Book: Невыдуманная и плохая



Саша Резина

НЕВЫДУМАННАЯ И ПЛОХАЯ

(маленькая повесть с элементами фантастики, или большое стихотворение с элементами прозы)

«Из бездны я к Тебе воззвал» (с)

* * *

Конечно же, все герои выдуманы и хороши. Автором и сами по себе. Всё остальное считайте случайностью. Если хотите.

Первая строфа

Ольга

Когда я раздвинула гардины, такие плотные на совесть, грубые, как всё купленное в СССР, да-да, те самые — помнишь, да? — которыми Ленка потом обила наши дряхлые стулья…когда я их раздвинула, мне показалось, что таким образом окно снимает халат, медленно и эротично — начиная с плеч — показывая белое, голое, и немного развратное этой унылой белизной, утро. Так раздеваются любовницы, которых давно не любят, но продолжают трахать. Я не любила белых утр, не любила, точно немытыми паклями, ниспадающие по ним стволы деревьев, а если честно, я не любила, когда слёзы начинают резать глаза тотчас, как просыпаешься.

Словно на дне зрачков разлита кислота, которая разъедает всю голову изнутри.

Мне снился какой-то хороший сон. Мне снилась радость. И иллюзия радости опять разлила кислоту в мои проснувшиеся глаза.

Зазвонил телефон.

Буквально три секунды я изучала аппарат. Но успела подумать о том, какой же он пыльный, и как бы неплохо было протереть его ваткой, смоченной лосьоном для лица.

Наверное, эти мысли нужны мне были для того, чтобы отсрочить отвечание на звонок. Мне очень нравится, когда звонит телефон. Ведь это может, в конце концов, звонить и Бог, и ты имеешь право смело на это надеяться, пока не снял трубку.

Но и в этот раз, как обычно, звонили с земли. Ольга, с которой мы вместе ходили на студию живописи при школе, и что особо нас роднило — обе мы писали стихи, которыми и обменивались частенько.


Как от Грязнули убежали и чулки и башмаки, так от Лёльки убегали мужики, родственники, квартиры и деньги.

Что-то необъяснимое плескалось в ней, как в зеркале болота- харя лешего. Она была и главной жертвой и главным палачом всего этого постоянно ускользающего от него добра. Надо было только приблизиться к ней, чтобы обжечься какой-то непонятной, но очень явственной чертовщинкой. А поселившись в обоженном, она моментально превращала его в монстра, который только о том и думал, как бы поподлее ранить Лёльку.

Ее мать была милой женщиной, с ясным взглядом, хлебосольной и говорливой, как все простые и добрые. Она чуть не зарубила дочь топором на даче. Ее отец- обыкновенный работяга, обожающий остальных своих детей и жену — остановил несостоявшуюся убийцу аргументом, что де-стой, дура, в тюрьму захотела? Страший брат поставил родителям ультиматум на никому неизвестном основании, что либо «она» уедет «отсюда» (родительского дома), либо он.

Думаю, и до сих пор он сам не знает, зачем это сказал, но 15летняя Оля оказалась на улице…

Друзья в ассортименте обещали ей помощь и вечную верность, но как крысы, первыми покидали ее жизнь на пороге бед. Не могу не прибавить, что как ни грустно, не оказалась исключением и я. Видимо, все мы те еще сволочи…


И еще в Ольге сидел- угу, он самый — поэт. Самый настоящий, неподдельный.

Умный, злой, кишащий ползающими алмазами таланта. Уже тогда в ее нелепых своим драматизмом частушках зрела здоровая медь новой, двадцать первой, двухтыщной плеяды. Только потом, много годков погодя, мы с улыбкой поняли, что лежим трупами на погосте живых рифмоплетов — время такое — а тогда нам казалось, что мы делаем, мать ее, историю, что наши аляповатые фамилии уже написаны золотом где-то там, в будущем.

И собственно, именно потому, что в Ольге сидел поэт, она изъяснялась витиевато — любила с самого обыденного зарулить в махровую философию, а философию резюмировать рваными колготками.

К тому же говорила она длинно, красиво, но вместе с тем нескладно и полубредово. И очень тихо.

И смотрела всегда в пол. Особенно когда поведывовала об очередном несчастье.

К тому же казалось, что она не ведет вольный разговор, а чешет по заученной роли, и естественно, камеры работают, работают.

Я любила Ольгу, и тогда еще думала, что в отличие от всех остальных, никогда ее не предам.

Поэтому я мужественно проснула свой мозг, и согласилась «сию же минуту» приехать, то есть подъехать, к парку возле какого-то метро (мы там часто встречались). Приехать к ней домой было, конечно, нельзя, хотя это было бы существенно удобнее, если учесть, что деньги от Лёльки давно убежали, а ко мне никогда и не прибегали, и попить чего-нибудь на природе было невозможно, а дома нас бы ждал чай, и что главное — мы бы попили его там — в тепле. Но дОма как такового у Ольги не было.


…Как ржавым ключом открывают двери в зАмки, полные тайн, так входя в скважину тела, крошечная пуля берет и открывает смерть. Я этого не понимаю. Как и ты. Как и все.

Никогда не видела как умирает человек. Нет, я видела мертвых в гробу и умирающих киногероев, но мне не довелось посмотреть на это в реальности. Для меня каждый. Каждый. Это ходячая вечность.

И кажется, согласись, немыслимым, что попала та самая блядская пуля, которой красный размер сантиметр в диаметре, попала в эту вечность, и та переломилась, нету ее, нету, будто и не было вовсе.

И вот уже кусок мяса летит безмозглой куклой в разрытую яму. Странно. Не то чтобы страшно, а именно странно. СтОит убрать из «страшно» по-кошачьи истеричную «шшш», и появляется спокойствие равнодушного наблюдателя.

Это то же самое, что вынуть боль из набора человеческих чувств. И тогда бы, как музеи обмениваются картинами (мы посмотрели, насладитесь и вы) — так и красавица отрывала бы у себя свои прекрасные, совершенной формы, ноги, и посылала бы из Милана в Москву и обратно — ставили бы их на выставке и все бы подходили и охали, плененные красотой. А потом ноги бы отсылались назад, и милашка прикрепляла бы их на место.

Подумаешь, не походить пару недель. Или не повидеть. Ведь боли нет. И неотвратимости нет.

И миг больше не имеет никакой власти. Оторвал- приделал- оторвал- приделал.

Миг. Пресловутый шаг с карниза, не дающий покоя доморощенным поэтикам, один удар машины по туловищу.

А потом сидишь и думаешь- до этой секунды (только крошки от необъятной буханки времени) позвоночник был цел и легкие не отбиты.

Но мгновение перемололо то, что природа создавала миллионами лет. В каком-то ЖЖ я читала:

«Какая озлобленная сука всё это придумала?»


— О чем это я? Ну да… Галь… Лёшка повесился.


Лёшка очень любил Ольгу. Очень. Он бы никогда не убежал. Поэтому он умер.

* * *

А я пряталась в сердце твоем от забот

Под одеялом — от Бога.

Я как утро носила бордюров сабо —

О как.

А я в стену оралась. В оконной петле

Повесилось солнце…Страдаешь?

Это я принесла тебе тьму в подоле —

Да уж…

А я начиталась до рвоты, до колик себя

А я доказала- что день то не праздник.

Я ввинтила душу на место. Сбита резьба? —

Разве?

А небо выкрало все мои жемчуга

И по платью ночному развесило

Я осталась без правды и без очага —

Весело?

А умирать не родившись — гламур?

А курить беломор в раю- это подло?

Я как ветер читала стихи хоть кому.

Понял?

А я засыпала в обнимку с собой

А будильник сторожем тикал.

Я как боль, не люблю этих зимних суббот —

Тихо.

Вторая строфа

Лёшка

Воспоминания о Леше у меня как вспышки. Одно воспоминание- блеснуло и погасло- второе, третье…

Одно…Он сидит за моей ширмочкой, отделяющей нас с Ленкой в нашей единственной комнате…В этот метровый уголок каким-то чудом втиснуты дедов шахматный стол, служащий мне для уроков и приема пищи, оборванное кресло-кровать, против которого я едва ли погрешу, если скажу, что подобрано оно нами на помойке, зеленое такое, в дырках, и из них торчат нитки — веришь- я помню это кресло, собранное собственно- в кресло, жалкое, кривое- лучше, чем самого Лешку, который в нем в тот день сидел.

А еще громадное пианино. Ленка лучше бы рассталась с правой рукой, чем с этим своим сокровищем.

Лешкино стариковское лицо гнёт все свои морщины в широкую улыбку:

— Галка, мы пьем чай. Чай! Я в первый раз в жизни сижу так с другом — да, да, ты не баба, ты — друг…

Вот так — без водки…А я думал, нельзя хорошо сидеть без водки…

Леше было почти восемнадцать лет. Этому старику. Пэтэушнику. Сироте.

Он был детдомовцем. Плохим детдомовцем- неотказным. И поэтому никто не мог его усыновить.

Подробностей он и сам не знал, но его мама сбежала из роддома и потом была не найдена, хотя, наверное, искали. Все его помыслы и порывы- до Ольги- были сосредоточены на поиске родных, и как это не сказочно неправдоподобно — он таки нашел свою бабку по матери.

Сама же мать, оказывается, давно уже померла по вине дешевого бухла, не оставив после себя ничего, кроме, как понимаешь, Лёши. Бабушка эта в молодости не отличалась человеколюбием — дочь упустила и забыла, мужа довела до могилы извечным ворчанием, но к старости существенно подобрела и чуть ли не с удовольствием взяла к себе жить нашедшего ее внука. Многие так: как увидят, что на горизонте уже показался гробик и белые тапочки, в срочном порядке спешат подправить косяки своей юности, чтобы скорей, скорей, пока не поздно, оправдаться перед Тем, Кто встретит их — за — гробиком, и вот так- на халяву- проскочить в райские кущи.

Правда, это не помешало лешиной бабушке на пепелище своих замоленных грехов разжечь колоссальную неприязнь к Лёленьке, что впрочем никого не удивило.


А Леше, между тем, всеми своими клыками грозила армия.

— Галк…Галк, слыш…знаешь, чего я больше всего хочу? — Взять Ее на руки и пронести через все проблемы…Не знаю, что делать…с бабкой нам не жить…А где? Иногда так хочется- рраз и всё. И всё.

Всё закончить…Да не, не бойся, я щас с тобой сижу и мне лучше. Можно, я буду тебе звонить, когда мне будет плохо? Можно?

Ленка отправила меня в деревню к деду на выходные. А у деда нашего не то что телефона — сортира не имеется…Ведёрко в сенях.

Я звонила Лешке, чтобы сообщить, но не застала. Как раз вчера вечером я вернулась. А утром позвонила Оля- когда я ждала вызова Оттуда и разглядывала пыльный аппарат. Я знала, что никогда себе не прощу.

Ленка передала, что Леша звонил в субботу.


Второе…Мы у меня в подъезде курим.

Глубокий вечер, если не сказать — ночь.

Лешка с Лёлькой и я с Миевским- Блоком нашим. Он бегал сначала за мной (в те самые дни, в один из которых мы курили на лестнице), потом за Машкой, а потом и за другими нашими девками.

Ему было целых двадцать пять, и он очень хотел жениться.

Понятен пень, что только неудачника могло держать что-то в лит. студии для старшеклассников. Но по большому счету, мы были одна команда, к тому же в тот момент я была свободна и не против даже Миевского рядом.

Он вещал нудно, заумно и непрерывно, как всегда, почему и не мог уломать ни одну невесту. Точно так же он писал стихи- начиняя их под завязку научными и прочими заковыристыми терминами, экспериментируя с формой и балуясь верлибром.

Читать их было тоже совершенно невозможно.

И всё-таки Лешке удалось втиснуть в его монолог новость, которая его, по-видимому, просто распирала.

— А мы с Лёлей решили, что когда-нибудь поженимся. Очень скоро.

Он порывисто затянулся сигаретой от смущения и нежности.

— Лёля плюс Лёша — это судьба. — по обыкновению неуместно сострил Миевский.

— И у нас будет девочка, — внезапно добавила Ольга.

— Почему девочка? — спросила я.

— Именно девочка — резковато, и вместе с тем крайне доверительно ответила она.

Леша приобнял свою девочку в знак того, что да, естественно, у них будет именно девочка.

— Мы ее назовем Валерией…Лерочкой, — серьезно продолжала Лёля.

Леша курил и улыбался. Миевский скучал, потому что говорили другие. Если он потом кому-нибудь станет рассказывать обо всем об этом, то в его голосе зазвучат неподдельные интерес и участие.

Потому что говорить он будет сам.


Ребята еще с пол часа наперебой лопотали о том, как будут воспитывать Лерочку, куда и с кем будут ее отпускать одну, когда она подрастет и станет девушкой, а куда и с кем ни в коем случае…

Наконец заспанная Ленка появилась на нашей лестничной площадке и строго велела подыматься уже домой и ложиться спать.


Сегодня прошло очень много лет, а я постоянно вспоминаю эту сцену. И знаешь ли, в каком контексте?

Угу, мы когда-то уже обсуждали это. Вообрази только на минуту- мы же с тобой верующие люди, и знаем, что ангелы-хранители взаправду караулят нас без продыху. Что же, скажи мне, испытывали тогда они, эти четверо, наблюдавшие за нами — лишенные тЕла, а потому и времени — и поэтому знавшие, что через несколько месяцев на крючке в прихожей повиснет придушенное тельце этого мальчишки?… Что испытали они, слушая про Валерию?


Третье…С Лешкиных похорон я помню больше всего свое золотое колечко с красным камушком, доставшееся мне от мамочки. Я всё время смотрела на свои руки. У меня не было слёз и сил поднять голову на то, что происходило. Мельком видела я, как Ольга стоит в отдалении от общей свалки провожающих в последний путь, словно одинокое деревце, которое подпирает Эдна Родионовна — та которая одна на ее стороне. Периодически я слышу заправские матюги в их сторону — это вопит лёшина бабушка, насылая на Олю все мыслимые и немыслимые проклятия. Горе понравилось ей, оно придало значимость ее дряхлому бессмысленному и раздраженному годами существованию. Матерные ругательства свои она выкрикивает внятно и нараспев. А Ольга молчит, согбенная. Никто из нас не подходит к ней. Это я называю последней моей подлостью по отношению к ней. Я против нее. Всем своим упертым в руки существом.

Однажды Леленька решила, что у них с Лешей нет будущего. Решила сгоряча, после очередного бабкиного оскорбления, в лёшино отсутствие. Она накарябала краткое послание, которое старо как мир, в духе «прости и прощай», собрала свои немногочисленные пожитки и отчалила. Леша вернулся домой, прочитал эту поэтичную пошлятину и втихаря повесился, пока бабушка шумела стиркой в ванной.


Однажды с Лешей случилось чудо.


Его привел в нашу лит. студию его товарищ по ПТУ, который был сыном подруги моей Ленки — училки физики. И оба они — два сорванца, не прочитавшие за свою жизнь ни страницы, не считая редких наездов на учебники, ходили в наш бабий малинник за приятным общением, а вовсе не ради изящной словесности. Ну, пытались порой, наглядевшись на нас и подпав, так сказать, под благотворное влияние, плести из слов свои кривенькие узоры. Но вдруг, без предупреждения, Леша написал неплохое, да-да, совсем даже недурственное стихо, посвятив его Ольге. Больше всех радовалась Эдна Родионовна, которая тут же, не медля, включила Лешину удачу в очередной альманах, выходивший под знаменами нашего микрорайона в каждый квартал. Дети и родители были от них в пищащем восторге, и хвастали знакомым, мол, посмотрите, как одарен мой Ванечка…


Уже много позже, когда я трудилась помощником среднего менеджера, силясь сделать достойную своего пустого времени, карьеру, моя шефиня как-то, впав в сентиментальность, поделилась с девчонкой, то есть со мной, кусочком своего романтического прошлого, в числе прочего продемонстрировав помятую годами открыточку, в которой мелким почерком было процитировано…Лешино стихотворение. Еще не оценив ситуацию, я не без гордости огорошила начальницу, что это написал мой друг. Она же заверила меня со всем авторитетом, что быть этого никак не может, ведь данное произведение написано небезызвестным в узких кругах поэтом — в семидесятых годах. Леша родился в 80-м.

Мне на глаза навернулись слезы. Как это было трогательно и щемяще- своровать стихотворение, причем не самое лучшее (я бы своровала что-то посущественней и больше, нежели то, что может бережно храниться в открытке с мишкой в душе у престарелой любовницы) потому что нет, ну нет способностей, а так хочется поблистать перед девушкой своей мечты, мечты, выросшей на выгребной яме растоптанного детства — поблистать тем, что для этой девушки значимо.

Стихотворением.

Я конечно, ничего никому не рассказала о своем открытии.


…Нелепая гибель его всё же не была тщетной. Что-то мгновенно переломилось в Лелиной жизни.

Будто Лешина боль растворила лешего в Лелином водоеме, и болото как-то вдруг потекло, и стало речкой. Впоследствии судьба ее устроилась наилучшим образом — я слышала, что она удачно замужем за каким-то бизнесменом, и у них близнецы- Валерий и Валерия. Можешь не верить.

А ее родители фанатично привязаны к внукам. У Ольги много квартир, денег и всего.

Но стихов она больше не пишет.

Ценные насекомые ее дарования отравлены благополучием. А может, дело совсем в другом…


Помню, Эдна Родионовна как-то напустила на себя свой привычный цветаевский вид, и сказала не без горькой патетики: «Не исключено, что во всем этом есть какая-то высшая правда. Что его ждало в жизни?



Армия? Нищета? Быть может, это всё и к лучшему» — и жизненный опыт встал слезой в ее глазах.

* * *

На горизонте пшеничного русского поля- оживших друзей процессия.

С ними- нет-нет, не в терновом венце, а в ромашковом- бодро шагает Мессия.

Я так и знала, что Твой Назарет затерялся глухой деревушкой в России!

Я так и знала, что всё-таки аминазином

Лечится рак горькой жизни- не только его метастазы- депрессии…

На чердаке материнской матки, постылую взрослость свою засекретив,

Наконец-то спокойно послушать Моцарта…

Не от «Лубянки»- до «Парка…» — за долгие сорок недель- намолиться- досыта!

Чтобы хоть эта- новая жизнь- наконец-то пришлась мне пО сердцу…

Спасибо, что куришь! — я тоже курю! — никого не слушай — мне никотин не вреден.

На том конце полуночной платформы метро, прямо под вывеской «Выход в город» —

Ты- стоишь, вырванный мной из семи, или сколько там, миллиардов…

Я не Царица, не Дама ПикОвая и не Кассандра,

И ты —

ненастоящий король, но валетов бьет твоя карта! —

Я так и знала, что всё это чушь- про тяжёлую карму! —

Две тысячи лет еще раз пройдут- не заметишь, а мне- шестьдесят- нескоро…

Третья строфа

Нана

Если Леша был молодым стариком, то Эдна Родионовна- старой девочкой. Всё в ней выдавало комсомолку с диссидентской претензией.

Когда я думаю о советской псевдо-интеллигенции- с отчетливым душком кээспятинки, я уверена, что они были неотъемлемой частью совка. И их драматичная чеканка слов при чтении Серебра, и заламывание рук и глаз со слёзками, и свечечки квартирников — всё в них такое игрушечное, деревянное, как и их подвязанные ленточками гитарки. Было необходимо дать людям иллюзию, что они сопротивляются, и в то же время сохранить в них эту гитарно-деревянную душу. Посему 80-е породили целую стопищу виниловых пародий на живой дух.

Муж звал ее Наночкой, осознавая со всей безысходностью, что женился на вечной девочке. Она считала себя делателем эпохи, не понимая в ней ни просроченности ни кустарной пошлости. Она читала Цветаеву, словно вбивала гвозди, и Ахматову — словно размазывала сопли. Муж умилялся, мы завидовали. Цветаевой и Ахматовой, разумеется. Любую, даже самую незначительную фразу («Дети, пора начинать») она произносила, старательно выговаривая каждый слог, будто забыв, где кончается Ахматова и начинается ее бестолковая, местами смешная, судьба.

Самая противная дура — из разряда тех, которые считают себя мудрецами, она набивалась всем нам в наставники и играла материнские любови к каждому.

С особым участием она сообщила мне как-то раз, когда я призналась ей как подружке, что мне нравится Витька Волосянов (друган Лешки), что «Галочка, что ж ты выбрала единственного, кто влюблен не в тебя. А в Нелю Суханько».

Это инфантильное ехидство соперницы ставило ее на одну ступень с шеснадцатилеткой- со мной- но она этого не понимала. А всё дело было в том, что помимо прочих, в моих тайных воздыхателях числился ее бабник-переросток — муж — наш местный техник Евгений, который был призван заказывать и чинить для школы компьютеры, магнитофоны и прочая, а вместо этого не отставал от окружающего его общества, и тоже писал. Много и бессмысленно. Но настолько мудрено, что мы верили на слово Эдне Родионовне, что это гениально. А ведь и от дядьки-ремонтника и от поэта в нем осталось только запойное пьянство.

Мы звали его просто — Женькой. А ее просто — Нанкой.

Когда я отдавала Нанке для «вычитывания» свои общие тетрадки со стишками, то получив их назад с ее «галочками», «плюсиками», «минусиками» и замечаниями вроде «последнее четверостишие очень хорошо, остальное сыро», неизменно находила на пустых местах приписки загогулистым почерком и обязательно алыми чернилами (тут сказывалась Женькина мечта руководить). «Но девочке одной пожалуй, я вдруг скажу, что радость в ней, Прощай, кричу, какая жалость- нам не догнать ушедших дней…»- читала я в своей тетрадке.

— Сильный очень человек — наша Лелька, — перебирая какие-то рукописи, и перекладывая их с места на место, говорила Эдна Родионовна, пока Леля спала на кожаном диване в соседней аудитории.

Но Лёля не сильная. Она много молчит, потому что устала обороняться от неудач, не жалуется и всех хвалит, не глядя в глаза, потому что закомплексована и озлоблена, и хочет казаться хорошей.

Так же, как и сама Эдна Родионовна.


Мы с Ольгой учились в одной школе-лицее, в очень гордой школе, достаточно уважающей себя, чтобы при ней действовали несколько студий, включая живописную. Леля была на год младше меня, но мы оказались в одном живописном потоке и бок о бок рисовали акварелью, тушью и маслом скучные натюрморты. Леле хотелось меньше бывать дома, а мне — побольше общаться. Туда-то однажды и нагрянула Эдна Родионовна в целях агитации новооткрытой литературной студии. Мы купились.

* * *

Мне здесь также одиноко, как и везде, и кислота уже предательски вылита в зрачки. Но десять метров студийного кабинета, заваленного творческим хламом, неуместно освящен сотней ватт и притворяется, что отогревает. Поэтому я постоянно сюда прихожу вечерами — за ваттами, за общением, за признанием, пусть даже всё это попахивает казенностью, бумагой и неправдой.

В дверях показывается долговязая фигура Женьки. Сзади он- в джинсиках и свитере- похож на пацана, он сутул и моложав. Седина сразу не бросается в глаза. Но в анфас он уже отмечен пропитой стариковкостью (так как от него, пахнет от любого непьющего дедушки- но к этому запаху пикантно примешана водка). Он полагает, что улыбка его обворожительна, и постоянно лыбится, как и сейчас:

— Ах и фигура у Свиридовой…

Свиридова это я.

Я пытаюсь улыбнуться игриво. Я еще не умею кокетничать.

— А Наночка где?

— В кладовку пошла за чашками.

— Чаёвничать вздумали девочки?

Вваливается Нана- вваливается очень деловито, нагруженная посудой. Ее маленькое коротенькое тело шагает под Маяковского. Небрежно завитая головка выкрашена хной.

На Женю не смотрит, но лицо ее уже заиграло собственническим удовольствием.

— Иди уже… — бросает она, обращаясь к нему. Это звучит почти нежно, обнаруживая и кошачью привязанность, и власть. Когда-то в молодости он ее не любил, и теперь всячески заглаживает свою вину.

А на самом деле, все алкоголики лебезят перед свои женами, когда все страсти уже отгорели и остались только общие кастрюли.

— Нанюш, завтра канцелярию привозим.

По правде, он заведует вообще всеми земными делами студии, оставляя нам возможность углубиться в лирику.

Мне вдруг становится очень уютно в обществе этих милых супругов.

— А представляете, Эдна Родионовна… — начинаю я.

— Сейчас…Ага, слушаю.

— Три месяца у меня уже кризис. Не пишется совсем.

— У каждого поэта был такой период, например, Гиппиус…

Но я ее уже не слушаю. Она выступает перед собой.

* * *

Вы боретесь на рингах, или Вы

Боец, как я- невидимого тыла,

Где каждый за своим крадётся Биллом,

Со знанием всех точек болевых?…

Русалки- Вы, или из наших- выдр?

День добрый! Ду ю спик Ква-ква? Ну? ду ю???

Рекомендую Вам войну худую! —

Не верьте, что возможен- добрый- мир.

Вы тоже неудачник? БАрмен? Клерк?

Рекламщик детских книг? Энциклопедий?

Или карьера удалась- горластый педик?

Дааа… свет софитов не из тех, что мерк!..

Постите Вы, или поститесь, братцы?

А знаете- наш фронт- мирком восстал —

Где каждый свой выдумывает смайл,

Который и не думал улыбаться…

Четвертая строфа

Я и моя бездна, или Сломанный Робот и я

Обычно на омут случайно натыкаются и наступают в него. Но иногда омут сам подкрадывается к твоим ногам, и тогда уже не думай о сохранности резиновых сапог, вынимай из них ноги и беги. Не думай о сохранности нескольких лет жизни, вынимай из них весь свой век, и не жалей что пришлось бесцельно потратить время.

… Наступило еще одно лето, школа и студии закрылись. Мне предстояли последние летние школьные каникулы. А к Женьке из Омска приехал поступать в столичный институт только что закончивший школу сын Антон, от первого брака. И поскольку Женька до сих пор лелеял неостывшую нежность к бывшей жене, то и сына боготворил и готов был положить к его ногам всю Москву.

Когда мы решили всем скопом съездить к ним с Эдной на дачу — поесть шашлыки и покрутить свои подростковые амурчики — без того чтобы отвлекаться на поэзию с ее буримешками — Антон тоже был там.

Стоял хороший солнечный день, припекало. Витька и Миевский наперебой обрабатывали гордую Нельку, она что-то там им парировала своим писклявым голоском и краснела от удовольствия, а воздыхатели чуть ли не расталкивали друг дружку. Я тихо приревновывала обоих и болтала с Машкой поодаль, нюхая Нанины астры. Ольга грустила, расхаживая взад и вперед по участку — не хватало только душещипательного трека за кадром. Ее тоску не интересовало солнце. Малолетки- шестиклассники изображали бурную деятельность — таскали хворост для костра, чашки и тарелки из дома на улицу и т. д. Ими руководил их любимый Женька, и в его строгих наказах — «Вась, давай принеси то… Дашка, не копайся…»- слышалось искреннее умиление перед детством, которое принимало еще за чистую монету его седины и ужимки. Эдна с Витькиной мамкой мариновали мясо и резали овощи. Там было еще несколько мамаш, очень похожих между собой — толстых, улыбчивых, с мясистыми руками в маникюрах, с выщипанными бровями и простенькими заколками-застёжками на макушках. Антон покуривал на терраске. Ничего примечательного и какого-то особенного, что бы отличало его от других парней, в нем решительно не было. Более того, всё его слегка вытянутое, тощее лицо покрывали гнойные подростковые прыщи. Не сошла и детская серьезность, как попытка казаться взрослее. Он курил глубокомысленно и вдумчиво, как герои боевиков между победными схватками — подмешивая в свою позу немного усталости и безразличия. На нем были не к месту выглаженные костюмные брюки с идеальной стрелочкой, с броским кожаным ремнем, а на босых ногах вдруг шлепанцы, и торс обнажен. С ним могла конкурировать только Эдна Родионовна. На этот раз она надела спортивную майку под шелковые брючки, которые закатала выше колен, и так рассекала между клумбами и грядками.

Продвигаясь вдоль цветника, мы достигли террасы, и сразу- без того чтобы даже представиться друг другу, как-то непринужденно и по-свойски стали все втроем прикалываться над окружающими.

Так я познакомилась с Антоном, со своей личной, игрушечной бездной.

Тебя, конечно, может уколоть ревность. Но не странно ли, в самом деле, когда море, в которое не брезгует каждый вечер окунаться солнце, ревнует к омуту, который умеет глотать только лягушек и чужие судьбы.

Всего мы встречались с ним почти шесть месяцев, и один был похож на другой и они смешались в один вонючий кокон.

Я звонила ему и просила приехать. По-правде сказать, он тоже звонил. Не знаю, зачем. Иногда мы часами говорили по телефону, и это было даже лучшего личной встречи, на которой так настаивало мое существо.

Я стерегла телефон, и мои глаза могли в течение часа скакать по нужным цифрам, а потом я не выдерживала и набирала их пальцами. И он приезжал, иногда на весь день, иногда в час ночи, чтобы уехать рано утром. Я звонила и врала, что мне нечего есть, я давила на жалость, на все что угодно, лишь бы он приехал. Он приезжал с пачкой котлет и пакетом сока, а я не могла смотреть на еду. Как легко написать «Вся моя жизнь», настолько легко, что многие романисты этим злоупотребляют. Но мало кто действительно знает, что стоит за фразой: Вся моя жизнь. Вся. Вся моя жизнь была сосредоточена на этой болезненной страсти. Когда ожидание кончалось, и раздавался звонок в дверь, я — накрашенная, одетая и причесанная час назад — бежала открывать, и в эти короткие секунды меня обдавало облегчение этого разрешившегося ожидания. А когда он заходил, я начинала страдать, чтобы страдать вплоть до его ухода. Это делало нашу связь бессмысленной и даже несуразной, но мне было все равно. Что-то внутри раскалывалось, когда он снимал пальто, что-то ело мое нутро, когда он садился в кресло, и жгло по живому, когда начиналось наше «общение»- от океана молчания к островкам редких его ответов. Вот так — от ожидания к страданию и обратно — прожила я те три года. Прожила, как выживают, выжала, как выжимают рваную тряпку после стирки, на совесть, до последней капли, и непонятно, зачем ее вообще стирали, тратили порошок и силы, а не выбросили на помойку.

В одну из тех зим мы с ним пошли на какое-то кино, и по лицу моросили бусины противного полувесеннего снега. Это, пожалуй, единственная наша совместная вылазка в свет, которая приходит мне на память. Мы встретились в метро, он подошел ко мне, как чужой, и сказал: «Ты слишком сильно напудрилась». Это всё что он сказал мне, всё остальное говорила я. Он с напускной увлеченностью смотрел дурацкий фильм, игнорируя мои комментарии, он никак не реагировал, если я клала голову ему на плечо — так можно обнять манекена в магазине. После кино я что-то щебетала, неусыпно наблюдая за его реакцией. А он иногда улыбался в ответ, как всегда глядя куда-то в сторону, но для меня это было знАком высшего благоволения, я ликовала, ведь он улыбался — мне. В глаза он мне смотрел только, только во время секса.

Сейчас, по прошествии времени, я не могу понять, как это я попала в эту гнетущую ловушку, зачем мне было всё это нужно. Нужны эти бесконечные часы в тишине, которую я устала разбивать словами, когда он сидел за моим столом, в моем кресле, лежал в моей постели, как будто ожидая поезда на вокзале, а я ему была страшно благодарна за то, что он выбрал именно мой вокзал. Потом, когда он пытался вернуть наши отношения, а у меня уже был ты, он говорил, что любил меня тогда, что любил меня всегда, и я даже склонна в это верить, и не смейся. Но любовь эта была покрыта чем-то застарелым, пыльным, поганым, как тело человека в палатке, завёрнутое в спальник, покрыто старым, выцветшим пледом, по которому ползают мухи.

* * *

…В мое мутное окно из солнечного краника докапывал закат. Его блестящая лужица покоилась рядом со мной на письменном столе, на котором я сидела в домашней майке, и больше ни в чем. Антон подошел ко мне внезапно. Он направлялся мимо меня, подчиняясь своим обыкновенным бездушным импульсам, и вдруг ожил, обернулся на пол пути, подошел и поцеловал в губы… И это была нежность того, у кого в системном блоке находилось сердце, а не печатная плата.

Так вот, почему, собственно, именно робот и почему именно сломанный. Тот момент запомнился мне столь хорошо, потому что это был момент этой самой счастливой поломки. Обычно он ходил, смотрел и делал вообще всё, исходя из какой-то безжизненной программы. Компьютер внутри него велел ему есть, завязывать шнурки, говорить слова, надевать брюки, чистить зубы или читать книгу. Он поглощал вкусную пищу, а не лопал вкуснятину. Он делал стиль одежды, а не напяливал рваные джинсы. А тогда он вдруг свернул от железа, подошел ко мне, сидящей на столе в домашней майке, и поцеловал в губы. Он делал это до и после неоднократно, но в тот раз это сделал именно он, а не программа. Такие выходы из деятельной мёртвости происходили у него не то чтобы редко, но, наверное, реже, чем нужно было для того, чтобы хоть кто-то рядом с ним мог быть счастливым. Иногда спросонья компьютер не успевал заработать, и он улыбался живой радостью, еще не открыв глаза.

Поцеловав, он ушел, не сказав «до свидания». «До свидания» говорят программы, а люди ничего не говорят, когда уходят от любимых, не договорившись о следующей встрече.

* * *

Приходи. Последний вагон из центра. Я буду в куртке из поношенного вельвета.

Приходи. Ты поверь, я совсем другая в реале, чем в форуме или чате.

Я та, которая всё равно по стене головой сползает- по кровавому следу,

Сколько бы меня не поили на ночь здорово-кефирным счастьем.

Я та, которая всё равно ломает носы соперникам на паркете,

Сколько бы не гуляла, не трахалась и не выпила водки с ними…

Я всё равно ожидаю графа в усадьбе, «с глазами лани», с высокой прической и при корсете,

Сколько бы не учила албанскей и не щеголяла по дискотекам в мини.

Приходи. Вечный мой ник- любое склонение боли- на всех языках- до победного гугли.

Приходи. Ты поверь, я совсем другая в вирте, чем дома- в процессе минета.

Я та, которая всё равно смотрит- глазами- застреленной в КГБ, или- ожившей куклы.

Сколько бы в вену мне не вводили небесно-Живого жидкого Света…

Пятая строфа

Мы

Когда Ленке и другим их ребятам отдали одежду моей мамы, карманы ее куртки были полны кровью…

Нет, не так.

Когда мой отец однажды понял, что никогда не выздоровеет, он оценил свою жизнь дешевле, чем нашу с мамой. Он болел какой-то непонятной шизофренией. Ему показалось, что он помеха для нашей жизни, и тогда…



Нет, опять не так.

Хочется рассказать как-то так, чтобы ты понял сразу, не плавая в догадках, почему в семнадцать лет мне было уже так много, почему так молниеносно иногда взрослеют.

Когда мне было пять, погиб отец. Потом я узнала, что он перерезал себе вены, а тогда мне сказали, что он ушел на Небо.

Когда мне было шесть, мама — неопытная водительница — очень спешила домой на своем жигуленке и слетела в кювет на гололеде. Между собой они шептались, что папа «призвал ее к себе», да и мне сказали, что мама ушла к папе на Небо. Я не могла понять ни маму ни папу, да и два креста на их могилках слишком красноречиво говорили о том, где они на самом деле находятся. Просто они умерли, потому что никуда бы они от меня не ушли, ни на какое Небо.

Так, кажется.


— Пал Палыч, это что?! — Лена, навещавшая меня каждые выходные, уже не кричала, она обреченно хрипела.

Это было, наверно, пренеприятное зрелище — как я — совсем крохотная девчушка — сидела сложив ноги, на разобранной тахте, и пустые мои глаза были вперены в куклу.

У дедушки очередной запой. Ему кажется, что я не замечаю, как он лакает водку на кухне. Ведь я еще маленькая. Но я замечаю. Он сварил нам сегодня картошку в мундире, а потом картофелины катились по кухонную полу, и дедушка сетовал на свою старческую неповоротливость, и я не сказала, что он просто пьян.

— Лен, пойдем гулять. Я не хочу сидеть с дедой. — это говорю я, не поднимая глаз с куклы.

— Нет, вы слышали? Слышали?! Вам самому-то не стыдно? Эх…Галочка, пойдем умоемся и переоденемся…

Дед встает с кресла, и глядя в пол, начинает говорить сбивчиво, но строго. Его изломанный бас стучит по стенам:

— Я сам. Где твое новое платье, которое я тебе купил, Галина?…Никуда вы без меня не пойдете.

— Сидите здесь, я сказала. Потом поговорим.

И в этом «Потом поговорим» звучит что-то совсем новое, спокойное — оно не угрожает, не умоляет, а констатирует. Я понимаю, что скоро всё изменится.

Мы идем с Леной в парк, она покупает мне леденцы, и мы катаемся на качелях.

Вечером Лена отпирает нашу квартиру своим ключом, дед гулко храпит. Она велит мне собрать вещи. Я боюсь уходить от дедушки- а вдруг он тоже без меня уйдет на Небо? Но плакать начинаю только на лестнице. Лена говорит, что дедушке нужно отдохнуть и что всё будет хорошо.

Мы едем домой к Лениной матери, и та кормит меня борщом. Лена куда-то уходит.

А когда в понедельник мы возвращаемся к нам, дедушки там уже нет, как нет и пустых бутылок тут и там, как нет пыли, и тахта собрана. Со мной истерика:

— И он тоже? Даааа?

— Галя…Галочка… Успокойся! Дедушка теперь будет жить у себя на даче, мы будем каждые выходные его навещать. А мы с тобой будем жить здесь, вдвоем. Договорились?

Я обнимаю ее. Но плакать не перестаю.


Леночка была лучшей подругой моей мамы. Настолько лучшей, что после маминой смерти отдала нам с дедом свою квартиру в хрущевке.

До этого мы с родителями жили у папы, но после того как он погиб, свекровь решила, что это мы с мамой во всем виноваты, и выгнала нас. Нам пришлось жить на даче у деда, а после того как ушла и мама, мы переехали в Ленину московскую квартиру.

В то воскресение у Лены состоялся долгий и трезвый разговор с Павлом Павловичем, в ходе которого он со скупою слезою бессилия признал наконец, что «не справляется». Лена не сердилась на него- она понимала, что смерть единственной дочки выбила старика из колеи.

Он согласился передать Ленке опекунство. Нашелся даже блат где надо, и проблем не возникло.

С тех пор мы с ней живем в Доме-Призраке.


Однажды в девяностых Лена пошутила, что все близлежащие пятиэтажки снесут, а наш один останется стоять среди растущего великолепия новостроек. Это у нее был приступ безнадеги, так знакомый всем москвичам.

Но могла ли она предположить, что слова ее окажутся удивительно точными в своем пророчестве.

Наш дом был одним из десяти корпусов одного номера, и все они были расставлены напротив школы и дет. сада — в ряд. И начиная с противоположного от нас конца однажды всех их стали методично ломать. По одному в три месяца. Когда снесли пятиэтажку, соседнюю с нами, мы перекрестились- нам с Леной полагалась двушка в новом доме- дедушку мы для этого тоже прописали у нас. Но прошли и три, и шесть месяцев, и год, но наш дом оставался упрямо стоять на своем месте.

Настала пора митингов, прошений, писем, и прочей бюрократической и крикливой лабуды, которая привела наконец к ответу сверху. Он убил наповал даже самых бывалых.

Оказалось, что наш дом уже давно снесен, а жильцы проживают в новых квартирах.

Да так оно и было — по бумагам. Наши активисты до сих пор бегают по инстанциям и судам, а мы уже смирились и живем своими жизнями. Журналисты и иные зеваки окрестили нашу хрущевку Призраком.

А я почти со смехом вспоминаю наши так называемые «митинги». Толчея из старушек, детей и алкашей, орущая и визжащая, но в холостую. Помню, как на полу нашей комнатушки был разложен целый ватман, и я выводила красной гуашью большие буквы: «Имейте совесть!», и палочка от восклицательного знака так напоминала кровавую слезу, пущенную вверх, к Богу на Небо, к папе и маме.

* * *

Тем летом Лена съездила в детский летний лагерь — вожатой, и привезла оттуда своего походника, пятидесятилетнего Вэ.

Вэ очень скучал по утраченному советскому времени. Он находил этому массу разнообразных оснований, но главной причиной оставалась его тогдашняя серая, но всё-таки — успешность, а яркого неудачника сделали из него постылые девяностые, с последующими нулевыми. Заядлые патриотизм и трудоголизм осложнялись у него запойным алкоголизмом (Боже, как часто мне на жизненном пути встречались алкоголики! наверное, поэтому, несмотря на всю мою нежную любовь к спиртному, я никогда им не стану). И когда он переехал в нашу хрущевскую однушку, мне пришлось во всех подробностях припомнить мое житие с дедом. Пьянство Вэ служило поводом для постоянных конфронтаций с Леной, и поэтому он подходил к делу творчески. Сколько заныканых поллитров находила я в наших трех метрах в квадрате! Меня даже удивляло, как все это добро умещается в нашем бараке. Я обнаруживала запыленную бутылочку далеко под ванной, когда убиралась, в дальнем углу духовки — когда собиралась печь, за батареей, в баке с грязным бельем и даже однажды- зуб даю- в ящике с моими трусами и лифчиками (правда тоже, у задней стенки, вроде как не замечу). Я уже молчу про встроенный шкаф с тоннами барахла внутри — он открывал необозримый простор для фантазии.

И поскольку хозяйством в доме занималась всегда я — моя хозяйственная жилка чуть-чуть недоразвита, но у Ленки она отсутствует как данность — он так ни разу и не попался на вранье, что пьян, потому что выпил на улице «всего одну баночку пива».

Пьянея, мой названный отчим становился непримирим, он мысленно ставил к стенке всех чеченцев, хохлов и евреев, и расстреливал, расстреливал. О, с каким упоением Вэ рассказывал однажды, как они выселили нелегала из пустовавшей поблизости квартиры. И без того залитые алкоголем глаза горели двумя лежалыми помидорами, и готовы были излить прямо на стол сладкую кровь того таджика. Мне становилось страшно, и со слегка затраханным мозгом я шла спать, угнетенная этим вынужденным соседством. Особенно меня мучил Визбор на ночь, и … с утра. Потом Вэ уходил на работу, по привычке строить светлое завтра, и я чувствовала себя опять дома. Через несколько месяцев после начала их сожительства дочка Вэ от первого брака вышла замуж и уехала жить к мужу, освободив квартиру Вэ, куда они с Ленкой и переехали. Я шумно и облегченно выдохнула.

Сколько слез пролила со мной моя Ленка…Что она больше не может, что она хочет, чтобы он изменился и вернулся к своей «первосути», и т. д. и т. п… Но я не была влюблена в Вэ и никакой праведной первосути в нем не находила. Я говорила: «Лена, либо ты смиряешься с тем, что он вот такой и никогда не изменится, либо ты от него уходишь. Другого выхода нет». Но выход, как выяснилось, был. Он состоял в том, чтобы раз в четыре-пять месяцев приезжать обратно домой — с помпой — с сумками и фамильным магнитофоном, и объявлять со скорбью: «Галя, мы с Вэ расстались!» Я очень любила Лену и жгуче сочувствовала ей каждый раз, плакала и думала, как ей жить дальше. Далее наступала трехдневная эра неумолкающего телефона, ночных визитов в жопу пьяного Вэ, обещающего завязать и исправиться, эра стояния на коленях в тесном коридоре, и пролития крокодиловых слез. Мне было жаль Вэ. И Ленке тоже. По истечению эры она сгребала сумки и магнитофон, и уезжала, чтобы воссоединиться со свой любовью.

Благо, что потом она стала «возвращаться» в пустующую квартиру. Я уже жила совсем в другой, хотя еще и не с тобой.

* * *

Первые пол века первые пол литра

И в декрет запоя- пеленать табак

Первый смятый в урну фантик из-под лиры

Первые пол года без тебя

Первые пол ставки первые пол сотни

И на выходные хоть куда…манать!

Первые пол жизни за бугром — на зоне

Первые пол ночи без меня

Первые пол метра в комнате на рыло

Отсчитала детству нищета

«Сколько ты мне Отдал сЕрдца, ну же, милый???» —

«Больше половины, не считал…»

Первые пол миски и пол апельсина

Мама мама мама не буду, не хочу!!!

Головой об небо первый гром в пол силы

Первые пол мудрости: всё- чушь

Первые пол дела, на втором триместре —

Первые пол страха- истину рожать

Со скалы отвесной- первые пол смерти —

Сбрасываю душу как скрижаль

Первые пол мира на босых протезах

Первые пол проповеди мокрым воробьям

Что же получается мать моя Тереза

Первые пол мига без себя.

Шестая строфа

Маша

Мария Исааковна Грачова. Сейчас она живет другую жизнь в другой стране. Конечно же, во всем виновато ее отчество.


Она журналистка, и уже когда мы с ней познакомились у Эдны, она многое могла себе позволить, но всё богатство странным образом соседствовало в ее доме с агрессивной нищетой. В ванной можно было обнаружить самый дорогой шампунь на треснувшей, в ржавых разводах, подставке. На тронах разбитых покачивающихся стульев висели воистину королевские «мантии». Но и всякий хлам, тряпье и утварь, оставшиеся от покойной бабушки, она по непонятной причине не выбрасывала. Основная масса посуды побилась, и новой она не покупала, поэтому чашек, бокалов и тарелок постоянно не хватало. Бокалы в конце концов разбились все до последнего, и мы пили алкогольные напитки из обычных чашек или старинных граненных стаканов, когда пировали у нее.

Хорошо было только то, чем пользовалась непосредственно Маша, надевала, выливала и брызгала на себя, а всё что служило самим домом, было как-то даже принципиально убого.

Мне кажется, она хотела тем самым подчеркнуть, что этому дому категорически не принадлежит, что она не отсюда.

И это так оно и было.

Экзальтированная чудачка с талантом наперевес, она была для меня эталоном.


Маша была из нас — студийцев Эдны Родионовны — самой старшей после Миевского, ей было целых двадцать два.

Стихов она не писала вообще, потому как была уверена, что человек должен делать только то, на что у него призвание. А призвание было у нее на прозу. Самый простенький сюжетик вмиг разгорался под ее пером в веселый, а чаще жгучий, костер яркости и смысла.

Что она потеряла среди нас — зеленых и зазнавшихся? Не знаю… Кто-то пригласил ее, она пришла, ее возносили до небес и Эдна, и мы.


Машка — это всё, что я наскребла по сусекам из невыдуманного и плохого этапа своей жизни. Не считая тебя, естественно, но ты это уже другой этап.

* * *

Мир тесен, и однажды мы обнаружили, что живем в соседних хрущевках. МАшину вскоре собрались сносить, и вместо вонючего барака, да еще коммунального, на горизонте замаячила отдельная однушка в новом доме. Она досталась мне.

…Мы сидим в ее комнатушке, больше похожей на пенал с ожившими карандашами — «простым» — мной — и рыжим — Машкой, и у каждого в руке по стакану коньяка. Старый сервант, когда-то представлявший собой гордость фамилии, оккупировал пол комнаты. Он нахохлился побитым дубом, и конечно, уверен, что его возьмут с собой, куда бы не поехали. Но его оставят с его полувековыми воспоминаниями докуривать затхлый воздух прошлого — здесь одного. Когда-то давно в нем хранили хрусталь, и аккуратная, и еще молодая бабушка любовно обтирала его мохнатой тряпочкой, он сверкал и улыбался «зайчиками» на натертом стекле. А теперь в нем хранились только вот эти самые, пыльные стаканы, в которых тощие тараканы напрасно искали, чем поживиться.

В Машкиных глазах горели слезы — последние живые огни этого мертвого дома, она рассказывала мне всё и ничего. То, что всегда говорят на пьянках по поводу прощания, то, что всегда говорят на пьянках вообще:

— Оранжевым человечком проникнуть в черно-белый фильм, и желать остаться не замеченным, не глупо ли, а?

* * *

…Оранжевым человечком проникнуть в черно-белый фильм, и желать остаться не замеченным, не глупо ли, а?

Я открыла окно, и старая рама гулко заворчала, как вдавленная кнопка, включающая магнитофон — шум листвы. Я закурила. Рядом, на столе стояла початая бутылка кагора, из которого я глотала между затяжками. Мысли приятно путались из-за лёгкого хмеля. Еще недавно я собиралась честно сгнить в этой коммуналке, а теперь и новая квартира, и реальная возможность уехать навсегда. Я стояла у окна и думала, какое решение я должна принять, потому что какое — хочу — я знала с самого начала…

Еврейская эмиграция, Германия, иллюзия спокойствия, Европа, да пошли вы все со своей «родиной» Что это такая за тётя, Родина? Ну уж точно не озера с полями в придачу. Их нельзя любить. Любить можно людей. А кого? Мне даже некому сказать это долбанное «прощай», слышишь, Галка, кроме тебя одной больше некому! Весь мир развалился, Бог обещал мне посильный крест, а тот упал на меня сверху, и раздавил нахуй.

*Машку несет, это ее нормальная реакция на алкоголь, я уже привыкла. Однако, я отчетливо вижу, как она стоит у распахнутого окна и обсуждает свое будущее с двумя оставшимися друзьями — сигаретой и вином. Сейчас Машка сходит на крик:

— Я скоро умру! Скоро! Скоро!

Я не обращаю внимания. Я знаю, что вместо того чтобы умереть, она протрезвеет, уедет в Германию, найдет себе немца и продолжит строчить статьи на русском. Она плачет, перескакивает с темы на тему, но я ее не перебиваю и не утешаю*

…Мир предателей, Галка. Бабка моя… Сначала насрала мне в душу, а потом и вовсе померла. Исаака упустила, отца моего, Сашку, а какой мальчишка был! Ничего не осталось от него, кроме койки в психушке, но и с нее он соскочил — во что-то еще более пошлое… Меня держала при себе прислугой, старая дрянь, а случилась беда, разменяла как пятак: «Твой ребенок, сама разбирайся», а было мне тогда восемнадцать всего, сама дура, понятное дело… И этот монстрик не выдержал и сбежал обратно на Небо, я тебе рассказывала, сложный был выкидыш, на позднем сроке… Мы отделились с ним друг от друга, и я носила под сердцем чужого, не родного, я бы, наверное, его в роддоме оставила, для меня он был его (его!), а не моим ребенком. Зачем я обо всем об этом думаю? Зачем? Проклятый коньяк… Они говорят «родина», как будто наконец-то придумали, зачем умирать на войне и терпеть этот «мир», эту разруху… А «рыба ищет где глубже, а человек, где лучше». Говорят, там даже бухло так по мозгам не бьет, как здесь, одна знакомая приезжала на месяц оттуда, клялась, что тут пахнет безысходностью, прикинь? Забавно… Хочу туда, где цивилизация, больше то есть цивилизации, системы хочу, понимаешь ли, а не авося их тупого… Никого я, кроме тебя, Галь, я не вынесла из этих лет, телефон, сама знаешь, вырвала с корнем из розетки, пусть не звонят, когда я из звала, просила, где они были? Где, где? Друзья, родственники, блядь. Вот тебе и отечество… Мне бы и без тебя совсем проще было бы, совсем, совсем отрезать, но хоть будет кому квартиру оставить…Но и ты, и ты, на самом деле не нужна мне, никто не нужен!..

* * *

Все мы были неравнодушны к алкоголю. И дело было вовсе не в доступности алкогольной продукции, как уверяли масштабные телепередачи о вреде спиртного. Просто наши учителя нас постоянно обманывали, когда обещали перестроить страну, а вместо этого меняли лейблы и фамилии царственных особ. Когда школы, магазины, поликлиники и другие иже с ними не хотели отказаться от уравниловки, и мертвой хваткой цеплялись за бюрократию и хамство. Они — наши педагоги, наши политики, наши учебники и рекламные щиты — все они колоссально облажались перед нами. Они врали. И мы отвечали им тем же. Мы отгрызали от жизни не гранитные куски знаний, а пивные крышки из-под «Балтики», наши легкие были искурены и зажеваны жвачкой, зубы — поломаны и зашлёпаны пломбами. И ничего более не оставалось нам, как только лечебной зеленкой водочно-пивного змия смазывать там, где об асфальт была содрана кожа души. И только в оазисах наших личных счастий, которые блестели реальными миражами посреди пустыни из оберток, могли мы спрятаться и укрыться от зловонных бурь за окном. Я больше не ожидаю с нетерпением дракона — в башне своей пустоты, а сижу с принцем в квартире. Спасибо тебе.

Это было отступлением. На удивление прозаическим по сравнению с другими здесь.

* * *

…но хоть будет кому квартиру оставить… Будет хоть кого вспомнить, Машок. Я слушала ее и смотрела на кучу ненужного барахла, извлеченного накануне переезда из утроб маленького тельца комнаты. Всё остальное уже с пыльной улыбкой ожидало переезда, а это останется здесь вместе с сервантом. Это — снесут. Непостижимым было, как эта куча — до потолка в прямом смысле слова — умещалась здесь и при этом не топорщилась из всех углов. Мой взгляд выхватывает мятую картонную коробку с островком плесени, из нее торчит змея штопанной колготины. Остальные вещи неразличимы — это месиво из бессмысленности существования.

Машка разлила остатки своего коньяка на пол, налила себе нового. По ее глазам я вижу, что скоро она уснет. Я знаю где у нее хранится белье, залезаю в необъятный сервант, открываю большое отделение сбоку, и на меня валятся подушки и верблюжьи одеяла в серых пододеяльниках, на меня валится такой знакомый мне с детства запах не грязного, нет, чистого, но очень давно стиранного тряпья. Если хочешь, попробуй постирать вещь, и схоронить ее минимум на год в каком-нибудь дальнем ящике. А потом понюхай, и ты поймешь, что испытываешь при соприкосновении с тлением, что испытываешь, когда надеваешь тление и засыпаешь, укутавшись в него… Я говорю Маше, что очень ее люблю, а потом веду умываться.

Такие вот тирады Маша предлагает всякому, с кем сталкивается. И надеется остаться незамеченной в их черно-белом фильме.

Наутро она приносит мне, еще не совсем проснувшейся, чашку кофе в постель. Она выглядит потрепанной похмельем, и смотрит на меня подобострастно — потому что вчера сказала, что я ей не нужна. Сегодня разум ее воскрес, и ей нужны уже и я, и Бог, и весь мир.

Она говорит:

— Галчен, я не хочу заморачиваться- квартира останется оформленной на меня, но ты сможешь жить в ней сколько захочешь, хоть всегда, будешь оплачивать квитанции на мое имя, будешь мной. — Ее улыбка так очаровательна на припухшем лице, словно не было ни вчерашнего вечера, ни всей ее жизни.

* * *

…Я приехала на другой конец Москвы на исповедь к отцу Борису — к тому последнему, что осталось от столичной Церкви. Об этом знаю не только я, поэтому мне приходится выстоять внушительную очередь. А причастие уже на носу, спели «Отче Наш», батюшка нервно поглядывает на толпу исповедников, которым не суждено будет причаститься, если я сейчас же не прекращу длительную прелюдию ко своим грехам. И тут меня прорывает. Наверное, срабатывает напряжение недавнего вечера у Машки, или что-то другое, не знаю, но я говорю на повышенном шепоте:

— Отец Борис, если бы я завтра умерла, то Вы бы нашли немного времени, чтобы меня отпеть. А сейчас, для меня живой, у Вас нет времени…

Внезапно он стареет, лицо скукоживается, проступает боль. Ему стыдно, потому что я права. Мне тоже стыдно, потому что я зря это сказала.

— Простите меня, пожалуйста, я просто устала… На самом деле, я хочу покаяться в унынии, слабости, осуждении и эгоизме.

Он хватает меня за плечи — абсолютно его неповторимый жест, так многим напоминающий, что мы не одни на этом свете, что эти цепкие руки не дадут нам провалиться в преисподнюю:

— Держись, Галочка, мужайся, девочка…

И он читает надо мной молитву.

* * *

Белой плёнкой страничка Утра прикрыла сотню страниц космических бездн

Мне хорошо за окном- уютно- мне неплохо со Мной- но было бы лучше- без.

С мелкими гадами ползать по крупному- за изумрудами…в тьму- свой ликбез

В минус кидаться по столбику ртутному- спорить с иудами- падать с небес

Всё это так тривиально, кленовые точно листочки с тетрадными зарифмовать

Чтобы те и другие выросли новые, чтоб со стихов другая взглянула москва —

Вся в куполах белокурых голов по песочницам- чтобы не надо под шапками зимовать

Чтобы не ждать, пока башни все сточатся, выводя из туч какие-то злые слова…

Здравствуйте, надмосковные вечера, вы и мне были дОроги, только горькИ соки фактов —

Когда еще лес был и зелен и кучеряв- и мне достался самый мерзкий из фантов —

Красть на ветру и рассовывать по карманам оврагов последние деньги нищих берёз —

Вот и те самые рукописи кленовые, только совсем не новые- мороз в свои руки берет —

Читает, катает гневные рецки, даже ставит низкий тридцатиградусный балл

От пустых этих месяцев грецких- зубы сломаны, и надежды, и вся судьба…

Мне хорошо за окном- и расставшись со Мной- но чернО, но лучше бы звездами подсолить

Переползти на ноль, закрыться стеной, остаться зерном, выдернуть гвозди, и рухнуть с Земли…

С крупными птицами, вроде крылатых коней, до соседнего мира, по-мелкому, но долететь.

И всеми своими лицами с размаху упасть наконец — если в объятия некому- то в метель…

* * *

«В семь утра рождение на свет, в семь тридцать манное детство с маслом, в восемь — бодрая школьная пора — руки на ширине плеч — вверх-вниз, вверх-вниз — не отставать — в девять выход из детства — двойка за первую любовь в журнал, грамота за замужество, в одиннадцать сытная работа со сметаной, уроки, уроки, дети, пятёрка за выход на пенсию. В пять сделать домашнее задание — вспомнить всё что было — в семь легкий ужин из сериалов и матчей — в восемь кефир склероза, лечащий безысходность, и наконец в девять отхождение ко смерти. Можно в десять, если еще не хочется. Так, да? Общество постоянно навязывает нам какой-нибудь пошленький режим жизни, и мы почему-то ему следуем…»


Я остановилась, и отложила Машкину рукопись в сторону. Для меня это был слишком жирный суп, чтобы просить второго.


— Машуль, оставь мне эту статью. Я дочитаю ее, когда тебя не будет рядом, ладно?

— Конечно, не вопрос.

— Уже завтра…Боишься?

— Я бы была нечестной, если бы делала вид, что смело смотрю в новое. Ни один зверь на это не способен. Каждый своим животным существом держится за обжитую территорию, даже если на ней больше нечего есть.

— Опять ты со своими лекциями. Ты уезжаешь, и могла бы просто сказать: Мне страшно.

— Хи…Ага, мне страшно.

— Ты знаешь, что Нана готовит целое представление к твоему провожанию?

Маша опять усмехнулась:

— Так она расходует свое материнское молоко, засевшее в ее душевных железах. Чтобы потом сказать: я не вырастила пару собственных детей, зато воспитала двадцать чужих. Хотя это мы всё это время безрезультатно пытались ее воспитать. Хоть ты-то это понимаешь, Галка?

— Понимаю…Я всегда без иллюзий относилась к ней.

— Так дадим ей всласть намахаться кружевным платочком — ей так хочется почувствовать свою нужность.

— А я всегда думала- а ты-то что забыла в этом детском кружке для молодых дарований?

— Отогреться мне надо было, вы мне помогли.

— Миевский не обойдется без прощальной оды.

— Я сохраню ее.

— Блин, Машка, мне не верится… Все они — Нана, Миевский, Женька — все — такие бесполезные — остаются, а ты уходишь.

— Говорят, что друзья это не те, которые смотрят друг на друга, а те, которые смотрят в одну сторону. Поэтому мы остаемся вместе. Да, малышка?

— Да, взрослая ты наша. Я очень рада, что знакома с тобой, правда.

— Я тоже тебя люблю…А в этой коммуналке было что-то настоящее, совершенно здешнее, не игрушечное. Оно было ужасно, но лучше чем кукла. Я буду скучать.

— Но ее бы снесли, даже если бы ты осталась.

— В том-то и дело. Всё бы опять снесли и опять бездарно построили.

— Трудно, наверно, будет выучить язык — немецкий один из самый сложных.

— Сложно будет выучить новые правила игры — научиться улыбаться прохожим — а языку научит среда.

— Да, верно.

— Галь. Зря ты связалась с этим Антоном Женьковичем.

— Да, зря… Но ведь сердцу не прикажешь?

— Прикажешь, еще как прикажешь. Ты же не безвольная самка с набором инстинктов…

— Маш, давай не будем об этом, я не хочу сейчас об этом думать.

— Дело твое. Просто страдать ты будешь, дурочка.

— Да, буду. Отец Леонид погиб, липу поломал ураган. Вот и ты уходишь.

— Ты никогда не рассказывала про липу.

* * *

Протоирей Леонид Иванов был убит в 90-х. А липа погибла тогда же от рук урагана, небольшого такого, пощадившего все остальные деревья рядом с моим домом, и убившего только ее.

Они были лучшими и даже, наверное, единственными моими настоящими друзьями. Для того чтобы они поняли мою грусть, им не надо было долго рассказывать что случилось — они всегда всё сами знали. Уже потом появится кошка Шляпа и Терезочка на маленькой бумажной иконке *(прим.: Мать Тереза)*, ну а совсем потом уже и тот, к кому я обращаю всю эту писанину, а вслед за ним и Туська. Они появятся, когда ты, Машка, уже порядком обживешься в своей Германии.

А пока что я могла смотреть только в свою душу — на листья липы — и в свой разум — на катакомбную икону отца Леонида, канонизированного опальной церковью, которая и поныне, видимо, борется с фарисейством на какой-то квартирке.

Они были повенчаны вечным противоречивым союзом: рассудительности отца Леонида, которая после так гармонично нашла свое продолжение в моем муже — и моей — липы — импульсивности. Не знаю, как ей это удавалось, но весной она первая обрастала листьями, а осенью первая загоралась красным и оранжевым. Я любила ее как человека, как себя.

Отец Леонид был совершенно живой на иконе, и ни в коем случае, не «как» живой. Он сердился и радовался в зависимости от моих поступков, и совершив что-либо, я первом делом смотрела на его лик — как он отреагирует? И он реагировал — сурово сдвигал брови, когда я просыпалась рядом с Антоном утром, и улыбался, светлея, когда я читала молитвы глядя в окно. А Липа просто бушевала. Безо всякого смысла и очень пронзительно.

* * *

После всех од и всхлипов и напутствий, не чуждых патетики, самолет всё-таки взмыл вверх. Мы не видели этого как показывают в кино, когда кто-то улетает, но домыслили.

* * *

земля как и я рвала на себе травУ

длинная шея дороги, две фары навыкате…

я как и ты Москва на трезвую не реву

пока чистый лист похмельем на площадь не выпадет

пока от меня отламывали по куску

пока целовали мне стены то пулей то бампером

я как и ты Москва по рельсам гнала тоску

искала бездомных своих и пьяных по тамбурам

зима как и я лечила зубным порошком

гнилые заборы на съеденых прошлым окраинах

я как и ты Москва не помню всех своих школ

не помню учителей- и наверное, правильно.

я как и ты Москва потеряла стыд —

кальвадос парижский из кранов лила вместо водки

ты тоже давай заглядывай под зонты

сверяя дождливые лица с солнцем на фотке

я как и ты Москва из всех новомодных шляп

выбираю простые трущобные крыши на осень

я тоже в душе пару улочек старых нашла

куда никакое метро мою боль не приносит

ветрА как и я листали страницы гардин

искали псалом, или просто знакомый узор на обоях…

я как и ты Москва давно без кремля в груди

а потому когда сносят дома- я не чувствую боли…

ночь как и я боялась спать в темноте

над кроватью ночник оставляла гореть лунным ломтиком

я как и ты Москва всегда прогоняла не тех

и запускала за океан бумажные самолетики…

Седьмая строфа

Я и мой ты

Бог не в том, чтобы посреди цветущего луга соединить двух прекрасных, достигших брачного возраста. А в том, чтобы в ночном клубе, в пьяном угаре, склеить двух малолетних, упившихся, раздавленных преждевременным взрослением. В том, чтобы и в пасти канализационного люка явить самое чистое из чудес — чудо любви.

* * *

Кто знает тишину в лицо, тот навсегда запомнил ее черты — вылупившихся окон в синий вечер, чопорных стен в пудре обоев, разинутых провалов дверей из комнаты в комнату… Даже иконы, задавленные тишиной, молчат и ничего не выражают. А ты ждешь от всех них избавления, или хотя бы ответов.

Тебе уже не кажется, что ответы нужно встречать не в обвисших штанах от пижамы, и не с кое-как стянутым пучком из немытых волос на затылке, и уж конечно не с дымящейся явиной во рту. И вот ты уже лезешь своими пропахшими табаком и мылом руками в Святое Писание, чтобы поиграть в эту библейскую рулетку, и выторговать хоть какой-нибудь ответ на вопрос, когда же кончится тишина. С тех пор я хорошо знаю Ветхий и Новый Заветы, а также Деяния и Апокалипсис. Иова стал моим закадычным собутыльником, с которым мы по очереди делились друг другу своими бедами, а Исайя заходил на прокуренную кухню, чтобы разогнать дым, налить мне чашку чая с похмелья, и пообещать — как же там, дай вспомнить, ах да — что забуду я посрамление юности моей и не буду более вспоминать о бесславии вдовства моего. И тогда я явственно слышала, как по нашему вздувшемуся линолеуму шуршат шаги, и вошедший шепчет: «Бедная моя…бросаемая бурею…безутешная…» И мне становилось спокойнее, потому что тишину сразу раскалывали какие-то трескучие, словно каминные, шорохи — вЕтра за распахнутой форточкой, моторов на улице, еле слышных разговоров во дворе — и я засыпала лицом на книжке.

* * *

…кто-то хрустит как чипсами грустью стихов опавших

а у кого-то горло болит от зим- после тридцати порций

я наливаю апостолу: Выпьем, Паша,

за бездну, какую не видело око солнца…

* * *

Именно к тому удивительному своей двойственностью периоду моей жизни относится, наверное, самый странный поступок, который я совершила когда-либо, и который особым образом повлиял на всю мою судьбу. Одним светлым и полным полинялой осенней травы, утром, вместо того чтобы предаться тоске, я встала, надела мятые джинсы, заправила в них ночнушку, поверх налепила старую Ленкину ветровку, висящую на мне мешком, зашнуровала кроссовки, и уверенным шагом проследовала на Почту. Там я купила самый простой конверт по России, простояв за этим двадцатиминутную очередь из вечно-деятельных старушек, которые выстраиваются одна за другой везде, где лечат, покупают, выдают, звонят и посылают письма… Потом я присела там же, на Почте, на покосившийся стульчик, рядом с оформлявшими какие-то документы и квитанции, и накарябала, на заранее заготовленном листочке в клеточку, краткое послание, упаковала его в конверт, и в графе «Кому» указала собственное имя, а в «Куда» — собственный адрес.

Вывалившись из затхлого учреждения в теплую весну бабьего лета, я вдохнула полные легкие ветра, и улыбнулась так сладко, как в последнее время только зевала, еще не вспомнив, куда и зачем просыпаюсь. Окружающий мир был абсолютно индифферентен к моему настроению — тетки всё так же толкали перед собой разноцветные коляски, с видом, будто везут не крошечные счастья, а тачки с картошкой, мужики шли кто с барсеткой, кто со строго сдвинутыми бровями, будто решают сложные уравнения, а не просто сдвигают брови; продавщицы всё так же курили вбок от своих овощей и возможных клиентов, будто ненавидя каждого, кто подойдет и что-нибудь спросит. Деревья, еще пока не совсем облетевшие, тоже были не лучше. Как половыми тряпками по кафелю, елозили они своими тенями по асфальту, и ничего не изменилось в них, с тех пор как я вошла на Почту, и никто из них не прошелестел, спросив, что же такое случилось у меня, что я улыбаюсь так сладко, словно зеваю.

* * *

Пейзаж вокруг был блистательно красив, но нереален, как талантливый набросок, и монументален в слякотной тоске, как начатый холст, сырой, пахнущий разбавителем, поблёскивающий невысохшей краской. Я бежала по дорожке, и мне казалось, что стОит взмахнуть рукой перед собой, и масляная краска смажется, поедет, и на ладони останется кусок дороги и травы. А небо войдет своими белилами, как лезвия, в рыхлую землю, и наконец-то они соединятся.

Я бегу по рябому асфальту, впадая из одной улицы в другую, чтобы успеть достигнуть аорты лестничных пролетов, где наверху, на шестнадцатом этаже, пульсирует сердце моей новой квартиры, новорожденное сердце моей Москвы. Там, на крючке в прихожей висит моя куртка, в кармане которой лежит конверт. Мне пришло письмо. Я его еще не читала, я медитирую, что никогда его не читала, и не вскрываю вот уже два дня. Но сейчас мне больно, и я бегу, чтобы быть поближе к этому письму. Не для того, чтобы, не успев снять запачканную обувь, влезть вероломно в карман и разорвать конверт, а просто чтобы быть к нему поближе.

Я просыпаюсь и откидываю тяжелое, но холодное одеяло в сером пододеяльнике. Я еще не знаю, что бывают легкие и теплые. Мои кости погнуты новеньким дешевым паркетом, и наспех постеленная старая шуба не спасает от жесткости пола. Моя душа просыпается на кресло-кровати в нашей с Ленкой халупе, а тело обнаруживает себя в новом доме на шестнадцатом этаже. Всё моё рядом со мной на полу: стакан с остатками чая, еще один с окурками, скомканные джинсы. Стену подпирает икона отца Леонида. А из коридора бьет не выключенный свет. Я просыпаюсь как будто бы с похмелья — голова гудит, словно в ней целый город, и к тому же сейчас в нем час пик — машины ревут и мчатся, врезаясь в виски, прохожие цокают по макушке, а в ушах сработала чья-то сигнализация. Первым делом я вспоминаю про письмо. Я встаю на непослушные ноги, и вмиг оказываюсь возле куртки. Залезаю в карман. Щупаю. Успокаиваюсь немного. Иду в необжитую ванную, где из-под тяп-ляп нашлепанных плиток комьями вываливается цементная масса. Но мне всё равно здесь уютно, как в норке — журчит теплая вода, укутывает желтый свет, и главное — это всё — для меня, никто сюда не проникнет, даже промозглый и мелкий ветерок, такой вредный, лазающий пауком по паутине веток, тот, который вечно околачивается возле нижних этажей заплесневелых домишек. А здесь, так высоко, да еще по новому кирпичу, ходит совсем другой, нестрашный и негрустный ветер, он большой и добрый, даже когда холоден и порывист. Это ветер-птица. Стены сужаются и обнимают. Я возвращаюсь в узенький коридорчик, который почему-то вызывает щемящую нежность, как младенчик, спелёнутый в дешевенькие обои, так похожие на застиранные байковые. Вынимаю письмо из кармана, и сажусь обратно на шубу в комнате. Любопытные звезды послезали со своих полок и гуртом подглядывают из окна в распечатанное письмо. В простреленной груди дома тикает мое сердце: «Галочка, Я тебя очень люблю. У тебя всё будет хорошо. Иисус». Я читаю еще и еще раз. Потом кладу письмо под шубу и быстро засыпаю.

* * *

Мы сидим на холеной кухне твоих родителей. Я украдкой рыскаю глазами по углам, силясь найти случайно затесавшуюся сюда пылинку — ведь здесь живут такие же люди, как и я. Но ее нет. Твоя мама вытаскивает из духовки очередное блюдо. Она довольна столом, сыном и своей жизнью. Она рассказывает, какая у них дружная семья, какие в ней крепкие браки у всех, и как хорошо она воспитала сына. Я смотрю из своей крысиной норки на это торжество домашних кошек, на пуфики и стерильные мисочки для мяса, и чувствую себя чем-то абсолютно инородным. Новенькие зеленые обои похожи на замшу, и гармонируют с темно-коричневыми ящиками кухни, подвешенными над крючками для половников и прихваток. Из-за белого тюля в мягкий зеленый лепесток мирно глядит синева вечера. Странно, что это та же самая синева, что и за моим голым окном. Я не могу в это поверить.

— Мы люди семейные — говорит твоя мама.

Но для меня кровное родство ничего не значит, как и всё, что исповедует этот теплый и вкусный мир. Меня воспитала подруга матери, а потом я поселилась в квартиру собственной подруги, и вот теперь меня спас ты, который тоже мне никто, кроме как родной и близкий. Я, конечно же, тут же всё это говорю, зачем? Привыкла. Привыкла выкладывать всю свою крысиную подноготную всякому, кто пригласил меня с ним помяукать. Мама меня жалеет, и в то же время неуловимо побаивается экранчиков моих зрачков, которые транслируют то, что принято показывать в сериалах, но никак не в жизни.

— Теперь всё изменится, наконец-то поживешь нормально, — Но ты благодарен мне не меньше, чего она не понимает. Мы еще вернемся к этому.

Папа откупоривает бутылку вина. Эта бутылка не из тех, которыми напиваются, пытаясь заглушить что-то невыносимое, и она всем своим видом об этом заявляет. Во мне вино — говорит стеклянная тара, — а не кровь. Так и знайте.

— Ну, — провозглашает папа — за знакомство!

Мы чокаемся. Потом мы еще болтаем и улыбаемся, и ты увозишь меня домой.

Дома мы лежим на полу, как всегда, на шубах. Внезапно меня схватывает истерика, и я начинаю плакать. Я плачу пафосно, со всхлипами и зарываниями в подушку. Ты гладишь меня по голове. И тут я замечаю в твоих глазах то самое. Почти радость. Под натиском моей чуть ли не космической ямы рухнули стены в теплых замшевых обоях, и ты стал свободным. А моя яма сузилась до холеной кухни, и я стала выздоравливать. Так мы и спасли друг друга.

* * *

Ты помнишь наше пьяное знакомство в ночном клубе? Это было через неделю после того, как я прочитала Письмо, и почти сразу после расставания с Антоном. Ты подошел на непослушных ногах и спросил: «Можно тебя поцеловать?»

Через три месяца ты познакомил меня со своими родителями, через пол-года мы поженились, а еще через год родилась Туся — наша дочь Наталья.

* * *

спросонья залезть в холодильник, объесться холодным пюре

в конце вместо ямы-точки поставить дороги тире

носом в остывший постельный уголь

слушать застенную ругань

а мы не такие- мы любим друг друга,

нежно и тихо- друг друга

как к зеркалу в маминой шляпке трехлетняя девочка вамп

запятыми улочками приставать будет к Богу москва,

терзать свой многопроспектный гугл

Боже, не надо ставить в тупик, лучше в угол

да мы такие- мы ищем друг друга

находим и ищем- друг друга

в горячее небо три ложки снежного сахара

выплывут многоточием облака…это нам вместо завтрака

наши дети, глядя в заоконную вьюгу

скажут: смотрите, над зеленым лугом

два солнца смеются в глаза друг другу

мама и папа: друг другу

Восьмая строфа

Я такая маленькая на его руках, что, конечно же, — ребенок. Но пропорции моего тела такие же, как сейчас, поэтому, конечно же, я взрослая. Я безвольно болтаюсь на его руках и вижу себя и его — со стороны. Мимо пролетают трубы канализации, очень темно и грязно, и мне страшно. Нет, мне не страшно. Ведь я на — его — руках. Всё-таки немножко тревожно. И холодно. У него измученное, изнуренное лицо, я никогда не видела его таким старым — ни на фотографиях, ни в жизни.

Потом мы заходим в какую-то поганую комнату — во всяком случае, достаточно поганую, чтобы быть частью этого места. Он ставит меня на пол. Напротив дырки, в которую мы зашли как в дверь я вижу огромное, во всю стену, окно, из него хлещет рябящий свет. И в этом свете портрет Антона. Я оборачиваюсь и кричу:

— Отец Леонид! Заберите меня отсюда!

Но уже никого нет. Оборачиваюсь снова к окну. А там уже совсем другой силуэт. Лица не видно. Потом я поняла, чей это был силуэт. Твой.

Картинка исчезает, и мне в нос ударяет пьянящий аромат чего-то цветущего. Весенний сквер полон пастельных оттенков юности и в то же время, спокойствия. На трогательной скамейке с изогнутыми подлокотниками — такие стояли когда-то везде, и от них веет детством — мы сидим вместе с Лешей. Сидим и молчим. Сидим и любуемся парком. Сидим и думаем об одном и том же. Обо мне. Он держит меня за руку. И мы еще очень, бесконечно долго сидим, прежде чем я просыпаюсь.

* * *

Кто живет у меня в груди- полон надежды опавшей- пылесосит давнишнюю осень,

Тратя последние силы. Для шампанского колет наст.

Сквозь рёбер решетку глядит- темнота забилась в скрипящих солнечных колёсах,

он видит эти светила, что увозят спелёнутых нас…

Кто живет у меня в груди- мандарины оранжевых звезд развесил по тучам иголчатым,

Зажег по балконам сигаретные огоньки.

Помоги и огради меня от этих черных и вообще полос, мне так умирать не хочется.

Он вздыхает- он помнит все мои косяки.

Кто живет у меня в груди- тот ломает мне сердце и ложки об сладкое твердое небо,

Это глупо- мудрости грызть, лучше- вЕчера шоколад!

Ты уходить погоди, пусть по другим адресам неотложки, как бы ты не смотрел свирепо

Я знаю, ты тоже не хочешь, чтоб я ушла.

Кто живет у меня в груди, просит кило мороженных облаков- лежалых картофелин —

накормить мою тоску по высоте.

Если уж обещал, то гряди! Думаешь, ждать легко? — мы уже накупили тортиков!

Хватит тихо в груди сидеть.

Мне говорили: поспи-ка иди- из одеяльного кокона ближе к обеду вылупляется радость,

мы проверяли- вставали с больными горлами,

кто живет у меня в груди- со всеми своими иконами, он знает, что делать надо,

но мы у него не спрашиваем- гордые.

Кто живет у меня в груди- тот всегда молчит- вяжет тёплые кроны упрямо для ноябрей

И складывает- пригодятся березкам райским.

Мне говорили, что мы победим- если сложим мечи. Меня же всегда тянуло к борьбе,

Но я постараюсь, мой майский.

Кто живет у меня в груди- приглашает меня на метлу- королева тоже может быть голой,

не справедливо, если жжот один лишь король

Знаешь- как не крути- я тоже прячу янтарную смолу- даже если кажусь полой —

Под своей морщинистой старой корой…

Кто живет у меня в груди- мотает мои кольцевые каждое утро на палец, как локон

«Черный квадрат» окна снегом густо белит

Из-под глаз- грубых льдин — неужели Невы не вылить? Неужели у наших «пророков»

«грудь отверстая»(с) не болит?…


home | my bookshelf | | Невыдуманная и плохая |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу