Book: Дублер



Дублер

Дэвид Николс

Дублер

David Nicholls

THE UNDERSTUDY

Copyright © David Nicholls, 2005

All rights reserved

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency LLC


© А. Олефир, перевод, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство Иностранка®

* * *

Роанне Бенн, Мэтью Уорчесу и Ханне Уивер – за звездные часы

Нет! Я не Гамлет и не мог им стать;

Я из друзей и слуг его, я тот,

Кто репликой интригу подтолкнет,

Подаст совет, повсюду тут как тут,

Услужливый, почтительный придворный,

Благонамеренный, витиеватый,

Напыщенный, немного туповатый,

По временам, пожалуй, смехотворный –

По временам, пожалуй, шут.

Т. С. Элиот.Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока(Перевод А. Сергеева)

Выучи роль и не натыкайся на мебель.

Спенсер Трейси

Акт первый

В ожидании выхода на сцену

– Это не настоящая жизнь, парень. Это просто притворство.

– Но настоящая жизнь и есть в том, насколько хорошо ты притворяешься, ведь так? Вы. Я. Все на свете…

Джек Розенталь.Когда вы будете готовы, мистер Макгилл[1]

Бульвар Сансет

«Саммерс и Сноу», эпизод 3, сцена 4

Главный инспектор Гарретт (продолжает). …или я отправлю вас обратно регулировать уличное движение быстрей, чем вы скажете «дисциплинарное взыскание».

Инспектор Саммерс. Но он просто играет с нами, сэр, как кошка с…

Главный инспектор Гарретт. Повторяю. Не. Принимайте. Это. Близко. К сердцу. Мне нужен результат, и нужен был еще вчера, в противном случае, Саммерс, я отстраню вас от этого дела. (Сноу пытается что-то сказать.) Я серьезно. А теперь выметайтесь отсюда – оба.


В морге. День.

Боб Скелет Томпсон, судебный патологоанатом (болезненный вид, кладбищенский юмор), стоит над полуобнаженным трупом Молодого Человека, чуть за тридцать, чье тело покоится на прозекторском столе, безжизненное и раздутое, на ранних стадиях разложения. Сноу, женщина-полицейский, прижимает ко рту платок.

Инспектор Саммерс. Давай выкладывай подробности, Томпсон. Как давно он, по-твоему, мертв?

Томпсон. Трудно сказать. Судя по тому, как он воняет, можно смело утверждать, что это не самая свежая рыбка на нашем столе…

Инспектор Саммерс (не улыбаясь). Часики тикают, Скелет…

Томпсон. Ну ладно, глядя на степень разложения, раздутости и обесцвечивания покровов, я бы сказал… что он пробыл в воде где-то около недели, плюс-минус день. По странгуляционным бороздам вокруг шеи я могу предположить, что убийца воспользовался толстой грубой веревкой или, может быть, цепью…

Инспектор Саммерс. Цепью? Господи, вот бедолага…

Женщина-полицейский Сноу. Кто нашел тело?

Саммерс бросает на нее взгляд типа «вообще-то, вопросы здесь задаю я…».

Томпсон. Одна бабулька, когда гуляла с собакой. Милая дама восьмидесяти двух лет. Думаю, надежней будет поискать своего серийного убийцу где-нибудь…

– Погодите-ка секунду… Нет-нет, простите, придется остановиться.

– В чем дело? – рявкнул инспектор Саммерс.

– Тут у нас брак.

– На линзе?

– Ноздри мертвого парня. Видно, как он дышит. Придется все снимать заново.

– Вот ведь черт…

– Извините! Все, пожалуйста, извините, – сказал Мертвый Молодой Человек, садясь на столе и смущенно складывая руки на загримированной под синюшность груди.

Пока все возвращались на исходные позиции, режиссер – длиннолицый нервный человек в сомнительной бейсболке, слишком глубоко надвинутой на блестящий лоб, – потер обеими ладонями лицо и вздохнул. Вытащив свое тело из холщового складного кресла, он подошел к Мертвому Молодому Человеку и по-приятельски опустился на колени рядом со столом.

– Значит, так, Лазарь, скажи мне: у тебя какие-то проблемы?

– Нет, Крис, у меня все хорошо…

– Видишь ли – как бы это сказать, – ты здесь немного переигрываешь.

– Да, прошу прощения.

Режиссер посмотрел на часы и потер красные следы, оставленные на лбу бейсболкой:

– Видишь ли, дело близится к половине третьего, и… еще раз, как тебя зовут?

– Стивен. Стивен Маккуин. Через «пи эйч»[2].

– Не родственник?

– Не родственник.

– Ладно, Стивен через «пи эйч», уже почти полтретьего, а мы еще не дошли до вскрытия…

– Да, конечно. Просто, ну, вы понимаете, все эти лампы, нервы и прочее…

– Тебе здесь не нужно ничего играть – лежи, блин, и все.

– Я понимаю, Крис, просто сложновато, ну, не дышать видимым образом так долго.

– Никто не просит тебя не дышать…

– Нет, это понятно. – Стивен умудрился изобразить дружеский смешок.

– …просто не надо лежать и глотать чертов воздух, как будто ты только что пробежал двухсотметровку, ладно?

– Хорошо.

– И гримас не надо. Выдай мне что-нибудь… нейтральное.

– Хорошо. Но в остальном…

– В остальном ты ужасно здорово работаешь, серьезно.

– Как думаете, мы закончим к шести? Мне просто нужно…

– Ну, это ведь от тебя зависит, правда, Стив? – заметил режиссер, возвращая бейсболку на место и шествуя к своему складному креслу. – И еще, Стив, – крикнул он через сцену, – не втягивай живот, пожалуйста! Ты должен быть раздут.

– Раздут. О’кей, раздут.

– Все по местам! – прокричал первый помреж, и Стивен снова улегся на мраморный стол, поправил влажное белье, закрыл глаза и изо всех сил постарался притвориться мертвым.


Секрет поистине великой игры для киноактера – делать как можно меньше; и никогда это не бывает так важно, как когда ты изображаешь неживой объект.

За свою профессиональную карьеру, продолжавшуюся вот уже одиннадцать лет, Стивен Маккуин сыграл шесть трупов, каждый из которых был тщательно продуман и тонко выписан, а также мастерски убеждал патологоанатомов, что уж никак не жив. Не желая застревать в однотипных ролях, он обыгрывал информацию о них в своем резюме, наделяя разнообразные трупы интригующими харизматичными именами для главных героев: что-нибудь вроде Макс или Оливер вместо более точных и менее выразительных Тело или Жертва. Но в киноиндустрии, очевидно, уже разошелся слух о том, что никто не умеет делать абсолютно ничего так же хорошо, как Стивен К. Маккуин. Если вам требуется кто-то, кого можно выловить на рассвете из Гранд-Юнион-канала, или кто мог бы безжизненно висеть, переломанный и безропотный, на капоте машины, или сползти на дно грязной траншеи времен Первой мировой войны, тогда вам нужен именно он. Самой первой ролью Стивена после окончания актерской школы стал Второй Мальчик по Вызову в «Вайс-сити», весьма энергичном криминальном телефильме для показа после девяти вечера. Одна реплика:

Второй Мальчик по Вызову (ньюкаслский акцент). Эй, жалаете х’рошо пр’вести время, миста?

А затем долгий жаркий день, и его рука, торчащая из мусорного мешка. Конечно, теперь, в тридцать два года, времена Мальчиков по Вызову для него, некоторым образом, ушли в прошлое, однако Стивен К. Маккуин все еще мог сгодиться на роль практически любых иных останков.

Но сегодня отработанная техника почему-то подводила его. Это было плохо, потому что «Саммерса и Сноу» заказало телевидение, и через пару месяцев не меньше девяти миллионов человек усядутся перед теликом воскресным вечером, чтобы увидеть, как быстро и ловко задушат его, Стивена, персонажа, а потом он окажется здесь, лежащим неподвижно, в чужом нижнем белье. В общем-то, затруднительно назвать это звездным часом, но если режиссеру понравится то, как он сработает – что сделает или не сделает, – если он сойдется с коллегами по съемочной площадке, его могут позвать снова, чтобы сыграть персонажа, который двигается, играет лицом, произносит реплики. Первое правило шоу-бизнеса: важно не то, что ты знаешь, а то, кого ты знаешь. Оставайся профессионалом. Будь уверенным в себе. Будь увлеченным и целеустремленным. Всегда знай свою мотивацию. Штука в том, чтобы произвести впечатление. Всегда следи за тем, чтобы нравиться людям, по крайней мере, пока ты не стал достаточно знаменит, чтобы это уже перестало иметь значение.

В ожидании следующего дубля Стивен сел на холодном столе прямо и, заложив руки за спину, потянулся, пока у него в плечах не хрустнуло – важно не деревенеть, важно сохранять гибкость и подвижность. Он оглядел съемочную площадку в надежде завязать беседу с коллегами. Грубоватый, жесткий, одинокий, бывший алкоголик – детектив-инспектор Тони Саммерс – и дерзкая, независимая женщина-полицейский Салли Сноу сидели рядышком чуть в стороне, попивая чай из пластиковых кружек и уверенно поедая лучшее печенье. Стивен давно лелеял в себе толику влюбленности в Абигейл Эдвардс, актрису, игравшую женщину-полицейского Сноу, и даже заготовил небольшую шутку о своей роли, которую можно как бы случайно ввернуть в разговоре. «Мертвые зарабатывают на жизнь, Аби!» – уронил бы он, самокритично улыбнувшись уголком рта, между дублями, а затем старомодно вскинул бы бровь, и она бы рассмеялась, блестя глазами, и, чем черт не шутит, после съемок они могли бы обменяться телефонами, сходить куда-нибудь выпить и все такое. Но возможности не представилось ни разу. Между дублями она едва замечала его, и в глазах Абигейл Эдвардс он явно с тем же успехом мог быть… ну, мертвым.

Возле Стивена возникла жизнерадостная, приветливая гримерша, сбрызнула его водой и тронула лицо и губы вазелином. Как ее зовут? Дебора? Еще одно правило шоу-бизнеса: всегда, всегда называй всех по имени…

– Как я выгляжу, Дебора? – спросил он.

– Я Джанет. Выглядишь обалденно! Забавная работенка, да?

– Мертвые зарабатывают на жизнь, – сострил он, но Джанет уже вернулась на свой складной стул.

– Народ, побыстрее, если возможно! – рявкнул первый помощник режиссера, и Стивен распластался на прозекторском столе, как огромная мокрая рыба.

Не шевелись.

Не дай увидеть, что ты дышишь.

Помни: ты мертв.

Моя мотивация – не выглядеть живым.

Играть – это не реагировать.

Между прочим, «К.» в «Стивен К. Маккуин», было введено по настоянию его агента, чтобы никто не смог его спутать с кинозвездой мирового масштаба.

Пока что этой ошибки не совершил никто.

Познакомьтесь с Номером Двенадцать

Новый романтик

Счастливица Люси Чаттертон строит глазки молодому красавцу-актеру, по которому сходит с ума блистательный лондонский Уэст-Энд и Голливуд.

Я получила только один ответ, когда сказала подругам, что собираюсь брать интервью у Джоша Харпера: Чистую, Неприкрытую Зависть.

– Везет тебе, – вздыхали они. – Есть какой-нибудь шанс заполучить номер его телефончика?

Когда сидишь напротив него в закрытом клубе Уэст-Энда, легко понять почему.

Всего лишь двадцати восьми лет от роду, Джош Харпер – самый сексапильный и красивый из молодых британских актеров. Не так давно голосование среди читателей известного женского журнала показало, что он двенадцатый в списке самых сексуальных мужчин мира, а к славе Джош вознесся четыре года назад, когда стал самым молодым актером, получившим премию Британской академии кино и телевидения (БАФТА) за душераздирающее исполнение роли Кларенса, умственно отсталого юноши, ведущего борьбу со смертельной болезнью, в завоевавшем широкое признание драматическом телесериале «Живи одним днем». За этим последовал огромный успех на сцене, в образе чрезвычайно сексапильного Ромео, и на киноэкране, с ролью бесноватого бандита-трансвестита в ультражестком британском детективе «Стилет», при этом наш герой нашел время спасти мир в футуристическом триллере «Завтрашнее преступление». Под Рождество мы увидим Джоша Харпера в его самой крупной на сегодняшний день роли в высокобюджетном голливудском научно-фантастическом приключенческом фильме «Ртутный дождь», но в настоящий момент он сопротивляется пению голливудских сирен, чтобы сыграть еще одного эффектного повесу: лорда Байрона в уэст-эндском спектакле «Безумный, злой и опасный знакомый», тепло принятом критиками.

– Это жизнь Байрона, рассказанная им самим в письмах, стихах и дневниках, – говорит Харпер, отхлебывая двойной эспрессо и глядя на меня обезоруживающе ясными голубыми глазами. – Потрясающая история. Можно сказать, Байрон стал первой рок-звездой: мировая слава, женщины вешаются на шею, но к тому же он был настоящим радикалом и оригиналом и серьезно увлекался политикой, как и я. Вот все это плюс бисексуальность, кровосмесительная связь с сестрой, а еще изуродованная стопа. Шальной и безумный мужик!

Идентифицирует ли он себя каким-нибудь образом с героем? – спрашиваю я.

– Помимо изувеченной ноги? – смеется Харпер. – Ну, я полагаю, мы оба страстные натуры. И я серьезно интересуюсь политикой, особенно защитой окружающей среды. Однако при этом я счастливо женат. И хотя у меня замечательная сестра, но, знаете ли, всему есть пределы! – Джош Харпер запрокидывает голову и снова смеется: теплый сердечный хохоток. Из-за соседнего столика на нас смотрят две женщины. Что я вижу в их глазах? Зависть?

Он продолжает рассказывать, что обожает смешивать театр с высокобюджетной, коммерческой работой. Голливуд по-прежнему притягателен для Джоша, хотя пока он не намерен уезжать туда насовсем. В «Ртутном дожде» было очень здорово сниматься: бегать в скафандрах, махать пушками, но во всех этих крутых научно-фантастических фильмах большую часть времени взаимодействуешь с воздухом, чтобы потом туда наложили спецэффекты. И все же я надеюсь, что фильм получился чуть более глубоким и умным, чем большинство подобных фильмов. В его основе старинная англосаксонская поэма «Беовульф», перенесенная в далекий космос. Блокбастеры хороши еще и тем, что в финансовом смысле они позволяют заниматься по-настоящему любимым делом: живым театром и спектаклями вроде того же «Безумного, злого…» – или сниматься в небольших независимых фильмах. Слава и популярность – они хороши, если вам нужен столик в ресторане, но не из-за них я пришел в кино. Я люблю труд и дух настоящей актерской игры.

То есть он будет еще сниматься в больших голливудских фильмах?

– Конечно! Что тут скажешь, я просто обожаю, когда всего много. И да, есть предложения, но я ни о чем не могу рассказывать. К тому же вряд ли я смог бы жить в Лос-Анджелесе все время: слишком уж люблю наше пиво, сигареты и футбол!

Правдивы ли слухи о Джеймсе Бонде? Джош, кажется, смущен.

– Боюсь, это только слухи. Мои ребята беседовали с их ребятами, но пока это одни лишь воздушные замки. И в любом случае я еще слишком молод. Но когда-нибудь – возможно. Конечно, я бы с радостью сыграл Бонда. В мире не найдется ни одного актера, который бы не хотел сыграть Бонда.

Агент уже постукивает по своим часам, и времени осталось совсем чуть-чуть, только на быстрые и короткие вопросы. Кто или что является самой большой любовью в его жизни, спрашиваю я.

– Естественно, моя жена, – без колебаний отвечает он, и глаза его загораются.

Джош женат на Норе Харпер, бывшей певице, уже два года. Дамы, увы!

– А как часто вы занимаетесь сексом? – спрашиваю я, немного искушая судьбу. Слава богу, Джош лишь смеется:

– Если только это не интимный вопрос?! Так часто, как только можем.

– Как вы расслабляетесь?

– Смотрите выше!

– Где и когда вы испытали самое большое счастье?

– Смотрите выше!

– Любимый запах?

Секунду он медлит:

– Или свежескошенная трава, или макушка новорожденного ребенка…

– Любимый фильм?

– «Империя наносит ответный удар».

– А какое ваше любимое слово?

Секунду он думает:

– То, которому научила меня жена: «обожание».


…и Стивен К. Маккуин решил, что, пожалуй, дальше уже лучше не читать. Он бросил газету на кресло напротив. Что это за чушь про запах макушки новорожденного? У Джоша ведь и детей нет. Чью же голову он нюхал? С противоположного сиденья ухмылялась фотография Джоша: безукоризненная щетина, рука проводит по волосам, рубашка расстегнута до пояса. Стивен перевернул газету фотографией вниз и снова стал смотреть в окно поезда на плывущие мимо башни и здания Стоквелла и Воксхолла.

Стивен взглянул на свое отражение в оконном стекле и задумался, как бы он сыграл Бонда. Что правда, то правда, ему до этой роли еще далеко, но в порядке секретной кинопробы он поднял одну бровь, одарил себя учтивой улыбочкой Джеймса Бонда и изо всех сил постарался представить себя стоящим в белом смокинге у колеса рулетки в окружении прекрасных и опасных женщин.

Однако на секунду увидел себя Четвертым техником центрального поста, падающим сквозь каскадерское стекло спиной вперед в док для подлодок внизу, и при этом его белый халат охвачен пламенем.



Почти-Резюме

У Стивена К. Маккуина было два резюме.

Одновременно с реальным списком всех его реальных достижений существовало еще Почти-Резюме. Это была удачная версия его жизни: та, в которой не случалось ни мелких промахов мимо крупных целей, ни досадных помех, а вторые варианты оказывались не хуже первых, версия, где его не сшибли с мотоцикла по пути на кинопробы, где он не слег с опоясывающим лишаем в первую неделю репетиций, где его роль не отдали придурку с телевидения.

Эта замечательная фантомная карьера началась, когда Стивен почти-но-не-совсем получил исключительно хвалебные отзывы на затмившего всех Малькольма в «Макбете» в Шеффилдском театре, а затем очень близко подошел к турне по всей стране со своим рвущим душу Бифом в «Смерти коммивояжера». Вскоре последовали гипотетические похвалы, которые он мог бы получить за своего почти-состоявшегося короля Ричарда II. Включив в поле своей деятельности телевидение, он подошел уже-совсем-близко к покорению сердец народа в образе бесцеремонного, нестандартно мыслящего адвоката Тодда Фрэнсиса в хитовом телесериале «Правосудие для всех», после чего вполне можно было ожидать некоторого количества успешных киноролей и на родине, и за границей.

К несчастью, все эти величайшие триумфы случались в иных, воображаемых мирах, а суровые профессиональные правила не одобряли включения в резюме достижений из параллельной реальности. Подобное нежелание принимать во внимание события иных пространственно-временных измерений означало, что у Стивена оставалось только резюме из реальной жизни: документ, отражавший как неумение его агента говорить «нет», так и выдающуюся способность Стивена, почти талант, в области невезения. Именно эта реальная версия событий и привела его сюда, в блистательный лондонский Уэст-Энд.

В возрасте восьми лет, впервые посетив Лондон с мамой и папой, Стивен решил, что Пикадилли-серкус – центр вселенной, неописуемо пленительное, инопланетное место, где, как в старом британском мюзикле шестидесятых, в любой момент кто-то может отчебучить танцевальный номер. Это случилось двадцать четыре года назад. Теперь Стивен здесь работал и, выходя из горячего, напоминающего суп воздуха станции подземки в промозглый вечер позднего октября, видел только чрезвычайно бьющую по глазам, шумную и коварную площадь с круговым движением. Поблизости гнусавый уличный музыкант упрямо и последовательно излагал сборник песен «Radiohead», и шансы на внезапный танец казались совсем уж призрачными. В эти дни Стивен даже едва замечал Эроса – безусловно, самый посредственный памятник в мире. Если он вообще удосуживался поднять глаза, то только чтобы взглянуть на электронные часы под рекламой кока-колы и понять, опаздывает ли он на работу.

19:01.

Опоздал. Стивен ускорил шаг.

Театр «Гиперион» стоит на Шафтсбери-авеню, между оптовым магазином кухонного оборудования и типично американским «Стейк-хаусом», какого уже не отыщешь нигде в Америке, – в ресторане такого рода всегда найдется хоть одна рыдающая женщина. Проталкиваясь и пропихиваясь сквозь толпу, все еще серовато-синий после собственного вскрытия, Стивен выглядел удивительно уместно среди заблудших туристических групп, бледных, полуобморочных продавщиц, стремящихся домой, меланхолических, тоскующих по родине испанских студентов, предлагающих ему рекламные проспекты курсов английского языка. Он поспешно проскочил мимо непомерно расплодившихся пунктов обмена валюты, мимо пользующихся дурной репутацией заведений фастфуда с отливающими всеми цветами радуги оранжевыми горами свинины в кисло-сладком соусе и пиццей – толстыми клиньями серого теста, уляпанными томатной пастой и парафинообразным сыром. Может, стоит что-нибудь съесть? Пепперони? Он взглянул на покрытые испариной куски пиццы под высоковольтными лампами – пепперони отблескивала маслянистым красным пóтом. Пожалуй, нет. Наверное, лучше после работы. Сейчас 19:03, то есть формально он опоздал к сигналу получасовой готовности. Театр уже показался, и, глядя на восток вдоль Шафтсбери-авеню, Стивен видел огромный, нависающий над тротуаром рекламный щит с Джошем Харпером – высотой в три этажа.

На афише красовался Двенадцатый Самый Сексуальный Мужчина Мира в расстегнутой до пояса белой рубашке с пышными рукавами и жабо и в плотно облегающих черных кожаных штанах, весьма сомнительных с точки зрения истории. Правой рукой он сжимал рапиру, нацеленную в прохожих, а в левой, высоко над головой, держал книгу, словно говоря: «Вот только закончу эту дуэль и тут же снова засяду за „Дон Жуана“». Пониже пояса располагались слова «Безумный, злой и опасный знакомый», выписанные излишне витиеватыми буквами, призванными отражать высокий литературный стиль и историческую достоверность. «Феноменальное мастерство! Харпер – сам лорд Байрон», – сообщал плакат, а курсивное «сам» обрубало всяческие споры раз и навсегда. «Строго ограниченный, один сезон!» Три месяца назад, в августе, когда Стивен впервые увидел плакат, он ухмыльнулся, представив, что «строго ограниченный» относится к Джошу Харперу и его актерским способностям, но засомневался, найдет ли кто-нибудь еще эту шутку забавной или верной, да и рассказать ее было некому.

Стивен еще раз взглянул на часы: прошло четыре минуты. Девять минут опоздания; непрофессионально, непростительно для дублера. И все же ему, возможно, удалось бы проскочить, если бы у актерского входа не стояла на страже Донна. Он незаметно пробежал мимо группки охотников за автографами, ожидающей Джоша, – сегодня восемь, неплохо…

– Десять минут опоздания, мистер Маккуин, – сообщила Донна, стерегущая вход. Донна заведовала постановочной частью – невысокая, но широкая женщина с большим туповатым лицом, похожим на раскрашенную обувную коробку, ломкими волосами бывшей готки и неприветливыми манерами озлобленного физрука. Она всегда носила форменный блекло-черный саржевый комбинезон, а на бедре – предписанную уставом огромную связку ключей, которую сейчас вертела на пальце, словно шестизарядный револьвер.

– Уф! – сказал Стивен. – Да там же прямо не Пикадилли-серкус, а какой-то цирк!

– Смешнее не стало, Стивен.

– Извини, Донна, это все метро…

– Отговорка не принимается, – буркнула Донна, набирая номер на мобильнике.

– Ты сегодня на редкость жизнерадостна. Что это с тобой?

– Его нет, – сказал Кенни, вахтер.

– Его нет? Кого нет?

– Его. – Донна волком посмотрела на Стивена.

– Джоша?

– Да, Джоша.

– Джоша нет?

– Джоша нет.

У Стивена зашумело в голове.

– Но ведь уже почти начало спектакля, Донна!

– Да, я в курсе.

– А… А ты ему звонила?

– Блестящая идея, – съязвила Донна, отрывая телефон от уха и размахивая им перед носом Стивена. Она облизнула губы, откинула с глаз неровную челку, готовясь отправить сообщение Самому, и на короткое мгновение превратилась в четырнадцатилетнюю девчонку, собирающуюся спросить мальчика, не хочет ли он покататься с ней на коньках. – Джош, милый, это твоя Тетушка Донна, из театра. Ты опаздываешь, юноша! Придется перегнуть тебя через колено и хорошенечко отшлепать, – мечтательно прогундосила она в воздух, теребя наушник в ухе. – В любом случае мы очень беспокоимся за тебя. Надеюсь, ты появишься у двери в ближайшую же секунду, но если нет, то звякни нам. Иначе придется выпустить на сцену молодого неопытного Стивена…

Стивен стоял рядом, не слушая, перекатываясь с пяток на носки и издавая тонкое гудение, как всегда в минуту стресса. «Вот, наконец-то, – вертелось у него в голове. – Он пришел – Звездный Час». В конце концов, до сих пор такого еще не случалось. Двенадцатый Самый Сексуальный Мужчина Мира всегда приходил вовремя. До этого момента Стивен покорно принимал свою судьбу, обреченный служить тенью не только самого успешного, популярного и, небесспорно, самого талантливого молодого актера своего поколения, но и самого здорового и удачливого. Какой бы разухабистый дебош он ни почтил своим присутствием накануне, во сколько бы ни выполз из какого-нибудь пивного притона в Сохо или с постпремьерной вечеринки, Джош всегда появлялся ровно в 18:50, раздавал у двери автографы, флиртовал с костюмершами, играя ямочками на щеках и откидывая волосы со лба. Джош Харпер был неуязвим. Если бы, упаси господи, кто-нибудь выстрелил в него, то почти наверняка он бы улыбнулся и показал пулю, изящно зажатую между крупными белыми зубами.

Но не сегодня. Пока Донна куковала в голосовую почту Джоша, Стивен представлял себе всевозможные мрачные сценарии:

Джош Харпер падает с коварной чугунной винтовой лестницы своего роскошного особняка, бывшего склада…

Джош Харпер пытается вытащить раздробленную ногу из-под сломавшегося домашнего тренажера, не доставая до телефона каких-нибудь пару дюймов…

Джош Харпер, хватаясь за живот, оседает на пол рядом со столиком светлого дерева в эксклюзивном суши-ресторане; его красивое лицо приобретает пугающий зеленый цвет…

Джош Харпер храбро улыбается, пока отважные врачи «скорой» поспешно стараются вытащить его из-под колес потерявшего управление автобуса номер 19…

«Я… я не могу… не чувствую пальцев ног»

«Не волнуйтесь, мистер Харпер, сэр, мы вытащим вас, еще секунду».

«Да вы не понимаете, мне нужно через пять минут быть в театре».

«Извините, но единственный театр, в который вы попадете сегодня, – это операционный театр»

– Ладно, Стивен, – вздохнула Донна, глядя на часы и обдумывая немыслимое, – лучше пойти надеть на тебя костюм. Просто на всякий случай.

Стивен едва замечал, как идет по коридору к гримуборной для звезд. У него было такое смутное, парящее ощущение, будто Донна везла его на каталке. «Так вот он какой – вкус удачи», – думалось ему. Никоим образом не будучи злопыхателем, Стивен фантазировал о такой чудесной катастрофе шесть дней в неделю – по средам и субботам дважды – в течение последних трех месяцев. Когда Стивен желал Джошу «сломать ногу»[3], он имел в виду именно это: сломать ногу в двух местах и, желательно, открытый перелом с осложнениями. Уж такова была неприглядная алгебра работы дублера: чтобы Стивен преуспел, Джошу надлежало пострадать – от болезни, не позволяющей работать, или от какого-нибудь телесного повреждения, от чего-то между гриппом и пропоротой конечностью, чтобы проваляться в постели, скажем, двое-трое суток. Как раз достаточно: Стивен отработает спектакль сегодня, еще улучшит свою игру к завтрашнему дню, позовет режиссера Теренса, кастинг-менеджеров, кинопродюсеров, возможно, одного-двух критиков, может быть, специально вызвонит каких-нибудь других, лучших агентов, птиц высокого полета. Защемление ахиллова сухожилия, влажный щелчок при разрыве аппендикса или даже селезенки – лишь это отделяло Стивена от шанса повернуть свою жизнь к лучшему.

Сейчас они были в гримерной Джоша, Стивен снимал куртку и ботинки, Дебс из костюмерной встала рядом, держа костюм, выстиранный и безупречный. Стивен начал раздеваться. Донна звонила на вахту служебного входа:

– Не видно его пока?.. Ладно, даем ему пять минут, потом делаем объявление… Он здесь, готовится… Да, я знаю… О’кей, ладно, держите меня в курсе…

«Слава богу, – подумал Стивен, – что-то с ним стряслось».

Костюмерша Дебс протянула ему кожаные штаны Байрона, и Стивен торжественно принял их и начал натягивать. Он никогда не занимался профессиональным боксом и вряд ли стал бы, но предполагал, что именно такие ощущения появляются перед важным боем: благоговение, чувство ритуальности. Стивен попытался прочистить голову, найти какую-нибудь точку спокойствия, фокуса, но мысленным взором он уже видел выход на сцену…

Огни гаснут в конце спектакля, и тишина накрывает публику. Секунды идут. Затем зал взрывается аплодисментами, они грохочут, как гром, как огромные, накатывающие на берег волны. Донна и остальная команда стоят в кулисах; здоровенные рабочие сцены со слезами на глазах аплодируют, выталкивая скромного Стивена К. Маккуина обратно на сцену. Затем рев публики в ушах, когда все поднимаются как один, букеты цветов летят через сцену к его ногам. Мощные волны любви, уважения и признания захлестывают его, чуть не сшибая с ног. Прикрыв глаза от прожектора, он украдкой оглядывает публику и замечает лица любимых людей: Алисон, бывшая жена, его дочь Софи, родители, друзья – все улыбаются и смеются, кричат и визжат. Он ловит взгляд бывшей жены, ее глаза широко раскрыты от восхищения и уважения, она словно говорит: «Ты был прав все это время. Ты был прав, что упорствовал, прав, что не сдался. Ты актер редкой и исключительной глубины и таланта, а если веришь во что-то достаточно сильно, мечты и в самом деле сбываются…»

– Блин, дерьмо, жопа, привет, народ, извинитеизвинитеизвините, я опоздал… – Задыхаясь и отбрасывая волосы с лица, в гримерную ввалился Двенадцатый Самый Сексуальный Мужчина Мира, как всегда, скалясь, будто кто-то только что бросил ему палку.

Стивен перестал надевать кожаные штаны.

– Джош! Ты чуть не довел Тетушку Донну до сердечного приступа! – просияла Донна, подскакивая к двери и ероша его густую шевелюру. – Мистер Маккуин уже собирался натянуть твой костюм.

– Прости, Стив, приятель, – виновато насупился Джош, склоняя голову набок. – Подозреваю, ты решил, что пробил твой звездный час.

– Ну, знаешь ли…

Джош по-товарищески потер его плечо в знак утешения:

– Ну, не сегодня, боюсь, Стив, дружище. Не сегодня…

Стивен выдавил нечто, по форме приблизительно напоминающее улыбку, и начал выбираться из кожаных штанов. Ощущение было такое, словно он, совершив посадку на Луне, вдруг получает вопрос, не затруднит ли его остаться и присмотреть за капсулой.

– Итак, каковы твои оправдания, гадкий мальчишка? – снисходительно побранила Джоша Донна.

– Никакого оправдания, просто некоторые события личного характера, на домашнем фронте, если ты понимаешь, о чем я.

Стивен вернул кожаные штаны Дебс, та сочувственно улыбнулась и повесила костюм обратно на вешалку, готовя для законного владельца. Стивен заметил, что Донна сидит на его собственных штанах.

– Извини, Донна… – сказал Стивен, вставая чуть сзади нее.

– Ох, Джош, ты очень, очень испорченный мальчишка, – пропела очарованная Донна.

– Я знаю, знаю, знаю! – ответствовал Джош, беря огромные руки Донны в свои ладони и галантно целуя в костяшки. – Вот что я тебе скажу, ты можешь прийти и отшлепать меня после спектакля.

– Можно, я только заберу свои шта… – вмешался Стивен.

– Я ведь могу и поймать тебя на слове.

– Так и сделай.

– Ты сидишь на моих…

– Так и сделаю.

– Приходи в гримерку.

– …если бы ты просто

– Я вся в предвкушении.

– …дай же мне

– …Но не так, как я. Прихвати бутылку! И подружку!

– …О-о-о, наглый мальчишка…

– Как вы думаете, я могу забрать свои штаны, ребята? – сказал Стивен и подергал за штанину. Донна встала, наградив его гневным взором за то, что он разрушил все волшебство. Момент пропал.

– Так я, наверное, сделаю старый грим! – сказал Джош, откидывая локоны. – Не могу заставлять людей ждать. – Он взял голову Донны в ладони, словно баскетбольный мяч, поцеловал с громким «мммму» и уселся перед зеркалом. – «Она-стояла-на-балконе-неизъяснимо-его-дразня-а-также-дружески-икая-и-внутрь-войти-его-маня…»

В коридоре Донна бросила на Стивена неприязненный взгляд и сообщила:

– Кстати, ты ужасно выглядишь. У тебя все лицо серое.

Стивен потер лоб и увидел на кончиках пальцев следы грима – маленькие пятнышки серовато-голубого. Сказать Донне, что подрабатывал на стороне, он не мог.

– Просто немного… гланды беспокоят, и все, – ответил он, демонстративно потирая горло под подбородком.

– Честно сказать, Стивен, ты всегда нездоров. Если не гланды, то плеврит, или желудочный грипп, или, блин, повредил ко…пчик, – бросила она и потопала прочь, чтобы подготовиться к подъему занавеса. Тюремщицкая связка ключей позвякивала у нее на бедре в такт шагам.

Секунду Стивен стоял и смотрел Донне вслед. Его снова посетило смутное неприятное подозрение, что работать дублером кого-то вроде Джоша Харпера – это примерно как быть спасательным жилетом в аэробусе: все рады, что вы тут есть, но не допусти боже, чтобы пришлось вами воспользоваться.

Человек в черном лайкрово-шерстяном комбинезоне

Стивен К. Маккуин любил актерскую работу. Некоторые люди фанатеют по футболу, или трехминутной поп-песенке, или одежде, или еде, или винтажным паровозам, но Стивен любил наблюдать за актерами. Все годы, проведенные за просмотром фильмов по телевизору днем, с закрытыми от летнего солнца шторами, или в переднем ряду местной киношки, не прошли даром, и пока другие подростки развешивали на стенах фотографии футболистов или поп-звезд, Стивен собирал фотографии людей, которые притворялись другими людьми.



Со временем Уильям Шетнер, Дуг Макклюр, Питер Кушинг и Джон Пертви потеряли свои троны в пантеоне, а на смену им пришли Аль Пачино, Дастин Хоффман, Пол Ньюман и Лоуренс Оливье. Шли годы, и Стивен начал замечать на экране и девушек – в его случае это были Джули Кристи, Джин Сиберг и Ева Мари Сейнт, случайно или нет игравшие, последовательно, девушек Бонда[4].

А теперь Стивен и сам стал актером, зарабатывал игрой на жизнь и, когда выдавалась возможность, в придачу получал от этого удовольствие. Конечно же, он сознавал, что у актеров есть некоторые профессиональные недостатки, большая часть которых начиналась с приставки «само-», и временами ощущал смущение и даже стыд из-за того, что связан с таким глупым, поверхностным, нереальным миром. Но он также чувствовал, что в самых лучших исполнениях театральных и киноролей есть некоторая полнота и цельность, особый род мастерства, даже искусства. Да, актеры могут быть тщеславными и напыщенными, сентиментальными и мелочными, жеманными, ленивыми и бесцеремонными. Но ведь это не обязательно, правда? Он вспоминал Алека Гиннесса, силуэтом маячащего в дверях в фильме «Убийцы леди», великолепнейшую, медленно проступающую улыбку, которой озаряется лицо Ширли Маклейн в финале «Квартиры», или Брандо и Стайгера на заднем сиденье машины в фильме «В порту», или Питера Селлерса в «Докторе Стрейнджлаве», или Уолтера Маттау почти везде – и снова обретал вдохновение. Эта способность заставлять совершенно незнакомых тебе людей сгибаться пополам от хохота или ерзать от волнения, негодующе сжимать кулаки, вопить, рыдать, морщиться, вздыхать – всего лишь притворяясь Ну, если можно такое делать, да притом за деньги, тогда, конечно же, это лучшая работа в мире.

Что касается славы, Стивен не испытывал особенного желания становиться знаменитым, по крайней мере не всемирно известным, как Джош Харпер. Он не жаждал увидеть себя на магнитике для холодильника или на коробке «Хеппи мил» из Макдоналдса. Он не желал, чтобы его окурки продавались на eBay, не испытывал ни настоятельной нужды в лучших столиках в ресторанах, ни тайного стремления быть сфотографированным телеобъективом на чьем-нибудь частном острове так, чтобы над трусами нависало брюшко. Слава интересовала его только как необходимый и не совсем уж неприятный побочный эффект выполнения хорошей работы. Все, чего он хотел, – это славы, дающей полную занятость, той, когда тебе кивают, узнавая.

Тем большую досаду вызывало то, что он застрял на актерской работе, на деле не предполагавшей практически никакого актерства.


Стивен направился прочь от гримерки Джоша: обратно по коридору, еще в пятидесятые выкрашенному в два глянцевитых оттенка темно-зеленого, придающих всему старорежимную казенную атмосферу, как в шикарном туберкулезном санатории. Он собрал букет утешительных кивков и предложений «не переживать» от костюмерши Дебс, помощницы режиссера Крисси и Сэма, осветителя.

– Почти, дружище, почти, – посочувствовал Майкл, второй помреж. – Может, в следующий раз, а?

– Может, в следующий.

Он прорвался сквозь тяжелую пожарную дверь и стал подниматься по плохо освещенной лестнице. На полпути вверх он прошел мимо гримерной Максин Коул – она располагалась ближе к сцене, чем его каморка, и потому считалась выше классом. Едва закончившая колледж и тут же получившая небольшую, но запоминающуюся роль Венецианской блудницы, Максин сидела, облаченная в белый махровый халат и замысловатый парик начала XIX века. Мелкие, жесткие, но красивые черты ее широкого, покрытого автозагаром лица все скучковались в центре, под высокими арками кукольных бровей.

Положив ноги в черных сапогах со шнуровкой на туалетный столик, Максин слушала на стереоплеере «The Ultimate Chick-Flick Album in the World Ever» и читала журнал «Хит» с почти религиозной погруженностью в слово.

– Привет, Максин! – бойко начал Стивен. – Ты уже слышала, какие у нас тут треволнения?

– Взволнуй же меня, – пробормотала Максин.

– Номер Двенадцать только что пришел. Еще пара минут – и играл бы я.

– В самом деле? – произнесла Максин, полностью поглощенная статьей о том, какие актрисы носят стринги, а какие – тонги. – И почему же он опоздал?

– Не знаю. Похоже, неприятности в раю[5].

– Да ну? – Максин подняла взор от журнала. Ничто не озаряло жизнь Максин так, как семейные раздоры, особенно если они случались с кем-то знакомым или знаменитым, а в идеале – со знакомым и знаменитым. – И что он сказал?

– Не много, но еще пять минут назад его здесь не было. Строго говоря, по правилам «Эквити»[6] я уже мог выходить.

– Ага, Стив, я бы с радостью посмотрела, как ты это ему скажешь: «Извини, Джош, ты же посидишь в этот раз, ничего?..»

– И все же – когда-нибудь, а, Макси? Когда-нибудь будет и на нашей улице праздник.

Максин фыркнула и перевернула страницу. Ей явно чрезвычайно не нравилось, что Стивен объединил их вот так. Ее хотя бы реально было видно на сцене, она говорила и двигалась и каждый вечер вместе с Джошем занималась настоящей актерской работой – в нескольких маленьких, но значительных ролях. Она появлялась силуэтом в дверном проеме в дальнем углу сцены как любимая сводная сестра Байрона Августа Ли, а когда Байрон читал «Она идет во всей красе, светла, как ночь…»[7], Максин полагалось действительно идти, как ночь, во всей красе. Конечно, роль Венецианской блудницы в основном состояла в том, чтобы лежать полуобнаженной на кровати с балдахином, пока лорд Байрон пишет «Дон Жуана» на ее заднице вместо стола, но, по крайней мере, люди замечали ее: было слышно, как мужчины ерзают на своих местах и садятся попрямее, вытягивая шеи. У Максин также был текст, на тараторящем итальянском, ради комического эффекта, по большей части; однако роль со словами – это все-таки роль со словами. На афише снаружи она значилась как «…Впервые на сцене…». Да, Максин Коул была Той-На-Кого-Надо-Посмотреть: Волнующим-Свежим-Юным-Дарованием, а также Девушкой из рекламного ролика «Халапеньо-Чиз Тортилья-Чип» («Макать иль не макать – вот в чем вопрос»). Стивен же числился только Хорошим Членом Команды, что само по себе неплохо, но не более замечательно, чем Надежный-Парень-На-Подхвате, Верный-Мальчик-На-Побегушках, Удобные Разношенные Туфли.

Громкоговоритель защелкал и прожужжал: «Леди и джентльмены, это ваш сигнал пятиминутной готовности. Пять минут, пожалуйста». И Максин начала втирать дорогой лосьон для тела в свои длинные ноги цвета свежего креозота. Картина слегка напоминала любовное смазывание ружья, и Стивен благоразумно отвернулся и продолжил путь в свою гримерку, на самый верх.

Оливье, Ричардсон, Гилгуд, Гиннесс, Бёртон – все они в свое время взбирались по этой лестнице, и крошечная гримерка, в которую теперь поднялся и Стивен, отмечала то место, где когда-то находился обувной шкаф дамы-командора Пегги Эшкрофт. Запах грима и рев публики никогда не проникали так далеко от сцены. Вместо людей ревел паровой котел на крыше, а пахло тут сигаретами, старыми газетами, подгнившей основой ковра – типичный душок благотворительного магазина секонд-хенд. Стивен плюхнулся на облезлый офисный стул перед своим зеркалом – зеркалом, которое, будто в насмешку, окружали лампочки. Работала примерно треть из них, а единственным дополнительным источником света служило тусклое окошко в крыше, сейчас темное от сажи и голубиного помета, что придавало комнате подземельную атмосферу, хоть она и находилась в башенке на самом верху здания. Стивен включил свет, лизнул ватную подушечку и попытался снять остатки трупного грима, оставляя маленькие прядки ваты на двухдневной щетине, потом зажег сигарету. Потом некоторое время он сидел, уставившись в зеркало, изучая свое лицо: не из тщеславия, но по некой профессиональной обязанности – так шофер-дальнобойщик смотрит на следы лысеющей шины, гадая, доедет на ней или нет.

Само по себе лицо было не так чтобы плохим – в конце концов, его же отобрали на роль Запасного Байрона, – но отличалось специфической мягкостью, нейтральностью и незапоминаемостью, а также молочной бледностью, делавшей Стивена весьма востребованным в криминальных реконструкциях и фильмах для корпоративных тренингов, но малопригодным для чего-либо еще. Подобная непримечательная приятность также превращала его в человека-невидимку для барменов, водителей автобусов и кастинг-менеджеров. В том маловероятном случае, если бы по жизни Стивена сняли кино, его бы, наверное, играл молодой Том Кортни или, при перенесении действия в Америку, кто-то вроде Джека Леммона в юности, то есть актер с такой же характерной внешностью Простого Человека. Конечно же, самым лучшим выбором для роли Стивена К. Маккуина был бы сам Стивен К. Маккуин, но вряд ли нынешний агент сподобился бы устроить ему пробу, к тому же, возможно даже, он сыграл бы сам себя плохо. В конце концов, именно это он продолжал делать вот уже несколько лет.

Относительно же его предполагаемого сходства со звездой спектакля самым верным было бы сказать, что он похож на смазанную поляроидную фотографию Джоша Харпера. Стрижка, делавшая из Джоша принца эпохи Возрождения (наверное, она даже так и называлась: «Мне, пожалуйста, „Принца эпохи Возрождения“»), каким-то образом умудрялась сотворить из Стивена клавишника провинциальной британской софт-метал-группы времен восьмидесятых. Его нос был чуть длинноват, глаза чуть маловаты, кожа чуть бледновата, а сочетание этих мелких дефектов сдвигало его внешность в область ординарности, малозаметности. Только мать или, быть может, его агент могли бы назвать ее действительно красивой. Стивен нахмурился, затянулся сигаретой и обеими руками взъерошил собственного «Принца эпохи Возрождения», с нетерпением предвкушая тот день, всего через восемь недель, когда можно будет отстричь эту красоту, к чертовой матери.

По громкой связи донесся низкий рокот голоса Донны: «Первые, на сцену, пожалуйста. Мистер Харпер, это ваш вызов на сцену».

Стивен приглушил громкоговоритель. Значит, не сегодня. Сегодня никакого Звездного Часа не будет. Возможно, и к лучшему: он не чувствовал в себе особой готовности к Звездному Часу. Положив пальцы на шею, он ощупал гланды, собрал во рту слюну и сглотнул. Может, он и правда заболевает. Стивен загнул язык назад в попытке ощупать заднюю стенку глотки: ощущения как при ангине. Он поставил кипятиться пластиковый чайник, бросил три ложечки растворимого кофе в щербатую кружку и съел печеньку.

По громкой связи он слышал гул публики внизу, когда свет погас и началась музыка: синтезированный струнный квартет играл стилизацию под Гайдна. Стивен немного посидел и послушал, чередуя печенье и сигарету и проговаривая текст вместе с Джошем, повторяя движения и жесты.

Занавес поднимается, открывая лорда Байрона, сидящего за столом и что-то царапающего гусиным пером при свете канделябра. Заметив (не сразу) появление публики, он лениво озирает аудиторию, улыбается и начинает говорить, иронически растягивая слова.

Лорд Байрон. Безумный, злой и опасный знакомый! (Он криво улыбается.) Вот как меня теперь называют в Англии, по крайней мере, так мне сказали. И должен признаться, эта репутация меня не слишком волнует. (Он кладет перо, берет подсвечник, выходит на авансцену, чуть прихрамывая на увечную ногу (левую), и изучает лица публики.) Как и все репутации, она одновременно точна и далека от жизни. Может быть, вам интересна и другая точка зрения? Это займет всего девяносто минут вашего времени… (Он снова улыбается, неторопливо, понимающе.) А может быть, и нет. Возможно, на самом деле вы предпочитаете легенду истине! Честно говоря, я не стал бы вас винить. В конце концов, такова человеческая натура… Я родился в октябре тысяча семьсот восемьдесят восьмого года от Рождества Христова…

…И с этого момента пьесы обычно начиналась абсолютнейшая, бессмысленная, отупляющая скука.

Стивен потянулся к выключателю громкоговорителя: как телеэкраны в «1984», полностью вырубить его было невозможно, но, по крайней мере, получалось приглушить голос Джоша до тихого бормотания, вроде шума в ушах. Некоторое время Стивен сидел и читал, затем ровно в 20:48, точно так же как девяносто шесть раз до того и еще сорок восемь – в будущем, Стивен влез в матовый обтягивающий черный комбинезон из шерсти и лайкры, в котором выходил на сцену в роли Призрака. Очень мало кому из мужчин – возможно, даже и не Джошу Харперу – удалось бы выглядеть в обтягивающем черном комбинезоне хоть сколько-нибудь стильно и элегантно. Стивен в нем напоминал давно умершего мима, и, приняв депрессивный вид, он быстро нацепил тяжелый черный плащ, схватил белую венецианскую маску и треуголку и направился вниз по коварной черной лестнице, ведущей в правую кулису.

На сцене поэт приближался к трагической безвременной смерти: от лихорадки, заработанной в процессе благородного содействия делу независимости Греции, и Стивен смотрел, как Джош воссоздает развитие болезни Байрона. Сегодня он прямо-таки шторм накашлял. Но хорошо ли он играет? Невозможно не признать, Джош почти сверхъестественно красив – лицо с плаката, которое одинаково хорошо смотрится над доспехами, тогой и космическим скафандром: женственное без женоподобности, мужественное без грубости, хотя и с оттенком некоторой жестокости, некой жесткостью в очертаниях глаз и губ – такое лицо подходит для романтического лидера или неожиданно обаятельного нациста. На сцене лорд Байрон мрачно и торжественно продекламировал: «Не бродить нам вечер целый под луной вдвоем»[8], а Стивен продолжал смотреть с неприятной, но уже привычной смесью профессионального восхищения и зависти, глухо и безрадостно пульсирующей где-то под ложечкой.

Потом красный свет за кулисами сменился на зеленый – сигнал ему выходить, и Стивен расправил плечи, кашлянул и шагнул вперед, на сцену. Было время, когда выход на сцену перед полным залом приводил его в некоторое волнение, но, честно говоря, это давно уже закончилось; даже попытки пересечь Шафтсбери-авеню приносили больше адреналина. Кроме того, освещение было совсем тусклым, пар от сухого льда заволакивал заднюю часть сцены, через которую он очень, очень долго шествовал, да к тому же лицо его закрывала маска. И все же, если работу следует сделать…

Думай, как призрак, сказал он себе. Моя мотивация – открыть дверь, как призрак.

Он так и сделал, потом, когда Джош повернулся к нему, отвесил глубокий поклон и прошел мимо, глядя строго перед собой.

Теперь закрыть дверь, но не слишком быстро, подумал он и медленно закрыл дверь. Он стоял совершенно неподвижно, медленно считая в уме до десяти, пока гасли огни на сцене, а как только раздались аплодисменты, повернулся и быстро ушел, чтобы не попасться на пути Джошу. В этом и состояла его роль: войти (как призрак), открыть дверь (как призрак), поклониться (мрачно и торжественно), уйти (быстро). Не больно-то много простора для интерпретации. Старая театральная поговорка утверждает, что маленьких ролей не бывает. Однако это была именно такая роль.

Как всегда, Джош Харпер ждал за кулисами – возбужденно поблескивающий глазами, ухмыляющийся и потный, как герой боевика.

– Эй, Стиваруни, дружище! – крикнул он, перекрывая рев публики, а потом снижая громкость до своего нормального говора: мягкого, слегка выраженного кокни. Это было еще одно из не слишком располагающих качеств Джоша: врожденная неспособность называть людей их настоящим именем, так что Донна становилась Мадоннстером, второй помреж Майкл – Микки Большое «Д», Максин – Максимиллиус. Стивену случалось бывать Стиваруни, Стивстером, Буллитом[9] или – пожалуй, самое раздражающее – Стефани. Казалось весьма вероятным, что, если бы Джошу довелось встретиться с далай-ламой или Нельсоном Манделой, он бы назвал их Даларуни Ламстер и Нельсони Мандоли. И они, скорей всего, не стали бы возражать.

– Я и правда очень-очень сожалею, что разрушил сегодня твои надежды, Стив. Ну, ты понимаешь, сыграть Байрона.

– Ой да ладно, Джош. Такая уж работа…

– Еще! Еще! Бис! – скандировала публика. Максин уже вышла на сцену, совершая формальный сольный поклон, но вопили-то они ради Джоша.

– Да нет, не ладно, Стив, это, блин, непростительно, да и непрофессионально. – Джош крепко схватил Стивена за плечо. – Слушай, чтобы загладить… Что ты делаешь вечером в воскресенье?

– Ничего. А что?

– Да у меня будет большая вечеринка, и я подумал, может, можно тебя позвать?

– Еще! Бис! Браво!

– Подождешь секунду, а? – вздохнул Джош и почти неохотно, как будто поклон в ответ на восторженные аплодисменты был неприятной рутинной работой вроде выноса мусора, он повернулся, исполнил маленький гимнастический пируэт и выбежал из кулис обратно в слепящий белый свет сцены.

Стивен смотрел, как Джош сложился в поясе пополам и так стоял; голова и руки расслабленно свисали до пола, словно подчеркивая, насколько все это чертовски утоми-и-тельно и как он целиком и полностью вы-ы-мотался. Но мысли Стивена были далеко. Вечеринка. Вечеринка у Джоша Харпера. Сборище знаменитостей. На самом деле он, конечно же, не одобрял славу и сознательно старался не подпадать под ее воздействие, но это будет самая настоящая звездная вечеринка, полная успешных, влиятельных, привлекательных, красивых людей. И его пригласили.

– Браво! Еще! – неистовствовала публика.

Джош снова оказался рядом со Стивеном:

– Довольно много народу, начало в семь. Что думаешь? Я бы очень оценил…

– Звучит вроде бы хорошо, Джош.

– Еще, еще, бис… – неслось из зала.

– Здорово-здорово, приятель! Адрес я тебе пришлю. – И он изобразил этакое манерное набирание сообщения двумя пальцами на маленьком воображаемом телефоне. Это был еще один его дар – изумительно точная и талантливая пантомима, сотворяющая предметы прямо из воздуха: пинтовая кружка пива, телефон из пальцев, мяч, пинком отправленный в ворота. – О, кстати, форма одежды «костюм-и-галстук»! И не рассказывай остальным: Максин, Донне и прочим. Их я и так достаточно нагляделся. Наш маленький секрет, ага?

«Я единственный, кого он пригласил», – понял Стивен и просиял:

– Конечно, Джош, это наш секрет.

– Браво! Бис! Бис… – Аплодисменты начали чуть стихать, но были достаточно усердны, чтобы оправдать выход на поклон, если бы Джошу этого захотелось.

– Как считаешь, смогу я выжать из них еще один? – ухмыльнувшись, спросил Джош.

– Вперед! – ответил Стивен, теперь полный благожелательности по отношению к старому приятелю.

Джош повернулся и медленно вышел на сцену, вытирая лоб рукавом пропотевшей изысканной рубашки, и аплодисменты публики снова загремели, когда он встал на авансцене, медленно оглядывая всех, галерку вверху и партер внизу, аплодируя публике в ответ, благодаря их и хваля.

Стивен К. Маккуин, невидимо стоящий за кулисами и потеющий в своем черном трико, посмотрел на собственные руки и, к своему удивлению, обнаружил, что тоже аплодирует.

Драматургия кухонной мойки[10]

Стивена, еще подростком влюбившегося в британские фильмы пятидесятых и шестидесятых, которые показывали по телевизору, всегда очаровывали упоминания об «однушках». Ему нравилось воображать самого себя – в черно-белом исполнении, что-то из типажей Альберта Финни, – как он живет в убого-романтических меблированных комнатах, выходящих на железнодорожные пути, платит два фунта шесть пенсов в неделю, курит дешевые «Вудбайн», слушает традиционный джаз и яростно молотит по пишущей машинке, а вокруг на цыпочках ходит Джули Кристи в его старой рубашке. Вот это жизнь для меня. Когда-нибудь, думал юный Стивен, зачарованный видением, когда-нибудь у меня будет собственная однушка, едва ли подозревая, что это единственная из его фантазий, которой суждено стать реальностью.

Агенты по недвижимости, конечно же, в реальности не называли ее «однушкой». Они именовали эту квартирку студией, намекая, что в ней можно хоть жить, хоть записывать новый альбом – выбор за вами. Студия располагалась в спальном районе, на безымянной территории между Баттерси и Вандсвортом. В подобных местах каждый фонарный столб украшен гирляндой из ржавеющих велосипедных рам. Небольшой ряд магазинчиков предлагал все необходимые местные прелести: китайскую забегаловку, винный магазин, прачечную, опасный для здоровья бакалейный магазин «Прайс£ейверс» с продуктами из стран Варшавского договора, где пакет «Витабикса» стоил 3,92 фунта, и ужасающий паб «Леди Макбет» – ярко освещенное заведение для уголовников, бессчетное число раз оштрафованное за отсутствие лицензии.

Эпическое путешествие Стивена домой состояло из поездки на метро до вокзала Виктория, с пересадкой на «Грин-парк», электрички до станции Клэпхем-Джанкшен, затем блуждающий автобус «Хоппа», везущий людей из гостиниц в аэропорт. И под конец – бодрые, но бьющие по нервам пятнадцать минут пешком: мимо «Чикен Коттедж», «Чикен Виллидж» и «Уорлд оф чикен-энд-рибз», потом дальше, к «Айдахо фрайд чикен» – Айдахо остался последним американским штатом, которому даровали собственную франшизу на жареных цыплят в Южном Лондоне. Затем Стивен прошел сквозь строй диких детей, стоящих в дверях и приветствующих его позднее возвращение сердечными дружескими воплями: «Кретин/дрочила/задница». Он отпер анонимную входную дверь цвета горчичных хлопьев, и дух сомнительной жареной птицы понесся вместе с ним вверх по узкой серой лестнице.

На площадке второго этажа на него налетела миссис Доллис, соседка, – крошечная агрессивная пожилая дама с ошеломительно случайным набором сохранившихся зубов: как будто ей на десны набросали гальки. Она внезапно высунула голову из своей двери, превратив площадку второго этажа в персональный поезд-призрак Стивена.

– Лисы снова побывали у мусорных баков, – ворчливо пожаловалась она.

– Правда, миссис Доллис?

– Там теперь везде куриная кожа. Отвратительно.

– Ну-у, разве за это отвечает не магазин?

– Уж точно не я.

– Утром я с этим разберусь, миссис Доллис, хорошо?

Она демонстративно застонала, как будто сосед каким-то образом был замешан в программе, обучающей лис добираться до баков, и Стивен продолжил свой путь наверх, к себе в квартиру. Он дважды повернул в замке ключ, вошел и тут же опустил ветшающие жалюзи, чуть маловатые для окна, отсекая слепящий натриевый свет уличных фонарей.

В квартире были две меблированные комнаты. Если в Англии принято говорить про тесное помещение типа «кошку некуда швырнуть», то справедливости ради следует отметить, что уже упомянутая гостиная-спальня была чуть-чуть больше; хотя, попадись ему под руку кошка, Стивен почти наверняка куда-нибудь бы зашвырнул ее. Без особых ожиданий он нажал кнопку на автоответчике – стареющем и устаревающем, телесного цвета, со специально встроенной функцией «злорадство». С непередаваемой сардонической интонацией тот проинформировал хозяина: «Вы (кто же еще?) получили (всего) ОДНО новое сообщение».

Он нажал на «Воспроизвести».

– Привет, пап. Это Софи…

Стивен улыбнулся.

– Привет-приветик, Софс, – сказал он в пространство сентиментальным, глуповатым тоном, который немало смутил бы Софи, если бы она оказалась тут и услышала его.

Дочка продолжала своим официальным телефонным голоском, как у детского говорящего будильника:

– Это я просто чтобы сказать, что очень хочу увидеть тебя на следующей неделе, и… и это все, правда. Мама тут, она тоже хочет сказать кое-что…

Кое-что. Стивен нахмурился и инстинктивно отступил от автоответчика. Послышалось шуршание – телефон сменил пользователя, – и заговорила его бывшая жена, тихо, со своим мягким йоркширским акцентом:

– Привет. Очевидно, ты сейчас на сцене, отдаешь публике все, а потом это самое все вернется в балаган Джуди Денч в виде шарады и пары песенок из спектакля или типа того, но не забудь: понедельник. Надеюсь, ты запланировал на этот раз что-нибудь получше, чем старое кино, как тогда. – Затем тише: – Итак, на всякий случай предупреждаю: Колин взял короткий отпуск и, скорее всего, тоже будет здесь… – (Стивен оскалил зубы и погрозил автоответчику кулаком.) – Так что никаких столкновений, ни словесных, ни иных. Постарайтесь и будьте милы друг с другом. Ради Софи. Пожалуйста.

Стивен нажал на «Удалить» с несколько большей, чем необходимо, злостью, затем, продолжая морщить нос и скалиться, а также пинать все вокруг, но не слишком сильно, прошел к другой двери – на мини-кухню, с акцентом на «мини». Здесь маленький пластиковый стол сражался за пространство линолеума с мойкой, водонагревателем, ревущим, словно реактивный двигатель, и газовой плитой-убийцей. Несмотря на постоянные старания Стивена держать кухню в чистоте и порядке, в этой клетушке сохранялся смутный запах брожения, как внутри школьной коробки для ланча. Источники запаха оставались неясны: холодильника в настоящий момент не было – последний из череды недавно совершил самоубийство, а может, его погубила плита. В промежутке между холодильниками Стивену удавалось хранить молоко для чая на подоконнике; как временное решение это вполне годилось. На самом деле эта студия была создана не для масштабных развлечений, а для одинокого пьянства, рыданий и поглощения фастфуда.

Все еще скалясь в пространство, Стивен зашел в ванную или, точнее, душевую, где туалет, раковина и капризный душ сгрудились так тесно, что, в принципе, было возможно принимать душ и чистить зубы, сидя на унитазе. Там он яростно помочился, одновременно обшаривая шкафчик в поисках какого-нибудь завалявшегося антибиотика, чтобы дать отпор надвигающейся ангине. В совершенно закономерном приступе безумия предыдущий владелец выкрасил ванную в темно-кровавый с проблеском цвет, и Стивен твердо решил, что когда-нибудь, когда соберется с силами, займется эпическим подвигом перекрашивания стен в какой-нибудь менее гнетущий колер – восемь слоев цвета магнолии, пожалуй, подойдут. А пока ему все время казалось, будто он принимает душ на месте преступления.

Конечно, перекраской стен можно изменить далеко не все. Приходилось признать, что эта квартира была ужасной, ужасной ошибкой. Стивен купил ее в спешке, в туманные от безумного пьянства и горя недели после гибели своего брака – как место, где можно побыть одному и прочистить голову: нора, убежище, паллиатив, временное решение, пока не осядет пыль и жизнь не повернет к лучшему. Возможно, со временем получится улучшить квартирку, превратить ее в кайфовое и понтовое компактное холостяцкое обиталище – с такой идеей он обзавелся священными для взрослых мужчин, живущих в одиночестве, вещами: игровой приставкой, быстрым Интернетом и DVD-проигрывателем. И теперь он просиживал здесь большинство вечеров: смотрел старые фильмы, пил и, напившись, изо всех сил удерживался, чтобы не позвонить Алисон. Главным саундтреком этого периода было щелканье вилки, распечатывающей новый фильм, или контейнер с готовой едой; так он получил суровый, но внятный урок: ни за что не вкладывай деньги в собственность, если ты пьян и/или погряз в клинической депрессии. Мало-помалу месяцы сложились в годы – уже два, – а он все торчал здесь, сокрушенный и лишенный холодильника. Этакая мисс Хэвишем с «PlayStation 2».

Однако нет никакого смысла застревать в этом. Надо сохранять оптимизм. Быть бодрым и жизнерадостным. Судьба просто обязана вскоре перемениться. Стивен нашел какие-то загадочные антибиотики: огромные желто-черные древние штуковины, похожие на шершней. Во время развода Алисон позволила ему забрать все оставшиеся лекарства. Он не мог точно вспомнить, для чего изначально предназначались эти, но антибиотик есть антибиотик. Вернувшись в кухню, он налил себе стакан красного вина, проглотил одну пилюлю и, сразу почувствовав себя лучше, решил посмотреть кино. В гостиной он вытащил из-под кровати свою главную ценность: цифровой видеопроектор «Тошиба ТХ 500».

Конечно, ничто не сравнится с ощущением настоящего кинотеатра. Но накануне предыдущего Рождества Стивен неожиданно получил немного больше денег за низкобюджетный образовательный фильм на DVD «Белка Сэмми поет любимые детские песенки», в котором он играл вышеназванную белку. Это была низшая точка как в его карьере, так и в жизни, однако наградой стал цифровой видеопроектор, подключенный к DVD-плееру, он проецировал на стену изображение размером восемь на шесть футов, с совсем небольшой потерей резкости, отчего однушка Стивена превращалась в частный кинозал. Для полного ощущения кинотеатра не хватало самой малости: запаха попкорна, шелеста разворачиваемых конфет и присутствия еще хотя бы одного человеческого существа.

Белая стена напротив дивана заменяла экран. Три больших плаката в рамках: «Серпико», «Головокружение» и «Крестный отец – 2» – привносили немного Голливуда в Юго-Западный Лондон. Стивен снял плакаты, аккуратно прислонил их к стене, затем угнездил на табуретке стопку книг, воткнул DVD-плеер в проектор и включил его. Комната мгновенно озарилась сверхъестественным, почти радиоактивным синевато-белым сиянием.

Он повернулся к рядам DVD-дисков и кассет. Из собственных киноработ у Стивена имелись: эпизод в сериале «Отделение скорой помощи» на кассете (Велокурьер-Астматик – роль без слов, вся состоящая из сопения и хрипов), трогательный обреченный Второй Мальчик по Вызову в «Вайс-сити» – маленькая роль в бесконечной, по ощущениям, короткометражке и математическая программа для Открытого университета, где он изображал Квадратное Уравнение. Также ему достался подарочный DVD «Белка Сэмми поет любимые детские песенки» – не режиссерская версия, но с шестью вырезанными сценами и караоке-текстом. Этот трофей, все еще завернутый в целлофан, Стивен прятал поглубже в шкафу, под стопкой джемперов. Ничего из этого смотреть ему не хотелось. Он долго созерцал «Манхэттен», «Полуночный ковбой» и «На последнем дыхании», пока не решил, что, да, настроение у него подходящее для фильма «К северу через северо-запад». Кэри Грант и Джеймс Мейсон, вместе.

Стивен налил еще немного вина, посмотрел первые сцены: холостяк и дамский угодник, приятный во всех отношениях, на Манхэттене пятидесятых, и решил, что вот так, как Кэри Грант, и надо идти на вечеринку к Джошу. На его мысленном киноэкране возник пентхаус Джоша, где он сам в смокинге безупречного покроя, держа наполненный до краев бокал мартини – элегантно, но не по-дамски, – стоит в центре круга прочих гостей вечеринки: у женщин головы слегка наклонены набок, губы приоткрыты, на лицах мужчин, застывших чуть поодаль, уважение, даже почтение, – и все они внимают каждому его слову. К некоторому своему сожалению, Стивен не смог представить, что же такое он рассказывал, но знал: по завершении его монолога вся группа должна запрокинуть головы в могучем приступе восхищенного хохота.

Еще он вообразил, как добрый приятель и наставник Джош Харпер смотрит на него через зал, одобрительно улыбается, поднимает в его честь бокал с мартини, приветствуя коллегу и друга в своем мире, а Стивен улыбается в ответ и тоже поднимает бокал.

Кэри Грант

Как у большинства людей, живущих в огромном городе, у Стивена имелось постоянное зудящее подозрение, что все проводят время намного, намного интереснее, чем он.

Каждый вечер, направляясь домой на автобусе, он видел людей с бутылками в руках и убеждал себя, что они едут на какое-нибудь экстраординарное мероприятие: вечеринку в лодке на Темзе, или в бассейне, или где-нибудь на железнодорожном мосту – туда, где туалетные кабинки используются только для секса, или приема наркотиков, или занятий сексом во время приема наркотиков. Он проходил мимо ресторанов и наблюдал, как парочки держатся за руки или толпы друзей вопят кому-то «С днем рождения!», а счастливчик разворачивает подарки, или все чокаются бокалами, или хохочут над шуткой только для их тесного круга. Газеты и журналы ежедневно дразнили его всем тем, что он не сможет сделать, одаренными, интересными, привлекательными людьми, с которыми ему не удастся встретиться на вечеринках в тех местах, где ему не стоит и надеяться когда-нибудь жить. Зачем, недоумевал он, узнавать, что Шордич – это новый Примроуз-Хилл, Бермондси – новый Лэдброук-Гроув, когда сам ты живешь в непонятном безымянном районе между Вандсвортом и Баттерси, в новом Нигде? Каждый день проходят выставки, и премьеры, и мастер-классы по сальсе, и поэтические чтения, и политические встречи, и занятия по силовой йоге, и фейерверки, и концерты экспериментальной музыки, и открытия превосходных ресторанов в стиле «новая волна» с китайскими пельменями, и отвязные вечеринки «без рубашек» для «готовых ко всему», а конкретно тебе все это попробовать не удастся. Для Стивена Лондон был не столько городом, который никогда не спит, сколько городом, спящим свои честные девять часов в сутки.

Но сегодня не тот случай. Сегодня он воспользуется всеми шансами, и действительно уйдет из квартиры, и встретится с миром лицом к лицу, и займет свое законное место в модном, быстро бьющемся сердце всего сущего. Это начало новой эры, нового Стивена К. Маккуина. Больше ему не суждено стоять на улице, прижавшись лицом к стеклу. Джош позвал его к себе, и никогда уже не будут его вечера проходить под треск обертки готовой еды, вспарываемой вилкой. Поднимаясь на лифте на станции метро «Чок-Фарм», Стивен взглянул на свое отражение, еще на полдюйма расслабил галстук, взъерошил волосы и, чтобы потренироваться в светскости, нацепил на лицо выражение, которым намеревался пользоваться, болтая с прекрасными женщинами. Вынужденный признать, что в целом выглядит сравнительно неплохо, он стильно подмигнул, сунул в рот антибиотик – просто так, из чистого декадентства – и подавил рвотный рефлекс, когда пилюля прошлась по задней стенке глотки. Потом, шагнув в вечер, он сверился со страницей, которую бесшабашно вырвал из каталога «От А до Я», и двинулся вперед, на безумную звездную вечеринку.

Чрезвычайно важно, думал он, чтобы сегодня все прошло отлично. Суперважно, чтобы я собрался и сыграл хорошо.


Стивен нажал кнопку звонка на высоких, с колючей проволокой поверху, окованных железом воротах, которые отгораживали этот перестроенный склад от диких дебрей Примроуз-Хилла. Высокотехнологичная служба охраны явно имела немалое значение для Джоша, и Стивен подумал, что уж здесь-то ему наверняка просканировали сетчатку. Наконец замок щелкнул и открылся. Снаружи ничего особенного, подумал Стивен, пересекая обширную, мокрую от дождя бетонированную площадку, служившую как бы крепостным рвом перед длинным, низким зданием из красного кирпича. Но почему так тихо? Возможно, безумная вечеринка еще недостаточно обезумела. А может, вечеринка не удалась. Вдруг у Джоша Харпера и в самом деле получилась неудачная вечеринка, как это случается со всеми остальными, нормальными людьми – восемь-девять смущенных, незнакомых друг с другом людей сидят вокруг стола в молчании, поедают сушено-жареный арахис из мисок для утренних хлопьев, может быть, даже смотрят телевизор, а в половине одиннадцатого поспешно уйдут. Но об этом можно только мечтать.

Стивен нашел вход – еще один элемент индустриального стиля, окованный железом, словно дверь склепа, – в последний раз кашлянул, поправил галстук и взъерошил волосы, убедился, что весь собран в центре, сфокусирован и дышит от диафрагмы, а потом нажал кнопку видеофона. На мгновение появилось лицо Джоша, приятно искаженное в «рыбьем глазе» объектива.

– А, это всего лишь Стив Маккуин! – крикнул хозяин в микрофон. – Король карцера один[11].

– Приве-е-ет, Джош! – скорчив рожу, ответил Стивен в сомнительной, неизвестно откуда в нем взявшейся американской манере «хозяина игрового шоу», которой он тут же решил больше никогда, ни в коем случае не пользоваться. Потом помахал бутылкой шампанского перед объективом, как будто она как-то гарантировала впуск. Моя мотивация – быть крутым. Помни: Кэри Грант элегантный, обходительный, но также вполне способный на убийство.

– Так заходи, Большая Шишка. Второй этаж, – сказал Джош.

«Большая Шишка». Откуда, черт побери, он это выкопал? – подумал Стивен. Он намекает, что я толстый или еще на что-то? Стивен очутился на голой бетонной лестничной площадке, с неразборчивой кучей горных велосипедов в углу, и протопал по железным ступеням к еще одной железной двери, у которой обнаружился ожидающий его Джош. Несмотря на обозначенный им самим дресс-код, на хозяине не было темного костюма и галстука. Джош был одет в великолепно сшитую белую рубашку навыпуск, расстегнутую на груди и выставляющую напоказ накачанные мускулы. Образ завершали пиджак в обтяг, мешковатые джинсы с низкой мотней и босые ноги – словом, Джош балансировал на грани между небрежной стильностью и полной безвкусицей. В правой руке Джош держал до краев наполненный бокал мартини – именно таким образом: элегантным не по-дамски.

– Приве-е-ет, Буллит, – протянул Джош.

Из уголка рта у него свисала незажженная сигарета. Стивен заметил, что Джош держит под мышкой пару бонгов, и затрепетал, предчувствуя беду.

– Привет, именинничек! – бодро воскликнул он, напомнив себе, что рад попасть сюда, и помахал шампанским, уже приятно согревшимся в его правой руке.

Джош принял бутылку – вежливо, но на лице его промелькнуло выражение недоумения и неудовольствия, как будто Стивен вручил ему протез конечности.

– О… Шампанское! Клево! Спасибо, приятель, – сказал он, явно смущенный. – Давай я тебе тут все покажу. – И, положив руку Стивену на спину, подтолкнул его вперед, в очередную дверь склепа, которая закрылась за ними с индустриальным лязгом. Затем, вытянув руку и обведя ею пространство, он провозгласил: – Добро пожаловать в мой мир[12].

Стивен тут же заметил в мире Джоша две вещи.

Во-первых, он был огромным, как ночной клуб, перенесенный домой, достаточно большим, чтобы сыграть в мини-футбол, и это дополнительно подчеркивалось настольным футболом в углу, баскетбольным кольцом и несколькими перекладинами для подтягивания, укрепленными на стене. Высокая крыша по всей длине апартаментов состояла из выкрашенных в белый цвет балок и армированного стекла. Винтовая лестница шла вверх, на еще один уровень, отгороженный неяркими прозрачными стенками из ткани, за которыми, предположил Стивен, пряталось со вкусом устроенное гнездышко для эротических услад. Намеренно и искусно подобранная несочетающаяся мебель: стиляжно-китчевые, старые потрескавшиеся кожаные диваны, списанные барные табуреты и хрупкие старинные кресла эпохи королевы Анны – располагалась вокруг футбольного поля маленькими группками, идеальными для улучшения социального взаимодействия, и пусть даже не вся мебель соответствовала высокому вкусу, но элементы дурного вкуса явно демонстрировали правильный дурной вкус. Пол был покрыт какой-то дорогой бесшовной резиной, будто сама квартира была склонна к эксцентричным формам сексуальности, а в дальнем конце зала виднелись два откидных кресла – творения Чарльза Имза – перед внушительным плазменным телеэкраном, сейчас показывающим поставленную на паузу видеоигру – компьютерно сгенерированный футболист застыл в момент пинка. Аккуратные стопки американских комиксов громоздились вдоль стен, а модели «Тысячелетнего сокола», дроид Р2‑Д2 и истребитель «Крестокрыл» служили пресс-папье. Очевидно, в том возрасте, когда обычно ожидают, что человек оставит детские игрушки, Джош, наоборот, решил вложиться в них по-крупному. Электрогитара и барабанная установка, словно темная угроза, притаились в углу рядом с диджейским пультом, а медленное сдержанное «бум-тщ-щ-щ» расслабляющей музычки неопределенного происхождения пульсировало из огромных хай-фай-колонок, установленных высоко на металлических подставках.

Второе, что заметил Стивен в мире Джоша, – это полное отсутствие других гостей.

– О боже, я и правда пришел рановато? – засмеялся Стивен, теперь утративший всю расслабленность.

– Нет, вовсе нет. Если честно, ты даже немного опоздал. Но все равно у тебя еще уйма времени, чтобы познакомиться с остальными.

Джош мягко пошлепал по полу, замешкавшись на полпути, чтобы рассеянно бросить бутылку шампанского в одно из трех старомодных металлических мусорных ведер. Стивен на мгновение ощутил себя оскорбленным, но, проходя мимо, взглянул на ведра и увидел, что они наполнены льдом и, наверное, еще тридцатью бутылками шампанского и водки. Покупной лед. Стивен никогда не видел столько покупного льда.

– Ну и что ты думаешь о моем жилище?

– Тут потрясающе. А что здесь было раньше?

– Заброшенная фабрика зонтиков. Я просто предпочитаю нежилые здания обычным домам, понимаешь? Я осмотрел сотни мест, прежде чем нашел это: банановые склады, хранилища для ковров, бывшие церкви, заброшенные бассейны, библиотеки и школы. Даже съездил на одну старую скотобойню в Уайтчепеле, но там и в самом деле воняло, ну, знаешь, смертью. Так что мы остановились здесь. Ничего особенного, но это наш дом.

В дальнем конце комнаты они свернули в отгороженное ширмой кухонное пространство в индустриальном стиле, где три симпатичных молодых человека с явно дизайнерскими прическами доставали бокалы из картонных коробок, выкладывали тонкие, как золотая фольга, полоски бледной копченой лососины, дробили все новые пакеты со льдом маленьким серебряным молоточком. Все трое были в одинаковых безупречных черных костюмах и галстуках, очень похожих на наряд Стивена.

– Ребята, это знаменитый… – маленький туш на бонгах, – Сти-и-и-ив Маккуин! – сообщил Джош, вызвав почтительные улыбки. – Он будет сегодня вам помогать. Стив, это Сэм, Джон и, извини, я забыл, как тебя зовут…

– Адам, – сказал Адам.

– Как в песне «Не знаю откуда ты»! – сострил Джош, и Адам выдал улыбку, похожую на трещину в ледяном кубике. – Ладно, понял: Адам. О’кей, ребята, это мой добрый друг Стив.

Все трое повернулись с улыбками профессиональных официантов: «Привет, Стив, как жизнь, ты не родственник?», «Приятно познакомиться, Стив», «Ты отлично сыграл в „Буллите“, Стив», но Стивен их не слышал, потому что все еще пытался переварить информацию, все еще пытался увериться, что все понимает правильно. Это заняло некоторое время, но наконец чудовищная реальность ситуации обрела в его сознании устойчивую форму.

Я.

Я не гость.

Меня пригласили на эту вечеринку не в качестве друга.

Меня позвали как официанта.

Я обслуга.

Я.

Я принес бутылку.

Но сейчас говорил Джош, его наниматель Джош говорил что-то о людях, которые придут где-то через полчаса, а это куча времени, и хочет ли Стивен смешивать коктейли, или разносить еду, или срезать серранский хамон с кости, или просто принимать и развешивать пальто, или они все могут делать это по очереди. И спрашивал, умеет ли он очищать устриц, но Стивен не мог ничего разобрать из-за шума в ушах, так что вместо ответа спросил:

– Есть тут туалет, куда можно быстро сбегать?

– Конечно. Можешь даже медленно сбегать! – схохмил Джош, и один из официантов выдал обязательный при пятнадцати фунтах за час угодливый смешок. – На другой стороне комнаты, слева.

– Большое спасибо, – удалось выдавить Стивену совсем уж формально.

Деревянным шагом он направился через зал, как будто только что научился ходить, и остановился лишь дюймов за двенадцать до стены. Никаких признаков двери не обнаруживалось. Стивен посмотрел в обе стороны вдоль стены: не-а, определенно ничего похожего. Ему было отчаянно необходимо оказаться сейчас по другую сторону двери, любой двери, но здесь явно не было никакой. Он подумал, не пробить ли дверь ногой, но стены выглядели слишком солидными, так что он выжал из себя подобие улыбки, потренировался, глядя в стену, прочно приклеил ее к лицу, а затем отправился обратно на кухню, где Джош показывал одному из официантов – кажется, Адаму, – как правильно открывать устриц.

– …и кладешь раковину на ладонь плоско…

– Ау, Джош?

– …так, чтобы не потерять драгоценные соки…

– Джош, извини, я не могу…

– Это самое лучшее в устрице: сок…

– Джош, эй… ДЖОШ!

– Мистер Маккуин?

– Кажется, я не могу найти туалет.

– Это потайная дверь. Если посмотришь внимательно, то увидишь… – Джош вздохнул, нетерпеливо сунул устрицу, со всеми драгоценными соками, в руку Адаму и вывел Стивена из кухни.

Выходя за ним, Стивен оглянулся – как раз вовремя, чтобы увидеть, как Адам берет открывалку для устриц за ручку, будто раздумывает, не приложить ли ею Джоша по макушке.

Джош в это время приобнял Стивена за плечо и указал на противоположную стену:

– Вон, видишь прямоугольник? – (И действительно, Стивен сумел различить неясные очертания двери.) – Вон сортир. Потайные двери, сечешь? Как в старом замке или в чем-то таком. Круто, а?

– Обалденно, – сказал Стивен, стараясь не слишком шевелить лицом, чтобы не сморщиться.

– И должно быть обалденно. Это стоило мне гребаную кучу денег… – подчеркнул Джош и направился обратно в кухню. – Просто мягко толкни, и она откроется…

Стивен толкнул край двери, и она действительно открылась с футуристическим пневматическим шипением. Оказавшись в безопасности внутри, он повернулся, запер дверь, постоял, прижавшись к ней лбом, и издал долгое тонкое слабоумное гудение – такой звук можно услышать в больничных драмах, когда отключается машина жизнеобеспечения. Ванная шла углом в форме буквы «Г», большая и шикарная, черная с бронзой, освещенная только группкой чайных свечек и свечой, ароматизированной жасмином, и только когда раздался тихий искусственный кашель, Стивен понял, что здесь есть кто-то еще.

Привлекательная женщина с коротко стриженными черными волосами, в облегающем черном платье до колена, сидела на биде, положив ногу на ногу, и курила сигарету.

– У вас там все о’кей? – спросила она с американским акцентом.

Стивен перестал гудеть.

– Ой, извините, я не знал… – пробормотал он, запинаясь и подчеркнуто глядя в потолок.

– Да ладно, я не делаю ничего… интимного, – равнодушно ответила женщина, и Стивен осторожно опустил взгляд вниз, на ее скрещенные ноги – просто чтобы проверить. Нет, она, похоже, не делала ничего интимного, просто спокойно сидела на биде, просто курила. – Удивительно, но в этом доме тут единственное удобное сиденье, – сообщила она с американским, пожалуй нью-йоркским, акцентом. Ее глаза были очень темными, рот большим и красным, и Стивен узнал в ней, вспомнив короткий разговор на вечеринке после премьеры, жену Джоша Нору. – Вы один из официантов, да?

– Вроде того.

– Ну уж конечно, вы знаете, гость вы или официант… – сказала она, глубоко затягиваясь.

– Да, можно было бы подумать и так. – Нора выглядела озадаченной, и Стивен решил сменить тему. – Может, вас оставить?.. – спросил он, чувствуя, что каким-то образом рассекретил ее тайное убежище.

– Да нет, все нормально, – бодро ответила она, вставая и пальцем стирая что-то с уголка глаза. – Теперь здесь все ваше! Отрывайтесь! – Она подняла крышку унитаза, бросила туда сигарету, послушала, как та шипит, и повернулась к Стивену: – Можно вас кое о чем спросить?

– Легко.

– Что вы думаете об этом платье? – Она встала прямо, откинув плечи назад, придерживая платье на бедрах, и потянула вниз так, что оно туго натянулось на теле. – Джош сказал, я выгляжу в нем жирной.

– Так и сказал? Жирной?

– Ну конечно, он не сказал «жирной». Точное слово, которое он выбрал, – «пышная», но имел-то в виду «жирная». Как думаете, мне сходить переодеться?

– Вовсе нет. Думаю, вы выглядите здорово, – сказал Стивен, потому что это было правдой.

– «Здорово» в смысле «здоровенная», да?

– «Здорово» в смысле «потрясающая».

– «Здорово» в смысле «потрясающая», – повторила она, передразнивая его акцент. – Ладно, сердечно вас благодарю, вы настоящий джентльмен.

Стивен питал изрядную слабость к американцам, пытающимся изобразить английский акцент, и сам себя удивил, улыбнувшись. Нора улыбнулась в ответ, пожалуй, несколько нервно, глядя в пол чуть покрасневшими глазами.

– Кстати, а вы знаете, что издавали странные звуки?

– Когда?

– Только что.

– Правда?

– Угу, что-то вроде гудения. Вот такие. – И она плотно закрыла глаза и издала такой же звук.

– Да, я действительно иногда так делаю. Это нервное.

– И помогает?

– На самом деле нет.

– Вот досада, я собиралась попробовать. Но с чего бы вам нервничать? Вы же профессионал, разве нет?

– Да, да. Полагаю, что да.

– Ну вот то-то же. Вам хоть платят за то, что вы здесь. – Нора посмотрела на дверь, к которой прислонялся Стивен. Отступив в сторону, чтобы выпустить ее, он обнаружил, что дверь почему-то не открывается, как ни дергай за ручку. – А вы не хотите сначала ее отпереть?

Он отпер.

– Ладно, я пошла… – сказала она и сделала глубокий вдох, как перед прыжком в прорубь, потом сглотнула и вышла в зал, оставив Стивена одного.

Он подождал секунду, затем быстро запер дверь и тяжело опустился на место миссис Харпер на биде. Он зажег сигарету, попытавшись выкурить ее всю за одну затяжку, потом закрыл глаза и плотно прижал веки кончиками пальцев, пока не появились белые вспышки света, и попытался вообразить, что сделал бы Кэри Грант в точно таких же обстоятельствах.

И сразу обнаружил, что нелегко вообразить Кэри Гранта в точно таких же обстоятельствах.

Дело было не столько в статусе официанта. Он много раз работал официантом до сих пор и не сомневался, что будет работать официантом еще неоднократно, и это его нисколько не беспокоило – в конце концов, работа как работа. Но в данной ситуации его чрезвычайно раздражала трата двадцати пяти фунтов: бутылка шампанского покупалась как подарок предполагаемому другу, но теперь ему придется подавать это самое шампанское каким-то незнакомым людям, а потом еще мыть за ними бокалы. Он припомнил тот вечер и разговор в кулисах, пытаясь понять, откуда взялась эта ужасная ошибка. Как сказал тогда Джош, точные слова? «Можно тебя позвать?..», «Работенка в костюме и галстуке?», «Я бы очень оценил?» Разумеется, простая правда состоит в том, что Джош постеснялся произнести слово «официант». То, что Стивен принял за руку дружбы, на самом деле оказалось вручением ему полной пепельницы.

Где-то далеко он услышал щелканье пленки на контейнере с готовой едой, вскрываемой вилкой.

Он серьезно обдумал, не вылезти ли из окна, но оно было слишком высоким и маленьким. Прямое же и откровенное признание ошибки сдвинет унижение еще на ступеньку ниже: Стивен представил смущенный и сочувственный взгляд Джоша. Нет, конечно же, единственный зрелый, разумный шаг – симулировать внезапную болезнь. Немного притворства: в конце концов, это его ремесло. Он начал мысленно листать медицинский словарь, который держал в голове на такой экстренный случай: грудная жаба – нет, бери-бери – нет, холера – нет. Инсульт – это уж чересчур, ангина – слабовато, синдром раздраженного кишечника – слишком интимно. Есть ли простой и быстрый способ устроить себе коллапс легкого? Стивен решил остановиться на серьезном пищевом отравлении – идеально правдоподобно, если учесть, что чувствует он себя так, будто его сейчас стошнит. Положив ладонь на живот и зажав его, будто только что получил туда пулю, Стивен чуть наклонился, потренировался перед зеркалом делать тошнотное лицо, заглотил еще одну пилюлю сомнительного антибиотика, без нужды спустил воду в унитазе и вышел в комнату.

Музыка стала громче – обычная, ничем не примечательная танцевальная попса для коктейль-баров, – а Джош горбился над диджейскими пультами, слегка покачиваясь, плотно закрыв глаза и высунув кончик языка. Один динамик наушников был прижат к его уху, и весь он сконцентрировался на том, чтобы гладко переключиться между двумя идентичными на первый взгляд записями.

– Джош, я…

– Э-э-э-э-эй! Стефани, Стиваруни, Стивстер, – пробубнил Джош, словно какой-то вырядившийся в шмотки от-кутюр деревенский дурачок. – Я как раз хотел устроить вам бурную овацию за вашу работу, – прокричал он, выбираясь из-за пульта и обнимая Стивена за плечи. – Ненавижу, когда на вечеринке приходится беспокоиться, чтобы у всех было налито, все убиралось и за прочую хрень.

– Да не стоит, я просто…

– И, строго между нами, эти ребята… – кивнул он на трио официантов в кухне, – они все так себя держат, если ты понимаешь, о чем я, как будто, блин, слишком хороши для такой работы и все такое. Плюс они чертовски дорого стоят, так что лучше, если денежки перейдут к кому-то знакомому. Ну, ты понимаешь. А ты ведь, я думаю, уже занимался такими штуками раньше? Официантил?

– Да-да, Джош, – ответил Стивен, вытаскивая из кармана пыльную упаковку от антибиотика, чтобы подсунуть ее как предлог. – Дело в том, что я чувствую себя немного…

– И коктейли знаешь? Ну, самые основы миксологии, а? В смысле, не всякое сложное, а «водку-мартини», «маргариту» и прочую фигню.

– Ну да, конечно, но…

– И почему ты тогда не занимаешься этим, чтобы хоть с чего-нибудь начать? И будет тебе за это, скажем, десять, нет, пятнадцать фунтов в час, а? – Теперь он держал Стивена за плечи, чуть ли не прижимаясь лицом к лицу, и пристально смотрел на него своими дорогостоящими голубыми глазами, будто собираясь поцеловать, и Стивен почувствовал, что если сейчас достаточно быстро и резко опустить голову, то легко можно сломать Джошу нос.

Стивен подумал о деньгах, которые потратил на бутылку шампанского, о надвигающейся безработице, об ипотеке на эту чертову дыру, об отсутствии холодильника, о рождественском подарке для дочери. Потом проделал в голове некоторые расчеты: пятнадцать фунтов на шесть часов, может, и все семь…

– Пятнадцать – это уж чересчур, – наконец сказал он.

– Ерунда. Ты этого достоин! – возразил Джош, чуть сжимая его плечи, и Стивен против воли почувствовал себя польщенным – да уж, он и вправду достоин по меньшей мере пятнадцати фунтов в час. – Кроме того, тебе же надо сколько-то вернуть, так? – добавил Джош.

– Ну ладно, – в конце концов сдался Стивен.

– Вот и чудненько! Подсоби нам с этими китайскими фонариками, а? – гаркнул Джош и пошлепал прочь.

В дальнем конце комнаты, по другую сторону бескрайних просторов черного наливного резинового покрытия и островков китчевой мебели, Стивен увидел Нору Харпер. Она лежала на видавшем виды кожаном диване, листала журнал, держа в руке бутылку пива, которую вдруг подняла и наклонила в его сторону, а потом чуть помахала ему кончиками пальцев и улыбнулась. По крайней мере, Стивен решил, что улыбнулась: на таком расстоянии было не разобрать.

«Пристегните ремни, будет бурная ночка»[13]

И через полчаса начали прибывать звездные гости.

В основном это были актеры – по большей части от давно за двадцать до слегка за тридцать, – знакомые Стивену по телику: кто по высококлассным костюмным фильмам, кто по остросюжетным сериалам и скетчевым шоу в стиле «новая волна», а кто-то и по самым умным из рекламных роликов. Крутая Стервозная Девица, главная голливудская надежда Британии, пара сверхмодно одетых, жестоких, но привлекательных гангстеров из детективных фильмов, Юрист по нетрадиционным кампаниям со сложной личной жизнью и столько харизматичных, но проблемных Хирургов, мускулистых Врачей и бойких Медсестер, что ими можно было бы укомплектовать небольшую деревенскую больницу, в идеале – пятидесятых годов. Появились двадцать восьмая и шестьдесят четвертая Самые Сексуальные Женщины Мира, а также пятнадцатый Самый Талантливый Человек до тридцати, восьмой и четырнадцатый Самые Влиятельные Люди в Комедии, а на низком итальянском диванчике Хитклифф последней модели флиртовал со свежайшей версией Джейн Эйр под наблюдением Николаса Никльби.

Были здесь теле– и кинопродюсеры, режиссеры и кастинг-агенты – люди, которым Стивен регулярно рассылал одно и то же письмо вот уже одиннадцать лет: «Дорогой Х, мне известно, что скоро Вы будете набирать актеров для съемок Y, и я полагаю, что идеально подхожу для роли Z. К письму я прилагаю резюме, от восьми до десяти фотографий и конверт с обратным адресом. Рад буду встретиться и познакомиться с Вами, и т. д., и т. д.». И вот наконец-то здесь Стивен и вправду с ними встретился, а если и не познакомился в полном смысле этого слова, то, по крайней мере, предлагал им закуски и салфетки, чтобы убрать крошки. Поначалу он волновался, что его могут узнать: «Не вы ли тот молодой человек, который писал мне в девяносто шестом, прося рассмотреть вашу кандидатуру на роль Пера Гюнта?», но довольно быстро понял: ничто не делает человека невидимым столь же эффективно, как большое белое китайское блюдо с цыпленком под ореховым соусом.

Повсюду мелькали, держась поближе к своим, молодые аристократы, наследники и наследницы, предприниматели, военная элита: подтянутые, элегантные, блестящие мужчины и женщины со знакомыми фамилиями и медовым октябрьским загаром. Стивен узнавал их, поскольку иногда ловил себя на том, что с любопытством, попахивающим мазохизмом, внимательно изучает страницы ежедневных журналов с фотографиями ярко освещенных, веселых сборищ вот таких людей, у которых на кончиках пальцев словно бы навеки проплавились бороздки от или для бокалов с шампанским. Они носили винтажные шелковые платья, прекрасно скроенные пиджаки и искусно выцветшие джинсы с низкой талией, все время угрожавшие сползти до щиколоток и удерживавшиеся только на изящно вырезанных тазовых костях, выступающих по причине канапе-диеты. Неизменно вежливые, эти люди улыбались и благодарили Стивена за то, что он подливал им шампанское, странным невнятным отсутствующим тоном, впитанным где-то между Шропширом и палатками рынка в Шордиче. Было здесь и некоторое количество моделей, знакомых по рекламным кампаниям скандальной откровенности и фотосессиям для мужских модных журналов, – гротескно привлекательные женщины, чьи имена от Стивена ускользали, но с чьими грудями и ягодицами он свел обескураживающе близкое знакомство; женщины в платьях из секонд-хенда и бижутерии от «Топ шоп», с напомаженными и зализанными во всех мыслимых направлениях волосами, как будто их кто-то обязал выглядеть так демонстративно небрежно и уныло, как только возможно, потому что иначе просто нечестно.

Собрались также и дети – типа «актер/модель/ребенок» – вызывающе одетые милые малютки в сшитых у портных джинсовых комбинезонах, нахально выпрашивающие глоточек шампанского и ползающие на четвереньках под столом с едой, по локоть перепачканные натуральным копченым лососем. Стивен обнаружил, что подает шампанское прилично беременной женщине, элегантной и безмятежной смуглой красотке с роскошным бюстом в низком вырезе платья, с животом столь идеально округлым и высоким, что воображение начинало утверждать, будто он увеличен хирургическим путем. Другие гости собрались вокруг, стремясь погладить этот шар, настолько притягательный, что если бы не полный поднос сосисок в медово-горчичном соусе, то Стивен тоже бы с удовольствием его погладил. Правда, он подозревал, что от этого у дамы мог и выкидыш случиться.

Стивен припомнил беременность Алисон: девять долгих капризно-раздражительных месяцев безработицы в подвальной квартире в Камберуэлле, которую они снимали вместе с другой семьей. Он попытался убедить себя, что тот период был трудным, зато волшебным, но его предательски твердая память говорила о сырой одежде, не сохшей на едва живом складском обогревателе, и об Алисон, обрюзгшей и раздувшейся, злой и молчаливо негодующей, бродящей по дому в серых спортивных штанах, поедающей хлопья с отрубями прямо из коробки с целью непрекращающейся борьбы с запорами. Но если не считать аккуратную, небольшую округлость, смуглая женщина на вечеринке была столь же стройной и грациозной, как нотная запись. Стивен постоял немного, глазея на нее, заблудившись в своих мыслях и воспоминаниях, пока беременная женщина и ее группа поддержки не перестали разговаривать и не повернулись к нему.

Он быстро поспешил прочь, чтобы раздобыть «Морской бриз», «только на этот раз с нормальным бухлом», который заказал очень пьяный и воинственный Эксцентричный Телекомик. «Меняю секс на наркотики» гласила надпись в ретро-стиле на футболке под его пиджаком – слоган, обладающий несомненным достоинством одновременно забавности и буквальной правдивости.

Тем временем Джош оглядел созданную им вечеринку и увидел, что это здорово-здорово. Он слонялся повсюду в своей длинной белой незастегнутой рубашке, называя Майклов Микстерами, а Джонов Джонаруни, распространяя блаженные улыбки и самоуничижительные анекдоты, совершая магические трюки, катая модных милых малюток на плечах и сверкая ямочками на щеках для их восхищенных мамаш. В какой-то момент Стивен заметил, как он и впрямь обнюхивает головку младенца. Казалось, Джош был всюду одновременно, и везде, куда он приходил, люди фотографировались с ним на мобильные телефоны: в доказательство того, что они действительно там были, действительно с ним знакомы.

– Как все идет, приятель, хорошо? – спросил он, подмигивая, наклоняя голову и стреляя из воображаемого пистолета в Стивена, когда тот направлялся в кухню.

Стивен нес поднос тарталеток с козьим сыром, так что не мог выстрелить в ответ.

На кухне он смешал и взболтал «Морской бриз», наполнил бокал до кромки, затем выпил остатки коктейля прямо из шейкера и попытался убедить себя, что прекрасно проводит время. Может, на самом деле ему нравится быть кислолицым ироничным наблюдателем из-под лестницы, а бокалы, которые он сгружает в посудомойку, наполовину полны, а не наполовину пусты. Конечно, выпивка помогала – с начала вечеринки он пил без разбора пиво из бутылок и шампанское из бокалов, так что теперь ощущал приятную дурманную воскресную теплоту во всем теле. Он отодрал пармскую ветчину от палки несезонной спаржи и стал ее медленно есть, прислонившись к цинковому столу, пока Адам, явный вожак всей троицы, яростно, словно гранаты, забрасывал в какую-то промышленную соковыжималку апельсины.

– …мелкая стерва и правда попросила меня выкинуть ее жвачку, положила ее мне в руку, потому что ей самой, блин, слишком лениво это делать, как будто я хренова домработница…

– И что, ты это сделал?

– Хрена я сделал. Бездарная мелкая корова. Ты видел ее в этом последнем фильме? Боже мой, это был самый худший фильм, какой я вообще смотрел за всю свою жизнь…

– У вас тут все хорошо? – спросила Нора Харпер с бокалом в руке, прислоняясь чуть неуверенно к косяку двери.

– Да, спасибо, – прощебетали оба в унисон.

– Ребята, если вы хотите передохнуть, то не стесняйтесь. Уверена, гости могут немного и сами о себе позаботиться… – Она кривовато и неловко улыбнулась Стивену прямо в лицо, и он вдруг вспомнил, что Эксцентричный Телекомик ждет свой коктейль. Он поспешил было обратно на вечеринку, но когда проходил мимо Норы, та мягко положила ладонь ему на руку.

– Это для кого-то конкретного? – спросила она, глядя на коктейль.

– Это для… – И Стивен кивнул в сторону пьяного комика, который именно в этот момент эксцентрично рыгал в кулак и тушил сигарету о резиновый пол, растирая кончиком кроссовки.

– Эй, ТЫ! – заорала Нора через весь зал, как нью-йоркский полисмен. Пятнадцать человек оглянулись, и комик вопросительно и робко ткнул себя пальцем в грудь. – Да, ты. Ты знаешь, что такое пепельница? – (Он тупо кивнул.) – Умеешь пользоваться? – Он снова кивнул. Теперь люди начали хихикать, и он призвал на помощь свое фирменное придурочное выражение лица, с которым обычно можно было легко сняться с крючка, но Нора еще не закончила. – И подбери это. – (Он посмотрел вниз, на окурок на полу.) – Ты меня слышал? Подбери.

И у комика не было иного выбора, кроме как наклониться, покорно подобрать окурок и сунуть его в карман пиджака.

Нора повернулась обратно к Стивену:

– Скажите, что британцы находят в этом парне?

– Думаю, они находят его чокнутым.

– Ну да, настолько чокнутым, что хочется дать ему в глаз. Можно мне? – спросила она, беря коктейль из руки Стивена. – А вы сами хотите? Вот, можем разделить этот… – И передала ему бокал обратно.

Стивен отхлебнул, и некоторое время они стояли молча, пока Нора пристально разглядывала его лицо сквозь прищур – достаточно долго, чтобы он почувствовал себя неуютно.

– Пожалуй, мне нужно вымыть еще немного бокалов…

Но она остановила его, снова мягко положив ладонь ему на плечо.

– Меня вот что не отпускает: мы раньше не встречались? – объяснила она. – Я имею в виду, где-нибудь еще, кроме туалета?

– Думаю, вы могли видеть меня в театре.

– В театре?

– Мы пообщались, очень коротко, на вечеринке после премьеры. Я вроде как работаю с вашим мужем.

– Вы один из тех ребят, помощников режиссера, да?

– Нет, я актер. Ну, в настоящий момент дублер. В общем, дублер вашего мужа.

– Хотите, чтобы я столкнула его с лестницы? – невозмутимо спросила она. – Сделать так, чтобы это выглядело как случайность? Уж эти винтовые лестницы, полиция ни за что не разберется.

– Возможно, когда-нибудь.

– Или мы можем нанять кого-нибудь. Расходы пополам.

– Я вам сообщу, когда понадобится. – И снова он почувствовал, что надо бы вернуться к работе.

– А что еще вы делаете?

– Что еще? О’кей, помните тот кусочек, в самом конце, когда Байрон уходит к смерти и Призрак открывает ему дверь? Я этот самый Призрак.

– Парень в маске!

– Это я.

– Извините, мне следовало вас узнать!

– Ну, я же в маске, так что…

– Нет, но все равно, вы так здорово это делаете! В чем секрет?

– Практика. Час каждое утро. Открыл-закрыл, открыл-закрыл, закрыл-открыл, открыл-закрыл…

Она издала теплый горловой смешок, и Стивен ощутил легкий румянец удовлетворения, и на мгновение униформа официанта снова стала просто отличным костюмом.

– А мой муж – каково с ним работать?

– Ну, на самом деле я не работаю с ним, но он здорово, очень, очень… – Момент колебания, пока Стивен подыскивал более красочное слово, чем «здорово». – Полон энергии.

– Кое-чего в нем действительно полно. Прошу прощения… Еще раз, как вас зовут?

– Стивен, – и добавил, почти в качестве теста: – Стивен Маккуин.

– Что ж, Стивен, – сказала она, пройдя тест, – возможно, мне не стоит этого говорить, но… вы как, не против? Мой муж вас нанимает… Я что пытаюсь сказать: разве он не ведет себя как полный козел?

– Вовсе нет. Ну, может быть, чуть-чуть. Но все нормально, я уже подрабатывал так раньше, и я не против.

И в этот момент он действительно был не против. В конце концов, впервые за три часа ему смотрели прямо в глаза, впервые к нему отнеслись как к человеческому существу, а не как к ходячему мусорному ведру или разливочному автомату, и Стивен наслаждался разговором с этой язвительной, элегантной, чуть суровой женщиной, неустойчиво прислонившейся к косяку. Они оба разглядывали вечеринку. Двенадцатый Самый Сексуальный Мужчина Мира стоял в центре комнаты – в темных очках, с сигаретой, опасно свисающей с губы, – и жонглировал сатсумами, к изрядному восторгу двадцать восьмой и шестьдесят четвертой Самых Сексуальных Женщин Мира. Даже с чисто статистической точки зрения это было впечатляюще.

– Мой возлюбленный супруг, – протянула Нора, отхлебывая коктейль. – Я очень его люблю, и посмотреть на него, конечно, приятно, но иногда я чувствую себя так, будто вышла замуж за какого-то… одаренного ребенка. – Она вздохнула и выдавила улыбку. – Извините, я не должна плохо о нем говорить, но у нас только что была отвратительная ссора.

– Надеюсь, ничего очень уж серьезного.

– Нет, просто… дурацкий спор.

– Значит, поэтому вам не весело на вечеринке?

– Две сотни вздрюченных кокаином эгоцентриков, втаптывающих спаржу в пол и спрашивающих меня, кто я такая? О, надеюсь, этот вечер никогда не кончится.

Они оба повернулись и оглядели вечеринку. Последнего из детей уже эвакуировали в тихое место, стеклянные столы расцепили, и совершенно внезапно обнаружилась очень, очень длинная очередь, змеящаяся вдоль стены к потайной двери в туалет. По всему пространству на тарелках громоздились груды крошечных сосисок и тарталеток с грибами и нетронутые шампуры с непрожаренной бараниной, а голоса в зале определенно стали более резкими и напряженными. «Я» и «мне», «вау» и «твою мать» летали между высокими голыми стенами – люди не столько разговаривали, сколько швыряли слова друг другу в лицо.

– У меня, кстати, есть. Если вам хочется… – тоном конспиратора сообщила Нора, кладя ладонь ему на предплечье.

– Что?

– Кокаин. Я нахожу, что с ним все это становится немного легче. – И она сжала ноздри, тихо вдохнула, сглотнула – это была первая неприятная вещь, которую она сделала за весь вечер.

Стивен не мог не почувствовать себя несколько разочарованным: неудивительно, что она с таким интересом разговаривает с ним. Наверное, она бы поговорила с кем угодно.

– Только не пока я на работе, – ответил Стивен, чувствуя, что их момент душевной близости прошел. – Я лучше пойду…

И снова Нора положила ладонь ему на плечо.

– Ой, а крышу вы видели? – спросила она, сделав большие глаза. – Вид потрясающий. Пойдемте, я вам покажу.

– Но вам не кажется, что я должен…

– Стивен, извините, вы, видимо, не понимаете: если я услышу еще хоть один анекдот про шоу-бизнес, то начну визжать, и нет никакой гарантии, что остановлюсь. – И Нора продела свою руку ему под локоть, вывела его из кухни и потащила дальше, к ведущей на крышу винтовой лестнице со стеклянными ступенями.

– Быстро, пока они не нашли, где я спрятала бонги…

Они взобрались по лестнице, чуть неуверенно, и как только добрались до люка, открывавшегося вверх, из комнаты внизу в ночной воздух понеслось особенно громогласное, могучее, вибрирующее хоровое «С днем рождения!». Нора оглянулась через плечо, заговорщически улыбнувшись Стивену, и махнула бутылкой в сторону вечеринки:

– Знаете, как можно узнать, что все они актеры?

– Как же?

– Каждый из них чувствует себя здесь как рыба в воде, черт побери!

Две сигареты

Длинная низкая плоская крыша старой фабрики зонтиков была превращена в некий минималистичный городской сад, редко засаженный, но с дорогим деревянным настилом, освещенный гирляндами погодостойких лампочек, превращавших тонкую морось в спецэффект. Стивен поднял воротник на своем пиджаке и сложил руки на груди, покрепче обхватив ими себя. Он никогда не бывал на трансатлантическом океанском лайнере, разве что на пароме до острова Уайт, но смутно подозревал, что вот такое ощущение, наверное, испытываешь, когда стоишь у перил и созерцаешь уходящий кильватер. Что это был за старый сентиментальный фильм с Бетт Дэвис, где дело происходило на океанском лайнере? Там еще кто-то – Пол Хенрейд или Фредрик Марч – держит во рту сразу две сигареты, зажигает их и дает одну Бетт Дэвис. У Стивена в кармане лежали сигареты, и при желании можно было бы попробовать такой фокус. Чувствуя себя пьяным и беспечным, он решил так и сделать.

– Господи, что это вы делаете? – спросила Нора.

– Простите?

– Вы курите по две сигареты сразу?

– Одна для вас. – И Стивен вытащил одну сигарету изо рта и предложил ей. Нора уставилась на сигарету. – Извините, вы не…

– Спасибо. Очень учтиво. Разве что капельку негигиенично. – Она взяла сигарету в рот – немного робко, заметил он. – Джош все время убеждает меня бросить. Говорит, от этого я выгляжу старой – идея, которая его явно ужасает. Я пробовала эти никотиновые пластыри, но мне приходилось налеплять их столько, что нагишом я выглядела как лоскутное одеяло.

Слово «нагишом» секунду висело в ночном воздухе. Стивен попытался сосредоточиться на виде с крыши. Желтые натриевые лампы перестраиваемого вокзала Кингс-Кросс сияли в отдалении, и опять словно сама ситуация требовала совершенно определенного стиля поведения и беседы – язвительного и остроумного, усталого от жизни и элегантного: пожалуй, что-то из Дэвида Нивена.

– А… что вы подарили Джошу на день рождения? – спросил он более прозаично, чем намеревался.

– Новый айпод, – вздохнула она. – Оригинально, да? Я пыталась спорить, но он меня достал. Так что я купила ему новый айпод и велела уже просто заткнуться на этот счет. Выбор был между ним и гребаным самурайским мечом.

– И что же можно подарить человеку, у которого все есть?

– Ну, все связанное со «Звездными войнами» уж точно.

Стивен рассмеялся и искоса взглянул на нее. Норино лицо под блестящей черной челкой казалось круглым и бледным, его разделял на две части большой красный рот, расположенный как-то кривовато под маленьким аккуратным носом, чуть порозовевшим в прохладном осеннем воздухе. У нее были крупные зубы, не такие белые и правильные, каких он ожидал от американки, и на одном из передних зубов виднелась маленькая щербинка, а на другом пятнышко помады; что-то в ее макияже напомнило Стивену девочку, сидящую за туалетным столиком матери. Ее бледная кожа чуть жирновато, но отнюдь не неприятно поблескивала вокруг Т-зоны – по крайней мере, он полагал, что это место так называется, – и небольшие комочки теней виднелись в крошечных морщинках вокруг ее глаз: с тяжелыми веками, зеленых, темных и весьма красивых. Хотя сейчас Нора была изрядно пьяна или под кайфом – а скорее, и то и другое, – похоже, обычно на ее лице царило выражение этакого насупленного, но веселого изумления при чуть суровом и сонном взгляде, как если бы она проснулась немного вялой после полуденной дремы. Она расслабленно облокотилась о перила океанского лайнера, зачесывая короткую челку на лоб кончиками пальцев и рассеянно затягиваясь своей сигаретой, – и снова Стивену пришел на ум старый фильм с Кэрол Ломбард или, быть может, молодой Ширли Маклейн в главной роли. Эффект подчеркивался Нориным платьем: черным, гладким, старомодным, чуть маловатым для ее несколько – как там сказал Джош? – пышного тела, лоснящимся от носки на плечах и подоле. Стивен обнаружил, что гадает, каково было бы положить ладонь на теплый изгиб красивой спины, наклониться и поцеловать ее, когда Нора внезапно обернулась и посмотрела на него, вопросительно вздернув брови.

Чтобы сказать хоть что-нибудь, он выпалил:

– Потрясающие апартаменты! – В духе трансатлантической беседы он ввернул словечко «апартаменты» и почти выехал на нем.

– Вы и правда так думаете? – нахмурилась она, тут же заставив Стивена усомниться, правда ли он так думает. – Я ненавижу этот дом! Тут все как в холостяцком жилье из мужских журналов. Каждое утро я просыпаюсь и хочу спросить, есть ли здесь запасная зубная щетка, а потом вспоминаю, что на самом деле я тут живу. Черт возьми, ну что плохого в слове «комната»? Джош любит говорить, что совместил «фанк» с «функциональностью». Лично я думаю, что он совместил «уд» и «неудобство», но, блин, где уж мне понять?

Стивен рассмеялся:

– А зачем вы тогда его купили?

– Я-то не покупала, это Джош купил, как раз перед нашей свадьбой. Формально я здесь всего лишь квартирантка. Большая часть моих вещей до сих пор валяется на складе в Штатах. Это не очень-то мне по вкусу, знаете же, как говорят: «дом не дом без пандуса для скейтборда».

– Видели бы вы мой. Такая дыра…

– Вы живете один?

– Угу.

– Одиноки?

– Недавно развелся.

– Вы еще слишком молоды, чтобы разводиться.

– Я ранняя пташка.

Нора рассмеялась, и Стивен ощутил легкий трепет восторга, глядя, как она хохочет. Затем повисла еще одна пауза, пока Нора глубоко затягивалась сигаретой.

– А почему вы развелись?

– О…

– Если это не личный вопрос.

– Ну, если подумать…

– Дайте угадаю – она вас избивала?

– Нет. Ну, не физически.

Нора поморщилась:

– Эй, вы же не собираетесь спрыгнуть с крыши?

– Нет.

– Потому что мне совсем не хочется отвечать за смерть гостя. Ну, некоторых гостей, по крайней мере…

– Разве что я не гость.

– Ну и что. Это вообще не мое дело. Прошу прощения, сменим тему… Ладно, скажите мне, какого черта вы занимаетесь этой дурацкой работой?

– Вы имеете в виду актерскую или официантскую?

– Ну, официант – это не дурацкая работа, так что…

– Вы всегда говорите то, что думаете?

– Стивен, между нами, я, возможно, выпила лишнего.

– Что ж, я занимаюсь этим, потому что мне нравится. Даже если работа совершенно дурацкая. И вообще я ее люблю. А вот то, что между, нравится мне гораздо меньше.

– Тогда зачем это делать? – спросила она.

Интересно, с чего это она так вскинулась? – подумал он. Подобные разговоры он вел бесчисленное множество раз, особенно с заботливыми пожилыми родственниками под Рождество, но удовольствия не получал.

– Не знаю. Чересчур буйное воображение? Наверное, смотрел слишком много фильмов в подростковом возрасте.

– Многие смотрели высадку на Луну, но не все попытались стать космонавтами.

– Нет, но знаете же, как это бывает: сыграешь в парочке пьес еще в школе…

– Вы много бывали в театре?

– На самом деле нет. Я играл в пьесах, но не ходил в театр вообще, только пантомиму видел. На острове Уайт почему-то нет своего Уэст-Энда. Точнее, он есть, но называется Вентнор. – (Нора, очевидно, не понимала, о чем он.) – Так что мне нравилось играть в пьесах, но предпочитал я всегда кино.

– Я тоже! Знаете, возможно, мне не следует этого говорить – Джош считает такие слова чем-то вроде богохульства, – но я не выношу походы в театр. Всякий раз, как Джош выползает на сцену в этом ортопедическом ботинке и начинает говорить странным, идиотским, воркующим голосом, который ему положен по роли, меня просто смех разбирает. Мне хочется заорать ему: «Говори нормально!» Вы не согласны?

– Без комментариев, – улыбнулся Стивен и вернулся к созерцанию вида.

– А вы предпочитаете играть в театре или в кино?

– Трудно сказать. – Он мог, конечно, изложить генеральную линию насчет предпочтения непосредственного отклика театральной публики, но ведь основной его опыт в кино проистекал из главной роли в «Белка Сэмми поет любимые детские песенки», а Стивен подозревал, что это не входит в обычные представления о кино. Он решил сменить тему: – А как насчет вас? Чем вы занимаетесь?

– Чем я занимаюсь? О, это очень хороший вопрос. Когда я повстречала Джоша, то была официанткой в одном баре в Бруклине.

– Вы сами оттуда?

– Из Бруклина? Ага, то есть нет, нет – из Нью-Джерси. Моя семья из Джерси-Сити, который рядом с Нью-Йорком, но не в нем, если вы понимаете, о чем я. В любом случае именно так мы и встретились: в баре. Скромная официантка приносит Джошу Харперу «клубный сэндвич», а остальное – история для шоу-бизнеса. Все это… – она обвела рукой вид, – что-то вроде самых больших чаевых в мире. – Она сделала долгий глоток из стоявшей рядом бутылки шампанского, взяв ее за горлышко, словно пиво, потом передала бутылку Стивену, добавив, как будто вдруг вспомнила: – О, а еще однажды я записала хитовый сингл. Давным-давно, во тьме веков.

– Правда?

– Угу. Ну, это я говорю «хитовый». Номер сто два в рейтинге журнала «Биллборд», девяносто шестой год.

– Это же потрясающе.

– Ну, не потрясающе, – возразила она, хотя Стивен говорил совершенно искренне. Нора была из тех женщин, которым особенно подходит низко висящая бас-гитара. – И как ваш хит звучал?

– Обычно: бодренько, бренчаще, такая как бы Джони Митчелл для университетского радио. Музычка, под которую комфортно есть. Мы назывались «Нора Шульц и новые варвары», если вы можете в это поверить. Звукозаписывающая компания посчитала меня новой Аланис Мориссетт. Я была чем-то вроде ее дублерши. Если бы Аланис Мориссетт как-нибудь свалилась с табуретки, то компания бы десантировала меня на ее место. Бог знает почему – мне даже не особенно нравится Аланис Мориссетт. Забавно, вам не кажется?

– «Нора Шульц и новые варвары». Отличное название.

– Отключает язык, да? Не могу понять, почему мы не раскрутились. Конечно, компания хотела, чтобы я поменяла название на что-нибудь более бело-англосаксонско-протестантское, в идеале «Маланис Флориссетт» – или что-нибудь в таком духе. Они думали, что так мы будем лучше продаваться, но я придерживалась своих эстетических принципов и осталась Норой Шульц. Ну а дальше уже рок-н-ролльная история. Номер сто два, с пулей[14].

– А как называлась песня?

– Значит, вы не помните?

– Напомните мне.

– Поверьте, вы о ней не слышали.

– Все равно скажите.

– Я этим не горжусь…

– Давайте же.

– Она называлась, – Нора поморщилась, – боже мой, она называлась… «Подсела на любовь».

Стивен тоже поморщился:

– Отличное название.

– Разве нет? А детишки обожают все эти наркотические метафоры. И любые песни, где наркотики рифмуются с котиками, экзотиками и невротиками, прямо-таки обречены стать хитом, так ведь?

– Знаете, по-моему, я о вас слышал.

– Врун.

– И почему вы бросили это занятие?

– Я не бросала – оно само меня бросило. Кроме того, те немногие связи, что у меня еще есть, остались в Штатах, а Джошу нужно быть здесь для работы. Он на той самой ключевой стадии карьеры – по крайней мере, так он мне все время говорит. Так что мы решили это приостановить. Временно, конечно. А пока я немного пишу.

– Что пишете?

– Да самое обычное: истории, сценарий-другой.

– Звучит интересно.

– На самом деле нет. Я хочу сказать, ведь все что-то пишут, разве не так? Если вы спуститесь на эту вечеринку, подойдете к кому-нибудь и спросите, как ему пишется, никто не спросит: «Что пишется?»

– А вы показывали кому-нибудь что-нибудь?

– Нет…

– Так нужно показать.

Она сильно затянулась сигаретой и сурово посмотрела на него:

– Зачем нужно?

– Ну, потому что, я думаю, в таких вещах важно быть настойчивым.

– Следовать за своими мечтами?

– Нет, просто иметь амбиции. Найти то, что любишь делать, и делать во всю силу своих способностей. – Он искоса глянул на нее, чтобы понять, сойдет ли это ему с рук. По крайней мере, не было никаких внешних признаков насмешки. – А кроме того, я подозреваю, что у вас должно здорово получаться.

Она пренебрежительно поджала губу:

– Это вы просто говорите, чтобы сделать мне приятное. Откуда вам вообще знать?

Стивен почувствовал себя оскорбленным. Он прекрасно умел говорить людям приятные слова, но тут был не тот случай.

– Из того, как вы говорите. Вы просто выглядите так, будто бы у вас здорово получилось – в смысле, хорошо писать. Вот и все.

Нора чуть опустила голову, как бы извиняясь, и забрала у него бутылку шампанского:

– Спасибо, Стивен. – Она сделала долгий глоток, вытерла брызнувшее на подбородок шампанское тыльной стороной руки, а потом быстро всосала каплю с пальца – и этот жест поразил Стивена: таким он показался чудесно ловким, живым и классным.

Вскоре после распада его брака, когда Стивен достаточно собрал себя по кусочкам и взял в руки, чтобы выехать из квартиры, он начал замечать, что приобрел досадную способность вызывать у женщин необоримое желание сходить в туалет. Когда ему случалось бывать на вечеринках, то в какой-то момент – обычно когда он упоминал о разводе – женщины легко касались его руки и говорили: «Вы меня извините? Мне надо сходить по-маленькому». И Стивен понимал, опять и снова, что фактически стал Человеком-Диуретиком, супергероем с крайне узкоспециализированными способностями. Обычно он не придавал этому большого значения: развод выщелочил из него все и всяческие романтические инстинкты, а избегать случайных сексуальных связей без любви ему удавалось обескураживающе легко. Но все-таки он удивился и немного занервничал, когда понял, как сильно хочет, чтобы Нора осталась здесь, с ним. Они опирались о перила рядом, и Стивен ощущал давление ее локтя на свой. Положить ладонь на теплый изгиб красивой спины, наклониться и…

– Хотите узнать, о чем мы с Джошем спорили?

– Только если вы сами хотите мне рассказать.

– О’кей, в общем так. Мы готовились к вечеринке и просто, ну, знаете, занимались любовью, и все было классно, и он навис надо мной с этим своим полусонным, как при запоре, образцово-романтическим выражением лица, специальным таким, для крупных планов, и сказал, что я… – она чуть содрогнулась, – что я – ветер под его крыльями.

– О!

– Как будто мне должно было понравиться, как будто это какое-то великое достижение, исполнение мечты – быть чьим-то ветром? В общем… потом была ссора с воплями и… Ой, ну я не знаю. Это было так глупо… – Чтобы чем-нибудь себя занять, Нора швырнула сигарету за перила океанского лайнера, следя за траекторией ее полета. – Ну и ладно, хрен с ним. Пусть Джош Харпер сам себе будет чертовым ветром…

– Ой-ой-ой, что это здесь происходит? – раскатился по крыше голос.

Оба повернулись и увидели на другом конце крыши безумно ухмыляющегося Джоша с вытянутыми вперед руками – в каждой по бокалу. За ним ковыляла молодая женщина в некой вариации на тему платья: два прямоугольника черной кожи, связанные на боку кожаным шнурком, который впивался в голое тело, демонстрируя отсутствие на даме белья, и заставлял ее выглядеть искусно и тщательно связанной. Она явно была очень пьяна и изо всех сил старалась встать прямо на высоких каблуках на мокром настиле.

– У нас тут приватная беседа, Джош. Вали отсюда! – подчеркнуто медленно сообщила Нора.

– Но Буллит, вообще-то, должен работать. Буллит, ты настоящий халявщик! – возразил Джош, обнимая Стивена за плечи и шутливо помахивая пальцем у него перед носом. – Я плачу тебе пятнадцать фунтов в час не за то, чтобы ты тут простаивал, болтая с моей миссус.

– Да пошел ты, Джош! – буркнула Нора, беря сигарету из пачки Стивена.

– У-у-у-у! – Джош и девица заговорщически засмеялись, и на секунду Стивен ощутил то же потрескивание растущего напряжения, какое чувствовал на школьной площадке перед тем, как начаться драке.

– Эй! Эй-эй-эй! – воскликнул Джош, теперь обхватывая за плечи Нору. – Я же просто шучу, любовь моя. Стив может делать все, что захочет. Мы же все друзья, так ведь? – И он запечатлел мокрый пьяный дружеский поцелуй на щеке Стивена и выдул маленькую ягодку малины на голую шею Норы. Та, видимо, найдя малину не столь эротически приятной, как надеялся Джош, изогнулась и высвободилась. Он схватил ее за талию. – Скажи-ка мне, кто тут моя любимая малышка?

– Вот не знаю, Джош, кто же твоя любимая малышка.

– Конечно же ты. Эй, ты же пропустила, как я разрезал торт!

– Правда? Ну, я уверена, что кто-нибудь это заснял.

– Это уж точно.

– Что ж, вот видишь: ты уходишь – момент остается, – пропела Нора, и даже сквозь пьяную муть на лице Джоша проступил мгновенный отблеск искренней обиды.

Стоящая чуть поодаль девица в заплатах черной кожи споткнулась и выругалась.

– Прошу прощения, я тако-о-ой гру-у-убый! – воскликнул Джош. – Вот, люди, это… – Его рот остался открытым, ища имя.

– Ясмин, – отрекомендовалась девица, шатаясь взад-вперед, зажатая в ловушке из каблуков и мокрого пола. – Ясмин, с «я», а не с «жа».

– Конечно с «я», – мурлыкнула Нора, протягивая руку и вставляя сигарету ей в рот точно посередине, как дыхательную трубку. – Ясмин, дорогуша, не хочешь что-нибудь надеть на себя? А то ведь простудишься насмерть…

Меняя тему, Джош крепче сжал плечи Стивена и Норы:

– Итак! О чем это вы двое тут говорили – не обо мне, я надеюсь?

– Знаешь, тебе и правда пора бы уже перестать считать, что люди говорят только о тебе, Джош, – буркнула Нора, пытаясь стряхнуть руку мужа.

– А я и не считаю!

– Есть и другие темы для разговоров, знаешь ли.

– Я знаю! Я знаю! Я пошутил! – Джош поднял руки, сдаваясь. – Господи, Нора, почему ты так мучаешь меня? Я же извинился, правда? – Они все постояли в молчании секунду, слушая неумолчный гомон вечеринки внизу.

– Ох, чертов ад, – пробормотала Ясмин, вдруг неловко опускаясь на колени и пытаясь вытащить свой каблук из настила, не пролив коктейля. – Тут, наверху, адская холодина. Я иду обратно в дом. – Стивен заметил, как Нора буравит взглядом ее затылок и крепче сжимает горлышко бутылки, стоящей под боком, словно дубинку.

– Ну и кто эта Ясмин, Джош? – прошипела Нора.

– Понятия не имею. Вроде бы танцовщица какая-то.

– Танцовщица! Балет? Джаз? Пилон?

– Смешно, Нора, очень смешно.

– Наверное, я тоже лучше пойду вниз, – промямлил Стивен, но Нора и Джош, кажется, не услышали.

Они стояли лицом к лицу, сцепившись взглядами. Джош крепко держал Нору за плечи, будто не давая ей сигануть за перила. Уходя, Стивен слышал, как они переговариваются тихими напряженными голосами.

– И как попала эта незнакомка на твою вечеринку?

– Она не незнакомка, она… подруга друга или что-то в этом роде.

– Подружка друга?

– Да не знаю я. Я просто пытался быть общительным, компанейским, ну, ты же понимаешь, приятным, а не слоняться мрачно, скалясь на всех.

– И поэтому ты привел ее на крышу? Чтобы вы могли приятно провести время друг с другом?

– Нет, чтобы показать ей вид с крыши! Точно так же, как вы со Стивом.

– Ну, не совсем так же, Джош.

– Почему не так же?

– Потому что я ни в коем случае не собиралась расстегивать его ширинку зубами…

– Ой, ради бога, Нора, только не это опять. Почему ты не можешь просто поверить, что я тебя люблю?

– Ты делаешь это не слишком простым, Джош.

– Иди сюда, Нора.

– Нет, Джош.

– Пожалуйста…

Не оглядываясь, Стивен продолжил путь к лестничным перилам и начал спускаться обратно, в гущу вечеринки – и тут из зала внизу донесся ужасный грохот бонгов.

Эррол Флинн на антибиотиках

Задним числом Стивен понял, что ему нельзя было покидать Нору. Если бы он спустился по водосточной трубе и сбежал домой или даже засунул руки в карманы и бросился на бетонку внизу, вечер все равно оставил бы в его памяти один-два приятных мгновения. Но он решил вернуться на праздник, как возвращаются к невзорвавшемуся фейерверку, и с этого момента был обречен.

Выяснилось, что спуск по винтовой лестнице требует гораздо большей концентрации, чем подъем: из-за стеклянных ступенек казалось, будто ступаешь по воздуху, а ноги словно вязли и проваливались. Адам, главный среди официантов, ждал его внизу, яростно вытряхивая пепел из пепельниц в ведро с шампанским.

– И где, черт тебя дери, ты был?! – рявкнул он.

– Просто разговаривал, – промямлил Стивен, чей язык внезапно оказался слишком большим для рта. – Джош сказал, что все о’кей.

Адам прищелкнул языком и сощурился:

– «Джош сказал, Джош сказал»… Ты знаком с боссом, суперзвезда, и все равно ты лишь официант.

Стивен ощерился Адаму в спину, потом пошел на кухню за очередным подносом с напитками, осушив бокал красного вина залпом, в ковбойском стиле.

Когда много людей непрерывно пьют несколько часов, то наступает чудесный момент, когда все одновременно достигают состояния идеального праздника: расслабленного, задушевного, любознательного, симпатичного, дружелюбного и открытого. Этот идеальный пик продержался где-то минуты полторы и прошел много, много часов назад. Вечеринка преобразилась в нечто новое и отвратительное: напитки разлились, стринги выползли наружу, дорогие хай-фай-колонки перегорели, но все еще бумкали и жужжали. Говорили на повышенных тонах – звучало это зачастую смешно, – и громкие имена уже не столько роняли, сколько швыряли. Кучка кайфующих небритых юнцов (в футболках с надписями «Дислексик» и «Вы хотите сказать, что…») столпилась вокруг диджейского пульта, меряясь айподами, и музыка вошла в поп-ироническую фазу. Одни гости плясали весьма откровенные танцы, растирая битое стекло в порошок, другие сгрудились тесными кружками, вопя и агрессивно флиртуя. Вся картина напоминала сборище пьяных глухих нимфоманов, а Стивен невидимкой проходил сквозь толпу в защитном стеклянном пузыре обслуживающего персонала, вежливо улыбаясь, благоразумно держась подальше от любителей телефонной фотографии, разливая напитки и собирая покинутые полуполные бокалы, в каждом из которых плавал измазанный помадой окурок. В какой-то момент он обнаружил, что вручает напитки крошечной молодой женщине в платье на тонких бретельках, пытавшейся докричаться до высокого, худого, вычурно разряженного мужчины с маленькой, будто наклеенной эспаньолкой. Красавчик, заметно потевший под твидовой фуражкой-капитанкой, оказался не слишком широко известным молодым актером, чей успех опирался на роли высокомерных ехидных ублюдков.

– …Я хочу сказать, что телик – это о’кей, он оплачивает счета, – говорила женщина, жуя жвачку, как будто ей в челюсть встроили мотор, – но театр – моя первая любовь. Он насто-о-олько сильнее возбуждает меня: вот само это ощущение «с глазу на глаз», будто может случиться что угодно. Говорю тебе, я бы ушла из «Саммерс и Сноу» вмиг – в чертов миг – ради шанса сыграть в классной новой пьесе…

Стивен пригляделся к женщине повнимательнее, и, да, это была его недавняя коллега: дерзкая, независимая женщина-полицейский Салли Сноу из сериала, в жизни – Абигейл Эдвардс. Взяв бокал с его подноса, она заметила его взгляд и выдала улыбку, которую Стивен ошибочно посчитал знаком дружеского узнавания.

– Доброго всем вечера! – жизнерадостно сказал он, ради веселья преклоняя колено.

Женщина-полицейский Салли Сноу наморщила нос:

– Извините, мы разве…

– Мы играли вместе!

– Ой! Правда?

– Угу. На прошлой неделе, помните? Вот вам подсказка. – И он закатил глаза и свесил язык на сторону. Абигейл и красавчик с эспаньолкой только глазами захлопали. – Я был Мертвым Парнем. Четвертой жертвой убийцы. На прозекторском столе в морге. Вы упали в обморок, когда патологоанатом достал из меня легкие, помните?

– О, да, да. Конечно! Вы Мертвый Парень.

Молчание.

– По имени Стивен, Стивен Маккуин. Стивен через «пи эйч», а не тот, который знаменитый! – бормотал он, думая, что с этого, наверное, следовало бы начать.

– Нет, явно не о-о-он, – протянул мужчина с наклеенной бородкой, доказав, что его профессиональное амплуа ехидного ублюдка не такая уж натяжка, и Стивен внезапно ощутил порыв оторвать гаду бородку или, по крайней мере, получить удовольствие от попытки.

– Так что, возможно, вы меня не узнали, поскольку на этот раз я в одежде! – заявил он, повернувшись к Абигейл, но его реплику поглотили оглушительные звуки песни «Jump» Ван Халена.

– Что-о-о вы сказали? – протянул потеющий модник, глядя на него из-под приспущенных век.

Даже сквозь алкогольный туман Стивен понял, что его заявление было ошибкой. Он не хотел ее повторять, но не видел другого выхода.

– Я сказал, что она, возможно, не узнала меня в одежде!

– Что? – повторил красавчик, поднося руку к уху.

Подтверждая принцип, что чем больше раз повторить реплику, тем она станет смешнее, Стивен сказал:

– Она, возможно, не узнала меня в одежде.

– Мы тебя не слыши-и-им.

– Я сказал, она, возможно, она, возможно, не, я сказал, она, возможно, не…

– Говорите громче, пожалуйста.

– Я сказал, она, возможно, не узнала меня…

– Еще раз…

– Я сказал, она, возможно…

– Еще?

– Она, возможно, не…

И Абигейл Эдвардс сочувственно положила руку ему на предплечье, как будто навещала своего поклонника в больнице:

– Мы вас слышим. Не обращайте на него внимания. Он просто дразнит вас.

«О, ладно, я понял. Что ж, может быть, в таком случае ему лучше пойти трахнуть самого себя?» – подумал Стивен и вдруг по выражениям их лиц понял, что еще и произнес это вслух. Все трое стояли молча: мужчина самодовольно ухмыльнулся и фыркнул в нос, ничуть не уязвленный, Абигейл кусала губу и оглядывалась по сторонам, а Стивену пришло в голову, что, если бы здание было выше двух этажей, он бы точно последовал рекомендации Ван Халена и прыгнул.

– Вы нас извините, нам нужно… – наконец выдавила Абигейл, даже не трудясь закончить свое извинение. – Пойдем! – И женщина-полицейский Салли Сноу схватила красавчика с эспаньолкой и поволокла прочь, словно заложника. Уходя, тот поставил пустой бокал Стивену на поднос:

– Боюсь, вам придется помыть еще немного. – Он ухмыльнулся, подмигнул и отчалил.

Стивен секунду постоял, слегка покачиваясь вперед-назад. Последние остатки пьяного благодушия, сохранившиеся после общения с Норой, теперь улетучились. Он чувствовал себя нехорошо. Нет, хуже, чем нехорошо. Он чувствовал себя… отвратительно. Это был Ад. И Адом были не просто другие люди, а именно эти другие люди. Он заметил, что бокалы на его подносе начали угрожающе позвякивать друг о друга, как при надвигающемся землетрясении…

– Извините? Эй?..

…и что кто-то к нему обращается…

– Э-э-эй! Есть кто-нибудь до-о-ома-а-а?

…чрезвычайно маленькая и поразительно красивая девушка, одна из Юных Знойных Британок, Вскруживших Голову Голливуду, хмуро взирала на него откуда-то снизу, сося леденец на палочке. «Сучка вернулась!» – гласила затейливая надпись на ее футболке. Стивен прочел это и улыбнулся, а затем ощутил внезапную острую необходимость подчеркнуть, что он читает надпись на ее футболке, а не пялится на грудь.

– «Сучка вернулась!» – прочитал он вслух, довольный тем, что ему удалось избежать потенциально неловкого момента.

– Да, да, круто, очень умно, а теперь слушай: мы разлили красное вино, – сообщила Юная Знойная Британка, вытаскивая изо рта леденец и размахивая им перед носом Стивена. – Ты не мог бы принести немного соли? Если это не о-о-очень уж большая проблема?

– Абсолютно не проблема. Соль. – И он рассеянно сунул поднос с грязными бокалами девушке. Та инстинктивно подхватила поднос и теперь стояла и ошарашенно смотрела на него, держа на вытянутых руках, будто ей всучили голову Иоанна Крестителя.

– Извини-и-ите-е-е! – проблеяла она, но Стивен уже шел в прямо противоположную от кухни и соли сторону, второй раз за этот вечер ища убежища в туалете.

Каким-то чудом там не оказалось очереди, вероятно, потому, что все уже слишком упились, чтобы суметь найти это место, и с огромным облегчением Стивен запер за собой дверь. Ванная сильно изменилась по сравнению с тем парадным резиново-бронзовым салоном, в котором он прятался пять – нет, подскажи господи, – шесть часов назад. Теперь сильнее, чем стойкий опьяняющий аромат свечек от «Диптик», ощущался запах наркотиков и отдающей спаржей мочи. Стивен вздохнул и наклонился над унитазом, вытянув руки перед собой, будто на обыске.

Разве обязательно, чтобы все было так? Разве пьяные актеры не должны становиться еще симпатичнее? Как, например, эти буйные кутилы, пьяненькие и подогретые тестостероном мужики вроде Бёртона, или Харриса, или Флинна, или его собственного тезки – великодушные, безответственные силы природы, заполняющие все пространство судорожным смехом, и при этом их дикий, необузданный алкогольный шарм растапливает сердца прекрасных женщин. Вряд ли он сам растопил сегодня хоть чье-нибудь сердце. Цепляясь за бачок, Стивен даже засомневался, что сможет удачно помочиться, и вспомнил – поздно, слишком поздно, – что амплуа «пьяного симпатяги» никогда ему не удавалось. Выпивка не сделала его ни разнузданным, ни смешным, ни дерзким, ни одиозным. Он не стал необузданным, если уж на то пошло, алкоголь его, наоборот, обуздал. Стивен чувствовал себя так, будто нанес самому себе чудовищную рану, будто сам выбрал лечь под грузовик. Как любой школьник, он знал, что смешивать вино с виски – плохая идея, но чередовать вино/виски/антибиотик/вино/виски/виски/вино/антибиотик/виски/вино/виски было уже запредельной глупостью. Он решил все свалить на загадочные антибиотики. Даже Эррол Флинн знал, что не стоит выпивать, когда сидишь на антибиотиках.

Стивен посмотрел в зеркало и попытался сфокусировать взгляд. Ощущение было такое, будто он напялил бабушкины очки, но все же ему удалось разглядеть, что веки у него набрякли, лицо опухло и обрюзгло, цветом приблизившись к колеру хирургических перчаток. Голова казалась одеревенелой и раздутой, словно ее заполнили монтажной пеной. Он провел левой ладонью вниз по правой руке, чтобы найти запястье, потом часы на нем, придвигая и отдаляя руку от лица в поисках точки фокуса, а потом с огромным трудом перевел физическое положение рук в худо-бедно значащую информацию. Пьянь часов. Его охватило отчаянное, страстное желание протрезветь. Он закрыл глаза и предложил Богу молчаливую сделку: Господи, пожалуйста, сделай меня трезвым прямо сейчас, отвези домой, уложи в кровать, и я обещаю, что больше никогда, никогда не буду пить. Но Бог, судя по всему, уехал на последнем поезде метро, потому что, когда Стивен открыл глаза, стены, пол и потолок ванной уже совершенно явно растягивались и сжимались вокруг него. «Я должен протрезветь. Что делают люди в кино, чтобы протрезветь? Пьют кофе, лезут под холодный душ, получают по морде. Стивен подозревал, что уж по морде получить для него труда не составит.

Раздался стук в дверь.

– Что это вы там де-е-елаете-е-е? – вкрадчиво прокричал женский голос снаружи.

– Умираю, – тихо сказал он сам себе и прислонился лбом к зеркалу в ожидании, пока наполнится медная раковина, а затем наклонился, чтобы поплескать в лицо холодной водой.

На полпути до раковины он остановился. Рядом с туалетными принадлежностями на забрызганном темном мраморе обнаружилась короткая широкая полоска хлопьевидной белой субстанции. Наркотики. Кто-то оставил какой-то наркотик.

Если не считать случайных косяков или восстанавливающего силы глотка из бутылки «Найт Нерс», Стивена никак нельзя было назвать опытным наркоманом. Его последняя встреча с кокаином привела к тому, что он, стиснув зубы, анализировал, почему у него вместо брака вдруг оказалась полная комната людей, совершенно не знающих и не понимающих друг друга. С тех пор он пришел к выводу, что если ему зачем-то нужна унизительная и безнадежная потеря самоуважения, то алкоголь обычно прекрасно с этим справляется. Но теперь требовались отчаянные меры. Возможно, ему нужен именно такой дополнительный пинок: чуть-чуть наркотического кайфа. Кроме того, разве кокаин не должен протрезвлять, да еще и наделять невероятной уверенностью в себе? Возможно, если он примет этот наркотик, то еще спасет себе вечер и хоть немного уподобится, хм, ну, Джошу Харперу.

– Что бы вы там ни де-елали-и, давайте побыстре-е-е!

Теперь устоять было невозможно. Стивен быстро залез во внутренний карман пиджака, нашел бумажник, вытащил затасканную влажную пятифунтовую купюру и как мог скатал из нее вялую неплотную трубочку, потом наклонился над коротким толстым червячком воскообразного кокаина и резко вдохнул. Он запрокинул голову, чувствуя, как вещество проходит по задней стенке горла, и ощутил отчетливый мыльноватый, химический привкус, когда оно начало растворяться. Потом сжал пальцами ноздри, чтобы ничего уж точно не попало мимо, наклонился над мраморной мойкой и стал ждать, когда его накроет волна грандиозной декадентской эйфории. Несколько крошек осталось, поэтому Стивен облизал пальцы и втер белое вещество в десны, в точности так, как видел в кино, сказав себе, что это явно был качественный, чистый наркотик. И только тогда, разглядев ряды дорогих средств для ухода за собой, расставленных на мраморной поверхности, и распознав в химическом привкусе сандал и мускус с хвостовой ноткой аммиака, Стивен понял, что белая воскоподобная субстанция, которую он только что вдохнул, была крошками от дезодоранта-карандаша Джоша Харпера.

Его бросило в пот. Наркотические эффекты от вдыхания карандашного дезодоранта, пусть даже принадлежащего Джошу Харперу, не особенно хорошо задокументированы, но Стивену показалось, что эйфория и уверенность в себе в их число не входят. Кашляя и отплевываясь, он попробовал засунуть голову под сложно устроенный смеситель и с трудом сделал несколько глотков теплой воды из-под крана. Но его голова плоховато помещалась в глубокую медную раковину, поэтому, попытавшись припасть губами к крану, он только больно оцарапал десны и залил костюм горячей водой. Кто-то предусмотрительно оставил на бачке унитаза бутылку красного вина; Стивен схватил ее и принялся пить и пить, пока не исчез мыльный привкус, а потом, кашляя и отплевываясь, прислонился спиной к двери.

Видишь? Вот что случается, когда уходишь из дому, выбранил он себя. Ты сейчас мог сидеть у себя на диване, смотреть старый фильм. Но нет, тебе надо было идти куда-то, выбраться из квартиры. Никогда, никогда больше не выходи из дому…

И тут, наверное, произошла какая-то чудовищная химическая реакция между проглоченным дезодорантом, антибиотиками и всевозможным алкоголем, потому что с этого момента все начало расплываться в тумане.

Стивен помнил, как выжал воду из галстука, потом выбрался из туалета и обнаружил, что окружен тремя невообразимо обольстительными женщинами. Одна что-то сказала – слова звучали приглушенно и отдаленно, будто из-под воды, – а другие рассмеялись. Стивен тоже засмеялся, в своей стильной манере Эррола Флинна, над тем, какие они соблазнительные в своих блестящих платьях, словно русалки, и сказал что-то вслух, что-то насчет русалок, потом повторил, потом порассуждал, как бы ему хотелось быть русалом, добавив для ясности, что сейчас он на антибиотиках и только что вынюхал дезодорант Джоша Харпера. Женщины покивали и обошли его, как обходят дырку в асфальте, а потом все три вместе зашли в туалет. Это показалось Стивену неописуемо провоцирующим актом, так что он попытался пойти за ними, но уже не смог найти дверь. Он ощутил внезапное, иррациональное, необоримое желание постучать на тех бонгах. Возможно, если сыграть русалкам на бонгах, они бы позволили ему присоединиться к компании. Бонги – вот ответ. Бонги – это ключ. Надо. Найти. Бонги.

Затем краем глаза он заметил Юную Знойную Британку в футболке с надписью «Сучка вернулась!», ту, которая просила его принести соли; она сидела на корточках над залитым вином ковриком и обвиняюще махала в его сторону банкой столовой соли. Он обогнул ее, миновал Джоша, который как раз говорил: «Стив Маккуин, это мой приятель Стив Маккуин, его так зовут, можешь себе представить, актер по имени Стив Маккуин, Стив МакКУИН…» А затем, слава богу, Стивен увидел Нору, свою добрую старую подружку и наперсницу Нору, прекрасную, умную, веселую, сексапильную Нору на другой стороне зала – она сидела на диване, помешивая в бокале соломинкой, отчужденно подергивала плечами в такт музыке и казалась печальной, и одинокой, и очаровательной, и очень-очень красивой. И он решил, что его новая миссия в жизни – спасти ее из этого ужасного места и от этих ужасных людей. Она, наверное, тоже осознала эту бесспорную истину, потому что нашла его глазами и улыбнулась. Стивен заухмылялся и показал на нее пальцем, как моряк указывает на обнаруженную землю, и она ответно ткнула пальцем в него, полностью вытянув руку. Стивен посчитал это сигналом, и поплелся, спотыкаясь, и вписался, словно судно на мель, на диван возле Норы. Он что-то лопотал, надеясь, что это похоже на человеческий язык, и она издавала какие-то звуки в ответ – добрые, сочувственные звуки, – а потом, абсолютно волшебно, пощупала его лоб тыльной стороной ладони, будто медсестра.

Вскоре после этого Стивен обнаружил, что лежит на собственном пальто поверх огромной груды других пальто в том месте, которое, наверное, считалось спальней, а Нора вызывала такси, или «скорую», или похоронное бюро – ему было все равно. Сквозь кучу одежды он чувствовал кровать, которая пульсировала в ритме музыки, и, оглядевшись по сторонам, понял, что стены и потолок тоже пульсируют, как раньше резиновые стены ванной. Его желудок внезапно сжался, и заблевать все пальто гостей показалось Стивену весьма реальной перспективой, так что он с трудом заставил себя подняться и поискал точку, на которой можно было бы сфокусироваться – удачный трюк, который он подцепил на занятиях по джаз-танцу, – и остановился на полноразмерной копии белого шлема штурмовика из «Звездных войн». Словно ребенок, только начинающий ходить, он позволил силе тяжести довлечь его до камина и взял в руки блестящий белый стеклопластиковый шлем, стоявший рядом с очень представительной коллекцией статуэток персонажей «Звездных войн», без коробок, но в превосходном состоянии. Внутренняя поверхность шлема была разлинована неровно пожелтевшей пеной и немного пахла плесенью. Может ли ему быть тридцать лет? Может ли он быть – о боже! – настоящим? Очень мало кто из мужчин поколения Стивена – если бы вообще такой нашелся – смог бы устоять и не напялить на себя настоящий шлем штурмовика, так что Стивен почтительно, словно корону, водрузил шлем на голову и чуть не задохнулся от внезапной духоты и смутного запаха яичницы с жареной картошкой от дыхания пилота из 1977‑го. Откуда-то из глубин жаркой, плотной массы его мозга пришел приказ: «Не блевать в шлеме штурмовика!» – и Стивен поспешно снял раритет.

Положив шлем обратно на каминную полку, он вдруг заметил, чтó Джош использовал в качестве подставки.

Награду Британской академии кино и телевизионных искусств: Лучший актер 2000 года.

Стивен взял тяжелый бронзовый приз, одобрительно покачал его в руках, чуть не уронив, потом оглядел комнату в поисках зеркала – просто из любопытства, только посмотреть, как он будет выглядеть с такой наградой.

Он решил, что выглядит великолепно и совершенно естественно и что выглядел бы еще лучше, если бы приз уже не присудили совершенно другому человеку. Чуть покачнувшись, он попытался вытянуть награду перед собой. «Дамы и господа ак’демики, сп’сибо вам всем, что вы прог’л’с’вали з’меня, и, если можно, я бы оч’ хотел сказать огромное сп’сибо моему старому другу и дублеру Джошу Харперу…»

Именно в этот момент Нора Харпер вернулась с известием, что такси прибыло, и с почти сверхъестественной скоростью и ловкостью Стивен сунул приз под пальто, крепко зажав его под мышкой.

И после этого все совсем уж расплылось.

Затемнение.

Акт второй

Главная роль

Я вижу, как вы не просто сворачиваете воздушные шарики в пивных.

Вы будете сворачивать шарики в… колледжах и университетах.

Вуди Аллен. Бродвей Дэнни Роуз[15]

Король мира

Первым, что увидел Стивен, когда разлепил глаза в понедельник утром, было мужское лицо на подушке рядом. Классически красивое, чуть похожее на Джоша Харпера: с прямым носом и сильным подбородком, обрамленное короткими волосами в стиле «Принц эпохи Возрождения», оно равнодушно взирало на Стивена одним невидящим глазом, закрепленное вертикально на мраморном пьедестале с гравировкой «Лучший актер‑2000».

Стивен взвизгнул и отпрянул к стене, как можно дальше от этого, таща за собой одеяло. Лицо секунду качалось, потом упало навзничь, ударившись об пол с глухим стуком, будто отрубленная голова. Стивен лежал, застыв, секунду или две, пока не понял, где он и что увидел, затем подполз к краю кровати и посмотрел вниз, надеясь, молясь, чтобы все это оказалось игрой воображения. Но нет, вот оно, рядом со стаканом и лужей воды, – героическое бронзовое лицо, точь-в‑точь как у Джоша, смотрит на него снизу вверх, уголки рта изгибаются в почти неуловимой усмешке.

Воспоминания всплывали в нем, как пузыри болотного газа: о долгой, полной галлюцинаций поездке на такси домой, о нахождении приза в собственном пальто, где он спрятал его от Норы…

Он случайно стащил награду.

Нужно от нее избавиться. Стивен прикинул, не запихнуть ли ее в мусорный мешок и не выкинуть ли в Темзу. Но трудно выкинуть что-либо в Темзу так, чтобы тебя кто-нибудь не увидел, а если этот кто-нибудь вызовет полицию или случайная безумная волна вынесет штуковину на берег? И на ней проверят отпечатки пальцев? Тюрьма. Стивену потребовалось совсем немного, чтобы убедить себя: ему грозит тюрьма. Он представил себя в тюремной робе, долгие годы в заключении, душераздирающий визит бывшей жены, попадание в порочный мир героина, смерть от ножа в общем душе…

Конечно же, это просто паранойя. Никто не отправляется в тюрьму за то, что украл приз «Лучший актер». Нужно просто пока хранить его у себя, затем выбрать момент, когда шумиха уляжется, протащить эту штуку в театр и оставить у служебного входа. Возможно, с анонимным извинением, его набрать из букв, вырезанных из старых газет. Стивен решил завернуть голову в одеяло и запихать поглубже в шкаф, рядом с подарочным диском «Белка Сэмми поет любимые детские песенки».

С внезапным приступом стыда он понял, что опаздывает к дочери. Быстро натянув пальто, он сунул руки в карманы, проверяя ключи, но тут же взвизгнул и вытащил их обратно. В карманах было тепло и влажно и, похоже, лежало что-то мягкое. Ощущение такое, будто запускаешь руку в кишки, но Стивен сделал глубокий вдох, снова полез в карман и вытащил оттуда сырую, распадающуюся на части салфетку винного цвета, полную раздавленных в кашу канапе – миниатюрных кишей, липких от горчицы и меда коктейльных сосисок, чего-то странного, некогда называвшегося «дьявол на коне», теперь лишенного коня. Фуршет. Он случайно стащил закуски. Видел ли кто-нибудь, как он их крал? Нора? Награда, еда… Что еще он мог стащить? Деньги? Он снова сунул руку в карман и нащупал что-то, сделанное из пластика – твердого, но будто бы прогибающегося под нажимом. Стивен медленно вытащил руку. Шестидюймовая гнущаяся фигурка Хана Соло в костюме из фильма «Империя наносит ответный удар», обмазанная чем-то похожим на ореховый соус. Награда, еда, статуэтка из «Звездных войн» – впервые он понял всю глубину фразы «аж пальцы ног подгибаются», чувствуя, как они впиваются в поношенные кроссовки. Стивен потряс головой и пошире открыл глаза.

Я должен выбросить прошлую ночь из головы.

Я не должен подводить Софи.

Я должен собраться и сконцентрироваться.

Я должен вести себя с Софи наилучшим образом.

Моя цель и задача – показать Софи и Алисон, что я хороший, ответственный, любящий, успешный отец.

Как можно быстрее Стивен запихнул украденную еду в мусорное ведро, вымыл руки, поплескал водой в лицо, побрился, все время ощущая, как помятый и воспаленный мозг перекатывается в голове, словно апельсин в обувной коробке. Стивен переоделся во что-то чистое и симпатичное: выглаженную рубашку, приличные штаны, подходящий пиджак и туфли. Проглотил две таблетки аспирина, пополоскал горло «ТиСиПи», чтобы отпугнуть ангину, снова надел пальто и вышел на улицу – как он надеялся, новым человеком, в какой-то степени.

Харрисон Форд и роковая утренняя столовая

Вскоре после рождения дочери Стивен поддался разгулу мрачных философических мыслей, которые неизбежно приходят с первым отцовством. «Что станется с моей семьей, – беспокоился он, – если меня не будет рядом, чтобы заботиться о них? Как они справятся, если я не всегда смогу быть вместе с ними?» Теперь, семь лет спустя, он получил ответ на эти вопросы.

На самом деле они справлялись фантастически хорошо.

Софи жила с Алисон и ее новым мужем Колином, менеджером инвестиционного банка, в комфортабельном викторианском доме около Барнс-Коммона. В этом доме, теперь их доме, было пять спален, большой сад с беседкой и модернистским водяным сооружением для украшения, а также две блестящие новенькие машины у парадного въезда. Отдельно стоящее здание из красного кирпича, с большими раздвижными окнами и дымовой трубой – именно такие домики рисуют дети. В конце концов, не рисовать же им однушку – да и как?

Стоя у двери, Стивен взглянул вниз и влево, на аккуратный ряд зеленых резиновых сапог у дверного коврика, расставленных по размеру в порядке уменьшения, как в сказке про трех медведей. Он нажал на кнопку звонка и постарался не чувствовать себя мелким коммивояжером.

Дверь открыл, как и предполагалось, Колин. Он был одет в спортивный костюм цвета «мох-и-лишайник», неприглядно растянутый на широкой рыхлой фигуре регбиста частной школы, нерегулярно играющего в гольф, – и снова Стивен ощутил острую волну недвусмысленной, не отягощенной виной ненависти. Колин тем временем выстроил фирменную самодовольную улыбку на большом розовом лице капитана регбийной команды; воротничок его рубашки поло торчал вверх, фривольно, ликующе, по-отпускному; щеки были такими розовыми, словно их только что нарумянили. Или отхлестали. В любом случае Стивену нравилось представлять это так: отхлестали, очень жестко, одновременно по обеим, ракетками для пинг-понга.

– Стив!

– Колин!

– Мы уже засомневались, приедешь ли ты.

– Ну… я приехал.

– Ну, рад тебя видеть! – соврал он. – Я сообщу юной леди! – Колин развернулся и прокричал в глубину дома: – Софи, Стив приехал! – (Пауза.) – Входи же, – сказал Колин, открывая дверь ровно настолько, чтобы гость смог протиснуться внутрь.

Стивен подумал, не вытереть ли ноги, потом решил не миндальничать: уж это проучит негостеприимного хозяина. Он пошел было на кухню вслед за Колином, но его остановила Софи, вылетевшая из гостиной на полной скорости. Она крепко обхватила отца руками за шею, ногами за пояс, как будто залезала на дерево, выжав из него весь воздух.

– Эй, ты откуда выскочила? – задохнулся он, целуя дочку в лоб.

– Почему ты в такой одежде? – спросила она, сморщив свой маленький носик.

– В какой такой одежде?

– В красивой.

– Да я же всегда красиво одеваюсь. – (Софи только нахмурилась.) – Ну, я же ехал к тебе, поэтому специально нарядился!

Она нахмурилась еще больше:

– Нет, это тупо. – Потом ее лицо просияло. – У тебя собеседование на новую работу? – спросила она.

Стивен помолчал, всего секунду, прежде чем сказать ровным тоном:

– Нет, Софи, потому что у меня уже есть работа, большое спасибо.

– Я знаю, но хорошая работа.

– Слезай давай, яблочко мое, – дипломатично сказал Колин. – По-моему, ты чуть тяжеловата для бедного старого Стива.

Колин был одним из тех людей, которые, кажется, всегда носят с собой невидимое мокрое полотенце, чтобы шлепать им окружающих.

Стивен услышал, как оно щелкнуло, и опять ощутил прилив жаркой ненависти.

– Нет, ничего подобного! Ты не тяжеловата для меня, так ведь, принцесса? Ты же легкая как перышко! – И с некоторым трудом он вытянул руки, сцепив их в локтях, так что лоб Софи шумно ударился об абажур.

– Опусти меня, пожалуйста, – тихонько попросила Софи.

Изо всех сил подавляя стон, Стивен опустил ее на пол.

– Ты уже готова и рвешься вперед, Софи? – спросил Колин, потирая ее ушибленную голову.

– Я почти готова.

– Тогда беги надевай пальто, – сказал он, подталкивая ее к лестнице.

Мужчины молча стояли в холле, слушая, как она бежит по лестнице, и Стивен занимал время размышлениями, смог бы он уделать Колина в драке. Конечно, у Колина преимущество в весе, зато у него мотивация. Особенно если вооружиться, скажем, крикетной битой. Или самурайским мечом…

– Послушай, – прошептал Колин, – мы тут собирались спросить: что ты подаришь сам-знаешь-кому на Рождество?

– Еще не знаю. А вы что подарите?

Может быть, собственный дом? – подумал Стивен. Или маленький остров?

– Пианино, – прошептал Колин, и Стивен ощутил хлопок мокрого полотенца возле уха.

– Разве у вас нет? – спросил Стивен, припоминая старое пианино, которое они с Алисон купили в секонд-хенде десять лет назад.

– То старое, из паба? На нем же играть невозможно. Нет, мы хотели вложиться в кабинетный рояль или что-нибудь вроде того. Я тебе говорю, если вдруг захочешь, ну, не знаю, вписаться на стул для пианино, или там ноты, или еще что-нибудь…

«Щелк», – хлестнуло полотенце…

– На самом деле я вроде как запланировал для Софи кое-что особенное, – сымпровизировал Стивен.

– О-о-о… Отлично. Ну тогда, если ты уже точно решил…

– Да, решил.

– Ладно. Хорошо. Отлично.

Вот так-то. Дальше оба стояли в молчании, прислонившись к противоположным стенам холла, как борцы. Колин не выдержал первым:

– А-а… Ну-у… Хозяйка Поместья в утренней столовой, если хочешь сказать «привет».

– Хо-ро-шо, – ответил Стивен и пошел на бормотание «Радио 4» в направлении этой самой утренней столовой, что бы эта хрень ни значила.

Он нашел бывшую жену за развешиванием штор: она балансировала на шаткой стремянке спиной к нему. На секунду Стивен застыл в дверях, наблюдая за ней, пока не заметил, что размышляет, как ему вообще удалось заманить ее замуж. Алисон определенно преобразилась из той дерзкой любительницы пива в джинсовом комбинезоне и с самокруткой, на которой он женился восемь лет назад, в кого-то другого. Маленькая, здоровая, опрятная, одетая в дорогую домашнюю одежду, с дорогой растрепанной прической, она сейчас выглядела как Рекламная Мамочка из телевизора – бойкая, мудрая, сексапильная мамочка, по-современному острая на язык; такие обычно укладывают свою симпатичную дочурку в постель, а потом возвращаются на званый ужин и угощают симпатичных друзей-профессионалов дорогими мятными конфетками. Она бы заработала огромные деньги, если бы не бросила актерство ради должности консультанта в агентстве по подбору персонала.

– Мне сказали спросить Хозяйку Поместья.

– Тогда это я.

– Помочь?

– Привет, Стивен. Нет, все хорошо. Погоди секунду, – ответила Алисон, чуть напряженно, так как держала руки над головой.

Ее голос звучал мягко и ясно, следы йоркширского акцента в нем, как и бессмысленный кельтский символ, вытатуированный у нее на бедре, чуть выцветали с каждым годом. На ней были джинсы и джемпер из какой-то дорогой кремовой шерсти, закатанный до локтей, и Стивен обнаружил, что пялится на легкий пушок на ее пояснице и пару дюймов дорогого на вид белья, выглядывающего из-под дорогих на вид джинсов. Хорошо ли смотреть с желанием и тоской на трусы бывшей жены? – подумал он. В конце концов, они прожили вместе чуть ли не восемь лет, счастливо – по меньшей мере шесть-семь, и у них общий ребенок. Они занимались любовью сотни, может, тысячи, ну ладно, сотни раз. Так разве для него не естественно смотреть на нее таким образом? В итоге Стивен решил, что хотя это и не плохо в строгом смысле этого слова, но уж точно абсолютно бесполезно.

– А что это вообще ты делаешь?

– Просто вешаю зимние шторы. – (Зимние шторы – у них разные шторы для разных времен года. С ума сойти.) – Вы, мальчики, там поболтали? – с надеждой спросила она.

– Угу, – буркнул Стивен.

– О чем?

– Я только спросил его, зачем он все время поднимает воротник рубашки поло.

– Стивен…

– У него просто такой стиль? Ну, знаешь, может, так модно…

– Обожаю этот твой тон, Стивен, честное слово.

– …и тебя это не раздражает? В смысле, тебе не хочется взять и опустить воротник на место?

– Хочешь подождать снаружи?

– Нет.

– Тогда завязывай, – заявила Алисон, улыбнувшись лишь самую чуточку, потом слезла со стремянки и легонько поцеловала его в щеку – платонический поцелуй, над которым они работали вот уже два года. – Что это за странный запах? – Поморщившись, она обнюхала его шею. – «ТиСиПи»? Закончился бальзам после бритья?

– Это новый антибактериальный бальзам после бритья. «Дестини» от «СмитКляйн Бичем».

– Ты что, опять болен?

– Ой, да, знаешь, просто чуть в горле першит. Думаю, может, ангина.

Алисон по-матерински поцокала языком, потом отодвинулась на длину вытянутой руки, чтобы посмотреть на него получше. Со времени развода у нее образовалась раздражающая привычка вот так заботливо разглядывать его, словно эвакуированного из зоны бедствия.

– Ты погладил рубашку.

– Верно.

– Ты в хороших туфлях.

– Это допускается?

– Конечно. Я просто подумала: а как же твой кочевой образ жизни и все такое? Ты как будто идешь в мировой суд.

– Спасибо.

– Собеседование, да?

Стивен вздохнул:

– Нет. И в любом случае у меня есть работа, помнишь? По крайней мере, до Рождества…

– И все-таки ты выглядишь усталым. Бурная ночь?

– Можно сказать и так.

– Что-нибудь особенное? Премьера фильма, церемония награждения?

Задетый, Стивен сообщил тем скромным тоном, который неизбежно заканчивается хвастовством:

– Да так – просто вечеринка у Джоша Харпера, в честь дня его рождения.

– Дня рождения Джоша Харпера? О-го-го-го! Ничего так у тебя, блин, дружки в шоу-бизнесе, шикарные! – Акцент Алисон имел привычку возвращаться, когда она язвила. – И где была вечеринка?

– В его апартаментах, конечно, – буркнул Стивен.

– Не в его особняке, не просто у него, а в апартаментах. Которые где?

– В Примроуз-Хилл.

– В Примроуз-Хилл! Конечно же. Попался тебе в шоу-тусовке кто-нибудь симпатичный? Какие-нибудь дамы? – Она многозначительно склонила голову набок, иронически подмигнув.

Вопрос взбесил его: частично потому, что заставил почувствовать себя подростком, но в первую очередь потому, что у нее так легко получилось его задеть. Прискорбная истина состояла в том, что Стивен до сих пор любил жену – бывшую жену, – все еще страдал, был бы счастлив по-прежнему быть на ней женатым, женился бы еще раз, прямо сейчас, здесь, в утренней столовой с зимними шторами, если бы только мог. Лишь в последние пару месяцев ему удалось выработать практически осуществимый метод, как проживать без нее каждый новый день, и тот факт, что она явно пришла бы в восторг, если бы удалось от него отделаться, заставил Стивена вздрогнуть от боли. Он заново увидел то, что уже знал и так: если бы он сообщил Алисон, что повстречал другую и они ужасно влюблены друг в друга, ее ответом стала бы не ревность и не огорчение, а облегчение, даже ликование – недостойное ликование того рода, какое чувствуешь, когда удается сбыть дом, который непременно должен рухнуть.

– Давай же, приоткрой завесу тайны. – Она подмигнула и пихнула его. – У тебя появился какой-то новый, особый друг?

– Как думаешь, может, сменим тему? – наконец сказал он.

– Ладно, когда ты привезешь Софи домой? – спросила она, забираясь обратно на стремянку и разглаживая шторы.

– Не поздно. Где-то в районе пяти.

– Хорошо, потому что ей еще надо делать домашнее задание.

– Домашнее задание?

– Ну да, домашнее задание.

– Школьное домашнее задание?

– А какое еще бывает?..

– По какому предмету?

– Не знаю. Наверное, по французскому.

– Но ей всего семь, Алисон!

– И что?

– В семь лет дети не говорят по-французски.

– Французские говорят.

– И что за школа дает домашнее задание семилетним детям?

– Не знаю, Стивен. Может, хорошая школа? – ответила Алисон, и, несмотря на всю любовь, его охватило мгновенное желание пнуть стремянку посильнее и уронить.

Дальше можно было следовать только двумя курсами: сменить тему и мило оставить все как есть или устроить бессмысленную ссору.

– Ах, ты имеешь в виду, частная школа?

– Ну, опять двадцать пять, – вздохнула она, снова слезая со стремянки. – Только не надо опять заводиться. Стивен, я бы с огромным удовольствием устроила сейчас дебаты, как в шестом классе, о частном образовании, но в этом нет особого смысла, ты не находишь? Я хочу сказать, мы не будем выдергивать Софи из хорошей школы и запихивать в дерьмовую только из-за твоих политических принципов.

– Насколько я помню, это были и твои принципы.

– Что ж, гораздо проще иметь принципы, когда у тебя нет ребенка школьного возраста.

– У меня есть ребенок школьного возраста, но и принципы тоже есть.

– Ага, ну, значит, я передумала.

– Ты передумала или Колин передумал за тебя?

– Стивен, никто не думает за меня! – рявкнула Алисон, сузив глаза, и Стивен, молчаливо соглашаясь с этим, попробовал другой подход:

– Просто я почему-то наивно полагал, что имею право голоса в вопросах образования моей дочери.

– У тебя есть право голоса, и мы выслушали твое мнение, но выбрали другое. И кстати, почему тебя это заботит? Мы вроде бы не просим тебя платить за школу! – заявила Алисон лишь с намеком на презрение, но вполне достаточным, чтобы устыдиться.

Она отвернулась и уставилась в окно. Стивен чувствовал, как между ними назревает, нависает все то же – Ссора. Они вот-вот опять устроят Ссору, и он никак не мог остановить этот вал. Лучше уже побыстрее начать и закончить.

– Это значит – что?.. – уточнил он.

– Ничего.

– Это значит, если я найду хорошую работу…

– Нет.

– …если я перестану витать в облаках, перестану терять время…

– Я этого не говорила.

– Я не собираюсь сдаваться сейчас, Алисон.

– Я знаю! И я тебя об этом не просила! Теперь ты свободен, можешь делать что хочешь. Просто иногда мне кажется, что ты мог бы стать счастливее…

– …если бы просто сдался и бросил?

– Да, блин! Брось! Измени себе! Сдайся! Начни жить в реальном мире!

– Это говорит Алисон – консультант по подбору персонала?

– Нет, Алисон – твой друг. Ты способен на гораздо большее, Стивен.

– Это не вопрос. Тут был как-то день, когда Джош почти не пришел на спектакль. Я уже практически стоял за кулисами в его костюме – ну, более-менее. Еще две минуты, одна минута – и я бы вышел на сцену и играл главную роль.

– Ты никогда не сыграешь главную роль, Стивен. Эти внезапные поразительные повороты судьбы никогда не случаются. Большинство людей узнают это просто из жизни. Почему до тебя это никак не дойдет?

– Но это случается – это случается все время!

– Не с тобой, Стивен, все это никогда не случается с тобой. А если бы и случились – что тогда?

– Ну, это был бы звездный час, нет? Перемена, возможность показать, на что я способен, начало чего-то…

– Но этот звездный час – что, если он вообще никогда не наступит? Что, если ты будешь ждать и ждать, а ничего не произойдет и ты останешься ни с чем?

– Такого не будет…

– Ты не можешь строить свою жизнь на возможности, что Джоша Харпера поразит молния, это просто нереалистично.

– Ладно, может быть, и нет, но ты же знаешь, как все устроено в этом бизнесе. Есть куча актеров, чья карьера никак не развивалась, пока они не стали старше.

– Ну кто, например, Стивен?

Он припомнил фигурку Хана Соло в кармане:

– Харрисон Форд не мог никуда пробиться до тридцати шести лет! – И как только эти слова вылетели у него изо рта, он понял, что реплика неудачная. Может, Алисон притворится, что не услышала?

– Ой, да сколько уже можно…

– Что?

– Ты не Харрисон Форд.

– Знаю! Я имел в виду не это.

– И ты не живешь в Голливуд-Хиллз, Стив, ты живешь на окраинах Баттерси.

– Я знаю! Я просто говорю… – Стивен замялся, всего на секунду. Осознав, что его аргумент рассыпается, он решил сделать единственную разумную, взрослую вещь: выдать тщательно продуманную ложь, которую не придется поддерживать долго. – Слушай, если хочешь знать, вообще-то, я жду, что мне кое о чем сообщат вот буквально на днях. Кое о чем большом.

– О чем?

– О… фильме. Главная роль. Главная роль в фильме.

– Главная роль в фильме?

– Угу. Крупнобюджетная американская картина. Романтическая комедия. Не могу много об этом сказать на нынешней стадии. Но это большая роль. Главная, фактически.

Алисон сощурилась и скептически покачала головой:

– Главная роль?

– Угу. Главная роль.

– И как называется кино?

– Называется… Не могу вспомнить.

– Не можешь вспомнить название?

Импровизируй! Придумай имя, любое простое имя, правдоподобно звучащее мужское имя…

– Называется «Джон… Джонсон». «Джонни Джонсон».

– «Джонни Джонсон»…

– Это рабочее название.

– Понятно. А почему ты?

– В смысле, почему я?

– Ну, почему выбрали тебя? Почему не взять, не знаю, Джоша Харпера или еще кого-нибудь?

– Они хотят свежее лицо.

– Свежее лицо?

– Незнакомое.

Она скептически изучала незнакомое лицо Стивена.

– И это романтическая комедия, ты сказал?

– А что, так уж трудно поверить?

– Комедию я представляю, но романтику…

– Алисон…

– Ну и о чем же эта романтическая комедия?

– Да все как обычно. Трансатлантическая история о конфликте культур. Про английского парня, который влюбляется в дерзкую пробивную американку. – Он уже вошел во вкус, врастая в ложь, мысленно перебирая актрис на женскую роль, даже воображая отдельные сцены: забавную встречу, первый поцелуй, но Алисон по-прежнему смотрела скептически. – Это гораздо лучше, чем звучит. Я же сказал, что не могу особенно распространяться на этой стадии. Не хочу сглазить.

– Так тебя пока не взяли на эту роль?

– Не… точно, – ответил он, неуклюже ища пути к отступлению.

Алисон фыркнула и повернулась спиной:

– А-а-а, понятно…

– Но контракт уже почти подписан!

Алисон развернулась к нему:

– Да, блин, Стивен, ты всю свою жизнь почти-подписан!

– Что у вас тут? – спросил Колин, проскальзывая в комнату, будто на роликах.

– Б’га ради, Колин! – рявкнула Алисон, включая пресловутый йоркширский акцент. – У нас т’т личный разговор.

– Понимаю. Просто подумал: не могли бы вы тогда говорить потише? – Он кивнул на дверь.

В конце коридора, крепко зажав в руке маленький рюкзак, терпеливо стояла Софи в желтом виниловом дождевике, напряженно глядя в пол, как будто можно было не слышать их слов, если не поднимать глаз.

– Уже иду, милая! – крикнул Стивен в прихожую своим самым лучшим жизнерадостным тоном. Потом вдохнул поглубже, попытался выдавить улыбку Алисон, кусавшей ноготь большого пальца, и помахал им с мужем. Затем как можно быстрее протиснулся мимо Колина в дверь утренней столовой, взял Софи за руку и вышел из дома.

Сумасбродный жизнелюб

– Il pleut[16], – сказала Софи.

– Il pleut, – повторил Стивен.

До сих пор Софи видела квартиру отца всего один раз, и тот раз не был удачным ни для кого из них. Софи ненадолго заехала дождливым субботним днем, и они вдвоем играли в чудовищно депрессивную игру «Улика»[17], чуть ли не более мучительную, чем присутствие при настоящем убийстве в кабинете подсвечником. Тот приезд случился в особенно темное время бракоразводного процесса: в те месяцы, когда он пил целыми днями, его период «Мисс Хэвишем», – и даже сейчас Стивен содрогался от тех воспоминаний, полагая себя виновным в том, что напугал собственную дочь. Конечно, Софи наверняка что-то сказала Алисон, потому что вскоре после того раза ему было дипломатично предложено совершать с дочкой однодневные вылазки. Он неохотно решил не настаивать на новых приездах с ночевкой, по крайней мере до того, как ему удастся привнести какое-то подобие и ощущение порядка в свою жизнь.

В результате сегодня, утром понедельника, они оказались на Ричмонд-Хай-стрит: шли в мелкой мороси, держась за руки, ища, где бы выпить газировки, и болтали, пока не открылось кино. Такие вылазки сами по себе не были неудобными, однако радость Стивена от свидания с дочерью всякий раз подвергалась испытанию на прочность из-за смутного ощущения неустроенности и постоянного движения. Как будто они потеряли ключи и ждут, когда кто-нибудь придет и впустит их домой.

– Il neige, – сказала Софи.

– А это что такое?

– Идет снег.

– Il neige?

– Il neige.

– Il neige.

– Très bon. Très, très bon, mon père.

– Merci beaucoup, mon chérie[18].

– Тут «ma», а не «mon». Девочки ведь женского рода, ты помнишь?

– Господи, смутно.

Они прошли мимо «Бургер кинга». Стивен знал, что Колин резко против того, чтобы Софи ела фастфуд, и хотя обычно это стало бы лучшей рекомендацией, он чувствовал, что для его нынешнего состояния сочетание мигающих лампочек и бумбумкающей музыки окажется слишком мучительным.

– Итак… Куда мы пойдем? – спросил он Софи.

– Все равно.

– Ну а чего бы ты хотела поесть?

– Я люблю суши, – выпендрилась Софи.

– Ты не любишь суши.

– Люблю, – возразила она, но без особой убежденности.

– Но ты же ребенок, Софи, а дети не любят суши. Даже японские дети.

– Ну а я люблю. Суши и сашими.

– А когда ты их пробовала?

– В «Вейтроузе», вчера. Колин со мной поделился.

Типичный гребаный Колин, подумал Стивен. Берет сырого тунца своими жирными розовыми пальцами и сует в рот моей дочери в каком-то «Вейтроузе»; объясняет, что такое васаби, заставляет попробовать чуть-чуть и ржет, когда она морщится.

– И что Колин тебе давал? – спросил он, изо всех сил стараясь сохранять нейтральный тон.

– Я же сказала: суши. Это сырая рыба на рисе, а сашими…

– Да знаю я, что это такое, мадам Баттерфляй. Я имею в виду, какая рыба там была?

– Не знаю, просто какая-то розовая рыба.

– Ну, боюсь, мы не будем есть суши. Я тут злоупотреблю родительской властью.

– Да и ладно. Мне они все равно не особенно понравились.

– Да, мне тоже. Сырая рыба – фу-у-у-у-у, – брезгливо сморщившись, заявил Стивен.

И они прошли еще немного вниз по Ричмонд-Хай-стрит, соревнуясь, у кого получится более гадливая гримаса и более негодующий звук. Софи висела на его локте всем своим весом, и на какое-то мгновение Стивен почувствовал, что одержал маленькую победу над Колином, большими домами Барнс-Коммона и суши для детей младше восьми.

Как обычно, в итоге они оказались в «Пицца экспресс», как и все остальные. Пока Софи рассказывала длинную и сложную историю, которую он не понял, про школьную подружку, о которой он раньше не слышал, Стивен раздумывал, не заказать ли вина. Ему было отчаянно необходимо сгладить остроту похмелья после вчерашней ночи, но он не хотел, чтобы Софи подумала, будто он снова пьет или даже курит. Он так и видел перекрестный допрос, когда дочь вернется домой: «А что папа ел на обед, Софи?» – «Папа взял бутылку вина и двадцать штук красного „Мальборо“». Не то чтобы Стивен прямо-таки боялся своей дочери, хотя она и казалась ему сверхъестественно проницательной, серьезной и необычной маленькой девочкой, особенно с тех пор, как начала ходить в эту новую школу, просто ее поведение никак не связывалось у него с собственными воспоминаниями о детстве. Он бы больше обрадовался, если бы Софи уронила на себя пиццу, ела кетчуп из пакетика и отворачивалась от любой зелени. Но она сидела на стуле прямо, самостоятельно сделала официантке вегетарианский заказ, четко и уверенно, с маленькой улыбочкой типа «большое-спасибо», аккуратно развернула салфетку и ровно положила ее на колени. Она нарезала свою пиццу на тригонометрически точные двенадцать секторов, методично их сжевала и объявила все превосходным. Она вела себя с таким непринужденным изяществом и уверенностью, что если бы Стивен все же набрался смелости заказать бутылку вина, то официантка, пожалуй, предложила бы Софи его попробовать. Ощущение было, как будто он поехал на прогулку с послом ООН.

– И как у тебя дела в этой шикарной новой школе, Софс?

– Нормально. У меня хорошо идут искусство и письмо, но математика чуть ниже паритета.

Ниже чего? Какой-то термин из гольфа. Явно от Колина.

– Я бы не волновался, Софс, я тоже всегда был слаб в математике, – сказал Стивен, стараясь подчеркнуть некую солидарность.

– Я не сказала, что слаба в ней. Я просто не раскрываю весь свой потенциал, вот и все, – поправила его Софи.

Рука Стивена инстинктивно потянулась за сигаретами, притаившимися в кармане рядом со статуэткой Хана Соло.

– А как насчет спорта? Ты любишь спорт?

– Нормально. Мне нравится хоккей, но нетбол я нахожу банальным.

– Находишь нетбол каким?

– Банальным. Это значит…

– Я знаю, что значит «банальный», Софс. А как насчет фортепиано? Как ты продвигаешься там?

– Фортепиано ску-у-у-учное-е-е, – заявила она.

О, слава богу, подумал Стивен, нормальный ответ. И все же лучше поддерживать родительскую линию.

– Ну да, сейчас скучно, но ты будешь рада, что умеешь это, когда подрастешь. – (О господи, только не разговоры в стиле ты-будешь-рада-когда-подрастешь. Иногда он сам себе становился скучен, честное слово.) – Я когда-то занимался на фортепиано и всегда жалел, что не продолжил.

– А что значит «почти-подписан»? – внезапно спросила Софи.

Стивен перестал жевать:

– Где ты это услышала?

– Когда ты говорил с мамой и она сказала, что ты всегда «почти-подписан». Только еще ругалась.

– «Почти-подписан» означает… Но, Соф, это же был личный разговор.

– Тогда почему вы кричали?

– Это значит, что я могу получить работу. В кино.

– А когда оно выйдет? – спросила она, широко раскрыв глаза.

– Что?

– То кино, на которое ты почти-подписан?

Глубинное ощущение предчувствия беды поднялось в нем. Одно дело врать бывшей жене в порядке самозащиты, но есть что-то непростительное в том, чтобы повторять подобную выдумку – ложь – собственной дочери. Стивен открыл рот, закрыл его и откинулся на спинку стула:

– Слушай, это кино, там еще все не точно, это просто возможность – очень, очень маловероятная. Лучше просто забудь об этом, ладно?

– А все равно, какой это фильм?

Эх, Софи, несуществующий…

– Это… романтическая комедия.

– И что это такое?

– Романтическая комедия – это история, когда один человек несчастлив, а потом он встречается с другим несчастным человеком, они влюбляются, но не могут быть вместе и жить счастливо, потому что есть препятствия…

– Какие препятствия?

– Не знаю… Она замужем за какой-нибудь крутой кинозвездой или еще что-нибудь. В любом случае на их пути множество препятствий, но в конце они их все преодолевают и становятся парой, и все счастливы.

– Так и будет в твоем фильме?

– Это не мой фильм, Софи. Я, возможно, даже не получу роль. Я почти наверняка ее не получу. Лучше давай забудем об этом…

– А у тебя есть девушка?

– Пожалуйста, давай забудем о фильме, Софи.

– Не в кино. В реальной жизни.

Стивен тоскливо погладил карман с сигаретами кончиками пальцев:

– А почему ты хочешь знать?

– Ни почему. Я просто поддерживаю разговор.

– Тебе мама что-то сказала? – спросил он, но слова прозвучали неправильно: более раздраженно и злобно, чем он намеревался.

– Не-е-ет, – сказала она с защитной, восходящей интонацией.

– Тогда почему всем вдруг стало так интересно? – (Софи ничего не ответила.) – Что ж, ответ – «нет». У меня нет девушки, ни в фильме, ни в реальной жизни, понятно?

Повисло молчание. Такого рода неловких пауз, вообще-то, не должно случаться в разговоре с ребенком. Софи заполнила ее тем, что попыталась отпить из своего стакана, хотя сок давно закончился. Ледяные кубики со стуком посыпались ей на верхнюю губу.

– Я только спросила, – наконец выдавила она.

– Я понимаю, понимаю, Софи… – Стивен заправил прядь волос дочке за ухо и оставил ладонь на ее шее. Показалось ему или она действительно чуть напряглась?

Почему так получается каждый раз? – подумал он. Софи была его единственным несомненным достижением, и он очень хотел представать перед ней сумасбродным жизнелюбом – грубоватой, небогатой, но восхитительно экстравагантной альтернативой ее мужиковатому, скучному отчиму. Стивен жаждал быть более значительным, даже если в реальности таковым не был. Софи он явно не убедил: она хорошо чувствовала напряжение. Спектакль не удался. Он убрал руку с ее шеи.

– Я не против, что ты спрашиваешь, Софс. Ты можешь спрашивать меня о чем угодно. Просто это довольно личный вопрос, вот и все. Вот, например, у тебя есть мальчик?

– Не-е-ет, но это не то же самое.

– Почему не то же самое?

– Ну, – медленно ответила она этаким умудренным родительским тоном, – в основном потому, что мне всего семь лет.

И Стивену пришлось признать, что возражение справедливо.

Мне бы смелости чуток[19]

…но несомненная звезда спектакля – это Стивен Маккуин. Его прочтение роли Трусливого Льва очень и очень хорошо, также оно вызвало бурю смеха у публики. В «Волшебнике страны Оз» огромное количество песен и забавных моментов; определенно это прекрасная пьеса, и я бы весьма рекомендовал ее большинству зрителей, но именно актерская игра Стивена в роли Льва на самом деле приносит данной постановке грррррромовой успех!

Так написал Кевин Чандлер, театральный критик, для «Термли таймс», газеты Шанклинской средней школы имени святой Марии о выступлении Стивена в спектакле 1986 года. «Сандаун энд Шанклин эдвертайзер» соглашалась, называя его «звездой в процессе становления, как и его тезка, американская кинозвезда Стив Маккуин!» То было, сходились все, фантастическое представление; Стивен играл, по экспрессивному выражению Кевина, «очень и очень хорошо». В вечер последнего спектакля Беверли Слейтер, его Дороти, которую большинство экспертов считали ну совсем уж не его уровня, привела его за общежитие студентов-гуманитариев; и пока он стоял там, вздрагивая в декабрьской ночи, запустив руку под болеро Беверли, голова кружилась от аплодисментов, желания и контрабандного сидра, его путь был избран. Ясное дело, карьера в шоу-бизнесе – беспроигрышный шаг к социальному статусу, творческой самореализации, признанию критиков и едва представимым тогда сексуальным приключениям с красивыми женщинами: женщинами даже более эффектными и очаровательными, роскошными и непростыми, чем Беверли Слейтер. Единственным сложным моментом обещало стать совмещение театральной работы на родине с голливудскими контрактами. У него возникло умопомрачительное ощущение, что ему, как Дороти, сказали: «Ты больше не в Канзасе».

Он, однако, по-прежнему находился на острове Уайт; расти здесь было довольно приятно, но с точки зрения шоу-бизнеса с тем же успехом можно сидеть в тюрьме «Алькатрас». За рождественские каникулы Стивен решил радикально переосмыслить свои долгосрочные карьерные решения. Компьютерное программирование потеряло былое опьяняющее великолепие, и взамен он выбрал для обязательного экзамена курс актерского мастерства – местный эквивалент «сбежать из дому и устроиться в цирк». Своим родителям, которые держали газетный киоск и вели неустанный, пожизненный крестовый поход против мелких воришек, он мог с тем же успехом объявить, что решил бросить информатику ради проституток и крэка.

В последующие пару лет Стивен рос и развивался как актер. Он купил кучу свечей и пытался читать при них. На короткое, не слишком удачное время он полюбил завязывать джемпер узлом вокруг шеи. Он стал всегда носить с собой бутылку воды, а также наблюдать и копировать поведение людей, которых видел в автобусах, и однажды его чуть не побили за это. Он посмотрел «Амадея» шесть раз. В семнадцать, в честь Джеймса Дина, Стивен начал курить и бешено гонять на машине, купил несколько угнетающе тугих черных водолазок и длинное развевающееся пальто и ходил в нем, подняв ворот, круглый год, превращая шанклинскую Хай-стрит в собственный Бульвар разбитых надежд[20]. Он проглотил купленную на барахолке книгу Станиславского «Работа актера над собой» и начал усердно трудиться над естественностью притворства. Играя в колледже сцену из «Оглянись во гневе», он применил Метод и сумел оставаться злым и хамоватым несколько недель, а в результате погубил несколько семейных обедов.

Вплоть до того как Стивен начал подавать заявления в театральные школы, его родители надеялись, что сын все же передумает, выберет что-нибудь более профессиональное, более упорядоченное. Но пытаться переубедить Стивена было бесполезно. Слова критиков, «грррррромовой успех», объявленный «Термли таймс», по-прежнему звенели у него в ушах. «Блистательное будущее на актерском поприще ожидает талантливого юного Маккуина», – возглашала «Сандаун энд Шанклин эдвертайзер». Впоследствии это стало почти идеальным примером того, почему никогда нельзя верить отзывам критиков о себе.

Даже сейчас, почти четырнадцать лет спустя, смотря «Волшебника страны Оз» – чрезвычайно малолюдные утренние сеансы во время школьных каникул проходили в Ричмондском кинотеатре с постоянным репертуаром, – Стивен не мог не возвращаться мысленно к своей собственной расхваленной интерпретации Льва и не жалеть, что Софи не видела той постановки. Существовала видеозапись, на чердаке у его родителей, но театральная магия редко переходит на маленький экран, а кроме того, записан спектакль был в вымирающем формате «Бетамакс». Стивен залез в карман за еще одной шипучей бутылкой колы и чуть сполз на сиденье.

Софи тем временем изо всех сил старалась донести, что находит фильм несообразно детским и неволшебным: вызывающе болтая ногами, пиная пустое кресло впереди, шумно сопя во время слащавых сцен, издавая притворные стоны в течение всей песенки «Где-то над радугой». Во время нападения летучих обезьян она улизнула в туалет и не вернулась. Стивен был слишком увлечен, чтобы сразу это заметить, но когда наконец понял, что дочери нет вот уже минимум десять минут, он вскочил с кресла и стал пробираться по проходу на поиски.

По пути он клял свою неспособность правильно понимать нынешние времена. Софи, казалось, росла так быстро, а он видел ее так мало и редко, что стало невозможным отследить мелкие признаки перемен, заметить момент, когда она перестала любить «Волшебника страны Оз» и начала интересоваться, есть ли у него девушка. Наблюдать за ее взрослением получалось только как в фильме из стоп-кадров: с каждой проходящей неделей что-то маленькое, но значительное менялось, что-то исчезало. Пьет ли она кофе? Любит ли поп-музыку? Что сейчас на стенах ее спальни? Хочет ли она проколоть уши? Множество мелких пробелов в его знании накапливалось, пока он не перестал понимать, как ему себя вести. Стивен чувствовал, что выглядит неловким или опекающим, снисходительным, или стеснительным, или банальным, или, худшее из всех зол, даже чуть-чуть отвратительным, пугающим и странным, как будто он похищал Софи на день. Она ускользала от него, как ускользала Алисон, и не находилось никакого верного способа это предотвратить.

Он обнаружил дочь в фойе: она болтала ногами и читала роман Жаклин Уилсон, явно идентифицируясь с героиней.

– Вот ты где! Я уже начал волноваться. Что ты тут делаешь?

– Просто читаю.

– А не хочешь вернуться? Мы пропускаем кино.

– Ну и что.

– Все дело в этих обезьянах с крыльями, да? Это меня тоже всегда немного пугало. Слушай… – И он протянул к ней адски трясущуюся руку.

– Не в этом, – нахмурилась Софи.

– Немного слишком банально для тебя, да?

– Немного банально.

– Так что, хочешь уйти? Тебе скучно?

– Не знаю, – ответила она, не в силах поднять глаза на отца.

Теперь она надулась и смотрела в пол: не на грани слез, но явно ужасно огорчена. Так часто получалось во время их с Софи вылазок. Все начиналось хорошо, с объятий, веселых глупых игр и развлечений. Но постепенно она теряла интерес к нему, и веселье сдувалось, как проколотая игрушка. Стивен помнил, какова эта невыносимо тяжкая печаль, которую испытывает ребенок, и понимал, что если он не в силах наколдовать пони или кабинетный рояль – прямо здесь и сейчас, в фойе кинотеатра, – то изменить что-либо практически невозможно. Однако он отчаянно желал попробовать, так что наклонился к дочери и поцеловал в лоб, потом встал перед ней на колени и мягко обнял за плечи:

– Дело вот в чем, Софс: я знаю, что это всего лишь глупое кино для малышей, а я большой настоящий взрослый, который давно должен был вырасти из таких вещей, но если я не узнáю, удастся ли им вернуться в Канзас, тогда я никак не смогу заснуть сегодня ночью. Так что давай пойдем обратно вместе и посмотрим конец фильма, а потом можем идти, куда ты пожелаешь, и делать абсолютно все, что ты захочешь. Хорошо?

Софи посмотрела на отца сквозь челку, потом снова на пол. Улыбнувшись плотно сжатыми губами, она сказала:

– Я бы – если ты не против, – я бы хотела поехать домой прямо сейчас.

Лишь огромным сознательным усилием Стивену удалось не изменить выражения лица.

– Хо-ро-шо! Я отвезу тебя домой.

Боязнь публики

Возвращаясь обратно в город на электричке, Стивен понял, что ему необходимо найти способ сделать так, чтобы его дочь гордилась им.

Конечно же, у него прежде бывали некоторые удачи: Бенволио в «Ромео и Джульетте»; та интересная новая пьеса; считающаяся не-такой-уж-плохой постановка мюзикла «Годспелл»; неформальная постановка «Сторожа» в далеком девяносто седьмом – и другие кусочки успеха. К сожалению, Софи не могла разделить с ним те моменты, и единственной ролью, где она видела своего отца, был его Курьер-Астматик из «Отделения скорой помощи», из-за которого она горько рыдала, пусть и по неверным причинам. Во всех остальных своих экранных работах Стивен выглядел мертвым или был одет в костюм белки, и теперь он волновался, что Софи, возможно, полагает его карьеру выдумкой, сложным заговором между Алисон и Стивеном, чтобы объяснить, где папа пропадает по вечерам. Он внезапно испугался, что Софи может вырасти и никогда не увидеть, как он делает что-то чудесное или хотя бы хорошее. Ясное дело, обязательно нужно подарить своей дочери нечто большее, чем две ноги от стула для пианино.

Нужно было что-то сделать, причем срочно, но что именно и как, оставалось загадкой. Главная роль в «Джонни Джонсоне» подходила идеально, вот только была порождением его фантазии, а посему вряд ли сработала бы. Все, что ему нужно, – это главная роль, настоящая, не выдуманная, награда «Лучшему актеру», но не украденная. Например, если Джош перепил сегодня ночью… Если бы что-нибудь ужасное случилось на вечеринке… Выпил бы он слишком много, или подавился жареным миндалем, или ему под ноги попалась бы коварная куча скейтбордов, или его избили бы собственные официанты…

Джош стоял у служебного входа, бойко подписывая автографы троице японских студенток, рассыпая улыбки, смеясь и шутя на чрезмерно артикулированном английском. После монументального восьмичасового ляпсуса вечеринки Стивен решил, что лучше всего не поднимать головы и проскочить внутрь незамеченным.

– Привет, Стив! Подождешь секунду? – воскликнул Джош, отвесил торжественный, условно восточный поклон своим новым подругам, сказал «сайонара» с японским акцентом и побежал вслед за Стивеном.

«Он знает, – подумал тот. – Он знает, что я спер его приз. Сейчас моя мотивация – не проболтаться, что я украл его награду».

– Рюбрю японских девушек, а ты? Такие плямо клайне секси, клайне, клайне секси. Как ты сегодня, нехороший мальчишка? – гавкнул Джош ему в ухо, приобнимая за плечи, отчего все мышцы на шее и лице Стивена одновременно сжались – гангстерское объятие, вроде того, в которое Аль Пачино заключил Джона Казале в «Крестном отце – 2». – «Я знаю, это был ты, Фредо…»[21]

Он знает. Он чует на мне запах своих закусок. Он чувствует Хана Соло в моем кармане. Он точно знает…

Плечом к плечу они с некоторым трудом протиснулись в служебную дверь.

– …чувствуешь себя срегка ласкисшим, а? Немного неплиятно?

Сколько еще он собирается трепать этот акцент? – подумал Стивен. Если Джош находил забавный говор, то зачастую несколько дней пользовался только им.

– О, я в порядке. Разве что немного помят…

– Пошли ко мне в гримерку, чуток поболтаем, ага?

Большая, удобная гримерка Джоша Харпера располагалась в передней части театра, аккурат позади массивного рекламного щита, так что он мог тешить себя наблюдением за сутолокой Шафтсбери-авеню, глядя промеж собственных здоровенных ляжек. Тут стояли полусвежие цветы в вазе, блестящий новенький чайник, набор гирь и кушетка, на которой Джош мог подзарядить свой животный магнетизм между утренним и вечерним спектаклем. Здесь даже имелся полный комплект ярких лампочек жемчужного света вокруг массивного зеркала, частично скрытого сотнями открыток с пожеланиями удачи, – Ван Гоги, Сезанны и фотокарточки Бёртона и Оливье для сравнения себя с ними были налеплены на раму «блю-тэком», как того требовали строгие законы актерского профсоюза. Бутылки теплого шампанского и толстая пачка театральных пьес и киносценариев скромно ожидали внимания звезды рядом с завернутой в целлофан корзиной крошечных маффинов с приложенной подарочной карточкой. Джош кивнул в сторону корзинки.

– От киностудии. Хочешь штучку? Здесь они только зачерствеют, а я не могу их есть, сразу толстею, – сказал он, каким-то образом ухитрившись намекнуть, что конкретно для Стивена эта борьба давно уже проиграна.

– Нет, спасибо, мне и так хорошо.

– Стив, я могу задать тебе вопрос? Что ты думаешь о моих зубах? – спросил Джош, внезапно наклоняясь к Стивену и скалясь, отчего тот аж отскочил.

– Прости?

– Мои зубы. Как думаешь, мне надо с ними что-нибудь сделать? Только честно… – И, будто лошадник, он оттянул губы указательными пальцами. Получилась прямо-таки реклама зубной пасты.

– Я думаю, они чудесны, – ответил Стивен.

Чудесны? Ты назвал его зубы чудесными, мелкий извращенец. Откуда взялось это «чудесны»?

– Ты и правда так считаешь? – спросил Джош, пряча зубы. – Моя агентша настаивает, чтобы я отбелил их, или покрыл чем-нибудь, или коронки поставил, или еще что-нибудь сделал. Типа «для кино». Ты можешь в это поверить? Она же знает, как я ненавижу всю эту ерунду из голливудского шоу-бизнеса.

– Так и что, ты собираешься это сделать?

– Наверное, да. О, может, ты и свои сделаешь. Не то чтобы у тебя с зубами что-то было не так, ничего такого, но это исключается из налогов. Я могу поговорить со своим врачом, спросить, сколько тебе это будет стоить.

Рот Стивена невольно сжался, подальше пряча оскорбительный оскал.

– Эй, давай располагайся. – Джош кивнул на кушетку, включил чайник, потом уселся верхом на вертящийся стул и развернул его к Стивену, положив подбородок на сложенные на спинке ладони и вопросительно склонив голову набок – отвратительное сочетание мачизма и бабскости.

Никто не выглядит хорошо, сидя верхом на стуле, подумал Стивен. В целом картина походила на безжалостный допрос в исполнении члена гастролирующей труппы мюзикла «Чикаго».

– Значит, когда ты пришел домой?

– Господи, да не помню я. В три?

– Ты же не блевал в такси, а?..

– Думаю, это я бы запомнил.

– …потому что ты был крепко на рогах, знаешь ли.

– Это-то я осознавал.

– Кажется, ты даже сказал кое-кому, чтобы он пошел и трахнул сам себя.

– Да, что-то такое вспоминается. Сожалею об этом.

– Да ладно, он наверняка это заслужил. И все же… Отличный был крэк, да? Отличный крэк…

– Ты курил крэк? – переспросил Стивен, неожиданно для себя впечатленный.

Джош соскользнул на ирландский акцент из фильма «Полдень»[22]:

– Нет, в смысле, отлично крякнули, да, отлично крякнули.

– О да, точно. Отлично крякнули!

– Правда, у меня потрясные друзья? Ты же с ними поговорил? Ну, в смысле, не только же работал, а? С виду было непохоже. А вот я сегодня даже еще и не спал. Я совершенно измотан, приятель. Абсолютно измотан.

Джош не выглядел измотанным. Если уж на то пошло, выглядел он даже лучше обычного – свежий, словно персик, сияющий и здоровый; виднелся разве что небольшой потный отблеск, как у пластикового манекена, но в остальном герой был вполне готов к съемке крупным планом. Однако он всегда так выглядел: не стало бы сюрпризом, если бы обнаружилось, что на перестроенном чердаке его апартаментов у Джоша Харпера есть портрет вроде портрета Дориана Грея – с той только разницей, что портрет Джоша тоже выглядел бы великолепно.

– Позор, что тебе пришлось работать, дружище, – произнес Джош и многозначительно добавил: – Пусть и не даром. О, мне это напомнило… – И он сунул руку в задний карман.

В каждом фильме, где главной героиней является проститутка, есть стандартный момент: сцена с неловким-и-унизительным-вручением-денег.

– …ага, вот, дружище, – сотня тугриков, точняк.

– Это слишком много.

– Да нет, бери давай.

– Я не могу. В любом случае я не делал ничего в последние два часа, только оскорблял твоих гостей.

– Да бери. Я зашибаю гораздо больше тебя, так что это только справедливо. Практический социализм, а? – Он помахал пачкой двадцаток перед носом Стивена, и тот не мог не восхититься ловкостью, с которой Джошу удалось преподнести милостыню как политическую принципиальность. Стивен принял деньги и быстро сунул их в карман.

– Итак, значит, ты познакомился с прекрасной Ноццей? – спросил Джош, пытаясь разрядить обстановку.

– Кто такая Ноц… Ах, ты имеешь в виду Нору.

– Угу. Фантастическая женщина, правда?

– Абсолютно.

– Настоящая красавица.

– Она очень привлекательна…

– И к тому же невероятно сексуальна, – продолжил Джош, закрыв глаза и чуть покачивая головой.

– Да, – было все, что Стивен смог придумать.

Джош открыл глаза:

– Извини, так говорить пошло, я знаю, но она именно такая.

– Да нет, могу себе представить, – сказал Стивен, который мог представить и представлял. – И очень, очень забавная.

Джош печально ухмыльнулся, выдохнув через нос:

– Что, ты имеешь в виду – язвительная?

– Нет, такая, знаешь, боевая.

– Потому что задает мне жару?

– Нет, я имел в виду только…

– Д’ладно, я заслуживаю этого бóльшую часть времени. Проблема в том, что она намного умнее меня, понимаешь?

– Уверен, что это не так.

– Поверь мне, это так. Намного умнее. Я делаю все эти… глупости, говорю не то, что нужно, поступаю не так, как нужно, и… Ну, я знаю, что недотягиваю. Но я боготворю ее, понимаешь, Стив? Действительно боготворю, что бы она себе ни думала. Я просто хотел бы, чтобы она мне доверяла, вот и все.

Стивен не знал, что на это сказать, поэтому молчал, понимающе кивая под скрип стула, который Джош вращал туда-сюда пальцами ног.

– В общем, ты ей понравился, – наконец заявил Джош.

– Норе? Правда? – Стивен пришел в восторг.

– Да-а. Она сказала, что ты единственный, с кем можно было нормально вести разговор. Обычно она ненавидит моих друзей. Прямо ненавидит. Особенно девчонок. Она придет попозже, так что обязательно выскочи, скажи ей «привет».

– Хорошо. Отлично, так и сделаю. – Стивен поднялся с кушетки. – Увидимся попозже. Хорошего спектакля, ага?

– Ага, и тебе тоже, дружище.

И тебе тоже – смех один, подумал Стивен, открывая дверь.

– А кстати, она обо мне говорила? – спросил Джош, как будто это внезапно пришло ему в голову, но с видом взволнованного школьника.

Что он хочет услышать? – озадачился Стивен.

– Нет. В общем, нет. В смысле, только хорошее. А что?

– Просто… Так, просто так…

Стивен закрыл дверь и уже собирался уйти, когда Джош крикнул:

– Ой, Стив! – Стивен снова открыл дверь. Джош сидел верхом на стуле, теперь с сигаретой. – Еще одно!

– Давай.

– Я не могу найти мою награду «Лучшему актеру».

Время сыграть что-нибудь. Притвориться. Нацепить лучшее «невинное» лицо. Наморщить лоб, чуть отвесить челюсть, говорить более высоким голосом…

– О чем ты?

– Моя награда «Лучшему актеру» – какой-то урод стащил ее из моей спальни.

Невинно. Думай невинно. Ты невинен. Пожалуй, хмыкни немного, когда подашь реплику…

– За-а-ачем бы кому-то это делать?

– Не знаю, Стив. – Джош сложил руки на груди, вцепившись в бицепсы. – Зависть, полагаю, или просто назло. Ты никого с ней не видел, а?

– Нет. Нет, нет, я не видел, нет.

Слишком много «нет». Держись естественнее, увереннее…

– Я хочу сказать, это всего лишь дурацкая железяка, награды ничего не значат на самом деле, и я ненавижу всю эту шоубиз-шумиху, но мне просто неприятно думать, что кто-то из моих лучших друзей мог это сделать. Если, конечно, это не уборщики… – В его глазах засветилась зарождающаяся идея. – Или кто-то из этих чертовых официантов.

– Уверен, это не они.

Слишком твердо, слишком уверенно.

– Почему нет? Они же всю ночь входили и выходили из спальни.

– Она, наверное, по-прежнему дома, или это шутка, просто глупая шутка, кто-нибудь нагадил и хихикает. Ты ее получишь назад, она найдется.

Слишком длинная реплика. Перестань говорить. Помни: лучше меньше, да лучше…

– Угу, да уж, очень смешная шутка. Я только радуюсь, что они не сперли мой настоящий шлем штурмовика.

– У тебя есть настоящий шлем штурмовика?

Недоверие. Отлично сыграно.

– Ага, с того самого семьдесят седьмого года. Всего пятьдесят их осталось. И стоил до черта – почти как весь мой набор фигурок из «Звездных войн».

Стивен ощутил, как Хан Соло в кармане крепко двинул его по бедру. Джош шмыгнул носом, развернул стул обратно к зеркалу, раздвинул губы и вернулся к рассмотрению спорного вопроса о его великолепных зубах.

Стивен попятился и закрыл за собой дверь.

В кино, когда герою удается от чего-то избавиться, он демонстрирует публике свое облегчение так: прислоняется спиной к двери, не снимая ладони с ручки, смотрит в потолок и шумно выдыхает, издавая звук, напоминающий «фффух!»

И хотя публики не было, Стивен проделал именно это.

Любовный интерес

Стивен спрятал Хана Соло на верхней полке шкафа.

Ровно в 8:48, как он уже сделал девяносто девять раз и сделает еще сорок пять, Стивен вышел из своей гримерки и спустился за кулисы, чтобы наблюдать за игрой Джоша. Но сегодня на своем обычном месте он увидел Нору и снова получил дозу удовольствия и радости. Он легонько постучал ее по плечу, она повернулась и испуганно взвизгнула – совершенно закономерно, когда видишь в полутьме маску в сочетании с обтягивающим комбинезоном, – и достаточно громко, чтобы Максин нахмурилась на них из левой кулисы. Стивен втянул живот, поднял маску, произнес одними губами «извините» и успокаивающе улыбнулся Норе. Она улыбнулась в ответ – широкой кривой улыбкой, вроде бы искренне радуясь встрече, потом взяла его за руку и потащила глубже в кулисы, чтобы поговорить.

– Симпатичное трико, мой друг, – прошептала она.

– С технической точки зрения это комбинезон. – Ради приличия Стивен плотно обернулся плащом. – Предполагается, что он придает мне зловещий вид.

– Вы даже не представляете насколько…

– Что ж, спасибо.

– Я думала, вся эта история с нижним бельем в качестве верхней одежды давно ушла в прошлое. Однако вот вы тут стоите передо мной…

– Вам нравится?

– Нравится? Я это обожаю! Очень симпатичный на вид. Ужасно уютный, да? – Она усмехнулась. – На пуговицах?

– Нет, в него этак втискиваешься.

– Лайкра? Спандекс?

– Лайкра-микс. Я один из немногих мужчин в Лондоне, которые могут выдержать комбинезон из лайк-ры-микс.

– О, я-то знаю в этом толк… – заявила Нора и потянула за плащ; завязалась легкая дружеская борьба. – Он без спины? Дайте посмотреть.

В это время на сцене в агонии смертельной лихорадки лорд Байрон излагал особенно страстную речь.

– Это мой выход.

– Не ходите, – хихикнула она, удерживая его за плащ.

– Мне нужно идти!

– Просто останьтесь здесь – пусть Джош сам открывает свою чертову дверь.

Огонек сигнала для Стивена стал зеленым. Он нацепил суровое профессиональное лицо:

– Я серьезно, Нора.

– Но я должна с вами поговорить.

– О’кей, – восторженно отозвался Стивен. – О’кей, в моей гримерной…

– Увидимся там.

– Отлично, отлично, – прошептал он, опуская маску и делая суровое лицо.

– Срази их наповал, суперзвезда, – шепнула она, подталкивая его на сцену.

Угрожающе шествуя через заднюю часть сцены, чтобы открыть дверь, Призрак изо всех сил старался сдержать улыбку; к счастью, было слишком темно, чтобы кто-нибудь из публики это заметил, и к тому же Призрак носил маску.

Вернувшись в свою чердачную гримерку, Стивен извлек себя из облегающего «кошачьего костюма» с собачьей грацией, затем, пока не пришла Нора, принялся пристально разглядывать свои зубы. До сих пор они представлялись ему абсолютно нормальными, но теперь, после сравнения с зубами Джоша, стали казаться особенно кривыми и прокуренными, словно клавиши пианино из пивной. После печальных десяти минут, проведенных за тыканием и ковырянием в зубах согнутой английской булавкой, Стивен смирился с тем фактом, что Нора не придет.

Как раз когда он надевал пальто, она ввалилась в гримерку, держа свое пальто и роскошный букет красных роз.

– Ничего, если я войду?

– Добро пожаловать в мой кабинет.

– Эй, да они и правда запихали вас куда подальше и повыше? Извините, что так долго. Джошу срочно потребовалось помассировать эго. Если кто-нибудь не говорит ему, какой он восхитительный, раз в двадцать пять минут, его сердце перестает биться.

– И что, вы посмотрели весь спектакль?

– О боже, нет! С чего бы мне захотелось сделать такое? Однако Джошу об этом знать не обязательно, правда ведь? – Она понизила голос. – Скажите, вы думаете, что эта пьеса хоть сколько-нибудь хороша?

– Ну, на самом деле это не пьеса как таковая. Я имею в виду, в ней недостаточно театральности.

– Нет, это я поняла…

– Но с правильным актером – кем-нибудь харизматичным, вроде Джоша…

– Или вас.

– Или меня.

– Кстати, я подумала, что вы сегодня сногсшибательны.

– Огромное спасибо. Это потому, что вы смотрели.

Повисла секундная пауза, пока реплика порхала по комнатке, и они оба гадали, откуда она взялась и что может означать.

Они улыбнулись друг другу, и Нора сказала:

– И… как вы сегодня?

– Нормально. У меня есть какие-то загадочные ссадины и синяки, про которые я ничего не могу припомнить, но в целом – не слишком плохо. Слушайте, у меня смутные воспоминания, что вы вчера заталкивали меня в такси.

– Скорее впихивала.

– Извините меня за это. Я, понимаете ли, принял антибиотики, а при этом, ясное дело, не стоит пить. – В таком виде извинение прозвучало немного жалко, но слишком поздно: он уже это произнес.

– Антибиотики, да? Ну, вы проказник. А я-то думала, вы просто нажрались в хлам.

– Ну да, и это тоже. Некоторые люди становятся харизматичными, веселыми и обольстительными, когда напьются. А я только рыдаю и мочусь на стульчак.

– Значит, вот она – выигрышная комбинация. – Нора сверкнула своей умопомрачительной улыбкой, и Стивен еще раз отметил, какие изумительные складочки образуются в уголках ее глаз. – Не волнуйтесь. Мы стоили друг друга, честное слово. Собственно, поэтому я вас и искала: извините за то, какой стервозной старой ведьмой я была вчера ночью.

– Вы не были ведьмой.

– О, была. Принародно орала на Джоша. Очень симпатично. Я бы свалила все на наркотики и выпивку, но на самом деле это моя вина: я никогда не умею вовремя остановиться. И я ненавижу вечеринки Джоша. После того как вы уехали, тогда началась настоящая чернуха – массаж спины и все такое.

– Вы тоже получили массаж спины?

– Смеетесь? Я бы им хреновы пальцы переломала. И конечно же, они нашли бонги! И тут понеслось: все пьяные вдребезги, колотят в барабаны и орут про свои любимые сексуальные позы – и так до шести утра. Уж поверьте, когда какая-то милашка, которую ты никогда не видела, начинает массировать твоему мужу спину и вопить, что любит только сзади, тогда понимаешь, что уже пора называть эту вечеринку ночеринкой.

– И кто это делал?

– А, какая-то мелкая симпатяшка в платье на веревочках. Через какое-то время они все становятся на одно лицо. В любом случае речь о том, что по сравнению с большинством присутствовавших вы были ангелом. Лепечущим, косноязычным ангелом, но все же ангелом.

– Я утром надел пальто и обнаружил полные карманы канапе.

Нора расхохоталась:

– Ну и ладно. Все равно их бы потом выкинули. А вы их съели?

– Я уже посидел на них в такси, так что они были не в лучшей форме.

– Ми-ило. Пра-авда мило.

– По-моему, немного копченого лосося завалялось в левом кармане.

– Я пас, спасибо.

Наступила тишина, и они оба внезапно осознали, насколько мала чердачная клетушка. Казалось бы, самое время Стивену влезть в обходительный образ Кэри Гранта, флиртующего в поезде с Евой Мари Сейнт в «К северу через северо-запад», или, пожалуй, более милого Джимми Стюарта в «Филадельфийской истории». Но Стивен подозревал, что трудновато усилием воли сделаться харизматичным, с тем же успехом он мог волевым решением стать невидимкой. Вместо этого он остро ощутил присутствие черного костюма-чулка, висящего на двери позади Норы, словно некая мерзкая, сброшенная им шкура. Нора, чтобы чем-нибудь занять свободную руку, пропустила свою короткую челку сквозь пальцы.

– В общем, вам будет приятно узнать, что мы с Джошем поцеловались и помирились. Со стороны Джоша – французский поцелуй. Я только хотела забежать и поблагодарить вас за такую приятную компанию и за то, что побыли третейским судьей между нами. – Она протянула руку, в которой держала букет, и сжала Стивену ладонь.

– Это доставило мне удовольствие, – сказал Стивен, забирая у нее розы и оглядывая комнату. – Боюсь, у меня нет вазы или чего-то вроде…

Нора уставилась на свою пустую руку:

– На самом деле, прошу прощения, но цветы – они не для вас.

– Ладно, понимаю…

– Они для меня. От Джоша…

– Ну конечно же.

– …но можете оставить себе, если хотите.

– Нет, не глупите, они же ваши. – И он ухитрился, с некоторым трудом, всунуть розы обратно в руку Норы. Посопротивлявшись для виду, она их взяла.

– Кстати, надо говорить «вазон», – сказала она с улыбкой.

– «Вазон». Я постараюсь запомнить.

– Как «круассон».

– НОРА-А! – донесся голос Джоша снизу лестницы.

– Ой! Мне пора идти, – сообщила Нора, надевая пальто. – Джош везет меня в какой-то безумно дорогой японский ресторан, а потом нам надо ехать домой и поднимать все напольное покрытие, на тот случай, если его награда завалилась куда-нибудь туда. Честно говоря, по тому, как он себя ведет, можно подумать, что украли ребенка. Но я только хотела еще сказать, что было приятно познакомиться с вами по-нормальному. Ладно. Увидимся, ага?

– Надеюсь, – ответил Стивен.

– Тогда пока.

– Пока.

– Нора! Дорогая, я жду, – воззвал Джош снизу лестницы.

– Волнуется, что остынут его суши, – сказала Нора. – До встречи.

– Пока.

Она еще раз улыбнулась и закрыла дверь, и тут до Стивена дошло, что он почти наверняка больше никогда ее не увидит, по крайней мере по-нормальному, разве что краткое формальное прощание, как вчера на вечеринке. Он ощутил, как весь воздух вышел из его тела, и тяжело плюхнулся на стул.

– Но слушайте… – Нора снова появилась в дверях, – нужно как-нибудь встретиться выпить кофе. Джош будет отбеливать зубы, или ямочки подкачивать, или голову ужимать, или еще что-нибудь, так что большую часть времени я сама по себе.

– Можно как-нибудь днем сходить в кино.

– Днем в кино. Я это обожаю! Я возьму ваш номер у Джоша и позвоню.

– Вот ты где! – воскликнул Джош, возникая в дверях позади жены, обхватывая ее за талию, сразу под грудью, и прижимаясь щекой к щеке. – Пойдем, любимая, мы опоздаем.

– Ой, а может, Стивен к нам присоединится? – спросила Нора без особой убежденности.

– Не сегодня. Я хочу тебя всю для себя. – И он усилил захват, чуть приподняв ее в воздух. Нора повернула голову и поцеловала его – поцелуй, говорящий «поставь-меня-пожалуйста-на-пол-сейчас-же» – затем они оба повернулись к Стивену, ухмыляясь так, будто стоят на красной ковровой дорожке и ждут, пока их щелкнут.

Секунда. Потом…

– Ладно. Увидимся, дружище, – сказал Джош.

– Увидимся, Джош.

– Пока, Стив, – сказала Нора.

– Пока, Нора.

И они отбыли.

Стивен чуть подождал, затем тихо вышел вслед за ними и встал на площадке спиной к двери, молча слушая их поцелуи и голоса, эхом разносящиеся по лестнице.

– Так о чем вы там разговаривали? – услышал Стивен голос Джоша.

– О тебе, моя любовь… – Звук очередного поцелуя. – Мы все время говорили только о тебе.

– Я не имел в виду…

– Я знаю, я знаю…

– Иди сюда, – сказал Джош и добавил что-то неразборчивое. Стивен предположил, что «я тебя люблю».

– И я тебя, милый. Я тоже тебя люблю.

…А Стивен стоял молча, слушая, как они уходят, и очень, изо всех сил, надеялся, что и не думает влюбляться в Нору Харпер.

Акт третий

Удивительные приключения Норы Шульц

Одни люди берут, а другими пользуются…

Билли Уайлдер и И. А. Л. Даймонд. Квартира[23]

Нью-Йорк, Нью-Йорк

Нора Шульц уже семь лет делала карьеру профессиональной официантки, когда Джош Харпер щелкнул в ее адрес пальцами – в первый и последний раз.

Много сказано и написано об опасностях, которые таит в себе слишком ранний успех, но Нора не могла отделаться от ощущения, что ранний провал тоже не фонтан. После взлета на нижние позиции рейтинга «Биллборда» «Нора Шульц и новые варвары» сменили курс на более жесткий и экспериментальный материал, что в свою очередь привело к скидочным распродажам сингла, размолвкам в команде и злобному разрыву. Успокаивая себя тем, что ей всего лишь двадцать три, Нора собрала себя в кучку, проглотила гордость и прагматически решила поискать работу в ресторане – всего на пару месяцев, только чтобы продержаться, пока пишет новый материал и ищет новые контракты.

Ее первая работа была в «Ро!» – чудовищном суши-ресторане в стиле «съешь-сколько-можешь» в Вест-Виллидж, с кухней, вонявшей, словно лужа после отлива, и шеф-поваром, который как-то умудрялся делать так, чтобы тунец и в самом деле вкусом походил на морского цыпленка. Затем пришло время «Дольче виты», шикарного итальянского ресторана-для-отмывания-денег, где она смотрела вечерами на тундру пустых белых скатертей. За этим последовало фанатически макробиотско-веганское местечко под названием «Рэдиш» – скорее не ресторан, а бесчеловечная тоталитарная система, где музыка, алкоголь, солонки и удовольствия были объявлены вне закона, а бесцветные, нездорово выглядящие клиенты молча одолевали свекольное карпаччо и уходили, не в силах оставить чаевые. После начались восемнадцать мучительно несчастных месяцев в элитной мидтаунской «Старой Гаване», где ей ежевечерне строили глазки нетрезвые управленцы, одетые в стиле банановых республик: в идентичные брюки с высокой талией и стрелками, туго натянутые в паху широкими цветастыми подтяжками. Хотя это место было невероятно прибыльным, революция все же пришла в «Старую Гавану», когда Нора залепила клиенту за то, что тот попытался засунуть двадцатидолларовый счет ей в блузку. Сигара, которую неудачник в этот момент курил, взорвалась и отрадно разлетелась перед его лицом, точно как в мультиках «Уорнер Бразерс», но краткое ощущение эйфории быстро сменилось увольнением и разбитыми костяшками пальцев.

Непродолжительный период работы массажисткой в Центральном парке подошел к концу, когда клиенты стали жаловаться, что она мнет уж слишком сильно, и наступило недолгое отчаянное время безработицы. Норина музыкальная карьера – то, ради чего она в первую очередь переехала на Манхэттен, – съежилась до какого-то хобби: выступление субботним вечером под аккомпанемент гитары самого дружественного из «Новых варваров», в претенциозном баре в Вест-Виллидж, где клиенты состязались в перекрикивании их необычной акустически-джазовой версии «Smells Like Teen Spirit». К этому моменту Нора уже всерьез обдумывала возможность признать поражение и вернуться жить вместе с разведенной матерью и двумя младшими братьями в маленькой квартирке под Ньюаркской полетной зоной.

Затем, в последний момент, она наткнулась на работу в «Бобсе», соседнем баре-ресторане без претензий в Коббл-Хилле, одном из районов Бруклина, и полюбила это место, и перебралась жить поближе к работе. Здесь было все, чем может быть хороша ресторанная работа. Еда была приличной, повара – чистыми и дружелюбными, все мыли руки после туалета, и даже о наркотиках слышать практически не приходилось. Никто не уносился прочь посреди рабочей смены, никто не швырялся в нее оскорблениями и хлебными шариками на кухне, никто не воровал из шкафчика. Сменами можно было меняться, что позволяло ей иногда выступать, если и когда выпадал шанс. Люди помнили дни рождения друг друга. В общем, мечта, а не работа. И в этом крылась проблема: тут было уж слишком легко.

Потому что в остальном Норина жизнь представляла собой катастрофу. Ее последний парень Оуэн, почти коматозно вялый и язвительный типа-будущий-киносценарист, с которым она познакомилась в ресторане, стал писателем, временно приписанным к ее футону. Там он лежал целыми днями, полностью одетый, с остатками пищи в скудной бороденке, читая и перечитывая книгу «Сценарий запросто» – снова и снова, без всяких очевидных признаков, что это дело становится проще. Размеренные дни его нарушались внезапными набегами на Норин холодильник или местный видеомагазинчик, где он только брал фильмы напрокат, чтобы во время просмотра пожирать огромное количество соленых снеков и выдавать пространные зубодробительные комментарии в духе: «…И вот это они называют провоцирующим эпизодом… Конфликт, конфликт… О, начинается история „Б“!.. Ага, вот Противостояние Второго акта…»

Но если, как утверждала книга «Сценарий запросто», характер определяется действием, тогда Оуэн был человеком практически вообще без характера. Отношения стали бессексуальными, безлюбовными, лишились почти всех теплых чувств и держались исключительно на неспособности Оуэна самому платить за квартиру и болезненным страхом Норы остаться одной. Врач выписал ей прозак, который она начала принимать несколько неохотно; вина и тревога из-за «жизни на лекарствах» боролись в ней с разрекламированным ощущением умиротворения. Шли месяцы, переходя в года, но ничего не менялось. Нора начала больше пить, заедать стресс и набирать вес, курить слишком много травки, которую покупала у мальчиков-уборщиков. Ей стукнуло тридцать, и на день рождения Оуэн купил ей подарочный набор DVD с фильмом «Чужой» и какое-то однозначно пошлое белье неправильного размера: кричащее переплетение резинок, полосок алого винила и пряжек – такое чаще носят девицы, танцующие в клетках. Нора была не из тех девиц, что танцуют в клетках, а потому поскорее засунула это безобразие поглубже в шкаф. Сексуальная активность в любом случае иссякла еще несколько месяцев назад, и большинство ночей она теперь проводила, лежа без сна на футоне, уже неистребимо пахнущем Оуэном, с ватной после излишка красного вина и «вечернего» тайленола головой, и одурело размышляя: проломить подонку голову его же лэптопом или удавить подаренным бельем.

Ее собственная карьера, и в лучшие времена казавшаяся далекой перспективой, теперь начала выглядеть совсем уж надуманной ерундой. Нью-Йорк лопался от привлекательных женщин с приятными джазовыми голосами и версиями «Big Yellow Taxi» в стиле босановы. Она вряд ли смогла бы танцевать или играть на сцене – в городе, где почти каждую официантку можно было назвать «тройной угрозой», Нора представляла собой всего лишь одинарную угрозу, причем даже не особенно впечатляющую. В двадцать три она казалась себе певицей, которая иногда подрабатывает официанткой, в двадцать семь – иногда поющей официанткой, а в тридцать наконец стала полновесной официанткой. Амбиции и уверенность постепенно вымывались, замещаясь завистью и жалением себя, и все чаще и чаще она старалась не прийти домой вечером. Там, в маленькой перегретой комнатке, лежал Оуэн с набитым фисташками ртом, препарируя боевик, – и Нора становилась язвительной и вредной, насмехалась над ним, и они ссорились, и она злилась и стыдилась, что все никак не велит ему выметаться.

В поисках какой-нибудь творческой отдушины она как-то взяла его «Сценарий запросто», прочитала, переварила и засиделась допоздна, куря и пробуя делать наброски: диалог, услышанный от ребят в ресторане, истории из своей музыкальной жизни, немного семейной мифологии – страницы и страницы, исписанные нетрезвым размашистым почерком в ранние утренние часы. Перечитав записи на другой день, в тщетном стремлении быть объективной, Нора заподозрила, что, возможно, они не так уж плохи, а она все-таки может делать что-то еще. Но в следующий раз при попытке писать страница осталась абсолютно пустой, и эта новая амбиция внезапно показалась такой же непрактичной и тщетной, как и остальные.

Той длинной холодной зимой, просыпаясь поздно утром от очередного похмелья и теплого, пахнущего солеными крендельками дыхания на лице – дыхания мужчины, до которого ей уже давно не было дела, – Нора со всей очевидностью поняла, что отупела и одурела от одиночества. Ее судьба обязана измениться. Должно случиться что-то хорошее – и скоро.

Затем, в апреле, Джош Харпер вошел в ее ресторан и заказал клубный сэндвич.

Награды Мужчины года

Он приехал в Америку после шумного успеха: роли Кларенса, смертельно больного, умственно отсталого инвалида в «Живи одним днем» – телефильме, неожиданно вышедшем в киноверсии. Фильм подтвердил потенциал Джоша, прокатился по фестивалям и завоевал ему награду БАФТА. Отзывы были блистательные, сплошь в превосходных степенях, и предложения от телевидения, театра и кино посыпались горой. К тому же Джош потратил немало времени, беззастенчиво флиртуя с журналистками в гостиничных барах, и в результате получил некоторое количество восторженных до неприличия статей о себе, в которых пошлые заигрывания претендовали на серьезную журналистику: эти удивительные глаза, эта кривоватая улыбка, это простое, земное, непосредственное обаяние, этот сексуальный призыв, который, по-видимому, излучается без всякого намерения. Он демонстрировал мужские костюмы нового сезона для субботне-воскресных приложений к журналам – и мог их потом оставить себе. Он стал вкладывать деньги в недвижимость. Его пригласили на церемонию вручения награды «Мужчина года» от одного журнала, и хотя на самом деле Джош не был конкретно назван Мужчиной года, но, по крайней мере, познакомился с ним, и они нюхали вместе кокаин – по иронии судьбы, в туалете для инвалидов. Внезапно он обзавелся двумя агентами и импресарио, журналистом, архитектором, бухгалтером, финансовым консультантом – у него появилась Свита. Джош был таким человеком, который нуждается в Свите.

За этим последовал эксцентричный ультражесткий гангстерско-трансвеститский драматический фильм «Стилет», потом эпатажная роль антигероя в костюмной драме от Би-би-си, в которой, по словам «Радио таймс», он «заставлял дамские сердца бешено скакать». Желая расширить свое амплуа и популярность, он согласился на роль второго плана в «Завтрашнем преступлении» – дорогом американском коммерческом фильме, в котором ему предстояло изображать Отто Декса, Умника Новичка-Полицейского с Принципами, Воюющего с Продажными Властями в Мегаполисе‑4 – роль, о которой он сам говорил то как о «просто развлечении», то как о «самом жутком предательстве себя», в зависимости от того, кому это рассказывал. Лучше всего было то, что в Лос-Анджелес он летел первым классом; нет, даже не первым – премьер-классом, «первым» по-французски – реверанс от студии. Когда Джош принял третий бесплатный бокал шампанского от стюардессы (заметно более симпатичной, чем в эконом-классе) и обозрел бесстыдно обширные саванны почти пустого пространства перед своим откидным креслом, у него возникло ощущение какой-то чудесной ошибки. Вдобавок, открыв журнал авиакомпании, он обнаружил там статью «Без ума от этого парня[24]. Почему Голливуд сходит с ума по Джошу Харперу». Ничего удивительного, что люди на него глазели. Он поднес бокал с шампанским к губам и увидел, что стюардесса написала на подставке свой телефон. Перелет из Лондона в Лос-Анджелес занимает двенадцать часов, но Джошу Харперу их даже не хватило.

После двух недель звездной жизни в Лос-Анджелесе он вернулся в Нью-Йорк: увидеться с новыми друзьями и, в теории, поработать над своим акцентом для фильма. Заскочив в «Бобс» однажды поздно вечером, пьяный и немного обдолбанный, он совершил потенциально смертельную ошибку: щелкнул пальцами, чтобы привлечь внимание официантки. Последовавшая тирада была столь оскорбительной и красноречивой, столь остроумной и забавной, что Джошу не осталось выбора, кроме как рассыпаться в извинениях, поставить девушке выпивку, потом еще раз, пялиться на нее, пока она пыталась работать, а потом оставить демонстративные чаевые. После того как ресторан закрылся и все остальные ушли, он помог ей наполнить солонки и бутылки с кетчупом, поставить стулья на столы, все время украдкой на нее поглядывая. Затем, когда все было убрано, они плюхнулись на диванчик и принялись болтать.

Следуя своей натуре, Нора поначалу была настроена скептически. Она практически не обращала внимания на англичан, особенно молодых и предположительно понтовых, которые заходили в бар почти каждый вечер и громко несли всякую чушь. Ей не нравилось снисходительное, высокомерное отношение, самодовольная вера в то, что быть англичанином – уже само по себе заслуга, как будто Шекспир и «Битлз» уже сделали за них всю работу. И, нет, дело тут было не в акценте, который всегда звучал гнусаво, фальшиво и жестко для ее уха. Она ненавидела их самоуверенность в политических вопросах и абсолютную убежденность, что англичане – единственные люди в мире, которые способны быть либералами или пользоваться иронией. Нора эффективно применяла иронию последние двадцать пять лет, большое спасибо, и не нуждалась в уроках в данной области, и менее всего от нации, которая даже не может правильно слова произносить. Когда только стало ясно, что Джош не просто англичанин, но еще и английский актер, она приложила все свои силы к тому, чтобы не выбить собой пожарную дверь и не сбежать. Если и существовало слово, которое включало в Норе тревожную сирену, то это было слово «актер» – только «фокусник» и «добровольный пожарный» казались ей более ужасными.

Но в данный момент Нора решила дать Джошу время показать себя – решение это далось ей несколько легче обычного, поскольку он был, весьма кстати, самым привлекательным человеческим существом, какое она когда-либо видела в жизни. Ей даже пришлось сдержаться и не заржать: настолько он был красив. Он казался ходячим и говорящим рекламным плакатом: неправдоподобно голубые глаза, пухлые губы и безупречная кожа, будто совсем без пор, словно ее отретушировали, – но при этом не выглядел женоподобным, или сверхозабоченным собственной внешностью, или, упаси боже, холеным. Этот парень оказался не только красивым и бесспорно сексапильным, но еще и веселым и обаятельным, пусть даже несколько неуклюже и ребячливо. Он слушал ее с обескураживающей внимательностью, его пристальный пронзительный взгляд балансировал на грани театральности, с некоторым перекосом в переигранность. Он смеялся над ее историями, издавал все необходимые ободряющие звуки в адрес ее застопорившейся певческой карьеры, в то же время сдержанно и иронично отзываясь о своей, – казалось, он искренне смущен всем тем, что с ним случилось, и освежающе скромно называл это дурацким везением. Он был почти нелепо джентльменообразным и очаровательным, как будто вышел из какого-то старого черно-белого британского фильма, но при этом совсем не вялым и не бесполым – вовсе даже наоборот. К тому же его обаяние и внимательность не казались актерством, но если все же были им, то настолько совершенным и убедительным, что Нора была счастлива принять все за чистую монету.

Они обнаружили, что выросли в примерно одинаковой среде – шумных, но любящих семьях из высшего рабочего класса: в таких надо кричать, чтобы тебя услышали. Когда бутылка виски, к которой они прикладывались, сделала их чересчур пьяными, чтобы разговаривать нормально, они переключились на кофе и не заметили, как на улице стало светать. В итоге в шесть утра Нора заперла ресторан, и они пошли в направлении Бруклин-Хайтс и через Бруклинский мост в Нижний Манхэттен. Это было именно такое розово-слюнявое, типично романтическое поведение, над которым Нора обычно любила позубоскалить, – она так и сделала, немножко, пока они переходили мост рука в руке, но на этот раз без особой убежденности. В конце концов, в ее жизни появилось разнообразие. Оуэн на первом свидании повел ее в мексиканский ресторан ближе к вечеру, чтобы они успели попасть в счастливый час «два-буррито-по-цене-одного», потом на «Стомп!», от которого у нее разыгралась мигрень. Тогда ей было все равно или почти все равно. Романтика смущала ее, а Оуэн вел себя всего лишь практично, даже если остаток вечера прошел немного более пусто, чем девушке хочется на первом свидании.

Они добрались до отеля Джоша, как раз когда весь остальной город устремился на работу. Там они завалились спать в футболках и трусах на свежезастеленной кровати, свернувшись калачиком лицом друг к другу, словно круглые скобки. Проснулись через три часа, оба с пересохшими ртами и чуть смущенные, и пока Джош был в ванной, Нора выпила огромный стакан холодной воды, потом второй, потом воспользовалась гостиничным телефоном, чтобы позвонить в свою квартиру. Оуэн еще дрых и, когда его разбудил телефон, успел заметить только, что она не пришла домой. Беседа была не особенно долгой или нежной. Нора просто предложила ему надеть штаны, собрать вещи и выметаться оттуда, ко всем чертям, захватив с собой DVD с «Чужим».

Потом она немного повалялась на огромной кровати, глядя в гостиничное окно на офисное здание напротив и очень, очень стараясь вызвать в себе хоть что-нибудь, напоминающее грусть или сожаление. Когда оказалось, что это невозможно, Нора начала тихонько смеяться. Затем, чувствуя себя гораздо лучше, легче и счастливее, она села, сняла оставшуюся одежду, пошла в ванную, отодвинула занавеску душа и поцеловала Джоша Харпера.

Они не выходили из номера три дня. К сентябрю они были женаты, и Нора Шульц стала Норой Шульц-Харпер.

Кофе и сигареты

– …вот так мы и познакомились. Уже больше двух лет назад. Очень трогательная история, не находите? Однако, я полагаю, Джош вам уже об этом рассказывал. Он рассказывает каждому чертову журналисту, с которым разговаривает, «как я встретил свою жену, отважную официантку, и спас ее от бессмысленной каторги». Это есть даже на его официальном сайте…

Они сидели, попивая горький капучино и поедая частично размороженный чизкейк в «Акрополе», сохранившейся с пятидесятых годов забегаловке на отходящей от Шафтсбери-авеню улочке. Первоначальным намерением было пойти в кино, но они не смогли найти ничего, что еще не смотрели бы или что не состояло бы целиком и полностью из компьютерной графики, и в результате наплевали на кино и засели в кафе. Там они выпили столько кофе, что их затошнило и у них затряслись руки, и все говорили и говорили, точнее, говорила Нора. Стивен же был не против. Он обнаружил, что она нравится ему даже больше сейчас, когда они оба трезвы. Нора была веселой и яркой, сдержанной и самоироничной, и умной, и сексапильной, и… Да к чему все это? Она явно любит его. Зачем еще ей все время говорить о нем? Для самозащиты Стивен решил сосредоточиться на Нориных недостатках, но возникла проблема: он не находил ни единого.

– И вы поженились? Вот прямо так?

– Ну, не совсем так. Он меня весьма беспощадно преследовал и добивался. Шампанское, подарки, трансатлантические перелеты первым классом. Джош свято верит в волшебную силу флористов. Месяцами я не могла выйти из квартиры, не пнув черную орхидею. Вы же знаете Джоша: такие вещи он не делает наполовину.

– Звучит романтично.

– О, так и было. Но не слюняво-романтично, понимаете? Это было еще и безумно. Я имею в виду, первые шесть месяцев мы практически все время были пьяны, или под кайфом, или занимались сексом. То, что я об этом помню, чудесно.

– Он действительно восхищается вами.

– Правда? – спросила она, просияв помимо воли. – Я не знаю…

– Конечно же. Он вас боготворит.

– Что ж, очень мило, когда тебя боготворят, но, знаете ли, мы, божества, все же иногда хотим получать удовольствие и от разговоров. Причем иных, чем: «Как думаешь, мне нужно поправить зубы?» – Она улыбнулась и облизала свою десертную ложку, а потом похлопала ею Стивена по руке. – А как насчет вас? Как вы познакомились со своей женой? Бывшей женой.

– Алисон. В колледже.

– Ах, институтские голубки. Любовь с первого взгляда?

– Не совсем – во всяком случае, не с ее стороны. Скорее, долгая, медленная, методичная кампания.

– Вы взяли ее измором.

– Я взял ее измором.

– Вы ее преследовали.

– Но нежно.

– Я уверена. И что же пошло не так?

– Вам длинную версию или короткую?

– Давайте длинную. Если только она не по-настоящему длинная. Если я засну лицом в чизкейк, вы уже можете переходить к финалу.

Стивен поднес остывший кофе к губам, передумал и поставил чашку обратно:

– Мне кажется, ее просто достало, по-настоящему достало ждать звездного часа, перемен к лучшему. Когда мы только сошлись, то думали, что все будет хорошо – ну, знаете, приключения, бедные, но счастливые. Затем, после рождения Софи, оказалось, что мы только лишь бедные. Не то чтобы Софи стала каким-то плохим событием – это не так, она была чудесная и есть чудесная, намного лучше всего, что я сделал, и она, наверное, продержала нас вместе дольше, чем мы протянули бы без нее. Но просто перестало быть… радостно, вот и все. Все время беспокойство, паршивые временные работы, тостовое питание и препирательства. В какой-то момент я начал – я никому об этом не рассказывал, – начал притворяться, что у меня собеседования, выдуманные пробы на большие роли в фиктивных фильмах, уходил и сидел в кафе, говорил ей, что почти-подписан, затем придумывал отговорку, почему не получил эту роль: там хотели кого-то повыше ростом или еще что-нибудь. – Грех, в коем Стивен признавался, был несколько свежее, чем ему хватило смелости рассказать, но он надеялся, что Нора его поддержит и подбодрит.

– Вау. Вот это действительно жалко, – вздохнула она и покачала головой.

– Не то слово.

– И все же, если вы будете продолжать заниматься этой дурацкой работой…

– Знаю, знаю. В конце концов ей просто надоело. Вам ведь известно, как действует этот опьяняющий афродизиак – провал.

– Это не провал. Это отложенный успех. Мы с вами просто поздние пташки.

– Ну да, в любом случае слишком поздно для Алисон. Она нашла работу в Сити, подменяла кого-то, и, конечно же, стала там бесценной и незаменимой, и ей начало нравиться, задерживалась допоздна, а дальше я узнал, что она со своим боссом занимается любовью в бутик-отеле и все это происходит на самом деле. Теперь она консультант по подбору персонала. Живет в огромном чертовом особняке в Барнсе. Очень счастлива. Счастлива, счастлива, счастлива, счастлива, счастлива.

– Но вы, по крайней мере, не ожесточились.

– Я, по крайней мере, не ожесточился.

– И это длинная версия?

– Вы хотите длиннее?

– Я не против, честно говоря.

– Думаю, этого вполне достаточно.

Нора помешала кофе:

– И… вы встречаетесь с кем-нибудь?

– Господи, нет.

– Но вам не становится немного…

– Не особенно. Я читаю, смотрю кино, у меня кабельное телевидение, Интернет. Еще у меня есть видеопроектор высокого разрешения и хороший звук. Я живу в стиле этакого хай-тек-монаха. Это прекрасно развлекает, правда.

– А что вы думаете о ней?

– О ком? О моей бывшей жене? Я не думаю. Нет, это неправда. Я стараюсь о ней не думать.

– Но вы все еще любите ее?

– Вроде как. И я сильно скучаю по Софи.

– Вашей дочери?

– Да, моей дочери.

Наступила секундная пауза, первая за сегодня, и Стивен попытался заполнить ее крошением кубика сахара на пластиковом столе ногтем большого пальца.

– Что ж… Я уверена, вы снова научитесь любить, – наконец сказала Нора и толкнула его ладонь своей.

Он поднял на нее глаза:

– Этого я и боюсь.

Она улыбнулась, и повисла еще одна пауза, пока оба искали что сказать.

Нора беспокойно поерзала на стуле:

– Боже, только послушайте нас. Давайте постараемся и сделаем что-нибудь радостное, а? Выжжем этот кофеин.

Поведение в стиле романтической комедии

Стивен смотрел в среднем по пять фильмов в неделю с пятилетнего возраста. Это в придачу к некоторому количеству спектаклей и слишком большому – телеспектаклей, но именно фильмы оставались с ним навсегда. Он становился свидетелем всевозможных феноменов, обычно не встречающихся в его местности, на острове Уайт: взрывающиеся планеты и плавящиеся лица, вампиры-лесбиянки и похороны викингов. Кино также научило его многим вещам, одни были более применимы на практике, другие менее. Он научился целоваться, делать французские тосты, накоротко замыкать зажигание в машине и прятать землю из копаемого туннеля на свободу. Он узнал, что застройщики в большинстве своем – дурные люди, а отстранение полицейского от дела в связи со слишком большой личной вовлеченностью не значит, что в конце концов именно этот полицейский не распутает именно этот случай. Также ему казалось, что у него весьма приличные шансы посадить аэробус, собрать снайперскую винтовку, зашить и прижечь собственную рану.

Не все вещи, почерпнутые из фильмов, оказались столь уж полезными. На первом уроке вождения инструктору пришлось физически ограничить его, не давая постоянно крутить руль из стороны в сторону. Он видел ошеломляющее количество женских оргазмов – намного больше, чем мог надеяться спровоцировать сам. В романтических комедиях Стивен видел тысячи признаний в любви в последнюю минуту в аэропортах или на вокзалах, обычно в дождь или снег – признаний, оказавшихся более убедительными, чем его собственные попытки в реальной жизни. Приехав в Лондон в девятнадцать лет, он сделал именно то, что видел в кино, когда актеры подзывали такси: поднял правую руку, выступил на проезжую часть и крикнул, громко, с восходящей интонацией: «Такси-И!» – и в результате был осмеян прохожими. После двух недель профессионального обучения, впервые занимаясь сексом (с Самантой Колман, напарницей по полным эротизма занятиям по сценическому бою), он воспользовался сокрушительным возбуждающим трюком, содранным со старого фильма со Стюартом Грейнджером: целовать руки, начиная от кисти, а потом ноги от стопы вверх, маленькими стаккато-поцелуями – техника, от которой Саманта, как она сказала позже, почувствовала себя початком кукурузы.

Во все самые напряженные и интимные моменты жизни он не мог не сравнивать свои переживания с тем, как актеры симулировали подобные чувства: восторг при рождении дочери или горе от известия о безвременной кончине школьного друга, вопль радости, когда Алисон согласилась выйти за него, или улыбка, которую он носил весь день свадьбы. При этом нельзя сказать, будто какие-то его реакции стали менее искренними. Просто, сознательно или нет, он всегда сравнивал свое поведение с тем, как реагировали виденные им актеры, и надеялся, что это хоть как-то будет соответствовать. Жизнь казалась наилучшей, самой настоящей, глубокой и яркой, когда больше всего походила на жизнь, симулированную на экране: полную резких смен кадра и замедленных съемок, шикарных финальных реплик и мягких затемнений.

И это ему больше всего нравилось в общении с Норой. При ней Стивен чувствовал себя умнее и занятнее, более сложным и менее потрепанным и приземленным, чем, по его подозрениям, был на самом деле. Возле нее он ощущал себя хорошо подобранным актером, причем в одной из центральных ролей, а не дублером какого-то фантомного другого себя. Не в заглавной роли – при Джоше это было невозможно, – но и не в проходной: ничего особенно эффектного или героического, по крайней мере, симпатичный герой, которого зрителю не хочется увидеть взорванным, или засосанным через шлюз в космос, или сожранным пираньями. Нечто большее, чем просто человеческие останки.

В данной конкретной последовательности кадров они выходили в зимний день и шли по Западному Сохо, а ее рука скользнула под его локоть.

– Кстати, после нашей беседы на вечеринке вы будете рады узнать, что я снова пишу.

– Правда? А что?

– О, просто одна идея для фильма, о которой я думала уже некоторое время. Дело происходит в Джерси-Сити в восьмидесятые – музыкальная группа собирается, а потом распадается. По-моему, получается хорошо. Забавно.

– Уверен. Это замечательно. Я и правда очень рад.

– Ну, вы были так убедительны и так здорово поддерживали меня… – Она сжала его локоть своим. – И нельзя сказать, что у меня нет времени.

В итоге они оказались в зале игровых автоматов на Олд-Комптон-стрит, где Нора настояла, чтобы Стивен присоединился к ней на одной из танцевальных машин. Стоя рядом с ней и выделывая танцевальные упражнения на залитом светом паркете, он вдруг встревожился, что Нора ведь может оказаться одной из тех эксцентричных, раскованных дам – носительниц этакой дерзкой и непочтительной жизненной силы, которые, в воображаемой романтической комедии, сейчас проигрывающейся в его голове, переворачивают ограниченную жизнь героя вверх тормашками и так далее, и тому подобное. Крутой тест для раскованных и дерзких – это показать предмету исследования поле, покрытое свежим снегом: если дама хлопается на спину, оставляя «снежного ангела», то результат считается положительным. За отсутствием снега Стивен решил стараться замечать другие «звоночки» – индикаторы дерзости: тягу к дурацким шляпам, клоунски разные носки, пинание листьев, несуразная страсть к караоке, запускание змеев и непринужденное воровство из магазинов – все приметы Холли Голайтли[25].

Не то чтобы он находил эти качества непривлекательными – совсем даже наоборот: прежде чем стать консультантом по подбору персонала, Алисон тоже была раскованной и дерзкой, а также, несомненно, перевернула его ограниченную жизнь вверх тормашками и так далее, и тому подобное, уж на несколько-то лет точно. Просто он сознавал, что в реальной жизни поведение в стиле романтической комедии может наскучить, причем довольно быстро. В таком поведении было что-то самоуверенное и разрушительное, что-то от театра, притворства – развлекаться, но в то же время понимать, что развлекаешься.

– А вы и правда умеете танцевать, мистер Маккуин! – воскликнула Нора, задыхаясь, сквозь компьютерную кавер-версию «Get Down On It».

– Три года чечетки, – ответил он, а затем, повинуясь могучему желанию восстановить хотя бы мизерное количество своей мужественности, оглядел зал в поисках чего-нибудь, где можно подраться, погонять или пострелять.

Стивен заметил его в глубине зала, куда отправляют умирать старые игральные автоматы: «Завтрашнее Преступление», стрелялка от первого лица, основанная на кассовом хите Джоша Харпера двухлетней давности. На экране вполне правдоподобное компьютерное воплощение Джоша в роли Умника Новичка-Полицейского Отто Декса, в длинном черном кожаном пальто, расстреливало смертоносных киборгов-убийц в Мегаполисе‑4.

Нора и Стивен переглянулись, широко раскрыв глаза.

– Хочешь сыграть?

– Конечно, – ответил Стивен, бросая монетку в щель и подтягивая и нацеливая большое красное пластиковое ружье.

– Знаешь, что я думаю? – вступил в разговор из игровых динамиков Джош в роли Отто Декса.

– Скажи мне, Джош, милый, – отозвалась Нора.

– Я думаю, пора надрать каким-нибудь киборгам задницу.

Вскоре выяснилось, что надирание задниц киборгам не входит в число суперспособностей Стивена. Не помогали даже понукания Норы: гадов просто было, по словам Отто, «слишком, блин, много», и еще до окончания игровой минуты компьютерный Джош зажал грудь, упал на колени и сполз на землю. «Да ладно, кто хочет жить вечно?» – простонал Отто Декс на последнем выдохе.

– И… какие ощущения? – спросила Нора, ладонь которой лежала на спине Стивена.

– От чего?

– От бытия моим мужем.

– Ощущения… отличные, – ответил Стивен, сдувая воображаемый дымок со своего пластикового игрового пистолета и ставя его обратно в гнездо.

Тонкое искусство оценивающего взгляда

Позже Нора и Стивен медленно шли обратно, в сторону театра. Явно следовало постараться, дойдя до цели, не отпустить шуточки о гигантском рекламном щите с Джошем, нависающем над Шафтсбери-авеню, но довольно трудно пройти мимо тридцатифутового изображения вашего собственного мужа в плотно облегающих кожаных штанах и совсем ничего не сказать. Нора остановилась на углу Уодо-стрит, напротив театра, и уставилась на афишу.

– Эта штука меня всякий раз бесит, – поморщилась она. – Как будто бог глядит на тебя сверху вниз или что-то в этом роде.

– Бог в белой блузке с пышными рукавами.

– Бог с накачанными грудными и брюшными мышцами. Бог с абонементом в тренажерку.

– Наверняка в ясный день можно разглядеть его соски с колеса обозрения «Лондонский глаз».

Нора рассмеялась:

– Что бы я не отдала иногда за банку с аэрозольной краской и стремянку. К твоему сведению, этот бугор на его бриджах – определенно заслуга ретушера.

– Правда?

– Совершенно точно. Вероятно, Джош подкупил ребят, которые делают афиши. – И тут Нора весьма точно изобразила Джоша: – «Больше! Йа, блин, хачу, штоб эта хреновина была больше!» Что смешного?

– Обожаю, как американцы передразнивают странные английские акценты, вот и все.

– Закрой свою чертову варежку!

Они пересекли Уодо-стрит и встали у служебного входа.

– А… ты не хочешь подняться и посмотреть, нет ли там Джоша?

– Нет, по-моему, сегодня днем Джоша у нас было вполне достаточно. Передай ему мою любовь. И думаю, нам надо повторить, и поскорее, да?

– Я – с удовольствием, – ответил Стивен и понял, что с еще большим удовольствием поцеловал бы ее, и наклонился над ней, но внезапно вспомнил о тридцати футах Джоша, возвышающихся над ним, и рапире, нацеленной ему в макушку, и просто потерся щекой о Норину щеку.

Это выглядело скорее как утешительный жест – что-то такое проделывают с полусумасшедшей тетушкой на похоронах – и Нора немного напряглась и поспешно пошла прочь, к метро.

Стивен расписался у служебного входа и направился в гримерную Джоша. Он решил рассказать ему об этом дне прямо сразу – конечно, не о том, что влюбляется в его жену, но о том, что виделся с ней: лучше вести себя честно и открыто, подчеркнуть платоничность отношений. Он остановился на ступеньках перед дверью гримерки Джоша, услышал громкую классическую музыку, легонько постучал, а потом толкнул дверь.

В классическом фарсе есть две стандартные комические реакции на ситуацию, когда входишь в комнату и видишь то, что для тебя не предназначалось: быстрый удивленный взгляд и долгое ошеломленное глазение. Стивен выбрал второе. В общем-то, он даже не сразу сумел разобраться в происходящем: где что чье. Максин, совершенно голая, за исключением высоких сапог со шнуровкой, которые полагались ей по роли в спектакле, сидела верхом на стуле, спиной к Стивену и лицом к окну, положив одну ногу на стол. С того места, где стоял Стивен, казалось, будто она отрастила еще одну пару ног. Иллюзия была бы идеальной, если бы не тот факт, что третья и четвертая ноги были заметно более мускулистыми и волосатыми, чем ее собственные, а колени и стопы развернуты в другую сторону. Скоро стало очевидно, что вторая пара ног принадлежит Джошу. Лицом он глубоко зарылся в грудь Максин, но остальная его часть была видна практически вся – в большом зеркале, снятом со стены и прислоненном к кушетке для дополнительного визуального удовольствия участников.

Застыв в дверях, Стивен вдруг понял, что: а) на самом деле, помимо тщательно задавленного детского воспоминания о собственных родителях в кемпинге в Бретани, он никогда не видел других взрослых в процессе соития, и б) в общем и целом это неплохая штука. И тем не менее вся картина была уж слишком биологической, слишком грязной и интимной; при этом она рождала у тебя такое чувство, будто ты наблюдаешь за тем, как кто-то ковыряет нитью в чужих зубах. Он остро чувствовал себя третьим лишним, и, словно нарочно, чтобы сделать ситуацию настолько недвусмысленной и гадкой, насколько возможно, у него в ушах зазвучали слова Максин.

Низким, бездыханным шепотом с итальянским акцентом она твердила:

– О, лорд-а, Байрон, вы та-а-а-ак хороши-а…

На что лорд Байрон отвечал:

– Ты такая знойная, Консуэла…

…и Стивен понял, что они занимаются сексом в образе, что это сексуальное применение Метода, и классическая музыка тоже. Учитывая исторический контекст, использование Джошем слова «знойная» выглядело некоторым анахронизмом, и разве Консуэла – не испанское имя? Стивен подумал, что указать на это было бы невежливо, и решил осторожно попятиться и выйти из комнаты. Но когда он потянулся к дверной ручке, стул, которым дверь была неэффективно подперта, грохнулся на пол и спинкой заблокировал путь к бегству, заперев непрошеного гостя в комнате, вдруг показавшейся очень, очень маленькой.

С видимой неохотой Джош вынырнул из грудей Максин и – весьма примечательно – посмотрел первым делом не на дверь, а на себя в зеркале, взъерошил волосы, а потом взглянул на Стивена, но даже шок от лицезрения постороннего в комнате не смог стереть довольную улыбку с его лица.

– Привет, ребята, – сказал Стивен.

Даже не останавливая движения бедер, Максин повернула голову и тоже уставилась на него взглядом василиска. В маленькой комнате воцарилась тишина, нарушаемая только звуками дыхания, поскрипыванием вертящегося стула и оркестром из CD-плеера, добравшимся до роскошной драматической кульминации, – и Стивен внезапно узнал музыку из «Властелина колец».

Он все смотрел, пока на лице Максин не начала зарождаться непристойная ухмылка.

– Это у нас разогрев! – заявила она и начала хохотать, и Джош тоже засмеялся, бесстыдным хриплым смешком, а потом задержал дыхание, сделал строгое лицо и сказал тихо, очень медленно и отчетливо:

– Какого хрена, Стефани. Закрой дверь с той стороны.

Призрак оперы

Интерьер театра. Вечер.

Крупный план: на веревке подвешено пианино. Оно раскачивается, веревка опасно трется о железный брус или

Нет, стойте. Заново…

веревку перерезает большим ножом НЕВИДИМЫЙ враг, одетый в черный плащ и зловещую белую маску. ПЕРЕХОД на…

Джош Харпер, 29 лет, дьявольски красивый, на сцене исполняет свою заключительную речь, не подозревая о нависшей опасности. ПЕРЕХОД на…

…снова веревка. Крупный план на волокнах, лопающихся одно за другим, в то время как внизу Джош приближается к кульминации речи.

Очень крупный план на последней нити, которая натягивается и наконец лопается. Пианино летит вниз. Джош слышит внезапный хлопок и шуршание веревки, вылетающей из отверстия. Наезд на лицо Джоша, ПЕРЕХОД НА аханье и вопли ужаса среди публики, громовой атональный аккорд, когда пианино ударяется о сцену, очень крупный план визжащей Женщины, потом крупный план руки Джоша в белой рубашке с пышными рукавами, торчащей из-под обломков, пальцы бессмысленно дергаются. Из-под останков пианино начинает сочиться ручеек крови. Поверх криков слышится зловещий мстительный смех. ПЕРЕХОД НА – ПРИЗРАКА. Согнутая рука в кожаной перчатке тянется к белой маске и снимает ее, открывая уродливые, искаженные ненавистью черты…

– Мистер Маккуин! – прошипел голос из динамика за правой кулисой. – Еще раз, это ваш вызов, мистер Маккуин. Маккуин, ваш выход!

Стивен поспешно натянул маску на лицо и пошел, чуть менее сверхъестественно, чем обычно, через сумрак в задней части сцены, чтобы встать у двери и нетерпеливо ждать, когда Джош наконец уже договорит и умрет. Он выполнил все положенное по роли: открыл дверь (медленно), поклонился (мрачно, торжественно), закрыл дверь (медленно), ушел (быстро), хотя, пожалуй, в этот раз с чуть меньшим изяществом и отдачей.

Джош ждал его в кулисах, ухмыляясь.

– Эй, Буллит! – крикнул он поверх аплодисментов, кусая нижнюю губу в своей версии шутливого раскаяния. – Извиняюсь за всю эту сцену полового акта. Хочешь потом пойти выпить? Обговорить кое-что…

– Джош, это и правда не мое дело, – сказал Стивен, хмурясь, несколько бессмысленно, под маской.

– Позволь мне рассказать мою часть истории, ладно? Расставить все по местам? – (Аплодисменты усилились, когда на пустой сцене зажегся свет.) – Слушай, я должен выйти и сделать это, но я заскочу и подхвачу тебя после. Дай пять, ага? – И Джош проделал свой нелепый пируэт назад, потом выбежал на авансцену под гремящие аплодисменты, и начались выкрики «браво» и «бис», и он выдал свой висящий поклон типа «я вымотан».

Стивен сдвинул маску на макушку и посмотрел в зал. «Не хлопайте! – хотелось крикнуть ему. – Не аплодируйте ему. Он фигляр, самодовольный, прилизанный, нарциссичный, бесцеремонный придурок в рубашке с пышными рукавами. Не аплодируйте этому человеку. Он совершенно точно не хороший человек. Этот человек занимается сексом под музыку из „Властелина колец“».

Как будто хоть что-то из этого имело хоть какое-то значение.

Пока он топал по ступенькам обратно в свою гримерку, на него налетела Донна, заведующая постановочной частью:

– Ну, мистер Маккуин, что это было такое?

– Извините, не мог сосредоточиться.

– Бога ради, Стив, все, что тебе нужно сделать, – поклониться Джошу и открыть ему чертову дверь. Не слишком много, а? – съязвила она, протискиваясь мимо него. – Мартышка могла бы это сделать, если бы нам удалось найти мартышку с профсоюзной карточкой.

Максин ждала его, стоя у двери в гримерку:

– Можем перекинуться словечком?

Она вошла за ним и прислонилась спиной к закрытой двери, кусая губу, – прямо роковая женщина из «черного» фильма откуда-то из-под Бейзингстока, и было удивительно легко вообразить крошечный серебряный пистолет в кармане ее пушистого белого халатика. Или, например, ледоруб.

– Я знаю, что ты думаешь, Стив, – мурлыкнула она.

– И что же я думаю, Макс?

– Ты наверняка думаешь, что я ужасная кокетка.

Стивен повернулся, чтобы посмотреть, неужели она это серьезно. Нельзя сказать, что Максин была совсем лишена принципов. Она старалась, если можно, покупать тунца, выловленного без ущерба для дельфинов, и отличалась непоколебимыми убеждениями по поводу, скажем, невозможности сочетания колготок со шлепанцами или темно-синего с коричневым, но в остальном Максин чувствовала себя совершенно свободной от каких бы то ни было моральных ценностей. Вследствие этого ей явно приходилось очень сильно стараться, сохраняя условно виноватое выражение лица. Уголки ее губ видимым образом боролись сами с собой, чтобы не подняться в ухмылке ребенка, который только что с огромным удовольствием нарочно описался.

– Кокетка не раскрывает суть, Макс, ведь так?

– Нет, полагаю, нет. И все же, если бы ты постучал в дверь, Стивен, вместо того чтобы вот так врываться…

– Я стучал!

– Недостаточно стучал. Какой смысл стучать, если не хочешь, чтобы тебя услышали?

– Ну, если бы вы сделали музыку из «Властелина колец» потише, то, возможно…

– И как долго ты там стоял вообще?

– Да практически нисколько.

– И при этом пялился, да?

– Нет! – возразил он, стараясь, чтобы его голос не прозвучал так, будто он защищается.

– Рот открыт, глаза прямо свесились на стебельках. Я хочу сказать, любой другой просто вышел бы и закрыл дверь…

– Слушай, Консуэла…

– …а не стоял бы там пятнадцать минут, все разглядывая.

– Я не мог…

– Удивляюсь, что ты не сбегал домой за камерой.

– Я прямо не верю.

– Чему?

– Ты ожидаешь, что я буду извиняться!

– Ну уж я-то точно извиняться не собираюсь! Это всего лишь секс – феноменальный секс, кстати говоря, но я не сделала ничего плохого.

– А что, если бы зашел не я, а Нора?

– Но она не зашла.

– Она стояла на улице, Максин.

– Джош говорит, она никогда не заходит без приглашения, всегда сначала звонит. Это один из их уговоров.

– Что ж, удобно для тебя.

– Честно говоря, Стив, я не могу поверить, что ты делаешь из этой мухи слона. Да вообще непохоже, что у них какой-то там замечательный брак. Джош мне все про нее рассказывает, и если спросить меня, то она странная. Ну, ты же с ней знаком, Стив. А тебе не кажется, что она странная?

– Нет! Она просто… яркая.

– «Яркая» – всего лишь красивое слово для психованной. Джош считает, что она шизофреничка, или маниакально-депрессивная, или еще какая-то там.

– Ерунда.

– Это не ерунда! Это правда. Она на лекарствах сидит и все такое. А еще у нее проблемы с алкоголем. Джош всегда приходит домой и видит, что она пьяная.

– И что, от этого лучше или хуже?

– Что?

– То, что ты с Номером Двенадцать занималась… этим. Лучше это или хуже оттого, что Нора несчастлива?

Он увидел, как исказилось лицо Максин, обдумывающей эту зубодробительную дилемму.

– От этого… Господи, это так похоже на тебя, Стивен.

– Что – это?

– Раздувать из этого громадную проблему «хорошо-плохо». – Она присела на край туалетного столика, собрав халат на бедрах, и принялась медленно создавать на лице выражение под названием Сочувственное Раскаяние. Стивен видел, как напрягаются мускулы на ее лице, стараясь удержать это выражение, словно натяжные тросы.

– Я бы хотел переодеться, Максин, – сказал Стивен, начиная ежевечернюю борьбу с комбинезоном в надежде, что это заставит ее уйти.

– Так что, ты собираешься настучать на нас?

– Кому?

– Ну, там, газетам. Или ей.

Зазвонил мобильник Стивена. Он взглянул на экран: Нора.

– Если тебя не затруднит, Максин…

– Кто это? Она?

– …закрой дверь с той стороны!

Максин скорчила рожу и неохотно выплыла прочь. Стивен подождал еще один звонок и ответил.

– Привет, суперзвезда! – воскликнула Нора.

– Привет! Привет, ты как?

– Да отлично. Хороший спектакль? Ты всех сразил наповал, а?

– Ну, понимаешь… – Тут телефон соскользнул с его плеча и упал за шиворот. Стивен с трудом его извлек. – Извини, у меня ноги застряли в этом чертовом чулке.

– О, вот это прекрасный образ, чтобы вызывать в воображении, – заявила Нора, хихикнув.

Наступило короткое молчание – вероятно, она представляла себе это.

– Я чувствую, как ты мысленно свежуешь меня, – сказал Стивен, и в трубке послышался изумительный хохоток. Он подождал, пока она просмеется, и спросил: – А… ты где? И что делаешь?

– Представь себе, провожу очередной увлекательный вечер: сижу сама с собой, смотрю чемпионат мира по дартсу. Вот это я и называю Великим Британским Спортом. Спортом Королей. Кто-то может схватиться за грудь и упасть мертвым в любой момент – это будоражит… – Ее голос был тихим и чуть хрипловатым, и Стивен представил, как она лежит одна на диване перед огромным экраном телевизора, скучает, немного выпивает, наверное.

Разговор явно носил характер бесцельной трепотни для позднего вечера, нетрезвого телефонного звонка – он узнал стиль, поскольку и сам так пару раз делал.

Джош постучал и вошел одновременно, заставив Стивена удвоить усилия по извлечению ноги из ужасной, зловещей чернолайкровой ловушки.

– О, извини, приятель, мне подождать снаружи? – вопросил Джош, прикрывая рукой глаза.

– Нет, все в порядке, заходи, – ответил Стивен, набрасывая пальто на голые колени.

– Кто это? – спросила Нора. – Одна из твоих поклонниц?

Он оглянулся через плечо на Джоша, стоящего в дверях и занятого набиранием эсэмэски.

– Джош, – прошептал он.

– Он сказал мне, что сегодня пойдет с тобой тусить. Это правда?

– Думаю, да.

– Ладно, тогда ведите себя хорошо. Пришли его домой целым и невредимым. Не заваливайтесь в крэковые берлоги, или бордели, или еще куда. Ну, лично вы, мистер Маккуин, конечно, можете делать что хотите, но не давайте Джошу…

– Не дам.

– Напомните ему, что он счастливо женатый мужчина.

– О, непременно.

– И, Стивен?

– Да?

– Я просто хотела сказать, что было приятно повидаться с тобой сегодня. У меня здесь не особенно много друзей, по крайней мере тех, кто не из дружков Джоша, и, ну, просто здорово иногда провести время с человеком, который не хочет трахнуть моего мужа. – (Стивен хмыкнул и влез в штаны.) – Или хочешь? – мурлыкнула Нора.

Стивен взглянул на Джоша, прислонившегося к двери. Прижав мобильник к груди, тот набирал сообщение кому-то быстрыми движениями, похожими на беличьи, сосредоточенно кусая губу.

– Нет, не в моем вкусе, – отозвался он.

– Угу, и не в моем, – тихо засмеялась Нора. – Ладно. Тогда до скорого?

– Надеюсь.

– Я тоже. Может, передашь ему трубку?

Стивен сунул телефон Джошу, и тот с некоторым раздражением перестал писать.

– Привет, красавица… Не буду… Не буду… Конечно не буду… Ладно… Хорошо… Тоже тебя люблю… Ага, если ты не будешь спать… Надеюсь на это. До встречи. – Джош одной рукой нажал «отбой» на телефоне Стивена, другой послал свою эсэмэску, сунул мобильник обратно не глядя и, пока Стивен подбирал его с пола, заявил: – Отлично, а теперь в город, тусить!

Вынужденный телохранитель

Мало существует мест, где более неудобно и неприятно стоять, чем за спиной человека, раздающего автографы.

Во-первых, Стивен обнаружил, что ему непонятно, что делать с лицом или руками, явно не занятыми ручкой или бумагой. Он сделал выбор в пользу почтительного терпения: извиняющаяся полуулыбка, руки за спиной – поза, которую принимают люди, стоящие рядом с членом королевской семьи.

Джош при этом включил свой голос-после-спектакля: чуть хрипловатый рык «все-вам-отдал», а кокни-акцент вывернул на полную. По привычке он оставил на лице совсем чуть-чуть грима.

– Кому писáть? – спросил он даму в шапке с помпоном, которую Стивен уже прежде замечал здесь несколько раз.

– Кэрол.

– Кэ…рол, – бормотал Джош, как будто ему было легче писать, если проговаривать слова. – Уйма любви… Джош… х… х… х…

– Могли бы вы подписать это для Кевина? – вопросил из глубин своей парки иссохший молодой человек в авиационных очках.

– О, я скажу тебе, чей автограф тебе надо взять, Кевин, – кивнул Джош на Стивена. – Этот джентльмен – Стив Маккуин.

О господи, подумал Стивен, начинается…

– Не тот же Стив Маккуин? – усомнился Кевин.

…и началось.

– Стивен К. Маккуин, – ответил Стивен.

– Стив играет в спектакле! – сказал Джош.

– Я вас не видел, – скептически возразил Кевин.

– Да там всего ничего, плюнуть да кашлянуть.

– Только плевок вырезали! – вставил Джош. Кевин послушно засмеялся, и Стивен ощутил укол в область самоутверждения.

– Еще я подстраховываю Джоша.

– Да, если меня собьет автобус, он будет подписывать автографы за меня. Ладно, ребята, извините, но разве у вас нет дома и вам некуда пойти? – шутливо выкрикнул Джош. – Нам надо бежать, простите, пока, увидимся, – бормотал он, подаваясь назад с вытянутыми вперед руками, потом проделал один из своих коронных пируэтов и бросился бежать по Уодо-стрит, а Стивен сразу за ним, словно вынужденный телохранитель. Ходить с Джошем в какие-то публичные места всегда было странно. Стивен видел, как отваливались челюсти при приближении звезды, слышал шепотки узнавания, которые тот оставлял в кильватере. В ответ Джош идеально изображал жизнерадостный, дружелюбный кивок, вежливую, но профессиональную «да-я-тот-за-кого-вы-меня-принимаете» улыбку, одновременно добродушную и отпугивающую, которой он бросался направо и налево, когда они проходили сквозь толпы.

– Автографы! Это-то на кой нужно? – заметил Джош через плечо. – Кто, блин, торчит под дождем, собирая автографы?

– Ну, это же свидетельство причастности, разве нет? Кусочек славы, кусочек успеха и блеска, который можно носить с собой. Это максимум, что большинству людей достается.

– Но они даже не удосуживаются посмотреть спектакль, большая часть! Они чокнутые, Стив, это я тебе говорю, полные, совершенные психи.

– Я об этом ничего не знаю…

– Ну да, тебе-то легко, тебя они не донимают каждый вечер. – Затем, поняв, что его слова могут быть неверно истолкованы как тщеславие, Джош изо всех сил постарался развернуться на сто восемьдесят градусов – к скромности и смирению. – Я хочу сказать, я бы понял, если бы был, не знаю, Джеком Николсоном или кем-то вроде. Когда я встретился с Николсоном в Лос-Анджелесе, я, конечно же, попросил у него автограф, но ведь это был Джек, блин, Николсон! А я? Я – просто я; зачем им хотеть мой автограф?

– Понятия не имею, – буркнул Стивен совершенно искренне.

Они медленно продвигались на север по Сохо, игнорируя взгляды и возгласы узнавания от людей, мимо которых проходили: пьяная толпа офисного планктона, стада рикш, скудно одетые женщины с синими выступающими венами в дверях дорогих ресторанов около Брюер-стрит, предлагающие Джошу ужин на халяву. Пока они шли по переулку к Бервик-стрит, стайка крикливых офисных мальчишек, отправившихся круто потусить, заметили Джоша, и один заорал: «Эй, Харпер, ты ммммудак!» – и Стивен обнаружил, что гадает, может ли вспыхнуть драка и не захочется ли Джошу, которого много тренировали перед «Ртутным дождем», попробовать пару приемчиков и наверняка обнаружить, что их недостаточно в ситуации уличной драки: скажем, против барного табурета или бутылки и четырех в дымину пьяных типов из Кэтфорда.

Но Джош проигнорировал замечание, и они молча продолжали путь, пока не пришли к модным распродажам к северу от рынка на Бервик-стрит и неброской армированной черной двери, которую Стивен никогда раньше не замечал. Джош нажал кнопку звонка.

– Пожалуй, пойдем сюда, если ты не против. Ничего особенного, но ненадолго выведет нас из Коровьего городка. И можно нормально поговорить, узнать друг друга чуть получше.

– Ага, ладно, – улыбнулся Стивен.

Ясное дело, теперь важно не поддаться на соблазнение. Предоставить ему говорить, но самому не втягиваться. Моя мотивация – не быть обманутым Джошем Харпером…

Дверь открыла фантастически крутая, одетая в очень жестком стиле женщина с черными волосами, зализанными назад, похожая на совершенно потрясающего андроида. Увидев Джоша, она раскинула руки, чудом не попав Стивену по яремной вене краем папки, и бросилась на дорогого гостя.

– Привет, краса-а-авчик! – воскликнула женщина-робот.

– О, привет! Это мой добрый друг Стив Маккуин.

– Не тот Стив Маккуин?

– Стивен К. Маккуин.

– Что ж, рада, что ты добрался к нам, Стив! Заходите, заходите… – И она затянула их внутрь и направила вниз по скупо освещенному пролету псевдоиндустриальной лестницы в роскошные, эксклюзивные недра здания.

Голос, говорящий: «Будь хорошим»

Клуб «Гостиная» оказался подземным, освещенным свечами залом, полным кожи, металла, стекла и резины: своеобразный стиль – вроде бы бар будущего, но такой, что мгновенно кажется невообразимо старомодным. По дизайну он весьма точно копировал «Молочный бар „Korova“» из «Заводного апельсина» и обладал похожей праздничной компанейской беззаботной атмосферой. Вместо «droog»-ов клиентура состояла в основном из тощих, гибких, суроволицых девиц, которые слушали нетрезвых, распутных, преждевременно подагрических молодых людей из массмедиа, откинувшись на кремовые и красновато-коричневые, цвета сырой печени, кожаные диваны или неловко ютясь на том, что на острове Уайт, по крайней мере, звалось пуфиками.

– Располагайтесь поудобнее, мальчики, – сказала андроидная дама, запечатлевая на щеке Джоша еще один поцелуй. – Я вернусь через секунду за вашим заказом.

– Кто это был? – спросил Стивен, когда она ушла.

– Абсолютно без понятия. Вот почему я всегда говорю «о, привет», а не «милая» или чего-нибудь в этом роде. Так не приходится запоминать имена всех.

– Отличный совет, Джош.

– Ладно, куда сядем?

– Как насчет той банкетки? – спросил Стивен, используя слово «банкетка» в первый и, как он надеялся, в последний раз в жизни.

– Круто. Макдуф, идем![26] – сказал Джош, ловко отводя себе главную роль.

Они повернули и начали петлять между бьющими по ногам стеклянными столиками, прошли мимо иронически мигавшего танцпола размером со скатерть, где одинокая тощая девица плясала с безразличным, в стельку удолбанным парнем, как будто все время отступая от покореженной машины. Они расположились на тускло освещенном диванчике в углу. Стивен раньше бывал в эксклюзивных частных клубах вроде этого и всякий раз замечал, что взвешивает удовольствие и волнение оттого, что допущен сюда, против чудовищности самого места: резиновые объятия, кокаиновая погруженность в себя, физический дискомфорт и кипящая на медленном огне враждебность, полное отсутствие человеческой теплоты и нежности. Он подумал, что, наверное, такова еще одна цена, которую Джошу приходится платить за славу – обреченность на зависание в мартини-гадюшниках вроде этого.

Оба молча смотрели на коктейльное меню, и надежды Стивена на пинту «Стеллы» и пакет «твиглетс» быстро таяли. Они заказали у дамы-андроида японское пиво и испанские оливки и сели, оглядывая зал, Джош кусал пухлую нижнюю губу и немного покачивал головой в такт музыке. Чтобы делать хоть что-нибудь, Стивен тоже стал покачивать головой.

– Что думаешь? – гордо улыбнулся Джош. – Немного претенциозно, я знаю, но, по крайней мере, нас не будут доставать.

Нас. Стивену очень нравилось это «мы».

Прибыло пиво.

– Итак… – Джош чокнулся пивом со Стивеном, – подозреваю, ты думаешь, я настоящий козел.

Стивен решил, что из вежливости стоит хотя бы попытаться поспорить:

– Не знаю, Джош. Просто я теперь, ну, знаком с Норой и мы вроде как подружились, и это ставит меня в трудное положение, вот и все…

– Знаю, знаю, Стив, и очень жалею, что поставил тебя в такое положение. Мы с Максин – ну, я не знаю, что она тебе сказала, но это только секс, правда. И должен сказать, это прямо потрясный секс.

– Да, она тоже так сказала.

– Правда? – Джош моментально раздулся от гордости, потом вспомнил, что ему должно быть стыдно, и сдулся обратно. – Я хочу сказать, это вряд ли так уж удивительно, да? На сцене она валяется голышом у меня на коленях каждый вечер – и что я должен делать? Я ведь из плоти и крови. Это не значит, что я люблю Нору хоть сколько-нибудь меньше.

– Только… все-таки означает, нет?

Джош секунду поразмыслил об этом, отхлебнул пива:

– Ну, может быть, на чуточку меньше, но я все равно ее люблю. Я правда люблю Нору. По-настоящему. И я бы никогда не сделал ничего, что причинило бы ей боль, просто… – Он поставил пиво, мрачно. – Могу я говорить откровенно, Стив?

Как и после «нам надо поговорить», после «могу я говорить откровенно?» у Стивена всегда сердце уходило в пятки. Самым правильным ответом, как он чувствовал, было бы «лучше не надо» – но вместо этого кивнул и произнес:

– Конечно.

Джош поерзал на диване и подвинулся чуть ближе:

– Дело в том, Стивен, что я не такой, как ты. Я знаю, что не очень умен. Фактически, дело даже хуже. На самом деле я довольно тупой. Например, когда я получил эту роль, то пошел и скупил все книжки про Байрона, как и ты, – я знаю, видел у тебя в гримерке – и попытался их прочитать, но пришлось бросить, потому что я не понимал ни слова. Я просто оставлял их валяться вокруг на репетициях. То же самое, когда я играл Ромео, – пришлось, блин, тайком покупать памятки для экзамена на школьный аттестат. Бóльшую часть я почерпнул, смотря кино на DVD. Признаюсь тебе, добрых пятьдесят процентов своего Ромео я слизал с Леонардо ДиКаприо. Я такой идиот: годами думал, что Эйвонский лебедь[27] – это и вправду лебедь.

Разве Джош не пользовался этой фразой в каком-то интервью? Стивен был практически уверен, что да, но все равно вежливо улыбнулся.

– Видишь, ты надо мной смеешься, а мне по фигу. Люди смеялись надо мной, и когда я играл Ромео, – все эти снобы, задирающие нос, уроды с сальными волосами, ублюдки, которые учились в Оксфорде, играли Анджело, или Фернандо, или еще кого там, все стояли вокруг репетиционной, чесали языками и хихикали, потому что этот плебей играет роль, которая по праву принадлежит им. Люди смеялись надо мной тогда так же, как и сейчас, так же, как ты надо мной смеешься, и Нора, наверное, тоже – не отрицай, я знаю, что ты смеешься. И ты прав в этом, потому что факт есть факт: я глубоко невежественный, мелкий, глупый человек. Единственное, в чем у меня есть преимущество, – это… это…

Джош сморщился и помахал рукой в воздухе, ища слово, которое было бы точным, но не звучало самодовольно. И снова Стивена поразила мысль: как странно, что человек, столь грациозный и выразительный на сцене, уже не раз спасавший человечество на киноэкране размером с дом, зачастую бывает таким нахальным и косноязычным в реальной жизни. Смотреть, как Джош ищет правильное слово, было столь же нелегко, как наблюдать за малышом, тасующим огромную колоду карт.

Поиски слова продолжались некоторое время, пока Джош не остановился на:

– Эта… штука. Эта штука, актерство. Хрен знает, откуда она взялась: в школе я не мог сделать ничего такого. Я был ребенком с замедленным развитием, требующим особого подхода, – другие дети обычно напевали что-нибудь такое по дороге в класс. – И на мелодию «Let It Be» он пропел: – «Он особый такой, ой-ой-ой, ой-ой-ой…». Тупой как дерьмо, никаких перспектив, совершенно никчемный. И к тому же урод – знаю, ты думал, я всегда был… – еще один поиск слова, – что я всегда так выглядел, но нет. Только когда я начал играть на сцене, поднабрался уверенности, подстригся, потратился на одежду. Впервые в жизни люди по-настоящему обращают на меня внимание, слушают мое мнение. Радикальный ислам! Тут на днях журналист меня спросил, что я думаю о радикальном исламе! Я ему сказал: «Ни черта не думаю, приятель!» Вся эта слава – я знаю, я с ней не всегда умело обращаюсь, и говорю кучу ерунды и всякого такого, и делаю то, что не стоит делать, и могу иногда быть немного высокомерным, немного эгоистичным. Но я правда стараюсь быть хорошим парнем, правда. – Он наклонился вперед и постучал по виску пальцем. – Каждый день, когда я просыпаюсь, в моей голове звучит этот голос, и он говорит: «Помни, Джош, приятель, ты никакой не особенный, ты не заслуживаешь ничего этого, тебе просто крупно повезло. Это может закончиться в любой момент, так что веди себя прилично. Будь милым. Будь скромным. Будь хорошим». Но… – тут Джош наклонился еще ближе, как говорят мужчина с мужчиной, и легкая улыбка заиграла на его губах, – я получаю эти конверты, Стив, у служебной двери, я получаю письма от женщин и вижу их в передних рядах партера. Они смотрят на меня, они стреляют в меня, ну, знаешь, особыми взглядами. Я хожу на вечеринки и получаю маленькие записочки… Открываю, – он полез в карман, достал бумажник и открыл его, демонстрируя Стивену, – имена и номера телефонов от роскошных женщин, известных женщин, женщин, которых я видел только в журналах: моделей, певиц, актрис, из высшего света, аристократок… – И он вытащил обрывок сигаретной пачки из бумажника и передал его Стивену.

«Джош, позвони мне – не пожалеешь! Сьюзи П.» – говорилось там.

– «Не-пожалеешь-восклицательный-знак». Что означает этот восклицательный знак, Стив? Какие фантазии он рождает? Я тебе скажу: этот восклицательный знак означает секс. Это, мой друг, грязная, непристойная пунктуация. А я даже не знаю, кто эта Сьюзи П.! Просто какая-то девица, которая пристала ко мне в клубе. Я, видимо, уже даже для геев икона. Я хочу сказать, это просто безумие. И не стану врать, это еще и чудесно. Я получаю все, чего когда-либо хотел, и мне это нравится, ничего не могу поделать. Все это мне нравится! Даже то, что я душа общества! И если бы ты это ощутил, хоть капельку, тебе бы тоже понравилось. И знаешь что? Женатый или нет, но ты бы сделал то же самое, что и я. И любой мужик тоже.

– Нет, если бы я был с Норой, – инстинктивно возразил Стивен, потом чуть подправил фразу: – С кем-нибудь вроде Норы. Я хочу сказать, Нора потрясающая.

– Знаю! Знаю, что она потрясающая, и я люблю ее, правда, по-настоящему люблю. Нора – гораздо более удивительная штука, чем все, что со мной случалось за всю мою жизнь. Просто с тех пор, как я женился на ней, начали случаться еще и все эти другие чудесные вещи. И это неизбежно означает… возможности. Клянусь, девяносто, нет, девяносто пять процентов времени я на все сто верен ей. Но то и дело голос в моей голове, голос, говорящий: «Будь хорошим», – ну, он как бы… становится… очень… тихим. Факт в том, Стив, что я обнаружил такую штуку: очень трудно стать хоть сколько-нибудь известным, не став немного мудаком. Еще по пиву, а?

– Давай.

Джош поднял руку, подзывая андроидную девушку, которая и так на него смотрела во все глаза. Стивен все еще держал обрывок сигаретной пачки Сьюзи П. Не-пожалеешь-восклицательный-знак. Он заметил, что Джош смотрит на обрывок.

– Вернуть тебе? – спросил Стивен, протягивая ему бумажку с номером.

Джош секунду смотрел на нее, потом с некоторым усилием сказал:

– Нет, хрен с ней, ты забирай.

– Но мне-то что с ней делать, Джош? – рассмеялся Стивен.

– Ты мог бы ей позвонить.

– Думаешь, если ей позвоню я, она не пожалеет?

– Не попробуешь – не узнаешь, приятель.

– «Привет, Сьюзи! Мы никогда не встречались, а Джош не может, но все в порядке, я его дублер…»

– Ладно-ладно, тогда упускай свой шанс и выкинь ее совсем. – Стивен смял кусок картона, бросил его в пепельницу, где оба продолжали поглядывать на него в ожидании пива, как бывшие курильщики смотрят на открытую пачку. Не-пожалеешь-восклицательный-знак. Наконец Джошу пришлось вытащить номер из пепельницы и поджечь бесплатными спичками.

– Знаешь, в чем настоящая проблема, Стив? – спросил он, держа горящую бумажку кончиками пальцев.

– В чем?

– В постоянных эротических возможностях. Это пытка. Особенно если ты застрял в таком состоянии, как я.

Состояние? Какое состояние? Не… болезнь же?

– Это какое состояние? – спросил Стивен, постаравшись изгнать из голоса надежду.

Джош скорбно смотрел на пепельницу, мешая пепел обгоревшей спичкой.

– Ну, не состояние, а скорее зависимость.

– Какая? Кокаин?

– Нет! Секс. Думаю, я, наверное, сексоголик. – (Стивен поперхнулся смешком.) – Нет, серьезно. Это настоящая болезнь. Ты ведь не стал бы смеяться, если бы я сказал, что анорексик?

– Нет, конечно нет, – сказал Стивен, боясь, что стал бы.

– Ну и вот. Тут то же самое.

– Джош, это совсем не то же самое.

– Нет, но это серьезно. Очень серьезно. Это очень, очень серьезно. Это разрушает отношения, на самом деле. Я прочитал об этом все. И все потому, что я базово не уверен в себе.

Стивен почувствовал, как в нем начинает пузыриться и рваться наружу смех.

– Джош, ты какой угодно, но поверь мне, никак не неуверенный в себе.

– Я такой! Я страшно неуверенный. И поэтому я ищу самоутверждения в сексуальном признании, и вот поэтому я сексоголик.

– Это ужасная чепуха. Мы все сексоголики, Джош, просто большинство из нас никогда не получают шанса как-то это проявить.

– Но тут другое. Я же все об этом прочитал, в Интернете, – возразил Джош, воодушевляясь предметом разговора и, совершенно однозначно для Стивена, бессознательно поглаживая собственную левую грудную мышцу. – Я классический случай: ставлю свои отношения под угрозу, вступая в опасные связи с неподходящими партнерами вроде Максин и… ну, вроде Максин. Это потому, что секс – единственное, в чем я силен, кроме актерства. Это все растет из низкой самооценки.

– Тебе кажется, ты страдаешь от низкой самооценки?

– Именно! Если бы я научился любить себя немного больше, я бы не оказался в такой ситуации. – (Стивен снова ощутил, как к горлу подступают пузырьки смеха.) – А самая ужасная вещь – это то, что абсолютно незнакомые люди предлагают мне заняться с ними сексом. Говорю тебе, если бы я не был женат, превратился бы в чудовище.

– Да ведь ты такой и есть, разве нет? Женатый, я имею в виду.

– Ага. Ты прав. Я женат. Так женат, – со вздохом сказал он.

– И… что ты собираешься делать?

– Не знаю, дружище. Действительно не знаю… – задумчиво произнес Джош, теперь переключив внимание на правую грудную мышцу, – так кто-то другой мог бы чесать голову. – Ну, есть всякие встречи и группы поддержки, куда я мог бы пойти, но, скорее всего, я в результате буду трахаться с другими страдальцами. А если когда-нибудь об этом узнает пресса…

– Я имел в виду, что ты собираешься делать с Максин?

– Ах да. Ну, я полагаю, придется потренировать самоконтроль. – Он изобразил свою лучшую версию смиренного раскаяния, глубоко вздохнул, взъерошил волосы обеими руками. – Честно говоря, я все равно пытался с этим завязать. Вот почему, как ни странно, я на самом деле рад, что ты все узнал. – И тут он наклонился, так что его лицо чуть не коснулось лица Стивена: – Стив, я здесь не для того, чтобы давить на тебя, вынуждая молчать. Вы с Норой сейчас вроде-как-приятели, и если ты чувствуешь, что должен ей сказать, то пожалуйста. Я расплачусь за все и не буду тебя винить. – Он облизнул губы и понизил голос. – Но ты обязан знать, что я очень, очень ее люблю. Она мой лучший друг, моя родная душа, она не дает мне зарваться и улететь в небеса. Я не смогу вставать по утрам без нее, просто не смогу функционировать. И вот поэтому, если ты вдруг решишь оставить эту историю при себе, то, – он положил ладонь Стивену на руку, – я буду очень, очень, очень благодарен. – Тут Джош заглянул ему в глаза – искренний, умоляющий, влажный взор со слезой – и сжал его руку так крепко, что Стивен с трудом сдержался, чтобы не поморщиться. – И ты даже не представляешь, насколько благодарным я могу быть.

Именно в этот момент за его плечом появилась дама средних лет, хихикающая, чуть растрепанная и выпившая явно куда больше, чем немного.

– Извините, Джош, я только хотела сказать, что я огромная поклонница…

– Какого хрена, у вас что, головы нет? – прошипел Джош со внезапной пугающей злобой, оскалив зубы. – Мы тут пытаемся вести личный разговор! Просто отвалите, а?

Женщина отшатнулась, запнувшись о стул, как будто ее ударили в лицо – с разинутым ртом и слезами шока на глазах, – и Стивен окаменело смотрел, как она, сгорбившись, бредет обратно через зал и садится за свой столик, униженная и оскорбленная.

– Извиняюсь насчет этого, – сказал Джош, вытирая рот тыльной стороной ладони и поворачиваясь к Стивену с улыбкой, но не скрывая нотки презрения в голосе. – Я просто иногда… бешусь. На улице – пожалуйста, но как-то хочется думать, что в таком месте люди могли бы быть чуточку менее тупыми.

Стивен взглянул мимо Джоша на женщину, вернувшуюся теперь за свой столик, окруженную друзьями, один из которых одновременно поглаживал ее по плечу и хмурился в сторону Джоша.

– Они будут меня доставать? – осведомился Джош, сидящий к залу спиной.

– Угу.

– Думаешь, я был немного резковат?

– Пожалуй, чуть-чуть.

– Ну… и черт с ним.

Но событие повисло в воздухе и не желало рассеиваться. Джош скорбно уставился в пол, дуясь и отковыривая этикетку с бутылки, но территория уже явно перестала быть дружественной, и внезапно он поставил пиво и встал:

– Пойдем отсюда.

Опустив головы, они шли к выходу, когда Стивен почувствовал, как Джош дергает его за локоть:

– Погоди секунду здесь, Стив. Мне надо кое-что сделать.

Стивен стоял и смотрел, как Джош идет обратно через клуб к женщине, подходит к ней сзади и садится на корточки у ее локтя, мягко касаясь ее руки. Она обернулась, и сначала взгляд ее был враждебным, даже испуганным, но Джош, скромно склонив голову, с минуту пошептал что-то ей на ухо, словно театральный гипнотизер, и вскоре она уже кивала, а потом улыбнулась и, как ни странно, рассмеялась. Джош теперь встал, скромно перегнувшись в поясе, что-то сказал всем за столиком, протянув к ним руки ладонями вверх, демонстрируя угрызения совести, и все охотно и от души рассмеялись, а парочка подняла бокалы за его здоровье, когда он попрощался. Он быстро поцеловал женщину в щеку, и та зарделась, прижав одну ладонь к осчастливленной щеке, другую – к груди, затаив дыхание. Стивен смотрел издалека и не мог понять, в ужасе он или под впечатлением.

– Никаких обид, – заявил Джош, вернувшись к Стивену. – И пора уже возвращаться к маленькой леди!

Предложение, от которого невозможно отказаться

Конечно же, Стивен понимал, что ни за что не расскажет Норе. И все же он не мог отрицать: было нечто приятное, даже лестное в том, что Джош вот так ходит перед ним на задних лапках. После оскорбительного дня рождения он почувствовал, что рассчитался и за Нору, и за себя. И Стивен решил оставить Джоша на некоторое время в подвешенном состоянии – пусть еще походит на задних лапках. По крайней мере, так он может быть уверен, что его не одурачат. Он не будет обманут Джошем Харпером.

На улице шел дождь, и они стояли, прижавшись друг к другу в дверях, высматривая черные такси.

– О, и кстати, – небрежно сказал Джош, – я все хотел тебя спросить: ты же знаешь мою роль, так?

– Это моя работа, Джош.

– И жесты? Ну, то есть ты будешь чувствовать себя уверенно на моем месте, если придется?

– Абсолютно. А что?

– Ничего. Я просто говорю, что есть очень хороший шанс, что ты можешь меня подменить на паре спектаклей в какой-то момент, и все.

Стивен расхохотался:

– Ерунда, ты же никогда не болеешь.

– Нет, но я говорю о том, что я могу чем-нибудь заболеть. В ближайшем будущем.

– Ну, у меня в сумке есть эхинацея.

Джош помрачнел:

– Не простудой, Стив, – серьезно заболеть.

– Серьезно? И чем бы это? Ну, если ничего, что я спрашиваю…

Джош уставился в пол и произнес придушенным голосом:

– Врач говорит, это… это… лени́т.

– Что?

– Лени́т. Ну, знаешь, болезнь такая? Обострение хронической лени. Синдром игровой приставки. Не сейчас, но, может быть, в среду и четверг? Примерно через месяц, восемнадцатое декабря или около того. Мой тебе рождественский подарок. Это тебе подойдет, как думаешь?

Стивен секунду помолчал и в конце концов осторожно спросил:

– Ты… ты предлагаешь?..

– Я ничего не предлагаю, – возразил Джош, театрально подмигивая.

– …но ведь если узнают…

– Как узнают? Если я болею, то болею.

– Но администрация, они-то узнают.

– Ну и как они узнают? Я же не собираюсь притворяться, будто потерял ногу или что-то в этом роде. Просто грипп, или ангина, или пищевое отравление: сомнительная устрица или еще что-нибудь. Если я могу закашливать себя до смерти каждый вечер на сцене перед восемью сотнями зрителей, то уж сумею убедить Донну, что у меня понос. Я же актер, помнишь? Притворство – это то, чем я занимаюсь.

– Ну, спасибо за предложение, Джош, но я должен сказать «нет».

– Погоди секунду, ты говоришь мне, что не хочешь сыграть главную роль в хитовом спектакле Уэст-Энда?

– Нет, я бы очень хотел сыграть…

– Тогда в чем проблема?

– Ну, просто я знаю то, что знаю, и поэтому мне не кажется… удобным принимать такое предложение, вот и все. Я имею в виду, мне не хотелось бы чувствовать, будто эти две вещи как-то связаны, как будто я заключаю какую-то… сделку.

– Сделку?

– Ну да, сделку.

Джош положил руку на грудь и отступил на несколько шагов назад в изумлении – реакция столь шаблонная и избитая, что только законченный актер мог на нее решиться и справиться.

– Погоди секунду, дружище, ты думаешь, что это подкуп? Ты к этому клонишь?

– Не совсем.

– Ты думаешь, я это делаю, только чтобы тебя заткнуть? Держи рот на замке при Норе, и я сделаю тебя звездой? Боже, Стив, за кого ты меня принимаешь? Я знаю, ты думаешь, я немножко козел, но я не представлял, что ты считаешь, будто я пал настолько низко.

– Я так не думаю, просто…

– Если хочешь знать, я уже сто лет хотел устроить тебе звездный час, просто у меня не было шанса сделать это. Но если это действительно задевает твои принципы так сильно, если ты действительно думаешь, что я предлагаю, чтобы держать тебя на крючке…

– Да нет, просто… Если я собираюсь куда-то продвинуться, то хотел бы, чтобы это была моя заслуга, вот и все.

Джош громко расхохотался:

– Заслуга? Стив, дружище, у тебя нет никаких заслуг – по крайней мере, в глазах публики. Ты можешь быть гребаным Ларри Оливье, и это ничего не изменит, если никто тебя не увидит. Но смотри, если ты по-настоящему счастлив в роли человека-невидимки, если тебе нравится сидеть в этой дрянной гримерке, попивать чай и ковырять пятку, а не показывать людям, на что ты способен, тогда конечно, хорошо, всенепременно, просто забудем обо всем этом. Но ты знаешь, что наследуют кроткие? Ни хрена, дружище. Ни. Хрена. – Джош вышел под дождь и двинулся к Оксфорд-стрит. – Просто не жди, что возможность появится еще раз, вот и все. Как ты сказал, я никогда не болею.

Стивен подождал секунду в дверях, заново проигрывая давно знакомую сцену на мысленном экране.

…Рев публики в его ушах, когда все поднимаются как один. Мощные волны любви, уважения и признания окатывают его. Прикрыв глаза от прожектора, он украдкой оглядывает публику и замечает лица Алисон, своей жены, Софи, своей дочери, – улыбающиеся, смеющиеся, кричащие и визжащие, с глазами, огромными от гордости и восторга…

– Джош, погоди немного, а? – позвал он, поднял воротник пальто и побежал по Бервик-стрит. – Я не хочу показаться неблагодарным, Джош. Я хочу сказать, я очень ценю твое предложение…

– Слушай, Стивен, давай прямо к сути. Твоя карьера… При всем твоем желании ты ведь не то чтобы жжешь в мире шоу-бизнеса, правда?

– Ну нет, но…

– А должен бы, разве не так? Я имею в виду, ты этого хочешь, ты этого достоин. Ты лучше половины этих бездарных клоунов. Все, что тебе нужно, – это счастливый случай, я прав?

– Ну, полагаю…

– И тебе ведь поможет сыграть один-два спектакля? Главная роль в спектакле в Уэст-Энде. Пригласить под это каких-нибудь людей, влиятельных людей, показать им, на что ты способен. Я бы мог шепнуть словечко своему агенту, вызвать его, ты бы пригласил семью. Я, конечно, не смогу посмотреть, но Нора могла бы.

– Но люди, конечно же, приходят только посмотреть на тебя?

– Нет, они приходят посмотреть спектакль. Как говорит Датчанин, «зрелище – петля…»[28]. А ты так же хорош, как и я, ведь правда? Ты должен так считать, или ты бы этим не занимался.

– Ну… – Стивен искоса взглянул на Джоша, ухмылявшегося ему в лицо, – я неплох.

– Ну и какого хрена им тогда? Мы же не собираемся втюхивать им какую-то дешевку. Ты единственный и неповторимый Стивен К. Маккуин! Ты их впечатлишь по первое число! – Он вдруг выскочил на проезжую часть, чтобы остановить проезжающее такси, и Стивен увидел на лице таксиста улыбку узнавания. – Примроуз-Хилл, приятель, пожалуйста, – сказал Джош голосом уличного торговца и открыл дверь.

Он серьезно, понял Стивен. Вот он наконец: Звездный Час. Вот так сам творишь собственную судьбу: просто говоришь «да».

«Говори же».

– Джош?

Джош закрыл дверь такси и через плечо оглянулся на Стивена:

– Ну?

– Ты же прекратишь это с Максин, правда? – спросил Стивен.

– Конечно.

– И все уладишь с Норой?

– Безусловно.

Таксист бибикнул.

– Тогда хорошо, – сказал Стивен. – Давай так и сделаем.

Джош положил руку ему на плечо и сжал:

– Ты уверен?

– Уверен.

– Два дня, декабрь, восемнадцатое и девятнадцатое? Это два вечерних спектакля и один утренний. Как раз под Рождество. Это, кстати, еще одна часть сделки – тебе придется стать сенсацией.

– Я стану.

– Отлично. Заметано. – Джош подмигнул и собрался уже сесть в такси, но остановился и сказал, чуть слишком небрежно: – О, и чисто для моего душевного спокойствия и совершенно без связи, мы договорились насчет того, что ты не скажешь о сам-знаешь-чем сам-знаешь-кому?

Стивен подумал секунду и ответил, пожав плечами:

– Рот на замке.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Тогда, внезапно, Джош оказался в такси и отчалил в пелену дождя.

Стивен стоял, глядя, как Джош ухмыльнулся ему сквозь заднее стекло, изобразил воображаемое ружье, пальнул и уехал к Норе. Где-то в глубине, под надеждой и возбуждением, Стивен четко ощущал, что совершил некую ужасную ошибку.

Потом он повернулся и пошел на юг, к Трафальгарской площади и ночному автобусу. Домой.

Акт четвертый

Звездный Час

Сойер, слушай меня, и слушай внимательно… Они полюбят тебя. Не могут не полюбить. Ты понимаешь? Ты не имеешь права сорваться, потому что на карте твое и мое будущее и все, что у всех нас есть, поставлено на тебя. Ну все, я все сказал, но ты крепче держись на ногах и не теряй голову. Иди работай и учти, Сойер, ты выйдешь на сцену простой девчонкой, а вернуться должна – звездой!

Райан Джеймс и Джеймс Сеймур. 42‑я улица[29]

Нет лучше бизнеса, чем шоу-бизнес

Международная штаб-квартира «Агентства творческих талантов энтерпрайзиз лимитед» располагалась на дальних окраинах лондонского блистательного Уэст-Энда, конкретно – в Актоне, бывшем раньше промышленной зоной, но теперь переделанном в бизнес-парк. Стивен не испытывал особой радости, собираясь на встречу со своим агентом. Фрэнк всегда был участлив, готов поддержать и жизнерадостен, но все равно визиты к нему немного напоминали по ощущениям посещение стоматолога-любителя, пусть и большого энтузиаста своего дела. Стивен шел через залитый дождем передний двор к низкому серому строению из алюминия и ДСП-панелей, и окруженный забором из колючей проволоки бизнес-парк больше, чем когда-либо, казался ему местом, откуда непременно надо прокопать туннель на волю.

Сам офис занимал компактный двухкомнатный «номер» между сомнительной туристической фирмой и агентством по взысканию долгов. Банда крупных, мрачных, краснолицых сборщиков долгов околачивалась на лестнице, поедая сэндвичи с автозаправки и яростно куря, и Стивен робко протиснулся мимо них. Потом, стоя у дверей кабинета своего агента, подсушил влажные волосы рукавом пальто, пригладил их, нацепил уверенную, любезную, профессиональную улыбку, мягко постучал в хлипкую фанерную дверь и вошел.

Мелисса, секретарь-администратор, сидела на страже за передним столом, методично очищая пластиковой ложкой донышко стакана низкожирного йогурта. Раскрытый каталог канцелярских принадлежностей лежал перед ней, на пожелтевшем мониторе компьютера рядом мигал пасьянс.

– Привет! Я хотел увидеться с Фрэнком, – сказал Стивен, улыбаясь и, неизвестно почему, теребя мочку уха.

Мелисса на секунду подняла глаза от обширного ассортимента папок-скоросшивателей и вернулась к шумному извлечению субатомных следов йогурта со дна стаканчика.

– Это по поводу представительства? – вздохнула она.

– Ну, не совсем…

– Потому что в данный момент мы больше не берем новых клиентов. Книги полны, но если хотите послать нам свою фотографию и резюме, мы можем сохранить ваши данные.

– Нет, вы не понимаете, Мелисса: я уже ваш клиент. Это я, Стивен Маккуин. Фрэнк меня ждет.

Мелисса облизнула ложечку:

– Ой, правда, конечно, извините, Стивен, я вас не узнала.

Ну и чья это вина? – подумал он, но вслух говорить не стал. Первое правило шоу-бизнеса: никогда, ни за что не отталкивайте своего агента. Мелисса села прямо, вернула на голову гарнитуру переговорного устройства и позвонила Фрэнку на внутренний номер – несколько избыточное применение технологий, учитывая, что голос Фрэнка идеально четко доносился через ДСП-перегородку позади нее.

– Фрэнк?

– Я говорю по мобильному, Мелисса, что там? – прорычал Фрэнк с другой стороны стены.

– Просто сообщаю, что пришел Стив Маккуин и он хочет вас видеть.

Стивен приготовился. Сейчас начнется…

– Знаменитый? Или клиент? – проорал Фрэнк.

…и началось.

– Клиент, – ухмыльнулась Мелисса.

– Отлично. Скажи ему, что, если его не затруднит присесть, я встречусь с ним через минуту.

– Если вас не затруднит присесть, он встретится с вами через минуту.

– О’кей, хорошо. И, хм, дама червей следующая, я полагаю, – сказал Стивен, ради дешевого эффекта.

– Что?

Стивен кивнул на пасьянс на экране компьютера.

– А, ясно, – пробормотала Мелисса, улыбнулась на секунду, затем начала чрезмерно пламенно и, судя по виду, беспорядочно клацать по клавишам, словно помешавшийся во время концерта пианист. – Не могли бы вы подождать вон там?..

Стивен расположился на одном из кресел неподалеку от Мелиссы, так низко, что казалось, будто он сидит практически на полу, осторожно сползая по сиденью так, чтобы колени были на одном уровне с головой. Горчичного цвета поролон приглашающе высовывался из дыры в обивке, но Стивен поборол искушение начать ее теребить.

У Мелиссы зазвонил интерком.

– Скажи Стиву, я встречусь с ним сейчас, – велел Фрэнк из-за перегородки.

– Он встретится с вами сейчас, – передала Мелисса.

– О, отлично-у-у-о, – отозвался Стивен, выкарабкиваясь из кресла.

Отлично-у-у-о. Это-то откуда взялось? Он прошел мимо Мелиссы и направился в святая святых.

Маленький коричневый кабинет пах застарелыми окурками и растворимым кофе. Воздух был густ и удушающ от серо-голубых клубов дыма, исходящих от Фрэнка – костлявого вытянутого человека ближе к пятидесяти, с зализанными назад редеющими волосами и зубами цвета фунтовой монеты. Даже белки его глаз каким-то образом приобрели синевато-желтый цвет, а почти телесного цвета водолазка, сильно растянутая и обвисшая на горле, придавала ему пресловутый вид человека с запущенным зобом, явно нуждающимся в лечении. Он сидел, судорожно крутясь на стуле из стороны в сторону с нервической энергией человека, который живет почти исключительно на цикориевом квазикофе из пластиковых стаканов, порошковом молоке, коле комнатной температуры, конфетах и сигаретах «Силк кат». На краю захламленного стола стоял освежитель воздуха «Глейд. Сосна», заставлявший комнату благоухать сосновым лесом, уничтоженным пожаром, а скучающая рядом миска с желейными конфетами «Джелли бинз» была припорошена пеплом, словно перцем.

– Привет вам, мистер Маккуин, и как вы поживаете? – спросил Фрэнк, укладывая горящую сигарету на край банки колы и протягивая Стивену костлявую руку с желтыми кончиками пальцев.

Видом и манерой Фрэнк походил на несообразно жизнерадостного гробовщика, который сделал неординарный ход и вышел в шоу-бизнес. В реальности он когда-то был актером, долго и успешно снимался в мыльной опере в роли сварливого зеленщика-двоеженца. Когда зеленщик погиб в ужасающей аварии вилочного автопогрузчика, Фрэнк отважился взяться за классику: отличный шанс создать своего дядю Ваню или даже когда-нибудь, может быть, оригинальную трактовку короля Лира, но люди видели в нем только того сварливого зеленщика-двоеженца, и в конце концов он перешел на другую сторону: браконьер, ставший лесником, если угодно…

– Рад вас видеть, рад вас видеть. Садитесь, садитесь, не стесняйтесь, берите мармеладки.

Стивен осторожно сел напротив Фрэнка на несколько неустойчивый вертящийся стул – и здесь горчичного цвета поролон торчал из обивки сиденья.

Не теребить. Сосредоточиться. Быть твердым, быть дружелюбным, быть профессиональным, быть расслабленным.

– Дождь там, что ли? – спросил Фрэнк.

Учитывая, что дождь довольно громко стучал по крыше и был виден в окне, «да» казалось единственно подходящим ответом.

– Итак, хорошие новости, молодой человек, – сообщил Фрэнк, снова берясь за сигарету и переходя прямо к делу. – У меня тут для вас кое-что есть. – И он принялся копаться в плодородном слое бумаг на столе, пока не вытащил листок, которым пару раз потряс перед носом Стивена. – Чек, выписанный на имя Стивена К. Маккуина на королевскую сумму в тысячу семьсот шестьдесят два фунта двадцать четыре пенса.

– Правда? За что?

– «Белка Сэмми». Сбыт за рубежом. На вас явно большой спрос в Восточной Европе.

– Что ж, приятно узнать.

– Я вам говорил, что дело того стоит, а? Но все даже лучше: они хотят вас опять.

– Правда? Для чего?

– Продолжение. «Белка Сэмми – 2. Если ты счастлив и знаешь это».

Хорошее настроение Стивена испарилось. Конечно, было бы слишком ожидать от Фрэнка предложения главной роли в романтической комедии, о которой он наплел Алисон и Софи. Она, в конце концов, была плодом его воображения. Но Сэмми? Опять? Ему будто сказали, что придется вернуться в тюрьму.

– И вы думаете, это продолжение из тех, что могут получиться лучше оригинала?

– Вы вроде бы говорили, что хотите работать, Стив? Что ж, вы просите – Фрэнк обеспечивает. Подумайте об этом как о возможности еще раз сыграть полюбившуюся роль.

– А что эта роль подразумевает?

– Около двух штук.

– Нет, я имею в виду, что в этой роли предполагается?

– Да не знаю. Как обычно: петь песенки с Друзьями из Лесной страны, держа огромный желудь…

– Но вы видели сценарий?

– Пока нет. Не думаю, что мне удастся достать вам сценарий на рассмотрение или еще что-нибудь, но они очень хотели заполучить вас снова.

– Ладно, Фрэнк, я это обдумаю.

– После этого вас могли бы заметить.

– Только дошкольники, Фрэнк.

– Да ладно, у режиссеров тоже есть дети, Стив. И деньги неплохие. Полторы тысячи плюс потенциальные гонорары за повтор…

– Я подумаю, Фрэнк.

– О чем тут думать?

– Я просто хотел бы заняться чем-нибудь новым, и все.

– Это и есть новое!

– Что же здесь нового?

– Ну, первый выпуск был про числа, а этот – про алфавит.

– И все равно работа в костюме, без лица, Фрэнк.

– О чем вы говорите? Лицо прекрасно видно.

Стивен вздохнул и посмотрел на дождь за окном:

– Ладно, я уже сказал: я подумаю.

– Хорошо, но не думайте слишком долго, ладно? Зима – мертвый сезон, и хочешь не хочешь, а полторы штуки – это вам не семечки.

– И не фундук, – добавил Стивен.

Фрэнк рассмеялся и закашлялся одновременно:

– Фундук – здорово, очень хорошо. Вам нужно быть на сцене, друг мой. – Мобильник агента начал вызванивать «The Entertainer» Скотта Джоплина, и Фрэнк тут же схватил трубку, бросил взгляд на экран и нахмурился. – Извини, Стив, на это надо ответить. Подождешь минутку? – Он нажал кнопку, развернул стул под углом девяносто градусов, уложил ноги на край стола и принялся обозревать машины на стоянке – поза короля киноиндустрии. – Здравствуй… Ну, я сейчас занят с клиентом, так что время не лучшее… Стив Маккуин… Нет, не тот… Слушай, я думал, мы уже покончили с этим… Нет, я не готов что-либо делать до пятницы… Мне все равно… Я тебе сказал, мне вообще все равно!..

Если он собирается разговаривать жестко, мне, наверное, лучше уйти, решил Стивен, на дюйм приподнимаясь со стула и кивая на дверь. Но Фрэнк махнул ему сесть обратно, явно наслаждаясь возможностью устроить шоу для клиента.

– Нет, дело не в деньгах, дело только лишь в моем расписании и целесообразности… «Завтра» – снимается с дистанции, абсолютно… Нет, послушай, мы все ходим и ходим кругами. – Он оглянулся на Стивена, покачал головой и театрально закатил глаза. – Пятница – вот мой окончательный ответ. Если не можешь подождать до пятницы, то, боюсь, придется тебе попытать счастья где-нибудь в другом месте.

Может, Фрэнк не так уж и плох, виновато подумал Стивен. По правде говоря, он планировал пригласить на свой предстоящий Звездный Час всесильного агента Джоша в надежде сменить корабль, а уж потом сообщить новости Фрэнку: «Похоже, нам нужно расстаться и расширить свои горизонты». Но возможно, и Фрэнк годится. В конце концов, этого и ждут от агента: жесткий разговор, бесстрашие, преданность и нежелание идти на унизительные компромиссы в интересах клиентов…

– Извини, но это мое последнее предложение. Ладно, тогда пятница… Около четырех? И, мам? Мне нужен еще кто-нибудь, чтобы спустить холодильник по лестнице. Я же не смогу сделать это один, правда? Ну, попроси соседей. Этого, как его, который рядом живет. Слушай, мам, у меня тут клиент… Нет, ты его не знаешь… Ладно, увидимся в пятницу. – И он нажал «отбой». – Прошу прощения, – сказал Фрэнк, снова перебирая бумаги на столе: сценарные разбивки, письма от потенциальных клиентов, страницы из «Стейдж». – Маме в четверг привезут новый холодильник, и «Аргос» отказывается забирать старый. Честно говоря, я не могу их винить: я бы не стал его трогать даже пятнадцатифутовой палкой. Удивительно, что он до сих пор сам не вышел из квартиры. А она живет на четвертом этаже без лифта. Уж не знаю, чего она от меня ждет: что я выброшу его из окна, спущу по лестнице? М-да, вряд ли вы знаете кого-нибудь, кому нужен холодильник. Его понадобится отмывать с хлоркой.

– Ну, мне нужен.

Глаза Фрэнка засияли при мысли о возможности помочь клиенту.

– Вам нужен?

– Но у меня нет для него места.

Фрэнк перестал копаться в бумагах:

– У тебя нет холодильника?

– Сейчас нет.

– И чем ты пользуешься вместо него?

– Подоконником.

– Черт, Стивен, тебе мы и правда обязаны подобрать какую-нибудь работу! – заявил Фрэнк и начал ронять пепел на стол с новым пониманием цели и смысла.

Столько курить в таком маленьком помещении не есть хорошо, подумал Стивен. Фрэнк буквально прокоптился «Силк катом». Хотя если Фрэнку суждено умереть в ближайшее время – и это вполне вероятно, учитывая, что продукты на неделю он закупает на соседней заправке, – у него очень неплохие шансы остаться нетленным.

– Так, что у нас здесь есть… Нет… Нет… Нет… О, вот, нашел – рекламный ролик. Для швабры. Хотят мускулистого парня, могут быть хорошие деньги. Ты можешь выглядеть мускулистым? Хочешь, я для тебя это отложу?

Стивен представил себя на рекламном щите со шваброй в руках, вообразил, как это увидит Софи по пути из школы домой, вместе со стайкой своих шикарных одноклассников: «Это мой папа, вон там, в передничке…»

– Не думаю, Фрэнк.

– Сейчас такое затишье на…

– Знаю, знаю. Но это же для моделей, Фрэнк. Я как бы надеялся на что-то, где я, ну понимаешь, двигался бы, говорил и все такое.

– Ты умеешь говорить по-русски?

– В общем, нет.

– Жалко. Хорошая работа, на следующей неделе, играть какого-то казака или что-то вроде. Но им нужен беглый русский. Ты же, наверное, можешь научиться?

– Но не к следующей неделе.

– Нет, пожалуй, нет. – Обратно к бумагам, зарылся в субстрат. – «Изюминка на солнце» в Репертуарном театре в Данди, Шотландия?

– Нет.

– Почему нет? Если ты не готов путешествовать, Стив…

– Нет, дело не в этом. Просто там, ну, надо быть черным.

В итоге опять дошли до всяких «Монологов вагины». Фрэнк прочитал требуемые роли, шевеля губами, потом снова посмотрел на Стивена, просто чтобы убедиться, что он точно не подходит ни под одну, вздохнул, как будто неким неопределимым способом виноват был Стивен, а потом вернулся к своим бумагам.

– «Актеры/певцы/танцоры» требуются для «Страха!» Музыкальная версия брехтовского «Страха и отчаяния в Третьем рейхе». Правда, никаких реальных денег…

– Мне действительно нужно зарабатывать, Фрэнк.

– Ладно, как насчет этого: «Народный театр»! Увлекательная новая театральная образовательная компания для детей о зубной гигиене, турне по школам Болотного края, начало в январе. «О зубе едином». Видишь: каламбур? Деньги не то чтобы очень большие, но суточные блестящие. Ты бы играл героя по имени – дай-ка посмотрю – Томми Зубной Камень. Не желаешь?

– Томми Зубной Камень?

– Ладно, это можем пропустить, – сказал Фрэнк уже раздраженно. Он швырнул бумаги на стол, выдул тонким носом длинную струю дыма и откинулся на стуле так, что тот опасно заскрипел. – Знаешь, что самое лучшее ты можешь сделать для своей карьеры, Стив?

– Ну?

Фрэнк оглянулся через плечо, а также наклонился и посмотрел под стол в поисках слухачей или жучков и очень серьезным тоном произнес:

– Убить Джоша Харпера. – (Стивен расхохотался.) – Я серьезно. Тебе, Стивен, нужно запомнить: между огромным успехом и полным провалом очень, очень тонкая грань. Знаешь, я до сих пор помню тебя в той постановке «Годспелл». Твое исполнение выжжено у меня на сетчатке. – (Стивен поморщился, не в силах придумать, что хуже можно выжечь на сетчатке.) – У тебя есть талант жечь, все, что тебе нужно, – это повод проявить его. Ты перехватишь эту роль у Джоша, даже если сыграешь хоть пару спектаклей, а я зазову лучших людей: директоров по кастингу, друзей с телевидения – и ты, мой друг, ты взлетишь. Как… – Он вперился в задымленный воздух маленького кабинета. – Как орел.

– Что ж, забавно, что вы об этом заговорили, Фрэнк, – очень тихо сказал Стивен.

– А что?

Стивен тоже оглянулся через плечо, потом посмотрел под стол и произнес еще тише:

– Так… что вы делаете где-то восемнадцатого декабря?

Слово на «З»

– Можно, я кое-что спрошу?

– Конечно.

– Мы же друзья, правда? Я имею в виду, мы не так уж давно знакомы, но мне приятно думать, что мы друзья…

– Я тоже так думаю.

– И ты скажешь мне правду? Если я спрошу тебя кое о чем личном?

– Безусловно.

– Так я могу тебе доверять?

– Ты можешь мне доверять.

– У Джоша роман? – спросила Нора.


Разговор происходил как-то днем, через неделю после заключения сделки. Уже ближе к вечеру Стивен и Нора возвращались через мост Ватерлоо из Национального кинотеатра, где только что посмотрели ремастированный фильм «Двойная страховка». Стивен видел его, наверное, уже раз десять, но до тех пор, пока он не сел рядом с Норой, соприкасаясь локтями, погружая руки по самое запястье в огромный мешок с шоколадными конфетами «Ревелз», он не осознавал липкого сексуального напряжения фильма и обнаружил, что лениво размышляет, насколько хорошо застрахован Джош. Ну, там, на случай аварии или еще чего-нибудь в этом роде…

Потом, идя через мост, они говорили о любимых актерах.

– Кэри Грант, конечно… – сказала Нора.

– И Джимми Стюарт.

– Кэри лучше.

– Бёртон, Оливье?

– Чуть тяжеловаты, на мой вкус. И я их мало видела.

– Как насчет Хепберн?

– Не Одри. Кэтрин – великая актриса, а Одри слишком тощая и сладенькая.

– Я восхищаюсь Кэтрин, но сомневаюсь, что хотел бы, ну, понимаешь, встречаться с ней.

– А с Одри у тебя были бы неплохие шансы.

– Но что бы я сказал Джули Кристи?

– Я обожала Джейн Фонду. Я хотела ею быть – Джейн Фондой в «Кэт Баллу» или в «Прогулке по беспутному кварталу». Джейн Фондой в рубашке лесоруба[30].

– Хочешь, я скажу тебе, кто мой вечный фаворит? – спросил Стивен. – Джон Казале.

– Не знаю его.

– Да знаешь – Джон Казале. Он играл Фредо, самого слабого брата, в «Крестном отце – 1 и 2». Вот тот эпизод: «Я знаю, это был ты, Фредо. Ты разбил мне сердце». Он был помолвлен с Мерил Стрип и умер от рака, совсем молодым, около сорока, и снялся всего в пяти фильмах, только в пяти – и все они были номинированы на «Лучший фильм», все пять, где он снимался, и он гениален во всех. Даже когда он ничего не говорит, даже в сценах с Аль Пачино, или Де Ниро, или кем угодно, он единственный, на кого смотришь. Когда он погибает в «Крестном отце – 2», даже не показывают его лицо, и все равно сердце разрывается.

– В точности как твой Призрак.

– Именно так. В общем-то, для этого все и делается. Не для того, чтобы стать знаменитым, – просто хорошо сыграть. Сделать хорошую работу. Найти то, что по-настоящему нравится делать, и делать как можно лучше.

– А ведь есть какой-то временной предел в этом? Последний срок?

– Был бы, если бы я умел делать что-нибудь другое.

– Это чепуха, Стив, каждый может делать что-нибудь другое. – Нора сказала это, пожалуй, с чуть избыточным ядом, и некоторое время они шли молча.

Стивен, немного задетый, заговорил первым:

– На самом деле мой агент только что принес мне хорошие новости.

– Да ну!

– Я получил новую актерскую работу.

– Это отлично! Пьеса?

– Фильм. Просто низкобюджетный, независимый. На самом деле я снимаюсь уже на следующей неделе. – Чтобы добавить убедительности своей истории, он думал о «Белке Сэмми – 2. Если ты счастлив и знаешь это», и хотя это можно было только с некоторой натяжкой назвать фильмом, по крайней мере, получалось не чистое вранье. Стивен решил, что уж слишком много врал в эти дни. Нужно постараться и перестать врать.

– И как называется фильм?

– «Темное наваждение». Такая криминальная драма. Я играю измотанного циничного полицейского-снайпера. По имени Сэмми. Ничего особенного, обычная ерунда про настоящих мачо. Возможно, даже никогда не выйдет на экраны, – добавил он, уверенный, что хотя бы в это мгновение правда на его стороне.

Они пересекли Стрэнд и нашли темный безлюдный бар на задворках Ковент-Гардена, далеко от главных туристических троп; втиснувшись вдвоем на скамью, обитую красным бархатом, они заказали двойной джин с тоником.

– Ничего, если я кое-что спрошу?

– Давай.

– Ты не обидишься?

– Могу.

– О’кей, мм, не было ли это немного подло со стороны твоих родителей?

– Что?

– Назвать тебя…

– А-а.

– Видишь, тебя задело.

– Нет-нет, все нормально. Это не было злым умыслом, просто моего дедушку звали Стивеном и он умер незадолго до моего рождения, так что мое имя получилось как бы в его честь. И полагаю, таких проблем не возникло бы, если бы я стал компьютерщиком, как предполагалось. Не выглядело бы столь…

– Иронично.

– Иронично.

Они помолчали минуту.

– Стив Маккуин был потрясающий, – сказала Нора.

– Я всегда предпочитал Ньюмена.

– Но знаешь, кого я по-настоящему любила? Уолтера Маттау. Вот он был секси. И еще долгие годы меня преследовали непонятные ощущения насчет Дика Ван Дайка, но только в роли трубочиста. У меня была повторяющаяся фантазия, как он забирается в мою комнату поздно ночью, весь в саже, ставит свои, ну, атрибуты трубочиста в угол. И боже, еще Дэнни Кей. Мы с Дэнни Кеем в большой квартире в Верхнем Ист-Сайде, ничего не делаем, тренируем скороговорки. Кстати, о ложных следах и ошибках.

– И вот пожалуйста, ты замужем за настоящей кинозвездой.

– Да знаю. Как, черт возьми, это могло случиться? Иногда я думаю, что мне бы лучше жилось с Дэнни Кеем. – Она рассмеялась и посмотрела на Стивена, потом наклонилась вперед и отпила джина. Наступило короткое молчание – такое само зовет вопрос.

– Все в порядке? – спросил Стивен.

– Полагаю, нет, – вздохнула Нора и села прямо. – Я бы не должна жаловаться. Он, конечно, очень милый парень, и невозможно щедрый, и все такое, даже притом, что называет меня Ноцца. Он меня смешит, поддерживает все это писательство и нянчится со мной, когда у меня паршивое настроение. И секс, конечно, по-прежнему впечатляющий.

– Ты говорила.

– Да? Извини. И все же он определенно изменился с тех пор, как стал, ну, ты понимаешь… это слово на «з».

– Каким образом?

– Ты уверен, что не против поговорить об этом?

– Не совсем.

– Ладно. Ну, во-первых, он внезапно стал невероятно тщеславен. Дома мне пришлось прикрыть все отражающие поверхности, иначе он бы не смог выйти из квартиры. Особенно с тех пор, как его назвали Двенадцатым Самым Сексуальным Мужчиной Мира, – тогда это совсем вышло из-под контроля.

– Мы так и называем его на работе: Номер Двенадцать.

– Кто это «мы»?

Лучше не упоминать о Максин.

– Мы с Максин.

– Максин?

Продолжай смело, держись ровно…

– Девушка из спектакля.

– Эта, распутная?

– Ну…

– Номер Двенадцать – он это обожает! Притворяется, что нет, но иногда я думаю, что он пойдет и купит себе винтовку и лыжную маску, выследит остальных одиннадцать и ликвидирует. Их. И он начал покупать такую дурацкую китчевую одежду, ну, ты представляешь: большие воротники, безумные цвета, этот темно-синий плюшевый костюм. Плюш за пределами служебных обязанностей, как я это называю. Потом еще эта кожаная рубашка, и эти… эти… – она тяжело сглотнула, – замшевые трусы, – и немного театрально передернула плечами. – Только подумай, Стив, сколько на это дело угробили коров. Клянусь, иногда мы идем на премьеру или куда-нибудь еще, и я чувствую себя как тот библиотекарь, который каким-то образом женился на сутенерше. И – а вот это меня просто бесит – если он видит кого-то в одежде, которая ему нравится, он не спрашивает: «Откуда это?», он говорит: «Чье это?» «Чье» – как будто это художественное произведение какое-то. «Да это от „Маркса и Спенсера“, придурок». А то я ловлю его на том, что он пытается получить что-то бесплатно для этой премьеры. Представляешь? Он начинает зарабатывать все эти деньги и почему-то вдруг думает, что это должно обеспечивать ему бесплатную одежду. Что за безумная логика? Или безумная этика, если уж на то пошло. Эй, тебе придется пообещать не рассказывать ему, что я все это говорила.

– Конечно не скажу.

– И ты не думаешь, что я просто стерва и капризничаю?

– Ну да, немного, но я не против.

– Тогда ладно. Что же еще? – Она хлопнула в ладоши. – Ага, он все время носит эти идиотские очки «Авиаторы», даже дома. Бог знает почему – наверное, чтобы я его не донимала, клянча автограф. О, и он больше не ездит на общественном транспорте.

– Ну, это вполне понятно, по-моему.

– Да, только трудно так уж сильно жалеть человека, который постоянно гуглит себя в компьютере и распечатывает результаты. И к тому же он продолжает заходить на собственные веб-сайты, забирается в чаты, чтобы посмотреть, что же о нем думают поклонники – www.egomaniac.com. О, и он почти постоянно занимается физкультурой. Чуть ли не все время я вижу, как этот спортсмен висит на косяке в своих замшевых трусах. Почему он не может тренироваться, хоть немного одевшись, – выше моего понимания. Как будто я живу с голым орангутаном. Без обид в отношении твоих коллег-профессионалов, Стивен, но если парню младше определенного возраста сказать, что он душа общества, то весьма велика вероятность, что он станет настоящей.

Они оба улыбнулись, одновременно взялись за стаканы, и Стивен обнаружил, что украдкой разглядывает Норино лицо, отмечая складочки, образующиеся в уголках ее темных глаз, когда она смеется, и пока он смотрел, морщинки разглаживались, лицо успокаивалось.

– Раньше я никогда не бывала знакома с парнем, который бы так много времени проводил, набирая эсэмэски или читая их, и к тому же его сотовый всегда звонит поздно ночью. Он не говорит в одной комнате со мной, он просто надевает свой странный «профессиональный» голос, выскакивает из кровати и шепчет в коридоре.

– Ну, это ничего не значит, я уверен.

– Тогда кому он пишет?

– А ты его спрашивала?

– Стараюсь не спрашивать. Или он говорит: «Это Побережье».

– Возможно, ему на самом деле звонят с Побережья.

– Может, ты и прав.

Какое-то время они сидели молча и слушали, как тихонько позвякивает соковыжималка.

– Побережье! Ты в это веришь? Это как когда он говорит «Континент». Я американка, но даже я не называю это Побережьем.

– Может, он имеет в виду Маргейт, – сказал Стивен в надежде развеять мрачную атмосферу.

– Где этот Маргейт?

– В Англии. Как ты понимаешь, на побережье.

– О, понятно. Ну да, может быть. – Нора резко затянулась сигаретой, вытерла что-то невидимое с губы, подумала секунду и произнесла вот это:

– Можно, я кое-что спрошу?

– Конечно.

– Мы же друзья, правда? Я имею в виду, мы не так уж давно знакомы, но мне приятно думать, что мы друзья…

– Я тоже так думаю.

– И ты скажешь мне правду? Если я спрошу тебя кое о чем личном?

– Безусловно.

– Так я могу тебе доверять?

– Ты можешь мне доверять.

– У Джоша роман? – спросила Нора.

Конечно же, он мог просто взять и сказать ей. В конце концов, она имела право знать; Стивен ничем не был Джошу обязан.

За исключением сделки, понятно. Казалось маловероятным, что если он сейчас что-нибудь скажет, то Джош захочет сдержать слово.

– Не-е-ет, – ответил Стивен, скептически мотая головой.

Нора сощурилась:

– Ты уверен?

– Абсолютно.

– И ты бы сказал мне? Если бы что-нибудь знал?

– Нора, ничего не происходит.

– Ты клянешься?

– Клянусь.

– Спасибо, теперь я чувствую себя гораздо, гораздо лучше.

Уроки харизмы

Как и все вокруг, Стивен твердо верил в детоксикацию организма.

Он не мог точно сказать, какие там токсины, или откуда они берутся, или какой вред они могут причинить, но твердо верил, что в его теле содержится определенное количество этих веществ: пожалуй, где-то около полутора пинт белой мутной субстанции, похожей на скисшее молоко. Или, возможно, это нечто более твердое: полтора фунта маслянистого жирного чего-то – слипшиеся остатки магазинной готовой еды и автобусных выхлопов, дешевого сыра и сомнительных сосисок. Именно эти токсины и мешали ему. Хорошие новости заключались в том, что если выпить море воды и выпотеть ее, да еще поболтать кишками с помощью новых экстравагантных методов, то можно было полностью избавиться от токсинов. Держа это в уме, как и надвигающийся Звездный Час – три спектакля меньше чем через две недели, – Стивен спокойно решил перевернуть свою жизнь.

Он перестал пить или, по крайней мере, надираться в одиночестве. Он сократил количество сигарет и перешел на выпивание галлонов фруктов, переведенных в жидкое состояние. Он готовил на пару то, что с удовольствием бы пожарил, он ел зерновые, кедровые орехи и семечки, а также прочие продукты, чаще встречающиеся в птичьих кормушках. Иммунную систему Стивен укреплял, поглощая медленно высвобождающиеся витамины и черную масляную эхинацею, а также любые попавшиеся в шкафчике с лекарствами минералы и пищевые добавки, включая остатки чего-то, предназначенного для беременных женщин. Пьяный от открывшихся возможностей и масла примулы, он бегал каждое утро в парке Баттерси, пока бока не начинали болеть, а дыхание – царапать заднюю стенку гортани, потом сгибался пополам и кашлял, пока не зазвенит в ушах. Он чувствовал себя ужасно и прекрасно одновременно.

Каждый вечер в тишине своей чердачной гримерки высоко над Шафтсбери-авеню он заглушал громкоговоритель и повторял текст и движения. Роль лорда Байрона была физически и эмоционально изнурительной, а также настоятельно требовала весьма долгого хождения полуобнаженным. Чтобы избавить свое тело от несколько мешковатого вида, которое оно не так давно приобрело, Стивен совершал бесконечные отжимания, приседания и подтягивания, пока жизнь не начала напоминать смонтированную последовательность кадров тренировок из «Рокки». Две недели, наверное, были недостаточно долгим сроком, чтобы стать душой общества, но если накачать стальной пресс он не мог, то хотя бы на мягкий металлический сплав надеяться желал.

Он также решил поработать над харизмой и животным магнетизмом. Как актер, Стивен К. Маккуин обладал некоторым набором достоинств. Он определенно был одним из самых пунктуальных молодых британских актеров. Он был искусным мимом и умелым чтецом с листа. Он мог, если от этого зависела человеческая жизнь, станцевать степ, а в народном танце елизаветинских времен мало кто из мужчин мог с ним сравняться. Если, как ему часто говорили, актерство по сути являлось реагированием, тогда он реагировал как никто другой. Однако он был не до конца уверен в своих харизматических качествах, способности удерживать публику на чистом личностном магнетизме и в связи с этим довольно робко согласился на предложение Джоша поднатаскать его. Вместо того чтобы проводить дни с Норой в кино, Стивен теперь рано приходил в театр, пристегивал к поясу шпагу, вставал на сцену и репетировал сцены перед Джошем. Если это и выглядело как переход на сторону противника, он старался не думать об этом.

– Безумный, злой и опасный знакомый (криво улыбнуться). Вот как меня теперь называют в Англии – по крайней мере…

– СТОП! – прокричал Джош, развалившийся на кресле в одиннадцатом ряду, закинув ноги на спинку сиденья впереди. – Вернись к началу.

– Безумный, злой и опасный знакомый (криво улыбнуться). Вот как…

– Нет, еще раз.

– Безумный, злой…

– Заново!

Стивен вгляделся в зал:

– Могу я спросить почему?

– Извини, Стив, но я просто не верю тебе.

– Чему ты не веришь?

– Ничему. Ни слову не верю. – Джош глотнул из обязательной бутылочки с водой, наклонился вперед и положил голову на спинку переднего кресла. – Ты должен стать лордом Байроном, Стив. Ты должен быть великим любовником, бунтовщиком, воином. Люди думали, что Байрон – воплощенный дьявол; обычаи, брак, верность, – все это дерьмо ни черта для него не значило. Им двигали любовь, страсть и желание, а не здравый смысл. Этот парень спал со своей сестрой, черт бы его побрал!..

– Со сводной сестрой, с формальной точки зрения.

– Ничуть не легче, Стив.

– Так чему именно ты не веришь?

– Я просто не вижу безумного, злого и опасного, дружище. Я вижу разумного, доброго и заботливого, а кто, блин, захочет смотреть спектакль под названием «Разумный, добрый и заботливый»? – Вжившись в роль режиссера, Джош теперь встал и вынес свою бутылку воды в переднюю часть зала, бесцельно оглядываясь в поисках того, на что можно сесть верхом. – Проблема в том, что ты играешь отсюда, Стив, – он постучал пальцем по лбу, – от ума, от мозга. Ты слишком много думаешь. Даже в одиннадцатом ряду я вижу, как ты думаешь. – Он поставил бутылку на край сцены. – Знаешь, что ты на самом деле должен использовать?

Стивен подумал, уж не Силу ли использовать ему предложит Джош.

– Знаешь, откуда ты на самом деле должен начинать играть?

Обычно типовым ответом на этот вопрос было «от диафрагмы», но у Стивена брезжило ужасное подозрение насчет того, что будет дальше…

– Ты должен играть отсюда.

…и верно: Джош внезапно схватил себя между ног обеими руками и направил вздувшуюся под тканью шишку на Стивена, словно это было животное, которое он собирается выпустить в дикую природу.

– Отсюда, все понятно?

– Ладно, ладно, о’кей, – сказал Стивен некой точке на балконе.

– Отсюда, Стив! Отсюда, отсюда! Понял? – настаивал Джош, снова тряся принчиндалами для вящего понимания Стивена.

– Хорошо-хорошо, Джош, я понял.

– И отсюда тоже. – Он отнял одну руку от штанов и сильно ударил себя в грудь кулаком. – Отсюда и отсюда тоже.

– Понял. От сердца, так?

– Именно. От сердца. Член и сердце. Сделай это своим девизом.

– Ладно. Член и сердце?

– Член и сердце. – Джош с явной неохотой отпустил свой член, убрал руку с груди и запрыгнул на сцену. – Слушай, закрой-ка глаза!

– Закрыть глаза?

– Да, сделай это. – Он крепко сжал плечи Стивена. – Закрой глаза.

Неуверенный в том, доверяет ли он Джошу настолько, чтобы заниматься упражнениями на доверие, Стивен закрыл глаза и тут же снова их открыл.

Джош недовольно цыкнул.

– Смотри, я тоже закрою, – сказал он.

Оба закрыли глаза.

– Теперь подумай о ком-нибудь, на кого ты по-настоящему запал. Я не хочу знать, кто это, но хочу, чтобы ты мысленно вызвал образ этой женщины – ее лицо, тело и вообще, – словом, образ той, кого ты действительно желаешь – нет, больше чем просто желаешь, той, кого ты жаждешь, кого ты вожделеешь – кого ты жаждешь и вожделеешь больше всех в мире.

Стивен сделал это.

– Получилось?

– Получилось.

– Она здесь?

– Она здесь.

Оба постояли секунду с закрытыми глазами, напряженно думая о ком-то.

– Ладно, представь ее лицо, подумай о ней, потом, когда будешь готов, открой глаза и начни сначала.

Стивен так и сделал.

– Лучше, – сообщил Джош через некоторое время. – Гораздо, гораздо лучше.

Мой обед с Софи

Следующее воскресенье прошло как еще один день в стиле «Живи одним днем», девятый по счету с того момента, когда Джош сделал Стивену свое предложение. При таком темпе была очень реальная возможность, что Стивен будет «жить двумя неделями».

Он решил, что в качестве особого удовольствия сводит Софи в Сохо на бургеры. Стивен чувствовал себя богатым после своей эпопеи в качестве официанта; более того, ему светила приличная сумма за участие в «Белке Сэмми – 2», поэтому они смогли поесть в эксклюзивном бистро в американском стиле в окружении респектабельных семей, набирающихся опыта настоящего бранча: родители читали газеты, пока их смышленые, хорошо одетые дети возили еду по тарелкам, горько сожалея, что заказали «яйца Бенедикт».

– «Яйца Бенедикт» – это что? – спросила Софи.

– Не называй меня Бенедикт! – ответил Стивен, как он думал, чрезвычайно остроумно, однако в лице Софи ничего не изменилось. – Это такое дряблое яйцо пашот в противном липком желтом чем-то. Как мозги на тосте.

– Можно мне его?

– Нет! Я же только что сказал тебе, Софс, оно отвратительное. Название у него такое, как будто будет очень здорово, но, поверь мне, оно правда ужасно.

– А что мне тогда можно взять?

– Ты можешь заказывать абсолютно все, что захочешь из меню, если в нем не слишком много витаминов и минералов. О’кей?

– А что, если я захочу просто салат?

– Нельзя – таков закон. И никакого сока. А колу можно, только если в нее положить шарик мороженого.

– Это отврати-и-ительно.

– Откуда ты знаешь, если никогда не пробовала? Самое главное в жизни – все попробовать самому.

– Зачем ты заставляешь меня делать нездоровый выбор? – нахмурившись, спросила Софи.

– Я не… Я просто… Я пытаюсь испортить тебя, Софс. Иногда хорошо быть испорченным, и уж прости меня, миска вареного шпината для этого вряд ли годится. Большинство детей любят вредную еду: они не беспокоятся о своем здоровье.

– Тогда что будешь ты?

– Я буду салат.

– Тебе можно салат!

– Потому что я пытаюсь сбросить вес. Я не хочу стать таким же толстым и розовым, как старина Колин.

Софи улыбнулась из-за своего меню:

– Я передам ему, что ты так сказал.

– Ну и пожалуйста, говори. Я не боюсь Колина.

– Тебе не нравится Колин, да?

– Почему ты так говоришь?

– Не знаю. Ты ведешь себя так, будто он тебе нравится, ради меня, но это неправда.

– Он мне не не нравится.

– Все-таки нет.

– Нет, Софс, просто я… Это сложно. – Стивен снова уставился в меню.

– Ну, мне он тоже не нравится, – сочувственно сказала Софи.

– А тебе почему? – Стивен положил меню. – Эй, он же хорошо с тобой обращается?

– Полагаю, да.

– Почему тогда он тебе не нравится?

– Потому что тебе не нравится.

Стивен наклонился через стол к ней:

– Это не причина, Софс. Лучше, чтобы он тебе нравился. Ну, хотя бы попробуй. Неважно, что случилось в прошлом, – он хороший человек, он любит твою маму, и тебе стоит попытаться подружиться с ним. О’кей?

– О’кей.

– Обещаешь?

– Наверное.

– Так, Софс, – он сурово нахмурился и выпятил нижнюю губу как можно дальше, – это я делаю суровое лицо.

– Ладно, обещаю.

– Хорошо. – Стивен сжал ее руку и вернулся к меню. – На самом деле то, что я про него сказал, про толстого и розового, лучше ему не передавать. Просто на всякий случай. Обещаешь?

– Мо-о-ожет быть.

– Как будет по-французски «может быть»?

– Peut-être.

– Точно. Peut-être. Боже, какая ты умница. Можешь сходить с ума и есть свой шпинат и рукколу, если хочешь, но в таком случае закажи еще и десерт. Пирог с пеканом или что-нибудь такое. Эй, ты же не из тех хилых детишек, у которых аллергия на орехи, а?

– Не думаю.

– Хорошо.

– У Сьюки Ходжес из нашего класса аллергия на орехи, и она случайно съела один, так у нее голова распухла, как баскетбольный мяч.

– Поверь мне. Просто ее голова оказалась в фокусе.

– Что значит «оказалась в фокусе»?

– Потом узнаешь.

– Почему ты такой? – вдруг спросила Софи.

– Какой?

– Смешной.

– Смешной и странный или смешной и милый?

– Смешной и странный.

– Знаешь, я-то думал, что я смешной и милый.

– И милый тоже. Немножко.

– Ну, может быть, это потому, что мне ужасно приятно гулять с моей замечательной дочкой. Это же хорошо?

– Наверное.

Приплыла официантка, и Стивен обнаружил, что, делая заказ, флиртует с ней. Флирт был весьма легкий – просто мягкая кривоватая улыбочка и некий туманный взгляд, как будто глаза совсем чуть-чуть косят, но Софи этого оказалось достаточно, чтобы закатить глаза и пихнуть его под столом ногой.

– Ничего не говори, Софс. Ничего не могу поделать: по-моему, наша официантка немного в меня влюбилась.

– Та-а-ак неловко, – произнесла Софи с интонацией из ситкома.

Потом, взяв с Софи торжественную клятву хранить тайну, Стивен дал ей попробовать свое пиво и виновато улыбнулся, когда она исполнила обязательный номер «притворяюсь-что-пьяная». Они поговорили о школе, особенно о последних нововведениях в связи с реформой образования. Им принесли еду, флирт с официанткой продолжился, потом Стивен терпеливо выслушал, как Софи рассказывает ему, серьезно и во всех подробностях, все, что узнала за последнее время о золотом веке Тюдоров.

– А как там у тебя с актерством? – спросил он.

– Все хорошо. Я вступила в ТК.

– Что это за ТК?

Софи покачала головой над его невежеством:

– Театральный кружок.

– По-моему, я что-то о нем слышал. Точно, мой агент про него говорил.

– Тупо, – буркнула Софи.

– Не говори «тупо», говори «глупо».

– Тогда глупо.

– А над чем ты работаешь?

– В основном строим планы, – ответила Софи, очень мрачно.

– Понимаю, строите планы, – сказал Стивен, глубокомысленно кивая. – И это тебе нравится? Актерство, я имею в виду.

– Мне нравится, но я бы не стала заниматься этим профессионально. Колин говорит, это хорошо, когда ты молод, но для взрослого это не настоящая работа. Он говорит, это дело неблагородное.

– И он вполне прав.

– Тогда почему ты этим занимаешься?

Стивен подумал секунду.

– Помнишь то Рождество, пару лет назад, когда ты разрешила нам с мамой приклеить тебе фальшивые, но похожие на настоящие усы и бакенбарды? Есть даже фотографии, помнишь?

– Да-а-а, – ответила Софи – умудренная семилетка, досадующая на детские шалости самой себя четырехлетней.

– И ты ходила в них весь день, и все хохотали, даже Нэнни Маккуин, которая обычно смеется, только когда кто-нибудь чем-нибудь стукнется. И в кровать ты отправилась с усами.

– Но это же было просто кривляние.

– Да, Софс, но это было хорошее кривляние. Я тогда смеялся больше, чем за всю свою жизнь. За всю. Серьезно, я думал, что умру от смеха. И это было здорово, разве нет? Притворяться, дурачиться, радовать людей – это было хорошее чувство, так ведь?

Софи подумала немного, сосредоточенно морща лоб.

– Кажется, да.

– Что ж, вот таким и должно быть актерство. Хорошее кривляние. А теперь можно, я стащу у тебя немного чипсов в салат?

– Давай.

В конце обеда Софи рыгнула, и Стивена посетил некоторый прилив гордости.

После этого, ощущая приятную тошноту и опьянение, они направились к Национальной галерее. Это казалось подходящим образовательным-но-увлекательным времяпрепровождением для отца с дочерью прекрасным воскресным зимним днем, и Стивену даже удалось придумать маршрут через Сохо, но так, чтобы обойти стороной магазинчики с порнографией. Однако не было способа избежать Шафтсбери-авеню, театра «Гиперион» и гигантского плаката с Джошем Харпером.

Стивен сперва несколько опасался этого, потом вспомнил, что благодаря условиям контракта его собственное имя должно быть напечатано на афишах у театра. Пожалуй, будет здорово показать дочери имя отца, напечатанное на афише Уэст-Эндского театра: реальное, неопровержимое документальное свидетельство того, что его профессиональная карьера не является какой-то выдумкой. Возможно, она перестанет его стесняться и начнет им гордиться, а он вкусит немножко славы заранее, еще до своего Звездного Часа, который наступит восемнадцатого. Они остановились на секунду перед большой черно-белой фотографией Джоша, наклеенной на стену театра.

«Джош Харпер попирает сцену, словно могучий колосс…»

«Это актерское мастерство самого высокого уровня.

Харпер, несомненно, – наследник Оливье и Бёртона.

Не упустите возможность насладиться его необычайным талантом…»

«Харпер царит на сцене, рыская по ней, как грациозная молодая пантера. Внимание, дамы, мистер Харпер – настоящий ходячий секс…»

Джош Харпер в главной роли

«Безумный, злой и опасный знакомый»

Сценарист и режиссер Теренс Блэкхит

Впервые на сцене Максин Коул

С участием

Стивена К. Маккуина

Плакат внезапно показался Стивену похожим на таблицу злопамятного окулиста.

– Хм. А о чем спектакль? – спросила Софи голосом примерной ученицы.

– Об одном человеке по имени Байрон, который был известным поэтом, да к тому же лордом, и у которого было множество приключений. Он пользовался популярностью у дам, прямо как я у той официантки. Смотри: вот мое имя… – сказал Стивен, наклоняясь и показывая почти на землю. – Если что-нибудь случится с этим парнем, – он выпрямился и ткнул пальцем в фотографию Джоша, в центр лба, – если он заболеет, или на него упадет пианино, или еще что-нибудь произойдет, тогда мне придется занять его место.

– Почему там написано «Стивен К. Маккуин»?

– Чтобы люди не путали меня с легендарной американской кинозвездой.

– Такое бывает?

– Нет-нет, не бывает, Софи.

– Тогда почему тебя нет на этих фотографиях?

– Я есть – вот он я, тут.

– Где?

– Сзади…

– Где?

– Вот!

– Почему там так дымно?

– Это сухой лед. Чтобы я выглядел загадочно.

– И твоего лица поэтому не видно?

– Именно. Так сделано, чтобы я был похож на привидение, от этого получается атмосфера интриги и тайны. Ну, понимаешь, я такой зловещий, как мрачный жнец, ведущий Байрона к смерти…

– Значит, он твой друг? – спросила Софи, показывая на большую черно-белую фотографию вспотевшего Джоша, что было хорошо видно при таком контрастном крупном плане.

– Угу. Ну, то есть не близкий друг, не лучший друг, но мы иногда ходим вместе выпить и все такое. – Ах да, и я влюблен в его жену, подумал он, но вслух сказал: – И я довольно хорошо знаю его жену – она очень славная. Еще он приглашал меня к себе на день рождения, так что…

– Он весьма привлекательный, правда?

– Привлекательный?

Софи, похоже, задумалась.

– Ну, знаешь, красивый.

– О боже. Et tu, Sophie.

– Это французский?

– Примерно.

– А могу я прийти и посмотреть на него? А после спектакля встретиться с ним?

– Ну, он немного староват для тебя и несколько скучен, если честно. Но если, где-нибудь через пару недель, восемнадцатого декабря или рядом, если что-нибудь случится с Джошем, если он схватит, не знаю, желудочный грипп, или пищевое отравление, или еще что-нибудь, тогда тебе могут внезапно позвонить, и вы с мамой побежите в театр и увидите меня, играющего главную роль вместо него. Правда, это будет здорово?

Софи не выглядела особенно увлеченной этой перспективой.

– Наверное. Как думаешь, могу я взять у него автограф?

Впервые за день Стивен почувствовал, что все утекает из его рук.

– А зачем тебе его автограф?

– Я сказала девочкам в школе, что ты его лучший друг, а они сказали, что я врушка, и теперь мне нужно доказательство.

Не спорь. Просто продолжай двигаться вперед, подумал Стивен.

– Уверен, об автографе можно договориться.

Они пересекли Шафтсбери-авеню, прошли через Чайна-таун, где поглазели на странное красное мясо, висящее за запотевшими окнами, и Стивен обратил внимание на перестук костяшек маджонга в верхних комнатах. Затем они поспешили через Лестер-сквер, пока звуки флейт Пана и вид посеребренных живых статуй не успели погрузить Стивена слишком глубоко в депрессию, к Национальной галерее.

Некоторые места: парки осенью, опустевшие пляжи на закате, катки посреди снегов – все это неизбежно провоцирует дерзкое, раскованное, киношное поведение. Особенно часто такое воздействие оказывают галереи, и в этот день с Софи Стивен позволил себе расслабиться. Было много размахивания сцепленными руками, куча шутливых комментариев к картинам, фантазирование на тему «кто кому что сказал» и сплошное хихиканье. Вряд ли это было «занятие» с точки зрения последовательности действий, но Стивен чувствовал, что с ним сейчас весело и приятно, и понимал: впервые за очень долгое время они с Софи по-настоящему развлекаются и радуются.

Когда стемнело, они перешли через Темзу к вокзалу Ватерлоо, рука в руке, и присоединились к туристам-однодневкам и воскресным предрождественским покупателям подарков в электричке до Барнса – и Софи мгновенно заснула на сгибе его руки. Пока поезд полз мимо ракушки электростанции Баттерси, у Стивена зазвонил телефон, и он осторожно извлек его из пальто левой рукой, не разбудив Софи. Он увидел имя Норы на экране и улыбнулся.

– Привет, бродяга! – сказала Нора.

– Привет.

– Я уже начала думать, что ты меня избегаешь.

– Конечно же нет, – прошептал Стивен.

– Ой, я не вовремя позвонила? – спросила Нора.

– Нет, все в порядке…

– Просто всякий раз, как я звоню, ты как будто влезаешь или вылезаешь из колготок.

– В шаббат – ни в коем случае. Я в поезде, с Софи.

– Ты на свидании?

– С Софи, моей дочерью.

– Конечно, Софи.

– Она заснула.

– Ладно, тогда я быстро. Я только что просматривала свой дневник и обнаружила, что мне абсолютно нечего ждать от жизни, вот я и подумала, вдруг ты как-нибудь захочешь сходить в кино? Или приехать к нам после спектакля? Джош только что купил новый широкоэкранный телевизор в спальню. Теперь он сможет смотреть все фильмы с собой, голышом и лежа. Почему бы тебе не заехать и не посмотреть на него – на телевизор, понятно, а не на голого Джоша? Нам, конечно же, не обязательно смотреть кино с Джошем Харпером. Это придаст моей жизни какой-то смысл. – Она чуть понизила голос: – Я тебя давно не видела и вроде как соскучилась.

Неужели правда?

– Ага, и я, – шепнул Стивен.

– Тогда… что мы собираемся с этим делать?

Он, конечно же, мог притвориться, что занят. В конце концов, что за удовольствие сидеть с ней рядом в роли платонической жилетки, слушать, как она все говорит и говорит о нем, если все, чего хотелось Стивену, – это наклониться и поцеловать ее? Разве он не пытался завязать с подобными штуками? Очевидно же: там можно найти только печаль, разочарование и безысходность. Он представил Норино лицо.

– Я был бы счастлив увидеться с тобой, – прошептал он.

– Ладно, отлично… – Она поколебалась секунду, как будто хотела сказать что-то еще. – Хорошо, тогда поговорим завтра?

– Завтра.

– О’кей, завтра.

– Тогда до завтра.

– Ладно, пока. – Он отключил телефон, посмотрел в окно на стоящие в ряд дома Вандсворта и, поймав свое отражение в зеркале, улыбнулся.

– Кто это был? – спросила Софи, не открывая глаз.

– Я думал, ты спишь.

– Я притворялась. Кто это был?

– Не суй нос не в свой вопрос.

– Не говори так, это грубо.

– Тогда не суй нос не в свое дело. И если уж на то пошло, то это не грубо, а скорее глупо.

– Тогда глупо. – Софи повернулась, чтобы посмотреть на него из-под полуприкрытых век. – Это была девушка?

– Может, и девушка.

– Я думаю, это была твоя девушка, – заявила она, по-девчачьи хихикнув.

– Почему бы?

– Потому что ты разговаривал вот так… – И она сжала губы в плотную маленькую трубочку, закатила глаза и высоким мелодичным голоском проворковала: – Приве-е-ет, прия-а-атно поговорить с тобой, я был бы сча-а-астлив уви-и-идеть тебя, чмммок!

Стивен расхохотался:

– Я не говорил так, и это совсем не твое дело, и вообще, Нелли, это был личный разговор. – (Софи снова устроилась в изгибе его локтя, закрыв глаза.) – Просто ради интереса: а что, если бы она была моей девушкой? – спросил Стивен, отбрасывая челку с ее лба. – Ты была бы против?

– Наверное, нет. Если только она и правда хорошая, – пробормотала Софи и театрально зевнула, демонстрируя, что разговор окончен.

Она такая, подумал Стивен. В этом и вся проблема.

Лорен Бэколл

– Это благоразумно? – прошептал Стивен.

– Да, благоразумно, – ответила Алисон. – Заходи.

Колин отправился на встречу своей школьной команды по регби и домой должен был вернуться поздно. Стивен пожелал спокойной ночи Софи, обрадованный полученным от нее объятием и довольный тем, что бывшая жена это видела, потом стал ждать в одной из трех гостиных, пока Алисон уложит дочку.

Он налил вино в тяжелый хрустальный бокал, по ощущениям в точности как реквизит, уселся на краешек низкого дивана и немедленно утонул в его глубинах. От дивана разило дорогой кожей. Стивен оглядел безупречную комнату и задумался о том, как далеко Алисон ушла от подвальной квартирки в Камберуэлле, где они трое жили меньше двух лет назад, зажатые несочетающейся мебелью из ДСП, пустыми винными бутылками, плакатами в дешевых рамках, пепельницами и перегоревшими ночниками. Теперь, поскрипывая и скользя по мясистому коричневому дивану, он показался самому себе подозрительным и незаконным гостем, как будто его случайно заперли на ночь в мебельном отделе «Хил». Ретро-джаз безобидно булькал из хай-фай-колонок чрезмерно усложненного дизайна; на такую легкую беззубую антимузычку Алисон бы зарычала, когда они только познакомились, и он тут же понял, с абсолютной уверенностью, что где-нибудь в доме должна быть по меньшей мере одна, а может, и две копии «Клуба Буэна Виста». Его бывшая жена определенно обнаружила в себе талант дизайнера интерьеров – каждый предмет в комнате: тяжелые винные бокалы, модернистские подсвечники и абажуры, пресс-папье, не знакомые с бумагой, – все выглядело так, будто пришло из амбициозно изысканного, подробного и связного списка подарков на свадьбу.

На низком лакированном черно-красном кофейном столике сбоку от Стивена, посреди ароматизированных свечей и разложенных в хронологическом порядке журналов «Вог», «Экономист» и «Мир интерьеров», стояла свадебная фотография в серебряной рамке – один из тех искусственно неформальных снимков, которые пытаются убедительно показать, какой очень, очень особенный день это был в самом-самом деле – целая толпа прилизанных, преждевременно богатых молодых людей, с воплями набившихся в кадр. Он поближе присмотрелся к Колину, отметив раздражение от бритья в утро свадьбы, то, как мясистая голова бугрилась над смешным распашным воротничком, как будто его медленно удушал розовый шелковый галстук-бабочка, и почему-то Стивен вспомнил о своем детстве и большом резиновом шаре для прыганья. Столь же краснолицый банкир в солнечных очках и забавном килте, вероятно шафер, корчил рожи над плечом Колина, а Алисон в серебристом платье с низким вырезом улыбалась, тая в глазах то, что Стивен с надеждой посчитал язвительным огоньком. На переднем плане Софи смотрела сквозь челку в камеру, сжимая в поднятых руках букет, словно пряталась от этих людей. Сразу видно: очень, очень особенный день. Это был примечательный день и для Стивена тоже: впервые в жизни ему удалось в одиночку одолеть целую бутылку водки, а в придачу восемьдесят сигарет и эмоционально дезориентирующую подборку фильмов на проекторе: «Комната с видом», «Лунный гонщик», «Избавление» и «Техасская резня бензопилой». Никаких фотографий с того особенного дня не осталось. Пока были женаты, они снимали совершенно невинные вещи: спящую Софи, читающую Алисон, – у Стивена сохранились фотографии. Сейчас он даже не смог бы сказать, куда засунул камеру.

Он попытался не делать слишком поспешных выводов. Рассеянно осушив бокал вина одним глотком, он всмотрелся в фотографию бывшей жены – она казалась очень красивой и только совсем чуть-чуть жестковатой. Она и вправду потрясающая женщина. Как, черт подери, ему удалось испортить это?

– Выключи свет, Софи, я серьезно! – прокричала Алисон в коридоре.

Стивен поспешно поставил фотографию обратно и схватил журнал в качестве алиби. Вошла Алисон, улыбаясь и собираясь что-то сказать…

– «Мир интерьеров»! Не могу поверить, что ты выписываешь эту амбициозную буржуазную ерунду. – Стивен слышал свой голос в голове – как неприятно и грубо он звучит, и это нелепое, высокопарное слово «буржуазный». Но тупое свадебное фото и ужасный факт присутствия на нем Алисон – все сошлось, чтобы вызвать в нем мрачность и раздражительность, а также, да, зависть. – Что за интерес пускать слюни на картинки чужих домов?

– Господи, знаешь, ты абсолютно прав, Стив, обычно я и не взглянула бы на него, просто в этом месяце там большая статья об однушках, так что…

Они посмотрели друг на друга и отвернулись. Алисон убрала волосы с лица, вздохнула и нахмурилась, а из скандинавских колонок кто-то уж слишком юный начал проникновенно мурлыкать «I’ve Got You Under My Skin».

– На самом деле с формальной точки зрения это не однушка, а студия.

– Извини – студия. – Она вздохнула, посмотрелана потолок, почесала голову. – Хорошо, правда? Просто иметь возможность встретиться и поболтать вот так?

– Тогда начнем сначала?

– Ага. Ладно, начнем сначала. – Она налила себе бокал вина, вернула свадебную фотографию на обычное место и ласково погладила Стивена по колену, чтобы создать впечатление, будто знает абсолютно все. Потом она утонула в диване рядом с ним. – Я как раз собиралась сказать, что Софи доложила мне, что сегодня прекрасно провела день.

– Ты как будто удивлена.

– Я не удивлена. Ей всегда хорошо с тобой, она любит проводить с тобой время, ты же знаешь. Просто иногда это более весело, а иногда нет.

– Да, было очень весело.

– Еще она сказала, что у тебя, наверное, завелась девушка, – толкнув Стивена, сообщила Алисон со знакомой усмешкой в голосе.

– Не начинай.

– Что?!

– Говорить со мной, как будто мне двенадцать лет. Ты что, хочешь мне рассказать, откуда берутся дети?

– Просто мне любопытно. Кончай темнить…

– Возможно, – сказал Стивен, прекрасно сознавая почти преступную ошибочность производимого им впечатления. – Кое-кто есть, но там… другие сложности.

– Неужто гермафродит?

– Ни в коем разе. Она замужем.

– Правда? Да ты темная лошадка! И за кем же она замужем?

За Двенадцатым Самым Сексуальным Мужчиной Мира, подумал он, но ситуация была еще слишком свежа и болезненна для того, чтобы его бывшая жена играла роль лучшей подружки и наперсницы, а потому он сказал:

– Ты его не знаешь.

– И что, ты не хочешь позволить такой малости, как брак, тебе помешать?

Это была слишком явная возможность, чтобы ее упустить:

– Ну, тебе же не помешало, правда?

Некоторое время они смотрели друг на друга.

– Попался прямо в ловушку?

– Угу.

Она дружески пихнула его ногой и прижалась плечом:

– Сменим тему?

– Хорошо. Давай сменим тему.

Алисон положила ладонь на колено и использовала ее как рычаг, чтобы соскользнуть с кожаного дивана.

– Сиди здесь. Я схожу принесу еще вина.

Через полчаса они прилично набрались. Впервые со времени развода вернулось что-то от былой легкости и нежности, и они оба это сознавали и пытались удержать, выпивая еще и еще.

– Какие-нибудь новости насчет Джонни Джонсона?

– Кто такой Джонни Джонсон?

– Ну, ты помнишь, твоя главная роль, трансатлантическая романтическая комедия?

– А, кино? Нет, никаких новостей.

– Но ты все еще почти-подписан?

– Я все еще почти-подписан.

– А теа-а-атр?

– Тебе обязательно произносить это слово так?

– Как?

– Теа-а-атр.

– Извини. Но как же ты теперь, старый кочевник? – Она подняла руку, чтобы взъерошить ему волосы, но он поймал ее и удержал.

– Да н’рмально. Эй, если у меня будет шанс выйти на сцену, ты придешь на меня посмотреть?

– Конечно.

– Даже если это будет внезапно, если тебе придется бросить все в последнюю минуту?

– Конечно, я бы пришла. Но это не слишком вероятно, так?

«Это весьма, весьма вероятно, это точно, восемнадцатого декабря», – хотел он сказать.

– И все же надо держаться за свои мечты, разве нет?

– Мечты. – Она толкнула его ногой. – Черт бы тебя побрал, Джуди Гарланд!

– Тогда за амбиции.

– Угу, ну, здорово иметь мечты, пока они нереалистичны.

– Да, но в чем смысл реалистичной мечты?

– Мудрые слова, Стив, – пробормотала Алисон. – Не очень понимаю, что они значат, но все равно мудрые. У тебя не завалялось сигаретки?

– Я думал, ты бросила.

– Я и бросила.

– Это правда хорошая идея…

– Ну же, дай нам по сигаретке, пока группенфюрер Колин не вернулся.

Стивен сунул руку в карман и засмеялся, когда она выхватила у него пачку. Было некоторое преступное, вороватое, неявно сексуальное удовольствие в ритуале зажигания сигареты для бывшей жены, в том, чтобы смотреть, как она втягивает ртом дым с закрытыми глазами, потом издает тихий непристойный смешок восторга, откидываясь на диван и медленно выпуская струйку дыма изо рта вверх. Курение было грязной, отвратительной привычкой, конечно же, нисколько не стильной, очаровательной или сексапильной, как предполагали все эти фильмы. На случай если, и когда, он поймает свою дочь за курением, Стивен заготовил длинную суровую отповедь о дурном запахе, зависимости и раке, но все равно нельзя было отрицать, что эта привычка привлекательна, а поедание стебля сельдерея таким никогда не будет. Есть прекрасный пример актерского мастерства в «Любовном настроении», когда героиня Мэгги Чун пробуждает память о потерянном возлюбленном, зажигая его сигарету, и хотя Стивену показалось трудным испытывать столь сильные чувства по поводу пачки «Мальборо», он, несомненно, оказался восприимчив к образу. В кино не бывает переполненных пепельниц, желтых кончиков пальцев или ватных языков. И Алисон определенно была одной из величайших курильщиц в его жизни, как, скажем, Лорен Бэколл, или Рита Хейворт, или Энн Бэнкрофт. Единственной женщиной, обладавшей таким же талантом делать так, чтобы каждая сигарета казалась посткоитальной, была Нора Харпер.

Они обе начали немного путаться у него в голове. Стивен понял, что ему нравится, он даже любит в них одно и то же: язвительность и отсутствие почтительности, не слишком часто проявляющуюся свирепость, небрежную элегантность – и то, что они обе умнее, жестче и резче его самого. Он любил с ними общаться, несмотря на неизбежное расстройство, и любил слушать, как они смеются, поскольку их не так-то легко было рассмешить. Стивен находил их обеих почти непереносимо желанными. Он также понял, что, совершенно случайно, обе они оказались для него совершенно недоступны.

Алисон потянулась за бокалом, легла на диван, положив ноги недвусмысленно близко к паху Стивена, и он заметил, что она одета как-то нехарактерно для себя, а на ногах у нее нечто вроде носков с пупырышками. Она флиртует? Она определенно флиртует. Стивен начал себя чувствовать даже почти байроническим героем.

– Помнишь последнюю мою работу? – спросила она. – В этом чертовом тупом фильме?

– «Сексуальная стюардесса».

– Даже не Сексуальная Стюардесса Номер Один, Сексуальная Стюардесса Номер Четыре. Одна строчка в диалоге: «Бесплатные орешки, сэр?» – и три дня отмораживания задницы в том дурацком костюме, блузка расстегнута вот досюда, сиськи наружу, на складе в Борхэмвуде, повторяя снова и снова: «Бесплатные орешки, сэр, бесплатные орешки, сэр», пока какой-то пускающий слюни оператор водил объективом вверх по моей коротенькой юбочке. А мы только что обнаружили, что я беременна Софи, и я подумала: «Ну все, на хрен это, с меня достаточно!» Я хочу сказать, я любила это, когда была моложе, когда мы с тобой только сошлись. Но я думала, будет… по-другому, понимаешь? Я думала, это будет хоть как-то оправдано, сделает жизнь людей лучше, и я познакомлюсь со всеми этими блестящими творческими личностями, стану частью этой среды, сыграю фантастические роли и сделаю прекрасные, мощные политические телеспектакли, которые посмотрят миллионы зрителей, и будут о них говорить, и им будет интересно, они вдохновятся, будут тронуты. И изменятся. А потом, совершенно внезапно, ты занимаешься этим и даже получаешь за это деньги – за то, о чем ты всегда мечтала, – и это вообще непохоже на твои мечты, никак. Ни радости, ни удовлетворения, ни контроля. Получается какая-то совершенно другая работа: говорить целый день: «Бесплатные орешки, сэр?», с сиськами напоказ. Я чувствовала, будто меня обманули: годы мороки, трудностей, и потерь, и зависти, и волнений – из-за этого? Только чтобы играть телочек-стюардесс, убитых проституток и стриптизерш? Вот почему бросить оказалось так легко: потому что большую часть времени тебя заставляли выглядеть гребаной идиоткой. – Она сделала долгий глоток вина, прежде чем добавить обвиняющим тоном: – Мужчины в основном.

– Однако ты была очень сексапильной стюардессой, – сказал Стивен, теперь чувствуя себя легкомысленным и кокетливым.

– Ой, да-а-а… – пробормотала она и выдохнула длинную струю дыма. – Воплощенная мечта.

– Нет, это правда.

– Ага, Колин это явно высоко оценил. – Алисон хмыкнула в нос, пряча лицо за бокалом.

– Ты о чем?

Она искоса взглянула на него и ухмыльнулась:

– Ну… у нас же есть видеокассета. И когда я ухожу, он ее втихаря смотрит.

– Ты шутишь!

– Это правда. Я поняла по тому, что он каждый раз кладет кассету в другое место, дурачок. Конечно, может быть, он что-то имеет к Сексуальной Стюардессе Номер Один.

– Ну, это же лестно?

– Я снялась в нем когда? Лет восемь назад. Я бы предпочла, чтобы он выказывал больше интереса к современной модели, если честно.

– Ну, я по-прежнему думаю, что ты потрясающая.

– Не флиртуй с бывшей женой, Стив. Это не сработает.

– Значит, я теряю время?

– Безусловно. Я ужасно тебя люблю, Стив, ты же знаешь, – сказала она, и Стивен опять заметил, насколько слово «ужасно», как и «очень» или «сильно», делает три остальных слова совершенно невинными. – И если бы все сложилось по-другому… – Она изогнула спину на диване, затянулась и закинула руки за голову. – Ну что ж, я теперь с Колином, и я люблю его. Бог знает почему – иногда он бывает напыщенным старым болваном.

– Можно, я кое-что спрошу? – сказал Стивен, наливая еще вина.

Она посмотрела на него с другого конца дивана и сощурилась:

– Давай.

– Обещаешь не сердиться?

– Не-а.

– Ладно. – Глубокий вдох. – Какого хрена ты в нем видишь?

– В Колине? – Алисон рассмеялась немного сухо, сморщилась, потом вдруг села и обхватила колени. – Я тебе скажу что. Это как с машинами.

– С машинами.

– С машинами. Пока ты молод, ты хочешь что-нибудь эксцентричное и забавное: желтый «Ситроен 2CV», или дерьмовую старую микролитражку, или еще что-то такое, – и ты не паришься, если она сломается или если над тобой будут смеяться, потому что ты все никак не можешь поверить, что тебе можно водить машину. Ты будешь ездить на чем угодно. Потом ты становишься чуть старше и, возможно, хочешь уже что-то пошикарней: не обязательно дорогое, но этакое яркое, крутое, опасное – чего хотят все вокруг. А потом – сужу по себе – я просто дожила до возраста, когда все, чего я по-настоящему захотела, – это большая, тяжелая, дорогая, старая «БМВ». Что-то, где ты чувствуешь себя… надежно.

– И это Колин? Колин – это «Бумер».

– Колин – это «Бумер».

– Ну, он определенно… обширен.

– Видишь, я выгляжу мелочной и поверхностной, так?

– Угу. Тогда чем был я? Желтым «ситроеном»?

– Боже, нет! Ты был моим «фольксвагеном гольф».

– Один-восемь?

– Один-шесть дизельный.

– Экономичный…

– Темно-синий, но с кожаным салоном. И с таким элегантным маленьким люком в крыше.

– Не знаю, радоваться мне или приходить в ужас.

– Радуйся. Славная маленькая машинка. Куча женщин убили бы за маленький синий «фольксваген».

– Думаешь?

– И я здесь говорю как заботливая первая владелица.

Между ними повисла недолгая тишина, пока они сидели и смотрели друг на друга, потом, совершенно внезапно, Алисон наклонилась вперед и взяла его за руку.

– Я думаю, мы маловато тебя видим.

– Кто?

– Мы с Софи. То есть я не предлагаю всем куда-нибудь сходить на какой-то семейный праздник, но мы бы хотели видеться с тобой чаще. Мы скучаем по тебе. Особенно Софс. Знаешь, если ты захочешь оставить ее с ночевкой или свозить куда-нибудь…

– Чем это вызвано?

– Ничем. Просто ты выглядишь… лучше.

– Лучше?

– Не таким унылым.

– Ну, знаешь, я тогда чуть с ума не сошел.

– Я знаю, и это была моя вина, и мне очень жаль. Но тебе и правда лучше?

Стивен почувствовал, как его голова раскаляется.

– Двигаюсь в этом направлении.

– И это как-то связано с той загадочной замужней женщиной?

– Не знаю. Возможно.

– Думаешь, что-нибудь может получиться?

– Не уверен.

– Но ты почти-подписан?

– Не почти. Возможно-подписан.

– Карандашом 2В.

У Стивена включился каламбурный рефлекс:

– 2B или не 2B – вот в чем…[31]

– Стоп! – Алисон схватила его за руку посреди фразы. – Или я тебя убью.

Стивен покрепче закрыл глаза:

– Борись, борись, борись…[32]

– Я люблю тебя, ты знаешь, – сказала Алисон, и Стивен открыл глаза. – Не так, как раньше, не таким же образом, я имею в виду, но я тебя правда люблю.

– Ага, ну – и я тебя.

– Что ж, приятно узнать. – И с полуулыбочкой добавила: – Буду иметь это в виду.

– Имей, – ответил Стивен, и они услышали ключ в замке. – Это «Бумер».

– Точно вовремя, блин, – проворчала Алисон, туша сигарету.

– Али? Кто-то курит? – прокричал Колин из коридора.

– На самом деле я и сейчас думаю, что ты абсолютно потрясающая…

– Сейчас завязывай, – прошептала Алисон, снимая ноги с колен Стивена.

– Это правда нужно?

– Я чувствую ды-ым! – крикнул Колин.

– Да, мы курим, – прошипела Алисон, подбирая ноги под себя и стряхивая пепел с подола. Краснолицый и, может быть, тоже немного пьяный Колин замаячил в дверях, как строгий, но справедливый староста.

– Привет! – одновременно сказали Стивен с Алисон.

– О, привет, Стив. Где Софи? – спросил Колин, каким-то образом заставив это прозвучать как «Что ты сделал с Софи?».

– Она наверху, курит, – ответила Алисон. – Стивен купил ей первую пачку сигарет. Он ее учил – правда, Стивен?

– Угу. – Но все веселье и кокетство ушло, и Стивен теперь пытался придумать самый быстрый способ покинуть дом.

– Ага. Понятно, – с широкой улыбкой сказал Колин, подходя ближе и беря вторую пустую бутылку за горлышко, как будто это были следы преступления. – Господи! Вы что, оба напились?

– Только чуть-чуть, моя любовь, – нежно возразила Алисон, беря Колина за кончики пальцев и тряся его руку. – Только чуть-чуть.

– Ну, отлично, если только ты помнишь, что сейчас вечер воскресенья и завтра учебный день.

– Я знаю, какой сегодня гребаный день хреновой недели, Колин, – прорычала Алисон, отбрасывая его руку. – И мне тридцать один год, у меня нет учебных дней.


В тот вечер Стивен вернулся домой поздно, пьяный, ликующий, в игривом настроении, и поборол искушение налить себе еще один, последний бокальчик: частично из-за калорий в бокале вина, а частично потому, что невелико удовольствие флиртовать с самим собой. Его мучило неотвязное желание поговорить с Норой. Может, стоит позвонить ей. А может, и нет.

Вместо этого он сел за маленький стол перед окном, выходящим на задний двор «Айдахо фрайд чикен». В куче открыток на столе валялась поздравительная карточка от Джоша, в честь премьеры, подписанная в июле. Стивен хотел тогда выбросить ее, но ему помешала жалкая идея, что когда-нибудь ею можно будет воспользоваться, чтобы произвести впечатление. Если карьера Джоша пойдет по плану, то она, может, даже будет сколько-то стоить.

На обороте открытки жирными синими буквами с завитушками было написано:

Стивену. Спасибо за поддержку, дружище. Надеюсь, ты скоро получишь свой Звездный Час и покажешь мне, как это делается. Сломай ногу. Или сломай ногу мне! Ха-ха!!! С большущей любовью, твой друг

Джош Харпер!

Стивен поставил открытку на столе перед собой, потом взял ручку и на оборотной стороне старого счета за телефон потренировался подписываться, как Джош, раз десять, щурясь на свет, как герой Дональда Плезенса в «Большом побеге». Получилось неплохо: не идеальная подделка, но для его целей сойдет. Он взял театральную программку из небольшой пачки, которую держал в ящике стола, и открыл ее на развороте: черно-белом фото Джоша около рампы – скулы в каплях пота, полураскрытые губы и горящие глаза. Стивен в последний раз взглянул на подпись Джоша на открытке, проговаривая слова голосом Джоша, и с таким количеством завитушек, какое только мог изобразить, написал:

Прелестной мисс Софи Маккуин,

с любовью и поцелуями,

Джош Харпер ХХХ

Сравнил «автограф» с оригиналом – не так уж плохо. На обложке программки, другой ручкой и собственным почерком он написал:

Привет, принцесса! Было здорово повидаться с тобой в воскресенье. Конечно, всегда приятно видеть тебя, но в этот раз получилось особенно замечательно.

Тебе так не кажется? Мне кажется. В общем, смотри страницу номер четыре! АВТОГРАФ ИЗВЕСТНОГО АКТЕРА! Надеюсь, это сделает свое дело в школе.

И помни, я люблю тебя очень-очень-очень, ОЧЕНЬ сильно.

Папа

Потом он положил программку в конверт, написал имя Софи и адрес небрежным почерком и положил у двери, чтобы отправить попозже на неделе. Затем включил проектор, поставил один из любимых фильмов: «Сладкий запах успеха», выключил свет и стал смотреть, как пустая стена напротив затрепетала и ожила черно-белыми картинками, и скоро заснул в мерцающем свете.

Большая белая кровать

Стивен и Нора вместе лежали на кровати, широкой и белой, как киноэкран. Был час ночи, и Нора вытирала слезы с глаз тыльной стороной ладони.

На широкоэкранном телевизоре в ногах кровати ползли титры «Филадельфийской истории». Предложение было Норино, а Стивен согласился, не помня, насколько это опьяняюще-романтический фильм. Смотреть его поздно вечером на огромном телевизоре Джоша, в спальне Джоша, оказалось невыносимо двусмысленно. Он не знал, существует ли фильм под названием «Стивен влюблен в Нору», но, пожалуй, только такое кино могло подойти лучше. Долгая пьяная сцена ухаживания между Джимми Стюартом и Кэтрин Хепберн казалась особенно выразительной, убедительной и соответствующей моменту. Стивен гадал, ощущает ли Нора то же самое, но, судя по поглощаемым ею количествам хумуса и питы, основным ее чувством сейчас был голод.

– Вот это замечательный фильм, – сказала Нора, переворачиваясь и проползая значительное расстояние до изножья кровати, чтобы выключить DVD-проигрыватель. – А всякий, кто предпочитает «Высшее общество» «Филадельфийской истории», ненормальный, – заявила она, перевешиваясь через край кровати за второй бутылкой вина. – Извини, что тычу своим жирным задом тебе в лицо. – Она была одета в безразмерный халат того рода, какие чаще встречаются в элитных гостиницах, да и во всей спальне чувствовалась такая же атмосфера современного отеля, разве что здесь имелись гантели и «кузнечик» и уменьшенная копия «Тысячелетнего сокола». Джош зазвал на спектакль друзей и обещал присоединиться к Норе и Стивену, как только сможет, но вот фильм закончился и стало понятно, что он, по-видимому, завяз в каком-нибудь частном клубе. С комода на Стивена обвиняюще пялился оригинальный шлем штурмовика. Прежняя подставка для шлема, награда БАФТА, до сих пор лежала в шкафу Стивена, завернутая в одеяло.

– Знаешь, что я по-настоящему ненавижу? – спросила Нора, забираясь обратно на кровать, к Стивену.

– Говори.

– Спецэффекты. Что такого особого в спецэффектах? Даже когда они супер, все равно такое ощущение, будто смотришь огромный дурацкий мультик. Прямо-таки неловко сидеть в кинотеатре со всеми этими предполагаемыми взрослыми, которые в ужасе подскакивают на фильмах для детишек. Что случилось с кино, где люди? Человеческие существа. – Она легла на бок, теперь лицом к нему, положив голову на руку. – Тут как с теми пробами, на которые Джош продолжает ходить, где от него хотят, чтобы он был киборгом-убийцей, или полицейским будущего, или получеловеком-получерепахой. В чем смысл? Он же просто выбрасывает свой талант коту под хвост – вряд ли кто-нибудь будет смотреть, как он там играет.

– Ты ему это говоришь?

– Да, но он только отвечает, что я не понимаю великолепного генерального плана по завоеванию мира, которым является его карьера. Кроме того, Джош обожает все эти комиксовые штуки, хоть и притворяется, что ничего такого нет. Я даже видела, как он плакал, прямо рыдал, как младенец, когда Хана Соло замораживают в карбоните в фильме «Империя наносит ответный удар».

– Ну, это очень сильный момент.

– Да, для одиннадцатилетнего – возможно. На самом деле, я думаю, эта идея весьма привлекательна для Джоша. Он не хочет быть похороненным или кремированным, он хочет быть замороженным в карбоните. Он, кстати, тебе рассказал последние новости? – Нора отхлебнула красного вина, и Стивен снова приготовился к чужим хорошим новостям. – Его хотят на роль нового Супермена.

– Ну, это должно было случиться в конце концов. Супермен, Джеймс Бонд или Иисус.

– Да играть Иисуса он согласился бы, только если у него будет оружие.

– Сначала стреляет, прощает потом.

Нора снова весьма ловко передразнила Джоша:

– Дело в том, что, ну, я просто думаю, персонаж мог бы быть чуть более активным, и все… – Потом рассмеялась и села прямо, опираясь на подушки. – Я поражена, что он не рассказал тебе про Супермена. Это, конечно же, должен быть строжайший секрет, но он уже растрепал чуть не всем знакомым. Даже тем, на кого натыкался случайно. Несомненно, если студии удастся понять, что им нужен именно тщеславный кокни-Супермен, то роль его. Бог знает, что станется с эго Джоша – ведь он уже сейчас думает, что может перескакивать через здания одним прыжком. Я тут на днях застала его в ванной. Представляешь, он соорудил себе с помощью воска локон смерти, а потом стоял перед зеркалом вот так… – Она сурово нахмурилась и вытянула перед собой крепко сжатый кулак. – Я спросила, что он делает, он ответил, что разминается. – Стивен с Норой расхохотались. – Вот не знаю, где бы добыть немного криптонита. А ты не знаешь?

У Стивена как раз имелся криптонит, если можно так выразиться, но ей он не мог об этом рассказать. Это будет нечестно: в конце концов, Джош пообещал измениться.

– Поделом мне, полагаю, – продолжала Нора.

– За что?

– За то, что вышла замуж за человека, который собирает игрушки и зовет меня Ноцца.

Стивен тоже сел прямо и прислонился к подушкам рядом с Норой.

– Как все идет? – спросил он, не зная точно, какой ответ хочет услышать.

– С Джошем? Нормально. Хорошо. А почему ты спрашиваешь?

– Мне просто было интересно, не изменилось ли что-нибудь.

– А почему что-то должно меняться?

– Ну, я подумал: а вдруг…

– Не знаю, Стив, – Нора вздохнула и повернулась на бок, лицом к нему. – Иногда у меня появляется чувство, что он бы предпочел жениться на ком-нибудь, кто более одобрительно относится к красным ковровым дорожкам.

– Это же глупо.

– Это правда.

– Что тебя заставляет так думать?

– То, как он… читает журналы или оглядывает вечеринку, будто изучает меню: «Я буду вот это? Или это? Или, может быть, вон то…» Не только женщин, но и мужчин тоже – он коллекционер. Он направляет на тебя свое внимание – и все. В его жизни столько всего происходит, а в моей так мало…

– Пока.

– Пока. И я не удивлюсь, если он, ну, понимаешь, разочаровывается.

– В чем?

Нора пожала плечами:

– Во мне, иногда.

– Как можно разочароваться в тебе? – Стивен брякнул это, не подумав, и Нора искоса посмотрела на него и нахмурилась:

– Не говори глупостей, Стивен.

– Нет, я серьезно.

Она снова повернулась на него посмотреть, с несколько жестковатой улыбкой:

– Вы флиртуете со мной, мистер Маккуин?

– Не смеши меня, – промямлил он.

Она шутливо надулась, положив подбородок на грудь:

– Мне бы хотелось думать, что это не так уж смешно. – Она посмотрела на него, не поворачивая головы, одним лишь уголком глаза, чуть хмурясь и с тенью улыбки на губах.

И вот он: шанс проявить безрассудство, сказать что-нибудь импульсивное, соблазнительное, дерзкое, стать главным героем, а не дублером, – только сделай шаг, скажи, что чувствуешь, как Джимми Стюарт в «Филадельфийской истории». Даже если бы Нора отказала ему или дала пощечину, по крайней мере, все равно это уже было бы какое-нибудь действие, произошло бы какое-нибудь изменение или движение вперед. Помнишь девиз Джоша? Он осторожно поставил бокал на твердый матрас и передвинулся выше, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с Нориным.

– О, Стивен… – вздохнула она.

– Нора…

– Мне кажется, ты только что сел в мой хумус.

Стивен поднял левую ягодицу, чтобы достать из-под нее тарелку с хумусом, и в процессе изящно повалил бокал с вином.

– О господи!..

– Да все нормально.

– Самому не верится, до чего я неловкий.

– Правда, все в порядке. Мне просто нужно снять простыни до того, как все промокнет.

– Давай я помогу.

– Пожалуйста, не надо, Стивен, – сказала Нора с оттенком раздражения. – Я и сама могу сделать.

Вскоре после этого он стоял молча в подсобном помещении, ожидая, когда за ним приедет такси. В последний раз Стивен заходил сюда, чтобы составить в мойку грязные бокалы, и теперь не мог не ощутить, что уже знаком с бытовой техникой Джоша Харпера чуть больше, чем ему бы хотелось. И однако же, вот он опять здесь: смотрит, как Нора встает на колени и засовывает постельное белье в стиральную машину.

– Мне так стыдно.

– Да ладно. Такие вещи случаются.

Он услышал щелчок входной двери.

– Мы здесь, Джош! – крикнула Нора, закрывая дверцу стиральной машины и поднимаясь.

– Привет, красотка! – рявкнул Супермен, вваливаясь через кухню в подсобку, и сжимая жену в объятиях так крепко, что ей пришлось ухватиться за стиральную машину для опоры, и целуя так же крепко – один раз, потом другой. Это был слегка непристойный поцелуй, с открытым ртом: такой поцелуй хорошо слышно, даже сквозь цикл горячей стирки; такой поцелуй чаще увидишь на ярмарке, позади вальсирующих пар. Поцелуй, который что-то доказывает.

– За что все это, герой-любовник? – спросила Нора, ловя ртом воздух и смущенно оглядываясь на Стивена.

– Разве должна быть причина? – поинтересовался Джош, явно несколько нетрезвый.

– Нет, я просто испугалась, не потеряла ли пломбу. – Она посмотрела на Стивена и засмеялась, и он изо всех сил постарался рассмеяться в ответ.

– Стив не возражает. Правда, Стив?

– Совсем не возражаю, – ответил Стивен, в глубине души возражая куда больше, чем смог бы высказать.

Супермен против Белки Сэмми

Берег озера в лесной стране. день.

Белка Сэмми сидит в лодке на озере (это будет сделано синим фоном). В лодке праздничный торт, который он испек. («Оливия, с днем рождения!» должно быть написано на торте – БОЛЬШИМИ буквами, бутафоры, пожалуйста!) Он замечает детей, сидящих дома…

Белка Сэмми. Привет, мальчики и девочки! Я плыву в гости к Сове Оливии. Понимаете, сегодня у нее день рождения, и я хочу отвезти ей этот совершенно чудесный шоколадный торт, который испек ей в подарок… (показывает торт – импровизирует, как тот прекрасно выглядит и т. д.) Беда в том, что она живет на огромном старом дубе по другую сторону озера. Единственный способ попасть к ней – это грести. (снова начинает грести.) Фффу! Но клянусь усами и хвостом, очень это трудная работа – грести. Очень тяжелая и утомительная работа. Вот бы как-нибудь сделать ее полегче… (думает!) Знаю, знаю! Что, если спеть песенку – песенку про греблю! Можете вспомнить такую? Я вот знаю песенку про греблю – может, если вы ее тоже знаете, вы мне подпоете? Клянусь своим пушистым хвостом, правда же, будет весело!!!

включается музыкальная запись – он начинает петь.

Гре-би, гре-би, управляй своей лодочкой,

Вниз по течению

весело и т. д., и т. д., и т. д.

Продолжает импровизировать…

Стивен сидел у себя в гримерке, закусив нижнюю губу, бессознательно входя в образ. Некоторое время он смотрел на страницу, размышляя, нет ли способа запомнить слова, не читая их. Может, получится впитать их кончиками пальцев? Не то чтобы ему было неприятно играть что-то детское – на самом деле ему это очень даже нравилось, – но тут же просыпались дурные воспоминания о темном, депрессивном периоде сразу после того, как развод стал официальным, и четырех долгих унылых днях, проведенных на недостаточно отапливаемом складе в районе Милл-Хилл в вызывающем экзему костюме белки, с песней про колеса автобуса, которые крутятся, и крутятся, и крутятся…

Стивен передернулся, откинулся на стуле и повел плечами, как будто физически стряхивая что-то, затем вернулся к заучиванию слов. Ровно в 8:48, как он сделал до того ровно сто двадцать два раза и как сделает еще около двадцати двух – или девятнадцать, если ему удастся сыграть Байрона в трех спектаклях, – он направился вниз по коварной черной лестнице, которая вела в правую кулису, чтобы наблюдать за сценой. Он вошел (как призрак), открыл дверь (как призрак), поклонился (мрачно и торжественно), закрыл дверь (медленно), ушел (быстро) – и собирался уже ускользнуть в гримерку, когда Джош поймал его за плащ.

– Эй, зайди ко мне после, хорошо? Мне нужно попросить тебя об огромной услуге.

– Честно говоря, я должен…

– Всего на две минуты. – И, не ожидая ответа, Джош проделал свой пируэт прыгуна с вышки и выбежал на зов публики.

После спектакля Стивен постучал в дверь Джоша, услышал утвердительное бурчание сквозь очень громкий хип-хоп и вошел.

Джош лежал, вытянувшись на полу лицом вниз, в одних трусах, стеная, и на какой-то момент Стивен подумал, что тот ушибся, упал и пытается встать, но не может. Он как раз собирался спросить, чем помочь, когда до него дошло, что Джош на самом деле исполняет замысловатые отжимания, с рычанием толкая себя вверх и хлопая в ладоши между отжиманиями, словно неестественно загорелый дрессированный тюлень.

– О, извини, я пойду… – сказал Стивен, пятясь к двери.

– Эй, (хлоп) погоди! (хлоп) Заходи! (хлоп) Са… (хлоп) дись…

Стивен уселся на крутящийся стул за туалетным столиком, чуть не угодив локтем в четырех жирных гусениц кокаина, выложенных на обложке диска «Public Enemy» «Fear of a Black Planet». Скатанная в трубочку двадцатифунтовая банкнота и платиновая кредитка лежали рядом, возле бутылки шампанского и сувенирной кружки с «Отверженными».

– Давай, (хлоп) дыхни, (хлоп) Стефани…

Это была не слишком хорошая идея, конечно, не после десяти часов под жаркими студийными прожекторами, шпарящими прямо в лицо. Но все-таки – подарок от Джоша. Стефани вдохнул, поморщился, потом выпил теплого шампанского из кружки с «Отверженными».

– Хочешь увидеть кое-что по-настоящему смешное? – хихикнул Джош, поднимаясь на ноги и натягивая штаны.

– Что? – спросил Стивен, быстро моргая из-за щипания в носу.

– Я имею в виду – по-настоящему смешное.

– Давай.

– Ты не должен никому говорить, что я тебе это показал, хорошо? – Джош открыл ящик туалетного столика, залез под кучу сценариев и вытащил бумажный пакет. – И ты должен пообещать не издеваться. – Ухмыляясь и хихикая, он сунул руку в пакет, извлек оттуда выкрашенный в кричащие цвета картонный прямоугольник и медленно, словно фокусник, повернул его к Стивену. В пузыре из прозрачного пластика стояла небольшая куколка.

– Джош Харпер с гордостью представляет (барабаны) свою… собственную… экшен-фигурку!

– О… гос… по… ди! – расхохотался Стивен неожиданно для себя и выхватил фигурку из руки Джоша.

На черном фоне красовались набранные рельефными заглавными буквами слова «Ртутный дождь» и фотография Джоша в футуристической военной форме, с космической винтовкой поперек груди. Стивен почувствовал, как сжимаются его челюсти, а в голове начинает стучать кровь.

– Лейтенант Верджил Соломон. Планетарный экспедиционный корпус! – рявкнул Джош. – Это я! Прямо с тайваньской потогонной фабрики: толпы двенадцатилетних детей, раскрашивающих мои волосы за семьдесят пять центов в день. Ужас просто, – добавил он, не в силах побороть ликование даже перед лицом глобальной эксплуатации.

Стивен повнимательнее вгляделся в лицо фигурки и решил, что некоторое сходство имеется, но не слишком большое. Две маленькие кляксы васильково-голубого сходили за глаза, но широкий нос и толстая шея, прилизанные черные волосы и маленький алый шрам на щеке…

– Откуда взялся шрам?

– Сражался с огромными существами, похожими на богомолов, – ответил Джош, застегивая великолепную свежую белую рубашку.

Стивен посмотрел еще внимательнее.

– Черт! Да ты урод, – засмеялся он.

– Знаю! Смотри к тому же, каким жирным они меня сделали. Блин, огромный жирный свин! Как по-твоему, я тут выгляжу жирным?

– Нет, не особенно.

– Да серьезно… – настаивал Джош, потирая брюшные мышцы в доказательство.

– Ну, разве что немного жирноватым.

– Я знал! Эти тайваньские ублюдки. Мне следует предъявить иск!

– Да все говорят, что превращение в экшен-фигурку добавляет десять фунтов.

Джош попытался выхватить игрушку из руки Стивена, и на секунду они стали похожи на двух восьмилетних мальчишек, почти друзей, препирающихся на игровой площадке.

– Я хочу открыть! – взвыл Стивен.

– Нельзя. Я больше стóю в оригинальной упаковке. Иди и купи себе такую же, если хочешь.

– А что ты еще делаешь, кроме того, как меняешь позу?

– Типа пуляю ракетой или что-нибудь в том же роде? Не-а. – Джош сжал ноздри, вдохнул, сглотнул. – Пояс моей формы светится в темноте, но кроме этого – ни шиша. Хотя у меня есть собственный зависающий вертолет, продается за семнадцать девяносто девять.

– А что-нибудь из одежды снимается?

– Пока я не выдул еще парочку – нет, – хихикнул Джош, кивая на оставшиеся полоски кокаина, и Стивен понял: нужно быстро что-то сказать.

– Значит, приз БАФТА, твоя собственная экшен-фигурка…

– Да, жизнь прекрасна, не так ли? Только я все еще не могу найти этот чертов приз БАФТА.

Наступила секундная тишина. Стивен уже не чувствовал своих зубов, зато слышал стук сердца в груди. Слышно ли его снаружи? – подумал он. И зачем Джош попросил его прийти сюда? Уж точно не для того, чтобы только показать свою фигурку. Из дружеского расположения? Они что, теперь друзья или он просто хочет, чтобы кто-нибудь посмотрел, как он отжимается?

– Слушай, Стив, тут такая штука… – Джош выключил музыку, привычно уселся верхом на крутящийся стул, скрестил руки, сжимая бицепсы, и Стивен ощутил первые мурашки тревоги. – Я сказал Норе, что мы с тобой собираемся сходить выпить по стаканчику сегодня после спектакля.

– Да? Ну, это было бы здорово, Джош, но на самом деле мне бы лучше сегодня не зависать допоздна. И восемнадцатое уже близко, и вообще… – В реальности над ним маячила тень гигантской рыжей белки, но рассказывать об этом Джошу причин не было.

– Нет-нет, да, я тоже не хочу, мне просто нужно – ну, алиби.

– Алиби?

Джош пару раз стиснул зубы и уставился на кончики собственных пальцев:

– Я как бы выпиваю кое с кем другим, понимаешь? В том клубе, куда мы ходили.

– Джош…

– Это не то, что ты думаешь, Стив. Только разговор. Дело в том, что этот кто-то, эта женщина – мой друг, и, ну, она вдруг почему-то решила, что влюбилась в меня. – Он наморщил нос и застонал от неловкости: так можно было бы стонать, обнаружив, что золотая рыбка сдохла. – Она к тому же как-то очень серьезно настроена, шлет мне письма и все такое, потому я и пообещал встретиться с ней, чтобы выпить и обсудить ситуацию. Попробую ее успокоить, пока это у нее не перешло в уж совсем Роковую Страсть. Вот почему мне очень нужно, чтобы ты сказал, если Нора спросит, что был со мной.

– Но с этой другой женщиной у тебя ничего нет?

– Ничего.

– Ты уверен, Джош?

– Абсолютно.

– Потому что я знаю, у нас сделка, но…

– Не сделка.

– Тогда… уговор.

– Это никак не связано.

– Но мне будет неудобно, если я буду считать…

– Я прекрасно тебя понимаю…

– …если я буду считать, что просто устраиваю для тебя отвлекающий маневр.

– Знаю. И это не маневр.

Послышался стук в дверь гримерки. Джош быстро вскочил и чуть приоткрыл ее, высунувшись в коридор. Стивен услышал голоса, тихие и настойчивые, и Джош кивнул в сторону Стивена, показывая, что надо говорить осторожно. Женщина заглянула внутрь, чтобы посмотреть, на что кивает Джош, и тут Стивен увидел ее: Абигейл Эдвардс, сериальная женщина-полицейский, его коллега и звезда «Саммерс и Сноу».

– Привет, – сказала Абигейл, заглядывая в комнату и вежливо улыбаясь.

– Привет, – ответил Стивен так холодно, как только мог.

– Я вас откуда-то знаю?

– Возможно.

– Вспомнила: вы Мертвый Парень?

– Верно, – спокойно согласился Стивен. – Я Мертвый Парень.

– Стив был одним из официантов у меня на дне рождения, помнишь?

– Да, теперь припоминаю. Ты сказал моему лучшему другу пойти и трахнуть самого себя.

– Да, это я.

Кажется, больше сказать было нечего.

– Так увидимся там в десять? – спросил Джош.

– О’кей, милый, не заставляй меня ждать, – мурлыкнула Абигейл и поцеловала Джоша в щеку. Затем, нацепив фальшивую улыбку, еще раз заглянула в гримерку, сказала: – Приятно снова увидеть вас, Мертвый Парень, – и ушла.

Джош закрыл дверь:

– Разве наша полиция не чудесна?

– Твоя новая любовница, Джош?

– Вовсе нет, – ответил он с улыбкой-ухмылкой. – Почему ты так говоришь?

– Она только что назвала тебя «милый».

– И что? Куча людей называют меня «милый».

– Это наверняка.

– Ну ладно, мы переспали, раз или два.

– Джош!

– Но я клянусь, мне не понравилось… – Он громко расхохотался и наклонился над кокаином, резко вдохнув, а потом зажал глаза ладонью. – Ох, карамба! – выдохнул он и хлебнул шампанского из кружки. – Не знаю, в чем тут дело, Стив. Может, в полицейской форме…

Но Стивен уже стоял и тянулся за своим пальто:

– Знаешь, в чем твоя проблема, Джош?

– В чем?

– Сплошной член и никакого сердца.

– Ой, да ладно, не надо так, Стив.

– Как?

– Как моя чертова мамаша. Я же просто человек, приятель. Всего лишь плоть и кровь.

– Ага, ты часто так говоришь.

– И в любом случае, ты же знаешь, как говорят: на натуре не считается.

Стивен вздохнул:

– Ты не на натуре, Джош.

– Нет, но тут практически то же самое. – И он подтолкнул кокаин к Стивену. – Уверен, что больше не хочешь?

– Ты понятия не имеешь, какое у тебя сокровище.

– Что ты имеешь в виду?

– Нору. Ты даже не представляешь, какая она, как тебе повезло…

– Конечно же представляю! Вот поэтому я и встречаюсь с Аби сегодня – чтобы вышибить эту дурь из ее головы.

– А потом что?

– Ты о чем?

– Я имею в виду: кто следующая? Максин, она, бог знает кто еще – кто следующий будет проходить особое лечение у Джоша Харпера?

– Эй, ну можно же любить человека, но не быть ему прямо уж таким верным, – заявил Джош, вроде бы чуть-чуть пристыженный. – Ладно, признаю, может быть, мы поженились немного поспешно, и, может быть, я не готов к такому уровню преданности. Но я обожаю Нору, правда. Она умная и веселая, и мне нравится, когда она рядом. – Его глаза затуманились, увлажнились, наполнились слезами; он произносил свою реплику лучшим «эмоциональным» тоном: чуть надтреснутым и дрожащим.

Пойдет ли он до конца? – подумал Стивен. Начнет рыдать?

– Нора – моя опора и судьба, Стив. Она моя Полярная звезда. Она… – И Джош умолк, вспоминая следующую строку.

– Ветер под твоими крыльями? – подсказал Стивен.

– Да. Да, если хочешь. Это действительно так плохо? – (Стивен взялся за ручку двери.) – И в любом случае у нас есть сделка. Ты прикрываешь меня от Норы и получаешь свой Звездный Час, помнишь? – заметил Джош.

– Сделка была не такой, Джош.

– Разве нет? А по мне, так звучит вполне справедливо. Ну ладно, если ты хочешь забыть про восемнадцатое, то меня это устроит. Ты же знаешь: я очень, очень редко болею. Вряд ли такой шанс представится еще раз.

И внезапно Стивен осознал, что пианино никогда, никогда не упадет на Джоша Харпера. Если только его кто-нибудь не подтолкнет.

Стивен вздохнул и закрыл дверь:

– Ты обещаешь, что покончишь с этим?

– Обещаю.

– Сегодня вечером?

– Именно.

– Никаких уловок, никаких тайных возвращений к ней?

– Честное скаутское, – заявил Джош, поднимая руку.

– Тогда ладно, – очень тихо ответил Стивен.

– Что?

– Я сказал… Я сказал «ладно».

– Так ты меня прикроешь?

– Да, Джош. Да, я прикрою тебя.

К тому времени как они вышли из театра, охотники за автографами уже потеряли всякую надежду и растворились в ночи, так что они постояли немного на Уодо-стрит. Джош схватил Стивена за руку, вложив что-то ему в ладонь.

– Вот – подарок тебе, – сказал он, выжидающе ухмыляясь.

Стивен посмотрел вниз, на маленькую фигурку лейтенанта Верджила Соломона из Планетарного экспедиционного корпуса, потом опять вверх, на ухмыляющееся лицо Джоша, и задумался, как глубоко ему в ноздрю можно загнать фигурку.

– Не знаю, что и сказать. – Он и правда не знал, что сказать.

– Да не стоит. И спасибо тебе за… Ну, ты знаешь, что прикрываешь меня. Я сделаю так, чтобы оно того стоило. Восемнадцатое, так? Два вечерних и один утренний. – Джош сделал выпад вперед и по-Суперменски обнял Стивена, подмигнул и устремился на север, по направлению к клубу. – Увидимся завтра, Стефани, – бросил он через плечо.

– Джош? – крикнул Стивен ему вслед.

– Что?

– Как думаешь, ты мог бы называть меня нормальным именем? – медленно и спокойно спросил Стивен.

Джош вернулся к нему:

– Что? Тебе не нравится Стефани?

– А ты как думаешь, Джош?

– Но я всегда называл тебя Стефани, с тех пор как познакомился с тобой.

– Да, Джош. Именно. Но мне не нравится ни Стефано, ни Стивстер, ни Стиваруни, ни Буллит, и мне категорически не нравится Стефани.

– Извини, дружище. Я и понятия не имел, – тоном искреннего раскаяния ответил Джош, потом ткнул Стивена в плечо и шагнул назад, расплываясь в ухмылке. – До завтра… Стефани!!!

Стивен улыбнулся плотно сжатыми губами, изобразил невидимый пистолет, нацеленный в голову Джоша, нажал курок, и Джош, расхохотавшись, изобразил, что его голова взрывается, повернулся и помчался прочь, петляя между прохожими.

Криптонит

Именно последнее «Стефани» его доконало.

На вокзале Виктория он проскользнул в старомодную телефонную будку, в стиле Кларка Кента[33], и закрыл дверь. Конечно, можно было позвонить и со своего мобильника, но паранойя говорила, что его номер вычислят. Стивен тыльной стороной руки столкнул с полки коробки из-под фастфуда, вытер о пальто ту часть трубки, в которую говорят, позвонил в справочную службу за нужным телефоном, потом бросил в щель еще одну монетку, вздохнул поглубже, фыркнул и набрал названный номер.

В самый последний момент Стивен решил изменить голос, говорить с акцентом, например валлийским, и чем-нибудь прикрыть трубку. В кино это был бы белый носовой платок, но в кармане у него нашлась только пурпурная салфетка из «Прет-а-манже», которая чуть попахивала соусом «Тысяча островов». Он быстро закрыл ею трубку. Валлийский акцент? Или лучше ньюкаслский? Кардифф или Ньюкасл? В трубке ответили, и акцент заметался между этими двумя.

– Можна пагаварить с вашим шоубиз-отделом?

Шоубиз-отдел? Шоубиз? Даже при узнаваемом акценте слово казалось нелепым.

– Прошу прощения?

Акцент сместился куда-то в западную часть страны.

– Ага, шоубиз-о’тдел.

– Извините. Все равно плохо слышно…

Он снял салфетку с микрофона и пересек Ирландское море:

– Йа бы х’тел п’грить с шоубизз-отделом, если м’жно.

– С шоубиз-отделом? – уточнили в трубке.

Он сполз на свою обычную манеру речи:

– Ну, знаете, страницы со сплетнями, знаменитости, шоубиз и все такое.

– Могу я узнать, кто звонит?

– Честно говоря, я бы предпочел остаться… анонимом. – Даже при собственном голосе он понимал, как глупо это все звучит. Наверняка ведь был какой-то способ сделать то же самое, но с некоторым достоинством и не произнося слово «шоубиз»? Но может, и нет. Возможно, лучше просто повесить трубку…

Внезапно трубку взяла дама из отдела шоу-бизнеса – с прекрасным произношением.

– Здравствуйте, Аноним, чем я могу вам помочь?

– Здравствуйте, это шоубиз-отдел?

Перестань говорить «шоубиз».

– Да-а-а, – ответила женщина ровным вкрадчивым голосом.

Этого Стив не ожидал: он надеялся на какого-нибудь циничного, пропитого старикана, а не на эту решительную и скептическую молодую даму.

– Здравствуйте. Я просто подумал, это сложное дело, но вы знаете известного актера Джоша Харпера?

Он услышал, как она выдохнула через нос.

– Мы знаем Джоша Харпера. Что насчет него?

– Так вот, я просто был сейчас в том частном клубе на Бервик-стрит, «Гостиная». Знаете такой?

– Да-а-а, знаю.

– Ну и вот, он был кое с кем, с женщиной, совсем не похожей на его жену.

– Ясно. – Она помолчала, записывая что-то. – Вам известно, кто она?

– Она показалась смутно знакомой – вроде бы женщина-полицейский из этого сериала, как его, «Саммерс и Сноу», так?

– Абигейл Эдвардс?

– Точно. Абигейл Эдвардс…

В трубке умолкли. Громкоговоритель на вокзале проревел объявление, и Стивена накрыл приступ паранойи, как будто эти звуки могли его каким-то образом выдать.

– А как вы узнали, что это не просто дружеская выпивка? – скептически спросила женщина.

– Я совершенно уверен, что там что-то большее.

– Уверены?

– Абсолютно.

Повисло долгое, неудобное молчание. Записывает она что-нибудь, тянет время, пока они проверяют звонок? У Стивена начали потеть уши – такого он до сих пор ни разу не испытывал. Он явно не продумал всего. Точно, лучше повесить трубку…

– Ладно, мистер Аноним, у вас есть какое-нибудь имя или телефон, куда мы можем вам перезвонить? Мобильник, может быть?

– На самом деле лучше не надо.

– Я должна вам сказать, что обычно мы за такие вещи не платим.

– О, нет-нет, мне не нужно денег.

– Понятно. Хорошо, ладно, мы проверим ваше сообщение.

– Все?

– Все.

– Ладно, тогда спокойной ночи. – Стивен уже собрался повесить трубку.

– Но прежде чем вы уйдете, можно у вас кое-что спросить? – заговорила она, внезапно очень дружелюбно и оживленно.

– Конечно-конечно…

– Извините, наверное, мне не стоит это говорить, но мне любопытно. Могу я просто спросить: почему вы это делаете?

– Почему?

– Я имею виду, взрослый мужчина вроде вас – чего вы добиваетесь? Какова ваша мотивация?

Это был очень хороший вопрос, но не тот, на который Стивен мог ответить прямо сейчас. Ради Норы? Он это делает для Норы? Он думает, что она будет рада?

– Это какой-то моральный крестовый поход? – продолжала допытываться женщина. – Интересы общества? Или вы просто сводите счеты? У вас что-то против него есть? Вражда, затаенная злоба или что-нибудь еще?

Стивен повесил трубку.

В романтическо-комедийной версии его жизни это, скорее всего, должен был быть момент, когда он совершит что-то героическое, что-то необычное и очаровательное, страстное и романтическое – что-то совершенное из любви к Норе, отчего публика бы одобрительно заревела. Но как ни пытался, он не смог найти романтики в анонимном телефонном звонке. Стивен стоял, упираясь лбом в стекло, по щиколотку в коробках от бургеров и выброшенных вечерних газетах, и вспоминал, чувствовал ли он себя гаже хоть когда-нибудь в жизни.

Он сунул руку в карман и бросил экшен-фигурку Джоша в мусор на полу.

И вышел из телефонной будки все тем же Кларком Кентом.

Работа без лица

На следующее утро результаты оказались лучше и хуже, чем он когда-либо мог надеяться.

Стивен сидел в столовой съемочного цеха в Твикенхэме, одетый в тяжелый, набитый поролоном нейлоновый костюм белки, огромный стеклопластиковый желудь лежал на соседнем столе, рядом с роллом с беконом. Напротив него помощник режиссера просматривал газеты, и тогда Стивен увидел это и громко застонал. Помощник режиссера мрачно посмотрел на него.

– Есть ли у меня шанс позаимствовать вашу газету?

Стойкий к его животному магнетизму, помощник режиссера нахмурился, и Стивену снова пришлось признаться себе: главная роль в фильме не дает ему автоматически никакой особенной власти.

– На секунду. Пожалуйста.

Помощник режиссера выдохнул через нос, вручил Стивену газету и ушел. Стивен крепко схватил ее обеими лапами.

Как не бывает маленьких ролей, так, предположительно, не бывает и дурной рекламы. И все же здесь налицо была дурная реклама. Фотографии уличной драки знаменитости никогда не выглядят особенно впечатляюще: кажется, что руки молотят бессмысленно, а удары всегда попадают мимо цели. В общем, картина всегда больше напоминает детскую площадку, чем боксерский ринг. И эта фотография не стала исключением. Во многих отношениях это был ничем не выдающийся стандартный снимок, какие появляются в газетах ежедневно: просто еще одна известная личность со стеклянными глазами, мертвецки пьяная, прижатая лицом к груди вышибалы или выбрасываемая из такси, словно тряпичная кукла. Даже при этом было странно видеть классного актера вроде Джоша Харпера на такой фотографии, видеть, что он потерял самообладание и каким-то образом упал с пьедестала двенадцатого места. Меньшая фотография сбоку дополняла историю: Абигейл и Джош выходят из клуба «Гостиная» под дождь, Абигейл закрывает лицо ладонью, Джош благородно стоит перед ней, с красными от вспышки глазами, скалясь и тыча пальцем в одного из папарацци. А потом главное фото: Джош, зависший в воздухе над Бервик-стрит, одна нога в высоком пинке: папарацци в кожаной куртке отлетает назад. «Джош разбушевался» – гласил заголовок.

Джош Харпер, молодая сексапильная суперзвезда кино и театра, прошлой ночью отправился на свидание с прекрасной брюнеткой. Ничего необычного, если не считать того, что дама не была миссис Харпер. Вместо нее выступала Абигейл Эдвардс, звезда популярного детективного телесериала «Саммерс и Сноу». «Я видел их в клубе, они очень тепло и увлеченно беседовали, – сообщил случайный свидетель. – Они выглядели как будто на свидании. Но на выходе из клуба, когда он увидел камеры, то начал прямо-таки с ума сходить. Он ругался и бросался на людей, как дикий зверь».

Внутри костюма дикого зверя Стивен почувствовал, как у него одновременно открылись все потовые поры.

«„Алло! Алло! Алло!“ – начал он кричать, а потом попытался выхватить мою камеру и швырнуть ее на землю, – рассказал нештатный фотограф Терри Дуайер, получивший во время нападения порезы и ушибы. – Он прямо взбесился. Не знаю, почему он так разозлился. Вообще-то, это был просто невинный снимок…»

Стивен бросил газету обратно на стол и сел, подперев лапами голову – настоящую, собственную голову.

Он должен был понимать, что это случится, когда совершал тот анонимный звонок, но он беспечно решил, что Джош уж как-нибудь выпутается, как всегда, что фотографы не удосужатся появиться или фотография окажется слишком невинной для газеты. Но вот оно. О чем он только думал? И что теперь будет с Норой? Что Джош ей скажет? Будет ли она злиться? Конечно же, она разозлится, она будет шокирована, раздавлена, уничтожена – и все это по его вине. Стивен почувствовал себя мелким, злобным и подлым – такого досадливого стыда он не испытывал с самого детства, и костюм делу тоже не помогал.

– Все в порядке? – спросила Сова Оливия, ставя свой полный английский завтрак рядом с ним.

– Что? О, просто один мой знакомый попал в газеты.

– Джош Харпер! Ты знаком с Джошем Харпером? Он твой друг?

– Ну да, вроде того…

– Правда? – Она лишилась дара речи. – Близкий друг?

– Ну, по правде говоря, не близкий…

Она набросилась на газету и восхищенно уставилась в нее:

– Джош, Джош, Джош! Что же ты наделал, гадкий мальчишка?! Да еще с ней!

– Мистер Маккуин? Мы вас ждем сейчас! – прокричал Джефф, режиссер, коренастый мужчина депрессивного вида, явно не любящий животных.

Стивен сунул здоровенный желудь под мышку и пошел через студию, буквально повесив хвост – тот болтался у него между ног.

Первая песня в съемочном плане была его большим сольным номером: «Греби, греби, управляй своей лодочкой». Когда лента задника задвигалась, Стивен, как должно, заулыбался, показывая большие резцы, и принялся качаться взад-вперед с бутафорскими веслами, неся беличью отсебятину для воображаемых детишек, сидящих дома, о том, какая, клянусь хвостом и усами, это тяжелая работа: грести, все время думая о Норе, о том, как она, когда удастся ее увидеть, что он может сделать для компенсации нанесенного им же вреда, – и так бóльшую часть утра. Наконец, прогребя значительное расстояние, он сдал дежурство Сове Оливии, которая должна была исполнять песню про шкворчащие сосиски; почему – объяснению не поддавалось. В последней сессии сегодняшней утренней съемки предполагалось много импровизированной болтовни с местными школьниками, и Стивену следовало собрать все силы, какие только возможно, чтобы угодить полной студии не по годам развитых детей, так что он направился обратно в столовую в надежде хоть чуть-чуть прочистить голову. Клянусь хвостом и усами, он чувствовал себя отвратительно.

Газета по-прежнему лежала там, на столовском столике, открытая на фотографии и теперь заляпанная жирными пальцами. Джош, с искаженным лицом, потным и побелевшим, с красными от фотовспышки глазами, обвиняюще указывал на него со страниц пять и шесть. Еще одна ужасная мысль: что, если Джош не сможет сегодня играть спектакль? Что, если он слиняет, ссылаясь на личные проблемы? Что, если уйдет в какой-нибудь саморазрушительный пьяный загул? Стивена посетило краткое видение сломленного красноглазого Джоша, шатающегося в одних трусах по номеру в анонимном отеле, где содержимое мини-бара вывалено на кровать; Джоша, лежащего без сознания в переполненной ванне, рядом звонит его мобильный, но на него никто не отвечает. Переключение на театр, битком набитый нетерпеливыми журналистами, пишущими о скандале, интересующимися, что случилось с главным героем; он сам, Стивен, стоит в кулисах в костюме Джоша, а огни гаснут; отзывы на следующий день, газеты, пролистываемые перед камерами: «Дублер отсутствующей звезды получает шанс засиять…». Снова переключение на Джоша в гостиничной ванне: его голова медленно погружается под воду…

Стивен сунул лапу в набрюшный карман своего костюма – с точки зрения зоологии неверно, но удобно – и включил мобильный телефон. Тот мгновенно завибрировал в руке, словно живое существо, и Стивен чуть не швырнул его через всю столовую. На экране светилось Норино имя. «Спокойно, – сказал он себе. – Просто держись спокойно, будь милым, постарайся помочь. Это единственное, что ты можешь сделать». Он приложил телефон к уху, удивился, почему ничего не слышит, потом стянул с головы красный меховой капюшон и снова приложил сотовый к уху.

– Стивен? Ты там? – прошептала она тихо и хрипло.

– Привет! – сочувственно сказал он, снимая торчащие зубы и выходя в коридор.

– О господи, ты это видел! Я сразу поняла, что видел: у тебя такая жалостливая нотка в голосе. Тон «бедная Нора». О господи, господи, господи…

– Я только что увидел ее.

– Господи, как я ненавижу это дерьмо, это так унизительно! Этот скользкий гаденыш…

– Я уверен, все было совершенно невинно.

– Хрена с два это было невинно! Джош рассказал мне об этом, этом мелком мудаке. Не сразу, конечно. Он вернулся в два часа ночи, с разбитыми костяшками, и сказал, что на него напали фотографы, – ты можешь поверить? И вот я вытираю ему лоб и нянчусь с его ранами как последняя идиотка, пока в его крошечный мозг не просачивается мысль, что все будет в газетах, и тогда он признался. Я всю ночь не спала, глядя, как он бубнит, заламывая руки, все эти жалкие извинения.

– Это, наверное, было…

– Это было ужасно, самое худшее в моей жизни – просто длинная, ужасная, отвратительная, бесконечная ссора: крики, вопли, часами подряд, и в конце концов швыряние вещами…

– Он там?

– Нет, сейчас свалил. Веришь ли, в какой-то момент он пытался втереть мне полную чушь насчет того, что во всем виновата его заниженная самооценка. Вот тогда я и потеряла самообладание и выкинула «Тысячелетнего сокола» этого хрена из окна. Он вышел его подобрать, а я заперла за ним дверь и последние три часа его не видела.

– А что, по его словам, случилось?

– Он сказал, эта актриса, как ее там, Абигейл или что-то вроде, по нему с ума сходит, она его соблазнила, бедного ягненочка. Он, дескать, всего лишь плоть и кровь, это был момент слабости, бла-бла-бла. В основном его линия защиты строилась на «ничего не могу поделать, уж такой я чертовски неотразимый», вот самодовольный мелкий…

– А сейчас он где?

– Сбежал и прячется у своего агента или еще где-нибудь. И теперь все эти жулики с камерами болтаются возле дома, и я боюсь отвечать на звонки. Я даже не могу выйти из дому, чтобы купить еще выпивки, и, наверное, я сойду с ума.

– Еще выпивки? Это хорошая идея, Нора?

– Кажется, что весьма…

– Но сейчас пятнадцать минут двенадцатого, Нора.

– У тебя есть идеи получше?

Конечно же, ему надо было ехать к ней. Он должен был вылезти из дурацкого костюма, прыгнуть в такси и спасти ее, но будет ли это считаться спасением, если ты сам заварил всю эту кашу? Возможно, он мог бы сказать правду, убедить ее, что поступил так из извращенного чувства преданности, объяснить, что влюблен по уши, и узнать, несмотря на то что он все безнадежно испортил, есть ли у него хоть какой-нибудь шанс на ответное чувство с ее стороны… Это было бы самым правильным поступком, но Стивен вскоре должен был сниматься с не по годам развитыми детишками – длинный, трудоемкий, ответственный полуимпровизированный фрагмент, кульминацией которого являлась песенка «Десять зеленых бутылок».

– Стивен, мне нужно кое о чем тебя спросить.

Ее голос изменился, и он понял: Нора легла. Второй раз за сутки он испытал странное ощущение, что у него начинают потеть уши.

– Спрашивай.

– Ну, прошлой ночью Джош сказал мне, что пошел выпивать с тобой, а оказалось, что нет, и я просто подумала: а ты знал что-нибудь обо всем этом?

Держись спокойно. Играть – это реагировать. Негодующий тон.

– Нет!

– Ты не подозревал?

Нет, чересчур негодующе. Не протестуй уж слишком сильно.

– Нет…

– И ты не прикрывал его?

Недоверчиво. Попробуй недоверчивость.

– Не-е-ет.

– Потому что мне противно думать, что это происходило за моей спиной и все просто… смеялись надо мной.

– Нора, я бы никогда, ни за что этого не сделал.

– Не сделал бы?

– Я бы не посмел.

Она горько хмыкнула:

– Нет. Конечно, ты бы не посмел.

Они помолчали секунду, и Стивена опять кольнуло, насколько же он отличается от того человека, за которого себя выдает.

– Стивен, мне нужно попросить тебя об услуге.

– Ради бога.

– Я тут решила… А нельзя ли мне приехать и остаться у тебя?

Он правильно расслышал? Стивен подергал себя за усы, совершенно огорошенный:

– Остаться у меня?

– Я очень не хочу сидеть здесь одна, когда все время звонит телефон, да еще снаружи фотографы ошиваются, и я уже собралась было сбежать обратно в Нью-Йорк, на время, но тогда мне придется всем все объяснять, а это слишком унизительно, даже представить страшно. Я, наверное, всегда могу уехать в гостиницу, но я просто выхлестаю весь мини-бар, и, не знаю, для меня сейчас не лучшее время оставаться одной. Мне нужно дружеское лицо, вот я и подумала: может, я смогу, ну, спрятаться. У тебя? Всего на пару дней или около того. Ну как, можно?

Стивен попытался представить Нору Харпер в своей квартире и не смог. Конечно, ему было лестно, что она обращается к нему, и идея о ее близости захватывала дух: Нора будет там, только с ним, пусть даже временно. Но как ни старался, он не смог представить ее в своей студии на окраине Баттерси. Перед глазами у него стоял загибающийся линолеум на кухне, кроваво-красная ванная, носки, высыхающие до твердого состояния на сушилке…

– Если ты сомневаешься, что это хорошая идея… – тихо сказала она.

– Нет, дело не в этом, просто там некоторый бардак, вот и все. Я хочу сказать, это совсем не похоже на то, к чему ты привыкла. Во-первых, это однушка – нет, даже не однушка, а студия.

– У тебя же есть диван? Я буду спать на диване. – Она усмехнулась в нос. – Или ты можешь спать на диване. Конечно, если ты беспокоишься, что я напрыгну на тебя среди ночи… Эй, что, если я пообещаю не втягивать тебя силой в утешительный секс без любви?

Стивен закрыл глаза и дважды стукнул пушистой рыжей головой о стену коридора.

– Если обещаешь, то о’кей.

– Клянусь, не буду.

– Но у меня нет даже холодильника, Нора. Сейчас нет. Был, но…

– Стивен, мне не нужен холодильник. Мне нужна только компания и место, где можно… ну, проветрить мозги, понять, что нам с Джошем делать дальше. Я просто очень… совсем не хочу оставаться одна, и все.

Стивен мысленно оглядел свою квартирку в последний раз, пытаясь вспомнить, есть ли там что-то, чего ей не стоило бы видеть: валяющееся белье, гора грязной посуды. Он пожалел, что нет возможности нагромоздить возле кровати интеллектуальные книжки, но все же нет, ничего ужасного, ничего непростительного не вспомнилось.

– Конечно, ты можешь остаться, – сказал он. – Оставайся сколько захочешь.

– Это прекрасно, спасибо тебе, Стивен. А ты где? Я сейчас к тебе приеду.

– СЕЙЧАС?!

– За ключами. Если, конечно, ты не хочешь, чтобы я вышибла твою дверь пинком…

– НЕТ! Нет-нет-нет, не сейчас.

– Почему?

Он пробежался лапами по своему большому пушистому хвосту:

– Просто сейчас не лучшее время.

– А-а-а. – Прозвучало разочарованно. – Почему? У тебя там другая женщина или что?

– Это вряд ли. Нет, я просто, ну, снимаюсь сегодня.

– Ты снимаешься? Ну конечно, твой фильм! Криминальный триллер, да?

– Ага, он, – пробормотал Стивен, гадая, почему в эти дни каждая третья реплика у него выходит живой.

– Мистер Маккуин! – прокричал из дверей помощник режиссера. – Пожалуйста, «Десять зеленых бутылок»!

– Что это было? – спросила Нора.

– Ничего… Слушай, я лучше пойду. По графику я тут только до пяти. Я тебе позвоню попозже, назначим место встречи, где-нибудь ближе к шести. Я дам тебе ключи и адрес, а потом встретимся уже там, после спектакля.

– Хорошо.

– И, Нора, не принимай все это так близко к сердцу, сделай себе кофе и иди поспи, а вечером все обсудим, хорошо?

– Звучит отлично.

– Все устаканится, Нора, я тебе обещаю.

– Ага, да, увидим…

– И… Нора?

– Что?

– Мне очень, очень жаль.

– Почему? Вряд ли это твоя вина?

– Нет, но все равно.

– Спасибо тебе, Стивен.

– За что?

– За все, что ты сделал. Ты отличный друг, Стив. Я очень это ценю, правда.

Она повесила трубку. Стивен сполз по стене на пол. Была определенная неправедная гордость, жалкое ликование оттого, что Нора обратилась к нему в момент кризиса, пусть даже он сам и создал этот кризис, но он не стал задерживаться на этом ощущении. Кроме того, на другом конце коридора он увидел местных школьников, заходящих в студию под надзором Совы Оливии, на которую они взирали так скептически, как только могли.

Стивен считал, что при работе с детьми лучший и наименее неловкий метод взаимодействия – это уверенно оставаться в образе, поэтому он опять вставил в рот торчащие зубы и исполнил некий бодрящий беличий галоп за дверями студии, прежде чем войти и тут же увидеть ее.

Его дочь стояла сбоку, убедительно что-то доказывая приятелю, и Стивен проскользнул за ее спиной, наклонился, положил две огромные красные лапы ей на плечи и развернул ее к себе, так что его морда оказалась в считаных дюймах от ее.

– Сюрприз! – крикнул он и немедленно был ошеломлен тем, насколько долгим, громким и пронзительным может быть детский визг.

Ужасная правда

– Как будет по-французски «извини»?

– Не знаю. Мы пока еще не проходили «извини».

– Ладно, когда узнаешь, расскажешь мне?

Софи мрачно кивнула.

Она сидела на некотором расстоянии от отца в маленькой прокуренной артистической. Заваленная пепельницами, пластиковыми чашками и старыми бульварными газетенками комната казалась особенно грязной и неподходящей для ребенка, и Софи тоже это чувствовала, неловко ютясь на краешке оранжевого складного стула и тупо глядя в книгу. Из сострадания Стивену разрешили ненадолго вылезти из костюма, но времени на поправку грима не было, поэтому ему пришлось остаться с усами и круглой красно-коричневой маской посреди лица. Софи явно было трудновато смотреть на отца – и вполне оправданно.

– Значит, все эти дети из того самого Театрального кружка? – (Софи кивнула.) – И ты уверена, что не хочешь пойти со мной обратно и присоединиться ко всем остальным? – (Софи покачала головой.) – А я подумал, что было бы забавно: мы с тобой выступаем вместе, впервые. Наш совместный кинодебют. Мне кажется, может получиться весело.

– Это не весело, – буркнула в пол Софи. – Это тупо.

Стивен наклонился и погладил ее по колену:

– Это же просто игра, Софи. Я этим и занимаюсь. Это моя работа.

– Значит, это тупая работа!

– Нет, Софи, она не тупая. Не всегда, – тихо сказал он и искательно добавил: – Не говори «тупо», говори «глупо».

Софи зыркнула на него большими покрасневшими глазами:

– Но это не глупо, а тупо! Тупо, тупо, тупо…

– Софи…

– …тупо, тупо…

– Софи, не…

– …тупо, тупо, ТУПО!

Дверь артистической открылась. Помощник режиссера впустил в комнату Алисон и Колина – оба были в устрашающе тяжелых пальто и темных костюмах, и на мгновение Стивен поймал четкое ощущение, что его пришли навестить в тюрьме. Алисон взглянула на бывшего мужа, презрительно сощурилась, потом протянула руки к Софи.

– Иди сюда, моя маленькая, – сказала она, и Софи, понурившись, прошла через комнату в материнские объятия.

– Колин, – сказал Стивен.

– Стивен, – сказал Колин.

– Я случайно ее напугал – да, Софи?

Софи ничего не ответила.

– Колин, не мог бы ты вывести Софи и подождать меня в машине пару минут? – распорядилась Алисон спокойным, ровным, профессиональным тоном, и Колин взял Софи за руку и повел к двери. Она не оглянулась.

– Я позвоню тебе попозже, Софи, ладно? – сказал Стивен, но она уже ушла.

Алисон подошла и села на стул, который только что освободила Софи, подперла рукой подбородок и посмотрела на бывшего мужа ничего не выражающим взглядом, словно адвокат или прокурор, – он не понял. На ней была длинная черная юбка-карандаш, белая блузка, черный пиджак, и Стивена поразило, совершенно неуместно, какая она красивая.

– Что ж… хорошо выглядишь, Стив.

– Спасибо, Алисон. Ты тоже.

– Спасибо. – И одной рукой она разгладила юбку. – Просто, знаешь ли, ежедневная офисная одежда. То, что носят обычные люди.

– Наверное… Думаю, я ее немного напугал.

– Так могло бы показаться.

– Не понимаю почему. Персонаж на самом деле предполагался милым.

– Возможно, она была чуть-чуть… – Алисон помедлила, подыскивая слово. – Удивлена. Так это и есть твой большой фильм, о котором ты нам с Софи рассказывал? Трансатлантическая романтическая комедия? Главная роль?

– Нет, это другое.

– Понятно.

– Но здесь у меня тоже главная роль: Сэмми. Я белка.

– Верно. Белка Сэмми.

Он наклонился вперед, пробежался руками по волосам и вздохнул:

– Знаю, тебе это может быть неинтересно, но я и в самом деле очень, очень в этом хорош.

– Я уверена, Стив.

– В Восточной Европе я звезда. И мне нравится работать с детьми. Здесь нечего стесняться. Ты же сама знаешь: ты играла и в пантомимах, и в детских спектаклях.

– Да, знаю! – Алисон выглядела возмущенной. – Ничего нет плохого в том, чтобы делать фильмы и спектакли для детей, если только ты хочешь заниматься именно этим.

– Тогда почему ты не воспринимаешь меня всерьез?

– Не знаю, Стив. Возможно, из-за усов.

Они посидели молча пару секунд, щурясь друг на друга.

– Ты не считаешь, что я хоть сколько-нибудь хорош, да? – наконец спросил Стивен.

– Нет.

– Ладно, это, видимо, ты создаешь такое впечатление, Алисон. Я хочу сказать, если ты действительно думаешь, что я хорош, то почему не поддерживаешь меня?

– Погоди, Стивен. Извини, но мне кажется, ты меня не так понял. Я имела в виду – нет, я не считаю, что ты хоть сколько-нибудь хорош.

Минута молчания.

– Не считаешь?

– Нет. Нет, не считаю.

Еще минута.

– С каких пор?

Алисон закрыла глаза:

– С самого начала.

– Ого, постой-ка… Ты никогда не считала, что я чего-то стою?

Алисон пожала плечами:

– Извини.

– Ну… это всего лишь твое личное мнение.

– Нет, я так не думаю. Не думаю, что только мое. Я думаю, это объективное мнение. Никто не считает, что ты хорош.

– Никто?

– Никто.

Губы Стивена двигались, но слова не находились.

– Так погоди, все эти годы, что мы знакомы, ничего из того, что я делал, не было хорошо. Все было барахлом, я всегда был плох – ты это говоришь?

– Нет, не все абсолютно плохо, просто… и не хорошо. Прости.

– А как насчет «Вишневого сада»?

– Мне он не нравился, Стив.

– Тот эпизод из «Отделения скорой помощи»?

– Ничего особенного.

– «Под сенью млечного леса»?

– Акцент тебя немного подвел.

– Бенволио в «Ромео и Джульетте»?

– Бенволио как Бенволио – никто не замечает Бенволио.

– Ты говорила, что я был там лучшим!

– Ну, это была очень, очень плохая постановка, Стив.

– Тогда как насчет… я не знаю… «Годспелла»?

– О’кей, а) это было девять лет назад, б) нет, ты не был особенно хорош, в) это чертов «Годспелл», Стивен.

– Понятно. Ты говоришь так жестоко, чтобы быть доброй или просто из жестокости?

– Я говорю тебе это, потому что ты мне небезразличен.

– Что ж, мне было бы отвратительно думать, что ты хочешь ранить меня и ранишь, Ал, – сказал Стивен, с удивлением и некоторым ужасом ощущая, как внутри его закипает злость, даже ненависть – та же самая, какую он ощущал в конце их брака. И изо всех сил стараясь сохранять ровный тон, он сказал: – Извини, Алисон, но тебе придется объяснить это несколько более развернуто.

Лицо Алисон чуть смягчилось. Она вздохнула, наклонилась вперед, так чтобы их лица сблизились, потом сжала руки и тихо заговорила:

– Когда мы с тобой впервые сошлись, полные оптимизма, восторга и всего такого прочего, ты обычно говорил это мне, чаще в легком подпитии. Ты говорил, что ключ к счастью – найти то, в чем ты самый лучший, то, чем больше всего любишь заниматься, и держаться за это, как бы трудно ни было, и делать это на пределе своих способностей. И я помню, что действительно восхищалась тобой и, да, на самом деле любила тебя за это.

– Но теперь ты не согласна?

– Вовсе нет. Нет, я полностью согласна. Я считаю, это прекрасная философия: найти то, в чем ты хорош, и вкладывать в это всю душу. Но, Стивен, это не оно. Я смотрю на тебя и не вижу человека, который нашел секрет счастья. Испуганного, разочарованного, ожесточенного – да, вижу, но не счастливого. И все это потому, что ты не живешь в реальном мире, Стивен. Все бы ничего, если бы ты был моложе, но тебе нельзя просто ждать, надеясь на какое-то чудо, на то, что твоя судьба переменится. Так не бывает – разве только в кино. Ты не можешь винить судьбу. Она не меняется сама, только если ты сам ее меняешь. Тебе нужно взять жизнь в свои руки. Сделать что-нибудь разумное хоть раз.

– Разве тебе не надо ехать отвозить Софи?

Алисон встала и принялась рыться в кармане пиджака, что-то ища.

– Почему бы тебе не прийти ко мне в офис, Стивен? В рекрутерских агентствах…

– Ты же не собираешься дать мне свою визитку?

– Есть люди, с которыми ты можешь поговорить, они могли бы тебе что-нибудь посоветовать.

– Пожалуйста – пожалуйста! – не предлагай мне свою визитку…

– Ты можешь переучиться. У тебя хорошо с техникой, со всякими творческими вещами, с детьми. Дети любят тебя.

Он смотрел на карточку в ее руке:

– Нет. Извини, спасибо за предложение, но нет.

Помощник режиссера просунул голову в дверь:

– Извини, Стив, ты нам очень скоро понадобишься в костюме.

– Хорошо. Пять минут.

Они немного постояли молча, прежде чем Алисон убрала карточку обратно в карман.

– Ладно. Я лучше пойду, – сказала она, поднимаясь и оглаживая юбку тренированным профессиональным жестом. Проходя мимо Стивена, она не смогла поднять на него глаза.

– Алисон?

Алисон остановилась в дверях и повернулась к нему. Глаза ее были мокрыми и красными.

– Ты ошибаешься, – сказал Стивен спокойным уверенным тоном. – Я знаю, ты привыкла оказываться правой, но на этот раз ты ошибаешься. Я хорош в этом – на самом деле, очень, очень хорош. И я собираюсь доказать тебе это – тебе и Софи – и сделать так, чтобы Софи мной гордилась. Причем скоро. Будь готова, потому что, клянусь тебе, сейчас это может случиться в любой день.

Алисон посмотрела на него долгим взглядом, покачала головой и сказала:

– Надеюсь, ты прав, Стивен. Правда надеюсь. – Потом она повесила голову, отвернулась и закрыла за собой дверь.

«Короткая встреча»[34]

Они с Норой договорились встретиться у «Бургер кинга» на вокзале Виктория в шесть часов – в месте, которое он помнил со вчерашнего вечера. Прямо как в кино, он возвращался на место преступления.

Съемки неизбежно затянулись, и когда Стивен наконец вывалился, совершенно отупевший, из студии, было пять тридцать. Как по заказу, небеса разверзлись, выпустив здоровенные маслянистые капли серого дождя, которые жгли ему глаза. Опьяненный собственным могуществом, Фрэнк настоял, чтобы компания наняла машину для доставки главного актера в театр, но Стивен очень долго не мог найти ее на парковке, и к тому времени, когда плюхнулся на заднее сиденье, он уже весь вымок. Стивен попросил водителя отвезти его на вокзал Виктория и скорчился на сиденье; с него ручьем текла дождевая вода, и он отчаянно скреб лицо зажатой в кулаке биоразлагаемой втулкой от рулона туалетной бумаги, пытаясь убрать остатки грима, нанесенного до мехового капюшона в виде головы белки. Взглянув на свое отражение в зеркале заднего вида, Стивен заметил, что в центре лица у него вдруг появилось идеально круглое родимое пятно. Он скатал остатки туалетной бумаги в плотный влажный шарик и скреб себя до тех пор, пока она не раскрошилась ему на колени. Глубоко дышать не получалось, и грудь у него спирало: либо от стресса из-за всего случившегося в этот день, либо от начинающегося воспаления легких.

Через полчаса они подъехали к вокзалу Виктория. Телефон Норы оказался выключен, и Стивен испугался, что может не встретиться с ней, но когда привстал, чтобы выйти из машины, водитель обратился к нему:

– ‘Звините, сэр?

– Мм?

– М’жно ваш автограф? – Он протянул Стивену ручку.

Стивен тупо уставился на ручку в водительской руке. Так вот что это за чувство, подумал он. Его раньше никогда не узнавали, но, возможно, у водителя были дети – поклонники Белки Сэмми. Или, может, это из-за его обреченного Курьера-Астматика, или Человека из банка, или Второго Мальчика по Вызову, Третьего Бизнесмена, жертвы ограбления. Возможно, Алисон ошиблась, и кто-то заметил его Бенволио в конце концов. «Можно ваш автограф?» Он посмотрел на выжидающую улыбку водителя. Это было первое доброе слово, сказанное ему за весь сегодняшний день. Стивен скромно улыбнулся и уселся обратно:

– Конечно, буду более чем счастлив. Для кого его подписать?

– Простите, сэр?

– Автограф. Для кого его подписать? Для ваших детей или как?

– Просто ваше имя, сэр. Это для накладной.

Стивен кивнул, взял ручку и папку, расписался на счете и поспешил прочь от машины искать Нору.

Идея встречи на вокзале всегда выглядела романтичной, как будто в ней сохранялось меланхолическое черно-белое очарование, словно эпизод из старого кино. Но вокзалы с тех пор сильно переменились, и стоящая у «Бургер кинга» Нора выглядела затравленной и встревоженной. Она стояла, прислонившись спиной к той самой телефонной будке, откуда Стивен звонил вчера вечером, поверх черного платья на ней было длинное черное пальто с поднятым воротником. Нора беспокойно озиралась на толпы мокрых хмурых пассажиров, не убирая с лица прилипшую влажную челку. Неподалеку школьный духовой оркестр играл «In the Bleak Midwinter», вдалбливая его в голову всем окружающим.

– Извини, опоздал, – выдохнул Стивен.

– Все нормально. – Нора умудрилась выдавить улыбку. – Спасибо, что пришел.

Она обняла его за шею одной рукой и прижалась щекой к щеке. На секунду его окатило тревогой, что фигурка Джоша может по-прежнему валяться в мусоре на полу телефонной кабины позади Норы, но, к счастью, вчера вечером там подмели. Стивен повернул голову, чтобы взглянуть на Нору. Она казалась измученной: глаза красные, от нее несет виски, а на носу – он это заметил, поскольку ее лицо было всего в дюйме от его, – начинает формироваться маленькое красное пятнышко. Стивен ощутил неодолимое, всепоглощающее желание наклониться и поцеловать ее и был поражен и восхищен, когда Нора внезапно твердо взяла его лицо в ладони, притянув еще ближе, внимательно его изучая. С мощным, словно удар животом о воду, приливом радости он понял, что она сама собирается поцеловать его. Какой-то глубоко закопанный рефлекс заставил его быстро облизать губы в предвкушении. Положи руку на теплый изгиб красивой спины, наклонись и…

– Что за ерунда у тебя с лицом? – спросила она.

– С лицом?

– С лицом. Оно все коричневое с красным.

– Правда? – переспросил он, яростно протирая лицо мокрым рукавом пальто.

– Ты выглядишь так, будто тебя долго били по носу.

– Нет, не били. Во всяком случае, пока…

– Что это значит?

– Ничего, ничего, это грим. – И он начал тереть щеки обеими ладонями одновременно, немного застряв в образе. – Это для той штуки с полицейским-снайпером, где я снимался сегодня. Ну, такой камуфляж. Понимаешь, обычные крутые дела…

Она пригляделась повнимательнее, ухватилась за что-то, дернула и показала – толстая синтетическая черная нить.

– Это… это ус?

– Не-е-ет, – грустно рассмеялся он, забирая у нее нить и бросая на пол. Лучше сменить тему. – Как ты себя чувствуешь?

– О, ну знаешь, учитывая, что мой брак распадается под прожекторами прессы, достаточно хорошо.

– Ты с ним говорила?

– Нет. Ну, коротко. Я велела ему валить куда подальше и оставить меня в покое, правда, не совсем этими словами. – Она улыбнулась, и повисла краткая пауза. – Эй, а ты не опоздаешь на спектакль?

– Вовсе нет. Итак, у тебя есть адрес, вот ключи. Следующий поезд идет с седьмой платформы через три минуты, потом возьмешь такси от станции Клэпхем-Джанкшен, хорошо? Прямо до дверей. Там могут болтаться какие-нибудь дети, выкрикивать оскорбления и все такое, но не пытайся им отвечать, просто игнорируй, они того не стоят.

– Хо-ро-шо.

– Тебе нужны деньги на такси?

– У меня есть деньги.

– Когда доберешься, просто закрой дверь, положи ноги повыше и расслабляйся, посмотри какое-нибудь старое кино. Там на полке диски и кассеты. Я вернусь где-нибудь через три-четыре часа. Пользуйся всем, что найдешь, не то чтобы там много можно найти. Не трудись искать холодильник, его нет. Был, но умер, и скоро я достану новый, но молоко на подоконнике, а внизу есть заведение с жареными цыплятами, если ты наберешься дерзости и рискнешь. Там еще делают копченые ребрышки, хотя, боюсь, качество их неизвестно. Честно говоря, на твоем месте я бы воздержался. Я привезу что-нибудь, когда приеду.

– Спасибо за все, Стивен. Ты звезда.

– Ну, не звезда… – запротестовал он, но Нора обхватила его поперек груди, даря опьяняюще нежное объятие, и они так постояли секунду – Стивен вдыхал запах шампуня и дыма от ее мокрых волос и сырой шерсти от пальто.

После событий долгого ужасного дня это ощущалось как истинное блаженство. Он закрыл глаза и тоже обнял ее. Школьный духовой оркестр теперь издевался над «Jingle Bells», и даже при этом Стивен был бы счастлив так и стоять, но вокзальные часы уже показывали восемнадцать двадцать пять.

Он прижался губами к ее макушке и сказал:

– Мне пора идти. Что-нибудь передать Джошу?

– Передай ему, чтобы развлекался сам с собой.

– А кроме этого?

– Больше ничего.

– Ладно, передам.

Она отпустила его и посмотрела на него снизу вверх:

– Не надо. На самом деле ты мог бы вообще ничего ему не говорить? Ни что мы общались, ни где я сегодня ночую? Не то чтобы я пытаюсь его наказать или что-то вроде того – ладно, не только это. Просто в данный момент я не особенно хочу его видеть или с ним разговаривать. Ты же знаешь, каким убедительным он может быть – эти телячьи глазищи, надуется еще, и весь такой страстный и искренний, и, ну, я бы хотела позлиться на него еще некоторое время. Пусть это будет наш секрет.

– Хорошо. Наш секрет. – Потом Стивен сжал ее ладони, повернулся и побежал против волны желающих уехать обратно к станции метро.

Человек-невидимка

– Знаешь, если во всем Лондоне есть больший мудак, я хотел бы на него посмотреть, Стив. Правда, очень хотел бы.

Джош Харпер сидел на краю кушетки в своей белой рубашке с пышными рукавами, обхватив руками голову, бледный, с красными и припухшими глазами, – все равно красивый, но явно потрясенный, как будто только что вернулся из гибельной кавалерийской атаки. – Надо было послушать тебя. О чем я только думал, Стив? Во что играл? – Он начал колотить себя по голове кулаками. – Тупица, тупица, тупица, тупица, тупица, тупица…

Стив подумал, не стоит ли его обнять, пусть даже только чтобы он прекратил бормотать «тупица», но решил, что, весьма возможно, это будет выглядеть лицемерно. Вместо этого он наклонился вперед и сжал колено Джоша:

– Так ты с ней поговорил? – наконец спросил он.

– Всего минуту. Она сказала, что уедет к друзьям на пару дней. Бог знает к кому. У нее нет здесь никаких друзей, только те, с кем она познакомилась через меня. Эй, а ты не знаешь, где она?

Она сейчас у меня дома, в моей квартире, ждет меня…

– Конечно не знаю, – ответил Стивен.

Джош секунду пристально смотрел на него, потом снял чайную ложку с горлышка вчерашней бутылки шампанского, налил на пару дюймов в свою кружку, осушил ее одним глотком и поморщился, хотя шампанское существует вовсе не для этого.

– В любом случае она не хочет меня слушать. И я ее не виню. Господи, Стив, надеюсь, что хоть тебе никогда не придется проходить через что-то подобное.

– Ну, ты знаешь, когда я разводился…

– Крики, вопли, швыряние вещами, – продолжил Джош. – В один момент она рыдает, в другой сыплет оскорблениями. А когда я попытался объясниться, вот тогда она совсем с ума сошла: раздолбала все мои штуки из «Звездных войн», прямо крушила их.

– Ты не говорил ей что-то из того, что мне втирал, а, Джош?

– Из чего?

– Ну, ты помнишь: про гиперсексуальность и всякую там заниженную самооценку.

Джош немного сконфузился:

– Ну да, наверное, я про это упомянул. – (Стивен, не скрываясь, поморщился.) – Она с ума сошла, Стив. Я бы ничего не сказал, но некоторым вещам там двадцать пять, тридцать лет, вполне себе антиквариат, а она просто швыряла их по всей спальне! Мой «Тысячелетний сокол» разбился, просто совершенно в говно…

– Пятиминутная готовность, – сообщил голос из громкоговорителя. – Мистер Харпер, это ваш пятиминутный вызов. Пять минут, пожалуйста.

– …еще мы должны были ехать в отпуск, вскоре после того, как спектакли закончатся. Две недели в Сент-Люсии. Этого не будет. Я, наверное, не смогу получить задаток обратно. – Он снова потянулся ко вчерашнему шампанскому и налил себе в кружку.

– Это хорошая идея, Джош?

– Не говоря уже о премьере «Ртутного дождя» в следующее воскресенье! Что же мне делать, Стив?

– Взять вместо нее Абигейл Эдвардс? – предложил Стив. Джош презрительно скривился. – Извини, не смешно. Кстати, а ты поговорил с Максин?

– Я попытался, но она только запустила в меня дорожным утюгом. Кажется, все женщины в эти дни делают одно и то же, Стив: бросают всякой хренью мне в лицо. – Он внезапно остановился, не донеся кружку до рта. – Знаешь, я бы не удивился, если бы она все это и подстроила.

– Это полная ерунда-а-а… – заявил Стивен со своим фирменным деланым смешком на «а-а-а».

– Да? Я не так в этом уверен. Эти папарацци явно ждали, когда выйдем мы.

Спокойно. Не говори так, будто защищаешься.

– У тебя просто паранойя. Вокруг таких мест всегда болтаются фотографы.

– Вокруг этого нет, потому мы туда всегда и ходим. К тому же это именно такая подлая, мстительная штука, которую могла бы сделать Максин. Только в чем смысл обвинять ее? Это моя вина. Я такой тупой. Тупица, тупица, тупица… – Джош скорчился и сплел пальцы за головой, давя себе на шею, как будто пытался продавить себя сквозь пол. Стивен положил руку ему на плечо:

– Как думаешь, ты в порядке, чтобы играть сегодня спектакль?

Джош посмотрел на него и нахмурился.

– Конечно в порядке! – рявкнул он, сбрасывая руку Стивена. – Не волнуйся, Стив, приятель, ты все равно получишь свой Звездный Час.

– Я не это имел в виду.

– Не имел? А выглядело так, будто ты уже готов прыгнуть в мою могилу, парень.

– Вовсе нет.

– Не потей так, мальчик Стиви, сделка в силе.

– Я говорил не об этом…

– Ты все равно получишь свой шанс, три спектакля, с восемнадцатого, как мы и…

– Джош, блин! Может, раз в жизни заткнешься и послушаешь, когда кто-то другой говорит?

Челюсть Джоша отвисла, обрисовав идеальное «О», как будто ему только что двинули в лицо, и эффект был столь отрадный, что Стивен задумался, не стоит ли еще и в морду ему дать.

Уверившись, что завладел вниманием Джоша, он продолжил:

– Я говорил не о нашей «сделке», которая, кстати, изначально не предполагалась такой, если помнишь. Конечно же, ты должен пойти и отыграть спектакль сегодня. Я просто хотел… посочувствовать, и все. Я пытался помочь.

– Да. Конечно, ты прав. – Джош откинулся на спинку стула и запустил руки в волосы. – Извини, дружище, я просто немного на взводе, вот и все.

– Ясное дело, на взводе. И да, возможно, среди публики будут какие-нибудь журналисты. Ну и что? Ты просто выходишь и делаешь свою работу. Это же главное, так? И на хрен их всех!

– Именно – на хрен! – Джош схватил Стивена за руку и сжал ее.

Стивен положил ладонь на плечо Джоша и тоже сжал его, и они постояли так немного, словно старые добрые друзья, пожимая друг другу конечности, пока громкоговоритель не начал шипеть и щелкать.

– Первые, пожалуйста, на сцену. Это ваш вызов на сцену. Мистер Харпер, пожалуйста, на сцену, это ваш вызов.

Стивен ткнул Джоша в плечо, и Джош ткнул его в ответ.


Одно стало мгновенно ясно об игре Джоша сегодня вечером: он явно выкладывался на полную катушку. Неприятности мало того что не испортили представления, а, наоборот, улучшили его, придав игре Джоша больше драйва. Было много рыданий и выразительного потения, куча воплей с разинутым ртом и влажными глазами, множество чувств, застрявших в горле, так что слова звучали, будто лорд Байрон подавлял отрыжку. Однако это, судя по всему, тоже отлично работало. Через сцену от Стивена, в левой кулисе, стояла Донна, зав. постановкой, и плакала. Стивен раньше полагал, что она родилась без слезных протоков или, по крайней мере, заклеила их скотчем, но вот она стоит напротив, и слезы катятся по ее щекам, и она вытирает глаза уголком черной кожаной жилетки. Даже Максин, брошенная женщина, а как известно, нет ничего страшнее брошенной женщины, не осталась равнодушной. В результате еще меньше людей, чем обычно, заметили, как Стивен прошел (как призрак), открыл дверь (как призрак), поклонился (мрачно и торжественно), закрыл дверь (медленно), ушел (быстро). Стивен ощущал почти материальное напряжение публики, и, конечно же, был долгий, тянущийся, словно искра, ползущая по запалу, момент, когда Стивен и Джош стояли бок о бок в кулисах. Когда начались овации, это было оглушительно. Джош картинно чуть пожал плечами, будто говоря Стивену: «Я тоже потрясен своей волшебной силой», – затем исполнил привычный пируэт ныряльщика с вышки, прежде чем выйти на сцену и опять получить все, что ему причиталось.

Стивен вернулся в свою гримерку задолго до того, как иссякли аплодисменты. Он натянул пальто, незаметно проскочил мимо гримерки Джоша, сейчас переполненной друзьями и поклонниками, невидимкой прошел мимо журналистов, фанатов и охотников за автографами, любопытных прохожих и папарацци, жаждущих реванша. Он поплотнее запахнул пальто и, совсем уж неприметный, поспешил домой, где его ждала жена Джоша.

Диазепам

Почти сразу он понял: случилось нечто ужасное.

Некоторое время он стоял на улице, давя на кнопку звонка. Когда ответа не последовало, Стивен отошел к самому краю тротуара и стал кричать в тускло освещенное окно, чтобы его услышали сквозь шум машин на мокрой улице. Ничего. Он снова крикнул «Нора!», пытаясь не обращать внимания на смешки посетителей «Айдахо фрайд чикен», потом вернулся к своей двери, достал телефон, набрал Норин номер и шепотом выругался, когда его переключили на ее ящик голосовых сообщений. Не видя иного выбора, он глубоко вздохнул и позвонил в дверь миссис Доллис.

Миссис Доллис с опаской высунула голову из окна:

– Брысь отседа!

– Здравствуйте!

– Я сказала, брысь, вы слышали? Чертовы дети.

– Миссис Доллис, это…

– Валите отседа.

– Миссис Доллис, это я, это Стивен, мистер Маккуин. С верхнего этажа.

– Одиннадцать часов ночи!

– Я знаю. Извините, пожалуйста, миссис Доллис, просто я не могу попасть в квартиру.

– Нет, можете.

Стивен шепотом выбранился.

– Правда не могу, миссис Доллис.

– Тогда почему я слышу ваш телевизор сквозь потолок?

– Там есть другой человек, миссис Доллис.

– И кто же это в вашей квартире? Не взломщики…

– Друг. Я дал ключи другу.

Она нахмурилась, глядя на него сверху вниз:

– Вы не имеете права давать ключи кому попало, вы же знаете.

– Я знаю, миссис Доллис, и я их дал не кому попало. Она мой хороший друг.

– Тогда почему она не открывает дверь? Раз такая хорошая…

– Это-то я и хочу выяснить.

Миссис Доллис потребовалось до смешного много времени, чтобы открыть дверь.

– Лисы снова приходили к бакам…

– Давайте не сейчас, миссис Доллис.

Стивен протиснулся мимо нее и прогрохотал четыре пролета до своего этажа. Дверь была заперта. Он бешено заколотил по фанере, в груди у него все сжималось от паники.

– Нора? Нора, это я, ты там? Нора! Открой дверь…

Никакого ответа – только полоска мерцающего света из-под двери да рев звуковой дорожки к фильму. «В джазе только девушки» – узнал Стивен. Он повернулся и побежал вниз по ступенькам, постучал в дверь миссис Доллис и, пока ждал, качался с пятки на носок. Наконец она открыла дверь, и из ее квартиры мощно пахнуло уксусом и жареным луком.

– А теперь что?

– Мне нужен запасной ключ, миссис Доллис.

– Почему?

– Потому что моя подруга не открывает дверь.

– Почему?

– Я НЕ ЗНАЮ ПОЧЕМУ, ПОНИМАЕТЕ? ПОЭТОМУ МНЕ И НУЖЕН КЛЮЧ!

Миссис Доллис оскалилась:

– Не говорите со мной таким тоном, молодой человек.

– Конечно, простите, я очень извиняюсь, но мне и правда нужен запасной ключ, как можно скорее.

Миссис Доллис нахмурилась и наконец попятилась в свою квартиру за ключом, оставив Стивена мерить шагами коридор, сходя с ума, прокручивая ужасные параноидальные фантазии о том, что он может обнаружить в квартире. Куча образов из кино скакала в его голове.


Панорама на камин, где лежит записка, предельно крупный план на пустую бутылочку из-под таблеток, выкатывающуюся из руки на пол…


Он выхватил ключ у миссис Доллис, развернулся и поскакал вверх по лестнице, через три ступеньки, сунул ключ в замок и вошел.

Нора, свернувшись калачиком, лежала в своем черном платье на диване, в мерцающем сером свете от большой кинокартинки на стене: «В джазе только девушки», сцена на яхте между Кертисом и Монро. Нора, наверное, могла и просто спать, если бы не тот факт, что она лежала на телевизионном пульте – звук был настолько оглушителен, что тряслись колонки, но она не двигалась. Стивен мягко приподнял Норину голову, чтобы достать пульт, и отключил звук, потом встал перед ней на колени, тут же ощутив в ее дыхании запах виски и заметив торчащую из-под дивана пустую бутылку и остатки двух изорванных сигарет на кофейном столике.

– О боже, боже, боже, боже мой! Нора, ты меня слышишь? Нора, проснись…

Он придвинул лицо еще ближе и ощутил на щеке ее горячее кисловатое дыхание. Макияж размазался вокруг глаз, будто синяки, от нее пахло потом, выпивкой и старыми духами.

– Нора, ты меня слышишь? Если слышишь, открой глаза.

– Кто это? – пробормотала она, еле разлепляя губы. – Это Джош?

– Нет, Стивен. Это я, Стивен.

– Приве-е-ет, Стивен. Что ты здесь делаешь?

– Я здесь живу, Нора. Помнишь? Ты как? Как ты себя чувствуешь?

– Я? Лучше нек’да. Су-у-упе-е-ер. Эй, а Джоши с тобой?

– Нет.

– А где тогда Джоши?

– Не знаю, Нора.

– Он с ней?

– Нет, не с ней.

– Он здесь?

– Нет, его здесь нет.

– ПРЕКРАСНО! ПРЕКРА-А-А-АСНО-О-О! Я никогда, никогда больше не хочу его видеть – этого подлого, лживого, ублюдочного красавчика…

– Нора…

– …этого предателя, симпатягу-сукина-сына…

– …ты можешь сесть, как думаешь, Нора?

Она улыбнулась и закатила глаза:

– Ой, вря-а-ад ли.

– Но может, попытаешься?

– Нет!

– Я правда думаю, что ты должна…

– Нет!

– Пожалуйста?

– Пр’сто даймепспа-а-ать, а? Я хочу заснуть обратно, пожалуйста… – И снова Стивен увидел, как ее глаза закрылись, и почувствовал, что ее тело виснет мертвым грузом на руках.

– Нора, послушай меня, ты что-нибудь принимала? Ты должна сказать мне: ты принимала какие-нибудь пилюли, какие-нибудь лекарства?

– Зачем?

– Просто скажи мне, Нора.

– Я не знаю. Только обычное…

– Что обычное? Нора? Нора? Алло? Нора!

Она опять отключилась. Стивен опустил ее обратно на диван, оглядел комнату в поисках ее сумочки и вывернул содержимое на пол: пачки липких влажных салфеток, тюбики помады, тампоны, щипчики, зубная щетка, штопор, остатки туалетной бумаги, коктейльный бумажный зонтик, огромная связка ключей, крошечный швейцарский ножик, коричневая пластиковая бутылочка с пилюлями – там осталось три штуки на дне. «Диазепам, – гласила выцветшая этикетка. – Не смешивать с алкоголем». Он зажал бутылочку в руке, добрел обратно и встал на колени перед Норой. Ни по какой другой причине, только потому что видел это в кино, он осторожно приподнял ей веко – радужка была на месте, она подрагивала, но выглядела вполне нормальной, а зрачки были расширены, но он не знал, хорошо это или плохо. Большую часть навыков первой помощи Стивен приобрел во время съемок в «Отделении скорой помощи», но он смутно подозревал, что тут ему попался один из тех сценариев, где необходимо бить по лицу. Он мягко положил руку ей на щеку, как будто прицеливаясь, поднял руку, опять придвинул, еще и наконец резко опустил.

– Оййй! Какого хрена?.. – завопила Нора и крепко врезала ему по уху.

– Оййй! – отозвался Стивен.

– Эй, ты же это начал, грязный ублюдок, – простонала она и попыталась ударить его еще раз.

По счастью, второй удар оказался неудачным и только мазнул его по макушке. Он схватил Нору за запястья и почувствовал, как энергия вытекает из ее тела: она упала обратно и закрыла глаза.

– Нора, мне нужно кое-что узнать.

– Что еще?

– Эти пилюли, диазепам – сколько ты приняла?

– Какого черта ты… О, дошло, ты думаешь, я пытаюсь себя угробить, да? Из-за разбитого сердца и старины Джоши…

– Мне просто нужно знать.

– Что там сказано на бутылке, доктор Стив?

– Принимать по одной за полчаса до сна.

– Вот, столько я и приняла.

– Только одну?

– Одну, может, две.

– Может, больше двух?

– Я не помню! – Она подтащила подушку и закрыла ею лицо. – Теперь, ради всего святого, Стивен, просто иди спать и дай поспать мне.

Он отобрал у нее подушку:

– Тебе нельзя спать, пока нельзя. Давай я сделаю тебе кофе.

– Я не хочу кофе.

– Но ты выдула целую бутылку вискаря, Нора.

– И что-о-о? Я умею обращаться с выпивкой, в отличие от некоторых, кого я могу назвать.

– По крайней мере, сядь и немного поговори со мной. – Он уселся на диван, обхватил Нору за талию и привел в вертикальное положение. – Или можно посмотреть кино. – И он повернул ее голову к экрану, где как раз целовались Монро и Кертис. – Мне кажется, Кертиса сильно недооценивают как комика.

– Сти-и-ив Маккуин, – пробубнила она тихим и гадким голосом, утыкая палец ему в грудь. – Нет, это шутка. Что это вообще за придурочное имя? Твои родители, должно быть, имели против тебя что-то очень серьезное, мальчик Стиви…

– Давай посмотрим кино, – ответил он, старательно выдерживая ровный тон.

– Го-о-осподи, Стив, иногда ты можешь быть настоящим занудой, правда.

– Я просто пытаюсь помочь.

Теперь она прижалась к нему, устраиваясь в кольце его рук.

– Я знаю, Стив, только вся эта так называемая помощь, все это «всегда будь сла-а-авной», милой, лапочкой, милашкой, добрячкой, все это благопристойное поведение… Ну, я вот тебе скажу, это действительно может здорово действовать на нервы, представляешь? Прямо начинает бе-е-еси-и-ить. На самом деле, если сказать тебе честно, это может показаться чуть-чу-у-уть, немно-о-ого пррроти-и-ивным.

– Ты уверена, что не хочешь кофе?

И тут Нора внезапно отпрянула, переползла на другой конец дивана, повернулась, вытаращила на него глаза и проорала:

– ТЫ ЧО, НЕ СЛЫШАЛ? Я СК’ЗАЛА «НЕТ»! ИДИ НА ХРЕН, Стив, ничо странного, что жена сбежала от тебя!

Секунду-другую в комнате царило молчание, пока они сидели на разных концах дивана, сверкая глазами друг на друга в мерцающем сером свете. Слова прозвучали таким ударом, что Стивен даже приложил ладонь к лицу, а рот его открывался и закрывался, начиная выговаривать слова, которые сознание не позволяло ему произнести.

Нора вытерла слюну с уголка рта тыльной стороной ладони, потом повалилась обратно на диван, свернулась калачиком на боку, подоткнув платье под ноги, и плотно закрыла глаза.

– Да пошла ты, Нора, – сказал Стивен, словно самому себе.

– Эй. И ты пошел, мальчик Стиви, – тихо ответила она, но без убежденности и свернулась еще плотнее.

Стивен медленно встал, прошел на кухню и закрыл за собой дверь. В детстве, когда взрослые говорили: «Мне надо выпить», – он всегда недоумевал, что же они имеют в виду. Теперь он это знал. Слишком часто в последние дни он обнаруживал, что ему надо выпить. Более того, он вдруг позавидовал Нориному забытью. Возможно, если он тоже набухается и наестся колес, то ему полегчает. Внезапно это показалось не только разумным планом, но и абсолютной необходимостью; Стивен достал из шкафа бутылку водки, налил добрых три дюйма в стакан и добавил немного теплого выдохшегося тоника. Тут он увидел, что до сих пор сжимает в руке коричневый пузырек с пилюлями, и, совершенно не думая, к чему это может привести, отвернул крышку, сунул одну пилюлю в рот, а затем одним духом осушил стакан.

Налил еще дюйм водки.

Он услышал какой-то шум в соседней комнате, звук движения, затем внезапный грохот – такой звук может получиться, скажем, если тело падает с дивана. Стивен поборол искушение пойти помочь, остался где сидел и снова осушил стакан. Вскоре после этого послышался долгий болезненный стон, какой издает человек, только что упав с дивана, потом звук неуверенных шагов. Нора, на полусогнутых, показалась в дверях, ухватилась одной рукой за ручку, а другой за косяк. Губы ее были влажными, лицо совершенно белым, кроме темных пятен вокруг глаз, – выглядела она как актриса немого кино.

– Эй, – сказал Стивен, пытаясь говорить сурово. – Как ты себя чувствуешь?

– Просто… отвратно, – ответила она.

– Забудь об этом, мы все говорим то, что не…

– Нет, в смысле, меня сейчас, кажется, стошнит, – выпалила она и проковыляла в кроваво-красную ванную.

Свидетель[35]

Они втиснулись в крошечную ванную. Стивен мягко растирал Норину спину или убирал влажные волосы со лба. В другое время такая близость могла бы возбуждать, но всякую романтику и нежность сводили на нет остатки его злости и то, что Нору рвало в раковину, часто и обильно. Это продолжалось так долго, что Стивен даже принес два стула и впихнул их внутрь, чтобы дама могла блевать хотя бы с относительным комфортом.

В основном они молчали, и когда уже процесс вроде бы подошел к концу, Нора наконец хрипло сообщила:

– Мне нравится, что ты сделал с этим местом.

– Спасибо.

Она подняла голову от раковины:

– Ладно, кажется, это последнее.

– Будем надеяться.

Она откинулась на спинку стула и улыбнулась Стивену:

– Что ж, после всего сегодняшнего дерьма приятно видеть, что мы с тобой все равно умеем весело провести время.

– Как ты себя чувствуешь?

– Ох-ох, доктор Стив вернулся. – Она приложила ладонь к голове, потом к животу. – Я чувствую себя ин-те-ре-е-есно. Не волнуйся, я не буду просить твою зубную щетку. У меня есть своя, в сумочке.

Стивен сходил за ней, забрав с собой стулья, потом вернулся и смотрел из дверей, как Нора одной рукой усердно чистит зубы, а другой ищет сигареты, и подумал, что иногда она напоминает рафинированного шкипера рыболовного судна.

– Может, хочешь в душ? Немного освежиться?

– Пожалуй. Да, пожалуй.

Он прошел в ванную мимо нее и включил душ, потом вернулся в комнату, чтобы найти ей что-нибудь свежее переодеться. Он отыскал в шкафу чистую рубашку, спортивные штаны в мешке с выстиранным бельем и вернулся в затянутую паром ванную.

Ему тут же пришла на ум сцена из «Свидетеля», где Харрисон Форд, затурканный коп из Филадельфии, видит в ванной застенчивую вдову Келли Макгиллис из секты амишей и между ними повисает пристальный страстный взгляд. В данный момент страстного взгляда не получилось, по крайней мере, ему ничего такого разглядеть не удалось, поскольку Нора застряла в процессе снимания платья. Платье было то же самое, которое она надевала на день рождения Джоша, когда они впервые встретились: черное, старое, красивое, лоснящееся от носки на плечах и подоле, но она пыталась стянуть его через голову, не расстегнув пуговицы на плече. Что-то в этом было от ужимок прославленного фокусника, выпутывающегося из цепей: она стояла, полуприсев и сведя колени, – бледная, в красных пятнах, в несочетающемся белье и спущенных черных колготках – и пыталась одной рукой натянуть платье на подбородок, а другой, в которой держала горящую сигарету, не дать себе свалиться в душевую кабинку. Внезапно почувствовав себя немного амишем, Стивен рыцарственно попытался зафиксировать взгляд на полистирольной потолочной плитке.

– Помощь нужна? – спросил он, чтобы сообщить о своем присутствии.

– Кто-то выключил свет, Доктор, – хихикнула она из-под платья.

– О’кей, постой-ка. – Он шагнул вперед, как раз когда она качнулась к нему, хватая его за локти и толкая к стене. Так она недолго постояла, уже смеясь и прижимаясь к Стивену всем телом, пока он очень аккуратно пытался расстегнуть пуговицы изнутри.

– Ой! Волосы, волосы!

– Так стой спокойно.

– Я пытаюсь…

Пуговица отскочила, и Стивен зажал ее в ладони.

– Вот, получается. Подожди. – И он сильно потянул платье вверх обеими руками, надеясь, что она не услышит звук рвущейся ткани.

Через секунду Нора открыла сперва один глаз с размазанной вокруг косметикой, потом второй, но не отодвинулась от него, даже притиснулась ближе. Руки Стивена лежали на ее голой спине, теперь влажной от пара и пота, не давая упасть, их носы соприкасались, Норина подвздошная кость больно врезалась ему в низ живота. Они немного постояли так, застыв где-то между медленным танцем и скандалом.

Нора начала смеяться хрипло и пьяно.

– А это… увлекательно, – пробормотала она, теперь прижавшись щекой к его щеке.

– Определенно.

– Хочешь присоединиться ко мне? – прошептала она ему в ухо.

Его рука каким-то образом нашла путь под бретельку лифчика: ее кожа под пальцами была теплой и мягкой; у Норы изо рта пахло сигаретами, зубной пастой и виски – и чем-то еще, о чем он решил не думать.

– Я бы пригласила тебя на танец, но мои колготки вот-вот свалятся, – мурлыкнула Нора.

Со всей учтивостью, на какую только был способен, Стивен взялся сзади за резинку ее колготок и потянул вверх:

– Вот так.

– Премного благодарна, юноша. Ну так что – хочешь потанцевать?

– Танцы? Нет, я лучше предоставлю это тебе.

– О! – Нора надулась. – Ах так. Вот занудный кайфоломщик.

– Пожалуй, в другой раз.

– Ага, пожалуй. По-жалуй. – Она усмехнулась и медленно подмигнула одним испачканным глазом.

– Мне это забрать или ты хочешь в душ прямо с ней? – спросил Стивен, указывая на сигарету, которая сейчас дымилась возле душевой занавески.

Нахмурившись, Нора поднесла сигарету к лицу, зажав ее покрепче, и с любопытством осмотрела, как будто кто-то вставил ей эту штуку между пальцами без ее дозволения.

– Наверное, нет, – пробормотала она, пожала плечами, сунула сигарету в рот, потом передала ее Стивену, который сделал то же самое, отметив, что кончик чуть влажен от ее губ.

Теперь Нора смотрела на него пристально из-под тяжелых век, ее губы чуть припухли в пьяной пародии на соблазнительность, и, не зная, что бы сделать, Стивен наклонился и сунул пальцы под душ.

– Горячо? – спросила Нора.

– Немного. Хочешь, я сделаю похолоднее?

– Нет. Я люблю погорячее[36].

Стивен начал издавать свое фирменное гудение.

– Эй, Доктор, вы нервничаете?

– Почему бы мне нервничать?

– У вас раздуваются ноздри, Доктор.

– Да, это иногда случается. – Он поднял руку и сжал нос. – Извини.

– Не извиняйтесь, Доктор, мне это нра-а-а-авится. – Она плотнее прижалась к нему бедрами, и он ощутил внезапную острую боль в паху, как будто наткнулся на стол.

Глаза Норы теперь были закрыты, лицо приподнято к нему, и он понял, что почти точно может ее безнаказанно поцеловать. Стивен задумался: разве поцелуй – это то, за что можно ожидать наказания? В ситуации, надо признать, присутствовал некоторый нетрезвый эротизм, и хотя само по себе это было весьма неплохо, но шутка про «доктора» раздражала его, как и ощущение, что это вот дурманное соблазнение является, скорее, не проявлением невысказанного сексуального желания, а результатом коктейля из виски, пилюль и мести. Что же касается фразы «Я люблю погорячее»… Он решил, что слишком стар и слишком здравомыслящ, чтобы вот так тереться тазовыми костями. С некоторым усилием Стивен решил не целовать Нору – и его решение подтверждалось тем, что она сначала явно подавляла позыв к тошноте, а потом изменилась в лице и оттолкнула его в сторону, чтобы добраться до раковины.

– Ты в порядке? – спросил он, возвращаясь к роли доктора.

– Думаю, да. Думаю, наверное… я все-таки приму душ.

– И как думаешь, ты сможешь… сделать остальное сама?

– Думаю, да. Если нет, буду кричать.

– Ну… Ты знаешь, где я…

– Я знаю, где ты, – ответила она, поднимая голову от раковины и одаряя его измученной улыбкой.

Стивен улыбнулся в ответ, закрыл дверь, потом пошел и лег на диван, глядя, как проектор светит на белую стену, а там Монро сидит на пианино и поет: «I’m Through With Love» с выключенным звуком.


Нора появилась минут через пятнадцать, одетая в чистую рубашку, умытая, молчаливая и бледная – и заметно более трезвая, – держась за болящие ребра. Она улыбнулась и нахмурилась одновременно; понуро подошла к дивану и легла рядом со Стивеном, свернувшись калачиком. Так они лежали некоторое время, глядя на свет фальшивых углей в электрокамине, пока его одежда не промокла от ее влажных волос.

– Всякий раз, как я закрываю глаза, комната начинает кружиться.

– Тогда не закрывай.

– Но мне нужно. Я ужасно устала.

– Тогда просто полежи тут рядом со мной. И скоро тебе станет получше.

– Скоро?

– Рано или поздно.

Нора переменила позу и уставилась в потолок, положив ноги поверх ног Стивена.

– Это будут худшие двадцать четыре часа в моей жизни.

– В моей тоже. Ну, в первой пятерке.

Она посмотрела на него озадаченно:

– Почему?

– Как-нибудь потом расскажу.

Нора вздохнула и свернулась плотнее.

– Что мы будем делать, Стив?

– С Джошем, ты имеешь в виду?

– С Джошем. И со всем вообще.

– Сегодня вечером – ничего. Давай подождем до утра. Тогда и поговорим.

– Думаешь, утром что-нибудь станет лучше?

– Не лучше. Яснее – может быть.

– Почему ты так беспокоишься, Стив? – шепнула она.

– О чем?

– Обо мне. Почему ты со мной возишься? Что в этом для тебя?

– Совершенно не имею понятия.

Нора глубоко выдохнула и закрыла глаза, и Стивен наклонился к ней, чтобы видеть лицо. Два маленьких полумесяца зубной пасты подсыхали в уголках ее рта, и он ощутил внезапное желание стереть их большим и указательным пальцем. Нора, должно быть, почувствовала, что он на нее смотрит, потому что внезапно сменила позу, повернувшись лицом к нему.

– Сколько сейчас времени?

– Половина второго.

– О господи! – простонала она. – Полагаю, нам надо попробовать заснуть.

– Ладно. Тебе кровать, мне диван.

– Я знаю, мне следует спорить, но я слишком устала. – Она закрыла глаза. – Если только…

– Что?

– Если только не спать вместе. Я не имею в виду секс. Просто, ну, понимаешь – для тепла, хоть какого-то.

– Я не могу, Нора.

Повисла пауза, а потом она шепнула:

– Почему нет?

Конечно же, Стивен мог ответить, но, посмотрев на Нору, обнаружил, что глаза ее уже закрылись, а дыхание стало глубже и медленнее, и понял, что нет никакого смысла что-то рассказывать, пока она спит. Кроме того, у него свело ногу и бессовестно ее дергало, а это, полагал он, испортит момент. К тому же Нора начала похрапывать, издавая удивительно громкий пилящий звук, – храп рафинированного шкипера.

– Как-нибудь в другой раз, – тихо сказал он.

В фильме или пьесе в такой момент герой поднял бы даму на руки и нежно отнес в постель, не разбудив, но в реальности казалось весьма вероятным шарахнуть ее головой о кофейный столик, так что Стивен положил руку Норе на лоб и прошептал на ухо:

– Пойдем в кровать, – и довел ее до кровати.

– Теперь мне можно поспать? – пробормотала она.

– Можно.

Улегшись одетым на диван, Стивен натянул на плечи пальто, бросил еще один взгляд на Нору и погрузился в сон, глубокий, словно наркоз.

Нереализованное сексуальное напряжение

Стивен проснулся на следующее утро от запаха собственных подмышек.

Он убрал подушку с лица, сел и посмотрел на Нору. Она лежала на спине и казалась очень белой и хрупкой, ее мобильник был прижат к уху. Стивен молча наблюдал, как она нахмурилась, вздохнула, стерла сообщение, снова послушала, снова нахмурилась, снова вздохнула, опять стерла…

– Что там? – спросил он.

– Просто проверяю пропущенные вызовы.

– Два были мои.

– А остальные сорок три?

– О! Как он?

– Ну, первые пять или шесть были с мольбами о прощении, потом он переключился на злость, потом начал ныть, потом оправдываться, потом оскорблять, а под конец он взял… да, пожалуй… саркастический тон… В общем, трудно сказать. Говорит он так, будто нажрался, или под кайфом, или вроде того. Я заперла его снаружи без ключей, поэтому бог знает, откуда он звонит. – Она отключила телефон и сползла пониже на кровати. – Звучит все это довольно плохо. Подозреваю, нужно ему позвонить.

– Да, но… не прямо сейчас.

– Нет, не прямо сейчас. – Нора со стоном перевернулась на бок лицом к Стивену. – В общем… я должна извиниться. По крайней мере, за те фрагменты, что помню. Прости меня, я не бывала такой пьяной со дня своей свадьбы.

– Тебе не обязательно извиняться.

– Но я должна хотя бы попытаться объясниться. Однако тебе придется подойти сюда. Я собственных ног не чую.

Стивен встал, прошел к кровати и лег рядом с Норой.

– Дело в том, что мне было грустно, а выпивки оказалось слишком много. Я пыталась утопить в ней свои печали и, видимо, слишком долго продержала их под водой. Я бы не хотела, чтобы ты думал, будто это было что-то более… мелодраматическое. Хорошо?

Он взял ее за руку:

– Ведь была не только выпивка, так?

– Я просто хотела хоть ненадолго забыться. Ты же можешь это понять?

– Думаю, да.

– Значит… вопрос закрыт?

– Если хочешь.

– Хочу.

– Ладно, тогда вопрос закрыт.

Нора толкнула его плечом и наклонилась чуть вперед, чтобы посмотреть на него:

– Нам нужно поговорить о чем-нибудь еще?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, у меня какие-то загадочные синяки на бедрах, и есть нехорошее подозрение, что я могла их заработать, бросаясь на тебя.

– Было дело.

– Что ж, тяжко тебе пришлось. Какая-то зареванная, костлявая старая кошелка пускает на тебя слюни…

– Ну, в обычной ситуации я не возражал бы, просто время не самое удачное.

– А между нами что-нибудь было…

– Я помог тебе подтянуть колготы, но и только.

Она вся скривилась и заткнула уши пальцами:

– Ужасное слово. «Колготы» – ужасное слово.

– Извини, «колготки».

– «Колготки» гораздо лучше. Значит, насколько я понимаю, ты нашел меня совершенно неотразимой.

– Ну да, нашел и нахожу. Но ты была немного пьяна, а есть определенные правила насчет таких штук. И, кроме того, я немного опасался, что тебя может стошнить прямо на меня…

– О боже…

– …и, конечно, ты замужем…

– Не так уж надежно, как ты заметил.

– …и, кроме того, если честно, я был еще немного зол на тебя.

Нора поморщилась:

– Хочешь рассказать мне почему?

– Ну, просто ты мне врезала.

– Правда?

– Угу.

Она села прямо, взяла его за подбородок и принялась рассматривать лицо:

– О господи, куда?

– В ухо. Я первый тебя ударил по лицу, но это было в медицинских целях.

– Ну, может, и я тебя стукнула в медицинских целях?

– Сомневаюсь.

– Извини, пожалуйста. И за все… недоброе, что я могла сказать. И спасибо, что воспротивился моим пьяным чарам. – Затем с лучшим своим акцентом добавила: – Ты настаящий аныглийский джентыльмен.

– Всегда пожалуйста.

Они немного помолчали, лежа рядом и глядя на противоположную стену. Потом Нора кивнула на фотографию в рамке:

– Твои жена и дочь, да? По крайней мере, я думаю так, если только ты не один из тех парней, которые бегают с камерой вокруг родильной палаты.

– Нет, это они.

– Здоровские.

– Да.

Она повернулась к нему:

– И… что мы будем делать теперь?

– Останемся здесь?

– Здесь? – переспросила Нора без всякого энтузиазма.

– Я сейчас схожу куплю какой-нибудь еды, а пока я хожу, ты можешь позвонить Джошу, сказать ему, что с тобой все в порядке, ты в гостинице, и сообщишь, когда будешь готова. Потом я вернусь, мы примем душ – по отдельности, – запрем все двери, отключим телефоны, я приготовлю завтрак, кофе, и можно просто, ну, знаешь, оттянуться. Посмотреть кино. Конечно, вечером мне надо будет ехать на спектакль, но потом я сразу вернусь. К десяти. Как тебе?

– Как будто меня взяли в заложники?

– Нет, как будто… мы в отпуске. – Он заметил, как ее взгляд обежал комнату. – Ну ладно, не в отпуске, просто, понимаешь, в безопасной норе.

– Мы не можем просто сидеть дома и смотреть старые фильмы, Стивен.

– Я знаю.

– В какой-то момент нам придется выйти и встретиться с реальным миром.

– И это я знаю. – Чувствуя себя так, словно его отчитали, Стивен встал и быстро пошел к двери, надевая пальто. – Я вернусь через пять минут.

– Стивен? – Он обернулся. Нора лежала на боку, глядя на него. – Ты же знаешь, что в конце концов мне придется уехать от тебя?

– Конечно. Но не прямо сейчас, ага?

– Ладно. Не прямо сейчас.

И Стивен ушел, пока она не передумала.

Грандиозная речь

Ты же знаешь, что в конце концов мне придется уехать от тебя?

День был темный, давящий и цепеняще холодный. Небо выглядело побитым и обвисшим, у воздуха был металлический привкус, будто перед надвигающимся штормом или снегопадом. Идя по улице к магазинам, Стивен Маккуин был совершенно уверен в двух вещах: он любит Нору и необходимо сказать ей об этом при первой же возможности.

Он стоял в «Прайс£ейверс», оглядывая пустынные полки в поисках деликатесов, способных соблазнить Нору остаться или – когда ничего такого не нашлось – обладающих хоть какой-нибудь питательной ценностью. Он купил растворимый аспирин, молоко, буханку черного хлеба, газировку и два батончика «Марс». И всю дорогу домой гадал, что бы такое сделать, чтобы убедить Нору не уходить, чтобы она увидела нечто большее, нежели дерьмовая квартира и застопорившаяся карьера, – увидела потенциал, а не сырье. Чтобы взяла и променяла неверный успех на оглушительный провал.

Он должен произнести грандиозную речь.

В кино эта речь, конечно же, получилась бы совершенно естественной, гладкой, ненатужной, неотрепетированной. Страстные, красноречивые признания в любви были в фильмах таким же общим местом, как: «Ты отстранен от этого дела за слишком личное отношение», или «Не смей умирать на мне, слышишь?», или «Что бы это ни было, оно не человек». И даже сейчас все разнообразные общепринятые формулировки пролетали у Стивена в сознании, словно на быстрой перемотке, – случайные, слипшиеся слова и фразы: боготворю восхищаюсь с тех пор как мы познакомились больше самой жизни не могу без тебя жить мы созданы друг для друга думаю о тебе каждую секунду когда не сплю и во сне тоже ты моя опора и судьба моя полярная звезда воздух которым я дышу…

Было совершенно очевидно, что ничего из этого не сработало бы. И все же Стивен знал: если оставить все как есть, то он не выстоит против такого соперника – никаких шансов. Конечно же, время совершенно неподходящее, надо бы подождать, выбрать правильный момент, но если он не начнет незамедлительно действовать, не скажет чего-нибудь прямо сейчас, то она может встретиться с Джошем, и вернуться к нему, и даже, быть может, простить его. Не сразу, конечно, но рано или поздно. Для Стивена промедление смерти подобно: Нора должна увидеть другую, лучшую версию его, Стивена, – ту, с которой стоит быть вместе, по крайней мере до тех пор, пока его судьба не переменится. Нужно убедить ее, что он обладает качествами, намного, намного более желанными, чем деньги, успех, путешествия, статус, харизма, невообразимая уверенность в себе, обаяние, блеск, популярность, сексуальная изощренность и физическая красота. Такими качествами, как…

В первый момент на ум ничего не пришло, но что-нибудь обязательно придет. Он будет импровизировать, жить в текущем моменте, говорить от сердца, а не от головы. По крайней мере, стало ясно одно: это просто обязана быть эпохальная речь.

Ты же знаешь, что в конце концов мне придется уехать от тебя?

Но что, если Норы не окажется дома, когда он вернется?

Стивен сорвался на бег. Пар от дыхания повисал в воздухе, мешки с покупками колотили по икрам, а он прокручивал в уме вероятные фразы и слова, пытаясь найти такой способ высказаться, который не походил бы на дрянной диалог и не был совсем уж штампом или плагиатом: с тех самых пор как я встретил тебя больше чем просто добрые друзья ужасно хочу тебя поцеловать восхищаюсь тобой боготворю тебя мы созданы друг для друга ты меня дополняешь люблю тебя ты нужна мне хочу тебя и т. д., и т. д., и т. д., бла-бла-бла… Может, стоит сначала принять душ и почистить зубы, на случай если речь приведет к… Нет, пусть все будет спонтанно. Он протопал по лестнице вверх, копя в голове слова, готовясь торжественно выйти, то есть войти и выпустить наружу все, что он к ней чувствует. Он как раз вставлял ключ в замочную скважину, когда услышал звук, который во второй раз за эти двадцать четыре часа заставил его грудь панически сжаться.

Его собственный голос. Поющий.

«Колеса автобуса крутятся-крутятся, крутятся-крутятся, крутятся-крутятся…»

Стивен ощутил, как все его внутренние органы одновременно пытаются сбежать через рот. Он вставил ключ в замок и открыл дверь.

Нора, завернутая в одеяло, с зубной щеткой во рту, сидела на диване. На стене, восемь футов на шесть, Белка Сэмми пел любимые детские песенки. На коленях Нора держала «отрубленную» голову – награду Джоша как лучшего актера. Не отрываясь от экрана, Нора полезла в складки одеяла за пультом, на пару делений убавила звук, потом вытащила изо рта зубную щетку.

– Привет, – невыразительным тоном сказала она, не отрывая застывшего взора от стены.

– Привет, – ответил Стивен как мог спокойно, выйдя на линию ее взгляда в свет проектора. – Что ты делаешь?

– Учу числа, – ответила она, снова засовывая щетку в рот и глядя мимо него.

– Нет, правда, Нора, что ты делаешь? – повторил он, задержав взгляд на ее коленях и награде БАФТА с выгравированным именем ее мужа.

– О’кей, ладно, если ты действительно хочешь знать, то я просто сидела здесь, пытаясь понять, что более дико: то, что ты украл награду Джоша, или что ты выглядишь как огромная поющая и танцующая белка. Так вот, по-моему, украсть награду более дико. Но теперь я уже не так уверена…

Началась новая песня: «Если ты счастлив и знаешь это, кричи „Да!“…»

– Да, – тихо, сама себе повторила Нора, потом коротко улыбнулась Стивену. Он поставил мешки на пол и прошел мимо нее к проектору, чтобы выключить его. – Не смей! – огрызнулась она и отпихнула его руку наградой Джоша. Тогда Стивен просто сел рядом и уставился на собственное огромное красное глупое лицо, высвеченное на стене. – Вот это видок, – сказала она, не улыбнувшись.

– Что да, то да, – вяло согласился он.

«Если ты счастлив и знаешь это, топай ногами…»

Нора топнула ногой.

Стивен решил поэксплуатировать обиду и перевести стыд в негодование:

– Конечно, можно задать и другой вопрос: кто дал тебе право копаться в моих вещах?

– Эй, слушай, Сэмми, я все понимаю. Ты несчастлив, и я знаю это. Но я не шарила в твоих вещах. Просто мне стало холодно, и я поискала в твоем шкафу свитер, одеяло или еще что-нибудь и наткнулась… вот на это…

– Это все равно не дает тебе права…

– Я собиралась засунуть все обратно и притвориться, что ничего не видела, но, извини, некоторые вещи трудновато игнорировать, Стив.

«Если ты счастлив и знаешь это, кричи „Ура!“…»

– У большинства парней в глубине шкафа спрятана какая-нибудь порнуха.

– Это было бы лучше или хуже?

– Спорный вопрос, Стив. Очень спорный. Если бы это был DVD с тобой в костюме белки, занимающимся сексом с наградой моего мужа, – такое точно было бы хуже. Кстати, ты очень хорош, – тихо заметила она.

– Я рожден для этой роли, – сказал он.

Нора улыбнулась, совсем чуть-чуть:

– Думаю, это как раз тот момент, когда тебе пора говорить: «Всему этому есть совершенно рациональное объяснение».

– Есть.

– Я вся превратилась в слух. – Она снова повернулась к экрану. – Как и ты, конечно.

– Ну что ж, это, – кивнул он на собственное огромное лопочущее лицо на стене, – это я делаю не только из-за денег, но и потому, что мне нравится…

– Делаешь?

– Извини?

– Ты сказал «делаю», а не «делал».

– Я снимаюсь в продолжении.

– Это там ты был вчера?

– Угу.

– Мне казалось, ты говорил, что это крутой независимый криминальный триллер.

– Происходящий в Лесной стране.

Нора рассмеялась, и Стивен попытался воспользоваться моментом, чтобы выхватить пульт, но она стукнула его по руке щеткой и спрятала пульт под одеяло. Белка Сэмми милосердно перестал петь и теперь мучительно объяснял Медведю Брайану разницу между сложением и вычитанием.

– В свою защиту скажу: я и правда думаю, что в этом фильме очень хорош.

– Согласна. Но нет ли тут проблем с соотношением размеров? – спросила она.

– Именно это я и говорил режиссеру.

– Это какой-то тупой медведь.

– Что правда, то правда.

– …Четыре ореха! Ты должен ему четыре ореха, идиот…

– Нора, ты меня слушаешь?

– Извини, но я не могу оторваться.

– Ну попробуй, Нора? Пожалуйста! Мне и так не просто.

– А я и не собираюсь облегчать тебе жизнь. – Она повернулась к нему, снова улыбнувшись, но лишь чуть-чуть. – Стивен… – кивнула она на экран, – это отлично. И меня это не заботит. На самом деле это почти даже обалденно, в своем… жутковатом роде. Честно говоря, меня несколько больше беспокоит… вот это. – Вытащив из-под одеяла награду, Нора водрузила ее на кофейный столик. Бронзовое лицо уставилось на них единственным глазом. – Я имею в виду, было бы не так ужасно, если бы ты украл, ну, не знаю, деньги или еще что-нибудь.

– Я ничего не крал.

– Тогда что произошло?

– Ну, понимаешь, в чем дело… Ты же помнишь ту вечеринку, где мы впервые встретились? Ты… ты не против, если я выключу? – спросил Стивен.

– Поставь на «паузу». Я не хочу ничего пропустить.

Он поставил плеер на «паузу».

– Ладно, так вот, та вечеринка, где, как ты помнишь, я слишком много выпил и у меня был какой-то странный припадок из-за принятых антибиотиков. И вот я оказался в вашей спальне и увидел награду Джоша; я взял ее, просто хотел получше рассмотреть, и я, ну, понимаешь, выпендривался перед зеркалом, когда ты вернулась и сказала, что приехало такси, – помнишь? – Она кивнула. Стивен чуть расслабился и продолжил: – И я, очевидно, плохо соображал, так как взял и сунул ее под пальто, а следующее, что я помню – это дорогу до дома в такси. И вот эта… штука… до сих пор у меня.

– Итак, дай-ка подытожить: ты украл награду моего мужа…

– Не «украл», просто… «случайно переместил» в свою квартиру. Временно.

– Ты временно и случайно переместил домой приз моего мужа, потому что принимал антибиотики?

– Ну нет, не только поэтому. В основном это все алкоголь, но…

– А роман Джоша?

– Роман?

– «Роман» – дурацкое слово. Эта женщина, эти… женщины, с которыми он встречался.

Сохраняй спокойствие. Просто играй. Играй хорошо. Притворяйся.

– А что насчет них – нее?

– Ты знал об этом?

Покачай головой, закати глаза к потолку, удивленно и недоверчиво хохотни.

– Не-е-ет.

– Что это было?

– Что?

– «Не-е-ет».

– Это значит, что я не знал.

– Ты не знал?

– Нет.

Пауза.

– Думаю, ты врешь.

– Что заставляет тебя думать, будто я вру?

– У тебя ноздри раздуваются. И ты издаешь это странное «не-е-ет». Не знаю, у кого ты это подцепил, Стив, но должна тебе сказать, что ни одно человеческое существо так не говорит…

– Ладно. Да.

– Да, ты знал?

– Да.

– То есть ты мне врал или это тоже говорили антибиотики?

– Нет, нет, я тебе врал…

– Ты врал, чтобы защитить Джоша?

– Нет.

– «Нет»?

– Нет, я врал, чтобы защитить тебя.

Она горько рассмеялась:

– Стивен, как это может защитить меня?

– Я… я не хотел видеть, как тебе будет больно, а Джош пообещал измениться, и были… другие причины, почему я не хотел быть тем, от кого ты все это узнаешь. Кроме того, я считал, что это не мое дело.

– И не мое, видимо. Что ж, могу только сказать: надеюсь, ты будешь играть лучше, когда врешь, Стивен, потому что как лжец ты абсолютно никуда не годишься.

– Потому что это не ложь! Я понимал, что рано или поздно ты все узнаешь. Я просто не хотел, чтобы ты узнала это от меня. Было бы неправильным самому тебе сказать.

– Почему?

– Потому что…

– Потому что – что?

– Потому что я в тебя влюблен.

Пауза.

– Ты?

– Да.

Удар сердца.

– Влюблен в меня?

– Ну да, влюблен в тебя. Думаю, я люблю тебя, Нора. То есть знаю, что люблю. Я тебя очень, очень люблю.

– И как давно?

– Всегда. С тех пор, как мы встретились.

Она вздохнула:

– Как ты узнал?

– Что узнал?

– Что любишь меня.

– Потому что… потому что это мучительно.

Она обдумала его слова, затем повернулась обратно к картинке на стене: огромное красное лицо с торчащими зубами, чуть мерцающее на «паузе».

– Понятно.

Стивен потянулся, чтобы взять ее за руку, но она отпрянула, направила на него пульт, словно пистолет, и нажала «плей» – и картинка снова ожила. Белка Сэмми и Медведь Брайан считали орехи: один орех, два ореха, три ореха, четыре ореха…

– Куда ты идешь? – спросил он, когда она подхватила свое платье и пальто и направилась в ванную.

– Домой, Стивен. Я иду домой.

Вооруженное нападение у «Айдахо фрайд чикен»

В смысле любовной сцены это никак не выглядело безоговорочным успехом. Место было неправильное, время ушло, и в идеале Стивен бы с радостью согласился все переиграть, с самого начала, но было уже слишком поздно. Нора уезжала. Прижав одну руку к голове, как будто только так ее и можно было удержать на плечах, Нора топала вниз по лестнице, а Стивен шел на пару шагов позади.

– Куда ты идешь, Нора?

– Я же тебе сказала, Стивен, я иду домой.

– Но разве там не будет Джоша?

– Кто знает? Может, и будет.

– Ты не хочешь остаться и все обсудить?

– Нет, прямо сейчас – нет. – Она принялась дергать входную дверь.

– Дверь заперта на два поворота. Тебе надо… Вот, давай я.

Стивен открыл для нее дверь, и Нора вышла на улицу.

– Хочешь, я провожу тебя до остановки автобуса?

– Со мной все будет в порядке, спасибо, – ответила она, не в силах взглянуть ему в глаза.

– Ну ладно. Вот – полагаю, ты можешь это забрать. – Он вручил ей награду Джоша в мешке из «Прайс£ейверс». Нора вздохнула и с недовольным видом забрала у него мешок. – Был бы тебе очень признателен, если бы ты могла, ну, не знаю, сказать ему, что нашла ее под кроватью или типа того. Это было бы не так унизительно, сделало бы мою жизнь чуть-чуть легче. Но если ты захочешь рассказать ему правду… Я ведь все равно собирался вернуть ему награду. Клянусь, это действительно вышло ненамеренно. Если бы я не принял те анти…

Она замахала мешком с наградой, будто дубинкой:

– Стивен, клянусь, если ты еще раз скажешь слово «антибиотики», я заставлю тебя съесть эту чертову штуковину.

– Ладно. Извини.

Они немного постояли молча. Нора оглядывалась по сторонам, словно искала способ исчезнуть.

– Ты как будто… злишься на меня, – произнес он.

Нора вздохнула и наконец заставила себя посмотреть на него:

– Не злюсь. Я по-прежнему благодарна за то, что ты позаботился обо мне и все прочее, и я тронута, что ты… испытываешь ко мне такие сильные чувства. Полагаю, у меня были какие-то подозрения. Но все равно ты должен признать, что… Ну, все это немного дико, Стивен.

– Знаю.

– Я хочу сказать, мне нужно время, чтобы проветрить голову.

– Есть идеи, сколько именно времени? – (Она упреждающе подняла брови.) – На самом деле не отвечай. Но просто чтобы ты знала, я говорил правду. Чистую правду. Я действительно тебя очень люблю. И всегда любил.

– Стивен, и что мне делать с этой информацией?

– Я как бы надеялся, возможно, ты захочешь ее как-нибудь обдумать.

– Тебе не кажется, что мне есть о чем подумать?

– Да, конечно. Извини. Я просто должен был тебе это сказать. Мне казалось, я поступаю правильно.

Она взяла его ладонь за кончики пальцев.

– Придурок ненормальный, – буркнула она и слабо улыбнулась. – Мне пора идти, – сказала она, шагнула ближе и обняла Стивена, старательно держась на чуть большем расстоянии, чем обычно, – самые настоящие платонические объятия.

Он положил ладонь на изгиб ее спины, и, о счастье, Нора придвинулась ближе, прижавшись щекой к его щеке. Они постояли так с минуту. Глядя через ее плечо на другую сторону улицы, Стивен заметил, как низкая серебристая «ауди» внезапно зарычала и ожила, а потом рванула поперек дороги. Он мгновенно узнал машину, лицо за рулем и инстинктивно толкнул Нору обратно, к своей двери – и как раз вовремя, потому что «ауди» с ревом пересекла проезжую часть, взлетела на высокий тротуар и с ужасным металлическим скрежетом села на днище: передние колеса все еще вращались, а капот остановился всего в футе от окна «Айдахо фрайд чикен».

Не выключая двигателя, Джош Харпер выскочил из машины, запутавшись ногой в ремне безопасности. Он споткнулся, упал на мостовую, поднялся на ноги и бросился к ним – к Стивену. Как ни дико, он был одет в костюм из спектакля, и не успел Стивен понять, что происходит, как оказался притиснут к оконному стеклу, а рука Джоша больно сжала горло под подбородком.

– Привет, Буллит! Не ожидал меня увидеть, а, гребаный предатель?..

Волосы Джоша прилипли к потному лицу, его красные безумные глаза были расширены, челюсть сжата, от него воняло пóтом и выпивкой, а вокруг одной ноздри виднелся иней желтовато-белого порошка. Стивен почувствовал, как что-то вдавилось ему в бедро, и внезапно понял, что Джош еще и при шпаге, то есть на него напал, прямо на улице, в районе Баттерси, пьяный и обдолбанный всемирно известный актер, одетый Байроном, со шпагой. Это была не та ситуация, к которой он ощущал себя полностью готовым.

– ДЖОШ! – заорала Нора. – ДЖОШ, ПОСТАВЬ ЕГО НА ЗЕМЛЮ! ТЫ ВЕДЕШЬ СЕБЯ КАК ИДИОТ!

Лицо Джоша было искажено злобой.

– Я просто хочу перекинуться словечком с нашим другом, моя любовь, моя радость. Просто маленький задушевный разговор с нашим общим другом.

– Ладно, Джош, о’кей, но давай зайдем в дом, – промямлил Стивен.

– Нет! Мне и здесь хорошо.

– Джош, мне это должно казаться очаровательным, драматичным или еще каким-нибудь? – продолжала глумиться Нора.

– Отпусти меня, Джош.

– Или что? Или что, Буллит? Что ты собираешься с этим делать? – Он прижал обеими руками плечи Стивена к окну, так что тому показалось, будто стекло за его спиной прогибается. – Знаешь, Стив, может, я и несовершенен, может, я делаю какие-то глупые вещи, но я, по крайней мере, не лицемер, я, по крайней мере, не мелкий подлец, я, по крайней мере, не притворяюсь, как ты, – весь такой дружелюбный, передо мной лебезишь, тусуешься в моем доме и все это время хочешь залезть в трусы моей жены…

– Ох, Джош, как это жалко, – прошипела Нора, подойдя к нему. – Может, все-таки вырастешь?..

Но Джош не слушал.

– Я спрашивал тебя вчера вечером, разве нет, Стив, умолял тебя, как друга, сказать, не знаешь ли ты, где Нора, где Нора, где она? «Понятия не имею», – ответил ты, и тут такой сюрприз! На следующее утро вот она, на этой помойке, трахается с тобой…

– Джош, не будь идиотом! – воскликнула Нора.

– Что ж, можешь забыть о сделке, мой друг. Сделка совершенно точно аннулирована.

– Сделка не предполагалась такой, Джош, и ты это знаешь.

– Сделка? – удивленно спросила Нора. – Какая еще сделка?

– А что до тебя, милая, ты что-то обнаглела, нет? Мне устраиваешь разнос, а потом шмыгаешь сюда, в любовное гнездышко к Буллиту.

– Это глупо, Джош. Мы друзья, и только.

– Я-то думал, у тебя вкус получше, дорогуша. Ты стоишь большего, чем этот… – Джош снова повернулся к Стивену и усмехнулся, безмерно довольный, – этот дублер.

Опыт Стивена в области рукопашного боя в первую очередь исходил из занятий по сценическому бою. Поэтому, когда он выбрасывал кулак, его инстинктивным побуждением было целиться правой рукой выше головы противника, а левой одновременно громко хлопать себя по бедру. Он подозревал, что такая техника окажется не слишком эффективна против обезумевшего мужика со шпагой. Вынужденный импровизировать, он ухитрился обвить одной ногой щиколотку Джоша и обеими руками изо всех сил толкнуть его. Джош отлетел назад, сильно ударившись о борт своей машины.

– Ладно, теперь прекратите, вы оба! – велела Нора, выставив вперед руки, словно спортивный рефери.

Но Джош уже встал, потер спину, расхохотался и потянулся к шпаге.

– Вызывай полицию, – сказал Стивен, глядя на Нору.

– Я не собираюсь вызывать полицию.

– У него, блин, ШПАГА, Нора!

– Джош, послушай меня. ПОЛОЖИ. ШПАГУ.

– Ладно-ладно, смотри… – Джош расстегнул пояс и бросил шпагу в машину через окно. – Никакой шпаги, о’кей?

Стивен решил, что нужно что-то сделать, поэтому принял защитную стойку: одна нога впереди, кулаки подняты, отчего стал похож на фигуру с афиши викторианского цирка. Джош только рассмеялся.

– Я тренированный боец, ты, мешок с дерьмом, – фыркнул он.

– О господи! Пожалуйста, просто придите в себя. Вы оба!

Джош проигнорировал ее.

– Давай же, давай, в полную силу. – И он принял боевую позу собственной экшен-фигурки – Стивен, кажется, припомнил ее из финальной битвы киборгов в «Завтрашнем преступлении». Эта поза выглядела потрясающе в реалиях Мегаполиса‑4, но на окраине Баттерси казалась несколько неуместной.

Теперь пришла очередь Стивена хохотать. Он начал говорить:

– Джош, ты хоть представляешь, каким козлом ты выглядишь…

А затем Джош оказался высоко в воздухе, в развороте, и его нога в кожаном сапоге жестко соприкоснулась с виском Стивена, и прием, столь эффективный против киборга, оказался столь же эффективным и здесь. Когда мостовая рванулась навстречу его лицу, Стивен успел признать, что выглядело это весьма впечатляюще…

Появилась рука, сграбастала его за плечо и перевернула – и вот Джош сидит у него на груди, сжимая отвороты пальто Стивена и глядя сверху вниз, приблизив к нему искаженное ужасной гримасой лицо. Стивен смутно заметил Нору, с белым лицом и расширенными в панике глазами: она, обхватив Джоша за шею, пыталась, безрезультатно, стащить его. Джош протянул руку за спину и оттолкнул ее так, что Нора отлетела к окну.

Кислое дыхание Джоша обжигало Стивену лицо, когда он шипел ему в ухо:

– Я знаю, Буллит, что тем фотографам позвонил ты. Я не могу это доказать, но знаю. Понял вчера ночью. И знаю, почему ты это сделал: потому что ты завидуешь, мелкое дерьмо. Ты никогда ничего не достигал в своей бессмысленной жалкой жизни, ничего стоящего – и вот ты видишь человека, который чего-то достиг, человека, у которого есть все, чего хочешь ты, и поэтому ты принялся шнырять вокруг и все портить. А хочешь узнать, почему ты неудачник, приятель? Почему ты дублер? Потому что ты только этого и стоишь. Ты ничтожество, дружище, никто, и никому до тебя нет дела, никто даже не знает о твоем существовании, ты невидимка, бездарный, посредственный, невидимый кусок…

И прежде чем Джош закончил тираду, Стивен ощутил перемену воздуха и увидел, как что-то пронеслось перед его глазами и звучно впечаталось в лицо Джоша. Раздался звук, которого он никогда не слышал прежде: удар бронзы о зубы – и вот Джош валится навзничь на мостовую, где и остается распростертым. Его веки трепещут, рука прижата ко рту – его поразил собственный приз лучшему актеру.

Стивен с трудом поднялся на ноги. Нора сидела на корточках над Джошем, все еще сжимая в руке бронзовую статуэтку, промокая красное месиво уголком своего пальто и повторяя снова и снова:

– Джош, прости, прости, прости. Открой глаза, милый, поговори со мной…

А позади со скрипом открылось окно второго этажа, и Стивен, обернувшись, увидел миссис Доллис, которая взирала на эту сцену, разинув рот.

– Чтоб тебя! – ахнула она. – Ты убил Джоша Харпера!

Акт пятый

Первые, на сцену…

Прежде чем выйти на сцену, вы должны посмотреть в зеркало и произнести свои три «У»: «Успех», «Улыбка» и «Уверенность».

Вуди Аллен. Бродвей Дэнни Роуз

Если больше ничего нет, остаются аплодисменты… как волны любви над огнями рампы.

Джозеф Л. Манкевич. Все о Еве

Рождение звезды[37]

Августовский день долгого неудачного лета 1983 года.

В возрасте одиннадцати лет Стивен пытался произвести впечатление на Беверли Слейтер – девочку, которую любил больше, чем саму жизнь, – своим мастерством в прыжках с вышки в общественных бассейнах Вентнора. Убедившись, что она смотрит, он забрался на самый высокий уровень, встал на конце доски и только тогда, одиноко паря под высоким и жарким полуденным солнцем, глядя на бассейн и людей во многих, многих милях внизу, Стивен осознал, что не умеет ни нырять, ни плавать, по крайней мере без помощи каких-либо плавсредств. Он боялся воды, высоты, падения, неизбежного удара всем телом о воду, когда плюхнется туда животом, словно кусок мяса, сброшенный с небоскреба. Он был совершенно не пригоден и не подготовлен, чтобы находиться в этом особенном месте, высоко над облаками, в одних лишь тесноватых плавках, когда Беверли Слейтер и все население острова Уайт скептически взирают на него снизу. Ныряльная доска внезапно показалась ему доской за борт.

И все же он решил забраться сюда. Его не травили и не заставляли это сделать. Ему было не обязательно лезть, но он сам решил, потому что хотел, чтобы люди увидели, как он совершит что-то впечатляющее, что-то поразительное и неожиданное, что-то экстраординарное – для разнообразия. И вот он тут, наедине со своим ужасным осознанием, что нырять и падать – совсем не одно и то же.

Как говорилось в «Книге рекордов Гиннесса» того года, все население Земли могло уместиться на острове Уайт, и при взгляде вниз определенно казалось, что сегодня здесь собрался весьма большой процент человечества. Сейчас все смотрели на него. Люди перестали плавать и разговаривать, прыгать в воду и заниматься жестким петтингом, и все лица обратились кверху в предвкушении эффектного прыжка с вышки паренька из Шанклина. Цепляясь пальцами ног за конец доски и отклоняясь назад, Стивен едва нашел глазами Беверли Слейтер, которая кусала губу и взглядом побуждала его прыгнуть. Было очевидно, что он мог сделать только одно, если хотел избежать полного и окончательного унижения.

Стивен вдохнул поглубже, и никто в толпе не смог до конца поверить своим глазам: с таким необычайным самообладанием и ловкостью Стивен развернулся и очень, очень осторожно спустился по лестнице.


Онастояланабалконенеизъяснимоегодразняатакжедружескиикаяивнутрьвойтиегоманя…

Стивен Маккуин сидел в гримерке Джоша Харпера, глядя в зеркало Джоша Харпера, одетый в костюм Джоша Харпера и изо всех сил старался вспомнить, как дышать.

Его обычный метод: вдох-выдох, ребра-легкие, которым он пользовался больше тридцати двух лет, похоже, перестал работать автоматически. Стивен дышал в режиме ручного управления, все время напоминая себе, шаг за шагом: вдохни, выдохни, опять вдохни, опять выдохни – и хотя в данный момент это действовало, для более долгого срока явно не годилось. Он ощущал головокружение и легкую тошноту, и в его теле, казалось, едва хватало воздуха, чтобы сидеть и смотреть в зеркало – куда там стоять, двигаться и делать то, что ему предстояло делать. Стивен посмотрел на часы, не видя их. С тех пор как он приехал в театр, время будто потеряло свое привычное хронометрическое качество: теперь оно растягивалось и останавливалось, а иногда даже текло задом наперед, так что он абсолютно не представлял, сколько ему осталось до…

– Мистер Маккуин, это ваш десятиминутный сигнал, – громыхнул громкоговоритель. – Десять минут, мистер Маккуин.

Он встал, чтобы размять ноги, и тут же сел обратно. Дышать и ходить. Он больше не мог дышать, ходить и отсчитывать время. Как насчет речи? Может ли он хотя бы говорить? Стивен наклонился к зеркалу и снова произнес:

– Безумный, злой и опасный знакомый… – Он заметил, что у него раздуваются ноздри. Сделай это еще раз, не двигая ноздрями. – Безумный, злой и опасный знакомый…

Нет, они опять шевелятся, как будто обладают собственным разумом: раздуваются и складываются вместе со словами, словно нечто обитающее на коралловом рифе. Стивен попробовал еще раз, удерживая ноздри пальцами, – лучше, но явно непрактичное решение, не для полуторачасового спектакля. Возможно, стоит пойти и сказать Донне, что он не может выйти. Это будет проще. Просто пойти и сказать Донне, что ему плохо, что он случайно разбил себе череп, или легкое сдулось, или еще что-нибудь. Возможно, поэтому он и не может дышать. Наверное, легкое действительно спáлось, совершенно самостоятельно.

Или, может быть, ему лучше просто уйти сейчас, без объяснений, выскользнуть через пожарный ход или вылезти из окна гримерки, съехать по водосточной трубе или связать какие-нибудь простыни и спуститься на Шафтсбери-авеню – и свобода. В конце концов, никто не может его заставить. И они не смогут.

Послышался стук в дверь, и Стивена накрыло внезапной волной надежды. Весь день шел сильный снег – может быть, пришлось отменить спектакль из-за снега. Или, возможно, где-то оборвались провода, или упала галерка, или еще какое-нибудь стихийное бедствие, но нет, это был Майкл, второй помощник режиссера, с букетом немного обтрепанных роз из супермаркета. Майкл мило улыбнулся Стивену из-за цветов – такую унылую улыбку обычно можно увидеть в палатах интенсивной терапии.

– Это только что принесли к служебному входу, Стив. – Он бросил взгляд на маленький конверт, подписанный «Для мистера Стивена К. Маккуина» педантичным кудрявым почерком, синей ручкой, со смайликом в середине буквы «С». Он знал только одного человека, который заполнял все доступное пространство смайликами.

– У тебя тут все в порядке? – спросил Майкл, кладя руку Стивену на плечо.

– В абсолютном. Что-нибудь о Джоше?

– С ним все в порядке. Он дома, отдыхает.

– Один?

– Нет, думаю, Нора ухаживает за ним.

– Хорошо. Хорошо. Значит, никаких шансов, что он прыгнет в такси, а?

– Боюсь, нет. Извини.

– Ладно, просто подумал.

– Ну, срази всех наповал, ага?

– Постараюсь.

– Десять минут, о’кей?

– Точно. Десять минут.

Он подождал, пока закрылась дверь, и прочитал карточку.

Дорогой папа. Удачи тебе. Я знаю, что твой спектакль сегодня будет по-настоящему замечательным.

Люблю, Софи.

Они пришли. Значит, так. Теперь пути назад нет. Он сунул карточку в конверт, встал, чуть пошатываясь, и пошел по длинному коридору, ведущему в правую кулису.

– Увидимся там, суперзвезда. – Максин в белом халатике высунулась из своей гримерки.

– Спасибо, Максин.

– И слушай, тот поцелуй в сцене в спальне – без языков, ладно?

Стивен усмехнулся:

– Я думал, я должен делать ровно то же самое, что и Джош.

– Только до некоторой степени, любовничек, – ответила она и поцеловала его в щеку. – Ты будешь супер.

Донна ждала его за кулисами, улыбаясь, как жизнерадостный палач.

– Отлично. Все собрались.

– Да? Спасибо.

– Публики не очень много, из-за погоды, но настроена хорошо.

– Отлично, отлично…

– Уверен, что ты в норме?

– О, абсолютно.

– А то выглядишь очень бледно.

– Правда?

– Хочешь, чтобы я задержала занавес?

– Может, где-нибудь недельки на полторы?

Донна вздохнула, не улыбнувшись:

– Если ты действительно этого хочешь, Стивен, я всегда могу послать всех по домам.

– Нет-нет, давай сделаем это, Донна.

– Ты уверен?

– Уверен.

– Потому что если ты сомневаешься, что готов…

– Нет, я готов.

– Ладно. Ясное дело, нет никого, кто открыл бы тебе дверь в самом конце, так что тебе придется сделать это самому. Ничего?

– Думаю, я справлюсь.

– Хочешь стакан воды?

– Нет, со мной все в порядке.

– Ладно, хорошо. Тогда идешь на позицию?

– Иду на позицию.

– И, Стивен…

– Да?

– Сломай ногу!

– Вероятно.

И Стивен вышел на сцену, робко и осторожно, словно ступая по льду. Занавес пока был опущен, и он на секунду остановился и прислушался к пугающему молчанию публики.

Моя мотивация, сказал он себе, быть сильным, харизматичным и байроническим. Помни: Софи и Алисон там. Моя мотивация – сделать так, чтобы они мной гордились.

Затем он повернулся и пошел усаживаться на исходную позицию, на стул за письменным столом. Взяв бутафорское перо, он откинулся на спинку и ощутил, что рубашка сразу же прилипла к спине. Рабочее освещение наверху уменьшилось, но загорелись электрические подсвечники с эффектом огня свечей. Он заметил, что перо в его руке дрожит, и внезапно ощутил позыв воспользоваться туалетом всеми возможными способами.

Слишком поздно, потому что уже начиналась музыка, звучавшая гораздо громче и зловещее, чем когда он ее слышал по громкоговорителю. Он сделал глубокий вдох, потом еще один и еще – выдох, опять два вдоха и выдох, третий вдох и выдох, два вдоха – выдох, вдох – два выдоха, два вдоха – выдох и облизнул губы, снова и снова повторяя про себя первую строчку:

Безумныйзлойиопасныйзнакомыйвоткакменятеперьназываютбезумныйзлойиопасныйзнакомыйвоткакменятеперьназывают…

А потом услышал щелчок и механическое жужжание, и занавес начал очень, очень медленно подниматься, словно лезвие гильотины, приводимое в готовность. Он ощутил, как воздух из зала смешивается с воздухом на сцене, как будто на космическом корабле открыли шлюз, и инстинктивно ухватился покрепче за стол, чтобы не быть всосанным в космический вакуум. Пытаясь не думать, как абсурдно притворяться, что сочиняешь стихи и записываешь их большим белым пером, он нацарапал на кусочке закапанного чаем бутафорского пергамента воображаемыми чернилами крупным завитушечным байроническим почерком:

Помогите

Помогите

Спасиииииииииите

Меняяяяяяяяя

Потом занавес полностью поднялся, и музыка начала стихать. Стивен ощутил жар прожектора на лице, и капля пота скатилась по его носу, а в голове начался медленный счет: один, два, три, – он знал, что это всегда работает, – четыре, пять, шесть, – когда это делает Джош, – семь, восемь, девять…

Дойдя до двадцати шести, он услышал кашель из публики, кашель типа «давай уже», и понял, что уклониться никак не удастся: ему придется поднять глаза, придется что-то говорить. Моя мотивация – быть гениальным, сказал он себе и почувствовал, как капля пота на кончике его носа задрожала, упала и растеклась по бумаге, отчего грохот прокатился по всему театру. Он расфокусировал взгляд, посмотрел прямо на свет и произнес свои первые слова:

– Безумный, злой и опасный знакомый! Вот как теперь меня называют в Англии…

Он услышал голос в голове, как будто его речь проигрывали на магнитофоне немного не на той скорости, так что голос звучал на несколько регистров выше: тонкий, слегка придушенный и гнусавый. Не сказал ли он «злой – безумный» вместо «безумный – злой»? Да или нет? Это название пьесы. Как можно произнести его неправильно? Каким идиотом может быть человек? Может, начать сначала? Нет. Неважно, забудь об этом, говори следующие слова, быстро, ты молчишь слишком долго, ты слишком медлителен, давай уже, и лучше прямо сейчас. Помни: надменный, магнетический, харизматичный. То, что сказал Джош, – неправда. Ты не невидимка, ты можешь это сделать. Ты лорд Байрон, самый скандально известный человек в Европе. Женщины жаждут тебя, мужчины завидуют тебе. Теперь улыбнись чуть насмешливо, не слишком, одним уголком рта, и продолжай:

– …по крайней мере, так мне сказали. И должен признаться, эта репутация меня не слишком волнует.

Неплохо, лучше, но ты по-прежнему говоришь жеманно и пришепетываешь, как будто тебе только что удалили зуб. Говори нормально. Ясно, но нормально. Что теперь? Знаю! Надо встать! Пройтись немного. Подвигаться. Это привлечет их внимание. Попытайся двигаться с чувственной кошачьей грацией…


И Стивен положил перо, встал и тут же треснулся ногой о край стола. Вспомнилась старая шутка, что в актерском деле главное – выучить роль и не натыкаться на мебель, и вдруг ему показалось, что он не способен ни на то ни на другое.

Кроме того, ему стали страшно мешать руки. Как будто некие лишние придатки внезапно выросли из его плеч – странные чужеродные щупальца, которых он никогда раньше не видел, с которыми не умеет обращаться и не может контролировать, которые просто бессмысленно болтаются, словно туша в витрине мясника. Куда их деть, куда засунуть? Обязательно нужно их убрать, прежде чем произносить следующие слова. Стивен решил распорядиться хотя бы одной, сунув ее в карман штанов.

Он попробовал это сделать четыре раза, прежде чем понял, что на сценических штанах нет карманов. Он заверил себя, что такие штуки Байрон наверняка проделывал все время, заложил руки за спину, сцепив пальцы, и оставил так, пока они снова не понадобятся. Было приятно убрать их. Также это казалось аутентично «историчным», точно из периода конца восемнадцатого – начала девятнадцатого века, и, глядя все еще расфокусированным взглядом на прожектор, Стивен двинулся на авансцену, успев сделать один, два, три шага, прежде чем вспомнил об увечной ноге лорда Байрона. Четвертый шаг он превратил в хромающий, чуть слишком, как он чувствовал, – это хромота Ричарда III, как будто лорд Байрон только что подвернул лодыжку. Лучше чуть уменьшить, но уже поздно, потому что он на авансцене, настолько впереди, насколько можно зайти. Больше хромать было некуда, и ему казалось, будто он стоит, голый и вусмерть пьяный, на краю пропасти.

Или трамплина.

Что дальше? Следующая строчка.

– Как и все репутации, она одновременно точна и далека от жизни.

Стивен слышал, как его голос эхом возвращается к нему, и на этот раз он звучал лучше: сильнее, увереннее. Профессиональнее. Более властно. Что теперь? Он мысленно представил страницу сценария, пробежал по строчкам, увидел слова: «Вглядывается в публику». Он сотворил на лице выражение язвительного, насмешливого веселья, позволил глазам сфокусироваться, посмотрел в зал, по сторонам, вглядываясь в публику, в кресла…

Пустые кресла.

Пустые кресла, ряд за рядом.

Сотни пустых кресел.

Закрой глаза (медленно). Открой глаза (медленно). Посмотри еще раз (спокойно).

Время замедлилось и остановилось.

Нет ничего столь же пустого, как почти пустой театр.

Насколько он смог разглядеть, в партере сидели шесть человек. Он узнал троих: Алисон и Софи, а чуть подальше Фрэнк, поглощенный программкой. Двое молодых людей, японцев, сидели сбоку, задрав ноги на спинки передних кресел. В полумраке шестой зритель, устроившийся в конце ряда, встал, пригнулся и потрусил вглубь зала, на свет таблички «Выход». Стивен узнал в тени девушку, продающую программки.

Изо всех сил теперь стараясь удержать выражение язвительного и насмешливого веселья, он посмотрел на ярусы. Еще двое, незнакомые – головы лежат на руках, те на перилах балкона, – выжидающе смотрят на него. Его зрение начало затуманиваться, и он подумал, что, наверное, сейчас упадет в обморок – не слишком хорошая идея, учитывая, что статистически шансы на то, что среди публики найдется врач, очень малы. Тошнота поднялась в нем, и он ощутил сильнейшее желание сделать несколько шагов назад, повернуться и бежать, с увечной ногой или нет, убежать в кулисы и в пожарный выход, в ночной воздух – и продолжать бежать, как можно дальше от этого ужасного места, добежать домой, запереть дверь квартиры и никогда больше ее не открывать…

И что тогда?

Он снова оглядел пустые ряды, сфокусировался и нашел их, Алисон и Софи, подавшихся вперед в своих креслах и безумно ухмыляющихся ему: Софи – широкой экстатической улыбкой, вот-вот расхохочется. Она посмотрела прямо на него, приветственно подмигнула обоими глазами и показала два больших пальца над спинкой переднего кресла.

И он вспомнил, что умеет делать это, более того, он в этом деле чрезвычайно хорош, и это единственное, чего он всегда хотел, сколько себя помнил. Делать свою работу хорошо. Найти то, что любишь, и делать это, вкладывая всю душу, на самом пределе своих способностей, и неважно, что будут говорить люди. Пусть она гордится. Он улыбнулся, персонально своей дочери, улыбкой, которая была практически в образе: уверенная, ответственная. Потом Стивен сделал еще один глубокий вдох и произнес следующую строчку. Потом следующую.

И через девяносто три минуты все было кончено.

Большой побег[38]

– Ты был великолепен, – заявила Софи, сидя на краю стола в гримерке после спектакля.

– Ну, не то чтобы великолепен, – возразил Стивен, застегивая рубашку.

– Нет, ты был великолепен, правда, мам?

– Полагаю, он был хорош, – сказала Алисон, широко улыбаясь.

– Ты говорила другое. Ты сказала, что тоже считаешь, что он великолепен. Как ты запомнил все эти слова?

– Ну, на самом деле я помнил не все. Некоторые я пропустил, а некоторые придумал.

– А не было заметно, правда, мам?

– Нет, Софи, не было, – твердо сказала Алисон.

– Не было? – с надеждой спросил Стивен.

– Нет, нет. На самом деле нет. Не уверена, что настоящий Байрон так часто употреблял слово «о’кей», но не думаю, чтобы кто-нибудь это заметил.

Пауза.

– Ужасно жаль, что не было больше народу, – сказал Стивен, стараясь выдержать язвительный, философический тон, как будто ему не было дела до таких тривиальных мелочей.

– Да, да, жалко, – согласилась Алисон, снова пробуя убедительный тон, но на этот раз менее успешно. – Но все, кто был, получили большое удовольствие. Это же главное?

– Именно. Это главное, – подтвердил Стивен, не совсем уверенный, что это и есть главное.

Опять повисла пауза, прежде чем Алисон наклонилась вперед, немного натянуто, и ткнула его в плечо:

– Здорово – у тебя – получилось.

– Да, пап, здорово получилось.

– Ну, спасибо вам, спасибо… – пробормотал он, скромно поднимая ладонь в приветствии, обращенном больше к воображаемой, невидимой публике, чем к тем, перед кем он выступал. – Однако лучше бы вы не устраивали стоячую овацию в конце.

– Эй, это же не только мы. Другие люди тоже встали.

– Только чтобы забрать пальто.

– Это не так! – горячо возразила Алисон.

Замечание задумывалось как шутка, но теперь он засомневался. Опять молчание.

– Эй, выпейте-ка еще шампанского, – быстро сказал Стивен.

– Нет, мне хватит, спасибо, – ответила Алисон, прикрывая пластиковый стаканчик рукой.

– Давай же, помоги мне. Я не могу выпить все один.

– Я выпью немного, – заявила Софи, протягивая картонную кружку.

– Нет, Софи, тебе нельзя. У тебя уже язык заплетается.

– А маме тоже нельзя. Да, мам?

– Софи! – прошипела Алисон угрожающим тоном, жестким, но не полностью скрывающим улыбку.

– Почему? – спросил Стивен, тут же догадавшись об ответе.

О господи, подумал он. О господи, пожалуйста, нет. Только не это…

– Мама беременна! – заявила Софи.

…нет, нет, нет, нет…

– Поздравляю! – воскликнул он и вытолкнул себя со стула, крепко обхватив Алисон в ужасе от того, что́ может случиться, если он ее отпустит. – Потрясающие новости, – сказал он ей в шею.

Она отодвинулась, чтобы видеть его, и тихо спросила:

– Правда?

– Конечно! Потрясающие новости, я так рад за вас.

– Еще только шесть недель, так что нам не стоит говорить об этом кому-либо… – И она взъерошила волосы Софи в мягком укоре. – Ты не против? – шепнула она ему в ухо.

– Конечно нет. Эй, он же не мой? – прошептал он в ответ.

Он слышал, как она улыбается:

– Я бы так не думала. Но ты уверен, что не против?

– Совсем нет. Я… на седьмом небе от радости за тебя. Правда, я счастлив как никогда.

В каком-то смысле это была самая убедительная актерская игра за весь вечер.


Чуть позже он проводил Алисон и Софи к служебной двери. Снег теперь шел еще сильнее, и Софи издала легкий возглас восторга, когда толкнула дверь и вышла постоять в переулке, задрав голову к фонарям.

– Напомни, Софс, как это будет по-французски, – окликнул ее Стивен из дверей.

– Il neige!

– Точно. Il neige.

– Извини за это все, – сказала Алисон, беря его за обе руки. – Я не хотела говорить тебе сегодня, но Софи так взволнована, и… Ты не против?

– Конечно нет.

– Потому что я боялась, что ты огорчишься.

– Ну, это же должно было случиться когда-нибудь, так? Если долго делишь постель с мужчиной. Но я рад за тебя, правда. За тебя и Колина. Передай ему мою любовь, хорошо? – (Алисон скептически прищурилась.) – Ну ладно, не любовь – передай ему… мои поздравления.

Маленький комочек снега ударил Стивена в щеку.

– Софи, положи снег обратно, он же грязный, там шприцы и все такое, – крикнула Алисон и опять повернулась к Стивену. – Эй, и еще раз, здорово получилось у тебя сегодня. Ты был великолепен. Я очень гордилась тобой.

– Спасибо.

– И я должна извиниться. За все, что тогда сказала.

– Ничего. Я знаю, почему ты так говорила.

– Но все равно. Я ошибалась. Это случается не очень часто, но в этот раз я ошиблась.

– Возможно.

– Нет, правда. Ты был… гениален.

Еще одно молчание.

– Когда вернется Джош, не знаешь?

– Может, завтра. Может, в понедельник.

– Ну… тогда наслаждайся моментом. Твой момент славы.

– Буду.

– И я надеюсь, это приведет к другим вещам. Я в этом уверена.

– Да, хорошо, держим пальцы крестиком.

Он поцеловал ее, потом поднял Софи на руки и крепко обнял.

– Ты был гораздо лучше, чем тот, – прошептала она ему в ухо.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю. – Потом очень тихо добавила: – Я очень, очень гордилась тобой.

Стивен еще раз обнял дочь, сказал, что приедет к ней в воскресенье, потом попрощался, и они ушли. Он закрыл служебную дверь, повернулся и увидел, что Донна ждет его, скрестив руки на груди.

– Им понравилось, да?

– Похоже на то.

– Хорошо, хорошо. – Донна попыталась улыбнуться, но это оказалось ей не под силу. – Ладно, Стивен, как думаешь, у тебя есть силы на короткий «разбор полета»? С глазу на глаз?

– Конечно, – ответил он. Этот тон он не слышал уже некоторое время: тон сестры Рэтчед[39]. Он также не мог не подумать, лучшим ли выражением было «разбор полета», но пошел за Донной сквозь служебную дверь в кулисы и осознал, что опять начал издавать свой звук: высокое гудение, гул отключенного реанимационного аппарата.

На сцене помощники режиссера готовили реквизит для субботнего утреннего спектакля. Донна и Стивен нашли два высоких табурета возле суфлерской будки и сели.

– Что ж, хорошо получилось сегодня.

– Спасибо, Донна. Я немного залип в начале.

– Да, мы заметили. Но к концу пошло лучше, а это главное, правда?

И снова Стивен не был уверен, что это главное, но для виду согласился.

– Еще раз спасибо, Донна.

– Теренс звонил и просил извиниться, что не смог приехать, но он ставит спектакль в Манчестере и просто не успел.

– Ну и ладно. Может, у него получится прийти завтра.

– Да-а. – Они немного посидели молча, пока Донна не встряхнулась и не начала: – В общем, слушай, Стив, я не хотела говорить тебе об этом перед спектаклем, чтобы не расстраивать, но дело в том… – Вот наконец-то перед ним замаячило Дело. – Дело в том, что… я разговаривала с Джошем.

Как это всегда говорили в фильмах про войну? Называй имя, звание и личный номер, больше ничего…

– И как он там?

– Он в порядке. Только что вернулся домой из больницы, немного не в себе от анестезии, так что было трудно понять, что он хочет сказать, но с ним все в порядке и с зубами тоже все будет хорошо.

– Слава богу!

Донна угрожающе сощурилась:

– Он уже дома и расслабляется.

С Норой, подумал Стивен. Дома с Норой.

– Он сказал, что упал. На улице, – скептически продолжала она.

– Да, так и есть.

– Похоже, рядом с твоим домом.

– Угу.

– И в это время ты был там?

– Да, да, верно.

– В общем, так: он признает, что был пьян и совершенно не в себе и что тебя винить не в чем. Он очень, очень стремился это подчеркнуть. Это все, что он хотел бы сказать по данному поводу, и, понятное дело, администрация желает нашей звезде счастья, так что мы все готовы оставить все как есть. Но ты будешь счастлив услышать, что он, скорее всего, снова выйдет на сцену в понедельник вечером.

– Да. Хорошо. Ну, после сегодняшнего спектакля меня это устраивает.

– Однако он попросил меня кое-что тебе передать.

– Хо-ро-шо.

– Джош сказал, он очень рад, что ты получишь свой Звездный Час, и надеется, что у тебя сегодня вечером все пройдет успешно. Но когда он придет в понедельник, то желает, чтобы духу твоего в театре не было. На самом деле, Стивен, он не хочет, чтобы ты еще когда-либо появлялся рядом с ним.

– О! Хо-ро-шо. От-лич-но, – сказал Стивен. Моя мотивация – сохранять достоинство. Держать себя в руках. Моя мотивация – не рассыпаться на кусочки. – Еще что-нибудь?

– В общем, нет. Разве что он попросил назвать тебя Иудой.

– Ясно. Иуда. Что ж… Значит, я уволен?

– Нет, не уволен. Ну да, да, ты уволен. Понятное дело, мы выплатим тебе все до конца контракта, за следующие две недели, до самого Рождества, и праздничные тоже. Тебе просто не нужно… самому приходить в театр.

– А кто будет играть Призрака?

– Я.

– Ты будешь великолепна.

– Спасибо. Мне нравится так думать.

– А как насчет двух спектаклей завтра?

– Боюсь, оба отменяются, – вздохнула она. – Дело в том, как ты уже заметил по публике сегодня, что в таком спектакле, который держится на одном актере, люди в основном хотят посмотреть на звезду. И что-либо меньшее их не устраивает, и они все хотят получить деньги обратно. Извини, вряд ли это можно было сказать деликатнее.

– Думаю, Донна, можно было сказать деликатнее.

– Да, возможно.

Они посидели еще немного, чуть улыбаясь напряженными не-улыбками, пока Стивен наконец не спросил:

– На самом деле, Донна, я тебе никогда не нравился, так ведь?

– Честно говоря, Стивен, я не испытываю к тебе никаких сильных чувств. – И Донна слезла с табуретки. – Всяческих удач с будущими планами, – пожелала она и медленно пошла через сцену; огромная связка ключей, как у тюремного надзирателя, колотила ее по бедру.

Белое Рождество

Стивен убирал в пакет свои вещи из гримерки и в последний раз повесил комбинезон в шкаф. Он выпил еще стакан теплого, выдохшегося праздничного шампанского, даже не почувствовав вкуса, выключил лампочки у зеркала, потом верхний свет и закрыл дверь. Потом, как он сделал сто двадцать три раза до этого и уже больше не сделает никогда, спустился по коварной черной лестнице, ведущей в правую кулису.

Бóльшая часть команды ушла домой, но он попрощался с теми немногими, кто остался: помрежами, костюмерами, техниками – людьми, которым искренне симпатизировал и по которым будет скучать. Он старательно избегал встречаться с ними взглядом, и, к счастью, никто не задал неловких вопросов и не упомянул о случившемся, хотя, похоже, все знали, что он больше не вернется. Все пожали ему руку, сказали свое «хорошо получилось сегодня, приятель», «ты был великолепен, Стив», «удачи на будущее», «увидимся как-нибудь». Он даже взял пару телефонов, зная, что никогда не сможет заставить себя их набрать.

Он остановился возле гримерки Джоша Харпера и вытащил из кармана похищенную фигурку из «Звездных войн» – ту, которую случайно уволок с вечеринки, – и прислонил Хана Соло к двери Джоша: бластер Хана поднят в салюте или в вызове, Стивен так и не понял. Потом у служебной двери он попрощался с вахтером Кенни, пожал ему руку, пожелал всего хорошего и вышел в ночь.

Снег все падал, еще гуще, большими грязными серыми хлопьями, которые зависали в воздухе, как будто не желая касаться земли. Движение по всей Шафтсбери-авеню стояло, и толпы людей скорее шаркали, чем шагали по водянистой серой каше. Стивен направился ко входу на станцию метро «Площадь Пикадилли», но не смог вынести мокрую пьяную пятничную толпу, торопящуюся на вечеринки или с них, так что вместо этого он перешел дорогу и подождал у Трокадеро автобус № 22. Пока он стоял в дверях магазина, его телефон пиликнул, и Стивен открыл сообщение. Оно оказалось от Фрэнка.

здорово получилось сегодня ты был супер извини не мог остаться до конца у мамы гастроэнтерит скоро позвоню. Ф.

Стивен стер сообщение, потом сел, неподвижный, безмолвный, отупевший и немного пьяный, на верхний этаж автобуса, пока тот полз по Пикадилли к Челси. В этот людный вечер пятницы почти под Рождество снег действовал на город катастрофически. Люди, пошатываясь, заходили в автобус и выходили, мокрые и запыхавшиеся, по большей части пьяные, смеясь и флиртуя, но Стивен не отрывал взгляда от окна, держа на коленях мешок и смотря на снег и толпы людей, поскальзывающихся и ковыляющих по Пикадилли, Найтсбриджу, Слоун-стрит, Кингс-роуд.

Он сидел и думал об Алисон, о том, как странно, что женщина, которую он так сильно любил, может ждать ребенка, никак с ним не связанного, что у Софи появится брат или сестра, которые не будут иметь к нему абсолютно никакого отношения. Он вспомнил выражение лица бывшей жены, когда она ему сказала: радость, скрытая под смущением и неловкостью, – и остался доволен тем, как отреагировал на эти новости: гораздо лучше, гораздо спокойнее, чем тогда, когда она сообщила, что снова выходит замуж. По крайней мере, в этот раз он не разбивал кулаки о стену. В этот раз он вел себя по-джентльменски. Благородно. По-взрослому, даже если внутри ему хотелось орать.

А что касается потерянной работы, он не мог всерьез винить Джоша. В конце концов, он это заслужил. Ему казалось, что «Иуда», пожалуй, слишком сильно, но все равно он играл нечестно, и была какая-то справедливость в том, как все обернулось. Однако он не мог перестать жалеть, что его не увидело больше людей, потому что к концу он был… что надо. В воображении он попытался представить, как мог выглядеть плакат на театре: его собственное лицо, заменившее лицо Джоша, шпага обнажена, рубашка расстегнута до пояса.

«Более чем соответствует!» – кричали критики.

«Стивен К. Маккуин действительно подходит!»

«В общем, совершенно нормально!»

«Совсем не так плохо, как ожидали некоторые».

«Он попытался! Правда, он решился!»

«Я видел и похуже!!!»

А, ладно. Может быть, в другой раз.

И тут он понял, что следующего раза не будет.

Он решил, здесь и сейчас, в автобусе № 22, что бросает все это.

Автобус болтался посреди Кингс-роуд, зависнув в пробке. Внезапно ощутив клаустрофобию и панику, Стивен слез со своего сиденья у окна, спустился и вышел на улицу, шаркая по обледеневшим тротуарам к реке и огням моста Альберта.

Из всех лондонских мостов этот всегда был его любимым: почти нелепая романтическая конструкция, популярная среди влюбленных и самоубийц. Стивен встал посреди моста – пар от его дыхания висел в ледяном воздухе – и уставился на восток, вдоль Темзы. Внезапно он ощутил, как у него замерзли руки, и посмотрел вниз, на мешок с сувенирами из гримерки: открытки с пожеланиями удачи, его копия сценария с пометками, грязная кофейная кружка со сколами, рукопись бессмысленной, никчемной пьесы для одного актера, которую он писал долгие годы, цветы, принесенные сегодня Софи и Алисон. Стивен представил, как цветы будут желтеть и вянуть в кувшине в его квартире, и почувствовал внезапный ужасающий прилив почти непереносимого отчаяния, нависающей черноты; такого он не испытывал уже многие годы и надеялся не испытать уже никогда. Он ощутил, что голова его раскалывается, глаза начинают гореть, а из груди поднимается паника.

Он решил избавиться от цветов, избавиться от всего этого. Быстро отойдя чуть назад от перил моста, он начал раскручивать пакет большими кругами; потом, когда пакет достиг нижней точки дуги, отпустил его и весело смотрел, как тот улетает высоко в небо, а потом лопается, рассыпая листы сценария в воздух и падая вместе со снегом в Темзу. Стивен перегнулся через парапет и увидел качающиеся на черной воде бумаги, подсвеченные белыми лампами с моста, – секунда-другая, и их унесло течением. К его удивлению, он ощутил относительное спокойствие и облегчение: такое же потрясенное облегчение испытываешь, когда машина, перестав крутиться и переворачиваться, наконец останавливается после аварии и ты понимаешь, что цел и невредим, ты выжил. В конце концов, он получил свой Звездный Час. Бросить, сдаться, перестать – вот в чем заключался Звездный Час. Миру шоу-бизнеса придется дальше обходиться без него, вот и все.

С этих пор он станет лучшим человеком. Стивен еще не представлял, как будет зарабатывать на жизнь, но он попытается стать лучшим человеком и освободиться от всей этой зависти и горечи, злобы и сожалений. Он забудет о своей воображаемой жизни, о шансах, которых так и не представилось, о том, что «могло-бы-быть», и сосредоточится на улучшении реальных вещей. Никаких больше Призраков, никаких Мертвых Парней. Вместо этого он будет самим Стивеном Маккуином – пусть не знаменитым, но счастливым. Он будет заботливым и любящим по отношению к бывшей жене и дочери, найдет новую любимую работу или, по крайней мере, приятную – что-то, что сможет делать хорошо, и будет усердно трудиться. Возможно, выучит язык жестов, или откроет кафе, или начнет работать с детьми – разве Алисон не сказала, что он хорошо ладит с детьми? Или можно вернуться в колледж в сентябре и переучиться. Возможно, поздновато становиться врачом или архитектором, но, кроме этого, он может заниматься практически чем угодно. В конце концов, если пройдет побольше времени, он даже сможет забыть о Норе. Когда он подумал об этом, то мысль оказалась весьма приятной.

Он посмотрел вниз, на реку, где последние страницы уплывали в темноту, и почувствовал, что страх и паника немного утихли, как будто его судьба наконец, наконец, наконец-то собралась измениться. Это ощущение продержалось добрых минуты полторы, как раз до того момента, когда рядом с ним остановилась полицейская машина.

Долгое прощание[40]

В результате полицейские оказались нормальными ребятами.

Они попросили его сесть на заднее сиденье и, когда убедились, что он не пьян и в своем уме, что не собирается прыгать с моста, устроили ему совершенно справедливую, по мнению Стивена, лекцию о бросании мусора в Темзу. Не рассказывая им всего, Стивен извинился, и они довезли его до дома, причем Стивен извращенно наслаждался поездкой, чувствуя себя ужасно крутым на заднем сиденье полицейской машины.

– Вы живете здесь? – спросил полицейский, останавливаясь около дома и награждая его тревожным взглядом.

– Угу.

– Много беспокойства из-за этих детей?

– Ничего, с чем я не мог бы справиться.

– Ладно, будьте осторожнее, хорошо? Не пытайтесь им отвечать, оно того не стоит.

– Не буду – и спасибо, что подбросили.

– И на будущее: пользуйтесь мусорными баками, сэр, хорошо? Они для этого и предназначены.

– Да, офицер, обязательно.

Полицейские подождали в машине, пока он доберется до входной двери, а потом уехали. Стивен стряхнул с туфель снег, смел его с плеч, закрыл за собой входную дверь и устало стал подниматься по ступеням. Он вошел в квартиру, ощутил лицом теплый воздух и раздраженно отметил, что оставил включенным электрокамин. Он пересек комнату и выключил его.

– Это обязательно? Я тут чуть насмерть не замерзла.

Стивен медленно повернулся.

Нора лежала, свернувшись калачиком на диване, полусонная, укрытая собственным пальто, – и Стивен ощутил огромную волну радости и облегчения.

– Я вошла. У меня остались твои ключи. Надеюсь, ты не против.

– Совсем даже не против.

Нора подвинулась, освободив место, и похлопала по дивану, приглашая сесть рядом.

– Ты здорово припозднился.

– Ну, понимаешь, это был особенный вечер.

– Раздавал автографы, болтал с поклонниками?

– Что-то вроде.

– И как все прошло? Ты взорвал мир шоу-бизнеса?

– Угу.

– Показал, как это делается?

– Именно…

– Толпы, вопящие «бис»?

– Конечно.

– Поклонницы?

– С балкона бросались.

– Волны любви, перехлестывающие через огни рампы?

– Верно.

– И все было так, как ты всю жизнь мечтал?

– Не совсем.

– Плохая публика?

– Никакой публики.

– О-о-о.

– Точнее, небольшая.

– Насколько небольшая?

– Человек одиннадцать. По крайней мере, в начале. К концу осталось около восьми.

– Ну, может, из-за погоды…

– Нет, на самом деле все пришли. Просто не все остались.

– Понятно. Остались ценители.

– Именно.

– А завтра будет лучше.

– На самом деле завтра не будет. По крайней мере, с профессиональной точки зрения. Меня уволили.

– Из-за кого?

– Из-за Джоша, полагаю.

– Да? Меня тоже. – Она кивнула на маленький чемоданчик в ногах.

– Где он?

– Дома. Я решила, что будет немного подло заставлять его проводить ночь в гостинице, поэтому оставила его дома, стенающего и заливающего подушку кровью. Я уложила его в постель и свалила оттуда, ко всем чертям.

– То есть ты не собираешься оставаться с ним?

Нора наморщила нос и ткнула Стивена пальцем ноги:

– После того, что он сделал? Знаешь, Стивен, мне иногда кажется, что ты серьезно переоцениваешь убедительную силу этого человека. Даже если бы он захотел меня обратно, чего он не хочет – не после того, что я сделала с его драгоценными зубами, – зачем бы мне возвращаться к Джошу?

– Тогда, если ты не против, я спрошу…

– Почему я здесь?

– Почему ты здесь?

– Ну, я знаю, ты посчитаешь это странным, – сказала она, заправляя волосы за ухо и мрачно глядя в пол, – но я поняла, что никогда больше не смогу быть счастлива, пока не узнаю, что случилось с этой чертовой белкой.

Стивен расхохотался и обнаружил, что удивляется своей способности смеяться.

– Я думал, ты все еще злишься на меня.

– О, не волнуйся, я злюсь. Все-таки ты сделал очень… странные вещи, Стивен. А уж что касается прикрывания Джоша…

– Он сказал, что покончит с этим.

– Я знаю, но все равно, какие бы у тебя ни были причины, это было не особенно хорошо с твоей стороны.

– Нет, ты права. И я прошу прощения.

– А я принимаю твои извинения. – Нора посмотрела Стивену в лицо. – Кроме того, было еще кое-что, что я хотела бы прояснить. – Она наклонилась вперед и взяла его за руку, повернула ладонью вверх и пристально в нее вгляделась, как будто читала по руке. – Эта вся… штука с «я-в-тебя-влюблен». У меня есть теория. Хочешь ее услышать? Это хорошая теория.

– С удовольствием.

– Ладно, излагаю. – Она подалась чуть вперед. – Ты был одинок и несчастлив и почувствовал, что я тоже одинока и несчастлива, вот ты и решил, будто этого может оказаться достаточно. И должна признаться, я получила большое удовольствие от нашего общения, это было весело. Мне хотелось увидеть тебя, и я… думала о тебе. Когда тебя не было. – Она вздохнула и согнула его пальцы, закрыв ладонь. – Но это не особенно здоровое начало для романтических отношений, правда? Совместное отчаяние.

– Но ведь не только оно, а?

– Разве?

– Нет.

– Хорошо, а что еще?

– Во-первых, я думаю, что ты… необыкновенная.

Нора крепко зажмурилась и скорчила рожу:

– А почему бы тебе так думать, Стивен? С какой стати тебе так думать?

Он поразмышлял секунду.

– Потому что где бы мы ни были, с кем бы мы ни были, я всегда знаю, что ты лучший человек вокруг. Самая умная, самая веселая, самая мудрая – человек, с которым я всегда хочу разговаривать и быть рядом. Лучше всех. Намного. Остальные не идут ни в какое сравнение.

Она чуть сощурилась:

– Это из кино или откуда?

– Нет, это мои ощущения. В реальной жизни. – Быстро, пока не успел слишком глубоко задуматься, он наклонился и поцеловал ее, очень легко, на секунду или две, и если она не ответила, то и не отодвинулась.

Они сидели, мягко соприкасаясь лбами, пока наконец Стивен не сказал:

– Итак, что мы будем делать теперь?

Нора села прямо:

– Попытаюсь достать билеты до Нью-Йорка на завтра, проведу Рождество с моими. Немного объемся. Выслушаю, как мама скажет: «А я говорила». Я очень этого жду. А как насчет тебя?

– Поеду на остров Уайт на Рождество. Обожрусь. Послушаю, как мама и папа скажут: «А мы говорили». – Нора улыбнулась, потом Стивен заговорил, совершенно спокойно и ровно: – Лишь сейчас я понял, что после сегодняшнего вечера у меня ничего не осталось. Ни работы, ни планов, ни амбиций, ни идей, чем я собираюсь заниматься. Ни денег, ни перспектив. Абсолютно ничего. Я собираюсь начать все сначала, с полного нуля.

– Я тоже. Но это же хорошо, правда? Перезагрузка.

– Да? Я не знаю.

– Мы просто немного припозднились с началом, и все.

– Видимо, так.

– Знаешь, похоже, мне следует немного пожить самостоятельно. По крайней мере, это разумно. Просто поехать домой, повидаться с друзьями, обдумать, что я хочу сделать со своей жизнью, попробовать вспомнить, кем я была до того, как стать миссис Джош Харпер. Но должна признаться… я буду скучать по тебе, Стивен.

И тут Стивен неожиданно выпалил:

– Тогда не уезжай!

– И что я буду делать?

– Не знаю, но тебе не обязательно возвращаться в Нью-Йорк. По крайней мере, сейчас.

Нора оглядела комнату:

– Пожалуйста, не проси меня остаться здесь. Не пойми меня неправильно, Стив, но это место – депрессивная дыра.

– Знаю. Возможно, я его продам.

– Отличная идея. Итак. Куда еще я могу поехать?

Не раздумывая особенно, Стивен сказал:

– Мы всегда можем поехать в Париж.

– В Париж? – рассмеялась Нора.

– Вместе. На праздники. Мне платят до Рождества, так что можем поехать вдвоем, ты и я.

Нора посмотрела на него скептически:

– Ну, не знаю…

– Поверь мне, это прекрасная идея.

– Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой в Париж…

– Да.

– …с тобой. В Париж…

– Тебе не нравится Париж?

– Нет, я люблю Париж.

– Отлично. Я тоже. Я провел в Париже медовый месяц.

Нора громко рассмеялась:

– Извини, Стивен, но разве это не причина не ехать в Париж?

– Ну, мы же не будем делать все то же самое, ясное дело?

– Ну, ясное дело, нет.

– Но мы могли бы сесть на первый поезд. Он уходит с Ватерлоо где-то примерно через пять часов. Мы можем попасть туда как раз к завтраку. Найдем дешевый отель, погуляем. Выспимся. Всего на несколько дней – может, на недельку. Выбраться отсюда, оторваться от всего этого, только ты и я. Сбежать. Что думаешь?

Нора молча смотрела на него. В комнате уже стало изрядно темно, единственный свет шел от имитации камина и уличных фонарей, а потому было трудно разглядеть ее лицо, но она явно не улыбалась. Только склонила голову набок и один раз моргнула, очень медленно.

Скажи «да», подумал он. Скажи «да», и у меня еще будет шанс – шанс, что все сложится хорошо.

Она убрала челку со лба и сказала:

– У меня нет с собой паспорта.

Первая улыбка судьбы

Вокзал. День.

Рассвет. Снег падает на пустую платформу.

Стивен стоит, встревоженно глядя на свои часы.

Громкоговоритель. Леди и джентльмены, заканчивается посадка на поезд до Парижа, отправляющийся в семь ноль девять. Заканчивается посадка на поезд до Парижа…

Один последний взгляд на платформу – никого. Стивен смотрит на поезд – и выражение неописуемой тоски разливается по его лицу. Она не придет. Проводник хмурится…

Проводник. Извините, сэр, не могу больше ее ждать.

…и Стивен со вздохом берет свой чемодан и заходит в поезд…

Голос. ПОДОЖДИТЕ! ОСТАНОВИТЕ ЭТОТ ПОЕЗД! ЗАДЕРЖИТЕ ЕГО! ПОДОЖДИТЕ!

Он выходит на платформу, оборачивается – и вот она, Нора, с паспортом в одной руке, туго набитым чемоданом в другой, бежит так быстро, как только может, сквозь летящий снег. Она бросается в его объятия.

Стивен. Я… Я думал, ты не придешь!

Нора. Смеешься? Я бы не пропустила это ни за что на свете!

Стивен. Я люблю тебя, Нора Шульц.

Нора. Заткнись и поцелуй меня.

Он так и делает. Славный Проводник смеется, их попутчики, глядящие в окна, начинают вопить и аплодировать. Снег падает большими белыми хлопьями. Музыка: Луи Армстронг поет: «What a Wonderful World», а камера целится вверх, в воздух и…

Только произошло все не совсем так.

А на самом деле случилось вот что.

Они еще немного поговорили, потом Стивен сложил одежду в чемодан. Они почистили зубы и легли на кровать спина к спине, пытаясь уснуть, и через секунду Нора уже издавала свой шкиперский храп. Стивен перевернулся на спину, скорее дремля, чем бодрствуя, и глядя на потолок или Норин затылок и короткие волоски на загривке. Как с ним это часто бывало, когда счастье начинало казаться возможным, он принялся беспокоиться. Он волновался, что они могут не попасть на поезд, что снег помешает им уехать, что все места будут проданы или в Париже не получится найти отель, поскольку Рождество уже близко, и большой побег потеряет энергию, радость и спонтанность и превратится в еще один однодневный выезд-катастрофу. Стивен повернулся лицом к Нориной спине и в качестве эксперимента положил ладонь ей на бедро; она, не просыпаясь, взяла его руку и положила себе на талию. Вскоре он уснул.

Он проснулся в шесть утра. Встал, унес телефон на кухню и попытался найти работающее такси. Найдя наконец, заказал машину на шесть тридцать, разбудив Нору только в шесть двадцать пять, дав ей минимальную возможность передумать. Это был еще один большой страх: что она передумает.

Как требовалось по законам жанра, такси опаздывало, и они провели пятнадцать минут в ожидании. Наконец в 6:45 прибыло такси, и они на цыпочках спустились на улицу и поехали на север, очень медленно, через призрачный, пугающе молчаливый и пустынный Лондон. Полка багажника старенького «вольво» была забита сломанными кассетами и старыми газетами. Город выглядел так, будто ночью перенес какое-то стихийное бедствие, и единственным звуком был рассветный хор автосигнализаций. На «Харт ФМ» исполняли романтические песни из кинофильмов, и Нора периодически начинала подпевать под «Take My Breath Away» и «Up Where We Belong». Наконец они приехали в Примроуз-Хилл. Такси остановилось рядом с домом Джоша, и Нора со Стивеном тревожно переглянулись.

– Хочешь, я пойду с тобой?

– Нет, Стивен, идея не слишком хорошая.

– Но ты же только собираешься войти, взять свой паспорт и уйти, так? Я имею в виду, ты же не собираешься его будить или делать что-то еще.

– Просто подожди здесь. Если я не вернусь через пятнадцать минут… – Она начала шутку, но, видимо, не смогла закончить.

– Что?

– Ничего. Просто… подожди меня. – И она выбралась из машины и на цыпочках осторожно прошла через покрытый снегом двор и скрылась в доме.

Водитель такси – нигериец, подумал Стивен – посмотрел на Стивена в зеркало заднего вида.

– Она очень красивая женщина, – сказал он.

– Да.

– Ваша подружка?

– Пока не знаю. – Кажется, это был единственный честный ответ.

Таксист глубокомысленно покивал и через некоторое время спросил:

– А чем вы зарабатываете на жизнь?

– Тоже пока не знаю, – ответил Стивен.

– Вы не очень-то много знаете, – заметил таксист.

– Да. Не очень много.

Очевидно, беседа себя исчерпала. «Харт ФМ» теперь играло «Total Eclipse of the Heart» Бонни Тайлер. Водитель, явно фанат, врубил погромче, и они оба сидели и молча слушали всю песню, от начала до конца. Таксист торжественно кивал в такт музыке, подпевая припев и барабаня по рулю.

Она не придет, подумал Стивен.

Они прослушали «The Power of Love», «I Will Always Love You» и «Unchained Melody». Потом рекламу. Потом прошли «Love Is All Around», «Have I Told You Lately That I Love You» и «The Greatest Love of All», и с каждым припевом ногти Стивена впивались все глубже в ладони.

Примерно на половине «Wind Beneath My Wings» таксист повернулся и спросил:

– Вы ведь знаете, что обязаны заплатить за время ожидания?

– Да, конечно, – сказал Стивен, тревожно вглядываясь в запотевшее стекло.

Значит, она все-таки не придет, подумал Стивен. Он ее переубедил. Она передумала. Я дам ей еще две песни – нет, еще три песни, а потом сдамся и уеду. Оставлю сумку у двери и поеду домой. Еще три, четыре, пять песен, потом реклама, а потом я точно поеду домой.

Музыка продолжала наполнять машину, словно выхлопные газы. Они сидели и слушали «Every Breath You Take» и «Endless Love», и к началу «It Must Have Been Love» напряжение в машине стало непереносимым. Уже всходило солнце, таксист перестал стучать по рулю и начал поглядывать на часы и нетерпеливо вздыхать, а Стивен почувствовал, что если услышит еще хоть раз грохот барабанов или визгливое гитарное соло, то уже точно начнет визжать за компанию. И наконец, когда «Against All Odds» угрожала сделать ситуацию совершенно невыносимой, парадная дверь дома Джоша отворилась и показалась Нора, с опущенной головой, бегущая изо всех сил к машине. Она втиснулась на заднее сиденье, и Стивен увидел, что она плачет.

– С тобой все в порядке?

– Отлично, отлично, – буркнула она, закрывая лицо рукой.

– Ты нашла паспорт?

Она помахала паспортом, зажатым в другой руке.

– А ты видела…

– Стивен, я не хочу… Давай просто поедем.

– На Ватерлоо?

– Да, да… – рявкнула она нетерпеливо. – На Ватерлоо.

Остаток пути они проехали в молчании, Нора прислонилась головой к стеклу и кусала ногти. Стивен был слишком взволнован, чтобы говорить, и план, который вчера вечером выглядел таким идеальным, удачным и романтическим, сегодня в свете нового дня показался нелепым, непрактичным и хрупким.

Наконец они снова пересекли Темзу и остановились у терминала «Евростар». Нора повернулась к Стивену и выдавила измученную улыбку.

– Можем мы условиться не говорить об этом? – спросила она. – Больше никогда не говорить о прошлом. Только о будущем.

– Конечно.

Они заплатили – переплатили – таксисту, пожелали ему счастливого Рождества, и Стивен пошел покупать билеты на следующий поезд, то и дело беспокойно оглядываясь на Нору, чтобы убедиться, что она все еще здесь, никуда не сбежала. Затем, не говоря ни слова, они прошли регистрацию, сели в поезд – все так же в полном молчании. Только когда двери, шипя, закрылись и поезд тронулся, они смогли посмотреть друг на друга и улыбнуться.

Они медленно отъезжали от вокзала, и Стивен вынужден был признать, что впервые за долгое время город, где он живет, кажется ему удивительно красивым.

Поезд повернул на юг, к Кенту.

– Я собираюсь попробовать поспать, – сказала Нора, чуть сползла на сиденье и закрыла глаза. Он смотрел, как она пытается притулить голову к стеклу, неловко подтягивая пальто под щеку, ее рот приоткрылся. Когда импровизированная подушка соскользнула, Нора поправила ее, не открывая глаз. Когда опять не получилось, она прекратила попытки и положила голову ему на плечо.

– О чем ты думаешь? – очень тихо спросила она.

– Я ужасно рад, что ты здесь.

– Я тоже, – шепнула Нора. – Я тоже ужасно рада, что я здесь.

Она подняла голову, посмотрела на него из-под тяжелых век, а потом потянулась и поцеловала его.

Наверное, вот она – моя первая улыбка судьбы, подумал Стивен.

– Давай просто подождем и посмотрим, как пойдет, – пробормотала она, опять закрывая глаза.

– О’кей, – ответил Стивен. – Давай подождем и посмотрим. – Он тоже закрыл глаза и постарался уснуть.

Благодарности

Спасибо следующим людям за поддержку, комментарии и некоторые любезно одолженные шутки: Камилле Кэмпбелл, Софи Картер, Ив Клэкстон, Кристин Лэнган, Майклу Маккою, Тамсин Пайк, Джастину Сэлинджеру и Оливии Тренч. Спасибо Валери Эдмонд за эту историю.

Я буду вечно признателен Роанне Бенн, Мари Эванс, Ханне Макдональд и Ханне Уивер. За бесконечный энтузиазм и безупречные суждения особая благодарность Джонни Геллеру и всем в «Curtis Brown», а также моему редактору Нику Сэйерсу и превосходной команде «Hodder».

Примечание автора

Спасибо следующим людям и организациям за разрешение воспроизвести материалы, защищенные авторскими правами.

«Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока» Т. С. Элиота из «Полного собрания стихов и пьес Т. С. Элиота», «Когда вы будете готовы, мистер Макгилл» Джека Розенталя, «Бродвей Дэнни Роуз» Вуди Аллена, «Квартира» Билли Уайлдера и И. А. Л. Даймонда – все воспроизведены с любезного разрешения «Faber&Faber Ltd.». Данный материал не должен воспроизводиться без письменного разрешения «Faber&Faber Ltd.».

«42‑я улица» Райана Джеймса и Джеймса Сеймура (вышел в 1933 г.), воспроизведено с разрешения «Warner Bros. Entertainment Inc.».

Цитата (и название главы на с. 68) из фильма «Все о Еве» (All About Eve © 1950) взята благодаря любезности «Twentieth Century Fox». Написано Джозефом Л. Манкевичем. Все права защищены.

Были сделаны все разумные попытки связаться с держателями авторских прав, но если обнаружатся какие-то неточности или пропуски, «Hodder&Stoughton» с радостью внесет необходимые благодарности в каждом последующем тираже данного произведения.

Сноски

1

Английский фильм 2003 г. – Здесь и далее прим. перев.

2

Его имя пишется по-английски как Stephen, а имя известного американского актера Стивена (Стива) Теренса Маккуина, о родстве с которым героя все время спрашивают, как Steven.

3

Английская идиома «break a leg!» (дословно «сломай ногу») на русский переводится как «желаю удачи!» или «ни пуха ни пера!» Обычно такое желают актеру перед выходом на сцену.

4

Стивен ошибается: ни одна из этих актрис не играла девушку Бонда.

5

Явная отсылка к фильму «Неприятности в раю» («Trouble in Paradise»).

6

Профсоюз актеров Великобритании.

7

Перевод С. Я. Маршака.

8

Перевод С. Я. Маршака.

9

Так звали полицейского в одноименном фильме 1968 года, которого сыграл известный американский актер Стив Маккуин.

10

Термин, описывающий движение в культуре Великобритании, которое существовало в конце 1950‑х – середине 1960‑х годов в театре, литературе, кинематографе и на телевидении этой страны.

11

Отсылка к роли Стива Терренса Маккуина в фильме «Большой побег».

12

Отсылка к популярной песне Джима Ривза «Welcome to My World».

13

Знаменитая цитата из фильма «Все о Еве» 1950 г.

14

В «Биллборде» напротив резко поднявшегося или опустившегося участника рейтинга ставили значок пули.

15

Американский фильм 1984 г.

16

Идет дождь (фр.).

17

Настольная игра детективного жанра, которая послужила основой для одноименного фильма и целью которой является дедуктивное выяснение, кто, где и чем убил Доктора Блэка.

18

– Очень, очень хорошо, папа. – Большое спасибо, мой милая (фр.).

19

Песня Трусливого Льва из фильма «Волшебник страны Оз» 1939 г.

20

Отсылка к песне «Boulevard of Broken Dreams» группы «Грин дей». Билли Джо Армстронг признался, что позаимствовал название у художника Готфрида Хельнвайна. Тот назвал так картину, на которой изображены Элвис Пресли, Джеймс Дин, Мэрилин Монро и Хамфри Богарт, сидящие в пустом баре.

21

Фраза из того же фильма.

22

Американский фильм 1949 г. «Top o’ the Morning».

23

Знаменитый американский фильм 1960 г.

24

«Без ума от этого парня» (Mad about the Boy) – песня Ноэла Кауарда, 1932.

25

Главная героиня фильма «Завтрак у Тиффани».

26

В таком искаженном виде фраза «Смелей, Макдуф, не трусь!» из «Макбета» У. Шекспира (пер. М. Лозинского) часто употребляется англичанами в смысле «веди, я за тобой».

27

Так называют У. Шекспира.

28

Цитата из «Гамлета» У. Шекспира (пер. М. Лозинского).

29

Американский комедийный фильм-мюзикл 1933 г.

30

Клетчатая фланелевая рубашка.

31

По-английски «2B» звучит как «to be». To be or not to be – быть или не быть – хрестоматийное выражение из монолога Гамлета.

32

Fight it, fight it, fight it – фраза из песни «Reason Is Treason» группы «Kasabian».

33

Кларк Кент – главный герой сериала «Тайны Смолвиля», адаптированная версия Супермена. Кларк – сверхсильный инопланетянин с планеты Криптон. В телефонной будке он переодевается в супергероя.

34

Название английского фильма 1945 года.

35

Здесь и далее в главе аллюзия на фильм «Свидетель» 1985 г. с Харрисоном Фордом.

36

Аллюзия к оригинальному названию фильма «В джазе только девушки»: в буквальном переводе – «Некоторые любят погорячее».

37

Аллюзия на американский рок-мюзикл «A Star Is Born» 1976 г.

38

Отсылка к американскому фильму «Большой побег» 1963 г. о массовом побеге союзнических военнопленных из немецкого концлагеря во время Второй мировой войны.

39

Персонаж из фильма «Пролетая над гнездом кукушки» 1975 г.

40

Отсылка к одноименному американскому фильму 1973 г.


home | my bookshelf | | Дублер |     цвет текста