов и Дом Конгетларов никогда не водили дружбы. Хармана не могла знать его. Она не могла видеть его.

Как же она могла любить его «всегда»? Но Герфегест не стал спорить с Харманой. Он сам чувствовал нечто подобное – где, когда, в какой из предыдущих жизней он встречал эту необычную красавицу? Как она выглядела тогда? Кем был он?

Герфегесту не хотелось говорить о Стагевде. В ту ночь он не желал знать ничего, кроме любви.

– Я люблю тебя просто так – за то, что ты есть. Когда ты вошел, я поняла, что моя мечта исполнилась и я обрела того, кого звезды обещали мне всю мою жизнь. Но если ты хочешь объяснений, то скажу: я люблю тебя потому, что ты, Конгетлар, человек из другого мира. Все, что мы считаем твердым, ты разумеешь как мягкое. Все, что мы считаем важным, ты считаешь пустяком. Я люблю тебя таким потому, потому что…

– Я собирался убить тебя, Хармана… – усмехнулся Герфегест.

Теперь его яростное желание отомстить Хармане казалось ему явным помрачением рассудка. Как можно рубить цветущее дерево? Разумно ли пытаться заплевать луну?

– Я знаю. Тебя послал Ганфала, заклятый враг Черных Лебедей.

Герфегест провел ладонью по ее сказочным волосам. Бедная девочка сама не понимает, в какую страшную игру ввязалась при помощи своего матерого братца. Или понимает? Все равно.

– Ганфала не имеет власти посылать меня на убийство, – примиряюще сказал Герфегест. Он не причислял себя к любителям вершить государственные дела в постели. – Рыбий Пастырь мне не хозяин.

– Пусть так, Герфегест. Пусть так… – печально вздохнула Хармана, обвивая шею Герфегеста своими ласковыми руками.

Как вдруг Герфегест подумал о том, что всю жизнь заблуждался в одном весьма важном вопросе. В вопросе любви. То, что он называл любовью, было лишь слабым отголоском ее. То, что он называл страстью, было лишь легким волнением. То, что он называл женской красотой, было лишь жалким подобием. Подобием красоты Харманы.

Она была стройна, словно стебель горного тюльпана. Ее лицо не имело ни единого изъяна. Ее ноги были безукоризненны. Ее движения были плавными и точными, но в них не было ни капли манерности! Когда мягкие волосы ее лобка коснулись живота Герфегеста, он ощутил, как где-то там, у основания его позвоночника, расправляет листья и поднимает голову навстречу солнечному ветру бутон желания. Как где-то там, глубоко внутри него, снова расцветает Золотой Цветок страсти.

Он сжал Харману в объятиях и вошел в нее в четвертый раз. Она застонала и откинула голову на атласные подушки. Ее голос словно звон серебряных бубенцов на ручных горностаях в Наг-Туоле… Наг-Туоль, которого нет больше.

«Наг-Туоль будет всегда», – подумал Герфегест и в изнеможении закрыл глаза.

15

В ту ночь Рыбий Пастырь не ложился спать. Он вообще спал редко – куда реже, чем обычный смертный. Всю ночь Ганфала простоял, подобный безмолвному изваянию, на носовой площадке «Голубого Полумесяца», проницая тьму сверхчеловеческим взглядом.

На севере, окутанный плотной Завесой Силы, взгромоздился на скалы Наг-Нараон. Даже своим особым зрением Ганфала не видел ничего, кроме расплывчатых очертаний крепостных построек. Что сейчас происходит с Последним Конгетларом, он не знал. Он знал только одно: Герфегест все еще жив. И это позволяло надеяться на успех.

Команды кораблей Хранящих Верность были подняты со своих жестких коек за полтора часа до рассвета. Крикливые надзиратели разогнали гребцов по длинным скамьям, воины облачились в доспехи, лучники рассыпались по стрелковым галереям. Обслуга метательных машин извлекала и растягивала между выгнутыми рогами «скорпионов» снятые на время похода витые в пять веревок тетивы.

По левую руку от «Голубого Полумесяца», занимавшего в построении центральную позицию, стояли файеланты Ганантахониоров. Их было немного – чуть более двадцати. Они должны были выполнить роль приманки, связать боем флот Стагевда и вслед за тем кануть в небытие.

На правом фланге флота Хранящих Верность располагалась главная ударная сила – двадцать семь кораблей Орнумхониоров.

На них, доверенные лучшим мастеровым Наг-Кинниста, были установлены трубы с «темным пламенем». По две на корабль. Они были закреплены на носовых площадках и, завернутые в полотнища запасных парусов, выглядели более чем невинно. Но всеиспепеляющей силе, заключенной в них, предстояло решить судьбу сражения.

На флоте Хранящих Верность горны пропели еще до рассвета. Якоря, залежавшиеся в бесплодных песках пролива Олк, поползли вверх. На верхушках мачт развернулись и затрепетали знамена. Тунцы южан и имперские полумесяцы рядом с ними.

Как только якоря были вытравлены, капитаны ударили в гонги. Это означало, что корабль освобожден от сковывающих пут и волен устремиться вперед, чтобы победить или погибнуть.

Тотчас же на кораблях Ганантахониоров раздался первый удар боевых барабанов. Тысячи весел в одном слаженном движении вышли из воды, чтобы спустя десять ударов сердца снова вернуться к воде и сотрясти корабли первым мощным толчком.

Движение началось, и оно было неотвратимо.

Глава 7

Хозяин Гамелинов

1

Герфегест проснулся очень поздно. Солнце уже поднялось высоко, покрыв террасы и внутренние дворы Наг-Нараона резко очерченными многоугольниками теней. Последний Конгетлар не двигался. У него не было сил двигаться. Не было и желания.

Что творится сейчас в проливе Олк? Состоялось ли сражение? Кто вышел из него победителем?

Стагевд? Или Ганфала, счастливый обладатель «темного пламени»? Быть может, только сейчас два флота, развернувшиеся друг напротив друга, ринулись в бой? Да и было ли вообще это сражение?

Герфегест провел языком по пересохшим губам.

События прошедшей ночи неспешно воскресали в его памяти. Он вспомнил волшебные руки Харманы. Свое любовное безумие. Ее блаженную улыбку.

Широко зевнув, он осмотрелся в ожидании увидеть свою несостоявшуюся жертву мирно сопящей на атласных подушках.

Но он не увидел ее. Харманы не было в комнате.

Герфегест поднялся на ложе. Прядь волос упала ему на глаза. Он поднял руку, чтобы водворить ее на надлежащее место, завернув за ухо. Но что-то помешало ему сделать это.

Герфегест посмотрел на свою руку. Цепь. Тончайшая цепь толщиной с волос. Каждое звено цепи величиной с горчичное зерно. Два маленьких колечка – ими с обеих сторон оканчивается цепь. Одно колечко на указательном пальце левой руки, другое – на указательном пальце правой. Колечки заперты на крохотные замки. Герфегест натянул цепь и попробовал порвать ее. Сталь, заговоренная Гамелинами. Тщетно.

Дурак, не знающий ни Искусств, ни Путей, никогда бы не поверил, что столь тонкую цепь не порвать. Неровен час он бы запряг в нее по двенадцать лошадей, а затем приказал конюшим погонять, да пободрее. А потом долго рассказывал бы подвыпившим гостям своего замка, как двадцать четыре лошади не сумели порвать цепь толщиной с волос…

Герфегест знавал таких простецов, не верящих в силу магий и заклинаний, – особенно много их было в Сармонтазаре. Но сам он таким простецом не был. После первой же яростной попытки сбросить оковы он отказался от мысли освободиться без вмешательства Харманы. Это ее рук дело. В этом не может быть сомнений.

Герфегест сдернул парчовое покрывало с ног – благо цепь была достаточно длинна и позволяла совершать многие движения почти свободно.

Пренеприятная догадка тотчас же подтвердилась: его ноги были скованы подобным же образом. И вновь непредставительные стальные кандалы были надеты на оба указательных пальца. Далеко не убежишь. Путь Стали, милостивые гиазиры!

Гамелины были большими мастерами на такие штуки. Ни порвать, ни сточить, ни разрезать. Более того! Насколько помнил Герфегест описания подобных пут, они не позволяли даже отгрызть скованные пальцы – цепь нарочно сообщала свою прочность членам узника. Магия властвует над материей в точности так же, как дух властвует над телом. Магию не победить клещами и ножом…

Герфегест осторожно встал с ложа и заглянул в соседние комнаты. Да, цепи позволяли ему сделать это. Но вот выйти в коридор, например, – извините. От ножных кандалов тянулась цепочка, исчезающая в полу под кроватью.

И в соседних комнатах Харманы тоже, разумеется, не было.

Сомнений не было: Хозяйка Дома Гамелинов заперла своего ночного ублажителя в клетке, словно норовистого ловчего сокола после окончания охоты. Она обманула его. Она посмеялась над ним и предала его, смешав с дерьмом опавшие лепестки Золотого Цветка.

– Будь ты проклята, Хозяйка Дома Гамелинов, – в сердцах прошептал Герфегест.

2

Вслед за кораблями Ганантахониоров, которые летели вперед все быстрее и быстрее, навстречу врагу лениво двинулись «Голубой Полумесяц» и файеланты Орнумхониоров.

Ганфала не спешил – пусть сначала Стагевд вцепится мертвой хваткой в корабли Ганантахониоров. Пусть завязнет как следует. А тогда свое веское слово скажет «темное пламя».

Во флоте мятежников торопливо закончили последние приготовления и наконец тоже двинулись вперед. Стагевд не видел причин упражняться во флотоводческом искусстве и военных хитростях. Поэтому его корабли, построенные в две линии, шли просто и безыскусно: все разом, слаженно ворочая десятками тысяч весел.

Мятежников было больше, их корабли не уступали кораблям южан. Хозяин Дома Гамелинов не сомневался в победе. Стагевда заботило только одно: как бы флот Ганфалы не разбежался раньше времени. Отлавливай их потом поодиночке по всему Синему Алустралу!

На правом фланге мятежного флота находились файеланты Эльм-Оров. Поэтому первым бой начал «Панцирный Тур».

Не боясь таранного удара южан, он быстро вырвался вперед и, развернувшись правым бортом, дал слаженный залп из пяти мощных стрелометов. Носовая фигура двухъярусного файеланта Ганантахониоров разлетелась в щепу. Еще одна десятилоктевая стрела, окованная медью, пробила смотровую башню. На палубу упало растерзанное тело впередсмотрящего. Первая кровь пролилась.

Поврежденный файелант продолжал упорно идти вперед. Вместе с ним к «Панцирному Туру» приблизились еще три корабля Ганантахониоров.

Без особой пользы осыпав его высокие, затянутые мокрыми кожами борта градом зажигательных стрел, южане врезались в лес весел, которыми ощетинился «Панцирный Тур».

Легкие файеланты Ганантахониоров накрепко застряли среди переломанных весел. Это означало лишь одно: отступить им уже не удастся. Победа или смерть.

«Смерть», – бесстрастно подумал Ганфала, наблюдая, как высокие корабли Эльм-Оров окружают немногочисленных южан со всех сторон. Зато не только правое крыло, но и центр боевого строя мятежников пришли в полное расстройство! У Стагевда было слишком много кораблей, чтобы они могли вступить в бой с Ганантахониорами одновременно. Но гонор и гордость Благородных Домов Алустрала влекут в бой всех: захватить богатый трофей, отличиться, заслужить похвалу отца, дяди, старшего брата. Ганантахониорам суждено погибнуть. Но свою роль они сыграли в полном соответствии с замыслом Надзирающего над Равновесием..

Потом Рыбий Пастырь перевел взгляд на «Черного Лебедя», который, возглавляя корабли Гамелинов и Лорчей, сейчас огибал кровавую свалку вокруг Ганантахониоров. Стагевд явно искал встречи с ним, Надзирающим над Равновесием.

Ганфала мог зваться кем угодно, но только не трусом. Его рука ударила в гонг трижды. Это означало, что «Голубой Полумесяц» вступает в бой. Это означало, что гребцам пришло время выложиться без остатка. Ибо это их последнее слово. Потом придет время говорить оружию.

«Голубой Полумесяц» и «Черный Лебедь» сходились нос в нос. На корабле Ганфалы не было огнетворительных труб. «Голубой Полумесяц» был назначен совсем другой судьбе.

Ваарнарк понял, что означает маневр «Голубого Полумесяца». И кормчие кораблей Дома Орнумхониоров тоже поняли это. Двадцать файелантов под стягами Синего Тунца усмирили свой бег, а семь, пропустив флагман вперед, повернули налево – туда, где скучились в абордажном бою звенящие сталью корабли Эльм-Оров.

«Голубой Полумесяц» и «Черный Лебедь» столкнулись на полной таранной скорости лоб в лоб.

Лебединая голова на таране флагмана Гамелинов была некогда заклята соитием Стагевда и Харманы, но с сегодняшней ночи оно утратило силу, ибо с Харманой пребывал Последний Конгетлар. Бивень «Голубого Полумесяца», выкованный из цельного слитка небесного железа под неусыпным бдением Ганфалы, сокрушил лебединую голову и она исчезла в роении тысяч раскаленных искр. Лучников «Черного Лебедя» обдало обжигающим фонтаном пара. Флагман Стагевда застонал от носа до лопастей рулевых весел, предчувствуя свою жестокую судьбу.

Вспышку и столб искристых водяных брызг видели все. Как и было условленно, на кораблях Орнумхониоров разом взревели тысячи витых раковин.

По лицу Стагевда разлилась мертвенная бледность. Где, Хуммер его раздери, Артагевд?

На носовой площадке «Черного Лебедя» появились первые воины абордажной партии Орнумхониоров. Стагевд всмотрелся в вихрь стали. Среди прочих выделялись двое, рубящиеся плечом к плечу. Один ловко орудовал парными топорами, второй сражался короткой облегченной алебардой с обоюдосторонним лезвием. По всему было видно, что эти двое стоят многих десятков. Выкормыши Ганфалы, безродные…

Эти мысли проносились в голове Стагевда под непрекращающийся рев боевых раковин Орнумхониоров. И вдруг раковины замолкли. В следующий миг мятежники отведали ярости новорожденного багрового урагана.

Файеланты южан разом превратились в огнедышащих драконов. На массивные четырехъярусники Эльм-Оров, на трехъярусные корабли Гамелинов, на невысокие полуторные галеры Лорчей обрушилось «темное пламя».

Чадящие огненные змеи жадно впились в борта и палубы кораблей.

Там, где они встречали дерево, дуб и сосна вспыхивали как солома. Там, где огню пыталась воспрепятствовать медь, она уходила в воду шипящими струями и уже вслед за этим занимались обнаженные дубовые доски. Гребцы на кораблях Орнумхониоров начали поспешно сдавать назад, чтобы не столкнуться со своими пылающими жертвами.

Скопище файелантов Эльм-Оров и Ганантахониоров, гремящих в буране абордажного боя, загорелось с восточного края. Ветер быстро превращал отдельные пожары в бушующие неистовством вулканы огня.

Ганфала был доволен. У Ганантахониоров все равно не было надежды уцелеть. Палубы их кораблей разбухли от крови, их воины почти полностью истреблены, многие знамена с Пегими Тунцами уже сорваны проворными людьми Эльм-Оров.

Но теперь это не имеет никакого значения. Все очистится пламенем. Все, кроме файелантов Орнумхониоров. Три десятка кораблей против цитадели Наг-Нараон – это уже честная игра. К тому же Хранящим Верность больше не будет противостоять могущество Стагевда и Харманы. Харманы – потому что в исходе столкновения флагманов видна работа Последнего из Конгетларов. Стагевда – потому что это уже его, Ганфалы, дело.

3

Смертоносные фонтаны, бьющие из жерл огнетворительных труб, наконец иссякли.

Они исполнили свое назначение – породили пламя, и теперь оно, найдя добрую пищу на кораблях мятежников, больше не нуждалось в подпитке. Первая линия флота Гамелинов и корабли Эльм-Оров были обречены.

У Стагевда еще оставались силы, и немалые – вся вторая линия из пяти десятков свежих файелантов. Кроме того, тринадцать кораблей столкнулись при неловких попытках отвернуть от горящих кораблей первой линии, но серьезных повреждений они не имели и тоже чего-то да стоили.

Стагевд, быть может, сумел бы использовать свое численное преимущество, чтобы восстановить положение, но, как и предсказывал Ганфала еще в Молочной Котловине, в сердца Гамелинов вошел страх. Они больше не имели воли противостоять флоту Хранящих Верность. Однако главным было не это.

Когда Стагевд, нервно постукивая побелевшими костяшками пальцев по перилам капитанского мостика, лихорадочно тщился принять какое-либо решение, на палубу «Черного Лебедя» ступила величественная фигура в белом облачении. Это был Рыбий Пастырь.

Стальной полумесяц на посохе Ганфалы неистовствовал ослепительной молнией. Палубу кровавили рассеченные тела Гамелинов – Ганфала разил без промаха. И если раньше Гамелины еще кое-как сдерживали натиск Орнумхониоров подле носовой мачты, то теперь они быстро откатывались назад. Никто не мог устоять перед мертвящим блеском посоха. Никто, кроме Стагевда.

Хозяин Дома Гамелинов чувствовал, что его тело пробито насквозь, и эта рана сильнее любой, какую может нанести смертный человек при помощи железа. Еще ночью древнее могущество начало капля за каплей покидать измененные магией органы и члены, и если вчера Стагевд был уверен в своем превосходстве над Ганфалой, то сегодня он уже ничего не знал наверняка, ни в чем не был уверен. Но его люди, его Дом и еще четыре благоразумных Дома Алустрала вверились ему во имя спасения Синевы, и он не может сейчас отступить назад.

Стагевд поцеловал перстень Хозяина Гамелинов. Железная полумаска опустилась на словно бы высеченное из красного камня лицо. Она закрыла его подбородок, губы, нос вплоть до переносицы. Пальцы Стагевда сомкнулись на рукоятях мечей, торчащих у него из-за спины. Он обнажил клинки и, собрав все, что оставалось в нем от прежней силы, спрыгнул на палубу.

– Ганфала, пес Хуммеров! Не со мной ли ты ищешь встречи?!

– С тобой, убийца дев, пожиратель людей, червь, источивший Империю! – охотно отозвался Ганфала, тупым концом посоха отправляя за борт докучавшего ему воина с лебедями черненого серебра на бронзовом нагруднике.

– Оставь моих людей в покое, тюремщик Равновесия! – гаркнул Стагевд и, ловко подцепив за замкнутую гарду бесхозный кинжал, воткнутый в доски палубы, метнул его в Ганфалу, подправляя сталь утверждающим в пути заклинанием.

– Иэйя! – согласился Ганфала.

Кинжал, не долетев ровно двух ладоней до его лица, воткнулся в подставленную вполне вовремя рукоять посоха. Ганфала играючи прокрутил посох в своих длинных паучьих пальцах, и сталь, вырвавшись из цепких объятий расщепленного дерева, вернулась Стагевду. Но уже ослепительным потоком раскаленных серебристых капель.

Плоть Стагевда разминулась с ними в одну пядь. Неласковый дождь достался кормчему «Черного Лебедя». Тот упал на палубу – обугленный, скрючившийся, мертвый.

Воины враждующих Домов поспешно очищали палубу, на которой предстояло сойтись двум величайшим магам Алустрала. Там, где, быть может, предстоит измениться самому естеству мироздания, не место непосвященным.

Они ушли вовремя. Стоило последнему Орнумхониору отступить на «Голубой Полумесяц», как палуба за спиной Ганфалы вздыбилась устрашающей древесной волной.

Стагевду были знакомы излюбленные ухватки Рыбьего Пастыря и поэтому он не стал медлить. В несколько нечеловеческих прыжков Стагевд приблизился к Ганфале на расстояние прямого удара. Никто не мог сказать, в какой момент черные одежды Стагевда упали долу и сверкнул, приветствуя солнце, его зеркальный нагрудник.

В последнем прыжке Стагевд приземлился на колено. В тот же момент один клинок Стагевда вонзился в левую ступню Ганфалы, тем самым пригвоздив Рыбьего Пастыря к палубе, а второй – оскользнулся о стальной полумесяц на посохе Ганфалы. Если бы Рыбий Пастырь не сумел отразить смертельный удар, направленный ему в грудь, он был бы уже мертв, ибо магия его одежд, поглощающих стрелы, была бессильна против заклятого Хозяевами Гамелинов железа.

– Узри свою подлинную суть и устрашись, Ганфала! – проревел Стагевд.

В нагруднике отразилось сотканное из мертвенно-бледных, зеленоватых, голубых и телесно-розовых нитей тело Ганфалы. Этого не мог видеть никто, кроме самого Надзирающего над Равновесием.

То, что он увидел, было порождено высшей ступенью Пути Стали. То, что он увидел, было страшнее заклятого железа. Вихрь Пустоты, которым питался и жил он сам, Ганфала, отразился в зерцале Стагевда и обрушился на него, вырывая клочья плоти, опустошая жилы, раздирая легкие. Ганфала со стоном упал навзничь, безвозвратно калеча ступню о беспощадный клинок Стагевда.

Но уже падая, он смог безошибочно направить свой посох. Два отточенных рога вошли в зерцало Стагевда, тотчас же брызнувшее тысячью жалящих осколков.

Все случившееся случилось быстрее, чем ребенок успел бы трижды хлопнуть в ладоши.

Никто из Гамелинов не знал, во что это обошлось Стагевду. Они видели лишь падение Ганфалы и видели, как, пошатываясь, над палубой поднялся в полный рост Хозяин их Дома.

Он выдернул застрявший в палубе меч. Два клинка согласной парой вознеслись над поверженным Ганфалой, чтобы довершить начатое. Но теперь Стагевд был слаб и немощен, как седой старик у края могилы. Последнее, на что ему достало сил, – отвратить от себя осколки зерцала. Этому он отдал последние капли из надтреснутого сосуда своих внетелесных покровов. Незримая нить между Стагевдом и Харманой была оборвана. Теперь ему негде было восполнить утраченные магические силы.

Стагевд стоял, пошатываясь, над поверженным Ганфалой. К победе над Рыбьим Пастырем он шел долгие годы, но теперь в его душе не было места для радости победителя. Стагевд не узнавал человека, лежащего перед ним, и не понимал, почему дымятся доски вокруг головы этого оливковокожего незнакомца. Стагевд оглянулся.

Ликующие крики Гамелинов стихли. Они увидели глаза Хозяина Дома Гамелинов – лишенные проблесков рассудка, пустые.

Над проливом Олк время прервало свой бег. Воцарилось полное равновесие.

4

На низком столике возле ложа Герфегест обнаружил сытный завтрак: паштет из молодых креветок с толчеными миндальными орехами и молоком дельфина, печень тунца, запеченная в сыре с базиликом и корицей, маринованная актиния под шубой из проса и мелко нарезанного инжира, острый вишневый соус… Деликатесы Алустрала! Но он не притронулся к еде. Плевать ему было на разносолы.

На ковре, разложенном за порогом смежной комнаты, он обнаружил свои вещи.

Змеи-веревки лежали, свернувшись аккуратными клубками. Лук и колчан со стрелами покоились в центре композиции, словно брат и сестра. Духовое ружье служило случайной диагональю. «Кошки». Веревочная лестница со стальными зацепами на концах. «Лапа снежного кота» – она так и не пригодилась – отвечала четвертому эстетическому принципу алустральского предметного натюрморта: корари, хаос, оттеняющий и уравновешивающий общую гармонию. Пустой цилиндрик для отравленных игл. Меч и ножны на специальной подставке из черного дерева – последняя была забродной гостьей, с такой тяжестью, разумеется, ночные убийцы не таскаются даже в Алустрале. Ларец с ядами…

Все то же, что и вчера. Все на месте. Ну и, конечно, до ближайшего предмета ему не дотянуться ровно чуть-чуть. Проклятая цепочка!

Его одежда была вычищена и повешена на держатель в виде двух трапеций, составленных вместе короткими основаниями и укрепленными на прямоугольной стойке. Такая сугубо алустральская, можно даже сказать специфически северная конструкция называлась, насколько Герфегест помнил, «бабочкой». «Бабочка» была изготовлена из все того же черного дерева, оживленного шляпками золотых гвоздиков и врезками из желтого сапфира.

Видимо, подумал Герфегест, слухи о баснословном богатстве Гамелинов не слишком преувеличены.

До одежды Герфегесту цепи позволяли дотянуться. Но он пренебрег этой возможностью. Герфегеста никогда не смущала нагота – ни собственная, ни чужая. Тем более теперь.

Тонкий черный флер, в который вчера куталась обольстительница Хармана, приютился под «бабочкой» – скомканный неряшливым комом. Герфегест отвернулся. Вспоминать о том, что произошло вчера, ему было нестерпимо больно.

О да! Конгетлары не позволяли себе поддаваться женским чарам – таково было кредо Дома. Во все времена случалось иначе: женщины поддавались чарам Конгетларов. Красавец Вада – Герфегест чаще других вспоминал именно его – был самым беспощадным сердцеедом и одновременно с этим самым рьяным женоненавистником из всех Конгетларов, которых Герфегесту приходилось знать. Одних благородных незаконнорожденных за ним числилось около дюжины.

«Если тебе достанет глупости отдать ей свое сердце, имей в виду: она без спросу возьмет все остальное», – учил его Вада, но, как обычно, не в коня был корм. Теперь Герфегест получил возможность убедиться в справедливости слов Конгетлара-женоненавистника. Но поздно, поздно!

Хармана добилась своего. Герфегест пленник. Ему не убежать. Он может, конечно, свести счеты с жизнью, но Хармана, похоже, достаточно умна для того, чтобы понимать: Герфегест не сделает этого. Ибо он не из тех, кто бежит с поля боя.

Но зачем, зачем, во имя Намарна, она сделала это?– гадал Герфегест, и на его губах блуждала гримаса отвращения. В тот момент он ненавидел Хозяйку Дома Гамелинов. И все же понимал, что никогда и ни при каких обстоятельствах не убьет ее. Ибо ненависть, как и любовь, тоже бывает разной.

На том же столике, где и завтрак, Герфегеста ожидали три хрустальных сосуда. Вино, вино и еще раз вино.

Герфегест прихлебнул из крайнего сосуда и в голос выругался. По какому-то непостижимо идиотскому совпадению это было белое вино Эльм-Оров. Герфегест даже знал, как называется сорт. «Душистая свадьба».

Этой же самой «свадьбой» двадцатилетний Герфегест утолял жажду пятнадцать лет назад, когда ждал смерти Гелло, схоронившись между рядами бочек в бескрайних погребах Золотого Журавля.

5

Оба флота были обезглавлены.

На палубе «Черного Лебедя» лежал бездыханный Ганфала. Никто не знал, мертв Рыбий Пастырь или он лишь на время погрузился в пучины своей внетелесной сущности, чтобы накопить сил и избавиться от невыносимых страданий плоти.

Сердце Стагевда продолжало биться. Но с той же осмысленностью шумит вода горного потока, с какой Стагевд всматривался в лица своих людей. Единственное существенное отличие между положением Стагевда и положением Ганфалы состояло в том, что Стагевд стоял, а Ганфала лежал. Оба они пребывали между жизнью и смертью.

Вздыбившиеся за спиной Ганфалы доски палубного настила, через которые он приуготовлял погибель Стагевду, разом рассыпались в труху и со змеиным шепотком провалились в трюм. Это положило конец всеобщему замешательству.

Гамелины бросились к своему повелителю.

Они успели вовремя – ослабевшие ноги Стагевда были больше не в состоянии держать его обмякшее тело. Хозяин упал на руки своих кровников, слуг и верных вассалов.

Клинки Стагевда выпали из его размякших рук. Двоюродные племянники Стагевда подхватили их, намереваясь заколоть ненавистного Ганфалу, но Орнумхониоры уже окружили тело Рыбьего Пастыря непроницаемой стеной из щитов – попробуй достань.

В это время один из горящих файелантов первой линии неспешно ткнулся в раскоряченные весла «Черного Лебедя». Ветер понес по палубе первые искры – провозвестники грядущего пламенного пиршества.

Спустя мгновение объятая огнем мачта файеланта угрожающе заскрипела и, кренясь поначалу величественно-медленно, а затем все ускоряя и ускоряя свое растянутое падение, рухнула на палубу «Черного Лебедя». Гамелины едва унесли ноги – мачта падала в точности туда, где находился полуживой Стагевд.

Благородные Дома Алустрала дорожат своими Хозяевами. На файелантах второй линии видели, что Стагевд находится в смертельной опасности. К «Черному Лебедю» направились сразу три корабля.

Ввязываться в сражение среди разгорающегося пожара не хотелось ни Гамелинам, ни Орнумхониорам. Ограничились обменом взаимными оскорблениями через горящую мачту и десятком-другим стрел для острастки.

Гамелинов сняли с обреченного «Черного Лебедя» подоспевшие файеланты. Тело Ганфалы под бдительным надзором перенесли на «Голубой Полумесяц». Потом гребцы флагмана императорского флота из последних сил налегли на весла, чтобы разнять корабли, плотно сцепленные встречным таранным ударом.

Чрево «Черного Лебедя» не спешило расставаться с мощным тараном «Голубого Полумесяца». Тогда нагиры, взявшись за топоры, полезли в воду. На волнах закачалась щепа.

6

Ваарнарк видел, как разгорается пожар на «Черном Лебеде». Его опытный глаз бывалого флотоводца, который не раз и не два встречал корабли Благородных Домов и более чем неблагородных пиратов в абордажном бою, сразу же оценил опасность, которая угрожала «Голубому Полумесяцу».

Вскоре его файелант уже подходил к флагману с кормы.

Остальные корабли Орнумхониоров пребывали в замешательстве. На правом крыле горели файеланты мятежников, разделяя уцелевших непроницаемой завесой огня. Любой, кто попытался бы проскочить сквозь нее, обрек бы свой корабль на верную гибель.

На левом крыле пожар был еще страшнее – горели разом все корабли Эльм-Оров и Ганантахониоров. Семь файелантов Хранящих Верность, которые находились там, занимались работой низкой и неблагодарной – расстреливали из луков бегущих вплавь Эльм-Оров и подбирали немногих перемазанных в крови и копоти Ганантахониоров.

Файелант Ваарнарка завел тросы за корму «Голубого Полумесяца».

Надсмотрщики над гребцами надсаживали глотки в ободрительных выкриках. Ваарнарк спустился под палубу, на гребные галереи.

– Каждому по две чарки сельха и золотой из казны Орнумхониоров! – проорал он задорно и весело, как во времена своей кровавой молодости, когда его отец, выделив ему три корабля, сказал: «Привезешь мне голову Милианга». Милианг был удачливым пиратом, но при первой же встрече с Ваарнарком его удача закончилась.

Гребцы вняли Ваарнарку и с протяжным хрипом налегли на весла. Таран, подрубленный нагирами, затрещал и спустя несколько мгновений отломился, оставшись в чреве «Черного Лебедя» на память о роковой встрече.

«Голубой Полумесяц» был свободен.

– Два золотых каждому из казны Орнумхониоров! – бросил Ваарнарк гребцам на прощание и поднялся на палубу.

Он не успел сделать и десяти шагов по направлению к боевому мостику, как его внимание привлек обнаженный человек на корме «Голубого Полумесяца». Он кричал и размахивал руками. Ваарнарк остановился, напряженно всматриваясь в загорелую фигуру, пока не узнал старшину нагиров по имени Лонд.

Тем временем тот, отчаявшись быть услышанным, без лишних раздумий ухватился за канат, которым все еще были соединены два корабля, и, споро перебирая руками, быстро достиг палубы флагмана Орнумхониоров. Ваарнарк поспешил ему навстречу.

– Господин, – тяжело дыша, начал Лонд, – я только что рубил таран «Голубого Полумесяца». Я выронил топор и был вынужден нырнуть за ним. Там, под водой, я увидел несметные полчища сельди, в ужасе уходящей на запад. Только одно чудовище моря способно так всполошить рыбу в этих местах.

– Каракатицы? – вздернул брови Ваарнарк.

– Да, господин.

Ваарнарк помолчал. Дикие каракатицы не живут в северных морях. Сюда их может загнать только флейта пастыря.

Во флоте Хранящих Верность нет ни одной «морской колесницы». И среди мятежных кораблей в проливе Олк тоже. Зато Артагевд из Дома Гамелинов, да укоротятся дни его короче поганого черена его, славится своей «морской колесницей». Артагевд ушел из Наг-Кинниста живым по воле Рожденного в Наг-Туоле – что с ним сталось, кстати, в родовом гнезде Гамелинов? – и направился… Среди мятежных знамен Ваарнарк не видел сегодня только Крылатого Корабля Пелнов.

– А что думает по этому поводу Надзирающий над Равновесием?

– В Надзирающем над Равновесием сейчас нет жизни, – шепотом ответил старшина нагиров. – Он сразился с Хозяином Гамелинов. Никто не может взять в толк, чем окончилась их встреча.

Так, значит, Ганфала сейчас ни о чем не думает. В сердцах Гамелинов нет больше страха, ибо «темное пламя» иссякло. Все видели сокрушение Ганфалы и численное преимущество по-прежнему на стороне мятежников. Чадящие костры на воде догорают. Не пройдет и получаса, как Гамелины смогут двинуть против них свои файеланты.

Но главное – слова нагира. Если Артагевд во главе флота Пелнов выйдет на них с тыла, они окажутся в проливе Олк между молотом и наковальней. Надо уходить отсюда, и уходить как можно быстрее!

– Передайте всем: полный разворот, курс юго-запад строго, скорость по флагману! – заорал Ваарнарк сигнальщикам.

7

Первым, что предстало перед взором постепенно возвращающегося к земному бытию Стагевда, было видение чужого лица, в котором Хозяин Гамелинов с трудом узнал Ламерка, одного из Сильнейших своего Дома.

– Хозяин! Вы узнаете меня, Хозяин?!

– Что происходит? – слабым голосом спросил Стагевд, силясь припомнить, что произошло в мире прежде, чем его сознание угасло.

– Вы сражались с Ганфалой и вы одержали над ним победу. Вслед за этим вы временно выбыли из строя.

– Ганфала мертв? – В глазах Стагевда Ламерк заметил проблеск оживления.

– Я не знаю, Хозяин. Орнумхониоры унесли его на «Голубой Полумесяц». «Черный Лебедь» сейчас гибнет в пламени, остатки неприятельского флота отступают.

– Отступают?! А что же Артагевд?!

– Его все нет. – Ламерк отвел глаза, чтобы гнев Хозяина ненароком не ослепил его. Гамелины знали, каков Стагевд в гневе. А многие из познавших его гнев уже никогда не поведают о нем.

Но у Стагевда не было сил на всесокрушающую брань. Потому что в этот момент к нему вернулась память о главном.

– Хармана… – прошептал он одними губами. – Где мое оружие?

– Оно здесь, Хозяин, – с этими словами Ламерк указал на два меча, заботливо уложенные на резные подставки. Традиции прежде всего.

– Довести до всех уцелевших кораблей мою волю: мы возвращаемся в Наг-Нараон. Немедленно. Мне нужен самый быстрый корабль. Где мы сейчас?

– На моем трехъярусном файеланте «Жемчужина морей». Позволю себе напомнить, что в прошлом году он пришел первым на Игрищах Альбатросов.

– Хорошо, Ламерк. Пойди и скажи гребцам, что если мы не будем в Наг-Нараоне к вечеру, каждый третий из них встретит рассвет под килем.

– Хозяин, поднимается сильный северный ветер. Гребцам будет нелегко…

– Будем считать, что ты не сказал этого, Ламерк. Ты лишь подумал, – неодобрительно покачал головой Стагевд, поднимаясь в полный рост. Но в голосе Хозяина больше не звенела сталь. Ламерк слышал это и он был в отчаянии.

Когда за вышедшим Ламерком перестал колыхаться занавес на двери, Стагевд со стоном опустился обратно на ложе. Это больше не то тело, с которым он покинул Наг-Нараон. Это смертное тело смертного человека. Что же ты натворила, Хармана?

8

«Жемчужина морей» бросила якорь в Наг-Нараоне, когда солнце уже зашло и тучи над горизонтом медленно угасли, сменив цвет с огненно-алого на розовато-сизый.

– Провести честную жеребьевку и каждого третьего гребца – в воду. Они не любят своего Хозяина, – таковы были последние слова, которые произнес Стагевд на борту «Жемчужины морей».

Вскоре шаги Хозяина Гамелинов уже раздавались на ступенях лестницы, ведущей вверх, к обманным фасам Наг-Нараона.

Стагевд шел вверх и рукояти мечей мерно покачивались за его спиной в такт шагам: влево-вправо, влево-вправо. Вслед за Стагевдом, соблюдая предписанное церемониалом удаление в шесть ступеней, поднимались воины с «Жемчужины морей».

Наг-Нараон был тих и безмятежен. Завидев приближение Хозяина, стражники на промежуточных площадках салютовали ему обнаженными мечами. Пламя в больших белых светильниках радостно вскидывалось и трепетало, кроны вековых каштанов отвечали ему матово-зелеными сполохами на исподе листьев.

Два механических лебедя на Верхних Воротах, почуяв близость перстня Хозяина Гамелинов, согласно расправили крылья.

Сплетение бронзовых лоз распахнулось навстречу Стагевду. Мелет, истинный Мелет, начальник ночного караула, поцеловал колеблющуюся тень Хозяина Гамелинов.

– Говори, – потребовал Стагевд.

Мелет поднялся с колен, расправляя свои широкие плечи, и, сверкнув взглядом безродного укротителя каракатиц, сказал:

– Прошлой ночью к нам пробрался лазутчик Ганфалы. Он убил много наших людей. С ним смогла совладать только Хозяйка.

– Хозяйка не пострадала? – В глазах Стагевда вспыхнули с удесятеренной силой огни светильников.

– Хозяйка не пострадала, – ответила Хармана, выходя из дверей, ведущих в глубь жилого крыла. – И даже напротив.

Стагевд шел сюда с непреклонной решимостью быть со своей сестрой строгим, непреклонным и, если того потребуют обстоятельства, жестоким. Но стоило словам Харманы достичь его ушей, как все существо Стагевда затрепетало в стремлении припасть к источнику живительной силы, без которого Хозяин Гамелинов был всего лишь простым смертным, освоившим десяток-другой магических уловок.

Стагевд усмирил невольно участившееся дыхание. Он не хотел, чтобы Хармана заметила его волнение. Стагевд подошел к Хармане и, обняв ее, поцеловал в чуть припухшие, зовущие и любящие губы. Сестра доверчиво открыла свои уста устам брата.

Утолив первый острый голод разлуки, Стагевд чуть отстранился и сказал:

– Хвала Намарну! Меня весь день одолевали дурные предчувствия. Мне казалось, что с тобой произошло что-то дурное. Но ты сказала «напротив». Что это значит – «напротив»?

Глаза Харманы затуманились той пленительной поволокой, о которой Стагевд знал куда больше, чем пристойно знать брату.

– Идем, Хозяин Гамелинов, идем, – сказала Хармана, выразительно оглядываясь на Мелета и сопровождавших Стагевда воинов. – Нам потребуется уединение.

Они вошли во дворец, оставив всех прочих скабрезно улыбаться, скрывая свою жгучую зависть к сильным мира сего, на свежем воздухе.

Стагевд нетерпеливо положил руку на ягодицы Харманы. Она обняла его за шею и, чувствуя под своим обнаженным запястьем рукоять меча, горячо прошептала:

– Сейчас, любимый, не здесь, здесь прислуга…

Стагевд толкнул ногой первую попавшуюся боковую дверь, и они, сплетаясь в объятиях, исчезли в непроглядной темноте безвестного зала.

Затрещала раздираемая ткань. Ей вторил тихий смешок Харманы.

Потом дверь за хозяевами Гамелинов затворилась и больше из-за нее не донеслось ни звука.

9

Весь остаток дня Герфегест просидел в центре ложа госпожи Харманы с закрытыми глазами. Его дыхание было ровным и размеренным. Его лицо было безмятежным – по крайней мере ни скорби, ни гнева оно не выражало. Герфегест думал.

Хармана не взяла Семя Ветра. В этом Герфегест убедился, осмотрев содержимое своего миндалевидного медальона. «Значит, не так уж оно ей необходимо, как думает Рыбий Пастырь».

Хармана не убила его. Если бы Хармана хотела, она, безусловно, могла бы умертвить его уже тысячу и один раз. Значит, у госпожи Харманы другие планы на жизнь Герфегеста – какие? Показать Стагевду, сколь глупы мужчины, льнущие к ней словно чокнувшиеся осенние осы к сладкому сиропу? Продемонстрировать Ганфале, сколь нетерпеливы и любвеобильны его вассалы, к которым Хармана, безусловно, причисляет его? Похоже, ему, Конгетлару, предстоит роль потешной зверушки!

Хармана оставила его в своих покоях. Хармана, безусловно, не хочет, чтобы о присутствии Герфегеста узнали посторонние. Иначе вместо стальных цепочек она заковала бы его в стальные цепи. Без всяких заклятий. Не так надежно, зато бережет силы – она ведь тоже, наверное, приустала всю ночь заниматься любовью. Ясно, что она хочет сохранить присутствие Герфегеста в своих спальных покоях в тайне.

Она оставила у дверей своей спальни всего двух стражников, воняющих луком и вооруженных простыми дворцовыми алебардами. Они, похоже, понятия не имеют, что в покоях госпожи заперт некий мужчина. Об этом свидетельствуют их разговоры. Герфегест не стремился разубеждать стражников – он был тих, как насекомое.

Хармана. Герфегест не любил гадать о будущем. И все-таки не мог удержаться от бесплодных вопросов. Когда явится Хармана? Что он прочтет в ее глазах? Что будет написано в глазах Стагевда?

Солнце зашло и сумерки принялись завоевывать мир для ночи. Герфегест, по-прежнему неподвижный, сидел на ложе, спиной к двери, положив руки на колени. Семя Ветра едва слышно вибрировало в тон морскому бризу, рвущемуся через окно. Вибрации эти нарастали и меняли тон, пока не превратились в различимые ухом звуки.

И тут Герфегест, чей ум теперь был ясен словно хрустальная сфера, наполненная мировым эфиром, услышал торопливые шаги. В чугунной двери щелкнул замок, и он услышал голос Харманы. «Вы свободны», – это, конечно, стражникам.

Хармана вошла в комнату. Заперла дверь на все четыре внутренних засова.

Приветственно вспыхнули масляные светильники, на свой лад приветствуя Хозяйку. Даже желтые лилии, казалось, запахли сильнее.

Но Герфегест не обернулся. Он даже не соизволил открыть глаза, в которых, за опущенными веками, буйствовал первопричинный Ветер.

Хармана остановилась возле ложа. В руках ее была пузатая фарфоровая ваза, густо расписанная магическими знаками. Горлышко вазы было схвачено кожаным ремнем, который образовывал некое подобие ручки. Она опустила вазу на пол. Герфегест слышал, как всколыхнулась жидкость на дне сосуда.

Но он не выказал интереса к происходящему ни единым движением.

И тогда Хармана, подобрав траурное платье и откинув назад длинный шлейф, легла на пол. Она вытянула руки вперед, в сторону Герфегеста. Она поцеловала пол. Жест рабской покорности.

– Ты волен делать все что хочешь, Рожденный в Наг-Туоле. Прими от меня Поклон Повиновения вместе с этой вазой. Магия Стали более не властна над тобой.

«Неужели?» – саркастически усмехнулся Герфегест и развел в стороны руки, скованные стальной цепочкой. Цепочка лопнула, ведь и была она толщиной в волос. Так же незаметно и с тем же характерным звоном лопнули путы на ногах.

Герфегест поднялся и подошел к Хармане. Она была ослепительно, неприлично красива для женщины, облеченной властью над целым Домом. Но теперь она лежала на полу, словно только что купленная рабыня, – руки вытянуты вперед, ноги раздвинуты, лицом вниз.

Если бы Герфегест захотел, он бы мог придавить ее пепельные волосы к полу пальцами ноги, он мог бы сделать ей больно. Да, Герфегест мог унизить ее любым из пришедших на ум способов – например, помочиться, как это водилось у Ганантахониоров. Он мог бы взять ее прямо на полу – грубо, беспардонно. В общем, у него имелись возможности отомстить ей за предательство – хотя бы чем. Но он не станет делать этого. Ибо это значило бы вновь выказать перед Хозяйкой Дома Гамелинов свою любовь, захлебывающуюся в обиде, утопающую в ревности.

Герфегест не проронил ни звука. Он поднял принесенную Харманой вазу и переставил ее на ложе.

Сверху горлышко вазы было закрыто узорчатой крышкой. «Мертвая корзина» – так назывались подобные вазы в Алустрале. И недаром. Когда Конгетлары, да и люди других Домов тоже, хотели преподнести в подарок союзникам голову мертвого врага, за которую было сполна уплачено и умением, и коварством, они помещали ее в такую «корзину».

Сосуд имел двойное дно, если только фарфоровую решетку, перегораживающую вазу в нижней трети ее высоты, можно было назвать дном. Такая решетка была просто необходима: отрубленная голова имеет дурное свойство слегка подтекать кровью. А ведь это весьма неэстетично, милостивые гиазиры, преподносить перепачканный кровью подарок! Именно для того, чтобы принести голову сухой, чистенькой, и требовалось решетчатое дно: кровь капает себе вниз и плещется у нижнего дна сосуда вперемешку с ароматическим бальзамом. Тогда как сам подарок цел и невредим. Можно дарить хоть кому!

Герфегест не торопился снимать крышку с «мертвой корзины». Он медлил. Чье тело венчал раньше предмет, скрытый тонкими фарфоровыми стенками сосуда? Ваарнарка? Молодого наследника престола? Киммерин? Неужто Рыбьего Пастыря? Неужели Артагевда?

Хармана лежала, прижавшись щекой к плитам пола. По ее лицу текли слезы. Они блестели на щеках, на полу, на расшитом черным бисером рукаве Харманы в свете масляных светильников, словно беспризорные бриллианты.

Герфегест открыл крышку и глянул внутрь. В нос ему шибанул запах свежей крови, едва припорошенный бальзамическими ароматами. Внутри покоилась голова Стагевда.

Глава 8

Сильнейшие Гамелинов

1

Они простояли, обнявшись, очень долго. Хармана плакала. Герфегест молчал. Наконец Хармана заговорила.

– У тебя есть выбор, Герфегест, – сказала она, всхлипывая. – Ты можешь взять «мертвую корзину» и отправиться к Ганфале. Это станет лучшим доказательством твоей верности.

Герфегест отирал слезы с ее щек, но не торопился со словами утешения. Что ни скажи, слова все равно выйдут фальшивыми и надуманными. Отправиться к Ганфале. Сам-то он хочет отправляться к Ганфале?..

– Ты волен словно Ветер, путем которого следуешь. Но… у тебя есть еще одна возможность… – Хармана сделала длинную паузу, в которой было что-то по-дикарски торжественное. – Ты можешь стать Хозяином моего Дома и моим супругом.

За последние месяцы в жизни Герфегеста произошло великое множество удивительных, странных вещей. Люди говорили неожиданные слова, совершали нелогичные поступки, барахтались в самодельных иллюзиях, угрожали ему небытием и клялись облагодетельствовать. Жизнь поворачивалась к нему самыми незатертыми своими сторонами. Но то, что сказала Хармана, безусловно, перекрыло все, что он слышал по меньшей мере за последние семь лет.

– Как это возможно? – тихо спросил Герфегест, утопая в глубинах карих глаз Хозяйки Дома Гамелинов.

– Одного твоего слова будет достаточно. Если ты согласишься, Сильнейшие и вассалы моего Дома падут перед тобой на колени, – с жаром сказала Хармана.

Молчание Герфегеста было расценено ею как знак согласия или по крайней мере намека на согласие. Хармана продолжала:

– Голову, которую ты видишь, – Хармана указала на «мертвую корзину», – я сняла собственноручно. Я убила своего брата, но не чувствую раскаяния. Наверное, оно придет ко мне позже. Но сейчас я не жалею. Я сделала это, Герфегест, чтобы доказать тебе свою любовь. Ты веришь мне?

Герфегест ответил ей не сразу – ответ дался ему с трудом. Весь ушедший день он посвятил размышлениям о том, почему не следует доверять женщинам и, в частности, Хармане, подкрепляя свои размышления сотней аргументов. Тогда он, разумеется, не знал о том, что в это же самое время, но в другом месте, Хармана занята отсечением головы своего брата. Теперь Герфегест пытался решить, перевешивает ли «мертвая корзина», брошенная на чашу весов Хозяйкой Гамелинов, все веские аргументы, занимавшие его ум несколькими часами ранее.

– Я верю тебе, Хармана, и я люблю тебя. Я не вернусь к Ганфале, потому что не могу верить ему до конца. Я Конгетлар. А у Конгетларов не принято иметь в союзниках людей, к которым не питаешь полного доверия. И хотя до последнего времени я считал Дом Гамелинов и тебя, милая, своими заклятыми врагами, сейчас я полагаю иначе. Сегодняшняя ночь изменила мое отношение к тебе, хотя все, за что я ненавидел тебя и Дом Гамелинов, осталось в силе.

– Но почему? Почему? – Хармана зарыдала еще сильнее. Ее жгучие слезы падали на обнаженное плечо Герфегеста. – Если ты не подданный Ганфалы, как ты говорил мне этой ночью, если ты не веришь ему до конца, если твои интересы и интересы Хранящих Верность больше не совпадают, почему в твоем голосе по-прежнему звучит ненависть к моему Дому?! Почему наши отношения омрачаются ненавистью? Разве между мной и тобой стоит что-либо недоброе? Я и люди моего Дома никогда не делали зла Конгетларам. Конечно, Гамелины, как и все остальные Дома, отрядили полторы сотни лучших бойцов для осады Наг-Туоля и еще тысячу человек с кораблями. Но так поступили все Семь Домов. Это был глупый и бессмысленный шаг, но не Гамелины затеяли уничтожение Конгетларов! Если уж на то пошло, было бы правильнее с твоей стороны питать ненависть к Пелнам и Ганантахониорам! В истреблении Конгетларов они были самыми ретивыми и яростными…

– Дело не в истреблении Конгетларов, – нахмурился Герфегест. – Мой род был родом наемных убийц. И только. Я не слепец. В моем сердце остыла верность Дому Конгетларов, в нем осталась только любовь к погибшим кровникам. Мне хватает трезвомыслия понимать, что это дело прошлого, к которому не может быть возврата. Я не хочу, чтобы мертвецы, чей прах упокоился пятнадцать лет назад, питали мою вражду и навязывали мне кодекс поведения. Дело не в падении моего Дома. Синий Алустрал уже поплатился за свою недальновидность и жестокость в истреблении моих кровников тем междоусобием, которому все мы свидетели.

– Но в чем тогда дело, Герфегест?!

– Твой Дом убил женщину, которую я любил. Твой Дом, прельстившись Семенем Ветра, разбил гармонию моей жизни и извратил все, что я считал благим. Благодаря вмешательству вас, Гамелинов, я покинул Сармонтазару и встал на зыбкую тропку, что вьется между Добром и Злом. Не знаю, ты или Стагевд посылали за мной Слепца и отряд, чьи злые стрелы отняли жизнь у женщины, которую я любил больше, чем себя. Но знаю точно: убийц послали Гамелины. Да, я хотел убить тебя, моя любовь. Но вовсе не потому, что так приказал мне Ганфала. Я лишь хотел заплатить твоей жизнью, жизнью твоего брата и благополучием твоего рода за свое несчастье. Мы, Конгетлары, называем это местью. Я не отомстил. Пусть так. Но, посуди сама, могу ли я стать Хозяином Дома, сделавшего мне столь много зла? Каким Хозяином буду я для твоих людей?

Хармана больше не плакала. Ее лицо снова стало сдержанным и непроницаемым – это было лицо женщины, умеющей размышлять и принимать решения. Она присела на край ложа. Мысли ее были далеко, а чувства, казалось, безмолвствовали. Наконец она заговорила:

– Ни я, ни Стагевд отродясь не видели никакого Слепца. Ни я, ни Стагевд никогда не посылали людей в Мир Суши. Путь Стали могуч и дает нам силу, в которой мы нуждаемся. Но мы никогда не имели ключей к Вратам Хуммера! И в этом я могу поклясться, – медленно, с расстановкой произнесла Хармана.

Ее хрустальный голос, еще несколько коротких колоколов назад исполненный нежности и заботы, теперь напитался твердостью, в которой, впрочем, было легко расслышать нотки глубокой обиды.

2

Все стало на свои места.

Если бы Герфегест был обычным человеком с обычными человеческими слабостями, он бы возопил, призывая на голову Ганфалы все мыслимые и немыслимые кары. Он бы рвал и метал, крушил мебель и вазы, швырял бы в стену масляные светильники. Но Герфегест лишь улыбнулся. И хотя его улыбка не была улыбкой всепрощения, она все же оставалась улыбкой.

– Ганфала обманул меня, – сказал он, проводя ладонью по пепельным волосам Хозяйки Дома Гамелинов.

– Ганфала обманул тебя, – шепотом вторила ему Хармана.

– Он обвел меня вокруг пальца, словно шарлатан сельскую простушку.

Хармана кивнула.

– Он выманил меня из Сармонтазары, – не унимался Герфегест. – Выманил вместе с Семенем Ветра. Вначале он послал один отряд, что вел Слепца, – они требовали Семени Ветра. Воины того отряда несли на себе знаки Черных Лебедей. Когда стало ясно, что Семя Ветра находится в моих руках по праву и что я сведущ в Пути Ветра – а это стало ясно, когда я сокрушил Слепца и уполовинил их бойцов, на сцену вышел отряд моих «благодетелей». Их было трое: Двалара, Горхла и Киммерин. Они помогли мне разделаться с остатками первого отряда, с мнимыми Гамелинами, и объявили себя избавителями, посланными великодушным, праведным Ганфалой.

Хармана, опустошенная, но, пожалуй, малость повеселевшая, сидела на подушках, являя собой картину рассеянного внимания. Она пыталась вообразить то, о чем рассказывал ей Герфегест.

– Разумеется, как и всякий обман, тот обман имел свои слабые стороны, – рассказывал Герфегест. – Подоспевшие на помощь люди Ганфалы первым делом прикончили всех «гамелинов», кто еще подавал признаки жизни, чтобы у меня не было возможности поговорить с кем-нибудь по душам. Я, конечно, заметил поспешность, с которой карлик Горхла добил умирающего на моих руках «гамелина». Но это сказало мне не больше, чем шелест волн на берегу: слишком много новостей обрушилось на меня в одно несчастное утро. Предводитель того отряда, Мелет…

– Постой, ты сказал Мелет? Так зовут моего верного вассала!.. – Щеки Харманы полыхнули гневом.

– В самом деле? Что ж, значит, они основательно озаботились правдоподобием. Но главное – не это. Главное, они обманули меня и я позволил себе быть обманутым…

Хармана подняла встревоженный взгляд на Герфегеста.

– Семя Ветра необходимо Ганфале как воздух. Он был готов на любой обман, чтобы заполучить его. Стагевд говорил мне, что существуют лишь две вещи, способные волновать Надзирающего над Равновесием.

– Какова же вторая?

– Остров Дагаат, – отрезала Хармана. – Мы положили немало сил, чтобы захватить его. Ни я, ни Стагевд толком не знали, зачем мы это делаем, как не знаем до сих пор. Не ведали мы и о назначении Семени Ветра.

– Что ж, значит, я переоценивал Путь Стали, которым следует твой Дом, – обескураженно сказал Герфегест. До недавнего времени он был уверен, что Гамелины досконально осведомлены о планах Ганфалы.

– Путь Стали – всего лишь один из трех Путей, ведомых Синему Алустралу. Мы не всесильны. Я слишком молода для того, чтобы знать все тайны Стали. Но в одном я готова поклясться так же, как и в моей любви к тебе, Герфегест. Не будь этой уверенности, мы не стали бы воевать с Ганфалой. Я знаю, что мир изменится и погибнет все, что ведомо нам как привычное и доброе, если Ганфала получит те две вещи, которых жаждет более всего на свете. Если в его руках будут и Семя Ветра, и Священный Остров, Синий Алустрал перестанет существовать…

– …перестанет существовать? – задумчиво переспросил Герфегест.

Нечто подобное он уже слышал от Ганфалы, глаголющего измененными устами Киммерин… Нечто подобное ему уже говорил Ганфала, но тогда главными виновниками всех мировых безобразий отчего-то объявлялись Гамелины…

– Потому что Путь Надзирающего над Равновесием – это Путь Зла, не имеющего Имени. Чело Рыбьего Пастыря мечено перстом Хуммера, и ты был воистину слеп, если до сих пор не замечал этого.

Герфегест вспомнил взмах плаща, спасший его от стрел Орнумхониоров. Он вспомнил злосчастного лекаря Синфита, встреченного им в каменной утробе Великой Матери Тайа-Ароан. Вспомнил Октанга Урайна, большого мастера подобных благодеяний. Последний Конгетлар пристально посмотрел на Харману. В ее глазах не было ничего, кроме искренности.

– Я принадлежу тебе, Герфегест. Дом Гамелинов принадлежит мне, – сказала Хармана. – Стало быть, Дом Гамелинов принадлежит и тебе. Возьми же его, как ты взял меня этой ночью.

– Я согласен, Хармана, – сказал Герфегест, отбросив колебания.

В самом деле, если до разговора с Харманой у него было две альтернативы – уходить или оставаться, то теперь, похоже, проблема выбора исчезла. Вернуться к Ганфале? Никогда, никогда!

Хармана улыбнулась и обвила шею Герфегеста своими ласковыми руками. Она поцеловала его в лоб.

– Сильнейшие моего Дома ждут в Нефритовой Гостиной. Он твой – перстень Хозяина, а вместе с ним и Дом Гамелинов.

3

Нефритовая Гостиная освещалась весьма своеобразно: у самого потолка в хрустальном яйце пребывала в таинственном круговращении некая обильно фосфоресцирующая жидкость.

В центре Гостиной на возвышении стояли два трона. Разомкнутое каре лавок, предназначавшихся для вельможных задов дюжины Сильнейших, было скрыто полумраком.

Они опаздывали. Когда Герфегест, с перстнем Хозяина Дома на указательном пальце, облаченный в одеяния с гербом Гамелинов на плече, и Хармана, чувственная и величественная как никогда, вошли в зал, Сильнейшие развлекали себя праздной беседой – насколько мог слышать Герфегест, обсуждали прошлые Игрища Альбатросов, а также спорили, чья челядь пьет и распутничает больше.

Их было чуть меньше традиционной дюжины: двое Сильнейших сложили свои головы в проливе Олк. Кстати, битву они полагали с блеском выигранной: во-первых, Гамелины выстояли, не дрогнули под напором «темного пламени» (большинству файелантов Дома проявить подобную стойкость было не так уж сложно: они находились во второй линии боевого порядка); и, во-вторых, противник бежал с поля боя первым, оставив Гамелинам и их союзникам трофеи: три корабля Ганантахониоров – увы, изрядно обгоревших.

Похоже, Сильнейшие имели весьма смутное представление о том, зачем Хозяйка Дома собрала их в Нефритовой Гостиной. По этому поводу строилось немало правдоподобных предположений, но все они утонули в устрашающей тишине, которая воцарилась в зале, когда Герфегест и Хармана ступили на тронное возвышение.

– Приветствую вас, люди Черного Лебедя, – сказала Хармана и опустилась на богато украшенный черным сердоликом трон.

Вассалы склонили головы, искоса наблюдая за Герфегестом, который после некоторых колебаний все-таки счел возможным сесть на предложенное Харманой место. На место Стагевда.

– Я созвала вас сюда, чтобы поведать вам о судьбах нашего Дома.

Хармана сделала щедрую паузу. Пусть все желающие получше рассмотрят своего нового Хозяина и перстень на его указательном пальце. Пусть.

– В этот день удача была не на нашей стороне. Вы знаете это. Битва с Хранящими Верность проиграна. Проиграна хотя бы потому, что корень зла – Ганфала – остался жив. Мы потерпели поражение по вине Стагевда. Теперь он мертв и всяк может убедиться в этом, заглянув в сосуд, стоящий у моих ног.

Сильнейшие зашептались, но на сей раз Хармана обошлась без паузы.

– Наш Дом и наше дело в опасности. Старый Хозяин опозорил нас. Он мертв, и стихия Стали вопиет о новом Хозяине, который вернет нам милость судьбы. Я, Хармана, дочь Мианы, внучка Ло, Истинная Хозяйка Дома, милостью Стали и Пути, которым следует наш Дом, нарекаю Герфегеста из Павшего Дома Конгетларов новым Хозяином Дома Гамелинов.

Хармана обвела присутствующих властным и холодным взглядом. Герфегест с восхищением наблюдал, как двадцатилетняя дева, которая считанные часы назад стонала и плакала в его объятиях от переполнявших ее чувств, приводит к повиновению своих вассалов.

– И посему, – продолжала Хармана, – призываю вас преклонить колени перед новым Хозяином Дома Гамелинов, выразив тем самым свою верность и чистоту намерений.

– Я не сделаю этого, госпожа, – почти сразу возразил мускулистый бородач в кольчуге, сидящий ближе всего к трону Харманы. – Ты привела человека из дурного Дома, я не знаю его.

– Я не сделаю этого, госпожа, – вторил первому голос тщедушного вельможи, замотанного в помпезные желтые шелка. – Стагевд не был плохим Хозяином. Мы не смогли добить неприятеля отнюдь не по его вине.

Встретив неповиновение, Хармана даже не изменилась в лице. Ее глаза сверкали словно угли, но она оставалась неподвижна и спокойна.

– Я не сделаю этого, госпожа. Я не верю в сказки о счастье Конгетларов. Я был в числе тех, кто развеял над морем пепел Наг-Туоля, и я знаю, что Конгетлары – низкие убийцы, не сумевшие постоять за свои жизни в честном бою. Они разбежались как крысы, когда мы двинулись на них сомкнутым строем!

Герфегест сжал рукоять своего кинжала. Наглая и бессовестная ложь. Ложь труса, мучившего женщин и детей в оставленном без охраны замке. Но он сдержался, последовав примеру Харманы.

Все Сильнейшие поднялись с лавок. Желающих высказаться больше не было. Не было и желающих повиноваться. Непоколебимая Хармана тоже встала, сжимая в руках неприметный веер из лебединых перьев. Обычный с виду веер.

– Вы хотите смерти, дети мои? Что ж, вы ее получите!

Хармана засмеялась и в этот раз хрустальный смех ее был страшен. Сильнейшие неуверенно переглядывались между собой, ища поддержки или хотя бы понимания. И тут началось!

Резервуар с фосфоресцирующей жидкостью, освещавший до сего момента Нефритовую Гостиную, разорвался на тысячу трепещущих, сияющих осколков. Поднялся ветер. Осколки сложились вокруг тронного возвышения в круг, а выразивших неповиновение вельмож очертили прямоугольником.

Хармана нервно взмахнула свои лебединым веером.

Пол Нефритовой Гостиной задрожал, словно бы сотрясаемый невиданной силы землетрясением, и начал опускаться. Он полз вниз медленно, словно пол клети гигантского механического подъемника, виденного некогда Герфегестом в резиденции Октанга Урайна. Медленно, но безостановочно. Сильнейшие не двигались. На их лицах проявились уродливые гримасы ужаса.

Герфегест знал, что Нефритовая Гостиная находится на первом ярусе замка Наг-Нараон. Ползти ей вроде бы некуда. Разве что в вырубленные в цельной скале подвалы. Но о подвалах, похоже, речь не шла. Речь вообще не шла о механике. Это, похоже, понимали все.

Хармана не переставала смеяться. Даже Герфегесту сделалось немного не по себе. Что за сила заключена в крохотном веере из лебединых перьев? Что за сила заключена в длиннопалых руках его новой возлюбленной?

Пол под ногами неверных вассалов потерял привычные свойства нефрита и сделался прозрачным, словно густое стекло.

Несчастные смотрели себе под ноги с обреченностью приведенных на бойню бычков. Похоже, они недооценили магическую силу своей госпожи. Теперь их головы едва возвышались над полом Нефритовой Гостиной, оставшимся за пределами очерченного фосфоресцирующими осколками прямоугольника. Что-то будет дальше!

Герфегест подался вперед – ему хотелось видеть то, что видят презирающие его Гамелины, глядя себя под ноги.

Лезвия. Лес острейших стальных лезвий, алеющих невесть чьей, но с виду свежей кровью. Пол опускался прямо на них, претерпевая ряд пугающих трансформаций. Сначала он пошел трещинами. Затем начал зримо истончаться.

Вот-вот пол окончательно растворится и перестанет удерживать вассалов, которых язык Герфегеста не поворачивался назвать изменниками – он сам скорее всего вел бы себя так же. Сейчас Сильнейшие в полном составе рухнут в набитую стальными лезвиями бездну, под аккомпанемент жутковатого хохота Хозяйки Дома Гамелинов!

И тут из стальной могилы послышалась мольба о пощаде.

– Достаточно, госпожа! Пусть те, кто не согласен с твоим решением, превратятся в прах под Зраком Намарна! Мы одобряем любой твой выбор! – заорал нестройный хор голосов, срывающихся в надсадный хрип.

– Пожалуй, и впрямь достаточно, – согласно кивнула Хармана и в последний раз взмахнула веером.

4

– Вспомните слова своей клятвы, – сказала Хозяйка Гамелинов, когда стихии воцарились на своих законных местах, а провал в полу затянулся и исчез. Только светильник не собрался из осколков и не повис на прежнем месте. Теперь в зале царила полутьма, которую разбавляла только ослабевшая флюоресценция расплесканной по стенам и потолку жидкости из разбитого светильника. – Каждый из вас давал эту клятву, вступая в возраст совершеннолетия.

– Мы помним госпожа, – сказал самый старший из Дюжины Сильнейших, прикладывая трясущиеся руки к сердцу. – «…И да проглотит могила любого из нас, кто возвысит свой голос против веления Хозяина или Хозяйки раньше, чем свершится святотатственная измена…»

– Мы помним, госпожа, – вторил старику высокий Гамелин в выпуклом нагруднике. – Мы нарушили клятву и пошли против твоей воли.

Хармана засмеялась. Совсем обычно, даже буднично, но веер прятать не спешила.

«Неужели он еще понадобится ей?» – недоумевал Герфегест, с показной безучастностью наблюдавший за происходящим.

«Какова же должна быть сила их ненависти ко мне, если ради того, чтобы выказать эту ненависть, они готовы подвергнуть себя изощренной пытке гневом своей Хозяйки?» – спросил себя Последний Конгетлар, недоуменно взирая на Гамелина в желтом, который подошел к трону Харманы.

– Позволь мне выразить чистоту намерений новому Хозяину Дома, госпожа.

Хармана благосклонно кивнула.

Гамелин в желтых одеяниях с серебряной цепью на груди подошел к трону, на котором сидел Герфегест, поднял край его плаща и поцеловал его, припав на правое колено.

– Ты сделал правильно, Тенир, – шепнула Хармана.

Примеру Тенира последовали еще семь Гамелинов. И только двое – те, что возмущались пуще остальных, по-прежнему стояли в неподвижности.

Хармана делала вид, что не замечает их. Но когда последний Гамелин отошел от тронного возвышения с выражением крайнего облегчения, которое обыкновенно овладевает человеком после похорон заклятого врага, не замечать их уже не получалось. Неужто придется бросить на колдовские подпольные лезвия бородача в кольчуге и того плешивого недомерка, который обзывал Конгетларов трусами, похваляясь тем, что принимал участие в сожжении Наг-Туоля?

– Достойный Матагевд, любезный дядя мой, – вполне миролюбиво обратилась Хармана к первому, дородному бородачу в кольчуге. – Неужто мне следует снова употребить мою власть, дабы в рядах Гамелинов воцарилось прежнее единодушие?

Бородач в задумчивости почесывал затылок. Он не смотрел на Хозяйку, блуждая взглядам по прожилкам нефрита, из которого был сложен пол Гостиной. Похоже, он не мог решиться ни на повиновение, ни на бунт, а потому бездействовал, словно осел, не знающий, что предпочесть – овес или ячмень.

– Тот самый случай, когда правда дороже жизни, – шепнул Герфегест Хармане.

Хармана не ответила. Она была умна и не хуже Герфегеста понимала, что сила Гамелинов зиждется не только на ее магической силе, но и на искренности ее вассалов. Она понимала, что в минуту ярости хватила лишку с запугиванием Сильнейших, и отдавала себе отчет, что не сможет воспользоваться веером во второй раз. Вся ее магическая сила была вычерпана без остатка.

– Моя госпожа… моя Хармана, – начал бородач, – ты властна над моей жизнью. Это верно. Но я Гамелин и умру Гамелином. Путь Стали – это путь ясного довода, путь правды. Что бы ты ни делала – а твоя сила велика и гораздо превосходит мою, – тебе не доказать мне, что ты сейчас хочешь сделать Хозяином Дома достойного человека. Я не смогу, подобно остальным, поцеловать край его плаща и преклонить перед ним колени, пока сам не буду убежден в твоей правоте.

– Если тебе недостаточно моего слова, любезный дядя, скажи, что будет для тебя по-настоящему ясным доводом?

Плешивый Гамелин выступил вперед. Ему было явно обидно, что Хармана обратилась не к нему, а к Матагевду, который несколько уступал ему в родовитости, хотя и приходился госпоже дядей. Но не успел он открыть рот, как Герфегест встал и, сойдя с тронного возвышения, вынул меч из ножен.

– Пусть честный поединок станет тем ясным доводом, который убедит тебя, верный Гамелин, в том, в чем не может убедить тебя госпожа. Если ты сильнее меня, твой меч положит предел моей жизни и все станет на свои места.

На Харману устремились взгляды, алкающие одобрения. И хотя покорившиеся Гамелины стыдились своего малодушия, сейчас их больше интересовало, будет ли стычка. Смелость и откровенность Матагевда как бы искупила в одночасье всеобщую покорность. Плешивый – это был Ламерк, владетель файеланта «Жемчужина морей» – тот вообще чувствовал себя героем. Разумеется, если бы Хармана спросила у него, что его не устраивает, он бы ответил то же самое!

Острые ногти Харманы впились в черное дерево, из которого были выточены подлокотники ее тронного кресла. Она давно догадалась, к чему вел Матагевд, самый сильный мечник Наг-Нараона. Она знала, что он хочет поединка, но… Герфегест обернулся, бросив на Харману взгляд, исполненный любви и утешения. Он не даст себя убить после всего того, что произошло минувшей ночью. Хоть бы и вышел на поединок с лучшим мечником всей обитаемой суши!

Лавки были раздвинуты, зрители расступились.

Хармана, однако, не пожелала покинуть свой трон – быть может, из опасения лишиться чувств, если шальной удар клинка ее дяди вопьется в обожаемую ею плоть Герфегеста Конгетлара. Она была обессилена, бледна. И все-таки она оставалась невыразимо прекрасной.

Матагевд, смежив веки, поцеловал свой меч. То же сделал и Герфегест.

Мысленно сосчитав до десяти, каждый из противников стал в боевую стойку.

Все Сильнейшие были на стороне Матагевда, хотя и не спешили выказывать это из опасения накликать на себя гнев госпожи. И только Хармана смотрела на Герфегеста с мольбой, собрав в кулак все остатки своей магической силы. Герфегест знал, что ее поддержка стоит поддержки сотни улюлюкающих зевак, как молодой иноходец стоит сотни неподкованных водовозных кляч.

За последние месяцы Герфегест получил представление о боевых уловках Гамелинов. Боевое искусство Стали – это искусство прямых рубящих ударов. Так дрались послы, братья Сорнаксы, так дрался Артагевд. И все же этого знания было явно недостаточно для того, чтобы отыскать слабое место у такого опытного бойца, как Матагевд, который, похоже, никогда и ничего, кроме меча, в руках не держал.

Тренируясь, Конгетлары обычно не делали упора на поединках с мечами, и хотя Герфегест владел клинковым оружием в совершенстве, метательным оружием и луком он владел гораздо лучше. Положение осложнялось еще и тем, что меч Герфегеста – совершенное творение его Брата по Крови, Элиена – был вдвое легче, чем кавалерийский тяжеловес в руках Матагевда.

Двуручный меч Матагевда не имел, разумеется, такого грациозного прогиба, каким отличался меч Герфегеста. Он был приспособлен для жестокой сечи, а не для фехтования. Он был не только вдвое тяжелее, чем меч Герфегеста, но и на треть длиннее.

Именно исходя из этого, Герфегесту приходилось строить свою защиту. Он избегал прямых сшибок, закладывал сложные кривые и свободно отступал, заботясь лишь об одном – не подпустить противника достаточно близко. По негласному соглашению Герфегест и Матагевд отказались от оружия левой руки, хотя Герфегесту это было гораздо менее выгодно, чем Матагевду.

«Это и будет моей уступкой», – подумал Рожденный в Наг-Туоле, подаваясь вперед в колющем выпаде.

Матагевд страдал некоторой неповоротливостью. «Подвижность – это первое, что ворует у бойца старость», – говорил Зикра Конгетлар, и это было верно по отношению к Матагевду, который был старше Герфегеста не менее чем на пятнадцать лет.

Герфегест воспользовался нерасторопностью противника дважды – когда после ловкого и легкого отбива он перекатился по полу и ранил Матагевда, не успевшего поднять свое тяжеленное оружие с достаточной быстротой, в правую голень. И второй раз, когда, захватив гардой своего меча острие клинка Матагевда, Герфегест отвел клинок противника кверху, одновременно подступился к нему поближе и нанес Гамелину сокрушительный удар в ключицу рукоятью.

Но Матагевд был далек от того, чтобы признать первенство Герфегеста, которое понемногу становилось очевидным даже его недоброжелателям. Казалось, он скорее предпочитал погибнуть, нежели преклонить колени перед человеком из Павшего Дома, сколь бы умелым воином тот ни был.

«Никогда не пытайся отбить удар, не будучи уверен в том, что враг действительно рассчитывает ударить. В противном случае тебя обманут и твоя доверчивость будет стоить тебе жизни», – учил Герфегеста Зикра Конгетлар.

Герфегест за время своего ученичества успел затвердить это нехитрое правило настолько крепко, что без всякого участия рассудка определял замыслы противника. Иное дело – Матагевд. Он, похоже, был почтительным сыном пути правды. Даже слишком почтительным.

Обманы удавались ему плохо. Отражая удары, он делал слишком широкие замахи правой рукой, сильно раскрывался и подставлял свое мускулистое, но негибкое тело для изысканных и легких ударов Герфегеста. Один такой удар достиг его левого запястья. Если бы не стальной наруч, он остался бы калекой.

«Легко отделался», – отметил Герфегест и, не давая Матагевду опомниться, приблизился к нему на два шага. Усыпив бдительность Матагевда ложной защитой, он вонзил клинок в его левый бок.

Сильнейшие разом шумно вздохнули. Один лишь Ламерк не выказал своих чувств. Он, казалось, наблюдал за поединком без всякого интереса. Все кончилось как-то слишком неожиданно. Герфегест наклонился над Матагевдом. Гамелин дышал. Он, разумеется, был жив.

«Задета только селезенка», – отметил про себя Герфегест, осмотрев нанесенную рану. Ему вовсе не хотелось отправить в Святую Землю Грем дядю своей возлюбленной.

Матагевд открыл глаза. В ответном взгляде Герфегеста не было ни алчности, ни жестокости.

– Я преклоняю перед тобой колени, Конгетлар, – прохрипел Матагевд и, поднеся к белым словно мел губам край плаща Герфегеста, поцеловал его.

Но Герфегест не слышал его слов. Он был привлечен другим. Среди шелеста одежд, среди мягких посапываний мехов и парчи он различил звук, причину которого он определил тотчас же.

Жужжание стали. Полет стального клинка. Его ни с чем не спутаешь. Но почему молчит Хармана?

Герфегест не потерял ни доли секунды. Он присел на корточки быстрее, чем клинок впился ему в затылок. В иное время и в ином месте он успел бы даже повернуться навстречу опасности и на лету перехватить метательный кинжал, пущенный ему в затылок Ламерком, плешивой овцой стада Гамелинов. Во время тренировок в Белой Башне он проделывал этот трюк десятки раз.

Но тренировки это одно, а действительно неожиданный, предательский бросок – совсем другое. Кинжал, проскользнув мимо цели, ударился о дальнюю стену Нефритовой Гостиной. Сильнейшие проводили его затравленными взглядами. Самые умные приготовились к худшему. Самые глупые, впрочем, даже не успели сообразить, что произошло.

Секунду спустя все четыре метательных кинжала Герфегеста полетели к цели, прочертив в воздухе стальные линии, соединяющие Последнего Конгетлара с Ламерком.

Еще секунду спустя Ламерк, пораженный одновременно в сердце, правую руку, левый глаз и пах, упал, харкая кровью.

Герфегест был вне себя от ярости. «И этот человек, назвавший Конгетларов негодными трусами, а себя освободителем Синего Алустрала от наемных убийц, бросает кинжал в затылок воину, склонившемуся над телом поверженного, но пощаженного врага!»

Герфегест стремительно приблизился к Ламерку и снес ему голову. Быстрее, чем успел понять, что этого делать не следовало.

Повернувшись к Сильнейшим, убийца увидел разительную перемену в своем положении.

Разумеется, Ламерк сделал то, о чем тайно мечтал любой из Сильнейших. Сколь бы подл ни был бросок кинжала в спину, он отвечал велениям сердца многих Гамелинов. Теперь для дальнейшей сечи нашелся подходящий повод. Ламерк подал сигнал к бунту и его сигнал был принят с благодарностью!

Вид обессиленной магическим действом госпожи Харманы придал Сильнейшим наглости. Они, только что присягавшие Герфегесту на верность, схватились за мечи.

Хармана полулежала на троне и уже не видела ничего из того, что происходило. Остатка ее силы хватило лишь на то, чтобы дождаться победы Герфегеста. Ветер Вечности овевал ее лицо. Глаза ее были закрыты, а в лице не было ни кровинки.

Герфегест поднял меч. Неужели снова битва? Выходит, пока он не покончит со всей Дюжиной Сильнейших, не видать ему расположения Дома Гамелинов?

Двое самых молодых выступили вперед. «Что ж, значит, они будут первыми во втором круге смерти», – вздохнул Герфегест, становясь в оборонительную стойку и отходя к стене, чтобы обезопасить свой затылок от новой порции метательных кинжалов.

Вдруг двери Нефритовой Гостиной распахнулись и внутрь вошел, а точнее влетел, подобно юркому морскому бризу, юноша, которого Герфегест узнал тотчас же.

«Никогда не забывается лишь первая женщина. Но всякий противник помнится до смерти», – так говорили Лорчи и в этом Герфегест был с ними согласен. Невозможно было забыть красивое лицо Артагевда и его сломанный нос!

Артагевд был горяч и несдержан. Он был юн и слишком красив для того, чтобы быть по-настоящему хорошим бойцом. Но ума ему достало, чтобы сообразить сразу, какую участь для Герфегеста вымаливают Гамелины у Пути Стали.

– Остановитесь! – вскричал Артагевд, вставая на пути между Герфегестом и Гамелинами и обнажая свой клинок, изукрашенный орнаментом в виде переплетенных ромбов. – Этот достойный муж спас мне жизнь в исполненном скверны Наг-Киннисте. Если кто-нибудь решит помериться с ним силой, пусть имеет в виду: я буду на стороне Конгетлара.

5

Среди Дюжины Сильнейших, которая теперь обратилась восемью колеблющимися вельможами, не нашлось желающих сражаться с блистательной парой, какую являли собой порядочно утомленный Герфегест и свежий да наглый Артагевд.

– Мы нижайше просим прощения у тебя, Герфегест Конгетлар, – сказал толстяк в малиновой мантии с пряжкой из черного сердолика. – Ламерк был самым знатным из нас, пока не появился Артагевд. Ярость замутила наш разум, ибо заведено у Гамелинов так: делать то, что делает самый знатный. Ламерк прибег к оружию. Мы, словно бессловесное стадо, последовали его примеру и впали в слепую ярость. Но теперь Артагевд старший среди нас. И мы внемлем ему.

«Люди Алустрала», – процедил сквозь зубы Герфегест, отирая пот со лба.

– Что здесь происходит? – осведомился Артагевд, опуская меч уже после того, как клинки присутствующих заняли свои места в тесных влагалищах богато изукрашенных ножен. Он смотрел на обезглавленное тело Ламерка и на раненого Матагевда в полном непонимании.

– Мы всего лишь приносили присягу новому Хозяину нашего Дома, – ответствовал Артагевду вельможа в желтых одеждах. – Госпожа Хармана пожаловала ему перстень Гамелинов. Ты, Артагевд, можешь зреть голову нашего прежнего господина Стагевда в «мертвой корзине», которая стоит у подножия трона нашей госпожи. В общем, большие перемены.

Артагевд озадаченно вздохнул. Ничего себе перемены! Он украдкой бросил на лежащую на троне Харману взгляд, исполненный нежности и сочувствия. Потом спросил:

– Кого же госпожа Хармана желает видеть новым Хозяином Дома?

Воцарилось неловкое молчание. Не найдя ничего лучшего, Герфегест подошел к Артагевду и выставил правую руку.

Перстень Гамелинов горел на его указательном пальце, словно бы пойманная в ловушку капля лунного сияния. Артагевд склонил взгляд долу.

Он понял все. В этот момент он пожалел о том, что принял в Наг-Киннисте подарок от Герфегеста – свою жизнь. Как, в глубине души, и о том, что вступился за него только что. Не будь Герфегеста, новым Хозяином Дома Гамелинов стал бы он, Артагевд.

– Я не чаял этого перстня, Артагевд, – тихо сказал Герфегест. – Но слово вашей госпожи – закон не только для людей Дома Гамелинов.

6

Хармана не дышала. Герфегест держал ее хладные руки и целовал их, пытаясь возбудить в ней дыхание жизни. Магия – слишком опасная штука для того, чтобы использовать ее часто. Магия Стали, к силе которой воззвала Хармана для того, чтобы укротить неповиновение своих вассалов, забрала все ее силы.

Стагевд был мертв. Некому было поддержать ее. Невидимая цепь, которая сковывала его сердце и сердце Харманы, разбилась. Герфегест, как бы сильно ни любил он Харману, не мог восстановить ее Сердце Силы во всей его полноте. Он не знал, что делать. Он был сведущ в Пути Ветра, но не в Пути Стали, который лишь простоватые вояки вроде Матагевда называли «путем правды».

Дюжина Сильнейших стояла вокруг трона Харманы, взявшись за руки, и произносила заклинания, призывающие силы вернуться в тело Хозяйки Дома. Но, судя по результатам, что-то они делали неправильно.

Артагевд сидел у края тронного возвышения, уронив голову на колени. Его губы шептали искупительные молитвы. Герфегест чувствовал себя обессиленным и, что самое ужасное, беспомощным. «Пожалуй, будь жив Стагевд, он в два счета привел бы госпожу в чувство» – вот о чем думали сейчас Сильнейшие. О том же думал и Герфегест.

– Ты – Носящий Перстень. Ты должен сделать что-нибудь, – тихо сказал Артагевд.

В его глазах было столь много скорби, что Герфегест тотчас же догадался: не только весть о смене Хозяина Дома и не только мертвенная слабость Харманы делали его печальным. Увлекающийся, юный и красивый той утонченной красотой, что отличает отпрысков северных Домов от всех других красавцев, юноша был безответно влюблен в Харману и страшно ревновал ее к Герфегесту.

«Как ему горько, должно быть, называть меня Носящим Перстень», – подумал Герфегест без тени злорадства.

Хармана не умрет – это Герфегесту было известно доподлинно. Но сколь долго пролежит она без дыхания, бледная и прозрачная, словно сотканная не из плоти, а из стальных нитей и хрусталя, он не знал. Два месяца? Год? Три четверти Вечности?

Герфегест помнил: маги способны впадать в оцепенение на долгие годы. Во время такого оцепенения им светят звезды иных миров – они путешествуют, набираются знаний и силы и, если не забудут дорогу назад, возвращаются, обычно спустя годы.

Но он не хотел ждать годы! Он хотел видеть Харману, озаренную земным светом. Харману с румянцем на лице! Однако Герфегест не представлял, что следует сделать, чтобы его желание исполнилось. Впрочем, одна сомнительная зацепка у него все же была…

– Я обращаюсь к вам, Сильнейшие! – Герфегест говорил тихо, но даже глухой услышал бы его. Ибо слова его были исполнены силы. – Мы все, и я тоже, виновники того, что происходит сейчас с госпожой Харманой. Наши страсти истощили ее.

Дюжина Сильнейших молчала. Молчал и Артагевд. Знак согласия, как ни крути.

– Быть может, вы правы и я не достоин быть главой вашего досточтимого Дома, Гамелины, – продолжал Герфегест. – Но Хармана захотела, чтобы это было так. Намарн свидетель, я не просил ее об этом. Хармана сказала мне: иного пути победить Ганфалу нет. Я думаю, ваша Хозяйка знала, что говорила. Я не безродный выскочка, как кажется некоторым из вас. Дом Конгетларов пал, но Хозяин Дома Конгетларов жив. И он перед вами.

Слова Герфегеста, однако, показались всем без исключения неправдоподобными. Хозяин Конгетларов? А почему не сам Хуммер, будь прокляты его дела?

Даже Артагевд отвел глаза – он тоже не верил сказанному. Герфегест заметил это, но не смутился. У него было чем доказать справедливость своих слов.

– Дай мне кинжал, Артагевд, – попросил юношу Герфегест.

Когда опрятный кинжал с круглой гардой и чудным лезвием, в сечении похожим на узкий клин, попал в руки к Герфегесту, он сделал вот что.

Герфегест отвернул черную парчу плаща и серую чесучу церемониальной юбки Гамелинов, обнажив бедро. Окинул Сильнейших бесстрастным взглядом. Нашел белую полоску шрама, почти неприметную на фоне других, более представительных доказательств его воинской доблести…

…И одним точно отмеренным движением вонзил кинжал в свою плоть.

Герфегест почти не чувствовал боли – может быть, просто за недостатком времени. Медлить было нельзя, иначе будет гораздо труднее остановить кровотечение, да и сама сцена из впечатляющей превратится в отвратительную.

Он отбросил окровавленный клинок и развел края раны большим и указательным пальцами правой руки. Там, в глубине живых тканей, покоился, вот уже пятнадцать лет дожидаясь своего часа появиться на свет, Белый Перстень, знак Хозяина Конгетларов.

Герфегест, не поморщившись, извлек его из раны и надел на указательный палец левой руки. Сильнейшие не смогли сдержать дружного возгласа восхищения: крупный, чистый алмаз, обильно омытый кровью, засиял вдруг нестерпимо ярко, словно Намарн по недосмотру небесного управителя взошел прямо в Нефритовой Гостиной!

Артагевд и сильнейшие наблюдали за действиями Герфегеста в полном недоумении. «Если бы Хармана могла видеть это, она сразу поняла бы все», – вздохнул Герфегест.

Не говоря ни слова, Герфегест свел вместе края раны пальцами правой руки. А левой достал из волос «щуку» – так назывался в Синем Алустрале предмет, удерживающий прическу воина, а заодно и служивший грубым инструментом для остановки кровотечения. «Щука» и впрямь походила на зубастую рыбью пасть – она сомкнула челюсти на краях раны, не давая им расходиться.

Боец, прихвативший рану «щукой», мог продолжать бой даже после сильного рубленого удара. Впрочем, для этого он должен был идеально контролировать свои чувства и не давать боли достучаться до его сознания.

Герфегест был властен над своей болью. Он мог продолжать задуманное, на время забыв о ране. Новоиспеченный Хозяин двух Домов скрыл рану одеждой и вновь обратился к Сильнейшим:

– Благородные Гамелины! Кому из вас приходилось видеть два подлинных перстня главенства над Домами на руках одного человека? – Герфегест испытующе оглядел всех присутствующих.

Кое-кто почесывал в затылке, силясь припомнить искомый исторический прецедент, кое-кто в неуверенности покусывал губу. Но ответа не последовало.

– Вы все видите этот перстень. – Герфегест воздел вверх левую руку с алмазом Конгетларов. – Так знайте же, я – Хозяин Павшего Дома Конгетларов.

Сильнейшие и Артагевд удрученно молчали. Многие из них помнили резню в Наг-Туоле. Многие познали страх, который сеяло в их души само упоминание проклятого Дома. И все, абсолютно все знали, сколь много горя принесло в Синий Алустрал истребление Конгетларов. Семь Домов оказались не в силах жить в худом мире, предпочтя добрую вражду. Но не было более Конгетларов, чтобы безупречно рассчитанной серией необходимых убийств положить конец кровавому безумию и водворить равновесие.

– Да будет предан смерти тот из нас, кто осмелится назвать тебя безродным самозванцем, – бросил трухлявый вельможа с низкой жемчуга на левом запястье. – Ты единственный человек, кому посчастливилось носить перстни двух Домов.

Герфегест опустил руку. Он подошел к Хармане. Ее пепельные волосы разметались по обитой лазурным бархатом спинке трона, ее грудь была совершенно неподвижна. Она не дышала.

И тогда Герфегест поднял ее правую руку, бледную, холодную, твердую – словно отлитую из стекла. Он снял окровавленный перстень Конгетларов со своего указательного пальца и надел на палец Харманы. После этого Герфегест наградил свою возлюбленную поцелуем, исполненным нежности и сострадания. Вместе с Белым Перстнем Конгетларов он отдал ей всю силу своей крови, которой благодаря Перстню и благодаря родству владел. Всю свою волю к жизни, всю свою несгибаемую решимость оставаться в мире сущего. Всю свою любовь и свою силу.

И Хармана приняла этот дар.

Первопричинный ветер вошел в ее хрупкую плоть снова. Она судорожно схватила сухим ртом воздух, с тихим стоном вздохнула, словно бы пробудившись от долгого и тягостного кошмара, и… задышала вновь!

Благополучие Сильнейших и благополучие всего Дома Гамелинов было напрямую связано со здравием и могуществом их госпожи. Конгетлар, кем бы он ни был, вернул дыхание Хармане. Он восполнил ее силы! Он оживил ее! Дом Гамелинов будет жить с новым Хозяином!

И тогда Сильнейшие, не сговариваясь, преклонили колени перед Герфегестом. На сей раз этот жест повиновения был исполнен искренности.

7

С тех пор как Герфегест привел к повиновению Дом Гамелинов, прошло три дня.

За эти три дня многое успело измениться. «Новый Хозяин» – так теперь называли Герфегеста Гамелины. «Братья» – так называл теперь первых Гамелинов Герфегест. «Люди» – так звал Герфегест стражу и воинов, присягнувших вслед за Дюжиной Сильнейших на верность своему Хозяину.

Три дня Хармана не открывала глаз – она лежала в своем спальном покое, который впору было бы назвать саркофагом. В том самом покое, куда еще недавно при помощи «кошек» и духового ружья с отравленными иглами пробирался Герфегест.

Хармана как будто спала. Веки ее слегка подрагивали. Но сон ее был неспокойным. Герфегест, почти неотлучно сидевший возле ее ложа, видел, как ее совершенным лицом овладевают попеременно то печаль, то радость. «Где, в каких неведомых землях, в каких мирах странствует ее душа, пока ее тело, ставшее лишь немного теплее, чем раньше, но все-таки еще потусторонне прохладное, покоится здесь?» – вот какой вопрос задавал себе Герфегест. Но ответа на него он не знал.

Челядь исправно носила Герфегесту изысканные яства, к которым он не притрагивался. Не менее изысканные вина, которыми он брезговал. Военачальники пичкали его новостями, которыми он не слишком интересовался. Пока Харманы нет с ним, интересоваться чем-либо, кроме нее, кощунственно.

Терпение Герфегеста было вознаграждено. Утром четвертого дня Хармана открыла глаза. Встретив своим затуманенным взором взор Герфегеста, исполненный любви и сострадания, она сказала:

– Все это время я думала только о тебе, Герфегест. – И, заметив на своем указательном пальце перстень Конгетларов, добавила с хитрой усмешкой: – Гм… Наш с тобой союз будет первым равным союзом за всю историю нашего Дома.

8

– Семя Ветра. В нем ключ к нашему торжеству. Или по крайней мере к спасению, – сказала Хармана, но в ее голосе было больше грусти, чем торжества.

Как бы откликаясь на ее слова, Герфегест нащупал под рубахой медальон с Семенем Ветра и задумчиво ощупал его пальцами. «Ключ-то, конечно, ключ. Но где та самая замочная скважина, к которой он подойдет?» Да и что скрыто за дверью, несущей эту замочную скважину, он тоже не знал.

– Скажи мне, Герфегест, зачем тебе понадобилось Семя Ветра? Я уже знаю, что ты принес его из Сармонтазары. И что Ганфала, который давно точил на него зубы, обласкал тебя. Зачем оно Ганфале, мы не знаем. Но скажи хотя бы зачем оно тебе? Почему ты носишь его на груди?

– Зачем? Это странный вопрос, Хармана. Можешь ли ты толково объяснить мне, зачем мы встретились с тобой? Зачем светит солнце и прибой лижет скалы близ Наг-Нараона? Зачем мне Семя Ветра… Я не знал, что с ним делать, когда отыскал его в подземельях цитадели Тайа-Ароан, обжитых крысами и бестелесными призраками.

– Что это за цитадель? – перебила его Хармана.

– В бытность свою – самая неприступная крепость Сармонтазары. И самая мерзкая притом. Ее построил Октанг Урайн. Так еще семь лет назад звали первого по могуществу темного мага Сармонтазары, называвшего себя Дланью, Устами и Чреслами Хуммера.

– И чреслами? – Хармана покатилась со смеху.

– Угу. Именно так, – ухмыльнулся Герфегест. – Между прочим, этот безумец действительно воспринял, точнее даже сказать, впустил в себя часть злотворящей силы Хуммера. Он действительно стал в некоторой мере его Чреслами, да будут они прокляты вместе с прочим. Урайну, например, удалось в противоестественном соитии с двумя Чудовищами Хуммера, прозываемыми Серебряными Птицами, сотворить крылатого юношу.

– Ничего себе.

Хармана враз помрачнела. Кому, как не ей, просвещенному магу, было знать, сколь опасен человек, воспринявший часть злотворящей силы Хуммера! Герфегест почувствовал, что выдержками из невеселой летописи подвигов Октанга Урайна рискует вконец испортить настроение своей возлюбленной.

Он поспешил вернуть разговор в более безопасное, а заодно и более предметное русло.

– Да… Впрочем, оставим Урайна и вернемся к тому, как я отыскал Семя Ветра. Некто Нисоред, маг-отшельник из Пояса Усопших, последний, кто видел меня в Синем Алустрале пятнадцать лет назад, рассказал мне, как пройти сквозь Врата Хуммера. Нисоред говорил, что у меня есть шансы отыскать Семя Ветра в тех землях, где мне предстоит скитаться не один год. Я слышал о Семени Ветра и раньше…

– От кого? – оживилась Хармана.

– От моего учителя, Зикры Конгетлара. К сожалению, многого узнать мне не удалось, хотя все, что говорил по этому поводу Зикра, я помню наизусть. «Когда наступит твоя двадцать первая весна, когда она уступит место другим временам и возрастам твоей жизни и первопричинный ветер овладеет всем твоим существом, тогда, но не ранее, чем тогда, я расскажу тебе о Семени Ветра». Как видишь, не очень густо, моя девочка…

Хармана нетерпеливо кивнула. Она явно хотела рассказать что-то интересное.

– Зикре Конгетлару были открыты тайны жизни и смерти. Я видела его имя в… В одном месте. Зикра был одним из немногих людей Алустрала, кто служил не своему Дому, но Ветру. Я слишком молода, чтобы в полной мере оценить магические таланты Зикры, но знаю точно: он мог тягаться с любым из нас, Гамелинов, в магических искусствах.

– Это правда, Хармана, – подтвердил Герфегест, для которого Зикра Конгетлар был более чем учителем. Даже если бы сказанное Харманой было далеко от истины, он все равно сказал бы то, что сказал. Его почтение перед Зикрой даже сейчас, спустя пятнадцать лет, было безграничным. – Только не пойму, о каких искусствах ты говоришь. Насколько я помню, Зикра не хотел, чтобы его считали магом.

– Однако это не мешало ему совершенствоваться в искусстве та-лан. – Хармана свела на переносице свои тонкие густые брови. – Мой учитель говорил мне об одном из отцов вашего Дома, теперь я уверена, что именно о Зикре… он говорил мне, что ему нет равных в искусстве перерождения… Мой учитель тоже был мастером…

Сказанное Харманой оказалось откровением для Герфегеста. Откровением, подобным удару молнии. Он знал, что такое искусство та-лан.

Считалось, что само это слово пришло из древнего языка Народов Моря и, насколько можно было верить легендам, означало буквально «за чертой». За чертой смерти. Тот, кто постиг искусство та-лан в совершенстве, мог приходить в бренный мир после смерти, по своему желанию выбирая новое тело для своей бессмертной души.

В отличие от непосвященных, которым судьба сама указывает, когда и куда идти, в каком теле рождаться и чем заниматься после, мастер та-лан сам был кузнецом своего будущего. Святая и Проклятая Земли Грем не были для мастеров та-лан ни садом наслаждений, ни узилищем. Когда ученик приходил к мастеру, чтобы учиться та-лан, он хотел одного: уверенности, что там, у последней черты, он сможет совладать с силами судьбы и вновь прийти в этот мир победителем.

Во второй, в третий, в сотый раз, пока жизнь в мире изменений не наскучит ему. Но, достигнув совершенства, мастера та-лан не слишком часто пользовались своим правом родиться в облике человека – великого воина, тирана, мага. Большинство из них достигали Великого Освобождения и принимали решение остаться в Святой Земле Грем навеки.

Искусство та-лан было сакральным. О нем не писали книг, о нем не судачили. Требовалось прямое указание духа, чтобы мастер принял ученика под свое крыло. Великое и немногочисленное братство мастеров существовало в Синем Алустрале искони, но почти никто не знал мастеров в лицо… Поразмыслив об этом, Герфегест пришел к выводу, что в его неведении относительно мастерства Зикры нет ничего удивительного.

– Мне ничего не известно об этом, Хармана, – положив руку на медальон с Семенем Ветра, смущенно сказал Герфегест.

– Я знаю – это так, – сказала Хармана, как будто за время их с Герфегестом разговора произошло нечто, что окончательно убедило ее в своей правоте.

Что конкретно – Герфегест не догадывался. Но ведь не догадывался он о тайных механизмах еще тысяч разных событий. Например, отчего пол под стопами вассалов, затеявших неповиновение, пополз вниз, навстречу сверкающим клинкам…

В том-то и разница между ним и Харманой: она ведает много такого, о чем понятия не имеет Герфегест.

– Я не знаю точно, захотел ли Зикра Конгетлар прийти в этот мир еще раз. Но если он пришел, то наверняка знает, что делать с Семенем Ветра. Он обещал открыть тебе эту тайну. И он откроет ее тебе. Но как нам найти человека, в теле которого теперь воплощена бессмертная душа твоего учителя?

– Да, отыскать человека в людском муравейнике – задача для терпеливых… Скажи, Хармана, как вообще можно найти того мальчика или девочку, телом которого решил воспользоваться Зикра, если, конечно, он действительно мастер та-лан? Быть может, тот ребенок даже еще не умеет говорить? Может, он еще не родился?

Хармана сверкнула глазами и прянула вперед, оторвавшись от спинки кресла, на котором сидела. Герфегест был достаточно наблюдателен для того, чтобы, еще не услышав ни слова, догадаться, что ответ на этот вопрос она знает совершенно точно.

– Это ведомо двоим: Стагевду и Ганфале.

– Если так, то, быть может, они расскажут и о том, что делать с Семенем Ветра? – с иронией спросил Герфегест. Ему надоело каждый день узнавать одну и ту же истину: все, что только можно ведать, ведает Ганфала, проклятый Рыбий Пастырь.

– Ганфала – да. Стагевд – нет. Стагевд знал, что Ганфале нужно Семя Ветра. И сделал из этого вывод, что для полной победы над Рыбьим Пастырем следует прибрать к рукам Священный Остров и завладеть Семенем Ветра. Дагаат теперь в наших руках. Семя Ветра – тоже. Но, увы, что делать с Семенем Стагевд не представлял. Чтобы узнать это, он прилагал множество усилий. Совсем недавно наши люди пронюхали о чем-то важном, и, даю голову на отсечение, это важное как-то связано с Зикрой, а точнее, с тем ребенком, который теперь отчасти Зикра…

– Но что толку нам от осведомленности Стагевда, голова которого полеживает в «мертвой корзине», а тело сожжено два дня назад? – пожал плечами Герфегест.

Это и впрямь забавно. «Поймать за хвост улетевшую ворону», – говорили в подобных случаях Конгетлары.

– Быть может, нужно съездить и спросить у Ганфалы? – Герфегест саркастически ухмыльнулся, представив себе сцену: он и Ганфала обсуждают тонкости Магии Стихий, прихлебывая белое вино Эльм-Оров. При этом ему в затылок смотрит дюжина отравленных стрел.

– В мертвой голове моего брата больше проку, чем во всех объяснениях Ганфалы.

– И в чем же этот прок?

Хармана ответила не сразу. Она степенно поднялась с кресла и поправила платье, скупо расшитое серебром. Затем она повесила свой черный веер на крючочек у пояса, отворила нишу в стене и извлекла оттуда «мертвую корзину». Вслед за чем жестом пригласила Герфегеста следовать за собой.

– Все, что знал Стагевд, нам поведает его голова.

Герфегест устало вздохнул. Да, он снова в Синем Алустрале. Только здесь маги не брезгуют отрубленными головами кровников и знают, как заставить эти головы говорить.

9

Самая высокая башня Наг-Нараона звалась Игольчатой недаром. Башня была настолько тонка и высока, что разум отказывался признать в этой портняжной игле рукотворное строение. Для того чтобы добраться до ее вершины, скрытой хрустальной крышей, нужно было потратить не менее получаса на подъем по крутой винтовой лестнице.

В руках Герфегеста была «мертвая корзина», в руках Харманы – масляный светильник, которым она освещала ступеньки лестницы, извивавшейся внутри каменной кишки Игольчатой Башни. Казалось, этим ступеням не будет конца.

Наконец они очутились в крохотной комнате на самой вершине. Сквозь хрусталь подмигивали звезды. В ромбовидных окошках шумел ветер. В каждом ромбе пара бронзовых лебедей безмятежно ласкалась клювами на зависть всему издерганному, неласковому Наг-Нараону…

Герфегест уже успел привыкнуть к тому, что самым популярным узором в Наг-Нараоне являются вездесущие лебеди. («В них наша сила! Они поддерживают магическую завесу!» – повторяла Хармана с серьезнейшим выражением лица.) Герфегест все еще не свыкся с мыслью о том, что он – ходячее воплощение одного из этих лебедей. Возможно, левого.

В центре комнатки стоял треножник. Его чугунные лапы сходились вверху тремя шестипалыми ладонями. Герфегест догадался, что хвату этих чугунных пальцев ему предстоит вверить «мертвую корзину».

Его догадка подтвердилась. Прошептав несколько заклинаний, смысла которых Герфегесту знать было не дано, Хармана поставила сосуд с головой Стагевда на треножник. Чугунные пальцы сомкнулись вокруг донца фарфорового сосуда. В животе у Герфегеста похолодело от жути. Как и все чуждые магии смертные, Герфегест ненавидел, когда неживое прикидывается живым…

Невозмутимая Хармана открыла крышку.

Потом Хозяйка Гамелинов запела.

Ее хрустальный голос разбивался о купол Игольчатой Башни и, подхваченный ветром, уносился в море сквозь лебединые окошки. Мотив был тягуч и не слишком мелодичен. Слова были непонятны Герфегесту. Временами в ее голосе звенела сталь, временами Герфегесту чудилось, что он слышит в нем крик младенца, вместе с колыбелью брошенного в морские воды. Чугунный треножник стал медленно оборачиваться вокруг своей оси – видимо, в соответствии с магическими указаниями Харманы он пытался сориентировать голову Стагевда по сторонам света…

Снова ощутив прилив жути, Герфегест счел за лучшее закрыть глаза. Как вдруг мир воспоминаний поглотил его без остатка. Он вспомнил всю свою жизнь. Родовые схватки своей матери, минуты острого наслаждения, подаренные им его первой возлюбленной на черной лестнице женской половины дома Теппурта Конгетлара, минуты ярости, отчаяния, озлобления, восхищения… ему казалось, будто время, показав тысячу своих изменчивых ликов, остановилось, перед тем как продлиться в новом витке бесконечного вервия.

Хармана пела долго. Но стоило ее песне стихнуть, как растаяла и череда призрачных образов, проносящихся перед взором Герфегеста. Выходит, они были связаны друг с другом – память Герфегеста и песня Харманы?

– Ты готов? – шепотом спросила Хармана.

– Я готов, – ответил Герфегест.

– Ты сможешь говорить со Стагевдом ровно столько, сколько будет гореть этот светильник, – сказала Хармана, указывая на хрустальный шар с тусклым огоньком внутри, стоящий у ее ног.

После этого она села у стены Игольчатой Башни, в самом дальнем углу комнаты, накрылась с головой плащом и… растворилась. Быть может, всего лишь в темноте, царствовавшей за пределами неширокого круга, очерчиваемого светом масляной лампы. А быть может, темнота здесь была ни при чем – Герфегесту было трудно сохранять свою обычную рассудительность.

Он бросил неуверенный взгляд на «мертвую корзину». Тотчас же свет лампы стал из тускло-желтого голубым и треножник вместе с фарфоровым сосудом сделал четверть оборота. «Надо полагать, мой собеседник повернулся ко мне лицом, как это принято у вежественных народов», – догадался Герфегест.

– Приветствую тебя, новый Хозяин Дома, – сказал Стагевд.

Его голос был почти человеческим, почти обычным – разве что доносился он изнутри вазы. Но от этого «почти» конечности Герфегеста попросту онемели от страха. Есть вещи, от которых делается не по себе даже отъявленным смельчакам. Это был голос умертвия. Существа, живущего не своей – заемной – жизнью.

– Приветствую и я тебя, старый Хозяин Дома, – сказал Герфегест, призвав на помощь всю свою силу.

– Зачем ты тревожишь меня, человек Ветра? – спросил Стагевд.

– Я хочу спросить тебя и я знаю за собой это право. Ты умер Гамелином. Но, как и служение всякого Гамелина, твое служение не оканчивается вместе с жизнью. – Герфегест слово в слово повторил все, чему учила его Хармана, пока они совершали подъем к вершине Игольчатой Башни.

– Я помню об этом, – после тягостной, долгой паузы сказал Стагевд. – Если бы не это, тебе бы никогда не заставить меня говорить. Что ты хочешь знать, Конгетлар? Я отвечу тебе.

Герфегест нервно набрал в легкие воздуха. Запах тления, который распространялся из-под приподнятой крышки «мертвой корзины», пропитал его от макушки до пят. Точно так же гулкий, фарфоровый голос Стагевда пропитал собой все закоулки его сознания. Может, он и сам уже начал разлагаться?

«Не позволяй наваждению овладеть тобой!» – учила его Хармана. Герфегест встряхнулся.

– Скажи мне, Стагевд, ведомо ли тебе назначение Семени Ветра?

– Нет, – отвечала голова Стагевда.

– Так зачем ты добивался его?

– Его добивался Ганфала. То же делал и я. Когда мне стало известно, что ты, Конгетлар, несешь Ганфале Семя Ветра, я понял, что еще немного – и я буду побежден, а мир необратимо изменится. Я пробовал остановить ваш отряд еще в Поясе Усопших, использовав призрак Блуждающего Озера. Но тогда тебе и людям Ганфалы удалось выйти сухими из его черных вод. Я пробовал остановить вашу «морскую колесницу» еще раз – в Старом Порту Калладир. Мои пастыри выпустили кашалотов. Ты помнишь, что случилось потом.

– Я помню. Твои животные сожрали наших каракатиц и мы с трудом выбрались из Пояса Усопших.

– Они сожрали бы и тебя, Конгетлар, и твоих подручных, и проклятого карлика, сколь бы хитер он ни был. Но Густая Вода помешала им. Пастыри не смогли управлять кашалотами, охваченными предвечным ужасом. Густая Вода – это прошлое, вливающееся в будущее, это молоко Хуммера. Хорошо хоть, вам пришлось идти под парусом…

– А если бы наши каракатицы уцелели?

– Тогда конец: и Дому Гамелинов, и всему Синему Алустралу. Ясно как день, что собирался сделать Ганфала с Семенем Ветра. Если бы ваша «колесница» шла в Рем на каракатицах, ты привез бы Семя Ветра вовремя. Ганфала успел бы покинуть столицу до того, как к ней подступился наш флот. И тогда Ганфала опустил бы Семя Ветра в недра Озера Перевоплощений на Священном Острове Дагаат. Хуммер вздохнул бы снова и мир сущего изменился. Ни у кого из нас не хватило бы мужества назвать эти изменения благими. – Стагевд тяжело вздохнул. Казалось, седая волна набежала на берег и откатилась назад, бессильная.

– Так, значит, это был ты, Стагевд. – Герфегест отвел взгляд от «мертвой корзины», вспоминая каменные следы, уводящие Киммерин, изменившую ему Киммерин, куда-то, воина с двумя мечами в одежде кормчего, чье отражение было сражено им на крохотном островке…

– Это так же несомненно, как то, что ты – новый Хозяин Гамелинов, – бесстрастно бросил Стагевд.

Герфегест покосился на масляный светильник – свет его стал мало-помалу тускнеть. Похоже, ему отведено не так уж много времени на разговоры с призраками.

– Тогда скажи мне, Стагевд, – нервно закусив губу, спросил Герфегест, так и не узнавший главного, – кому ведомо назначение Семени Ветра? Знаешь ли ты человека, который…

Стагевд снова надолго замолчал.

– …Хармана, похоже, выдала тебе все тайны без остатка… И эту тоже, – с едва уловимой горечью наконец промолвил Стагевд. – Что же, к счастью, земные дела перестали беспокоить меня. Мне незачем скрывать от тебя то, чем я так истово дорожил при жизни.

Бывший Хозяин Гамелинов выдержал торжественную паузу.

– Твой учитель Зикра, Герфегест. Как видишь, я знаю о нем куда больше, чем ты, – самодовольно сказала голова Стагевда. – Он великий мастер та-лан. Но Падение Дома Конгетларов лишило его безмятежности Постигшего Границу. Он вернулся. Он снова в вашем мире…

– Я знаю это, – прервал Стагевда Герфегест в крайнем нетерпении, ибо свет в хрустале стал уже едва различим. Его время вышло. – В чьем теле душа Зикры?

Стагевд молчал.

– Я заклинаю тебя, Стагевд. Заклинаю как Хозяин Дома Гамелинов. Ответь мне! – Голос Герфегеста сорвался в яростном крике.

Голова Стагевда разразилась хохотом – хриплым, порывистым. Масляный светильник испускал последние корпускулы голубого сияния.

– Кто бы мог подумать, что Конгетлар будет орать на меня? – тихо, совершенно беззлобно проворчал Стагевд. – Я скажу. Зикра Конгетлар избрал себе тело престолонаследника Торвента. Ох и хитрая бестия этот Зикра…

Светильник погас, и на вершине Игольчатой Башни воцарилась кромешная тьма.

10

Пути Звезднорожденных

– Живее, неси одеваться! – прикрикнул Шет на прислужника больше для острастки, чем от недовольства. Он был доволен.

В то утро Шет окс Лагин чувствовал прилив сверхчеловеческих сил. Все шло как нельзя лучше. Он, Шет, провел не один день, собирая воедино кусочки гигантской головоломки. Теперь Сиятельный князь знал все.

Герфегест, сердечный друг уединения, убрался наконец из Сармонтазары туда, куда ему положено было убраться давным-давно, взяв на себя нелегкий труд отнести Семя Ветра Ганфале. Убрался в Синий Алустрал. Кто бы мог подумать раньше, Хуммер его раздери, что он нездешний! Да, Герфегест смог бы украсить любой театр своей замечательной игрой: столько лет изображать из себя безобидного в общем-то полухарренита-полугрюта…

Врата Хуммера распахнулись. Больше нет препятствия для варанских кораблей на их пути в Синий Алустрал. Карлик, посланный Ганфалой, уже прошел через Врата – и всякий, хотя, конечно же, не всякий, а только он, Сиятельный князь Варана, может зреть это. Вот он, мерцающий светлячок его карликовой жизни, на челе истинной карты Сармонтазары. А вот – значок Поющего Оружия.

Это Элиен. Топчется в Орине. До поры до времени. Война, конечно же, с его точки зрения неминуема. Ха, она окончится, даже не успев толком начаться! Этого, конечно, любезному брату нашему знать не дано.

– Ты, парень, просто безрукий какой-то, – беззлобно бросил Шет окс Лагин молодому прислужнику, чьи дрожащие пальцы безуспешно пытались вдеть крохотный ремешок в костяную пряжку панциря на спине у Сиятельного князя.

Безуспешно. Пальцы не слушаются, на лбу испарина, сердце колотится словно колокольчик в сбруе жеребца-иноходца.

Прислужник вскрикнул. Но не от боли, нет, от изумления – две кроваво-красные полосы, словно браслеты, обхватили обе его руки. Когда рубят запястья, топор палача входит как раз там, промеж двух косточек. Когда ему будут рубить запястья… ему будут рубить запястья… безрукому.

– Ну что же ты, безрукий? Поторапливайся! – со свойственной ему двусмысленной небрежностью потребовал Шет окс Лагин.

Красные браслеты научили руки прислужника плавности, а самого его – расторопности. Словно по мановению магического посоха все ремешки тут же нашли свои пряжки, а все застежки – свои петельки. Страх иногда перерастает самое себя и становится невозмутимостью. Бледный прислужник, если посмотреть на него со стороны, казался уже почти невозмутимым! Невозмутимым, словно сама смерть.

– Что значит сила слова! – ухмыльнулся Шет окс Лагин.

Он поправил две рыжие косы, ниспадавшие на плечи, и накинул плащ. Свой багровый плащ с изумрудной каймой он всегда надевал сам. Некоторые вещи совершенно не терпят чужих рук. Даже таких предупредительных и бережных рук в кровавых браслетах.

11

– Милостивые гиазиры, я весь в вашем распоряжении, – сказал Шет окс Лагин.

Он был подвижен, словно ртуть, строен, словно горный кедр, и благоухал, словно клеверный луг. Таким он вошел в варанские легенды. В тот день, в дополнение ко всем своим достоинствам, Шет был на редкость красноречив. Как, впрочем, и всякий раз, когда собирался Совет Шести.

– Приветствуем тебя, Сиятельный князь, – в один голос пробубнили члены Совета Шести.

Никто из них не отваживался смотреть в глаза Шету окс Лагину. Безжалостному диктатору, поставившему на колени свой собственный народ и положившему на брюхо все прочие подвластные ему племена. Тирану, подчистую истребившему непокорных смегов. Мужу, отравившему собственную жену. Сиятельному князю, Пенному Гребню Счастливой Волны, Молоту Морей, Прозревающему Сквозь Туман…

– Что ж, рад видеть вас, мои дорогие соратники. Нас ждут великие дела. Готов ли флот, позвольте осведомиться? – с подчеркнутой вежливостью осведомился Шет окс Лагин.

В чем, в чем, а в хамстве никто из подданных не мог упрекнуть своего князя. Шет не был хамом, каким знали, например, грютского царя Аганну. «Вежливость – единственное, что осталось от моего Брата по Слову», – говорил по этому поводу Элиен.

– Все готово, – сказал Мата окс Гадаста. – Сто тридцать кораблей. И «Молот Хуммера».

Шет окс Лагин и не сомневался в том, что все готово. Но ему хотелось, чтобы это услышали все.

– Неужели война? – раздался смущенный вопрос Гаассы окс Тамая.

– Разумеется, война, – удовлетворенно кивнул Шет.

Совет Шести демонстративно зашептался всеми своими шестью ртами. Пусть Сиятельный князь видит, что они не раболепные холуи. Что каждое его слово подвергается обсуждению и критически осмысливается. Князь любит зреть работу мысли среди своих подчиненных.

– Мы ждали таких слов, Сиятельный князь. Владетель Орина, твой Брат по Слову, уже давно стал помехой для нашей державы. Наши солдаты поставят его на место. А место ему – в темной утробе Шилола! – задиристо провозгласил Кормчий Востока, то есть старший военный начальник над четвертой частью княжества.

Главное, и это знал каждый, кому посчастливилось войти в состав Совета Шести, – это говорить то, что желает слышать Шет окс Лагин. Причем делать это так, чтобы у всех создавалась иллюзия свободомыслия. Или хотя бы подобие иллюзии.

– Элиен? – недоуменно бросил Шет окс Лагин. – А при чем тут Элиен? Он мне пока не досаждает…

– Но, Сиятельный князь, наши соглядатаи в Орине уже давно твердят нам о том, что он замышляет поход…

– Пусть замышляет. Это столь же важно для судеб мира, как для естествознания – наблюдения саламандры за бегом небесных светил, – отмахнулся Шет окс Лагин.

– Просвети же нас, Пенный Гребень Счастливой Волны, против кого ты намерен двинуть варанский флот? Есть ли еще в Сармонтазаре противники, достойные тебя?

– В Сармонтазаре? – Шет обвел присутствующих благосклонным взглядом. – В Сармонтазаре – нет.

На этот раз шептаться никто не стал. Когда Шету окс Лагину приходит на ум просвещать простых смертных, нужно слушать в три уха.

– Проще простого, милостивые гиазиры. Наша цель – Синий Алустрал, и ничего, кроме Синего Алустрала. Именно там сейчас завязались узлом Пути Силы и именно там следует искать ключ к Вечности. Ну а Элиен… Мы сможем уничтожить его после. – Шет окс Лагин встал и направился к двери.

– Если, конечно, выловим из пучин новорожденного океана, – добавил он уже с порога.

Часть третья

Престолонаследник

Глава 9

Падение дома Пелнов

1

На высоким стрельчатым окном, обращенным в сторону неспокойного предосеннего моря, неистовствовали чайки. Ветер, врывающийся в башню, играл волосами двух Гамелинов, склонившихся над картой Синего Алустрала.

– Когда я покинул Наг-Киннист, я приказал пастырям направить каракатиц на северо-восток, в земли Пелнов. Ты, быть может, слышал, Хозяин, как этой весной Стагевду удалось привести к повиновению этот Благородный Дом.

– Слышал, – коротко бросил Герфегест, вспоминая рассказы о сокрушенных цитаделях архипелага Лорнуом. «Темное пламя», «кричащие девы»… – И я слышал, что укрощение Пелнов было проведено Стагевдом с чудовищной жестокостью.

– Да, – согласился Артагевд, – наш прежний Хозяин, к сожалению, боролся за правое дело неправыми методами. Вообще, насколько я могу судить, он был ничем не лучше Ганфалы. С тем лишь, быть может, отличием, что Стагевд обладал способностью любить. Про Ганфалу такого не скажешь.

Артагевд замолчал на мгновение – чувствовалось, что воспоминания о прежнем Хозяине глубоко взволновали его – и продолжил:

– Так или иначе, Пелны примкнули к нам, к «мятежникам», из страха за свои очаги, но отнюдь не по собственной воле. Когда я прибыл в Лорк, столицу Пелнов, я не нашел там ни спокойствия, ни единства. К счастью, мне удалось заклясть Пелнов прахом Сорнаксов и сплотить их под нашими знаменами во имя мести Орнумхониорам за оскорбление и убийство послов. Я имел четкие предписания от Стагевда, которые гласили, что в случае отказа Орнумхониоров от мира мне следует выступить против южан со всем наличным флотом. Но тогда вы с Ганфалой опередили меня. Стагевду стало известно о вашем походе на север, когда вы уже огибали Свен-Илиарм. Мои корабли были спешно отозваны сюда, в Наг-Нараон, чтобы в решающем сражении сокрушить флот Ганфалы. Сам Стагевд, как ты знаешь лучше меня, ждал вас в проливе Олк. Я должен был ударить Ганфале в тыл. Но война на море – лишь жестокая игра случая и никому из смертных не дано предвидеть воплощения собственных замыслов. Я опоздал к сроку. Мой флот застал в проливе Олк лишь обгоревшие обломки и страшный рукотворный остров из десятков остовов погубленных файелантов Ганантахониоров и Эльм-Оров. И вот я здесь, во главе семидесяти файелантов, лишь пять из которых принадлежат Гамелинам, а остальные – Пелнам.

– Насколько я мог понять из рассказов очевидцев, – удовлетворенно заметил Герфегест, – флот Ганфалы сейчас очень мал, в нем едва ли насчитается три десятка кораблей, и ему некуда больше убраться, кроме как обратно в Наг-Киннист. У нас же только здесь, в Наг-Нараоне, сейчас стоит больше сотни готовых к сражению многоярусных кораблей. Значит, нам надлежит незамедлительно, пока еще далеки осенние штормы, выйти в море и устремиться на юг. С нами сейчас почти весь Синий Алустрал, в наших руках Рем и Дагаат, а у Ганфалы нет ничего, кроме сомнительных союзников в лице Орнумхониоров и жалкой кучки Ганантахониоров. Да и вообще неизвестно, жив ли еще Ганфала после схватки со Стагевдом. Войну можно считать оконченной, не так ли?

– Ганфала жив и в том нет сомнений. Сомнений нет, ибо любому Гамелину известны верные приметы его смерти, но ни одна из них не была явлена ни в проливе Олк, ни в Наг-Нараоне.

Артагевд тяжело вздохнул и, помолчав, продолжил:

– Прости, Рожденный в Наг-Туоле, но тебе придется услышать от меня то, что заставит тебя возжаждать моей смерти. Ты – не Стагевд и никогда не будешь им. Бывший Хозяин был жесток, коварен и силен, как только может быть силен тот, кто в совершенстве познал Путь Стали. Его жестокость мне претила, его коварство заставляло пунцоветь гребни волн от крови бессмысленных жертв, но его сила сдерживала Ганфалу долгие годы. И даже получив предательский удар в спину от тебя, Герфегест, он был все еще достаточно силен, чтобы сразить Ганфалу в честном поединке. Теперь Хозяин ушел, а Ганфала остался. Об этом знают не только Гамелины, но и все наши союзники, ибо слово в Синем Алустрале подчас быстрее ветра.

Артагевд был прав. Герфегесту, который наконец обрел себя в союзе с прекраснейшей из женщин и в главенстве над могущественным Домом, который полагал себя спасителем всего того, что любил и перед чем преклонялся, ему, Герфегесту, было непросто сдерживать себя перед лицом беспощадной правды. Но Артагевд был прав, и Герфегест, вытащив меч из ножен, подал его рукоятью вперед своему новому военному советнику.

– Возьми его, Артагевд, и знай, что ни один волос не упадет с твоей головы, пока твой ум и твое знание служат праведному делу. А теперь продолжай. Хозяин Дома Гамелинов должен знать все.

Артагевд с легкой улыбкой перехватил меч за основание лезвия близ рукояти и, обратив его острием к себе, протянул его обратно Герфегесту.

– Я видел тебя в бою, Хозяин. Я знаю, что ты, если пожелаешь, убьешь меня, не прибегая к помощи стали, яда или огня. Честному леннику не пристало прикасаться к рукояти меча своего повелителя.

Герфегест, невольно восхитившись дипломатическим даром Артагевда, вернул меч ножнам и сдержанным кивком подтвердил свое расположение. Дескать, говори и будь честен со мной до конца. Артагевд почувствовал себя раскованнее.

– Коль скоро ты не Стагевд и не владеешь в должной мере таинствами заклинаний, Дому Гамелинов предстоят трудные времена. Не нужно быть ясновидящим, чтобы предвидеть поведение наших союзников. Пелны уже сейчас готовы покинуть Наг-Нараон и уйти в родной Лорк. Цвет Эльм-Оров погублен в недавнем сражении и у них нет больше сил продолжать войну. Они отложатся при первой возможности. Хевры никогда не решались выступить на нашей стороне открыто. Их войска не препятствовали нам в захвате Рема, но они едва ли помогут нам штурмовать Наг-Киннист. Только Лорчи, неистовые в сече Лорчи, будут с нами до конца, потому что для них нет иного мира, кроме войны. Лорчи крепки, как их Ледяные Цепи, но Лорчей очень мало.

– А Гамелины? – иронично спросил Герфегест.

– У нас, Гамелинов, нет выбора. Только Гамелины в полной мере понимают, кто такой Ганфала. Только Гамелины искренне верят в могущество и опасности, которые таит Дагаат. Либо Гамелины уничтожат Ганфалу, либо Ганфала уничтожит весь мир.

– Ну что же, – Герфегест с силой прихлопнул трепещущую на ветру карту обеими ладонями, – тогда мы сделаем так. Мы взойдем на корабли Пелнов – благо они здесь, в наших руках – и силой приведем к повиновению их флотоводцев. Все несогласные будут уничтожены, оставшиеся в живых – убеждены. Эльм-Оры, пострадавшие сильнее всех, сильнее всех ненавидят Ганфалу. Поэтому пять кораблей Эльм-Оров будут стоить в нашем флоте больше, чем двадцать кораблей Пелнов. Мы высадимся на Свен-Илиарме и, убедив Хевров последовать за нами силою слова, железа или огня, выступим на Наг-Киннист. А верные Лорчи и ты с ними, Артагевд, – вы будете оберегать Священный Остров Дагаат от посягательств Ганфалы.

– Это слова Стагевда из Гамелинов, а не Герфегеста из Конгетларов, – заметил Артагевд без тени улыбки. – Но стоит ли за ними сила Стагевда? Знаешь ли ты, что может произойти здесь, в Наг-Нараоне, когда, как ты сказал, «мы взойдем на корабли Пелнов с оружием в руках»? Помнишь ли ты, силой какого убеждения воздействовал на них Стагевд? Останешься ли ты при своем мнении, если я скажу, что все время от Лорка до пролива Олк я ожидал стрелы Пелнов в затылок и уповал только на быстроту своей «колесницы»? Известно ли тебе, что нам недостанет ни огня, ни железа, чтобы убедить Хевров следовать за нами?

– Мне не известно ничего, – отчеканил Герфегест. – Ничего, кроме одного: войны не выигрываются бездействием. И теперь я хочу, чтобы наше совещание окончилось. Мои веления Дому Гамелинов таковы: утроить бдительность по отношению к флоту Пелнов и по возможности под благовидным предлогом сделать так, чтобы их люди не болтались безнадзорно по берегу. Далее, выплатить от моего имени удвоенное жалованье воинам Эльм-Оров, а благородным раздать побольше красивых побрякушек из местных сокровищниц. Мол, за заслуги перед Намарном, Империей и мировой справедливостью. Самим Гамелинам держаться поближе к крепости. Лорчам выделить якорную стоянку в Ледовой Бухте. Они неприхотливы и к тому же так мы сможем с их помощью в любой момент перекрыть выход из Наг-Нараона. Ты все понял?

– Да, Хозяин.

– Иди.

Когда Артагевд уже был готов исчезнуть за дверями, Герфегест окликнул его и тихо добавил:

– Ты был прав во всем, Артагевд. И даже в том, что во мне сейчас нет силы Стагевда. Но дай мне срок – и Гамелины увидят своего Хозяина в блеске нового могущества. Даром что ли я, как последний старьевщик, семь лет перебирал Хуммерово барахло по всей Сармонтазаре?

2

В ту ночь над Наг-Нараоном не было луны. Глава Дома Пелнов, престарелый Шаль-Кевр, не погнушался лично пропеть ушастой совой с боевой башенки своего «Альбатроса». Час мщения Дому Гамелинов пробил.

С другого конца Веселой Бухты, в которой новый Хозяин Гамелинов милостиво соблаговолил, Хуммер его раздери, расположиться кораблям Пелнов, ушастой сове ответил филин. Это означало, что все готово и нет больше причин ждать.

Шаль-Кевр прокричал вторично.

Тотчас же по сходням едва слышно прошелестели обернутые шкурами сапоги воинов. За прошедшие дни славные лучники Пелнов досконально изучили расположение дозорных постов в Наг-Нараоне. Им, вместе с заходом солнца засевшим на боевых площадках мачт, помогали факелы и светильники, на которые Гамелины не скупились. Ну а там, где стражи были сокрыты мраком, кустарником или переплетом легких тростниковых навесов, там лучникам помогала память.

Три сотни стрел разом рассекли черноту ночи. Послышались сдавленные крики, грохот выпадающего из разжавшихся пальцев оружия, стоны умирающих. Лучники выстрелили вновь. И еще раз. И еще.

Шаль-Кевр прекрасно отдавал себе отчет в том, что полной внезапности ему достичь не удастся. Но она была ему и не нужна.

По его расчетам, превосходство Пелнов над Гамелинами было более чем тройным, а Лорчи едва ли поспеют помочь своим союзникам. Ведь новый Хозяин Гамелинов, а в прошлом шпион и убийца, скользкий Герфегест, перевел своих диких друзей поближе к выходу из гавани, в Ледяную Бухту. Глупец, недостойный жизни. Предатель, покинувший своих родственников ради спасения своей шкуры. Он умрет этой ночью и вместе с его смертью завершится падение разом двух Домов – Конгетларов и Гамелинов. Пепел Лорнуома будет отмщен!

Штурмовая колонна Пелнов достигла уже середины лестницы, ведущей к воротам крепости. Большая часть стражи была перебита, а немногие из уцелевших не могли сдержать напор опьяненных жаждой мщения Пелнов. Наг-Нараон был обречен.

3

Герфегест и Хармана проснулись разом. Внизу раздавался жидкий перезвон оружия и нарастающий рев Пелнов.

Первым, к чему обратились Хозяева Гамелинов после пробуждения, был долгий поцелуй, от которого у Герфегеста сладко заныла поясница. Потом Хозяева Гамелинов прыснули со смеху.

– Они все-таки начали! – удовлетворенно заметил Герфегест, поднимаясь с ложа и делая несколько разминочных выпадов мечом.

– Да, хотя лучше бы им было сидеть смирно, – заметила Хармана, живописно взбивая волосы и наскоро укрепляя их двумя длинными заколками в прическу «пламя и страсть».

Набросив на себя только легкие халаты, расшитые, разумеется, лебедями, Хармана и Герфегест вышли в коридор. Кроме халатов, при каждом из них был один из мечей, ранее принадлежавших Стагевду.

К Хозяевам спешил Артагевд. Не дожидаясь вопросов, он еще из конца коридора прокричал:

– Все Сильнейшие на своих местах! Лорчи поднимают якоря! Все воины Гамелинов выстроены за Лебедиными Воротами. И Эльм-Оры тоже с нами!

Раздался громкий удар, от которого затряслись стены – таран Пелнов врезался в ворота.

– Ну что же… – Герфегест положил руку на плечо подбежавшему Артагевду и пристально посмотрел в его глаза, проницая молодого военачальника до самого донца души. – Как видишь, Пелны в качестве союзников окончательно потеряны для нас. Мы можем только уничтожить их. По крайней мере у нас теперь есть на это право. Иди вниз, к Лебединым Воротам. Верь – у нас с Хозяйкой все получится. В противном случае мы все покойники.

4

Они спустились на подземный ярус Игольчатой Башни. Там не было ничего и никого. Только зыбкое колыхание теней, безразличные ко всему каменные плиты узкого коридора и глухой тупик, затянутый старой липкой паутиной.

Что дальше – не знали даже Гамелины. Только их Хозяева. Хармана и Герфегест.

Меч Харманы вычертил на глухой стене круг. Меч Герфегеста перечеркнул его.

– Откройся… – шепнула Хармана.

– …чтобы впустить, – выдохнул Герфегест.

Камни вняли словам Хозяев Наг-Нараона. Потайная дверь ухнула в подполье. Взорам Харманы и Герфегеста открылась небольшая квадратная комната.

Они вошли внутрь, пол под их ногами едва заметно просел и дверь, влекомая то ли усилием хитрого механизма, то ли безвестной магией древних строителей Наг-Нараона, вернулась на место.

– Ничего страшного, – прошептала Хармана. – Если нам было позволено войти, значит, мы сможем и выйти.

Пламя их факелов осветило потемневшие фрески на стенах. На всех четырех – очень похожие сюжеты: сотрясающиеся скалы, с которых вниз рушатся огромные каменные глыбы. У подножия скал – яростно бурлящее море, корабли, разлетающиеся вдребезги, и люди с вытаращенными от ужаса глазами.

Все было изображено в очень примитивной манере с вертикальной перспективой, но от этой мнимой наивности ужас перед неведомой мощью, которую предстояло высвободить, только усиливался. У Герфегеста похолодели кончики пальцев. Хармана сохраняла спокойствие и даже, как показалось Последнему из Конгетларов, еще больше повеселела.

– Так, – сказала она, озираясь. – Эти четыре стены отвечают разным отрогам наг-нараонской горы. Восточная – Веселой Бухте, южная – центральной гавани, западная – неприступным террасам, которыми ты пришел ко мне в ту ночь. Это на тот случай, если бы какому-нибудь безумцу вздумалось штурмовать Наг-Нараон со стороны открытого моря.

– Ну а северная?

– Северная уже некогда сослужила свою службу, – сказала Хармана, виновато улыбаясь. – Впрочем, не будем медлить.

С этими словами она осторожно полоснула мечом по внутренней стороне своего изящного левого запястья.

– Постой, постой, – жестом остановил Харману Герфегест, не обращая внимания на кровь, которая быстрыми каплями поспешила вниз. – Вчера ты сказала мне, что остановить Пелнов будет несложно и что для этого достаточно…

– Почти достаточно, – жестко сказала Хармана, пуская кровь из правого запястья. – Теперь ты.

Герфегест уже успел привыкнуть к тому, что Хармана знает толк в магии. Похожее действо, он помнил, совершал Горхла над Киммерин, когда приуготовлял разговор Герфегеста с Ганфалой. Похожее, да не совсем.

Герфегест в точности повторил за Харманой ее действия. На полу смешалась кровь Гамелинов и Конгетларов. Хармана тем временем безжалостно оторвала рукава своего халата.

– Давай сюда руки, – приказала она властно.

Вскоре их запястья были связаны так, что соприкасались надрезами. Теперь кровь мешалась не только на полу, но и в их жилах. Герфегест почувствовал легкое головокружение.

– Семь лет назад, Конгетлар, – начала Хармана, пристально глядя в глаза Герфегесту, – Сильнейшие подняли мятеж против девочки Харманы, которая тогда лишь называлась Хозяйкой Дома. Стагевд, мой кровный брат, тогда был моим опекуном. Смерть грозила всем, находящимся в Наг-Нараоне. Люди Сильнейших пошли на приступ. Они взбирались по северным склонам горы и ничто не могло остановить их. Тогда Стагевд привел меня сюда и растлил на этом самом месте.

Говоря это, Хармана медленно увлекала Герфегеста за собой, пока ее обнаженная спина не соприкоснулась с восточной стеной комнаты.

– Ибо сказано: «Лишь неистовство кровосмесительной связи в Лоне Игольчатой Башни потрясет стены Наг-Нараона, лишь соитие кровных родственников тронет с места безмолвные камни и недвижные утесы».

Слова Хозяйки Гамелинов возбудили в нем ревность и Герфегест почувствовал бешеное желание, которое – он знал – могут насытить только лоно Харманы или смерть.

5

Ворота содрогнулись в последний раз и с грохотом рухнули.

Механические лебеди с печальным звоном раскололись в ничто. «Черепаха» Пелнов, встретив падение ворот дружным ревом, в котором выделялись громкие выкрики «Смерть Гамелинам!» и «Помни Лорнуом!», ворвалась внутрь крепости. Там их встретил ощетинившийся копьями строй Гамелинов.

Шаль-Кевр был спокоен. Его люди с легкостью одолеют немногочисленных Гамелинов, разленившихся в пору магического могущества Стагевда, на которое они привыкли уповать в любой передряге. Что же касается Лорчей…

Как только лучники отстрелялись, корабли Пелнов начали сниматься с якорей и выстраиваться в три плотных ряда поперек Веселой Бухты. Теперь перестроение было закончено. Флот Пелнов являл сейчас собой зрелище неприступной стены, готовой встретить любого врага градом скорпионовых стрел.

Показались первые полуторные галеры Лорчей, выходящие из Ледовой Бухты. Шаль-Кевр ухмыльнулся в пышные усы, представляя, как волны этих голых варваров в бессилии разобьются о гордые башни его четырехъярусных файелантов.

И в этот момент над Наг-Нараоном прокатился рокот, похожий на далекий гром. Шаль-Кевр обратил взор к небесам. Там не было ни малейших признаков ненастья. Безучастно мерцал Намарн, взирая на объятую очередным кровопролитием землю.

Раскаты рокота повторились. На этот раз они были громче, и Шаль-Кевру показалось, что доносятся они со стороны суши, где высятся утесы Наг-Нараона.

Нет, это был точно не гром. Маленький камешек с тихим плеском упал в воду близ берега. За ним – еще пара, поувесистей.

«А утесы над бухтой очень высокие, – поежился Шаль-Кевр. – Как здесь только Гамелины живут? Одно небольшое землетрясение…» При этой мысли глаза повелителя Пелнов округлились от ужаса. Он наконец догадался, отчего Гамелины не перемешали их корабли на равных с кораблями Лорчей, что было бы наилучшим и простым способом предупредить мятеж.

Мятежа Пелнов Гамелины не боялись. Более того: они его ожидали…

Гора пророкотала в третий раз. Звонкое эхо раскатилось над Веселой Бухтой и вместе с ним утесы, такие устойчивые и несокрушимые на первый взгляд, расстались со своим вековечным покоем.

Первая скала высотой под двести локтей врезалась в воду за флотом Пелнов и огромная волна бесповоротно разрушила строй.

Вслед за ней содрогнулась гряда острых утесов, которую Гамелины прозывали Кузнечным Пламенем. Пикирующие каменные кашалоты обрушились на правое крыло Пелнов. Они разили файеланты насмерть. Отрывали носы кораблей, разом сносили гребные и стрелковые галереи, пробивали палубу навылет и губили днище.

Цепенея перед неотвратимой гибелью, Шаль-Кевр видел, как темная, едва различимая громада круглого обветренного валуна размером с хорошую галеру покачнулась и, покинув свое вековечное гнездо, устремилась к Веселой Бухте.

Валун увлек за собой тысячи камней поменьше. Грохочущая лавина, врезавшись в воду, подняла такую волну, что на левом крыле не осталось ни одного целого корабля. Многие из них лишились мачт, многие изувечили друг друга веслами.

Сам валун-погубитель врезался в скалу, торчащую из воды у самого берега, и раскололся на сотни безжалостных осколков. Это стало последним, что увидел Шаль-Кевр в своей жизни, потому что спустя мгновение его тело было расплющено между дубовых стен боевой башенки, сокрушенной одним из каменных осколков.

Многие Пелны из числа штурмующих Наг-Нараон оборачивались на грохот и видели катастрофу своего флота. Видели ее и наблюдатели Гамелинов.

– Сила Хозяев с нами! – проревел Артагевд и врубился в толпу завороженных ужасной вестью Пелнов.

Корабли Лорчей, окружив широким полукольцом Веселую Бухту, ждали, когда окончится последнее содрогание каменной стихии. Тогда, пожалуй, можно будет сразиться. Если только найдется с кем, потому что среди хаоса, в который погрузился флот Пелнов, невозможно было разглядеть ни одного человеческого существа. Все тонуло в клокотанье разгневанных вод и грохоте рушащихся скал.

6

Хозяева Гамелинов вышли из Лона Игольчатой Башни. Хармана ступала тяжело, всем телом повиснув на плече Герфегеста. Ее возлюбленный тоже чувствовал себя выжатым, словно спелая виноградная гроздь под давильным прессом. Они многое отдали друг другу, чтобы остановить Пелнов. Страсть, кровь и нежность.

Они стояли на площадке перед разрушенными Лебедиными Воротами среди сотен Гамелинов. Герфегест впервые видел улыбки на суровых лицах северян. В этот момент он ощутил себя истинным Хозяином Дома.

Над Наг-Нараоном занимался рассвет. Внизу, в гавани, больше не было флота Пелнов. От него остались лишь изуродованные тела и многочисленные обломки, среди которых неторопливо крейсировали низкие корабли Лорчей.

Артагевд строго приказал не чинить зла уцелевшим в катастрофе: пусть все видят великодушие Дома Гамелинов. Лорчи выуживали из воды незадачливых бунтарей и последним не оставалось ничего, кроме как с благодарностью принимать из рук «этих варваров» чаши, полные до краев горячащего сельха.

Герфегест видел, как по лицу Харманы разливается мертвенная бледность. «То же и со мной; все-таки очень много крови оставили мы Лону Игольчатой Башни», – подумал он.

На лицах Гамелинов было написано ожидание. Все хотели знать, что скажет Последний Конгетлар.

– Два больших кувшина красного вина! Нет, два больших бочонка самого лучшего, самого кроветворительного вина! И чтобы когда мы с Хозяйкой проснемся, наш взор не омрачался созерцанием всего этого мусора.

Длинный палец Герфегеста указал на обломки, которые, покачиваясь на мелкой зыби волн, расползались по всей гавани Наг-Нараона.

7

Пути Звезднорожденных

Когда брат идет войной на брата, никто не смеет начинать историческую хронику. Ибо никто не смеет надеяться, что этой хронике найдутся читатели.

Так было и в этот раз. Вяз пророс сквозь толщу священного бассейна в саду Элиена, свела народа паттов. Шет окс Лагин разорил земли смегов и тем попрал права союзников Элиена. Шет окс Лагин нарушил узы братства, он втоптал в грязь все договоры и клятвы. Варанский князь Шет окс Лагин вызвал гнев народа паттов. У этой войны нашлось предостаточно поводов к тому, чтобы начаться!

Но была и одна настоящая причина. Шет окс Лагин стал Новой Дланью, Новыми Устами и Новыми Чреслами Хуммера, чья суть – зло, и ничего кроме зла.

Закрывать глаза на этот нелицеприятный факт у Элиена больше не было возможности.

Когда его мощное, отменно снаряженное войско, спустившись по Орису на ста тридцати трехъярусных силассах, высадилось в Дельте и достигло Ордоса сухопутьем, Элиен еще надеялся на то, что узы братства, связывавшие его и Шета окс Лагина, узы, ради сохранения которых он не раз рисковал своей жизнью, окажутся сильнее, чем власть черной магии Октанга Урайна.

Да, Урайн не был уничтожен в страшной войне Знака Разрушения, принесшей неисчислимые жертвы Харрене, грютам и герверитам. Элиен знал, что Урайн остался жить. Но это была лишь часть правды.

Теперь Элиен знал ее всю: Урайн не просто выжил после того, как Шет окс Лагин снес ему голову мечом в его же собственной резиденции. Он не только выжил, но и продолжает жить телесно: в плотской оболочке Шета окс Лагина.

Элиен надеялся на то, что раздвоенная личность Шета еще несет достаточно черт своего прежнего единоличного хозяина. Он еще надеялся уладить дело миром. Вернуть Шета Шету. Ведь все-таки сам он был величайшим магом Сармонтазары, унаследовавшим у Леворго и Диорх, и знания о нем. Так неужели магия Лишенного Значений – лишь слабый проблеск под мертвенными лучами блуждающей души неупокоенного Звезднорожденного, чье имя Октанг Урайн?

И еще ему хотелось увидеть Шета. Быть может, все не так плохо, как о том глаголют знаки и знамения? Быть может, на глазах у своих солдат братья наконец достигнут согласия и Черный Морок Хуммера покинет Сармонтазару навсегда?

Но у стен Ордоса Элиена ждало нечто большее, чем разочарование.

– Они сдаются, милостивый гиазир, они сдаются! – не веря своим глазам, возопил Торк, главный начальник стрелков. На крепостных стенах развевались стяги – все сплошь черные.

– Они открыли ворота! Шет окс Лагин признал нашу победу! – ликовал Ашера Тощий, предводитель гвардейцев-ирвамессов.

– Посмотрите, вон тащатся знатнейшие горожане Ордоса! Видите двух белых кроликов и венок из сушеного хмеля? Это знаки мира! – ликовали солдаты, которым так и не случилось обагрить клинки.

Но Элиен не спешил ликовать. Среди сутулых тучных фигур капитулянтов он не мог углядеть стройного силуэта своего брата. Что там «углядеть» – Шета среди них просто не было!

– Где ваш князь? – осведомился Элиен, когда перепуганные варанцы склонились перед ним в низких церемониальных поклонах, а старейший из них передал Элиену белого кролика в знак повиновения и чистоты намерений.

Элиен знал кое-кого из них чуть не двадцать лет. Но сейчас это не имело никакого значения – какая разница, раз они теперь воюют на стороне Хуммера…

– Сиятельный князь Шет окс Лагин, Пенный Гребень Счастливой Волны, Молот Морей, Прозревающий Сквозь Туман… – словно бы читая заклинание, забубнил старейший в делегации, – …изволил отбыть во главе ста тридцати кораблей из града Вергрин сегодня утром.

– Куда же он изволил отбыть? – Элиен буквально пригвоздил старейшину взглядом к месту, чтобы тому неповадно было врать. Да и бубнить заодно.

– О том нам знать не дано, – трясясь, словно бы в лихорадке, отвечал варанец. Ему совсем не хотелось гневить брата Сиятельного князя… – Но кормчим он приказывал править на юг. Что там у нас на юге… м-м-м…

– Ничего, – в недоумении прошептал Ашера Тощий. Он первый раз слышал о таком странном стратегическом маневре: оставив осажденную столицу на милость победителя, все войско Сиятельного князя устремляется в никуда на быстроходных кораблях.

«На юг, сыть Хуммерова… А что на юге-то? Ают, с которым никто никогда не воюет, потому что никто толком не знает, что там вообще творится, а народ там лютый – женщины управляют мужчинами… Дальше – Тернаун. Тернаун – не подарок. Людей мало. Денег – и того меньше. А на рейде Магдорна дремлет брюхом кверху Морской Тритон, который может весь варанский флот сожрать на завтрак. Ну вот и все. Дальше – только Хеофор. И опять же, какого рожна там делать второй по мощи армии Сармонтазары?»

«Пшел!» – Элиен стегнул жеребца по упитанному боку и, оставив варанскую делегацию целовать пыль под ногами его войсководителей, словно ураган пронесся перед неумолимо разваливающимся от осознания победы строем. Он больше ничего не сказал ни варанцам, ни своим солдатам. Впрочем, о немногословии свела в войске ходили легенды, так что никто не удивился.

Элиен был очень зол. Настоящая война неминуема. Война еще только началась, даром что Ордос был сдан ему без боя. Война придет в Сармонтазару с черного хода.

Придет из мира воды, из Синего Алустрала. Туда, именно туда, а не на какой-то драный Хеофор отправился Шет. Туда – к Морским Вратам Хуммера, соединяющим расчлененный на две неравновесные половины Круг Земель.

Элиену не догнать Шета. Его флоту не поспеть за флотом Шета. Войску Элиена не пройти вслед за своим свелом в земли Алустрала. Даже ему, Звезднорожденному, не хватит магического могущества провести через Горные Врата Хуммера более сотни солдат…

Неужели поздно?

Глава 10

Рем Великолепный

1

«Жемчужина морей» вошла в канал и ошвартовалась у длиннейших причалов Восточного Порта восемнадцатого числа месяца Гинс.

Хозяева Гамелинов сошли на берег первыми. За ними последовали четверо телохранителей во главе с Мелетом.

Рем Великолепный сохранил большую часть своего помпезного великолепия даже после недавнего кровопролитного штурма мятежников. Город грабили только один день, а потом Стагевд под страхом смертной казни (других наказаний бывший Хозяин Гамелинов не признавал) запретил всякое насилие и посягательство на чужую собственность. Вроде как покуражились – и хватит. Нескольких отчаянных ослушников казнили привселюдно и мародеры перевелись сами собой.

Герфегест, который немало узнал о Стагевде после своего воцарения над Гамелинами, не мог не признать, что «пожиратель детей» и «растлитель дев» был наделен недюжинными талантами государственного мужа.

В лучах мягкого солнца, пробивавшихся сквозь утреннюю дымку, столица Империи манила и завлекала тысячами неведомых соблазнов. Над крепостными стенами высились белые башни и дворцы, ветер доносил из ремесленных кварталов перезвон молотов и шкварчание плавильных печей, корабелы в порту весело стучали топорами.

Пока Благородные Дома разбираются между собой при помощи баснословно дорогих мечей, простой люд, мурлыча под нос старые мотивчики, зарабатывает себе на миску креветок с соевым соусом и кусок теплого ржаного хлеба. Так было, так есть и так будет. Если, конечно, он, Герфегест, сможет остановить темный морок, который сейчас сгущается волею Ганфалы где-то на далеком Юге.

Ни Герфегест, ни Хармана не знали, как найти престолонаследника в огромном человеческом муравейнике, имя которому – Рем. Они знали только, что Торвент бесследно исчез. Даже Стагевд не смог отыскать его среди тысяч и тысяч кварталов величайшего города Синего Алустрала. А уж покойный Хозяин Гамелинов был чудо каким мастером прочесывать муравейники!

На рассвете, когда их файелант еще только подходил к Рему, у Герфегеста зародилось смутное чувство, что они на ложном пути. И вот теперь, когда рядом с ним вышагивала осанистая и ослепительно красивая Хармана, когда за ними тянулся шлейф из грозных меченосцев Мелета, Герфегест окончательно понял, что так дело не пойдет.

Не боясь уронить свое почти императорское достоинство, Хозяин Гамелинов сел прямо посреди причала и на несколько мгновений задумался. Хармана с улыбкой вглядывалась в посуровевшие черты лица своего возлюбленного. Мелет и телохранители тактично переминались в десяти шагах от Хозяев.

Потом Герфегест поднялся на ноги и сказал:

– Я не знаю, что думают в Реме по поводу Гамелинов. Может быть, хорошее. Возможно, дурное. Так или иначе, если мы будем расхаживать по Рему такой расфуфыренной толпой, с нами побоится откровенничать и самая последняя портовая крыса. Я инкогнито войду в Рем и сам разыщу следы Торвента. Мое решение таково: все Гамелины останутся на борту «Жемчужины морей».

Хармана уже привыкла к тому, что спорить с Герфегестом – все равно что осенью пытаться согреться на северном ветру: можно даже не пробовать.

И они вернулись на борт «Жемчужины морей».

Герфегест снял с левой руки церемониальный щиток Гамелинов и легкую залму, расшитую лебедями. С ним остались только увесистый кошель с деньгами, меч и перстень Хозяина Гамелинов, предусмотрительно снятый с пальца и припрятанный до лучших времен. Богатые ножны Герфегест тоже оставил. Лучше пройти пять-шесть кварталов с обнаженным мечом на плече, чем выдать свое происхождение излишней роскошью ножен из кожи белого дельфина.

– Если я не вернусь через неделю, можете сжечь Рем и искать среди пепла перстень Хозяина Гамелинов. Рядом с ним отыщутся и мои кости.

Мелет угрюмо кивнул. Он не понял шутки.

– Послушай, – сказала Хармана, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно естественнее. – Твои богатые сапоги выдают в тебе не то сборщика налогов, не то сотника императорской гвардии. По-моему, это не то, что нужно. У меня есть отличные легкие сандалии. Они, конечно, немного женские, но все будут думать, что ты стащил их у знатной дамы, и это придаст твоей персоне должный вес среди столичных проходимцев.

Герфегест поцеловал Харману в великомудрые уста.

2

Герфегест шел по грязным портовым улочкам по направлению ко дворцу. Дешевые шлюхи одобрительно злословили ему вслед. Мальчишки – прижитые сыновья не то пиратов, не то честных контрабандистов, – выбегая из самых сомнительных и зловонных дверей, норовили продать ему пончики с творогом, замусоленные лубки эротического содержания и фальшивое магическое старье. Какие-то несусветные «песчаные часы Усопших», которые показывают время на том свете, «мази императрицы Сеннин», радикально устраняющие геморрой, «кольца верности», которые следует надевать на срамной уд любимому, чтобы тот не ходил на сторону. К приобретению предлагался даже цветной портрет Харманы Гамелин, где Хармана была похожа на чучело акулы, умершей от переедания…

Поеденные лишаями шавки с зубами волкодавов хотели полакомиться его ляжками, но он не предоставлял им такой возможности. Заливистый лай, два-три хлестких удара плашмя, вовремя отпущенный пинок – и свора рассыпалась, скуля и подвывая от стыда, от боли, от преклонения перед великолепным человеком-чужаком.

Герфегесту было известно, как именно в свое время пробовал отыскать престолонаследника Стагевд. Ухватистые придворные живописцы, любившие умерщвлять акварелью все, что движется, а в равной степени и покоится, с радостью набросились на задание Хозяина – во время войны заказов у них было негусто. Вскоре весь город был обвешан весьма недурственными портретами Торвента.

Столько-то денег сообщившему о данной персоне… Столько-то ступеней четвертования укрывателю данной персоны… Самому престолонаследнику, кстати сказать, альбиносу, предлагалось незамедлительно вернуться во дворец, где его ждут всеобщий почет, любовь страстных наложниц и опустевший императорский трон.

Сотни воинов Стагевда прочесывали квартал за кварталом, носатые псы Лорчей путались в ложных следах, каких-то несчастных блондинов гоняли по сточным канавам банды алчных горожан. Поймали даже одного альбиноса шестидесяти лет… Все тщетно.

От расследования Стагевда Герфегесту досталась лишь одна полезная вещь – обтрепанный портрет Торвента и его описание. Пятнадцатилетний подросток, альбинос, мелкие черты лица, сложения тщедушного, росту пять с тремя четвертями локтей. Неожиданное и нежеланное, красноглазое дитя могучего Лана Красного Панциря. Впрочем, если бы только дитя, милостивые гиазиры…

Чтоб найти искомое, подчас надо отказаться от поиска. Идущий Путем Ветра должен слиться с миром, должен войти в него исподволь, как на Игрищах Альбатросов одна за другой вплетаются флейты в хор белокурых мальчиков.

Герфегест медленно менял обличье. Он преображался, начинал радоваться самым простым вещам. Он становился бродягой!

Рожденный в Наг-Туоле улыбнулся очередной продажной молодухе и потрепал за ухом мелкого кобелька, клацающего зубами посреди роя докучливых мух. Он обернулся и поманил пальцем настырного пацана, который давно уже плелся за ним, заученным речитативом нахваливая «самую свежую дым-глину из Калладира».

Пацан подошел к нему, осмотрительно остановившись в трех шагах.

– Самая свежая, говоришь? – спросил Герфегест.

Юный торговец настороженно кивнул.

– Покажи, – потребовал Герфегест.

Пацан раскрыл торбу, висящую у него на груди, и извлек оттуда маленький серый шарик.

– Сколько просишь?

В ответ пацан показал ему растопыренную пятерню.

– Тумаков или затрещин? – уточнил Герфегест, ухмыляясь.

Но, заметив, что его малолетний собеседник готов в любое мгновение дать деру, поспешно достал пять монет с гордым профилем покойного Лана Красного Панциря.

Сделка состоялась.

– Слушай, – понизив голос, сказал Герфегест, – я попробую твой товар. Если он хорош, мы сможем договориться с твоим отцом, или братом, или кто там вообще заправляет у вас товаром. Если мне взбредет в голову иметь с вами дело, я буду здесь завтра в это же время. И запомни: меня зовут Ларт, сын Милианга. Ты понял?

Мальчишка угрюмо кивнул.

Герфегест смачно сплюнул под ноги и обстоятельно поправил кожаную юбку, чтоб сидела как следует. Он постепенно забывал, кто он и зачем он здесь.

Рожденный в Наг-Туоле начинал жить и размышлять как искомый престолонаследник. Кажется, ему не следует попадаться на глаза людям Гамелинов. Кажется, он во что бы то ни стало должен убежать из столицы. Да, точно – бежать из столицы.

3

Герфегест выбрал самую занюханную лавку в квартале оружейников и вошел внутрь.

Немолодой торговец вылез из пыльных глубин лавки, подозрительно оглядывая с ног до головы странного покупателя в женских сандалиях.

– Мне нужны самые богатые ножны для господина Меча, – прогнусил Герфегест.

Торговец презрительно скривился.

– А деньги-то у тебя есть?

– Денег мне не надо, – пожал плечами Герфегест. – Мне нужны ножны.

– Ножны – это хорошо, – прошипел торговец, наливаясь желчью. – А что ты мне дашь за них?

– Товар покажи, а то ведь я могу уйти.

Торговец нехотя вывалил перед ним на прилавок два десятка разномастных ножен: плохих и очень плохих.

– Да, ножны у тебя все как на подбор, – кивнул Герфегест, окинув их взглядом полного недоумка.

С этими словами он извлек свой тугой кошель; лицо торговца сразу же облагородилось алчностью.

– Сколько тебе дать за эти? – Герфегест ткнул пальцем в ободранное нечто, сработанное из двух потемневших от воды дощечек, наспех залакированных черным лаком. Явно с утопленника.

– Двадцать монет, – нагло заявил торговец.

Баснословно. Но Герфегест промолчал. Он проверил, как входит и выходит меч, и, несмотря на то что тот держался в ножнах препогано, свободно болтаясь из стороны в сторону, быстро согласился:

– Хорошо.

Выказав себя со всех сторон полным растяпой, Герфегест повернулся, чтобы уйти.

– Постой, господин, у меня есть для тебя кое-что хорошее, – пропел за его спиной масляный голос торговца.

Ага, кажется, клюнул все-таки. Герфегест обернулся, недоуменно вскидывая брови. На прилавке, среди дряхлого барахла, появилась бронзовая чарка и бутыль сельха.

– Я вижу, ты солидный покупатель. Ты из тех, кто не пройдет мимо своего счастья. Ты – парень, который сладит с любой девкой. – Все это хитрюга сообщил Герфегесту, раскупоривая бутыль и наливая ему полную чарку. – Когда в городе начался… началось… ну, в общем, ты понимаешь, заваруха, один благородный был убит в нашем в квартале и от него остались отменные вещи. Они припрятаны у меня в доме. Ты пока побудь здесь, попей сельху, а я мигом сбегаю за ними и вернусь. Такому человеку, как ты, мне будет не жалко отдать их за бесценок.

– От благородного? Гм… Ну что же, тогда пошевеливайся, – покровительственно кивнул Герфегест, залихватски опорожнив чарку.

Конечно, он заметил недобрые огоньки, блеснувшие в глазах торговца. Но они были сейчас Герфегесту приятнее, чем лиловый свет путеводных фонариков в императорских садах.

Как только торговец исчез за ширмой в глубине лавки, Герфегест немедленно исторг отвратительный сельх обратно в чарку. Хорошо бы, если просто сельх – его чуткий язык уловил среди хмельной горечи легчайший привкус дурмана.

4

По замыслу лавочника Герфегесту полагалось сейчас быть не то мертвым, не то спящим беспробудным сном. Поэтому Герфегест, опрокинув бутылку на пол и раскинув руки, уронил голову на прилавок и затаился, не дыша.

Торговец вернулся не один. Судя по шарканью подошв, их было трое.

– Готовенький, – послышался шепот.

Звук шагов приблизился вплотную.

Ждать было больше нельзя. Если одному из них вздумается сейчас огреть его для верности дубиной, то о встрече с Торвентом можно будет забыть до Шестьдесят Четвертого Вздоха Хуммера.

Герфегест легко опрокинулся назад вместе с табуреткой и, ловко перекувырнувшись через спину, встал на ноги уже с мечом в руках. Он успел вовремя. В прилавке, в том самом месте, где только что была его голова, торчал топор. Неплохой удар для честного торговца!

Лавочник вернулся вместе с сыновьями, а может – племяшами. Двое здоровенных оболтусов с топорами не иначе как пришли обогатиться духовно – кому же неинтересно, что у человека внутри?

Сам лавочник сжимал в руках неплохой меч. Похоже, действительно стащил с тела какого-то благородного гиазира. Так везде и всегда – люди, приуготовляя витражи лжи, любят вставить в них побольше осколочков правды.

– Убивать не буду, – спокойно сказал Герфегест. – И закладывать железноголовым тоже. Это не в правилах Ларта, сына Милианга. Деньги на прилавок – и разойдемся по-доброму.

Слова Герфегеста были восприняты любителями честного грабежа не вполне адекватно. Перекупщик с неожиданной легкостью перемахнул через прилавок, вздымая меч над головой в плохо поставленной «стойке скорпиона», а его отпрыски нехотя полезли вслед за ним.

В Сармонтазаре ему не раз приходилось драться с самым разным отребьем, но здесь, в Алустрале, такого еще не случалось. Все его противники были либо рубаками-профессионалами, либо людьми из Семи Домов. Герфегест испытал легкий укол спеси: вот, дожился, рассыпайся тут в фехтовальных красотах перед неблагодарными зрителями.

Дождавшись первого выпада лавочника, Герфегест беспощадно отбил его меч ометающим влево ударом ноги. Сразу вслед за этим последовало приближение вплотную к незадачливому вояке, которое завершилось оглушительным ударом кулака в челюсть.

Добрый человек повалился навзничь, роняя меч, а его сыновья (племяннички?) остановились в нерешительности.

В этот момент за спиной Герфегеста раздался скрип двери. Краем глаза приглядывая за оболтусами, он отскочил в сторону и поглядел на вошедших.

Ну конечно, железноголовые его родных Гамелинов! Но сейчас он, Герфегест, – отнюдь не Хозяин Дома, и глупо вспоминать о перстне Стагевда, который с легкостью опустит на колени троих мужиков с алебардами. Сейчас он, Герфегест, более или менее вдохновенно исполняет роль Ларта, сына знаменитого южного пирата Милианга, и ему нужно валить отсюда, да поскорее.

Железноголовые молниеносно оценили обстановку.

– Стоять! – проревел начальник городского дозора.

Сыновья лавочника разом вздрогнули и бросили на пол топоры. Дескать, мы здесь ни при чем, не надо нас бить.

«Как же, как же… Будет сейчас „стоять“ тебе!»

Слева от Герфегеста находился высокий шкаф с выставленной на обозрение захожих покупателей нехитрой утварью. Он завалил его на пол и, радуясь переполоху и грохоту за своей спиной, бросился в глубь лавки.

Ругаясь последними словами, железноголовые устремились за ним, неловко продираясь через развалы глиняных черепков. Видать, сразу зачуяли матерого преступника!

Герфегест проскочил под ширмой и оказался в темном коридоре. Еще три шага – и его обозрению открылась чадная кухня, служащая семье лавочника заодно и столовой, и, сдается, спальней.

На кухне терлась неприглядная старуха с бельмом в левом глазу. Судя по всему, ее насторожил шум в лавке и она с нетерпением ожидала появления непрошеного гостя. Быстрее, чем Герфегест успел что-либо сообразить, старуха с душераздирающим завоем ударила его в глаз тяжеленным черпаком.

Вскрикнув от боли, Герфегест чуть не проткнул старую дуру насквозь. И лишь врожденное благородство удержало его от убийства условно безоружной женщины. Он метнулся в сторону и, перекатившись через длинный стол, сколоченный из блескучих, засаленных досок, сразу утроил удаление от своей противницы.

Вслед за Герфегестом на кухню ввалились железноголовые. Но спустя мгновение он уже выскользнул рыбкой в распахнутое оконце и очутился во внутреннем дворе среди прилепившихся друг к другу дряхлых трущоб.

Окруженный облаком перьев – он приземлился прямо посреди куриного толковища, – Герфегест поднялся на ноги и быстро огляделся. Подбитый старухой глаз стремительно заволакивало розовыми слезами, но это не помешало ему заметить рассохшуюся бочку, подпирающую стену глинобитного амбара.

Вскоре он был уже наверху и, прогрохотав с полквартала по крышам своими изящными сандалиями, ловко соскочил вниз на теплую кучу свежих отбросов…

5

Его сошествие с небес не вызвало ни в ком ни малейшего удивления.

Герфегест с достоинством отряхнулся, проверил, на месте ли деньги и дым-глина, поправил ножны. Затем он снова огляделся.

В предыдущих кварталах шлюх было в общем-то немного, и они скорее всего являлись добропорядочными дочерями сравнительно благополучных родителей, которые подрабатывают своим телом от скуки или чтобы заработать на новый веер. А здесь на Герфегеста навалилось просто-таки буйство разнузданной, обманчиво-щедрой, профессионально продажной плоти.

О да, это был квартал публичных домов.

– Чего хмурый, лапусик? – кричали ему откуда-то слева. Герфегест обернулся.

Обнаженные груди столь внушительных размеров, что всеобщему обозрению их можно выставлять не иначе как на особых деревянных подставках, размалеванных соответствующими сюжетами. Он и она, они и он, она и они… Свое употребление находили также ослики, псы и мальчики, фрукты, овощи и каракатицы. Миражи сомнительных наслаждений и особый терпкий дух вились над горячей улицей. Как тут не улыбнуться?

Герфегест пошел вразвалочку, без особого энтузиазма зыркая по сторонам. Сын пирата должен вести себя в подобающем духе. Ему ведь все это не в диковинку.

– Эй, красавчик, какие у тебя обновки!

– Иди сюда, окропи мой огонь!

– В первый раз половинная скидка, а потом ты и уходить не захочешь!

С другой стороны улицы живо отозвались:

– Да ты посмотри, что он на ноги нацепил! Ему не к тебе надо, а в Проулок Петухов, к Партилу!

Пол-улицы взорвалось визгливым хохотом.

За ним гонятся. По слухам, Служба уличного порядка поставлена Хурром, наместником Гамелинов в Реме, на недосягаемую высоту. Дозоры железноголовых будут искать его весь день и всю ночь. Значит, придется дружить со шлюхами.

Недолго думая, Герфегест пошел к той самой девице, которая предлагала отправить его к Партилу.

– В Проулок Петухов, говоришь? – спросил он вкрадчиво. – А почему бы мне прежде не размяться с тобой, красавица? Или с другими креветочками из твоей корзинки?

«Красавица» залилась радостным румянцем. Знакомство состоялось.

6

Поутру, проснувшись в потайной комнате на третьем и последнем этаже веселого дома, Герфегест первым делом обстоятельно зевнул во всю свою пиратскую глотку.

Голова разламывалась на куски, щеки взялись неопрятной щетиной, которую он и не подумал сбрить, чресла печально зудели. «Не подхватить бы мандавошек в этом оплоте куртуазии», – с тоской подумал Герфегест.

Теперь он окончательно стал Лартом, сыном Милианга, и, вспоминая веселую ночку с двумя безуспешно молодящимися «девственницами», почти не испытывал отвращения. Ну а что попишешь, в самом деле? Ему нужна репутация. И истекшие сутки он потратил отнюдь не зря.

Вчера он, во-первых, купил дым-глины, которую употребил сегодня ночью по прямому назначению вместе с двумя потаскухами. Кстати сказать, не будь дым-глины, ему пришлось бы с ними куда как тяжелее. В постели его мимолетные подружки отдавались страсти с таким безыскусным, но ненасытным вдохновением, что он, пожалуй, на свежую голову послал бы их куда подальше. Но среди ароматных клубов дыма, источаемых дым-глиной, он чувствовал себя воплощенным Туром Эльм-Оров и это послужило его репутации самым лучшим образом.

Товар был первосортным и в этом мальчишка не обманул. Это уже очень хорошо. Это означает, что он связан с настоящими контрабандистами, а не бесчестными бодяжниками. Ну а контрабандисты знают о мире куда больше, чем смогла бы узнать вся свора шпионов Стагевда за десять лет.

Во-вторых, он, Герфегест, вчера отлично выступил в оружейной лавке и слухи об этом наверняка уже наводнили трущобы Рема. Всякий теперь знает, что он не ищейка железноголовых, а Ларт, сын Милианга. Вор, грабитель и вообще вполне добропорядочный негодяй.

И, наконец, в-третьих, его левый глаз украшен огромным синяком. И это тоже служит его репутации наилучшим образом.

7

Двигаясь непринужденной походкой и в то же время напряженно высматривая, не маячат ли где железноголовые, Герфегест возвратился на ту улицу, где вчера купил у мальчишки дым-глину.

Разумеется, мальчишки на месте не было. Это в порядке вещей. Это даже очень неплохо. Значит, за ним сейчас наблюдают хозяева сопливого уличного торговца, в последний раз удостоверяясь в том, что он не привел с собой кого не надо. Герфегест выбрал местечко почище и уселся в тени под стеной, положив меч поперек колен.

Ждать пришлось долго. Наконец мимо него пару раз прошелся взад-вперед красноносый хлыщ с небольшой шипастой дубинкой. Потом, мельком взглянув на Герфегеста, пробежал вчерашний мальчишка.

Мальчишка и человек с дубинкой были, конечно, связаны. И действительно: проходя мимо него в третий раз, хлыщ остановился и, безразлично глядя вдоль улицы, сказал:

– Иди за мной. Шагов десять – не ближе.

Потом он неспешно, словно бы праздношатающийся зевака, пошел по направлению к порту. Чуть подождав, Герфегест поднялся на ноги и последовал за ним.

Пройдя два квартала, его проводник постучал в дверь, на которой красовалась вывеска «Цирульня братьев Зо». Менее приметная табличка на входе в цирульню разочарованно сообщала: «Пиявок нет. Закрыто до конца месяца». Дверь открылась и хлыщ исчез за ней.

Герфегест выждал немного и взялся за кольцо. Дверь была не заперта.

Герфегест прошел внутрь. В следующий момент его лодыжку пронзила обжигающая боль. Он успел выхватить меч, но по всему телу с неимоверной быстротой разлилась обессиливающая истома и, привалившись спиной к двери, Герфегест сполз на пол.

8

Его руки были связаны за спиной. Он сидел на табуретке, ощущая за спиной занозистый столб, за который, собственно, и были заведены связанные руки. Голова соображала плохо. Правая лодыжка нестерпимо чесалась как от одновременного укуса двух сотен озверевших от голода комаров.

Перед ним был стол. На столе горели два больших масляных светильника. Рядом с ними лежали: его меч, женские сандалии, перстень Хозяина Гамелинов, потертый портрет Торвента и миндалина с Семенем Ветра. Кошель, набитый монетами, точно Хуммер пожрал, что логично.

Напротив сидели трое: давешний красноносый хлыщ, незнакомый плечистый мужик с огромным кольцом в ухе и смуглая девица с выпрыгивающей из-под лифа грудью. Обвившись вокруг шеи девицы, а голову положив на ее пышные груди, дремала тонкая располосованная черным и красным змея.

– Как тебе понравилась наша южная подружка, хренов сын Милианга? – спросил тот, что с кольцом.

Герфегест уже успел сообразить, что произошло. Всему виной «южная подружка» этих выблядков, то есть змея. Именно ее укус надолго сковал его волю и его мышцы. Таких змей – способных в зависимости от желания их хозяев либо убить, либо временно парализовать человека – в Сармонтазаре умеют выращивать грюты. Значит, не только грюты.

Герфегест с трудом разлепил сухие губы и еле слышно ответил:

– Она прекрасна, как тысяча подруг императрицы Сеннин.

– Хорошие слова! – удало мотнув головой, развеселился главарь. – Что ты хочешь за них?

– Жизнь и правду, – сказал Герфегест.

В это же время он осторожно ощупывал кончиками пальцев веревки на своих противоестественно вывороченных кистях. Связан он был на совесть.

– Правду за правду. А вот около твоей жизни мы еще походим кругами, – подмигнул главарь смуглой девице. – Расскажи нам свою историю.

– Хорошо, – согласно кивнул Герфегест. – Не стану повторять, что я – сын Милианга. Незаконный. Впрочем, ни одного из отпрысков папаши никто и не подумал бы назвать законным. Когда Ваарнарк разгромил пристанище моего отца, он взял меня в плен. Тогда мне еще не исполнилось двенадцати. По обычаям Орнумхониоров мне даровали жизнь. «Волчонок мал, – сказал тогда Ваарнарк. – Его еще можно воспитать добрым Тунцом». Так я попал на службу в Дом Орнумхониоров. Ваарнарк не ошибся. Я получил образование благородного и стал личным телохранителем Ваарнарка. Долгое время мой меч служил верой и правдой Дому Орнумхониоров. Еще месяц назад я сражался под знаменами Синего Тунца в проливе Олк против Гамелинов, что извращают самую суть бытия. На захваченном файеланте Гамелинов я нашел предметы, которые лежат перед вами. Там же я узнал от пленных, что Гамелины озабочены розыском Торвента, наследника погибшего императора. Мое положение рядом с Ваарнарком становилось все более шатким, ибо другие телохранители плели вокруг меня сети интриг. Тогда мое происхождение напомнило о себе. Когда наш флот пошел обратно на юг, две недели назад, посреди разбушевавшегося шторма, я спустил лодку и направился к Свен-Илиарму. Я проложил себе дорогу в Рем деньгами, мечом, хитростью и перстнем Гамелинов. Теперь я ищу престолонаследника. Насколько мне известно, сейчас Гамелины готовы заплатить за его голову вдесятеро от прежнего.

У Милианга действительно был сын по имени Ларт. Он действительно попал в плен к людям Ваарнарка и сделался настоящим Орнумхониором.

Все остальное в истории Герфегеста было, разумеется, чистейшей ложью. Потому что Ларт был тем самым молодым воином, которого умертвил посох Ганфалы в Арсенале. Герфегест узнал полную историю Ларта уже по пути в пролив Олк, когда однажды осведомился у Ганфалы, почему Орнумхониоры с прямо-таки показным безразличием перенесли смерть своего сородича. Оказалось – никакой он им не «сородич».

Но собеседников Герфегеста интересовали отнюдь не подробности его фальшивого жизнеописания.

Главарь обнажил крепкие ровные зубы в недоброй ухмылке.

– Зачем искать то, что далеко? – спросил он, заговорщически оглядывая своих подельников. – Думается, Гамелины и без того неплохо заплатят нам за твою говорливость, за свой перстень и за подозрительную штуковину, которая болталась у тебя на шее. От нее разит магией на десять лиг. Не так ли, Мио?

Девица молча кивнула и, приблизив губы к затылку змеи, тихонько зашипела.

Истома, вызванная укусом ползучей гадины, постепенно отступала. Пристально глядя в глаза главаря, Герфегест окрепшим голосом возразил:

– Хурр примет эти вещи с благодарностью и поспешит передать их Хозяевам Гамелинов. Хозяева Гамелинов щедро наградят его за добрую службу. Ну а вас Хурр незамедлительно четвертует в три ступени и вопли ваши будут пугать диких каракатиц у берегов Пояса Усопших три бесконечно долгих дня.

Змея на груди заклинательницы подняла голову и широко раскрыла пасть. Девица, выпростав руку из-под стола, достала маленькую склянку и окропила зубы змеи прозрачной розоватой жидкостью. Без сомнений, это был смертельный яд.

– Я долго живу в этом мире, – самодовольно сказал главарь, хлопнув ладонью по столу. – Долго живу, потому что в девять лет заложил на все писаные и неписаные законы Синего Алустрала. В тринадцать я создал собственные законы. Они очень просты и я следую им неотступно. Первый закон гласит: бойся сложного. Я могу поверить тебе, Ларт, сын Милианга, и, быть может, в моих силах помочь тебе разыскать императорского сынка. Возможно, это сулит хороший барыш. Но это очень опасно, потому что очень сложно. Я могу не поверить тебе, Никто, сын Никого, и тогда все станет еще сложнее. Ты приносишь только сложность, а я привык к простоте. Ты, пожалуй, прав в одном – мне нет смысла выдавать тебя Гамелинам. Правильнее убить тебя и забыть о тебе навеки.

Змея покинула грудь заклинательницы и неспешными извивами заструилась в направлении Герфегеста.

«О сыть Хуммерова, уж лучше бы он выдал меня Хурру! – в отчаянии подумал Герфегест. – По крайней мере так я остался бы жив!»

– Постой! – крикнул Герфегест. Ему не нужно было прикладывать усилий к тому, чтобы выглядеть испуганным. Он был действительно перепуган до смерти. – Постой! Ты не знаешь правды!

– Мои законы выше любой правды, – покачал головой главарь.

«Чересчур рассудительная бестия», – пронеслось в голове Герфегеста.

Змея неумолимо приближалась.

– Меня нельзя убивать! Я – новый Хозяин Дома Гамелинов! Если вы меня сейчас убьете, Хозяйка достанет вас хоть из пасти Хуммера и тогда вы…

– А я – император Лан Красный Панцирь, – пожал плечами главарь.

Конечно, чего ради ему было верить какому-то оборванному проходимцу?

Ноги Герфегеста не были связаны. И за его спиной был столб, который, как теперь оказалось, может и сообщить ему отличную точку опоры. Не видя другого выхода, Герфегест извернулся ужом и, едва не вывихнув бедренные суставы, быстро вынес обе ноги из-под стола. Венчая это со стороны несуразное движение своим логическим завершением, он пятками разбил оба масляных светильника.

Удары были нанесены столь быстро, что он не успел обжечься.

Горящее масло хлынуло на стол – на сандалии Харманы, на портрет Торвента, на змею. Контрабандисты вскочили на ноги. Хлыщ схватил со стола меч Герфегеста, в руках у главаря оказался широкий тесак, девица достала два тонких стилета.

По крайней мере он немного оттянул роковую развязку.

Герфегест не знал, какую высоту имеет столб за его спиной, но он, еще раз испытав гибкость своих суставов, уперся ногами в табуретку под собой и, обдирая хребет до крови, вскочил в полный рост.

Стилет вонзился в столб между ногами Герфегеста ровно на три пальца ниже его чресл.

«Успел!» – мелькнула радостная мысль, которая незамедлительно сменилась ужасом; с двух сторон на него надвигались главарь и его верткий приспешник.

Два клинка против двух обнаженных пяток – о нет, слишком неравны силы… Впрочем, теперь его руки, хоть и оставались связанными, оказались выше верхнего среза столба. Герфегест смог выиграть еще несколько мгновений, прыгнув через стол и ударом ноги повалив девицу на пол.

Все было совершенно тщетно. Он еще поскачет немного, подрыгает ногами в темноте, а потом расчетливый главарь сможет насладиться зрелищем его перерезанной глотки.

Когда Герфегест уже собирался прекратить бессмысленную игру, на высоком потолке открылся светлый прямоугольник. Как и подозревал Хозяин Гамелинов, они находились в глубоком тайном подвале. В прямоугольнике показалась детская голова.

– Железноголовые! – успел взвизгнуть мальчишка и свалился вниз, прямо на горящий стол. Между его лопатками торчала стрела.

Главарь еще не успел сообразить, что же происходит, как в проеме появилось сразу несколько лучников.

– Стоять, не шевелясь! – прогремел столь знакомый Герфегесту голос. Сейчас не верилось, что он принадлежит обольстительнейшей женщине Синего Алустрала: безжалостная решимость крепчайшего градуса ярилась в нем смертным приговором любому ослушнику.

И все-таки красноносый хлыщ пренебрег угрозой и метнулся в направлении к Герфегесту. Он не успел сделать и полушага. Две стрелы навеки успокоили его. Главарь оказался умнее. Отшвырнув меч, он отвесил лучникам глубокий поклон и сказал:

– Извольте видеть, благородные господа, – мы заняты усмирением особо опасного преступника, который, вне всяких сомнений, будет интересен Дому Гамелинов.

– О да, вне всяких сомнений! – согласилась Хозяйка Дома Гамелинов и рассмеялась высоким чистым смехом.

9

Главаря контрабандистов звали Хом Заумный, его подружку – Мио. Герфегест и Хармана были полны решимости завершить допрос ровно за десять коротких колоколов. Это означало, что традиционные методы ведения допросов лучше отбросить в сторону – с ними не управишься и за трое суток.

Хармана приблизилась к Хому вплотную. Он не видел ее – его глаза были плотно завязаны, – но чувствовал дыхание Харманы на своей щеке. Хом был полностью обнажен и подвешен на дыбе в пыточной каюте. На всех кораблях Синего Алустрала были такие – без них гребцы и матросы давно разучились бы уважать своих благородных хозяев.

– Хом, – прошептала она вкрадчиво и ее коготки слегка царапнули густо оволошенную грудь главаря. – Ты должен сказать все, что знаешь о Торвенте. Все.

– Я никогда его не видел, – процедил Хом сквозь плотно сжатые зубы.

– Ты не понимаешь, – промурлыкала Хармана и ее рука опустилась ниже, поглаживая живот Хома. Одновременно с этим Хом почувствовал, как чей-то проворный язык прошелся по его чреслам.

– Ты не понимаешь, – голос Харманы прозвучал откуда-то снизу, – что означают слова Хозяйки Гамелинов.

В это время в другой каюте, отнюдь не пыточной, а, напротив, увеселительной, обитой превосходными гобеленами и наполненной сладким туманом благовоний, Хозяин Гамелинов на мгновение остановился и, приблизив горячие губы к уху заклинательницы змей Мио, едва слышно сказал:

– Вспомни, вспомни Торвента!

– Я не знаю его, – простонала Мио.

Герфегест поцеловал ее в мочку уха и нарочито покинул ее лоно.

– Я не могу без тебя, – простонала Мио, призывно покачивая бедрами. – Вернись.

– Вспомни Торвента, – повторил Герфегест шепотом, возвращаясь в Мио разъяренным зверем.

10

Хом тяжело дышал. Наслаждение, поднимаясь вверх горячими волнами, кружило ему голову.

– Ты не понимаешь, – совершенно неожиданно раздался голос Харманы у его уха. Неожиданно, ведь ласковый язык продолжал свою любовную работу где-то внизу! – Ты не понимаешь, что в руках Хозяйки Гамелинов работают языком даже мертвые.

Пальцы Харманы сорвали повязку с глаз Хома и каюта наполнилась леденящим душу воплем ужаса.

У его чресл покачивалась голова мертвого человека, которую держала за длинные волосы рука Харманы, и именно эта голова владела сейчас его череном. Пренебрегая воплем ужаса главаря шайки и его судорожными конвульсиями, Хармана холодно заметила:

– Не дергайся – мой покойный брат может сделать тебя скопцом. Вспомни Торвента, вспомни этого человека, – добавила Хармана вкрадчивым шепотом, поднося к лицу Хома портрет престолонаследника.

Вопль Хома неожиданно затих и контрабандист обессиленно уронил голову набок.

На пороге пыточной каюты появился Герфегест. Он окинул омерзительную сцену понимающим взглядом бездушного прагматика и, удостоверившись, что Хом без сознания, сказал Хармане:

– Хуммер меня раздери! Она изошлась в сладострастных хрипах, но так ничего и не сказала! Сейчас дура лежит без чувств, ибо я не додал ей того, чего она так хотела. Дознаватель из меня никудышный. Меня тошнит от нее, Хармана!

– Одной страсти мало, чтобы сломить Затворы Памяти, наложенные на человека умелой рукой. – Хармана тонко улыбнулась. – К страсти следует прибавить ужас.

С этими словами Хозяйка Дома Гамелинов ущипнула Хома за бледный сосок своими отточенными ногтями. Герфегест поморщился – точно пол-лимона сжевал.

Хом вскинул голову, окидывая пустым взором Харману и Герфегеста.

– Расскажи нам о пятнадцатилетнем альбиносе из благородных, или мы услышим эту же историю из уст твоей мертвой головы.

Хом опустил взгляд вниз и глаза его осмыслились предвечным ужасом. Он вспомнил все, что было заперто в его памяти Затворами умелого мага Торвента.

– Да… Это было… В день, когда в столице полилась кровь…

Хармана нетерпеливо закусила нижнюю губу и больно ударила Хома по коленной чашечке носком сапога.

– Короче, болван! Где вы расстались с ним?

– В Поясе Усопших, – выдохнул Хом и вновь потерял сознание.

Над Затворами беглый престолонаследник потрудился на славу.

11

– Вообще-то я верю тебе, – лениво сказала Хармана Хому на прощание. – Но на всякий случай я хочу, чтобы ты знал: сейчас – последнее мгновение, когда ты можешь припомнить еще что-нибудь. До нашего возвращения в Рем вы с Мио будете жить. Потом вас осудят за контрабанду и покушение на жизнь свободнорожденного. Смерть ваша будет легкой. Но если выяснится, что ты все-таки нашел в себе силы и соврал мне, – смерть ваша будет столь страшна, что небеса побелеют от ужаса.

– Нет-нет, госпожа. Я сказал всю правду, и только правду! Госпожа… умоляю вас…

– Хорошо, – отрезала Хармана. – Прощай.

– Простите, госпожа… – робко бросил Хом уже в спину Харманы. Та резко обернулась. Неужели этот придурок припомнил что-то новое?

– Да?

– Раз уж меня все равно казнят, не могли бы вы объяснить, как вам удалось нас найти? Хом Заумный никогда не попадался… Удача всегда была со мной ласкова…

Хармана улыбнулась.

– Ценю твою наглость. И хотя тебе следовало бы вырвать язык, будем считать, что таково твое предсмертное желание. Слушай: вас нашел мой супруг, которого носит Ветер. Мне к этому нечего прибавить. Ну а я просто нашла своего супруга. По запаху своих сандалий.

– О-о, госпожа… понимаю, магия…

Хармана скривилась, как от чарки уксуса.

– И много магии в собачьих носах?

12

Пути Звезднорожденных

– Проси, Элиен, что зашло в голову! Ой-рай-рай!

Правитель грютов Аганна говорил по-харренски не лучше иного вышколенного попугая. Так было всегда, но Элиену показалось, что в последнее время Аганна совсем разовладал благородным наречием Севера.

Впрочем, свел вольного города был готов простить своему венценосному приятелю эту слабость. Ведь многозубая улыбка, которой украсилось раздобревшее за пять лет безмятежного царствования лицо Аганны, свидетельствовала, что радушие грютского царя отнюдь не показное.

– Зашло в голову бабу – подарю бабу. Только выбирай! Что хочется – то и говори-проси.

Недолго думая, Элиен выложил правителю свою просьбу.

– Мне нужен нетопырь Хегуру.

Царь отвел глаза…

Много лет назад Элиен и Аганна, бывший тогда придворным рабом по имени Алаш, следовали на юг через грютские степи. У реки Ан-Эгер за ними увязалось опасное чудище, гигантский нетопырь Хегуру, которого все же удалось изловить. Алаш вымолил Хегуру жизнь, склонив Элиена к милосердию, а потом, когда их пути разошлись, увез связанного зверя в столицу грютов.

«На потеху царю», – объяснил он. И не прогадал – прежний грютский царь, Наратта, трон которого вот уже пять лет попирал своим седалищем сам Алаш-Аганна, был в восторге от диковины.

В битве, решившей судьбу Сармонтазары, Элиен снова увидел Хегуру – взнузданного и оседланного верной рукой бывшего раба, а после военачальника грютского войска. Нетопырь служил Алашу-Аганне чем-то вроде летающего боевого скакуна. Правя Хегуру, Аганна сумел даже поразить крылатого Аскутахэ, Кутах над Кутах, противоприродное исчадие злотворительной силы Октанга Урайна…

Тогда Элиен лишь подивился смелости Аганны и его дару властвовать над своенравной тварью. Но Хегуру по-прежнему не внушал ему ни доверия, ни симпатии. Отвратительное крылатое существо со свинообразным рылом и длинными когтями, нетопырь Хегуру был похож на обычного нетопыря так же, как морской конек похож на коня. Бывало, Элиен в обществе Герфегеста или Гаэт позволял себе подшучивать над разъезжающим верхом на нетопыре Аганной, считая его привязанность к страховидному монстру чистым ребячеством.

Спрашивается, зачем нужен летающий скакун, если для любого важного дела достаточно либо каурого, либо двух своих ног? Сам Элиен исходил пол-Сармонтазары пешком – и ничего… Но теперь он думал иначе.

На обычном скакуне можно добраться до Хелтанских гор за пару недель. На нетопыре Хегуру – за два дня. Горные тропы Хелтан не одолеть без проводника. К Вратам Хуммера не добраться на кауром. А уж что делать в Синем Алустрале на лошадке, Элиен и вовсе не мог взять в толк. Нетопырь Хегуру – вот кто нужен ему теперь. Нравится, не нравится – другого выхода, похоже, нет…

Но Аганне было так же нелегко ссудить нетопыря, как иному грюту – свою единственную кобылу. Таковы грюты: женщин они дарят и передают друг другу легко и без ревности. А вот лошади – совсем другое дело!

– Ты, Элиен, не подводить, ты честный муж. Ты мне ой хорош! – вслух рассуждал Аганна. Чуток одуревший с дороги Элиен разминал затекшие от трехсуточного бдения в седле икры и стопы и терпеливо готовился к худшему – к вежливому отказу.

– Эх ты, Элиен! Не иначе, говорю, ты собираться к самому Хуммеру в дом, если тебе надо мой нетопырь, – сокрушенно причитал Аганна. Его взгляд был взглядом человека, чья совесть не позволяет ему быть самими собой.

– Ты прав, Аганна. Я собрался в Синий Алустрал. И если ты откажешь мне, я все равно направлюсь туда, ибо иного пути у меня нет.

Аганна думал очень долго. Почесывал живот, сопел, зачем-то загибал пальцы. Наконец, он принял решение.

– Откажешь – это нет. Такого не бывать. Бери этот проклятый нетопырь. – Аганна вскочил с подушек и, увлекая Элиена за собой, в глубь дворцовых покоев, добавил: – Я тебе расскажу все тайны, как делать так, чтобы он был послушный. Хегуру будет слушать тебя, как меня. Долетишь в свой Алустрал, Хуммер его раздери, не успеешь глаза закрыть!

13

Пути Звезднорожденных

– Это и есть твоя хваленая «морская колесница», карлик? – поинтересовался Шет окс Лагин, вступая на борт скромной, но удивительно быстроходной одномачтовой посудины, влекомой натасканными каракатицами Орнумхониоров. – Какой же ты все-таки смешной малыш!

– Горхла, мой господин. Меня зовут Горхла, – бесстрастно, но с достоинством отозвался тот, отвешивая низкий поклон властелину Варана и новоявленному союзнику его господина, Надзирающего над Равновесием.

– Скажи-ка, отчего Ганфала не приехал сам? Побрезговал, что ли? – в некоторой рассеянности спросил Шет окс Лагин.

Казалось, он не очень настроен выслушивать ответ. Куда больше князя занимало устройство «морской колесницы». Он с любопытством посматривал по сторонам, стучал по медному уху, выведенному над палубой, и пробовал на прочность воротило. «Ну и странные эти люди Алустрала! К чему, в самом деле, такие сложности с этими морскими гадами?» – вот о чем думал в тот момент Шет.

– Ганфала Рыбий Пастырь, мой хозяин, не мог выказать вам, князь, свое почтение подобным образом, – начал Горхла. – Тому есть ровно две причины. Во-первых, положение наше нельзя назвать устойчивым. Хранящие Верность теснимы врагами со всех сторон. Когда я покинул своего хозяина, он как раз готовился к выступлению против Гамелинов. Если бы Рыбий Пастырь покинул войска Хранящих Верность хотя бы на день, это было бы равнозначно поражению. Потому что только воля Надзирающего над Равновесием в состоянии удержать в повиновении переменчивые Дома Юга.

– А что, разве Рыбий Пастырь не умеет вершить дела, находясь на некотором отдалении? – искренне удивился Шет окс Лагин. До сего момента он был более лестного мнения о магических способностях Ганфалы.

– Он умеет, конечно… – смешался Горхла. Ему не хотелось врать, но и отзываться неуважительно о своем хозяине было не в его правилах. – Но ведь это не «некоторое отдаление». Синий Алустрал весьма далек отсюда.

– Пускай, – согласился Шет. Не ближний свет, конечно. – Ну а «во-вторых»?

– А во-вторых, нам предстоит пройти через Морские Врата Хуммера, и никто, кроме меня, не проведет твой флот через них. Смею утверждать, Рыбьему Пастырю никогда не доводилось открывать Врата. Я же, Великий князь, дважды отпирал Врата Хуммера в Хелтанских горах и единожды – Морские. Лучшее подтверждение моих умений – это то, что я в Сармонтазаре и стою сейчас перед вами, Великий князь.

– Сиятельный… Сиятельный князь, – небрежно поправил его Шет окс Лагин, разглядывая флейту пастыря. – Скажи еще вот что… С Семенем Ветра все в порядке?

– Разумеется. – Горхла улыбнулся одними краешками губ. – Когда я отбывал навстречу тебе, Вел… Сиятельный князь, оно было еще в руках у Герфегеста Конгетлара, который и доставил Семя Ветра в Синий Алустрал. Герфегест честен и он предан нашему делу. Но Рыбий Пастырь, по всей видимости, скоро изготовит искуснейшую копию Семени. И тогда Конгетлар сможет поцеловать свой Ветер под хвост. Впрочем, обманывать честных людей не в обычае у моего господина. – Горхла притворно нахмурился.

Шет окс Лагин решил, что Горхла говорит совершенно серьезно, и расхохотался.

– Обманывать! – Шет окс Лагин закатил глаза, словно придворный шут, довольный своей выходкой. – Честных людей! О Герфегест Конгетлар, теперь ты среди честных людей, кто бы мог подумать! И уж конечно, как и всякого честного человека, тебя обманули!

Горхла нахмурился еще больше и на этот раз непритворно – он пытался скрыть свое смущение. Сиятельный князь знаком с Герфегестом!

– Ну хорошо, а Дагаат? – спросил Шет окс Лагин, насмеявшись всласть.

– А вот Дагаат в руках у Гамелинов, – отчеканил Горхла.

Шет окс Лагин манерно вздохнул. Похоже, эта новость оставила его равнодушным. Тоже странно, ведь его, Горхлу, именно Дагаат волновал сильнее некуда. Того и глядишь, проклятые Гамелины, исчадия Хуммеровы, вывернут синие воды Алустрала наизнанку. Если, конечно, Ганфала и спешащий на помощь правому делу Хранящих Верность Шет окс Лагин не предотвратят катастрофу…

– Похоже, в Синем Алустрале мне снова придется выгребать человеческий мусор, – мрачно процедил Шет окс Лагин, окидывая Горхлу придирчивым взглядом, под которым тот почувствовал себя неуютно. Очень неуютно.

– Эт-то уж точно, – согласился Горхла, залихватски цокнув языком.

Карлик не вполне понимал, к чему Шет клонит, но ему уже стало ясно главное: нужно сделать все для того, чтобы не быть причисленным к категории «человеческого мусора».

– Да пусть его, этот Дагаат! На месте разберемся. Ты лучше скажи, как ты с девками управляешься при таком-то обезьяньем росточке…

Горхла не знал, что в то утро Шет окс Лагин был в прекрасном расположении духа. В таком прекрасном, что даже позволял себе некоторые бестактности. Чего с ним обычно не случалось. Бестактным шуточкам Шет окс Лагин предпочитал короткий проблеск Когтя Хуммера под кадыком своего собеседника.

Глава 11

Наг-Туоль

1

«Жемчужина морей» встала на якорь в виду Наг-Туоля. Вернее, в виду той местности, где раньше возвышался замок Конгетларов.

Еще издалека, сквозь толщу предрассветных сумерек Герфегест силился различить очертания места, которое некогда было его домом. Тщетно. Нельзя различить в темноте темноту.

Но и когда рассвело, Герфегест увидел немногим большее. Потому что видеть было почти нечего. Замка не было, не было деревень, не было порта. Наг-Туолем теперь звался гористый мыс, вдающийся далеко в море. Нисоред, увы, был прав…

Главная бухта Наг-Туоля звалась Спящей Лаской, другая, поменьше, – Танцующей Лаской. Насколько помнил Герфегест, Нисореда следовало искать поблизости от второй.

Еще свежи были в памяти нового Хозяина Дома Гамелинов те времена, когда десятки торговых и военных файелантов со всего Синего Алустрала теснились у пристани, словно поросята у чана с ботвиньей. Герфегесту посчастливилось видеть величие Дома Конгетларов. Он был приговорен судьбой узреть его падение.

Теперь, когда и падение, и величие были наглухо затканы паутиной прошлого, Герфегест не мог поверить в то, что перед ним вход в Танцующую Ласку. Бухта обмелела настолько, что «Жемчужина морей» не отважилась войти в нее – риск пропороть корабельное днище был слишком велик.

– Если вы желаете сойти на берег, Хозяин, – отчего-то смутился капитан, разумеется, совершенно непричастный к обмелению бухты, – наши лодки в вашем распоряжении.

Хармана бросила на Герфегеста вопросительный взгляд. Кого следует взять с собой, о чем следует позаботиться в первую очередь? Сколько лодок приготовить – одну или обе? Но Герфегест быстро положил конец всей этой суете:

– Я сойду на берег один. Мне потребуется только посыльный ялик, – спокойно сказал он, обращаясь к Хармане, но вся челядь и все матросы, гадающие о каждом следующем велении своих господ, тоже слышали это. – Здесь мои владения, моя родина. Я желаю побыть наедине с тенями предков.

«Конгетлар желает побыть наедине с тенями предков», – волной шепота отозвались люди Гамелинов.

– Спустить лодку! – скомандовал капитан, и шестеро дюжих матросов бросились выполнять приказание.

Герфегест, облокотившись о фальшборт, заглянул в толщу вод. Морские волны близ Наг-Туоля всегда были выше и яростнее своих подруг у любого из островов Синего Алустрала. Но сейчас море было спокойно, словно чаша с теплым соевым маслом. Казалось, Ветер уснул близ Наг-Туоля мертвым сном.

Герфегест направился к сходням.

2

Он вытащил ялик на берег и зашагал по каменистой осыпи вверх.

Танцующая Ласка. Если смотреть на бухту с самой высокой башни Наг-Туоля, то увидишь очертание зверька, изогнувшегося в причудливом движении и окаменевшего навеки. Но не было теперь башни, как не было Наг-Туоля. Сожранный пустотой город пропал, не оставив после себя ничего, достойного мародера или праздного созерцателя разрушенных городов.

Нисоред. Где именно его искать? Отчего он поселился именно здесь? Чем питается отшельник в землях, где ни пахать, ни сеять нельзя, поскольку все равно ничего не вырастет? Где рыба не ловится, а птицы не вьют себе гнезд?

Такими вопросами занимал свой праздный ум Герфегест, взбираясь по отрогам скалы, которой, насколько он мог помнить, раньше здесь не было и в помине. Скоро, очень скоро он взойдет на вершину и осмотрит весь мыс.

От Наг-Туоля не осталось ничего. Ни величественных руин, ни жалких развалин. Герфегест знал, что человеку не под силу совершить такую титаническую и в высшей степени бессмысленную работу, как полное разрушение замка, выстроенного на совесть из огромных глыб серого греоверда, сколь бы много ненависти ни было в его сердце.

Герфегест знал, что превратить город в ничто, в каменистую пустошь без особых примет могут только сбрендившие стихии Пояса Усопших. Он видел несколько съеденных Поясом городов. Они все были разными. Они все были одинаковыми.

Герфегест знал: когда-нибудь, через сто лет, а может, и через год, руины Наг-Туоля тоже станут видимы глазу, как руины Денницы Мертвых или, к примеру, Калладира. Да, будучи поглощены Поясом и исчезнув поначалу без следа, замки и города со временем возвращались – отчужденные от всего человеческого, заново населенные призраками нелюдей…

Мыс казался чужим и совершенно безжизненным. Герфегест провел на вершине скалы не менее получаса, силясь разглядеть приметы пребывания Нисореда. Дымок, одинокую лодку или хижину. Слепца, пощипывающего травку сквозь строгий намордник, на худой конец!

Когда Герфегест, в голос выругавшись, уже собрался спускаться вниз несолоно хлебавши, его слух различил негромкий, похрустывающий звук, доносимый ветром откуда-то снизу, из-под скального карниза, который сейчас попирали его ноги, обутые в кожаные сандалии.

Герфегест осторожно лег на камень и приложил к нему ухо. Прислушался. Что это? Неужто морок неугомонных духов Пояса Усопших?

Звук изменился. Теперь он был похож на приглушенный стук молота о наковальню. Герфегест подполз к краю скалы и заглянул вниз. То, что он увидел, обнадежило его. Ступени. Грубые неширокие ступени, выдолбленные в скале чьей-то неленивой рукой. Неужто Нисореда обуял градостроительный порыв?

Герфегест спрыгнул вниз и его глазу открылась узенькая лесенка, уводящая вниз, в пещерную темноту. Герфегест обнажил меч – на всякий случай – и зашагал вниз по ступеням.

3

Он успел начертить мечом семь первых букв харренского алфавита быстрее, чем сообразил, кто же прянул ему навстречу из черноты пещерного провала, хрустя камешками. И только когда меч отступающего Герфегеста полоснул врага по шершавому бичеобразному отростку, он понял, кто перед ним.

Слепец. Сыть Хуммерова! Он встретил его снова. В третий раз. «Жив он или не жив – какая разница. Но на сей раз пощады ему не будет. Плевать я хотел на всю демагогию Нисореда!» – решил Герфегест. В ушах его бешено стучала дурная кровь.

Герфегест отскочил на два шага назад, что в точности соответствовало шести ступеням лестницы. Как назло, видимость была препаршивая. Правильнее даже сказать, что Герфегесту не было видно вообще ничего, даже собственного меча.

Значит, ему придется сражаться, полагаясь на слух и слабое бледно-зеленое сияние, источаемое конечностями твари.

Но не успел охочий до человечинки Слепец броситься вперед, а Герфегест предпринять еще одну попытку покончить с нежитью раз и навсегда, как стена за его спиной с грохотом обрушилась в невидимую бездну и нестерпимо яркий свет брызнул ему в лицо.

Заклинание, повисшее в накаленном предощущением поединка воздухе, остановило Слепца так же быстро, как умелый оборонительный выпад останавливает лёт смертоносного клинка.

Вскоре Слепец уже беззлобно похрюкивал в своем наморднике. Герфегест даже был готов поклясться – вид у твари был пристыженный и виноватый!

Насколько смог разглядеть Герфегест, глаза которого еще не свыклись со светом, невесть откуда ворвавшимся в пещеру, и цепь, и намордник были теми же самыми, которые уже смирили некогда тварь в Деннице Мертвых. Неужели удача?

– Тупая тварь не узнала тебя, Хозяин Дома Конгетларов. И за это она будет наказана, – сказал Нисоред, оглядывая Герфегеста с головы до ног. – О, да ты, я вижу, теперь еще и Хозяин Гамелинов. Что ж, даром времени не теряешь! Рад привечать высокого гостя в своей скромной обители.

– Рад и я, Нисоред, – нервно выдохнул Герфегест, на ходу вымучивая улыбку.

Эх, быть гостем – не такая уж легкая роль!

4

– Ты ищешь Торвента, сына Лана Красного Панциря. Это ясно как день! – осклабился Нисоред.

– Ты проницателен, как тысяча императорских соглядатаев, – буркнул Герфегест, устраиваясь поудобнее на топчане, укрытом шкурами.

Приходилось признать, что Нисоред очень недурно устроился. Они сидели на некоем подобии балкона, образованном скальным выступом, и пили красное вино, закусывая его тушеными брюшками морского ежа. Неплохо для обители мага-отшельника!

– Значит, ты пришел за советом?

– Я лишь воспользовался твоим любезным приглашением. Я знаю, что Торвент жив, я говорил с людьми, которые переправили его из Рема в Пояс Усопших…

– Что за люди такие? – оживился Нисоред.

– Отбросы, – поморщился Герфегест. – Шайка контрабандистов.

– Хм. Не Хом Заумный, случайно?

– Он самый, – хищно ухмыльнулся Герфегест. – Постой, – спохватился он вдруг, – а ты что, его знаешь?

– А откуда у меня, по-твоему, вино? Откуда зерно, масло? У нас с Хомом нечто вроде… ну, не торговый дом, конечно… а как бы это выразиться…

– Партнерство?

– Да. Я ему – дым-глину, часы Усопших и другие любопытные диковины из здешних мест, он мне – еду, питье, инструменты, книги. И зря ты его отбросом назвал. Хом – честный разбойник, не то что…

Нисоред осекся.

– Не то что кровопийцы из Благородных Домов, – раздельно произнес Герфегест, завершая мысль собеседника. – Не бойся, я не воспринимаю подобные слова как оскорбление – всего лишь как одно из возможных толкований сути вещей. Но замечу, что честный разбойник Хом неделю назад едва не отправил меня к Намарну.

– И что?

– Как видишь, ничего страшного. Но тебе придется искать себе новых поставщиков.

– Плохо дело, – нахмурился Нисоред. – Что ж я есть-то зимой буду?

– Я помогу тебе. Мне проще простого наложить новую повинность на одну из рыбацких деревенек архипелага Кайелет. Будут снаряжать специально для тебя фелюку с сыром, винами, рыбой. Раз в месяц. А будет моя воля – и раз в неделю.

– Спасибо, Хозяин двух Домов. За твою щедрость стоит выпить.

Когда они осушили оловянные кружки, Нисоред дипломатично заметил:

– Но не будем спешить с разорением кайелетских рыбаков и вернемся к твоему делу.

– Справедливо. Я, как уже сказал, ищу Торвента. И поскольку мне известно, что последний раз его видели сходящим на берег Пояса Усопших в тридцати лигах к югу от Наг-Туоля, я заподозрил, что ты по воле судеб можешь оказаться самым тесным его соседом во всем Синем Алустрале.

– И ты не ошибся.

Герфегест выразительно щелкнул пальцами – так Конгетлары выказывали крайнее удовлетворение происходящим. В последнее время Герфегесту не так уж часто представлялась возможность украсить беседу этим жестом.

– Я знаю, где Торвент, – продолжал Нисоред. – Он ждет тебя в Белой Башне. Думаю, твой визит не будет для него неожиданностью. Да и Слепца он вроде бы пока не завел – так что риск невелик.

– Разве Белую Башню не постигла та же участь, что и Наг-Туоль?

– Представь себе, нет. Из всех владений Конгетларов два острова пострадали меньше других: тот, на котором стоит Белая Башня, и соседний с ним. Кажется, Плачущие Скалы.

Герфегест кивнул.

– Стихии Пояса Усопших до сих пор не добрались до них. У Пояса Усопших есть своего рода аппетит. Ему все время нужно лопать что-то новое, но поглотить зараз чересчур много он тоже не может. Думаю, к весне от Белой Башни останется только бесформенная скала. Но Торвента это, похоже, не смутило. Он поселился там в полном одиночестве. Несколько раз я видел его, совершающего прогулки на небольшой парусной лодке. Видел с этого самого балкона. Он весьма смелый и самостоятельный юнец. Правил он уверенно и нагло, да еще и бросал в сторону моего убежища многозначительные взгляды.

– Ты говорил с ним, Нисоред? – озабоченно поинтересовался Герфегест.

– Что ты, Герфегест! Маги такого уровня заговаривают только с теми, с кем сами желают.

Герфегест бросил на Нисореда взгляд, полный недоумения.

– Ты шутишь, Нисоред? Неужто тебе не интересно поговорить с живым престолонаследником, которого вдобавок ищет половина Алустрала?

– Мне, может, и интересно. А вот ему со мной – нет.

Только тогда Герфегест наконец сообразил, что, говоря о «магах такого уровня», Нисоред, который в магии отнюдь не новичок, имел в виду не себя. А пятнадцатилетнего Торвента, отпрыска императорской фамилии.

5

Разговор о Торвенте заглох так же спонтанно, как и начался. Герфегест узнал все, за чем приехал, даже быстрее, чем рассчитывал. Но уйти сразу было бы невежливо. Такую невежливость мог позволить себе Герфегест Конгетлар, но не Хозяин Дома Гамелинов.

Поэтому Герфегест счел своим долгом рассказать отшельнику о том, что же происходило в Синем Алустрале в последние месяцы. Когда он добрался до мятежа Пелнов, глаза Нисореда, до этого лучившиеся лишь праздным любопытством, вдруг заблестели ярче.

– Ты говоришь, прибрежные камни Веселой Бухты почернели от трупного яда?

– Так и было, Нисоред. Думаю, даже на рейде Наг-Нараона еще год в рыбацкие сети будут попадаться одни утопленники. Утопленники из Дома Пелнов.

– А что сталось с Шаль-Кевром? – допытывался Нисоред.

– Его тело нашли расплющенным в боевой башенке. Удар был таков, что большую часть кишок Шаль-Кевр попросту изблевал.

– Твои слова мне слаще музыки, Герфегест! А что с его сыном Глорамтом?

Герфегест помнил обстоятельства дрязги, связавшей кровью Нисореда с Домом Пелнов. Он помнил, что шестнадцать лет назад Нисоред, оклеветанный вассалами Пелнов, едва не лишился жизни в застенках Лорка. И что после головокружительных приключений ему удалось бежать в родную Землю Сикк, а оттуда – в Пояс Усопших. И, разумеется, Герфегест помнил, сколько сулил Шаль-Кевр за стальную клетку с Нисоредом. Неудивительно, что помнил это и Нисоред.

– Глорамт остался жив. Вместе с другими смутьянами, которым милосердная Хармана подарила жизнь, он отправился домой.

– У меня давние счеты с этим выкормышем гадюки, – со значением сказал Нисоред. – Я, конечно, удалился от земных дел, чтобы совершенствоваться в магических искусствах. Но мысль о мести сыну Шаль-Кевра гложет меня словно поганый червь. Они – главное препятствие на пути к Великому Освобождению.

– Так мсти же, Нисоред, и путь снова станет открыт! – Слова Герфегеста не были пустым сотрясанием воздуха. Он сам прошел путем мести и отведал крови своих врагов. Уж он-то знал: на душе и впрямь становится легче!

– Биться с Пелнами один на один – значит обрекать себя на верную гибель, – грустно усмехнулся отшельник.

– Теперь ты не один. Ты можешь рассчитывать на мою помощь, Нисоред, – сказал Герфегест. – В твоем распоряжении мои люди и моя власть. Присоединяйся к нам, и я обещаю тебе – ты поквитаешься с Пелнами.

Нисоред смолк – в его душе боролись решимость мстить и отрешенность мага. Но борьба эта длилась недолго.

– Едем! – воскликнул Нисоред. – К Хуммеру в пасть пансион за счет убогих рыбарей Кайелета!

6

Белая Башня, Обитель Ветра – у нее было еще много имен. Жаль только, некому было больше называть ее по имени.

«Жемчужина морей» долетела до Башни за полдня. Нисоред присоединился к Герфегесту, не тратя времени на долгие сборы, и теперь прохлаждался под носовым навесом, расточая комплименты госпоже Хармане. Настроение было приподнятым, головы Гамелинов полнились замыслами, а гребцы не жалели сил.

Вопреки опасениям Герфегеста, Белая Башня сохранилась в той же первозданной и седой красоте, какой она славилась во дни иные. Когда «Жемчужина морей» становилась на якорь в виду пристани, Герфегест приметил вдалеке две вытащенные на берег лодки. «Если верить Нисореду, на одной из них совершает морские прогулки Торвент. Кто же пользуется другой?»

На этот раз Герфегест также пожелал обойтись без спутников.

Недовольство Харманы, мечтавшей удовлетворить свое давнее любопытство осмотром легендарной Белой Башни, Герфегест погасил долгим страстным поцелуем, подкрепленным обещанием сопроводить ее на остров «как только, так сразу». Хармана прыснула со смеху над этим потешным, но таким верным присловьем, и смиренно запаслась терпением.

Солнце стояло высоко над головой. Но на сердце у Герфегеста было неспокойно.

Белая Башня. Он вышел из лодки в том месте, где выходил тысячу раз в молодости. Его братья, дядья, его кровники – все они становились воинами здесь. Здесь он, Герфегест, впервые взял в руки меч, его первый дротик достиг мишени в тени этого угрюмого строения. Когда Зикра Конгетлар благословил его на выполнение первого задания, Герфегест клялся себе в том, что его дети, его наследники будут воспитаны здесь, только здесь…

Но судьба распорядилась иначе. Ни детей, ни наследников не случилось нажить Герфегесту. Да и сама Обитель Ветра уже не была, собственно, обителью ветра.

Герфегест подошел к воротам и уже решил было пустить в дело колотушку, дабы престолонаследник поработал для разнообразия привратником, как вдруг заметил зазор между дубовыми брусьями и каменной кладкой. Пальца в три.

Ворота не были заперты – лишь притворены.

7

Это простолюдин, завернув без спросу на чужое подворье, станет орать во весь голос: «Эй, есть кто там? Гости идут!» Орать, чтобы выказать чистоту своих намерений. Чтобы сообщить хозяину, если тот наблюдает за ним исподтишка: я здесь и, представь себе, все еще ничего не украл.

Благородные мужчины и женщины никогда не поступают так. Если ворота не заперты – значит, пеняйте на себя. Понятное дело, воровать никому из людей Благородных Домов не придет в голову. По крайней мере воровать с целью наживы. Но в остальном беспрепятственно вошедший в чужой дом оставляет за собой полную свободу действий.

В том же духе рассуждал и Герфегест. Будучи Конгетларом, которые, согласно верной поговорке, «чаще входят в дом через окно, чем через дверь», он не испытывал при этом ничего похожего на смущение.

Герфегест знал Белую Башню лучше, чем рисунок линий на своей ладони. Он провел здесь десять полных лет ученичества. Он мог пройти весь остров с закрытыми глазами и ни разу не оступиться – и сейчас он шел уверенно и быстро.

На излете длинной галереи, соединявшей белую башню как таковую с жилым южным крылом, Герфегест заметил настороживший его кусок льняной тряпицы, валявшийся у подножия лестницы.

Герфегест поднес тряпицу к носу и принюхался. Этот вязкий, нерезкий запах узнал бы любой, кто знает толк в стрельбе отравленными стрелами. Запах лазоревого аконита. Именно этим ядом была отравлена его первая возлюбленная. Им же он смазывал наконечники своих игл, когда готовился покорять уступы Наг-Нараона. Одним словом – ценная субстанция!

Тряпица. Лорчи зовут их «пеленками». В похожую тряпицу сам Герфегест некогда, будучи не вполне опытным, но очень осторожным лучником, пеленал отравленные стрелы, перед тем как отправить их в колчан. Чтобы яд ненароком не выдохся – такова была легенда. А на самом деле из боязни в случае какой-нибудь неприятной неожиданности оцарапать о наконечник руку. Наивно, но многим кажется надежным.

Оставалось неясным, зачем уединенно живущему престолонаследнику пропитывать стрелы лазоревым аконитом и разбрасывать «пеленки» по коридорам.

Герфегест выхватил из ножен меч и побежал наверх. Что-то подсказывало ему, что вторая лодка, виденная им на берегу, не имеет к оздоровительным прогулкам Торвента никакого отношения.

8

Отбив в левую сторону удавался пятнадцатилетнему мерзавцу превосходно. Неплохи были и отводы ударов. Острием меча Торвент описывал полукруг над клинком противника, а затем сильным ударом отбивал клинок противника книзу.

Уколы удавались Торвенту еще лучше. Его противник был ранен и весь пол Трехдверного зала, который воспитанники Зикры называли в шутку «трехведерным» – и впрямь, не меньше трех ведер пота сошло здесь некогда с юного Герфегеста Конгетлара! – был залит кровью.

Торвент фехтовал безукоризненно. Предупредительные удары его были легки, обманы достигали цели. Герфегест никогда не видел, чтобы юноша, не достигший даже шестнадцатилетнего возраста, управлялся с мечом столь мастерски. Бок его противника был разодран, левая рука болталась безжизненной плетью, в то время как сам Торвент, казалось, не получил еще ни одной раны.

Предчувствия не обманули Герфегеста. Торвент не пользовался отравленными стрелами, зато тот, кто ими пользовался, о чем свидетельствовал колчан, висящий на боку, лежал сейчас на полу и, видимо, отсчитывал последние минуты своей бездарной жизни. Рядом с ним валялся бесполезный лук. Лицо лучника закрывала маска.

Другой, тот, с которым сейчас рубился Торвент, тоже был в маске. Что-то в его движениях и фехтовальных фигурах также показалось Герфегесту знакомым, но что – он не мог понять.

Герфегест застыл на пороге Трехдверного зала в нерешительности. Отличному мечнику Торвенту помощь была ему явно ни к чему: помогать такому воину – все равно что отнимать у него победу. Поэтому Герфегест предпочел ждать, пока участь нападавшего – а в том, что первыми напали незнакомцы в масках, Герфегест не сомневался – не решится ратными стараниями Торвента.

– Их всего двое, Ваше Величество? – осведомился Герфегест, когда Торвент дал противнику милосердную передышку, проведя удачный нижний выпад. «Итским мостом» называли его в Сармонтазаре.

– В этом зале – да, – сдержанно отвечал Торвент. Он не выказал удивления по поводу появления Герфегеста, хотя поначалу принял его за пособника нападавших и лишь затем как будто бы узнал. Торвент отвечал Герфегесту как старому знакомцу. Это было бы странно, если бы не одно «но» – престолонаследник являлся лишь наполовину Торвентом.

Тут в разговор вмешался незадачливый фехтовальщик. Он опустил меч и… отступил! Казалось, вопрос Герфегеста одним махом развеял весь кураж этого неравного поединка!

Нападавший отступил на безопасное расстояние, показал спину озадаченному таким оборотом дела престолонаследнику, повернулся лицом к Герфегесту и сорвал с лица маску.

– Двалара?! – после секундного замешательства воскликнул Герфегест. – Что ж, добро пожаловать в Белую Башню!

– Приветствую и я тебя, Герфегест, презревший вассальный долг, предавший моего господина. Не иначе как за твое предательство тебе пожаловали перстень Хозяина Гамелинов! – тяжело дыша, сказал Двалара. Затаенная ярость клокотала в его груди.

Герфегест склонил голову набок и окинул Двалару холодным, как сталь клинка, взглядом. Начинать разговор с оскорблений было не в его обычае и он терпеть не мог, когда этим грешат другие. Поединок – другое дело.

Будь на месте Двалары кто-нибудь другой, он, пожалуй, не стал бы церемониться и свел счеты мечом. Но в данном случае объяснения были уместны: Герфегест отдавал себе отчет в том, что уложит обессиленного Торвентом Двалару быстрее, чем поправит перевязь на поясе.

Герфегест не хотел смерти Двалары. В конце концов, он уже однажды отказался взять его жизнь – тогда, у любовного ложа Киммерин. А ведь тогда и оскорбление было похлеще…

– Ты напрасно кипятишься, Двалара. Во-первых, я никогда не был вассалом Ганфале. И, значит, никакого вассального долга в отношении Ганфалы у меня нет. Рыбий Пастырь был мне союзником. Но он обманул меня, причем обманул не единожды. И кому, как не тебе, об этом знать – не ты ли перерезал оставшихся в живых «Гамелинов» близ святилища, что по ту сторону Врат Хуммера? Не ты ли врал вместе с остальными, что отряд, приведший Слепца, послан Домом Гамелинов? Ты понимаешь, о чем я?

– Все это не оправдывает твоего предательства! Если ты хотел покинуть моего господина, ты мог сделать это в любой момент. Но ты выбрал наихудший из всех! – огрызнулся Двалара.

– Я еще не закончил, Двалара. Ты с ослиным упорством называешь меня предателем. Но скажи, кто сокрушил Стагевда? Благодаря чьему вмешательству флот Хранящих Верность смог по крайней мере частично избегнуть гибели? Кто выиграл для Ганфалы время, необходимое ему, чтобы выжить? Все, что я сделал в тот день в Наг-Нараоне, пошло на пользу твоему сюзерену. Сколь бы горько теперь мне ни было признавать это. Покажи мне вассала, который сделал для Ганфалы больше, чем я – я, не обязанный служить ему?

– И все равно ты предал его, – твердил Двалара, правда, без прежнего воодушевления.

Герфегест бросил взгляд на Торвента. Тот преспокойно уселся на лавку, притулившуюся у стены Трехдверного зала, вынул из поясного мешочка четки и стал перебирать их – отрешенно, спокойно, терпеливо.

– Я не предавал Ганфалу. Я лишь разорвал союз, который стал для меня унизителен, поскольку зиждился на обмане. Я знаю, ты с радостью перерезал бы мне горло, Двалара. Тебе выгодно называть меня предателем, чтобы оправдать свою ненависть. Но я, разумеется, не оставлю тебе ни единого шанса на победу. Точно так же, как Его Величество. – Герфегест уважительно кивнул в сторону престоло-наследника.

– Ты напрасно считаешь меня простаком, Конгетлар, – угрюмо бросил Двалара. – Я понял, что мне не одолеть Торвента в честном поединке сразу после того, как Киммерин была парализована одним толчком его указательного пальца. Но мне не оставалось ничего другого, как сложить голову. Таков мой вассальный долг перед Надзирающим над Равновесием. Он послал меня за головой Торвента и у меня было лишь два пути: выполнить его или погибнуть!

– А теперь?

– Теперь не знаю, – растерянно сказал Двалара и, скрестив ноги, уселся на пол Трехдверного зала. – Коль ты не убил меня у ложа Киммерин, когда судьба сама дарила тебе мою жизнь, то, думаю, не убьешь и теперь. Киммерин тоже осталась жива. Через некоторое время ты сможешь насладиться ее слезами и мольбами о пощаде…

– Женские слезы не доставляют мне удовольствия, – искренне признался Герфегест.

– Не важно, доставляют или нет. Главное, что Торвент остался жив, остались живы и мы. Мы проиграли наихудшим из возможных способов. Нам нет пути назад, Рыбий Пастырь не примет нас. Нам остается лишь поцелуй лазоревого аконита…

– Не глупи, Двалара. – Голос Герфегеста стал тверже. – Ваше самоубийство будет еще одной бессмысленной жертвой на благо темного могущества Рыбьего Пастыря. Да ты хоть понимаешь, кому служишь?

– Я понимаю, кому служу, – обреченно сказал Двалара и отвернулся, чтобы никто не видел, какой мукой исказилось его лицо. – Два дня назад я видел в Наг-Киннисте такое… – голос Двалары исказился из-за клокочущего в нем ужаса до такой степени, что Герфегесту показалось, будто он вот-вот заплачет, – …я видел такие неземные ужасы, что все слышанное мной до этого о черном могуществе моего сюзерена кажется мне в сравнении с этим детским лепетом.

– Скажи нам, что ты видел, – к величайшему изумлению Герфегеста, Торвент, до этого выказывавший полное безразличие к разговору, встал с лавки и присоединился к беседе.

– И каким это образом два дня назад ты был еще в Наг-Киннисте, тоже расскажи, – добавил Герфегест.

Либо Двалара оговорился, когда сказал «два дня назад» вместо «двадцать два дня назад», что примерно соответствовало скорости средней «морской колесницы», либо…

– Я видел флот, – начал Двалара. – Таких кораблей не строят в Семи Домах Алустрала. Флот привел Горхла – из земель, лежащих по ту сторону гор, из Сармонтазары. Морские Врата Хуммера не смогли воспрепятствовать кораблям…

Брови Герфегеста взлетели на лоб. Флот? Неужто на сей раз Сармонтазара пришла в Синий Алустрал? И чей же это флот?

– Я видел человека, чей взор изменчив, как огонь, речь текуча, слова напоены нездешним ядом. Магия воды подвластна ему. Магия льда – тоже. Великий Ганфала, Рыбий Пастырь, преклонил перед ним колени, словно безродный раб! В его левом ухе горел зеленый яхонт, и сердца всех, кто зрел этот нездешний, колючий свет, исполнялись страхом и покорностью.

«Зеленых яхонтов не бывает, дурья твоя башка», – подумал Герфегест, но промолчал. Какая разница, если ясно, что речь идет об изумруде…

Изумруд в левом ухе… Как давно это было, Хуммер их всех раздери! Октанг Урайн, Длань, Уста и Чресла Хуммера, сын Великой Матери Тайа-Ароан носил такой вот…

Значит, он жив и здравствует. Все-таки не был убит, оставил с носом всех – Элиена, Аганну, паттов… Впрочем, он, Герфегест, никогда и не верил в его смерть. Рассудком факт гибели Урайна он как бы принимал, потому что не очень-то весело жить на свете, когда… А, какая разница! Знал—не знал, принимал—не принимал!.. Всего лишь словеса, призванные облечь в приемлемую форму животный страх перед потусторонним могуществом Спящего и его присных.

– Как же называл Ганфала этого флотоводца? – спросил Торвент, опередив своим вопросом в точности такой же вопрос Герфегеста. Его полудетское лицо украсилось каким-то почти старческим прищуром. Прищуром Зикры Конгетлара?

– Он называл его Сиятельным князем Варана, Прозревающим Сквозь Туман. Молотом Морей и так далее…

– Имя, как его имя?!

Двалара поскреб затылок пятерней и наморщил непривычный к раздумьям лоб вассала. Герфегест затаил дыхание. Он бы мог ответить на свой вопрос вместо Двалары, ибо догадывался, что за горькую правду состряпала судьба на небесной кухне. Но кому нравится торопить дурные новости?

– Это нездешнее имя, таких у нас не дают… Его звали… Шет… Сиятельный Шет…

– Шет окс Лагин, – с грустной усмешкой прибавил Герфегест.

– Точно! – подтвердил Двалара. – Еще Ганфала называл его Звезднорожденным.

9

Торвент выказал себя милосердным победителем. Не причинив вреда Киммерин, он смог вывести ее из строя на целый час. Когда девушка пришла в сознание и, силясь справиться с разрывающей мозг болью, уселась на полу Трехдверного зала, Двалара, Герфегест и Торвент все еще были заняты беседой.

– Ты забыл поведать нам о том, каким образом ты очутился в Белой Башне столь быстро. Ни одна «морская колесница» из тех, что имеются в распоряжении Семи Домов, не покроет расстояние между Наг-Киннистом и этими землями за два дня, – напомнил Дваларе Торвент.

– «Колесница» тут ни при чем. Человек с зеленым яхонтом дал нам огромную птицу. Птица во всем покорна ему. В когтях птица несла деревянную клеть с нами, а к клети еще была привязана лодка. Если бы вы могли видеть ее, вы бы поняли, как это страшно: быть с ней рядом. Для того-то мы и попросили лодку – чтобы не прибегать к помощи птицы всякий раз, когда нам захочется перебраться с острова на остров в поисках Торвента.

– Я видел Серебряных Птиц много лет назад… – Взор Герфегеста затуманился воспоминаниями о тех днях, когда он считал земли Сармонтазары своим домом. Когда он странствовал и боролся.

Тогда он побратался с Элиеном Тремгором. Тоже Звезднорожденным. Тогда Элиен пошел войной против темного владычества Октанга Урайна, чтобы освободить Шета окс Лагина. А Серебряные Птицы в те времена не признавали другого хозяина, кроме Октанга Урайна…

Хвала Намарну, одно исчадие удалось уничтожить в День Судеб Лон-Меара. Самец по имени Лакнатах был убит. Но самка, Астахэ, спаслась и исчезла – Герфегест надеялся, что навсегда. Однако нет. Теперь она слушается Шета, теперь она в Синем Алустрале.

– Где же эта хваленая Серебряная Птица теперь? – спросил престолонаследник как ни в чем не бывало.

– Она не смогла опуститься на землю здесь, возле Белой Башни. Вспышки белого света заструились по всему острову, Птица испугалась и едва не разбила деревянную клеть с нами о башенные зубцы. Похоже, в земле Белой Башни еще живы отголоски магии Конгетларов, – ответила Киммерин.

– Еще бы, – тихонько пробормотал Торвент, улыбнувшись краешком губ. – В общем, ясно. Вам пришлось убраться несолоно хлебавши в Пояс Усопших и воспользоваться предусмотрительно прихваченной лодкой. Верно?

– Верно.

– Стало быть, Птица ждет вас где-то там, на южном берегу залива? В Ворчливой Роще небось?

– Я не знаю, как называли то место Конгетлары. Сейчас там из земли торчат высокие мутно-серые кристаллы в два человеческих роста. Пожалуй, чем-то и впрямь напоминает лес. Еще там в скальном отвесе ряд черных пещер, из которых временами доносятся премерзкие подвывания.

– Вам крепко повезло, что вы еще живы, – сказал Торвент. – Думаю, только близость Серебряной Птицы удержала мрецов от нападения.

– Каких еще мрецов? Разве в Поясе Усопших есть живые существа? – вклинился Герфегест. В этих невеселых местах и без страшилок Торвента у него на душе скребли не то что кошки, а целые сергамены.

– Живых нет, – отрезал Торвент. – Не бойся, плавать наши родственники не умеют.

«Ах, так они еще и наши родственники…» – Герфегест в общем-то сообразил, к чему столь хладнокровно клонит Торвент, он же – та-лан отражение Зикры Конгетлара. Тема эта была Герфегесту настолько неприятна, что он поспешил вернуться к насущному.

– Так-то вот, гиазиры незадачливые убийцы. Боюсь, возвращаться в Ворчливую Рощу вам совсем не с руки. А с этого острова Птица вас подобрать не сможет, – напомнил Герфегест, окидывая свою прежнюю возлюбленную взглядом, в котором, пожалуй, можно было бы отыскать намек на утраченную нежность. – Интересно, что же вы намерены делать?

– Если бы мы знали ответ на этот вопрос, мы бы уже делали, – отрезала Киммерин, немногословная и прекрасная, как в прежние времена.

10

Разговоры не пошли Дваларе на пользу. Его бил озноб, а раны, которые так и не случилось перевязать в пылу разбирательств, по-прежнему кровоточили. Киммерин, которую «накрыли» побочные последствия обездвиживающего приема Торвента, тоже была не в лучшей форме. По лбу девушки струился липкий пот, ее руки дрожали.

Престолонаследник Торвент снова примостился на лавке с четками в руках. А Герфегест, погруженный в глубокие раздумья, стоял у окна, рассматривая «Жемчужину морей», которая дожидалась его возвращения в полулиге от берега.

Он думал о Шете окс Лагине. Как случилось, что из пылкого сердцем и чистого помыслами мужа он переродился в чудовищного Хуммерова клеврета? На «стечение обстоятельств» тут ведь не кивнешь, расхожей басней о развращенности властью не отделаешься! Выходит, Октанг Урайн, мариновавший Шета в своих подземельях не один месяц, все-таки добился своего? Вырастил, выходит, себе замену?

С другой стороны, получается, Шет не только стал Дланью Хуммеровой, не только подчинил своей тирании Варан, но и вошел в союз с Ганфалой? И теперь рыжеволосый и белокожий Шет готовится стать для Синего Алустрала тем же, чем Октанг Урайн был некогда для Сармонтазары…

Вспоминал Герфегест и Элиена. Знает он о том, что творит Шет окс Лагин? Или по-прежнему, подобно Нисореду, совершенствуется в магических искусствах, не желая ни во что вмешиваться, не желая ничего слышать, лишь бы не ввязаться в новое кровопролитие?

Смеркалось. Киммерин перевязывала раны Дваларе, Торвент апатично перебирал четки. Трехдверный зал медленно погружался в темноту. И не было никого, кто чувствовал бы себя бодро. Бессилие. Уныние. Печаль.

– Я думаю, всем нам будет спокойней на «Жемчужине морей», – сказал наконец Герфегест. – Там нас по крайней мере ждут ужин и постель.

Как ни странно, ни со стороны Торвента, ни со стороны Двалары и Киммерин возражений не последовало.

Глава 12

«Кричащая дева»

1

Хармана и Герфегест, Нисоред со Слепцом, Торвент и его незадачливые убийцы составили на палубе «Жемчужины морей», пожалуй, самую пеструю компанию за всю историю Синего Алустрала. «Не хватает только хрониста, чтобы приврал еще кого-нибудь для потомства. Ганфалу, например. Или Шета окс Лагина», – подумал Герфегест. Улыбнувшись своим мыслям, он приказал поднять якорь.

– Может, все обсудим здесь и сейчас? – спросил Двалара. – В бухте безопасно, а выходить в открытое море на ночь глядя – не самая лучшая затея.

– Ты просто хочешь сказать, что тебе не терпится поскорее распрощаться с нами, с обреченными, сесть на Серебряную Птицу и спустя считанные часы предстать пред ясны очи твоего хозяина? Отсюда-то, с палубы «Жемчужины», Птица вас снимет, если только я ей позволю, – хитро прищурившись, заметил Торвент.

Дальнейшего продолжения разговор не получил. Потому что из-за скалистого мыса, приблизительно в лиге от «Жемчужины морей», показался нос большого четырехъярусного файеланта.

Ничего подобного Герфегест раньше не видел. Носовой фигуры на файеланте не было. Точнее, не было привычной деревянной статуи – тура, альбатроса, изогнутой лебединой шеи. Вместо этого на носовой площадке файеланта возвышалось металлическое нечто в обрамлении огромных металлических же лепестков.

Герфегест опрометью бросился на смотровую башенку, на ходу бросив: «Немедленно вытравить якоря; воинам – к бою».

– Штандарт Пелнов, – пробормотал наблюдатель, растерянно воззрившись на Хозяина.

Не говоря ни слова, Герфегест выхватил у него дальноглядную трубу и впился в загадочное сооружение на носу корабля.

Он не поверил своим глазам. Статуя огромной обнаженной женщины, отлитая из серебра. Женщина стояла на коленях, опираясь на длинные изящные руки. Она экстатически выгибала спину, а ее огромный, нечеловеческий рот был широко раскрыт в немом крике. Не может этого быть…

«Кричащая дева» – он краем уха слышал о таких. Да. Точно. Лорнуом. Ганфала, беспощадно глядящий в глаза Ваарнарку…

…«Темного пламени» у Гамелинов больше не было. После этого Стагевду не оставалось ничего, кроме как швырнуть на чашу весов «кричащих дев»…

Да, Стагевду. Но не Пелнам.

– Это «кричащая дева», – раздался над ухом Герфегеста голос Харманы. Кажется, Хозяйка Гамелинов перепугалась не на шутку.

– Это я уже понял, – раздраженно бросил Герфегест. – Но, может быть, ты в состоянии объяснить, откуда она у Пелнов?

– Разве это важно сейчас, когда мы в ловушке? – спросила Хармана ледяным тоном.

Она была, как всегда, права. По-настоящему важным сейчас было только одно: сделать хоть что-нибудь во имя своего спасения. О том, на что способна одна «кричащая дева», Герфегест знал из кратких комментариев Ганфалы. В их свете участь жертв «кричащей девы» представлялась более чем безотрадной.

2

Все находившиеся на палубе почувствовали неладное. Нисоред скосил глаза на забеспокоившегося Слепца. Двалара что-то шепнул на ухо Киммерин. Та согласно кивнула и извлекла из своей сумы небольшой шарообразный предмет с разновеликими отверстиями и несколькими расширяющимися трубками каждая длиной приблизительно в ладонь.

– Флейта Пастыря Птиц? – спросил сообразительный Торвент. Он уже понял, что Киммерин собирается вызвать пернатую любимицу варанского князя.

Киммерин кивнула и, зажав несколько отверстий пальцами, подула в самую короткую трубку. «Флейта» издала низкий ревущий звук. Киммерин отпускала отверстия одно за другим и каждый раз звук менялся, то возносясь до еле слышного писка, то нисходя к глухому гулу.

– Вы уйдете, оставив нас погибать, – безмятежно заметил Нисоред, пристально следя за кораблем Пелнов.

Тот не торопился приближаться. Нос корабля сейчас был направлен в точности на «Жемчужину морей» и было тяжело определить направление его движения. Нисореду показалось, что Пелны медленно сдают задним ходом подальше от «Жемчужины», которая только начала разворачиваться для выхода из бухты. Одновременно с этим на носу корабля началось какое-то движение, но в сумерках невооруженный глаз отказывался определить, что же там происходит.

Герфегест видел это в дальноглядную трубу. Близ тарана, почти у самой воды, суетились десятки людей. Ловко цепляясь за плетенные из толстых канатов маты, они укрепляли на носу корабля наклонные брусья, концы которых уходили под воду. В это же время под носовой площадкой корабля разошлись в сторону щиты деревянной обшивки.

Герфегест невольно цокнул языком. Ишь, наворотили…

Он на мгновение оторвался от созерцания зловещих превращений на корабле Пелнов и ударил в гонг трижды. Во всех Домах Алустрала этот сигнал означал одно и то же. Гребцам предстояло выложиться сейчас до предела. Если надо – умереть от боли в разорванных сухожилиях и вывороченных суставах. Потому что в противном случае умрут все.

Герфегест не терял надежды успеть протаранить корабль Пелнов быстрее, чем те приведут в действие «кричащую деву». Но когда он вновь поднес к глазам дальноглядную трубу, он понял, что они обречены на смерть дважды.

Из-за мыса выходил второй файелант Пелнов. Правда, на нем не было «кричащей девы». Но зато вместо привычных мачт, убранных хитролисыми Пелнами, на нем стояло с десяток мощных метательных машин. Не поленились…

3

Сумерки сгущались.

«Жемчужина морей» неслась навстречу своей гибели, срывая с гребней волн фонтаны брызг и хлопья соленой пены.

На первом файеланте Пелнов «кричащая дева» и огромная медная лилия за ее спиной медленно ползли вниз под скрип воротов и удары бичей распорядительных начальников. Файелант шел задним ходом, стремясь оттянуть миг столкновения с «Жемчужиной морей». Второй файелант спешил спрятаться за кормой своего собрата, чтобы не пасть случайной жертвой «кричащей девы».

Несмотря на все старания гребцов, «Жемчужину морей» отделяло от корабля Пелнов по меньшей мере шестьсот шагов. Герфегест напряженно следил, как ладони и колени «кричащей девы» уходят под воду. Она явно ускоряла свое движение. Через несколько коротких колоколов «дева» должна погрузиться в воду полностью…

На палубе «Жемчужины морей» в напряженном ожидании замерли воины. Их было от силы семьдесят. Еще Нисоред со своим неразлучным Слепцом. Еще Торвент. Двалара и Киммерин. И Хозяева Гамелинов.

Даже если они успеют, шансов в рукопашном бою у них будет очень и очень мало. А с учетом второго файеланта, можно сказать, их вообще нет…

4

Они не успели. Когда между кораблями оставалось около двухсот шагов, широко распахнутый рот «кричащей девы» исчез под водой. Над поверхностью остались только три верхних лепестка огромного медного цветка-колокола.

Спустя несколько мгновений «дева» закричала. Ее крик улавливался магией металлических лепестков цветка-колокола и отшвыривался вперед с удесятеренной силой. Этот крик не был доступен ушам смертных, но «Жемчужина морей» внимала ему и в этом была ее погибель.

Мелкая, чувствуемая разве только становым хребтом дрожь разлилась по всему кораблю. Герфегест крепко обнял Харману. «Я люблю тебя», – шепнул он, прекрасно понимая, что больше им не помогут никакие слова.

Первыми не выдержали деревянные шипы, на которых была собрана обшивка «Жемчужины морей». Угрожающий протяжный скрип раздался в корабельных трюмах. Потом корабль был потрясен от носа до кормы и начал резко терять скорость. Герфегест понял: доски обшивки сейчас одна за другой отходят от ребер вертикального набора и, зарываясь в набегающий поток морской воды, замедляют движение корабля.

Из-под палубы донесся многоголосый вопль ужаса – вода хлынула на нижние гребные ярусы.

– Беги вниз! – крикнул Герфегест застывшему рядом с ним в ужасе наблюдателю. – Скажи надсмотрщикам, пусть снимут замки с цепей. Может, хоть кто-то спасется, – пояснил Герфегест удивленной Хармане.

– В Алустрале так не делают, – сказала она, всем телом прижимаясь к своему возлюбленному.

– Отныне – делают, – прошептал Герфегест.

Несмотря ни на что, «Жемчужина морей» из последних сил продолжала бороться за звание самого быстрого корабля Алустрала. Она упорно ползла вперед, локоть за локтем пожирая расстояние, которое отделяло ее от корабля Пелнов.

Крик «девы» усиливался. С обоих бортов «Жемчужины морей» можно было видеть деревянную труху, в которую неуклонно превращалась подводная часть корпуса корабля.

Разрушительная дрожь понемногу становилась нестерпимой и для человеческих тел. Многие воины на палубе падали на колени, зажимали уши руками, хватались за горло, к которому подкатывал мучительный спазм. Герфегест понял, что в воде они не проживут и короткого колокола – крик «девы» сокрушит их тела, как и древесину, бронзу, камень.

На палубе один за другим стали появляться перепуганные насмерть гребцы. «Сильные люди, – восхищенно подумал Герфегест. – Многие воины не выдерживают, а они находят в себе силы противостоять крику „девы“ и выбираются из своих полузатопленных ярусов, чтобы в последний раз увидеть небо».

Было уже совсем темно. До корабля Пелнов оставалось каких-то жалких двадцать локтей. Пелны пока не стреляли. Зачем?

Как вдруг из черных небес донесся пронзительный крик, который Герфегест узнал сразу. Серебряная Птица. Что ему до нее и что ей до них? Она подберет Двалару с Киммерин и улетит прочь.

Зову Птицы откликнулась «флейта» Киммерин. Герфегест не знал языка птичьих пастырей, да и не хотел знать. Теперь уже все равно.

«Жемчужина морей» ушла под воду, одновременно разваливаясь на мельчайшие обломки, в одно мгновение ока. Но прежде чем оказаться в охваченной всеразрушающей дрожью воде, Герфегест успел заметить, как от носовой фигуры «Жемчужины морей» метнулась в сторону корабля Пелнов бледная фиолетовая молния.

5

Вода приняла их в свое смертоносное лоно. Безумный крик «девы» вошел в тела сотен людей по-настоящему. Сердце отказывалось биться, легкие – дышать, руки мгновенно свело леденящей судорогой. Герфегест шел ко дну так стремительно, как будто был отлит из железа. И его барабанные перепонки пели ему погребальную песнь.

Собрав остатки воли в единый кулак, Герфегест смог все-таки перебороть судорогу и, неистово разгребая ставшую неимоверно вязкой воду, вырвался на поверхность. Захрипев, он глотнул напоенный смертью воздух – и сразу же словно бы десятки тупых ножей вонзились в беззащитные легкие.

Корабль Пелнов возвышался в недосягаемых тридцати локтях, которые – подернутый кровавой поволокой рассудок Герфегеста не лгал своему хозяину – ему не суждено преодолеть. Ибо судорога вновь охватила все его тело.

Герфегест вновь тонул и не мог видеть, как из бархата небес, на котором разгоралась бледным пламенем звездная пыль, прямо на волны обрушилось крылатое чудовище. Выбив своими когтистыми лапами два фонтана брызг, взлетевших выше боевых башенок файеланта Пелнов, Серебряная Птица выхватила из-под воды свою добычу.

Сегодня она поохотилась славно. В ее когтях оказалось большое тело. Огромное тело! «Кричащая дева» в обрамлении цветка-колокола.

«Деву» нельзя было есть. «Деву» нужно было выбросить.</