Book: Альдабра. Черепаха, которая любила Шекспира



Альдабра. Черепаха, которая любила Шекспира

Сильвана Гандольфи

Альдабра

Черепаха, которая любила Шекспира

Донателле, моей всегдашней попутчице в странствиях по королевствам невозможного.

Альдабра. Черепаха, которая любила Шекспира

Бабушка Эя. Туловище, руки и ноги у меня толстеют, кожа становится грубой и смуглой, волосы выпадают, а спина все сгибается и сгибается… Если вы думаете, что я просто превращаюсь в дряхлую никчемную старуху, оставьте меня в покое: я должна узнать, каково это — быть твердым снаружи и мягким внутри.

Элиза. Бабушка у меня со странностями, может, даже больна. Но посоветоваться мне не с кем: с мамой приходится держать язык за зубами. Если расскажу ей, она снова упрячет бабушку в психушку.

Элизина мама. Да, это правда… Но тогда она представляла опасность для самой себя, она была… была не в себе. Надеюсь, Элиза не в нее.

Макс. Своим внушительным доисторическим видом черепаха распугала бы монстров из моих ночных кошмаров лучше любой рептилии.

Автор. Почему Венеция и Альдабра? Возможно, потому что у самого красивого города в мире и острова в Индийском океане есть кое-что общее: лагуна. А в лагунах, как известно, совершаются чудеса.


Шекспир. Мы знаем, кто мы такие, но не знаем, кем можем стать.

Глава первая

«Чтобы обвести смерть вокруг пальца, надо просто в кого-нибудь перевоплотиться, Элиза».

Каждый раз, шепча эту фразу, бабушка Эя буравила меня своими карими глазами. Ее легкий акцент становился более заметным, и слова звучали таинственно. Я напрягалась, точно тетива лука, сжимала губы и смотрела на нее не дыша. Мы соревновались, кто дольше выдержит взгляд.

После напряженной паузы бабушка хватала меня за руку и шепотом, обдавая ароматом плюмерии и пряностей, принималась рассказывать легенду о древнем народе на краю света, где женщины, стоило им только захотеть, могли не умирать вовсе. Они просто превращались во что-нибудь другое. В этом-то вся и хитрость: не умирать, а перевоплощаться. Штука, конечно, не из легких, но по силам каждому. Бабушка тоже однажды попробовала, но у нее не очень-то получилось. А если начистоту, «провалилось ко всем чертям». Так говорила она, усмехаясь.

— А ты во что хотела превратиться, бабушка?

— Никак не вспомню.

— Может, в сирену? — подсказывала я, вспомнив картины, которые рисовала бабушка. Очень часто на них появлялись девушки с серебристыми рыбьими хвостами, танцующие в голубых волнах.

— В сирену? Похоже на то. К сожалению, у меня ничего не получилось. Сирены… Я даже не совсем уверена, что они существуют!

Она улыбнулась, но потом опять стала серьезной.

— Понимаешь, Элиза, перевоплотиться можно только в то, с чем мы уже в глубине души сроднились.

Бабушка Эя рассказывала легенды и мифы так, будто делилась тайной за семью печатями. Чем причудливее были ее истории, тем больше хотелось им верить.

Бабушка круглый год ходила в белом. В двадцать лет она приехала в Венецию из Англии и тут же по уши влюбилась в рабочего с Арсенала, отца моей мамы. Ради него она без колебаний бросила многообещающую карьеру лондонской актрисы. Они поженились, потом дед умер, оставив ее одну с маленькой дочкой. Чтобы как-то зарабатывать на жизнь, Эя принялась рисовать изящные картинки с видами Венеции, как с коробки шоколадных конфет, и продавать их туристам. Она никогда больше не покидала этот город.

Я заходила к ней чуть ли не каждый день. От ее дома до моего полчаса быстрым шагом. До причала Челестия все шло гладко. Но, миновав причал и ступив на металлические мостки, тянущиеся вдоль высокой кирпичной стены, я ускоряла шаг. Росписи, покрывавшие старые стены Арсенала, были слишком яркими, грубыми и напоминали о войне. Поэтому, шагая по узким мосткам, я отворачивалась от них и смотрела на лагуну. Волна откатывалась, открывая узкую полоску грязи и мусора. Битые кирпичи, ржавые урны, сиденья растасканных машин, покрытые водорослями. Казалось, вместе с мусором прилив может вынести все что угодно. Я внимательно вглядывалась, не сверкнет ли что-нибудь на этом странном пляже. Мой взгляд подолгу задерживался на бутылках: сквозь грязное стекло я пыталась разглядеть, что внутри. Вдруг послание? Мне ужасно хотелось явиться к бабушке с письмом от потерпевшего кораблекрушение на другом конце света. Она обожала такое.

Но спуститься вниз, чтобы заглянуть в эти бутылки, я, конечно, не решалась. Прогнивший деревянный причал чуть поодаль, у острова, на котором находилось кладбище, отбивал у меня всякую охоту. Он торчал над мутной водой, кренясь, будто пьяный, и наводил меня на странные мысли. А вдруг под пристанью в тухлых водорослях застряла голова утопленника?

Дойдя до середины мостков, я невольно начинала бежать. Неслась мимо ангара с замурованными окнами, даже не заглянув в щели между кирпичами. Конечно, пару раз, воспользовавшись моментом, когда мимо проходили люди, я украдкой заглядывала внутрь. В присутствии прохожих я даже осмеливалась остановиться. И, прижавшись лицом к металлической сетке, закрывавшей щели, наспех пожирала глазами ангар. Сквозь непропорционально высокий потолок лился свет, освещающий заросший травой пол. Вдоль стен выстроились таинственные каменные печи, такие гигантские, что в них легко можно зажарить целого быка.

Этот ангар был даже больше того, в котором бабушка Эя устроила мастерскую. Еще более пустой и зловещий. Подходящее местечко для ночных собраний Ку-клукс-клана.

В тот день я не встретила прохожих, поэтому замедлила шаг, только когда в конце мостков показались выстроившиеся в ряд домишки Казармы. Среди них было несколько обитаемых, с ухоженными садиками, утопавшими в кустах роз. Но большая часть годами стояла с заколоченными окнами, а вместо роз тут росла дикая ежевика. На длинных веревках всегда сушилось белье: трусы, носки, старые негнущиеся штаны, хлопающие от ветра на фоне лагуны. Казалось, его не снимают неделями.

Людей на улице я видела очень редко: лишь иногда кто-нибудь копошился у дома. Случалось, они приветствовали меня коротким кивком. В основном старики: детей было мало, да и те необщительны. Стоило мне посмотреть, как они играют, дети тут же без улыбки и без враждебности уходили прочь. Поэтому я решила никогда не останавливаться.

Впрочем, самая страшная часть пути была еще впереди.

Как обычно, в тот день я почувствовала себя Красной Шапочкой, которая бредет по опасному лесу к бабушке. Я тоже несла «пирожок и горшочек масла», только не в корзинке, а в пластиковой коробке. К счастью, до сих пор мне не попался ни один волк.

Как странно, подумала я тогда. Почему мама никогда меня не провожает? Не кажется ли ей, что тут опасно? Неужели она не знает, как здесь безлюдно и неуютно? Нет, в том-то и дело: она никогда не была в этих местах.

Неожиданно в голове у меня промелькнули две мысли.

Первая: у меня супербабушка. Бедная и очаровательная. От которой пахнет цветами плюмерии. Которая умеет потрясающе рассказывать истории. Которая верит всему, что ей говорят, и никогда меня не ругает. Всем бы такую бабушку.

Вторая: мама, единственная дочь, никогда не проходит по железным мосткам, чтобы навестить бабушку. А бабушка, у которой в целом свете нет других родственников, кроме нас, никогда не приходит в гости. Никогда-никогда-никогда. Даже на Рождество. И по телефону они никогда не разговаривают.

Последнее вполне понятно: у бабушки нет телефона. Но не объясняет всего остального.

Смешно: я никогда об этом не задумывалась. Я так привыкла быть Красной Шапочкой, которая одна-одинешенька идет к бабушке. Это сейчас, когда я взрослая, я хожу сама; а раньше меня провожала одна из маминых подруг, соседок по дому. Мне это казалось обычным делом.

Так было всегда.

Сколько раз я приходила к бабушке Эе? Если считать четыре раза в неделю, а недель в году пятьдесят две, получается около двухсот раз в год. Двести помножить на десять — столько мне лет. А ведь я ходила к ней с рождения, то есть получается всего где-то две тысячи раз. Правда, надо вычесть первые месяцы после рождения, когда я была слишком маленькой для таких далеких прогулок, время, что я проболела скарлатиной, дни школьных экскурсий и каникул за городом… В общем, можно с уверенностью сказать, что я была у бабушки как минимум полторы тысячи раз. И всегда без мамы!


Но мне не казалось это странным. Может быть, если привыкнуть к чему-то странному с рождения, это перестает казаться странным. Но в тот день необъяснимое поведение мамы и бабушки занимало все мои мысли. Возможно, потому, что по дороге к Челестии я встретила Франческу (мою соседку по парте), которая шагала между своими мамой и бабушкой. Ее бабушка была очень старая, девяносто четыре года. Но они все втроем весело направлялись к универмагу за новым платьем для Франчески.

Погрузившись в размышления, я брела мимо садиков и развевающегося на ветру белья, через запущенные огороды, заросли густой травы, крапивы и всевозможных сорняков. Какой тайный закон заставлял маму и бабушку, мать и дочь, не ходить друг к другу в гости? Я чего-то не знаю? Когда я возвращалась домой от бабушки Эи, мама всегда дотошно расспрашивала о ее здоровье. Она засыпала меня вопросами, порой обескураживающими. Например: «От нее нормально пахнет? Ты уверена, что она моется?» Она волнуется за нее. Любит. Но тогда почему они избегают друг друга?

Показалась внушительная арка в стене с гигантской надписью «АРСЕНАЛ ВЕНЕЦИЯ». Когда я прошла сквозь нее, лагуна исчезла за высоченной зубчатой, как у замка, стеной, пересекавшей весь район. Я миновала другие ангары из красных кирпичей со странными металлическими станками, выкрашенными в ярко-голубой цвет. Должно быть, кто-то на них работал, не давая им покрыться ржавчиной. Но я никогда не видела, чтобы туда входили люди.

Дойдя до таблички «ВОЕННАЯ ЗОНА», я взглянула на красный знак с перечеркнутой рукой — вход воспрещен — и повернула направо. Таблички «ОПАСНОСТЬ ОБРУШЕНИЯ» на некоторых зданиях призывали держаться от них подальше.


Я шла вперед, забыв о своем страхе Красной Шапочки в лесу, пытаясь собрать воедино все то, на что до сих пор не обращала внимания. И вот куча необъяснимых фактов. Например, бабушка Эя никогда не упоминала о своей дочери. И дома у нее не было маминых фотографий. Ни одной. И еще. Мои рассказы о маме она выслушивала молча, с натянутой улыбкой. А потом меняла тему.

Очень-очень-очень странно. Как я раньше не замечала всего этого?

И вот еще: почему мама всегда советовала мне говорить бабушке, что я сама, своими руками приготовила кушанья, которые ей приносила? Часто мама наспех что-нибудь стряпала, а я только украшала, правда, весьма изощренно и причудливо. Но мама всегда просила говорить, что я все-все делала сама: и месила тесто, и раскатывала, и ставила в духовку. Раньше я думала, мама хочет, чтобы я произвела впечатление на бабушку. Но теперь и это казалось странным.

Через огороды, засаженные капустой, я добралась до ворот корабельной верфи. Потом, как обычно, свернула влево и уверенно нырнула в заросли кустарника и высокой травы. Здесь пряталась тропинка: чтобы выйти на нее, надо было точно знать, куда ставить ногу. Никому бы не пришло в голову соваться в заросли крапивы высотой с четырехлетнего ребенка. Я взглянула на растущую вдоль тропинки дикую вишню. Ягоды почти созрели. Может, им осталась еще пара недель. Я хорошо знала этот вкус: до того кислый, что вяжет рот. Когда ягоды из бледно-розовых превращались в ярко-красные, я рвала их и запихивала в рот целыми пригоршнями, чтобы потом пулеметной очередью выплевывать косточки.

Метров через двадцать заросшая тропинка вдруг выходила на широкую окруженную деревьями поляну. Приближалось лето, так что лужайка была покрыта густой сочной травой. Посреди поляны возвышался маленький холмик — метра два в высоту. Трава на нем почему-то всегда оставалась ярко-зеленой, даже зимой. А в глубине был разбит огород и стоял сарай для инструментов.

Я огляделась вокруг: нет ли бабушки на улице, не копается ли она в капустных грядках в своем длинном белом платье, которое, как по волшебству, никогда не пачкается. Но в тот день ее там не было, и я пошла дальше.

Значит, она в доме: режет на кухне овощи для своих фирменных салатов и слушает радио. Или в заброшенном ангаре рядом с домом. Это точно такой же ангар, что был у меня на пути, разве что чуть поменьше и без печей. Его бабушка оборудовала под мастерскую. Он был весь забит всевозможными кистями, тюбиками, банками с краской, водруженными на перевернутые ящики из-под фруктов. Полотна тоже стояли на перевернутых ящиках, чтобы их не затопило при наводнении. На полу теснились ведра с водой.

Я перешла лужайку, пробралась под густыми кронами деревьев и остановилась у разбитой заросшей травой лодки. Она лежала здесь, должно быть, не меньше века. В детстве я любила забираться в нее и играть в пиратов. Теперь у меня была другая игра. Медленно зажмуриваешься, не сводя глаз с лодки, пока она не расплывется в тени опущенных век. И тогда лодка поднимется над лужайкой и точно дирижабль поплывет, покачиваясь в небе. Это чудо было под силу мне одной.

Лодка лежала прямо у двери бабушкиного дома. Деревянной двери некогда голубого цвета, опутанной плющом, ползущим вверх по водосточным трубам и скрывавшим заклеенные бумагой разбитые окна верхнего этажа. На двери никакого звонка. А как ему тут оказаться? Ведь в доме не было электричества.

Как всегда, перед тем как постучать, я посмотрела на кусочек неба над высоченной зубчатой стеной. На нем виднелась только изящная верхушка далекой колокольни. Всего лишь верхушка. И чуть в стороне — огромный подъемный кран. Вот и все, что осталось от Венеции. Город для меня исчез.



Глава вторая

Дверь открылась, и я протиснулась в крошечную прихожую, заставленную высокими резиновыми сапогами и завешенную непромокаемыми плащами.

Бабушка обняла меня и нагнулась, подставляя мягкую щеку, благоухающую, как и дыхание, пряностями и плюмерией. Ее длинные белые волосы были собраны в змеившуюся по спине густую косу, будто из белоснежной шерсти.

Поцеловав меня, она отодвинулась, чтобы получше рассмотреть. На лице появилось недоумение.

— Элиза, что это у тебя за пузо?

Я опустила глаза на джинсы. Действительно, живот заметно вздулся. Я состроила гримасу раскаяния.

— Уже видно? Тебе-то я могу рассказать… Понимаешь, у меня неприятности… Я беременна, бабушка!

На какую-то долю секунды бабушкины зрачки расширились. Ей можно было наплести все что угодно: она всему верила.

Но мне не хотелось, чтобы бабушка хлопнулась в обморок. Поэтому я сунула руку за пояс и принялась разворачивать изрядно помявшийся подол тонкой белой рубашки.

— Это ночная рубашка, бабушка. Я надела ее под джинсы и теперь могу играть Офелию, не тратя время на переодевания.

Я опустила полы рубашки поверх джинсов. Она была такая длинная, что доставала до пят.

— Какое облегчение, что ты не ждешь ребенка в десять лет! — Бабушка нарочито громко рассмеялась. Потом добавила:

— Теперь мы одеты одинаково.

Действительно, ее белое платье напоминало ночную рубашку.

— Мне нужен еще розмарин. И фиалки, — сказала я, слегка разочарованная ее фальшивым смехом. Она ни капельки не испугалась. Бабушка повернулась, пошла на кухню и вынула из синей вазы букетик полевых цветов и душистых трав.

— Эти подойдут?

— М-м. Отлично.

Я прошла за ней в большую кухню. На полках среди свечек и банок с кофе и мукой поблескивало множество безделушек. На газовой плите сверкали начищенные до блеска горелки. Деревянный стол был накрыт голубой скатертью, скрывавшей въевшиеся следы от стаканов. По стенам висели календари десятилетней давности и несколько картинок: эльфы, око Хора и ангелы с громадными крыльями — творчество бабушки Эи. На окне, защищая дом от посторонних глаз, висела пожелтевшая кружевная занавеска.

Из радио на полке доносилась тихая оперная музыка.

Я всегда считала, что бабушкина кухня точь-в-точь как в английских коттеджах: битком набита ценными вещичками. Можно было спокойно их трогать, не действуя никому на нервы.

Я поставила на стол пластиковую коробку:

— Это тебе.

— Что это?

— Пудинг с анчоусами.

— С выглядывающими головками рыбок, как я люблю?

— Ага.

— Ты сама приготовила?

Это был риторический вопрос, потому что каждый раз без исключения я выпаливала в ответ: «Конечно, бабушка Эя. Твоя дорогая внучка своими золотыми ручками».

В тот день я на самом деле приготовила пудинг сама. Маме и в голову не пришло бы напичкать его каперсами, орехами и изюмом. Там было больше кедровых орешков, чем анчоусов. К тому же я воткнула сверху рыбок с крошечными открытыми ртами. Будто они всплывают над пудингом, как над гладью озера.

— Честно говоря, я сегодня не успела, — соврала я, поддавшись внезапному порыву.

— И кто же это приготовил?

— Мама.

Бабушка, которая протянула было руку к коробке, отпрянула как ошпаренная. На мгновение она словно одеревенела: огромная деревянная кукла в белом платье.

Голосом, который даже мне самой казался фальшивым, я попыталась оправдаться:

— Нам задали много уроков…

— Я не могу это есть. Забери обратно.

— Но мама отлично готовит! Гораздо лучше меня!

Я отвернулась, чтобы поставить чайник. Но успела заметить, как губы ее скривились в неприятной гримасе. Моя добрейшая бабушка со злой ухмылкой. Я почувствовала себя виноватой. Но нельзя же было спросить: «Бабушка, вы с мамой что, друг друга ненавидите?» Как можно такое спрашивать? Я не знала, что делать дальше. Бабушка молчала, враждебно выпрямив спину. Как мне хотелось вернуть все обратно. Я завела разговор о водорослях, которые в этом году уже начинают наводнять лагуну. Такая гадость! В ее молодости тоже были водоросли? И так далее: ля-ля-тополя. Я уже не могла остановиться:

— Бабушка ты рисовала? Ты закончила картину с ангелом в огне?

Все что угодно, лишь бы отвлечь ее от пудинга, оскверненного мамиными руками.

Бабушка Эя насыпала в чайник две ложки чая, осторожно налила кипяток, потом повернулась, не глядя на меня, чтобы поставить на стол две чашки. Молча поставила чайник и блюдо с печеньем, отодвинула стул, чтобы я могла сесть, выключила радио и наконец облокотилась обеими руками на стол, как бы ища у него поддержки. Потом бабушка уставилась на пластиковую коробку. Я не ждала, что она сядет: бабушка никогда этого не делала и практически всю свою жизнь провела на ногах. Но тут я чуть было не предложила ей сесть: она выглядела очень усталой.

— Ты должна попросить свою маму рассказать, почему я не принимаю от нее подарков. Почему мы не ходим друг к другу в гости. Я не хочу настраивать тебя против матери.

Она по-прежнему избегала моих глаз.

— Она должна первая рассказать тебе. Ты уже взрослая, Элиза. У тебя своя голова на плечах.

Наконец-то на губах ее мелькнула слабая улыбка, и она снова посмотрела на меня:

— Кто знает наизусть Шекспира, может все в жизни понять.

Я нехотя кивнула, не проронив ни слова. Мне уже не так хотелось раскрыть их секрет. Бабушка заулыбалась еще шире:

— Пей чай. Знаешь, Валентина снова приходила.

Валентина — это розовая зайчиха, которая время от времени появлялась на лужайке перед домом. Бабушка Эя говорила, что она каждый раз оставляет для меня подарочек. Я никогда ее не видела, но подарочки были настоящими: деревянная шкатулка, ручка со старинным пером, крошечная мышка из синего стекла. Надо было только выкопать их из-под разбитой лодки.

Покончив с печеньем, я на глазах у бабушки съела весь пудинг. У меня не хватало духа отнести его обратно домой. Потом мы вышли на улицу, и я, заправив ночную рубашку в джинсы, принялась искать клад. Я откопала закрученную ракушку, пальцем счистила с нее землю: она оказалась целехонька, внутри бледно-розовая, такая изысканная.

Вернувшись на кухню, я до блеска отмыла ракушку, выпустила ночную рубашку поверх джинсов, взяла цветы и велела бабушке отойти в угол:

— Ты за короля и говоришь: «Как поживаете, мое дитя?»

— Как поживаете, мое дитя?

— спросила бабушка басом. [1]

— Хорошо, спасибо! Говорят, у совы отец был хлебник…

— в одной руке я сжимала цветы, а другой, с ракушкой, размахивала из стороны в сторону, — Господи… Господи…

— Господи, мы знаем, кто мы такие, но не знаем, чем можем стать,

— подсказал мне король.

Альдабра. Черепаха, которая любила Шекспира

Я повторила эту фразу с выражением и проскочила целый кусок.

— Вот розмарин, это для воспоминания,

— я принялась декламировать в раковину, держа ее перед собой, как микрофон. Еще один кусок.

— А вот троицын цвет, это для дум.

Вот укроп для вас и голубки…

Я воодушевленно продолжала, ракушка металась вверх-вниз, потому что мне приходилось разбрасывать по полу бабушкины цветы. Я была Офелией — душевнобольной.

— И он не вернется к нам?

И он не вернется к нам?

Нет, его уже нет,

— начала напевать я, чуть не плача.

А потом бросилась в объятия бабушки, хотя Офелия так не делала.

Бабушка Эя зааплодировала.

— Просто великолепно! Ты станешь великой актрисой, Элиза, — глаза у нее сверкали. — В молодости из меня тоже получалась неплохая Офелия. Я всегда питала слабость к этому персонажу, но ты вложила в него нечто большее, говорю тебе как человек, который кое-что в этом смыслит. Поцелуй меня еще раз. А теперь не хочешь ли послушать свою старую бабушку?

Я охотно согласилась. Бабушка Эя схватила чайник и прижала его к груди, изображая, что это череп Йорика. Так начался монолог Гамлета. Я слушала с открытым ртом.

Глава третья

Вернувшись домой, я прямиком направилась в свою комнату, чтобы избавиться от живота до маминого возвращения с работы. Пусть лучше не знает, что я выходила на улицу в ночной рубашке.

Мама не переваривала чудачества. Любые чудачества. Если я сочиняла что-нибудь смешное, она пристально смотрела на меня с озабоченной полуулыбкой. А если придуривалась, например, строя забавные рожи перед зеркалом, мама хмурилась и молча окидывала меня испытывающим взглядом. При этом она делала вид, что хлопочет по дому, но, судя по ее механическим и рассеянным движениям, мама по-прежнему наблюдала за мной. Тогда я поскорее переставала гримасничать.

Я знала, почему мама такая невеселая: женщины, которые рано вдовеют, всегда грустные. Когда умер папа, мне был год. В доме повсюду были развешаны его фотографии, поэтому он казался слишком большим. Возникало чувство, будто эти старые темные портреты поглощают цвета мебели, стен, наших лиц. Будто мы с мамой две безмолвные рыбы, плавающие в аквариуме.

Я не спеша переоделась. Мамин киоск закрывался в полвосьмого, так что до ее возвращения домой еще оставалось время. Я всегда смутно догадывалась о существовании какой-то семейной тайны — скелет в шкафу, как пишут в романах, — и начала выдумывать историю о незаконных детях и секретных сговорах. Кто-то запретил бабушке видеться со своей дочерью, потому что… Потому что иначе… Что иначе? Конец никак не придумывался. Вспомнились вопросы, которыми меня засыпала мама, когда я возвращалась от бабушки. У бабушки достаточно тепло? Она не забывает выключить плиту? Как она была одета? Она ест? Что она ест? У нее усталый вид?

До сих пор я всегда старалась отвечать как можно более развернуто. Когда темнеет, бабушка зажигает свечи, ведь электричества в доме нет. Это из экономии, хоть бабушка и покупает дорогие свечи из пчелиного воска. В доме очень чисто — хоть с полу ешь. Бабушка всегда ходит в белом, потому что это самый чистый цвет на земле. У нее потрясающий огород: на нем растет все что хочешь.

Мама внимательно меня слушала, ловя каждое мое слово. Но о полотнах в ангаре, которые бабушка Эя недавно закончила, я маме не рассказывала. Я имею в виду не те картинки, которые она время от времени малюет для туристов. Нет. А те настоящие полотна, которые бабушка пишет для себя и не собирается продавать. Опиши я их, мама непременно бы встревожилась: было в них что-то чрезмерное.

В тот вечер мама, накрыв на стол, начала обычные расспросы.

— Как бабушка? Она не забыла получить пенсию?

Начинается!

— Бабушка прекрасно себя чувствует! — взорвалась я. — У нее пока не отшибло память!

— Слава богу. — Неуверенная улыбка. — Было бы досадно, если…

— Она может отлично позаботиться о себе сама. Получше нас с тобой. Ей никто не нужен.

Я слышала собственный агрессивный тон, как будто это говорил кто-то другой.

— А что? Она на что-то жаловалась? — Мама продолжала мешать ложкой суп в тарелке. Прядь волос падала ей на глаза, но она и не пыталась убрать ее.

Сейчас я прямо видела этот СЕКРЕТ: огромный мутный пузырь, повисший в воздухе между нами. Он застилал глаза, мешая нам с мамой взглянуть друг на друга. Я открыла рот, чтобы извергнуть поток острых, как иглы, слов. Хотелось как можно скорее лопнуть этот пузырь.

Альдабра. Черепаха, которая любила Шекспира

— Мама, почему ты не навестишь бабушку, если так хочешь знать, как она поживает? Почему ты никогда к ней не ходишь? Она же не на Северном полюсе живет, — сказала я тихо.

Мама перестала мешать суп. Она удивилась, расстроилась, смутилась или еще не знаю что. В общем, я решила, что своими иглами пронзила не пузырь-секрет, а собственную мать, прямо в сердце. Я отвела глаза.

— Она тебе рассказала.

Это не был вопрос.

— Бабушка все тебе рассказала, да?

Я услышала, как дрогнул ее голос. Это было невыносимо. Я смотрела, как она ищет сигареты, спички, прикуривает, лихорадочно затягивается.

— Нет, мама. Бабушка Эя сказала, что ты должна мне все рассказать. Она не захотела есть пудинг, потому что… Потому что…

— Потому что решила, что его приготовила я? — прошептала мама, не вынимая сигареты изо рта.

— Да.

Мама заплакала. Молча, не навзрыд. Слезы катились медленно, а не брызгали фонтаном, как у меня.

Я встала и зарылась маме в колени. Обняла ее. Она быстро успокоилась и крепко прижала меня к себе. Потом отодвинула стул, чтобы я могла устроиться у нее на руках, как в детстве. Правда, в детстве плакала я, а мама успокаивала.

— Мне уже десять. У меня своя голова на плечах. Я все могу понять.

— Я знаю, — она прижалась ко мне. — Дело в том…

Она начала меня качать, еле-еле покачивать.

— Я должна была давно тебе все рассказать.

— Сделай это сейчас. Ну пожалуйста.

Я отогнала рукой дым.

Мама глубоко вздохнула — как ныряльщик, который готовится к прыжку.

— Элиза, ты всегда знала бабушку спокойной. Но много лет назад, когда ты еще не родилась, однажды вдруг….

Я выпрямилась, чтобы видеть ее лицо. Мама говорила с закрытыми глазами, напрочь забыв о сигарете.

— Бабушка Эя жила в квартире под нами, одна. Как понимаешь, мы виделись очень часто. Но однажды бабушку не было видно несколько часов. Тогда я спустилась к ней и обнаружила, что она стоит неподвижно у окна, а в руках у нее чайник. Она смотрела на него так растерянно, будто не знала, что это такое. Когда я заговорила с ней, она не ответила. Бабушка ничего не узнавала. Брала в руку туфлю и не понимала, что с ней делать. Или стул. Ни с того ни с сего. С каждым днем становилось все хуже. Она видела вещи, которых на самом деле не было. Она не узнавала людей. Она постоянно терялась. Мы находили ее очень далеко от дома, падающую с ног от усталости. Я уговорила ее перебраться жить к нам, но это продолжалось недолго, твой отец испугался, потому что она стала опасной. Понимаешь, Элиза?

— Опасной? Как это?

— Опасной для себя самой. Она не выключала воду и заливала квартиру. Однажды выпила залпом флакон туалетной воды «Дикая свежесть». После этого, стоило ей открыть рот, оттуда вырывалось благоухающее облачко. — Мама затушила окурок о тарелку.

— И сейчас тоже.

— Что?

— У нее изо рта пахнет пряностями и плюмерией.

— До сих пор? Ты мне никогда не рассказывала!

— Ты меня никогда не спрашивала.

— Короче, опасные чудачества на этом не закончились. В конце концов она чуть не сделала нечто ужасное… Мы увидели, как она свешивается с балкона, размахивая руками, будто крыльями. Понимаешь? Мы едва успели ее удержать. Ей нельзя было оставаться дома: одна жить она не могла. И тогда я подписала бумаги.

— Бумаги?

— Бумаги, чтобы поместить ее в лечебницу. Я не знала, что делать.

— Ты хочешь сказать, в психушку? Бабушка лежала в психушке?

— Это единственное место, где ей могли помочь. Врачи поставили диагноз «шизофрения». Я приходила навещать ее, но она не желала меня видеть. Стоило мне появиться, она приходила в ярость. Потому что знала: это я подписала бумаги для лечебницы. Знала и то, что без моей подписи они не могли ее заставить там жить.

— Она не хотела там жить?

— Конечно, нет.

— Зачем же ты ее там держала? Бабушка отлично себя чувствует! Я вижу ее каждый божий день. Она не сумасшедшая!

— До того как попала в лечебницу, была. Там с ней что-то сделали, ее вылечили. Бабушка пролежала там почти четыре года. Когда ее выписали, она уже не захотела вернуться в свой дом рядом с нами. Как вдове служащего Арсенала, коммуна выделила ей жилье на Челестии, где она живет до сих пор. Мне рассказали, это просто лачуга, и я хотела найти ей что-нибудь получше. Но она отказалась. Чтобы проверить, все ли в порядке, я подсылала к бабушке своих подруг. Со мной она разговаривать не желала. А в диагнозе врачи ошиблись. Это была не настоящая шизофрения. Но меня предупредили: нужно ограждать ее от сильных волнений. Чтобы избежать рецидива.

— Поэтому ты никогда не ходила со мной?

— Я боялась, она перенервничает. В лечебнице, едва завидев меня, бабушка впадала в истерику. Но родилась ты, и я подумала, она захочет познакомиться со своей внучкой. Я назвала тебя Элизой: ведь это имя начинается на ту же букву, что и ее. Просила разных людей отводить тебя к ней. Даже когда ты была совсем малюткой. Она очень радовалась, когда ты приходила, это все говорили. А мне пришлось научиться жить без нее.

— Без мамы, — прошептала я.

— Без мамы.

Теперь я тоже сидела, закрыв глаза. Будто в полусне. Не знаю, сколько времени мы просидели так молча, убаюкивая друг друга. Потом мама снова заговорила.

— Очень важно, чтобы ты к ней ходила. Не только потому, что это доставляет ей радость. Ведь только так я могу убедиться, что с ней все в порядке… Если ты заметишь что-нибудь странное в ее поведении, ты же мне расскажешь, правда? Например, если она выкинет что-нибудь необычное… Будешь следить за этим?

— М-м.

— Обещаешь?

В ответ раздалось только «хр-р-р».

Я впервые в жизни притворилась спящей, будто меня сморил сон прямо у мамы на коленях. Отвечать мне не хотелось. И обещать тоже. Это все равно, как если бы мама просила меня шпионить. Предать бабушку. Конечно, все это ей во благо, но я чувствовала, как что-то во мне сопротивляется.



Потом я, видимо, и правда уснула и проснулась уже в своей кровати от светящего в окно солнца.

Глава четвертая

Я снова стояла перед облупившейся деревянной дверью. Бабушка Эя открыла дверь, бросила на меня пытливый взгляд и спросила:

— Куда пойдем? В такую чудную погоду нечего сидеть взаперти.

Я серьезно кивнула. Я понимала, что это значит. Бабушка любила большие пространства и величественные пейзажи — так ей проще было откровенничать.

— Давай на пляж Лидо, — предложила я. Стоял жаркий май, и бескрайнее море могло поглотить наши тайны.

— На Лидо? — Она вся засветилась и прижала руку к голове, как всегда в моменты волнения. Это был особый способ выражения радости: приподнять локоть и прижать ладонь к макушке. Потом она опустила руку и покачала головой.

— Ничего не получится. Мы потратим слишком много времени на дорогу, а тебе к половине восьмого надо быть дома. Может, поднимемся на колокольню Сан-Марко?

— Бабушка, но там же наверняка толпы туристов!

— Ты права. Куда же нам пойти?

Действительно, куда? Я кусала губы, пытаясь придумать подходящее место.

— Давай так, — предложила бабушка Эя. — Мы отойдем немного. Потом я закрою глаза и возьму тебя за руку. А ты поведешь меня, как слепую, описывая все, что видишь вокруг. Если тебе удастся заинтересовать меня настолько, что я не выдержу и открою глаза, наступит моя очередь вести. И так до тех пор, пока я не найду подходящее место. Тогда я скажу тебе открыть глаза, и мы остановимся. Нравится тебе такая игра?

Мне понравилось — так я ей и сказала. У меня мелькнула мысль, не показалось бы маме такое предложение необычным.

Когда мы отошли достаточно далеко, чтобы не встретить знакомых, бабушка закрыла глаза. Я крепко взяла ее за левую руку и велела держаться поближе ко мне. Грубая, шершавая и холодная рука. Бабушка шла медленно, тяжело. Я увлеченно разглядывала ее исподтишка. Глубокие выразительные морщины вокруг глаз, плотно сжатые жесткие губы. Это лицо показалось мне голым и старым, уязвимым.

Когда мы шли вдоль каналов, я следила, чтобы бабушка, не дай бог, не свалилась в воду. Описывая все вокруг, я так увлеклась, что даже забыла, зачем мы ищем спокойное и открытое место.

— Мы на очень узкой прямой улочке. Я вижу развешанные желтые простыни, красную скатерть и белую пижаму… Старушку, которая высунулась из окна и смотрит на нас… Теперь поворачиваем… Тут колодец, скамейка… Мы на маленькой площади. Теперь подходим к арке. Я вижу дикобраза…

— Наверное, тот дикобраз с фамильного герба, — пробормотала бабушка, не открывая глаз. — Над аркой. Я его помню.

— Я вижу двух детей, серую кошку, открытое окно… Я вижу ананас!

— Ананас? На гербах не бывает никаких ананасов! — Бабушка остановилась и открыла глаза. Мы стояли перед лотком с фруктами.

— Я победила! Теперь моя очередь.

Я зажмурилась и почувствовала, как бабушка крепко стиснула мои пальцы своей холодной рукой.

— Готова? — спросила она.

— Готова!

Не открою глаза ни за какие коврижки.

С минуту мы шагали молча. Странное это ощущение — продвигаться в темноте, вслепую. Первые несколько шагов я шла на негнущихся, как у Буратино, ногах, плотно прижавшись к бабушке. Но потом расслабилась: не уронит же она меня в канал.

— Ступенька, — сказала она. — Еще одна. И еще.

Я поняла, что мы на мостике. Наверху она остановилась. Я тоже встала, все еще с закрытыми глазами.

— Смотри, смотри, — удивленно воскликнула бабушка. — Что это? В канале, прямо под нами: похоже на огромную рыбину. Вон она плывет под водой, а теперь вынырнула! Да это же дельфин!

— Бабушка, не жульничай! — усмехнулась я, не открывая глаз.

— Я забыла рассказать тебе одно важное правило игры: тот, кто с закрытыми глазами, не может оспаривать слова ведущего. Он должен верить ему во что бы то ни стало.

Она двинулась дальше, слегка прибавив шагу.

— Ступенька вниз. Вторая. Третья.

Мы спускались с моста. Бабушка описывала арки, выглядывавшие из-за стен домов деревья, людей, магазины.

— Мы вышли на площадь. На земле лежит шелковый ковер. Огромный голубой ковер, расшитый золотым. Сейчас мы на него наступим!

Мы остановились. Я замерла в нерешительности. Шаркнув ногой, я нащупала под ботинком что-то мягкое. Неужели мы и правда идем по ковру? Я открыла глаза.

— Это же пляжная подстилка! Она упала сверху, вон с той веревки, — возмутилась я.

Бабушка пожала плечами:

— Ничего не знаю. Теперь моя очередь!

Теперь я поняла, как играть в эту игру. Мы переходили каналы, покрытые глыбами льда. На веревках вместо белья сушились стотысячные купюры. Львенок пил воду из колодца. Бабушка Эя не сдавалась и выспрашивала детали, вдаваясь в мельчайшие подробности, ни разу не открыв глаза.

Пройдя очередной мост, с которого я увидела, как по каналу проплывает гондола, набитая дикими зверями, этакий Ноев ковчег в миниатюре, я поняла, что устала. Мы были у собора Сан-Пьетро в районе Кастелло. Там на пустынной площадке перед церковью стояли скамейки. Ни слова не говоря, я подвела к ним бабушку.

Альдабра. Черепаха, которая любила Шекспира

— Ты можешь открыть глаза, — заявила я, усевшись на скамейку.

Так она и сделала.

— Знаешь, как называется эта игра? — улыбнулась она мне.

— Как?

— Игра в доверие. О-па, черепаховый гребень!

Она наклонилась и подняла с земли старую расческу со сломанными зубьями. У нее остались только два боковых широких зубчика и один посредине. Бабушка перевернула его вертикально, повернув зубьями на восток.

— Похоже на букву «Э», — заметила она.

— Первая буква наших имен.

— Подумать только, что когда-то эта расческа была частью какого-то живого существа, жившего неизвестно где. — Она медленно провела по гребню рукой, осторожно стирая пыль. Коричневый узор заблестел под ее пальцами. — Неизвестно где…

— Бабушка, прошу тебя, сядь. Нам надо поговорить.

Она послушалась, запихнув сломанный гребень в глубокий карман своего белого платья.

Какое-то время мы молча рассматривали лодки, пришвартованные на канале перед нами: рыбачьи лодки и торговые суденышки с облупившейся краской. И ни одной гондолы. Лодки мирно покачивались на воде вместе со своим отражением. Здесь было просторно и свежо.

— Мама рассказала мне про клинику, — еле слышно сказала я.

— Это было так давно. — Бабушка Эя смотрела прямо перед собой, глаза ее блуждали по каналу и по стене напротив. — Я так никогда толком и не поняла, как это началось… Когда я перестала узнавать вещи и все такое. Я только знаю, что это была попытка перевоплотиться, чтобы избежать смерти… Я говорю не о физической смерти, знаешь, люди могут умирать по-разному… Я помню тот день как вчера: меня увозят на лодке скорой помощи. Я кричу и вырываюсь на глазах собственной дочери.

Она встряхнула головой, как будто прогоняя эту картинку.

— Жизнь в клинике была кошмаром. Они не хотели, чтобы я перевоплощалась. Ни за что! Там и речи быть не может о каких-то перевоплощениях. Меня заставляли вернуться обратно, к моему прежнему «я». Поначалу я сопротивлялась, но потом… Ах, это было так жестоко. Знаешь, что такое электрошок?

Я молча кивнула.

Бабушка Эя вытащила из кармана расческу и принялась рассеянно теребить ее в руках.

— И не только это. Врачи были равнодушны и посвящали больным ничтожно мало времени. Это просто смешно: две минуты на больного — и следующий… И абсурдные правила. Это был ужас. Ужас. Чтобы выбраться оттуда, я сделала то, что они хотели: я стала той, кем была раньше.

Бабушка замолчала. Она уставилась на расческу, но я понимала, что она ее не видит. Она с головой ушла в прошлое. Потом, видимо, какая-то мысль ее успокоила. Она снова заговорила.

— В клинике у меня были друзья. Тоже сумасшедшие. Каждый что-нибудь искал. Как там у Шекспира? «Мы знаем, кто мы такие, но не знаем, чем можем стать». Умалишенные — это люди, которые мечутся в смятении, пытаясь превратиться в то, чем могут стать, понимаешь?

Я кивнула, хотя вовсе не была уверена, что поняла.

Бабушка Эя продолжала свой рассказ.

— Время исчезло, я уже не отличала день от ночи. Да это было и неважно. Потом наконец-то один врач подсунул мне краски. Я начала рисовать. Но не слащавые картинки, как раньше. Ведь до того момента я всю жизнь малевала картинки, которые нравились другим, только чтобы заработать денег. В тот день я начала рисовать то, что нравится мне самой. Так что, видишь, во всей этой истории, случившейся в результате моей попытки перевоплотиться, которую врачи посчитали сумасшествием, оказались свои плюсы. Но я не могу простить свою дочь. Ни одно живое существо не имеет право лишить свободы другое. Никогда и ни за что.

— Мама за тебя волновалась, — я чувствовала необходимость оправдать маму. Мне не нравилось представлять ее в роли тюремщика.

— Для нее любое чудачество опасно. Она бы и сейчас упекла меня в психушку, если бы сочла необходимым. Поэтому я предпочитаю держаться от нее подальше.

Мне нечего было возразить: я слишком хорошо знала, что это правда.

— Если меня снова уложат в клинику, думаю, я погибну на второй или третий день.

Она произнесла эти слова спокойным тоном, так, будто это вопрос решенный. До меня не сразу дошел смысл сказанного. Ее слова отдавались в ушах как пустой звук.

Потом на глаза у меня навернулись слезы.

— Умру, — прошептала она.

— Но тебя больше никогда не положат в больницу! — воскликнула я, обнимая ее покрепче, чтобы не дать договорить. У меня было такое чувство, будто бабушка Эя сказала что-то неприличное. — Ты не сумасшедшая!

Прижавшись к ней лицом, я чувствовала ее пряное дыхание. Я вспомнила про флакон туалетной воды «Дикая свежесть», который много лет назад она цедила, как коктейль.

— Ах так? А если я скажу тебе, что вижу гигантских медуз, которые плавают вон под теми лодками?

— Где?

— Там, внизу… Их уже не видно. Они нырнули слишком глубоко. Пошли ко дну.

— Я видела их! Я успела разглядеть их до того, как они исчезли. Бабушка, я их видела! — Я изо всех сил таращила глаза, чтобы показать, как я взволнована. — Честное слово! Честное слово! Они были как голубое желе с щупальцами! Правда, я их тоже видела!

Она чмокнула меня в щеку.

— Спасибо, Элиза, — она вздохнула. — За одно я благодарна твоей маме.

— За что?

— Что она отпускает тебя ко мне.

Глава пятая

Игра в доверие запомнилась мне хорошо: тогда я в последний раз видела бабушку Эю такой как обычно.

В следующий раз я пришла к ней только через несколько дней. Если я правильно помню, через пять дней. Конец учебного года был на носу, мне предстояли экзамены в шестой класс. Не то чтобы я их очень боялась, но овладевшая классом нервозность заставляла меня больше заниматься: целыми днями я просиживала за уроками одна дома или у Франчески. Наконец наступила суббота, и я отправилась на Челестию.

Бабушку я нашла в ангаре: она увлеченно рисовала на старом холсте. Это был самый большой холст в мастерской. Раньше на нем красовались два ангела с козлиными копытцами — забавная, немного кощунственная картина. Но сейчас копытца, крылья и все остальное исчезло под слоем белой краски. Бабушка Эя, стоя перед холстом, прикрепленным к простому мольберту, заслоняла спиной свою работу.

— Я думала, ангелы-козы тебе нравятся! — воскликнула я.

Бабушка обернулась.

— Да, но мне нужен был большой холст. Мне так не терпелось начать работать, что я не могла пойти за новым.

Бабушка отступила на шаг, чтобы показать мне, что она рисует.

Холст так и пестрил красками. Голубая, темно-красная, желтая, черная. И бирюзовая. Фигур людей видно не было.

— Ты подалась в абстрактное искусство? — спросила я.

— М-м-м. Она еще не закончена.

Я стала наблюдать за тем, как она работает. Холст постепенно покрывался бирюзовой и фиолетовой краской. Мы обе молчали. Я по опыту знала, что бабушка не любит болтать за работой. Но еще я знала, что стоит подождать минут десять, как она бросит свои картины и будет полностью в моем распоряжении. Так что я ждала.

Ее движения были медленными, величественными. Она обмакивала кисть в баночку с бирюзовой краской, ждала, пока она стечет, и не спеша опускала на холст. Замерев на мгновение, будто решая, какое направление руки выбрать, она начинала осторожно водить по холсту кистью, будто она весила целый центнер.

Каждое ее движение было продуманным и неторопливым.

Прошло двадцать минут, но бабушка, похоже, и не думала бросать свое занятие.

Наконец мне это надоело:

— Бабушка! — позвала я. — Я принесла тебе печенье из кукурузной муки. Я его купила, у меня слишком много уроков, чтоб готовить самой.

Я знала про бабушкину слабость к печенью, которое можно макать в вино из изюма.

Она вздрогнула. На лице у нее было то же сосредоточенное и уязвимое выражение, которое я заметила, когда она шла с закрытыми глазами. Она положила кисть в банку со скипидаром и вытерла руки тряпкой.

— Очень мило с твоей стороны, Элиза.

Я снова обратила внимание на медлительность ее жестов. Она двигалась как в замедленной съемке.

— Это может подождать, — сказала она, бросив последний взгляд на свою работу. За эти двадцать минут бирюзовые участки картины украсились серыми пятнами. Они напоминали странные покрытые наростами грибы.

Мы пошли на кухню. Бабушка заварила чай. Я следила за ней несколько разочарованно: бутылку вина она почему-то доставать не стала. Ее движения были вялыми, спина — еще сгорбленнее, чем обычно. Стоя, она жадно поглощала печенье одно за другим, макая его в чай. Жевала она целую вечность.

Зайчиха Валентина приготовила мне новый сюрприз — браслет из рубиновых бусинок. Я нацепила его, и мы стали разыгрывать диалог Ромео и Джульетты на балконе. Бабушка Эя читала за Ромео, пылкого, полного молодой страсти, но я запиналась, потому что у меня не было времени повторить свою роль.

Когда я подошла поцеловать бабушку на прощанье, я заметила, что шея у нее ссохлась. Под подбородком образовались мешки и складки из холодной и дряблой кожи. Я никогда не задумывалась над неумолимыми разрушениями старости.

— Бабушка Эя, сколько тебе лет? — спросила я.

— За восемьдесят.

— Не так уж много, — заявила я. — Франческиной бабушке девяносто четыре.

— Рядом с ней я просто девчонка, — усмехнулась бабушка, поднося руку к голове. — У меня вся жизнь впереди.

Она оставила дверь открытой, пока я не исчезла из виду. Я видела, как она провожает меня взглядом. Бабушка вытащила из кармана черепаховый гребень с тремя зубьями и стала лениво проводить им по своим белоснежным волосам. Потом улыбнулась и помахала мне косой вместо платочка.

В следующий вторник я снова застала бабушку Эю в ангаре. Она взгромоздила все свои старые работы на ящики из-под фруктов, повернув их лицом к стене. Ей нужны были новые холсты. Только одна картина была развернута передом: та, над которой она работала в последний раз. Я подошла поближе рассмотреть ее подробно. Это напоминало лунный пейзаж. Или марсианский. Странные серые холмики в форме атомного гриба на фоне невероятно бирюзового моря. В небе парили мелкие белые точки. Чайки?

— Картина закончена? — спросила я.

— М-м-м. Возможно.

Она даже не оторвала глаз от работы. Она возилась с огромным холстом, сшитым из четырех. Он держался на грубой деревянной раме, которая слегка кренилась. Она была такая высокая, что бабушка Эя не доставала кистью до верхнего края.

— Придется положить ее на землю. Помоги мне.

Передвинув несколько ведер, мы положили гигантскую картину на пол, покрытый редкой травой. Пока на ней были только пятна на бирюзово-зеленом фоне. Картина не внушала мне никаких чувств: она не была ни красивой, ни уродливой.

Бабушка пристроилась на полу у холста и принялась осторожно и довольно неуклюже полировать его, поправляя стыки между кое-как сшитыми кусками. В такой позе — на коленях, со сгорбленной спиной, в белом платье, которое жмет в боках, и согнутыми ногами — бабушка казалась очень толстой. Я никогда не считала бабушку толстой. Пышной, да, крепкой и пухленькой, но не толстухой. Сейчас она напоминала слона.

— Что это за пятна? — рискнула спросить я.

— Пока не знаю.

— Ты сама не знаешь, что рисуешь?

— Не совсем. Я это узнаю постепенно. Будь добра, передай мне баночки с краской. Поставь их вот сюда на пол.

Я послушно вытаскивала из коробки банку за банкой и расставляла их на земляном утоптанном полу.

— Ты запачкаешь платье, бабушка, — заметила я.

— Я очень аккуратно.

— А банку с кисточками тоже сюда поставить?

— Конечно.

Она снова принялась за работу, не обращая на меня никакого внимания.

Я уселась по-турецки рядом и принялась наблюдать за ней.

Белоснежная коса, чуть поредевшая с тех пор, как я видела ее в последний раз, змеится по спине. Летнее платье с короткими рукавами. Руки в нем такие круглые, будто локтей нет вообще. Вместо запястий — широкие мускулистые бревнышки. А кисти! Две лопаты с короткими толстыми пальцами, которые еле-еле удерживали тонкую кисточку. Ногти грубые и квадратные.

Я перевела взгляд на ноги. Они были ужасны: огромные, как у слона, с сероватой чешуйчатой кожей. Грудь тоже пополнела, а спина совсем сгорбилась и была похожа на круглый холмик. Наверное, все дело в этой позе, бабушка ведь никогда не была горбатой. Казалось, у нее совсем маленькая головка — маленькая головка на морщинистой длинной и худой шее. И сморщенное лицо с мешками под глазами и тяжелыми веками. У меня сжалось сердце.

Я была ошеломлена состоянием бабушки и потянулась ее обнять.

От неожиданности бабушка чуть не упала.

— Эй-эй!

Она выронила кисть, чтобы прижать меня покрепче. Я почувствовала ее пряное дыхание, и этот знакомый запах меня успокоил. Все встало на свои места.

— А теперь пойдем прогуляемся. Что скажешь? — улыбнулась она. — Я настоящая эгоистка: рисую, а ты тут ждешь. Просто последнее время я как будто чувствую острую необходимость поскорей закончить это, — она показала на картину.

— Бабушка, ты правда не знаешь, что из этого получится?

Она засмеялась:

— Ну да. У меня нет четкого плана. Я работаю по минутному вдохновению.

— У художников так всегда?

— Не знаю. У меня это так. Все равно что гнаться за призрачным видением. Ты не можешь описать его словами. Поэтому приходится рисовать. Но на сегодня хватит. Помоги мне встать.

Я собрала все свои силы: будто поднимала огромный мешок камней. К счастью, бабушка Эя смеялась, иначе это было бы мучительно.

Выпрямившись, бабушка опустила глаза на лежащую на полу незаконченную картину. В ее взгляде из-под тяжелых век сквозила нежность.

— Что бы это могло быть? — пробормотала она.

— А вот это, — показала я на приставленный к ящику холст с серыми грибами, — ты ведь знаешь что это, правда?

Она перевела взгляд на него.

— А ты что на ней видишь?

— Я? Ну-у-у, не знаю.

— Как «не знаю»? Что это за ответ? Ну же, Элиза, где твоя фантазия?

— Ядовитые грибы? — выпалила я, просто чтобы что-нибудь сказать.

Бабушка расхохоталась, тряся головой.

— Я не знаю, что это, но уверена, что оно совсем не ядовитое, — горячо возразила она. — В них есть что-то волнующее, тебе не кажется?

— Галлюциногенные грибы!

Она посмотрела на меня как-то странно:

— Не думаю, что это грибы. Это… это… — Ее взгляд скользнул куда-то вдаль, и она замолчала.


Приближались экзамены, и я редко бывала у бабушки. Венецию накрыла жара, и заниматься было непросто. Мама решила, что мне нужно немного размяться, и предложила отвезти нас с Франческой в воскресенье на пляж открывать купальный сезон. Это означало опять не пойти на Челестию.

Но я с упоением плескалась в еще холодной воде, брызгалась с Франческой и носилась по залитому солнцем пляжу — словом, и думать забыла про бабушку. Я мечтала только, чтобы поскорее начались каникулы и мы бы ездили на Лидо каждый день.

Так я не видела бабушку больше недели, а когда наконец увидела, была ошарашена случившейся переменой.

Бабушка Эя ужасно постарела. Обнимая ее, я заметила, какая грубая у нее стала кожа. Ее морщинистые толстые руки будто покрылись чешуей. Они непривычно загорели, да и лицо было бронзовым, но без того золотистого блеска, которым светилось мое.

— Бабушка, ты хорошо себя чувствуешь? — спросила я, отодвигаясь от нее.

— Что ты сказала?

Я повторила громче:

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Лучше некуда.

Она спокойно улыбалась. Она не кривила душой, просто чтобы меня успокоить. Я еще больше растерялась: как она могла хорошо себя чувствовать, если у нее веки опухли так, что глаза под ними казались еще меньше, а ее роскошная коса превратилась в жалкую макаронину? Я видела на ее голове огромные проплешины бронзового цвета.

Как начать разговор, чтобы не обидеть ее? Как сказать ей, что она ужасно выглядит и старится на глазах? До сих пор мне никогда не приходилось повторять ей что-то дважды — неужели она еще и глохнет?

— Пойди взгляни на мои картины, — с ходу предложила она. — Мне не терпится услышать, что ты о них думаешь.

Мы пошли в ангар. Теперь все полотна были перерисованы. От ангелов-козлят и сирен не осталось и следа. На новых картинах было изображено более или менее одно и то же: расплывчатый морской пейзаж со скалами в виде грибов, торчащими из бирюзовой воды. Скалы были покрыты серо-зеленой низкой растительностью.

Альдабра. Черепаха, которая любила Шекспира

Я никогда не видела ничего подобного. Самая большая картина — та, что на четырех сшитых вместе холстах, — стала похожа на остальные: суровый лунный пейзаж. Рисунок был нечетким: темные гладкие и округлые массы громоздились под все тем же грибом. Что это?

Я обернулась, чтобы задать ей этот вопрос, и заметила, что на полу что-то валяется. Это был надгрызенный кочан капусты. Что он здесь делает? Бабушка проследила за моим взглядом, увидела капусту и ничего не сказала.

Я подавила желание поднять ее и перевела взгляд на картины.

— Теперь ты знаешь, что нарисовала? — осторожно спросила я.

— Что?

— Ты знаешь, что изображают твои картины?

— Да, теперь знаю.

Я внимательно наблюдала за ней. Она стояла сгорбившись и переводила сверкающие глазки с одной картины на другую. Я заметила, что радужные оболочки потемнели: они стали из карих иссиня-черными, казалось, там один зрачок. Никогда раньше не слышала, что в старости глаза темнеют, но, видимо, дело обстояло именно так.

— Это место, — сказала она, будто слово «место» все объясняет.

— Да, но что за место?

— Очень важное место. Думаю, оно мне приснилось.

— Ты там была и наяву?

— Я не знаю. Наверное, нет. Но я чувствую, что его не придумала. Оно наверняка где-то существует.

— Тогда у него, наверное, есть название? — сказала я.

— Я не знаю, как оно называется. Точнее, я не знаю, как оно называется на человеческом языке.

— Как это? А на каком еще языке ты знаешь его название?

— Что ты сказала?

Мне пришлось повторить вопрос погромче:

— Ты можешь сказать, как оно называется на не человеческом языке?

Она улыбнулась. От стремительного старения губы у нее совсем ссохлись. Они стали тонкими, еле различимыми.

— Хочешь услышать, как оно звучит?

— Да.

Она откинула назад свою маленькую голову. Я говорю «откинула», но это не совсем верное слово, потому что она сделала это очень медленно, как делала теперь все.

— Ооррссоуффмм, — сказала она решительно. Впрочем, слово «сказала» не совсем уместно, потому что на самом деле это был звук, а не слово. Насыщенный звук, похожий на рокот. Он был гулким, как из утробы, но в нем слышался веселый звон. Я никогда не слышала ничего подобного. Не знала, как на это реагировать, и расхохоталась.

Я смеялась, как будто находила это забавным, а на самом деле была в замешательстве. С бабушкой что-то не так, и я не знаю, что делать. Я никогда не видела ее такой.

Надо ли рассказать об этом маме?

Но бабушка, хоть и постарела, хоть и была какая-то чудная, по-прежнему все понимала. Она тут же бросила на меня сверкающий взгляд и сказала:

— Не знаю, что это за язык, но говорить на нем невиданное наслаждение. Я хорошо себя чувствую, Элиза. Серьезно. Не волнуйся за меня.

Она подняла с земли кочерыжку, вытерла ее о платье, широко открыла рот и откусила кусочек.

— М-м-м. Вкуснятина. Я поняла, что мне очень нравится за рисованием грызть сырые овощи. Они помогают мне, дают энергию. Но не рассказывай маме, она это не одобрит.

Глава шестая

Вернувшись домой, я решила рассказать все маме: я была уверена, что бабушке нужно срочно показаться врачу. Но когда мама спросила меня о бабушке этим своим необычайно тревожным тоном, я заверила ее, что с ней все хорошо. Даже отлично. В последний момент, буквально за секунду до того, как открыть рот, я передумала: мне хотелось попробовать убедить бабушку пойти к врачу самой, без принуждения.

Но я забыла об экзаменах. Целую неделю я была захвачена тревогой и волнением, и беспокойство за здоровье бабушки Эи отступило на второй план, оказавшись на задворках моего сознания.

Но стоило мне понять, что со школой покончено и экзамены блестяще сданы, как я почувствовала угрызения совести: ведь я забыла о бабушке. Я решила тут же отправиться к ней и отказалась от поездки в Кьоджу, которой мама предложила отпраздновать успешно сданные экзамены.

Бабушка была в ангаре, на полу. Стоя на пороге, ослепленная солнцем, я не сразу ее узнала.

Что-то в ней резко изменилось.

Коса!

Бабушка ее остригла. Теперь голая голова казалась еще меньше, и на ней блестела пара серебристых нитей. Еще одна бросающаяся в глаза перемена: бабушка рисовала руками, без всякой кисти. Она макала толстые пальцы прямо в баночки с акриловой краской, ставила их на расстеленное на полу полотно и размазывала краску широкими щедрыми мазками. Так рисуют маленькие дети пальчиковыми красками, которые даже можно лизать.

— Бабушка, — тихонько позвала я.

Она медленно повернулась. Хотя бы с прошлого моего визита она не оглохла, уже кое-что!

— Привет, Элиза. Итак, тебя перевели в следующий класс?

— Да-а-а-а!

Я подошла к ней и наклонилась ее обнять. Моя сахарная бабушка: на ее белом платье не было ни пятнышка. Как ей это удавалось? Подобно буддистскому монаху, бабушка всегда выглядела опрятно. Я присела рядом, чтобы посмотреть на картину. Опять причудливой формы скалы.

— Теперь я знаю: это остров, — сказала она, опередив мой вопрос. — Но на сегодня довольно. Мы должны отпраздновать конец учебного года.

Она вытерла грязной тряпкой руки, выпачканные бирюзовой и фиолетовой краской, и подняла с полу морковку.

— Хочешь? — предложила она мне, еще не надкусив.

Ее рот как-то изменился. Я знала — бабушка сама мне рассказала когда-то, — что она уже много лет носит вставную челюсть. Но сейчас, я готова была поклясться, во рту у нее находилось что-то более громоздкое. Я видала стариков без вставной челюсти: с ужасными ввалившимися губами, похожими на куриную попку. Но у бабушки Эи рот был широкий и выдавался вперед. Без губ. Твердый, как птичий клюв. А нос? Он стал таким плоским, что от него остались одни ноздри.

Будто читая мои мысли (бабушка все чаще угадывала то, что я не осмеливалась спросить), она перестала грызть морковку, шумно сглотнула, резко вздернув голову, и сказала:

— Последнее время вставная челюсть мне стала мешать, так что я ее вынула. Я отлично жую деснами, благо они стали очень твердыми! — Она довольно усмехнулась и приложила руку к голове. — Я бы сказала, что с течением времени становлюсь все тверже.

Я помогла ей встать: бабушка казалась еще тяжелее, и мне едва удалось ее поднять. Отряхнувшись (если так можно назвать ее ужасную привычку разглаживать ткань платья, будто старинный гобелен), бабушка Эя мне улыбнулась:

— Я знала, что ты сегодня придешь, и кое-что тебе приготовила. Ты голодная?

Было одиннадцать утра, и есть мне не хотелось, но я соврала, чтобы доставить ей удовольствие:

— Да, ужасно голодная.

Она засмеялась:

— Нет, неправда. Ты не умеешь врать, Элиза. Ты хорошая актриса для пьес Шекспира, но в обычной жизни врать ты не умеешь.

Она ошибается, подумала я, вспомнив все то, что не рассказывала маме. Молчать тоже значит врать: мое молчание было ложью.

— Раз ты не голодная, пойдем гулять.

Я с облегчением согласилась.

На улице бабушка еле-еле передвигала своими короткими отяжелевшими ногами, сгорбившись пополам, так что между подбородком и асфальтом оставалось не больше полуметра. Удивительно, как только она удерживает над землей свою голову! Видимо, лишь благодаря тому, что она такая маленькая и легкая. Я сдерживала желание взять бабушку под руку, чтобы не смущать ее. Вспомнилась та прогулка, когда мы играли в слепых: тогда я не заметила ничего необычного, кроме разве что слишком холодных рук. Но тогда она не двигалась, словно под водой. Перемены происходили молниеносно. Что это за болезнь? Кажется, есть что-то, связанное с Мафусаилом, мафусаилова болезнь, что ли?

Альдабра. Черепаха, которая любила Шекспира

Мостки мы переходили полчаса.

— Поплывем? — спросила я, увидев приближающийся к пристани пароходик.

— Да, хочется ветра и моря. Элиза, давай отпразднуем твое блестящее окончание учебного года на Бурано?

Я с радостью согласилась. Остров Бурано с его маленькими пастельными домиками мне всегда нравился, но сейчас мне было важнее не встретить кого-нибудь из знакомых.

Бабушка купила билеты, и мы сели. Нужно было доплыть до причала Фондамента Нуове и пересесть на другой пароходик. День только начинался, и до возвращения домой времени оставалось навалом.

Мы стояли на палубе, ветер бил в лицо, а вокруг летали чайки. Я украдкой наблюдала за бабушкой. Она облокачивалась на перила, шумно вдыхая воздух и прикрыв глаза. Бабушка выглядела счастливой и светилась энергией. С виду дряхлая старуха, она не казалась слабой. Несмотря на морщинистую темную шею, руки-бревна и сгорбленную спину, она держалась с большим достоинством — будто в пышном и громоздком праздничном платье.

— Бабушка, ты когда-нибудь ходишь к врачу? — обронила я как бы между прочим, будто эту мысль мне нашептал ветер, хлеставший по лицу.

— Что?

— У врача ты когда-нибудь бываешь? — крикнула я.

Она резко втянула голову в плечи.

— Зачем это? К врачу ходят, когда болеют, а я никогда не болею.

— Нам в школе рассказывали о профилактическом лечении. Чтобы не заболеть в будущем.

Она медленно выпрямила шею. И засмеялась.

— Я никогда не заболею, уж поверь мне, Элиза.

Она похлопала меня по руке, которую я держала на перилах.

— Ни за какие коврижки я не буду ходить к врачу. Эти докторишки ничего не понимают.

Я со вздохом сдалась. Впрочем, я и не верила, что мне удастся ее уломать.

На острове Бурано бабушка купила мне кружевной воротничок ручной работы. Огромный воротник из сплошной белой пены напоминал костюмы шекспировских персонажей.

Мы купили по сэндвичу с латуком и двинулись к маленькой площади, окруженной зелеными, розовыми и канареечно-желтыми домами. Там мы устроились на лавке на солнышке под деревьями. Управившись со своим сэндвичем, бабушка Эя задремала. Удобный случай, чтобы незаметно разглядеть ее. Во сне ее длинная чуть втянутая в плечи шея поднималась и опускалась в такт дыханию. Маленькая голова слегка покачивалась. Вблизи голова не казалась гладкой: словно ее покрывала шершавая бронзовая патина, не очень-то приятная на вид. У меня опять сжалось сердце. И снова, сидя рядом с ней на лавочке в тишине, я решила сегодня же вечером поговорить с мамой. Единственно верное решение.

Я вернулась домой к семи и отправилась на поиски мамы, которая поливала цветы на балконе.

— Как прошел день, Элиза? Вы отпраздновали с бабушкой конец учебного года?

— Еще как.

Мама продолжала одной рукой лить воду из маленькой лейки. В другой была зажата сигарета.

— Я как раз думаю о том, как здорово было бы на летние каникулы поехать на море вдвоем, только ты и я. Куда-нибудь подальше, например, в Лигурию. Или в горы… Но беда в том, что я не решаюсь оставить бабушку одну: она слишком старая. Если с ней что-нибудь случится в наше отсутствие, я себе этого никогда не прощу!

— Ты права, — пробормотала я. — Я нужна бабушке… Мне кажется… Мне кажется…

На этот раз я бы не отступила: я готова была продолжать, пустившись в описания всех бабушкиных недугов и перемен. Но мама поставила лейку под кран, сделала пару затяжек и решительно сказала:

— Мы обязательно поедем куда-нибудь на каникулы, обещаю тебе, Элиза, но не в этом году. Чуть позже это можно будет осуществить. Видишь ли, я много думала о том, как решить проблему с бабушкой. Она стареет и скоро уже не сможет сама о себе позаботиться, как все старые люди, даже те, у кого не было… проблем с психикой. И раз она такая упрямая, что ни за что на свете не хочет жить с нами, я стала искать другое подходящее место.

Я слушала с замиранием сердца, представляя себе, что она собирается сказать.

Мама взяла наполнившуюся лейку и выключила воду.

— В наше время, — продолжала она, не сводя глаз с цветов, которые снова принялась поливать, — есть много прекрасных мест для стариков. Настоящие курорты на свежем воздухе, вдали от шума, где за ними присматривают днем и ночью. Они стоят целое состояние, но ради бабушки я готова пойти на любую жертву. К тому же есть ее пенсия, которая поможет нам справиться с расходами. Я нашла одно такое место, недалеко от Венеции, вглубь от побережья. Настоящий рай. Мне бы так жить!

— Но бабушка Эя не захочет покинуть свой домик на Челестии! — пробормотала я.

— Да, представляю, она будет упрямиться, как когда-то. Но надо будет убедить ее. Очень скоро для нее станет слишком опасно жить одной. Особенно в этой лачуге, которую ей дали вместо дома!

— Но бабушка еще крепкая! Она все делает сама!

— Да, но сколько еще это продлится? Знаешь, старики иногда разваливаются в считанные дни.

— А если она не согласится? — спросила я, кусая дрожащие губы.

— Она должна согласиться, — ответила мама тихо, — и ты в этом можешь мне помочь.

Из горшка с геранью переливалась вода, но она, похоже, не замечала этого: все наклоняла и наклоняла лейку, пока не вылила воду до последней капли.

— Дом называется «Тихая вилла». Я уже забронировала его. Мне обещали, что меньше чем через полгода там освободится место. Она должна туда вселиться, иначе оно пропадет. У нас почти полгода впереди, чтобы убедить бабушку, что это лучшее для нее решение. Я рассчитываю на тебя. Возможно, тебя она послушает.

Ну ладно, хватит о грустном, у тебя же сегодня праздник. Не каждый день моя самая любимая дочка заканчивает начальную школу. Пойдем ужинать в пиццерию, а?

«Моя самая любимая дочка» — это мама так шутила, ведь других дочек у нее не было. Насколько я помню, единственная шутка, которую она себе позволяла.

В тот вечер я ела пиццу без обычного энтузиазма, представляя себе бабушку, запертую в доме отдыха с другими стариками. Не напомнит ли он ей психушку? Бабушке не нравилось сидеть взаперти, не нравилось, когда ей говорили, что делать, не нравился режим. Нет, пока я жива, ноги бабушкиной не будет в богадельне. Ее состояние вдруг показалось мне гораздо менее серьезным, чем я думала в последнее время. Подумаешь, лысеет и кожа чересчур загорела. Ну выбросила вставную челюсть и еле-еле тащится. Нет, бабушка должна и дальше жить, как ей заблагорассудится. В своем коттедже. И вовсе это не лачуга, а самый настоящий коттедж. Я присмотрю за бабушкой. Позабочусь обо всем. Только через мой труп они заставят ее делать что-то, что ей не по душе.

Я машинально поглощала пиццу кусок за куском, даже не разбирая вкуса, разрабатывая план действий. Я расскажу маме, что бабушка крепче некуда и отлично владеет собой. Тогда она сама решит, что такая бодрая старушка не нуждается ни в каком доме престарелых. А если бабушке что-то будет нужно, я сама приду ей на помощь и обо всем позабочусь. Я буду защищать ее от всего и от всех. Всегда.

Проглотив последний кусочек пиццы, я начала атаку:

— Смотри, что мне на днях сплела бабушка! — воскликнула я, выудив из кармана джинсов сверток. К счастью, на бледно-голубой веленевой бумаге не было никакой надписи. Я показала маме кружевной воротничок.

— Она сама его сплела? Это невозможно!

— Доделала совсем недавно. Она часто плела его, пока я сидела у нее в гостях.

Бабушка-бабушка, и ты говоришь, что я не умею врать?

Мама выбросила сигарету, чтобы потрогать нежную пену кружева. Она повертела его между пальцами, поднесла к лицу, чтобы получше рассмотреть.

— Какой изумительный воротничок: будто его делал профессионал! Такая тонкая работа… Не думала, что в ее возрасте бывает такое хорошее зрение!

— Еще как! Она видит лучше нас с тобой вместе взятых!

По маминому потрясенному лицу я поняла, что первый шаг к победе сделан.


После прогулки по Бурано гулять с бабушкой стало невозможно.

Мало того, что нам с трудом давался каждый пройденный сантиметр, не говоря ужо метрах, так еще и прохожие начали на нее оглядываться. Бабушка становилась все смуглее и толще. И все сильнее горбилась: спина уже была параллельна земле. Но, не считая этого и пугающей медлительности, бабушка держалась отлично. Она глубоко дышала и часто улыбалась. Собственная медлительность вовсе ей не мешала.

Однако в последнее время бабушка стала замечать любопытные взгляды, которые бросали на нее прохожие, поэтому, гуляя, мы стали ограничиваться огородом и лужайкой, где густая растительность защищала нас от посторонних.

Кроме всего прочего, я заметила, что бабушка стала вегетарианкой, так что я перестала приносить ей сардины в уксусе и другие мясные или рыбные кушанья. Вместо этого я собирала дикую вишню: она любила полакомиться ягодами еще больше, чем я. Вообще же питалась она теперь в основном сырыми овощами и фруктами. Может, она такая смуглая не столько от солнца, сколько от этой пищи?

Часто бабушка ела морковку прямо с грядки: только вытрет ее небрежно о платье, которое, увы, было уже не таким белоснежным, как когда-то.

Я начала ходить на почту за бабушкиной пенсией. Она написала на меня доверенность. В первый раз на почте удивились, но потом привыкли. На пенсию я покупала продукты и всякие мелочи. Убирала в доме и стирала белье. Иногда кто-нибудь из бабушкиных соседей останавливал меня на улице и спрашивал, как она себя чувствует и почему ее больше не видно.

— Хорошо, она страшно занята. Лучше ей не мешать: она же рисует, — отвечала я и тут же убегала.

К счастью, в своем районе бабушка не успела завести настоящих друзей.

А мама… Я знала, что один кружевной воротничок не обеспечит бабушкиной свободы. К счастью, моя копилка была полна. Я покупала якобы собственноручно сделанные бабушкой кружева, венецианские маски, красивую выпечку и маленькие акварели, потом предъявляя их маме как знак того, что бабушка в полном порядке. Мамины глаза расширялись от изумления и восхищения, и за все лето она ни разу больше не упомянула «Тихую виллу».

Глава седьмая

На летних каникулах мы с мамой не покидали Венецию. В городе стояла палящая жара. Плотные толпы туристов с изнуренными лицами заполонили улицы. От каналов волнами несло странной вонью, и неаполитанские песни гондольеров, которые забивались под мосты с набитыми японцами лодками, разносились в липком воздухе.

Я ходила к бабушке чуть ли не каждый день по вечерам после пляжа. Со сморщившимися пальцами и побелевшей от слишком долгого купания кожей.

Чаще всего я заставала бабушку Эю в ангаре, где она сидела, скорчившись на полу, со своими полотнами. Все лето она рисовала как сумасшедшая, будто от этого зависела ее жизнь. Картины становились все больше: новые холсты я покупала на ее пенсию, а свои собственные сбережения тратила на покупку «бабушкиных» шедевров. Все картины изображали морские пейзажи, очень похожие друг на друга. Основными цветами оставались синий, бирюзовый и серый. Ни людей, ни животных на них не было, кроме пары летающих пташек. Растущие из моря грибы часто были раздвоены, словно отражаясь в воде. На некоторых возвышались загадочные темные округлые холмы. Иногда эти фантастические пейзажи освещало огненно-красное солнце.

— Что это за остров, бабушка? — спрашивала я. — Теперь ты знаешь?

— Аль-да-бра, — смеясь и поднося руку к голове, отвечала бабушка. Словно заклинание, которое она сама выдумала. Она шептала еле слышно, поэтому я не была уверена, что расслышала правильно. Может, этим она хотела сказать: «Кто его знает?»

Однажды — это было уже в сентябре — я никак не могла найти бабушку. Ее не было ни в ангаре, ни в огороде, ни в доме. Далеко она уйти не могла. Куда же она подевалась?

Я стала звать ее, наматывая круги вокруг дома, потом зашла внутрь попить воды. В пустой кухне, где царил идеальный порядок (кроме разве что пары растерзанных листьев салата на полу) до меня донеслось какое-то тихое шебуршание из спальни. Я отправилась туда, но комната была пуста.

— Бабушка, — тихо позвала я с порога. Мне стало не по себе.

Снова это шебуршание, как будто кто-то скребется.

Я посмотрела на кровать: казалось, звук идет оттуда. Это была старинная деревянная кровать, такая высокая, что я с трудом на нее забиралась. Может, сюда забрела какая-нибудь бездомная кошка?

Я подошла поближе, наклонилась и заглянула под кровать.

— Бабушка!

Это была она. Огромный свернувшийся клубок. Должно быть, она заснула под кроватью и только теперь проснулась. Ее длинное платье, теперь уже грязно-серое, все скомкалось и сбилось, из-под него выглядывали толстые ноги. Даже в полутьме под кроватью было видно, какие они загорелые и морщинистые.

— Бабушка, почему ты спишь под кроватью? — удивленно спросила я.

— Здесь так хорошо, — тихонько пробормотала она, и не думая вылезать. Я с трудом разобрала ее сиплый шепот.

Я молча кусала губы, размышляя о том, так ли это мудро с моей стороны защищать бабушку, скрывая от посторонних ее чудачества. Что я делаю? Почему не бегу рассказать все маме?

— Можно к тебе? — вместо этого спросила я. Не дожидаясь ответа, я забралась под высокую решетку кровати к бабушке под бок. Я обняла ее, не проронив ни слова. Бабушка обвила мою талию правой рукой.

— Как в домике, — прошептала я после долгого молчания.

— Как?

— В домике.

— Ах да. Здесь уютно, правда? — бабушкин голос был слабым и хриплым, едва различимым.

— Но рано или поздно придется отсюда вылезти.

— Зачем?

— Чтобы поесть.

Мы шушукались, как маленькие дети, которые прячутся от родителей.

Наконец бабушка на четвереньках стала выбираться из-под кровати. На это ушла уйма времени. Когда операция наконец была завершена, я последовала за ней. Помогла ей подняться с пола, а потом уговорила снять платье, чтобы я его постирала. Надевать новое она не стала и ждала, пока я достираю, завернувшись в простыню. А когда платье высохло, она не захотела надеть его обратно и заявила, что ей больше нравится в простыне.

С тех пор каждый раз, когда я не могла ее найти, я заглядывала под кровать. По непонятной мне причине это стало ее любимым местом для отдыха. Не на кровати, а под кроватью, где так уютно.

По сути, успокаивала я себя, эти бабушкины чудачества абсолютно безвредны: зачем терять время и силы на борьбу с ее любовью к простыням. Но когда я стала замечать, что она не в состоянии удержать что-либо в руках, так у нее распухли пальцы, я посоветовала ей показаться врачу. Любому, какому захочет.

— Может, это что-то вроде артрита, — сказала я. — Артрит лечится!

— Но руки у меня не болят, а ползать на них стало даже удобнее! С таким весом, как у меня, это весьма полезный навык, — возразила бабушка своим хриплым голосом. — Кистью для рисования я не пользуюсь, пальцами получается куда лучше; а пищу до рта я еще в состоянии донести: только это имеет для меня значение.

— Ты в состоянии донести пищу до рта, но без ножа и вилки.

— Какая разница?

— И потом, мне приходится за тебя завинчивать баночки с красками, чтобы они не засохли. Ты всегда оставляешь их открытыми.

— Я знаю, что ты любишь это делать. Элиза, мне хорошо и так. Я говорила тебе, что боюсь врачей. Они хотят, чтобы все было по-ихнему, талдычат нам, что хорошо, а что плохо. Будто знают, что для тебя хорошо, а на самом деле…

Она закончила раздраженным нечленораздельным хрипом.

Ничего не поделаешь, подумала я. Лучше оставить все как есть. Посоветоваться мне было не с кем: если бы я рассказала маме хотя бы тысячную долю бабушкиных чудачеств, она бы тут же уложила ее в психушку. А если посоветоваться с врачом… Допустим, я найду какого-нибудь. Например, дядя Франчески — педиатр. Но что я ему скажу? Знаете, доктор, моя бабушка превращается во что-то, мало похожее на человеческое существо… Во что именно, я еще толком не поняла. Она стала бронзового цвета, ходит на четырех лапах, ест сырую капусту, а однажды я видела, как она носом пьет воду из мисочки. Держу пари, что Франческин дядя вызвал бы скорую помощь для меня самой.

Пока я рядом, бабушка вне опасности, убеждала я себя. Но если бы она пожаловалась, если бы хоть раз почувствовала боль, пусть даже очень слабую, я бы тут же бросилась к кому-нибудь и все рассказала.

Только в последний день школьных каникул я поняла, во что превращается бабушка Эя. Я поняла это, когда, войдя в сарай, обнаружила, что она сняла простыню, с которой не расставалась с того дня, как отказалась от одежды.

Бабушка рисовала голышом, свернувшись, как обычно, на полу. Правда, слово «голышом» не совсем подходит к тому, что я увидела: нельзя же назвать «голой» огромную сухопутную черепаху. Ведь на самом деле в мире животных вряд ли найдется существо более «одетое», чем она.

Только в тот день, когда бабушка скинула простыню, я заметила панцирь, выросший на ее спине: самый настоящий панцирь с большими серыми пластинами. Я провела по нему рукой и почувствовала, какой он твердый. Теперь даже самые отчаянные фантазеры не решились бы назвать ногами огромные торчащие из-под панциря лапы. Это относилось и к рукам: запястий вообще не было, заканчивались они пятью недоразвитыми пальцами с впечатляющими ногтями. Что же до головы и морды… Сомнений не было: точно черепашьи. Никакого носа, черные сияющие глазки, вместо челюсти что-то среднее между клювом и ртом без губ, кожа покрыта морщинами. Только такая глупая девчонка, как я, могла не понять, к чему ведут все эти перемены.

Ростом бабушка была чуть меньше метра и как минимум метр десять в длину. Широкие пластины панциря имели форму пятиугольника с чуть выпуклой сердцевиной. Их разделяла тонкая белая, будто нарисованная, полоска. На животе пластины были уже и слегка закручивались наружу в том месте, откуда высовывалась шея, а со стороны хвоста, наоборот, стыдливо опускались вниз. Толстые лапы тоже покрывали пятиугольные чешуйки. А голова на длинной шее теперь могла втягиваться и полностью исчезать под панцирем. Только живот мне разглядеть не удалось: ведь теперь бабушка не могла подняться на ноги даже с моей помощью.


Мне хотелось узнать поподробнее, в кого превратилась бабушка. Хотелось знать, существуют ли в природе другие подобные особи. Дома у меня стоял ноутбук, подаренный мамой на мое десятилетие. В школе нас научили пользоваться Интернетом. Я подключилась и набрала в поисковике «черепаха». Битый час я лазила по сайтам и в конце концов нашла два вида черепах, на которых более или менее походила бабушка: слоновая галапагосская черепаха и очень похожая гигантская черепаха с атолла Альдабра.

Альдабра! Не это ли слово бормотала бабушка? Она сказала что-то вроде «Аль-да-бра», а я подумала, что это какое-то заклинание. Может, так оно и было. Может, оно превратило ее в черепаху… Нет, размышляла я. Превращение началось раньше, гораздо раньше.

Я набрала «Альдабра» и нашла посвященный ей сайт.

Там была фотография, вид сверху. Я кликнула на нее, чтобы увеличить. Это были островки атолла Альдабра, которые смыкались вокруг лагуны овальным кольцом.

На другой фотографии я узнала бабушкины грибы. Это были коралловые рифы, которые поднимались из морских глубин как ржавые шпили.

Потом я начала читать. Атолл Альдабра является частью Сейшельских островов. Это древнейший атолл Индийского океана, самый большой в мире атолл вулканического происхождения. Я прочла, что он стал надежным убежищем для альдабрских черепах, вида, находящегося на грани вымирания. Исполинская черепаха (Geochelone gigantea). Так называется это доисторическое существо, которое ползало по планете еще до всяких динозавров.

Тогда я ввела в строке поиска «Geochelone gigantea» и нашла кучу материала на английском. Я взяла словарь и принялась терпеливо переводить. Эти черепахи обладают длинной втягивающейся шеей и конечностями — тоже втягивающимися — в форме расширяющихся у основания слоновьих лап. Я продолжала читать с нарастающим волнением. Самцы могут весить до трехсот килограммов, самки чуть легче. Существуют особи, достигающие возраста двухсот лет. Они травоядные, поэтому им не нужно быстро двигаться в погоне за пищей. Кроме того, у зрелых особей нет естественных врагов, значит, им не от кого спасаться бегством. Могут даже питаться падалью, не брезгуя порой сородичами.

У меня аж дух захватило: все сходится! Бабушка, черт знает почему, превратилась в Geochelone gigantea. Не знаю, надолго ли это, но подозреваю, что навсегда.

Я вышла из Интернета и закрыла ноутбук, пусть исследование и не было исчерпывающим. Хватит с меня — голова и так идет кругом. Нужно все обдумать. Как это могло произойти? И почему? Может быть, нужно как следует допросить саму бабушку? Но возможно ли это, она ведь еле выговаривает слова. Впрочем, ничего другого мне не оставалось. Пойти и спросить: «Бабушка, почему ты превратилась в исполинскую черепаху?»

Глава восьмая

Черепаха была в огороде. Не замечая меня, она увлеченно ела капусту, выдергивая ее зубами прямо из земли и даже не помогая себе лапами. Прожевав кусочек, она моментально его проглатывала. Видно было, как капуста спускается по горлу вниз.

Я подошла ближе и весело поздоровалась, будто это вполне естественно — видеть, как собственная бабушка пасется на капустной грядке.

Она обернулась, вытянув ко мне шею. Крепкие лапы выпрямились, и тяжелый панцирь начал плавно приподниматься. Вытянувшись во весь рост, она медленно направилась ко мне, зажмурилась и что-то сказала.

С ужасом я обнаружила, что теперь в ее речи нет ничего человеческого: я не понимала, что она говорит.

— Что ты сказала? — переспросила я, шагнув к ней.

— Ух-то-арфе, — прошамкала бабушка, все еще стоя на четвереньках.

Я подошла совсем близко, пытаясь скрыть замешательство. Погладила ее по шее. Дряблая кожа — ни теплая, ни холодная. Но ее дыхание по-прежнему пахло плюмерией, и это меня успокоило.

— Бабушка Эя, я никак не могу понять, что ты говоришь. Можешь написать на земле?

Я надеялась, что она хотя бы понимает меня. Она смущенно посмотрела на меня своими блестящими глазками. Я повторила вопрос погромче, вспомнив, что в последнее время она стала еще и глуховата.

На этот раз она, похоже, поняла мои слова и поползла в поисках голого кусочка земли. Я следовала за ней по пятам. Наконец она нагнулась и начала скрести правой лапой. Это заняло целую вечность — еще и потому, что земля была не очень утоптанной.


— Это «П», так? — спросила я.

Бабушка кивнула, продолжая свой труд.

«Привет, Элиза» — смогла я прочесть через четверть часа. Буквы были кривые, но узнаваемые.

— Привет, бабушка, — сказала я и нагнулась, чтобы обнять ее длинную змеиную шею. Мне все еще было странно трогать эту непохожую на кожу шкуру. В глубине души я надеялась, что от поцелуя она снова превратится в человека, как лягушка из сказки, ставшая прекрасной царевной. Мне же достаточно, чтобы она всего-навсего превратилась в бабушку. Но и этого не произошло.

Черепаха втянула шею, а потом глубоко и протяжно фыркнула: «В-у-у-ф-ф». Я впервые услышала этот звук, похожий на рокот прибоя. Будто огромная волна разбивается о скалистый риф с шипением разъяренного дракона.

— Можно писать твоими красками, но мы переведем кучу бумаги, — сказала я, пытаясь скрыть разочарование. — На песке проще. Завтра воскресенье, я наберу тебе на Лидо песочку.

— Отличная идея. — Она писала это целых двадцать минут, а потом выдавила из себя подобие улыбки…

— Как ты себя чувствуешь?

— Отлично.

На следующий день я сделала, как обещала. Уговорила маму снова поехать на Лидо и набрала два полных пакета чистого песка. Мешки получились такими тяжелыми, что досыпь я туда еще хоть песчинку, до дома мне их уже было не донести.

— Зачем тебе столько песка? — спросила мама.

— Это для бабушки. Кажется, она хочет разбить небольшой японский садик. Знаешь, такие с камушками и песочными дорожками.

Мама захлопала глазами.

— Бабушка Эя не перестает меня удивлять.

— У нее фантазии хоть отбавляй, да?

— Еще как!

В тот же вечер я отнесла пакеты бабушке, сгибаясь под их тяжестью. Черепаха рисовала в своем ателье, размазывая краску лапами. Из старых досок я соорудила невысокий бордюр и сделала что-то типа песочницы. Пока я работала, черепаха стояла рядом, внимательно следила за всем и по-своему давала советы: тыкалась мордой мне в руку чуть выше или чуть ниже, чтобы, забивая гвозди, я не попадала в сучки. Когда ограждение было готово, я высыпала туда содержимое обоих пакетов, а потом тщательно разровняла песок руками.

— Готово. Напиши что-нибудь.

Черепаха засуетилась (если можно так выразиться) и принялась писать. На этот раз она писала мордой, а не лапой. Длинную гибкую шею она использовала вместо руки. Нос оставлял четкий след на мягком разровненном песке. Так получалось куда быстрее, чем на земле в огороде.

— Я тебя люблю, — написала она. — Хочешь играть Офелию?

— Хочу, но кто будет читать за остальных? — Я стерла надпись, разровняв песок, чтобы освободить место для ответа.

— Я. Я тоже могу читать.

Ничего по сути не изменилось. Я играла роль Офелии, а из бабушкиного горла раздавался искаженный и неузнаваемый голос Гамлета. Текст я все равно помнила наизусть, так что какая разница, интонации-то правильные. Потом она говорила за Полония, и тон голоса изменился: он стал льстивым, сочащимся тайными интригами.

Это меня очень ободрило. Пока у черепахи есть бабушкин ум и талант, все остальное не имеет значения.

Я снова стерла надпись и спросила как можно громче и четче:

— Бабушка, почему ты превратилась в черепаху? Ты знаешь, что ты принадлежишь к гигантским сейшельским черепахам? Как это случилось?

— Не знаю. Может, во всем виноват черепаховый гребень, — был ответ.


Сломанный гребень, который она нашла под скамейкой! Если это он превратил бабушку в черепаху, может быть, он и разрушит чары. Мысль о том, что есть какая-то причина происшедшей в бабушке перемены, меня успокаивала.

— Он волшебный? — с трепетом спросила я.

— Не думаю. Но он напомнил мне о черепахах. С тех пор они не выходят у меня из головы.

— Из-за этих мыслей ты стала такой?

— Это были не просто мысли. Они были очень сложными. Такими сложными, что я не знала, как их думать.

Значит, гребень не волшебный. Он просто навел ее на мысль, вдохновил ее к новому перевоплощению. И все же мне хотелось найти гребень, из-за которого началась вся эта история.

— Где ты его держишь?

— Наверное, он упал под кровать.

Я сходила за ним и вернулась в ангар. Я повертела гребень в руках. Сломанная ненужная вещица.

— Бабушка, думаешь, ты можешь превратиться обратно?

— Что?

Ровной стороной гребня я стерла надпись на песке и повторила громче:

— Ты можешь снова стать человеком?

— Я не хочу снова быть человеком. Мои мысли успокоились. Я всем довольна.

— Но что именно ты ощущаешь?

— Сложно сказать. Я чувствую себя так, будто меня прижало книзу и оттуда поднимается сила.

— От земли?

— Да, от земли. В меня вливается могучая сила. Я могла бы поднять весь шар земной.

Она даже нарисовала иллюстрацию к этому утверждению: улыбающаяся черепаха с шаром на спине. Это был земной шар.

Потом она подождала, пока я снова разровняю песок, и написала: «К тому же я теперь такая молодая!»

Я подумала об исполинской черепахе, которая может прожить двести лет. Бабушке восемьдесят — для черепахи она была совсем девочкой. Ну, может, не совсем девочкой, но ей еще предстояла долгая жизнь.

Вздыхая, я стерла гребнем надпись.

— Но ты можешь снова стать такой, как раньше?

Она покачала головкой и запыхтела Похоже, ее достала моя настойчивость, а может, мне только так показалось.


Дома, похваставшись перед мамой новым красным беретом из хлопка, который «бабушка связала за два дня» (на самом деле он стоил всех моих карманных денег за неделю), я заперлась в комнате, чтобы снова залезть в Интернет. Мне хотелось узнать больше об исполинской черепахе.

Я прочитала об их привычках. Например, что они умеют пить ноздрями. Я вспомнила, что застала как-то бабушку за этим занятием, когда она еще не до конца превратилась в черепаху. Что детеныши у них могут появляться до глубокой старости. Так что бабушка могла бы произвести на свет малышей, если бы только встретила самца своей породы! Кучу черепашек, которые были бы моими тетями и дядями.

Читая дальше, я узнавала странные особенности. Роя ямку, чтобы отложить в ней яйца, самка обильно туда мочится, чтобы разрыхлить землю. Я представила себе, как это делает бабушка. Удивительно: нам не кажется бестактным наблюдать, как животные справляют самые интимные свои нужды. Я узнала, что самой старой существующей черепахе в мире стукнуло двести лет, это самец и зовут его Эсмеральда.

Я еще полазила по Интернету, потом открыла электронную почту и наткнулась на ньюс-группу любителей животных.

В школе мне легко давалась информатика, и я уже бывала на форумах фанатов рок-музыки. Так что зарегистрироваться для меня не составило труда. Я задала вопрос.

«Кто интересуется гигантскими черепахами? Точнее, кто знает что-нибудь об альдабрской исполинской черепахе?» Маловероятно, что меня кто-нибудь здесь узнает, поэтому я даже подписалась собственным именем.

Через два часа я кинулась проверять, прочел ли кто-нибудь мое сообщение, и обнаружила ответ от некоего Макса.

«Привет, Элиза! Зачем тебе информация об альдабрских черепахах? Я уже много лет пытаюсь достать такую черепаху для своего частного зоопарка. Дело в том, что я владелец рептилария, зоопарка, где живут одни рептилии: крокодилы, змеи, игуаны, вараны. Я собрал уже тридцать видов черепах, как морских, так и сухопутных, не хватает только черепашьей царицы. Мне пока не удалось найти особей этого вида».

«А почему ты держишь одних рептилий?» — поинтересовалась я. Прежде чем сказать, что у меня есть альдабрская исполинская черепаха, мне хотелось понять, что он за тип.

Ответ, который вскоре последовал, показался мне немного странным: «Ты никогда ничего не собирала, Элиза? Коллекционирование рождается из стремления к совершенству. В детстве я собирал живых ящериц. Ни жаб, ни улиток. Только ящериц. Так все и началось. Увлекшись чем-то, ты хочешь, чтобы тебе это полностью принадлежало. А для этого нужно собрать все возможные экземпляры. Если тебе не хватает хотя бы одного элемента данного вида, ты сходишь с ума от желания им обладать. Становишься настоящим знатоком. В какой-какой-то моментобнаружив, что уже близок к совершенству, ты расширяешь поле своих интересов, но лишь слегка, обращая внимание на нечто близкое. Так и я перешел на других рептилий. Искать отличия в похожих вещах, находить общее, пункты пересечения. Расширять, дополнять, достигать абсолютной полноты. Здесь корень счастья, Элиза».

«Я никогда ничего не собирала, — растерянно написала я. — Даже вкладыши. Но мне бы хотелось узнать побольше об исполинских черепахах».

Мне захотелось рассказать ему мой секрет. В конце концов он просто незнакомец, и я ничем не рискую.

«Потому что у меня есть исполинская черепаха», — дописала я и отослала сообщение.

Я ждала-ждала, но ответ пришел только на следующий день: «Элиза, этого не может быть. Кто вы? Научный работник? Ученый?»

«Мне десять лет», — призналась я, понимая: спроси он меня о чем-нибудь, мигом поймет, что никакой я не ученый.

Через час пришло новое сообщение: «Девочка! Наверное, у тебя живет черепаха поменьше, например, черепаха лучистая или желтая замыкающаяся черепаха, но не Geochelone gigantea!»

«У меня именно альдабрская Geochelone, и она огромная. Высотой девяносто сантиметров и длиной больше метра. Сколько весит, не знаю, но никак не меньше ста пятидесяти килограммов», — написала я.

«Опиши мне, какая она», — ответил он тут же.

Я поняла, что он все еще не верит мне, поэтому пустилась в подробнейшее описание внешнего вида и повадок бабушки Эи, не упуская ни одной детали, кроме, естественно, тех, что относились к ее человеческой природе.

«Допустим, все это правда, тогда откуда ты ее взяла?» — не теряя времени, написал Макс. Видимо, он так же, как я, не отрывался от компьютера.

«Я ее нашла».

«Где? Не может быть!»

«Рядом с домом», — написала я. Меня слегка тревожил оборот, который принимал наш разговор.

«Ну разве что она сбежала из какого-нибудь зоопарка».

«Наверное, так и есть. Я просто в этом уверена».

«Поразительно! А какой зоопарк рядом с твоим домом? Можно прийти посмотреть на нее? Ты мне ее продашь? Если это действительно Geochelone gigantea, я готов хорошо заплатить за нее. Где ты живешь?»

«Вообще-то я не собиралась ее продавать», — раздраженно написала я.

«Но где ты живешь? Где ты ее нашла? Повторяю, мне очень важно достать черепаху этой разновидности».

Что-то удержало меня от того, чтобы рассказать ему, что я живу в Венеции. «Какая разница, где я живу. У меня есть черепаха, и все. Она не создана для клетки. Она не экземпляр коллекции, я ее не продам». Я вышла из Интернета, не дожидаясь ответа. Я представила себе его лицо, знай он, что эта черепаха — моя собственная бабушка, и прыснула со смеху.

Глава девятая

Постепенно я привыкала к своей новой бабушке. Не обращаясь больше к Максу, я нашла в Интернете кучу полезной информации. К примеру, сбалансированную диету для исполинской черепахи в неволе. Я накупила ростков люцерны всех видов, кучу яблок, апельсинов и бананов: в них содержатся все необходимые черепахам витамины. Еще я прочла, что им нужно много клетчатки, чтобы панцирь и ногти были тверже, и яйца вкрутую из-за протеина (бабушка глотала их целиком прямо со скорлупой).

Я заметила, что бабушка обожает все красное и оранжевое: когда я протягивала ей морковку или ломтик арбуза, ее глазки светились от удовольствия. Однажды я застала ее дремлющей в колодце. В другой раз обнаружила, что она вся извалялась в густой грязи из лужи. На вопрос, зачем она так перепачкалась, она написала: «Чтобы спастись от комаров, которые в эту пору особенно докучливы».

Одним словом, бабушкины повадки стремительно менялись. От ее человеческой природы остались три привычки: она рисовала картины, царапала на песке записки для меня и декламировала (весьма своеобразно, но с большим чувством) пьесы Шекспира, так что мы могли разыгрывать целые сцены.

Но однажды она меня поразила. Я увидела надпись на песке: «Приходила Валентина». Я неуверенно направилась к обычному месту у кормы прохудившейся лодки и принялась копать. И — о, чудо! — выкапываю старинное муранское колечко с крошечной стеклянной мозаикой. Мозаика изображала деревце с фруктами. Я сразу его узнала: это же бабушкино обручальное кольцо. Она потеряла его пару лет назад, работая в огороде. А теперь розовый зайчик нашел его и закопал для меня. Вот так подарок! Я обвила руками длинную шею и потерлась щекой о сморщенную черепашью мордочку.

— Бабушка, тебе не грустно, что ты больше не можешь его носить?

Кольцо еще было мне велико, и я надела его на золотую шейную цепочку.

Она направилась к песчаной площадке.

«Я слишком поглощена узнаванием нового, чтобы о чем-то сожалеть; я выясняю, каково это быть твердым снаружи и мягким внутри».

— И каково, бабушка?

«Если ты твердый снаружи, внутри можешь быть сколько угодно мягким», — последовал непонятный ответ.

Поскольку я больше ни о чем не спрашивала, бабушка стерла лапой надпись и добавила: «Я счастлива, Элиза, но иногда скучаю».

— Ты так одинока! — воскликнула я вполголоса. Теперь-то я поняла, что это за выпуклые темные пятна на ее картинах. Другие создания ее вида.

Черепаха не услышала меня.

На следующий день мы были в ангаре, бабушка только-только закончила очередной пейзаж. Нужно признать, что для черепахи она рисовала весьма недурно, особенно когда стала работать носом, а не лапами. Ее картины приобрели новую силу, цвета стали более насыщенными, линии более четкими. У этих полотен был свой стиль; по мне, так они бы ничуть не проиграли картинам, выставленным на Биеннале. Впрочем, я не большой знаток искусства и на Биеннале была всего однажды.

— По чему ты скучаешь, бабушка? — спросила я, продолжая вчерашний разговор.

На это раз она задумалась и ответила не сразу. Своими сверкающими глазками она украдкой взглянула на картину, которую только что закончила.

«Я СКУЧАЮ ПО АЛБДАБРЕ», — написала бабушка огромными буквами.

— Но ты никогда не видела Альдабру. Спорим, ты даже не знаешь, где она находится.

«А где она? Ты знаешь?»

— В Индийском океане, — ответила я. — Разве можно скучать по месту, где никогда не был?

«Можно», — просто ответила она, издав свой обычный звук, напоминающий шум моря.

— На Альдабре ничего нет, — объяснила я ей. — Совсем ничегошеньки. Я читала в Интернете. Это просто атолл. Единственная растительность, которая там имеется, это сухие колючие кусты да несколько мангров. Все остальное — голые черные скалы. Острые как нож. Представь себе, как весело живется в таком местечке!

«Мне бы там было очень весело! — с жаром возразила она. — Лужи с пресной водой, большие мясистые листья и куча симпатичных соседок».

— А как бы я навещала тебя, бабушка? Альдабра ужасно далеко отсюда. Тебе бы меня не хватало!

«Что поделаешь? Где бы мы ни находились, всегда по чему-то скучаем».

Я огорчилась. Такого холодного ответа я от бабушки не ожидала. Но, дописав его, черепаха подмигнула мне. Значит, она не верила всерьез в возможность отъезда на Альдабру.

Я фыркнула — жалкое подобие ее фырканья, — демонстрируя свое негодование. Однако мысль о том, что бабушка Эя могла бы обойтись без своей внученьки, свербила меня, будто впившаяся в кожу заноза.


Начался учебный год. Чтобы не отставать от программы, мне приходилось заниматься гораздо усерднее, чем в начальной школе. В средней школе было много новых предметов, и нужно было прочесть кучу книг. Теперь каждый день, вернувшись домой, я делала уроки. Франческа перешла в другую школу, и мне было одиноко, ведь я еще не успела завести новых подруг. Мне страшно хотелось поделиться с кем-нибудь своим секретом, но с кем? Порой я вспоминала о Максе — владельце зоопарка с форума. Он любил животных, пусть и странной любовью фанатика-коллекционера. А вдруг ему известно о гигантских черепахах то, что не знаю я? В случае необходимости я могла бы снова с ним связаться, но правду я бы ему не открыла.

А мама? Я должна была защищать от нее бабушку больше, чем когда-либо. Что она сделает со своей матерью, если увидит, до чего та дошла? Вряд ли мама ограничится смирительной рубашкой. Скорее, она решит, что в таком запущенном случае могут спасти только крайние меры: серия кошмарных электрошоков, холодных душей, полная изоляция. Мама не подумает о страданиях, которые причинит бабушке: лишь бы сделать ее нормальной. А бабушка говорила, что пара дней в психушке — и она погибнет!

Нет, я совсем одна. Нужно и дальше как-нибудь перебиваться самой. Бабушка-черепаха занимала все мое свободное время и требовала большой ответственности, но были в этом и забавные стороны: я могла часами наблюдать за ней. Повадки бабушки Эи открывали передо мной странный и неведомый мир. Она многому меня научила: например, как экономить силы в телодвижениях или как с ловкостью стряхивать листья с деревьев, ударяя спиной по стволу. Листья были одним из ее любимых лакомств. Она уплетала их горами. Поедая листья покрупнее, она помогала себе лапой. И при этом не роняла ни листочка.

Кроме того, бабушка по-прежнему любила пьесы Шекспира: даже как будто еще сильнее к ним привязалась. Мне казалось, она так цепляется за Шекспира, чтобы не потерять свои последние человеческие черты. Да и я сама нужна была бабушке для того, чтобы не отрываться от мира людей.

С каждым днем я все больше опасалась: если оставить бабушку в покое, она тут же спрячется в свой панцирь, став обычной исполинской черепахой Geochelone gigantea без всяких признаков человеческой натуры. И в то же время я понимала, хоть и весьма смутно, что бабушкино превращение было вызвано неведомой силой, которая не имела со мной ничего общего, что я не могу ни на что повлиять и события будут идти своим чередом вне зависимости от моих действий. Бабушкина любовь ко мне и к пьесам Шекспира могли разве что замедлить ход этих событий.

Это были мрачные мысли, и я гнала их от себя.

Мы декламировали «Отелло», «Макбета» (я играла королеву, а она — короля), «Сон в летнюю ночь». Бабушка предпочитала мужские роли, причем не просто подыгрывала мне, а играла свою роль целиком. С каждым днем я все лучше понимала ее, когда она играла короля Лира или Меркуцио. Не знаю, как это объяснить: словно часто слушать Шекспира на иностранном языке и постепенно привыкать к звукам.

Невероятно, как этой приземистой черепахе удавалось передавать весь драматизм шекспировских пьес. Особенно выразительно она двигала шеей, втягивая и вытягивая ее в знак любви или презрения. Сомнение, ярость, отвращение, страсть: она могла изобразить любое чувство, покачивая своей змеиной шеей. А еще она душераздирающе рыдала над смертью Офелии, и огромные мутные слезы застывали, как капли смолы на ранах мира.

Ей самой лучше всего удавались роли, требовавшие некоторой величавой степенности. Фырканье, напоминающее шум прибоя, раздавалось в самых важных местах пьесы, подчеркивая их роковое значение.

Но ее коронным номером оставался монолог Гамлета: «Быть или не быть». Черепаха передавала величие и нерешительность несчастного принца. Мы даже нашли круглый камень подходящего размера, который заменял нам череп Йорика. Бабушка Эя сжимала его своими толстыми передними лапами и медленно вытягивала головку, чтобы дотронуться до камня. Изо рта у нее лились самые странные в мире стихи, перемежающиеся страдальческими пыхтением и фырканьем. Теперь я понимала каждое слово. Конечно, я давно знала текст наизусть, и тем не менее я действительно понимала бабушку. И тут случилось нечто удивительное: это взаимопонимание стало распространяться и на наше с бабушкой общение. Песчаная площадка нужна была нам все реже и реже. Я просто просила черепаху говорить словами шекспировских пьес. Да, наши разговоры звучали напыщенно, зато мы понимали друг друга.

Так что жизнь продолжалась. Если бы не зима.

С холодами бабушка стала двигаться еще медленнее. Она почти не ела и становилась все более вялой. Я часто заставала ее спящей в ангаре с перепачканной в краске мордой. В углу, где земля была помягче, она вырыла себе ямку. Бабушке нравилось забираться туда и сидеть неподвижно целыми днями, спрятавшись под панцирь и не издавая ни звука.

Порой я обнаруживала, что она заснула в такой позе. Разбудить ее было невозможно, сколько я ни кричала и ни стучала по панцирю. Срабатывало только одно: провести палочкой с тупым концом по белым бороздкам, обрамлявшим контуры пятиугольных пластин. В этих местах панцирь, видимо, был тоньше и чувствительнее. Может, бабушке было щекотно, потому что она тут же высовывала лапы и голову и просыпалась.

Но бывали дни, когда даже это не помогало. Тогда я не знала, что делать, и мне становилось скучно. Вскоре меня начинали одолевать мрачные мысли: сколько еще мы с Шекспиром сможем поддерживать в ней последние человеческие черты? Если однажды бабушка окончательно станет черепахой, между нами ляжет пропасть в тысячу световых лет. В минуты тоски я оставляла бабушке корм и уходила. Я бродила по Венеции в поисках новых доказательств ее самостоятельности.

Однажды я купила миндальный торт в кондитерской очень далеко от дома. Торт был полит разноцветной глазурью — на белом фоне розово-голубой мост Риальто — и посыпан серебряным кондитерским бисером.

— Этот торт я видела вчера в витрине кондитерской у площади Сан-Марко! — воскликнула мама.

Именно там я его и купила, после чего сняла с него магазинную обертку.

— Да, бабушка говорила, что скопировала его с какого-то торта, который видела в витрине, — не растерялась я.

Мама недоверчиво посмотрела на меня.

— Может быть, бабушка сказала тебе, что испекла его сама, а на самом деле…

— Я видела, как она замешивает тесто, — ответила я как можно более безразличным тоном.

— Странно: когда я была маленькая, она целыми днями декламировала свои роли. А вот с пирогами был полный швах: она ненавидела торчать на кухне и печь.

— Видимо, в ней проснулся повар, только когда она стала бабушкой. Может, с тобой это тоже произойдет.

С моей стороны это была самая настоящая низость: у мамы действительно никогда не было времени на пироги, и было подло напоминать ей об этом. Но мне удалось отвлечь ее от опасной темы. Мама принялась оправдываться, говорить, что, если бы ей не приходилось работать по десять часов в день в газетном киоске, я бы увидела, какие вкусные пироги и плюшки она печет. Я не возражала, радуясь, что она и думать забыла о бабушке. Но с тех пор я стала осторожнее: старалась не перебарщивать и приносить вещи попроще.

Однажды, открыв электронную почту, я обнаружила письмо от Макса. Он спрашивал, куда я пропала. Я так волновалась за бабушку, что ответила ему. Хоть с ним поговорю о черепахе.

«Моей черепахе не нравится зима, — написала я. — Твои рептилии тоже любят тепло?»

«Привет, Элиза, я очень рад, что ты опять объявилась. Я боялся, что потерял с тобой связь: зима слишком долгая для всех. К счастью, у меня есть мои рептилии. Они живут в хорошо отапливаемых клетках, советую тебе сделать то же самое, если ты дорожишь своей черепахой. Помести ее в теплую уютную клетку».

«Но я не держу ее в клетке, — написала я, едва успев дочитать его сообщение. — Как можно заточить другое существо в клетку, если ты любишь его? Может быть, ты не любишь своих рептилий, а просто их собираешь? Я хочу, чтобы моя черепаха была в тепле, но оставалась свободной!»

Ответ, который пришел на следующее утро, показался мне довольно странным:

«Элиза, ты ошибаешься! Я очень люблю своих рептилий. Они сторожат мой сон, спасая меня от ночных кошмаров. Эти создания в клетке помогают мне прогнать призраков, которые меня преследуют. Я волей-неволей должен держать их в клетке: они помогают мне, только если я держу их под контролем. Понимаешь, Элиза, каждую ночь мне снятся ужасные монстры и ведьмы, которые хотят растерзать меня. Я просыпаюсь, дрожа от страха. Проснувшись, я долго не могу прийти в себя, пока не вспоминаю, что сам держу в клетках монстров и что между ними и мной решетка или стекло. Тогда постепенно панический страх отступает. Я снова начинаю владеть собой. Как видишь, мой террариум с клетками лучше всякого лекарства. Я очень признателен всем рептилиям, которые любезно соглашаются сидеть в клетках, чтобы спасти меня. Они делают благородное дело. Они защищают меня и отдают себе в этом отчет. Они знают, что я без них не могу. Как ты это назовешь? Я называю это любовью».

Такая исповедь меня порядком встревожила. Письмо вызывало у меня смутное отвращение. Но поразмыслив, я пришла к выводу, что этого взрослого мужчину, которого, как маленького, преследуют кошмары, можно только пожалеть. Правда, с ответом я не торопилась.


Неделя шла за неделей, становилось все холоднее: пришла настоящая венецианская зима с дождем, ветром и стужей. В городе не было снега, но, придя на Челестию, я обнаруживала, что все лужайки покрыты белыми цветочками изморози. Плющ на фасаде бабушкиного дома весь засох, только кусочек над водосточной трубой оставался невредим. У дома был заброшенный вид: черепаха всегда спала в ангаре, чтобы не мучиться, вскарабкиваясь на крыльцо. Там давно уже не ступала нога человека. Только мне изредка приходилось зайти в дом, чтобы приготовить еду или согреться.

Я волновалась, как перенесет зиму существо, привыкшее к тропическому солнцу? Но идея посадить ее ради тепла в клетку все еще была мне противна. И я тянула с решением.

Однако в один прекрасный день это произошло. Целую неделю я провалялась дома с тяжелым гриппом с высокой температурой. Наконец вернувшись на Челестию, я обнаружила, что бабушка Эя заснула в своей ямке. Мне хотелось ее разбудить: мы давно не виделись, и я даже не знала, сколько бабушка спит и когда последний раз ела.

Что я только не делала: стучала, тянула, колола. С силой водила концом палочки по бороздкам. Бесполезно. Тогда я решила попробовать натереть ее миндальным маслом, потому что вспомнила, что ей очень нравилось мазаться этим маслом, когда она была человеком.

Я массировала ей не только панцирь, но и голову и плечи, насколько это позволяло отверстие в панцире. Ноль реакции. Я растерла еще сильнее — ей хоть бы хны. Это доисторическое существо не подавало признаков жизни, кроме редкого едва уловимого фырканья, которому было далеко до мелодичного рокота моря. Пришлось прекратить попытки: приложи я еще большую силу, это могло закончиться серьезными травмами.

Не оставалось ничего другого, как признать, что бабушка Эя впала в спячку. И, возможно, именно эта спячка, где нет места ни мне, ни Шекспиру, станет последней ступенью, отделявшей бабушку от светлого и загадочного мира черепах.

Глава десятая

Довольно скоро я поняла, что есть кое-что пострашнее морозов.

Наводнение.

Почему только у бабушки не хватило ума превратиться в морскую черепаху: тогда бы ей и наводнения были не страшны. Меня просто выводили из себя эти ее капризы, доставлявшие столько хлопот.

После наводнений в ангаре всегда затапливало пол. Иногда вода поднималась выше метра. Сохранить картины труда не составляло: просто водрузить их на ящики, пока вода не спадет. А теперь? Что делать, если случится наводнение? Я не представляла себе, что происходит с исполинскими черепахами, если во время спячки окунуть их с головой в воду. Они тонут во сне? Кроме того, судя по моим наблюдениям, вполне возможно, что бабушкины легкие отчасти остались похожими на человеческие. В этом случае она точно погибнет.

Как этому помешать? Вытащить огромную спящую черепаху из ангара я не смогу: своими силами мне не сдвинуть ее ни на миллиметр.

Вот уже почти три недели, как бабушка спит в холоде, не прикасаясь к еде и питью.

Я закрылась в своей комнате, зашла на форум любителей животных и оставила Максу срочное сообщение:

«Макс, как пробудить мою исполинскую черепаху от спячки, в которой она пребывает уже месяц, не причинив ей боль?»

Ответ пришел только на следующий день.

«Элиза, зачем тебе ее будить?»

«Потому что слишком холодно, и я боюсь, что ей это вредно».

На этот раз Макс тут же откликнулся: «Если у тебя холодно, логично, что она впала в спячку. Я тебе говорил, что ей нужно тепло: только тепло может ее разбудить. Ей нужна специальная клетка, как те, что я использую для своих рептилий: с электрическим подогревом пола. Я могу тебе такую достать».

«Но я не хочу сажать ее в клетку! Она этого не вынесет!»

«Скажи, сколько градусов в ваших краях?»

«Мало, — написала я. — Уже ниже нуля».

Через пару минут пришел ответ: «Это нездоровый климат для такого не приспособленного к низким температурам животного. Доверь ее мне. Хотя бы на зиму. Уверен, в одной из моих клеток она отлично приживется. Почему бы тебе вообще не продать ее мне? А на вырученные деньги ты могла бы купить себе какого-нибудь симпатичного пушистого зверька».

«Я никогда ее не продам», — написала я. Разговор становился бессмысленным.

Макс все еще сидел за компьютером. Он не сдавался. «Элиза, мне очень нужна эта черепаха. Я тебе очень хорошо заплачу. Зачем тебе такое необщительное животное? Я бы помог тебе найти кого-нибудь по-настоящему симпатичного, например, арктического волчонка или императорского пингвина, если тебе хочется чего-то экзотичного. Меня же интересует именно Geochelone, и только она. Своим внушительным доисторическим видом черепаха распугала бы монстров из моих ночных кошмаров лучше любой рептилии. Я бы очень о ней заботился. Элиза, почему ты не хочешь хотя бы показать мне ее? Мы могли бы все обсудить. Если ты не хочешь с ней расставаться, я бы мог помогать тебе. С моим опытом я нашел бы способ вывести ее из спячки».

Я снова почувствовала, что не должна говорить ему, где живу. Этот человек с его болезненными странностями пугал меня. Как можно доверять тому, кто держит животных в клетке, спасаясь от ночных кошмаров?

К тому же он слишком навязчивый. Рисковать нельзя. Хорошенько поразмыслив, я написала: «Макс, мне надо только знать одну вещь: сухопутная черепаха утонет, если во время спячки окажется с головой под водой?»

Макс не отрывался от компьютера и ответил тут же:

«Странный вопрос. Но успокойся: этого не может быть, потому что черепахи никогда не выберут ямки с водой, чтобы впасть в спячку. Хотя могут пробыть под водой даже в течение часа. Не хочешь же ты сказать, что твоя черепаха под водой?»

«Нет, она не под водой. Но что если, пока она спит, случится наводнение? И если оно продлится больше часа? Что будет в этом случае?» — написала я, поддавшись панике.

Только отправив сообщение, я поняла, что допустила ошибку. Было очень неосторожно с моей стороны упоминать о наводнениях. Макс может догадаться, где я живу.

И действительно, он немедленно ответил: «Почему ты говоришь о наводнениях? Ты случайно не в Венеции живешь?»

«Нет, я просто так сказала», — поспешно написала я. Но мне самой этот ответ показался неубедительным. И даже хуже — подозрительным. Я стерла его и выключила компьютер.


Приближались зимние каникулы, температура поднялась на несколько градусов, но бабушка, похоже, не собиралась выходить из спячки.

Теперь я жила в постоянном страхе. При малейших признаках возможного наводнения я мчалась на Челестию, хотя это не имело особого смысла.


Я сидела рядом с бабушкой, поглаживая ее по спине и проводя палочкой по прожилкам между пластин. Слушала едва уловимое шипение, единственное доказательство того, что она жива. Мне не хватало наших разговоров. Я читала ей Шекспира, но она не реагировала. Что происходит в этом маленьком спящем мозгу?

Прислонившись спиной к черепашьему панцирю, я начинала фантазировать, мечтая о себе и о будущем. Раз бабушка превратилась в черепаху, я тоже превращусь в кого-нибудь, когда состарюсь. А мама? В глубине души я не верила, что с мамой может произойти нечто подобное. Слишком реалистичная, слишком деловая, она не читала наизусть Шекспира и не играла в слепых на улицах Венеции. Нет, маме не грозило превратиться в такое странное существо.

А я? Мы с бабушкой как две капли воды, даже имена у нас похожи. Может быть, однажды я тоже сойду с ума? Меня тоже упекут в психушку? Или я превращусь сразу, с первой попытки? Но во что? Бабушка никогда мне не рассказывала, во что превращались женщины из ее рассказов, женщины того древнего народа на краю земли, которые не хотели умирать. Как только она проснется, сразу ее об этом спрошу.

Как только она проснется… Но сможет ли бабушка мне отвечать, выйдя из спячки?

Усилием воли я снова сосредоточилась на себе.

Меня не особо привлекало превращение в исполинскую черепаху. Я бы предпочла стать птичкой или олененком. Не знаю, можно ли выбирать, но, думаю, да. Ведь по сути, если бабушку вдохновил черепаховый гребень, меня может подтолкнуть к перевоплощению птичье перо. Чайки, например. Хочу ли я быть чайкой? Почему нет? Или олений рог: неплохо, наверное, стать оленем. Они так быстро бегают! Или слоном, потому что они долго живут. Об этом стоит помнить, когда решаешь принять новую сущность. Красивая серая слониха. Во всяком случае, я не хочу становиться в старости рептилией, как бабушка, в этом я уверена.


Я прогоняла эти мысли, давя в себе желание сбежать, смыться отсюда. Ведь у меня еще столько времени! Мне еще нет и одиннадцати, и до бабушкиных восьмидесяти ой как далеко. Вся жизнь впереди!

Я снова смотрела на бабушку. Неподвижна, как камень, серый и молчаливый. Видит ли она сны? Что снится черепахам? Оранжевая еда? А может, Шекспир? Или Альдабра? Или все вместе, как в тех бессвязных необъяснимых снах, которые теперь так часто снятся мне.

Сидя часами рядом с бабушкой, я размышляла о будущем. К большому своему удивлению, в основном я думала, что сделать, если, выйдя из спячки, черепаха потеряет последние остатки человеческого. Мне было бы жаль расстаться с бабушкой, но как любящая внучка я должна отвезти ее на Альдабру. Любой ценой. Там ее место.

Альдабра, конечно, далеко, но все-таки не как Луна: это реальное место на нашей планете. Можно погрузить черепаху на плывущий туда корабль. Надо только придумать как. На далеком острове бабушка будет жить среди себе подобных, начнет новую жизнь. Здесь, в Венеции, у нее нет никого, кроме меня. А если я опять заболею? Сколько еще это будет продолжаться? Не то чтобы мне надоело, но как долго я продержусь?

Иногда я далее плакала, но в конце концов решила сосредоточиться на практической стороне моего безумного плана. Просто чтобы понять, насколько он осуществим.

Прежде всего мне надо было снова связаться с Максом. Другого выхода не было. С кем еще я могу поговорить об исполинской черепахе?

Сев за компьютер, я написала:

«Макс, я хочу отвезти мою черепаху на Альдабру. Как это сделать?»

«Шутишь? — ответил он через несколько часов. — Повторяю, отдай лучше мне, я буду о ней заботиться. Она будет королевой моего террариума».

«Нет, я не хочу, чтобы она сидела в клетке, я говорила тебе тысячу раз. Если ты не хочешь мне помочь, я обращусь в какую-нибудь международную организацию по охране животных».

На самом деле до сих пор ни о чем подобном я и не думала. Я знала, что Альдабра — заповедник и что черепахи, которым грозит вымирание, там охраняются, но меня пугали расспросы ученых. Что бы я ответила, спроси они, откуда взялась моя исполинская черепаха? Зато сотрудники заповедника помогли бы переправить бабушку на Альдабру. Вероятно. Или тоже посадили бы в клетку?

На экране появился значок, что пришло сообщение.

«Элиза, не предпринимай ничего, пока я не приеду. Обещаю тебе помочь. Скажи, где ты живешь».

Секунду поколебавшись, я выключила компьютер.

Глава одиннадцатая

Наступил последний школьный день перед рождественскими каникулами. Наконец-то я вздохну с облегчением: в каникулы у меня будет больше времени на бабушку, и мне не придется так надолго оставлять ее одну. Хотя, конечно, сидеть с ней, пока она спит, не так уж весело. Нужно придумать способ разбудить ее.

Главное — пережить зиму. Нужно построить в ангаре теплицу, только я еще не придумала как. Прозрачную, теплую и удобную теплицу, а не клетку с прутьями, напоминающую тюрьму.


Я размышляла об этом, сидя в классе, и как сквозь туман видела, что происходит вокруг. Ребята за партами шумно шаркали ногами. До меня доносились крики, смех и разговоры. Все ждали звонка, чтобы вырваться из класса и с головой окунуться в долгие каникулы.


Итак, я построю вокруг черепахи стеклянные стены, а внутри разведу костер.

Воздух нагреется, и бабушка выйдет из спячки. А потом я отвезу ее в какое-нибудь надежное место.

Гениальная идея — но как ее осуществить? Прежде всего мне нужно стекло, рейки и замазка, чтобы все скрепить. Стекло можно вынуть из наших окон или купить, если это не очень дорого. Если сделать теплицу в форме пирамиды, она будет стоять прямо…

— Эй, Элиза, чем ты там занимаешься? Домой не идешь?

Я встряхнулась. В ушах еще звенел звонок. Оглянувшись по сторонам, я обнаружила, что осталась в классе одна.

— О чем только вы, подростки, все время думаете? — учительница стояла в дверях и смотрела на меня со снисходительным удивлением.

Я встала из-за парты.

— О том, что подарить бабушке на Рождество.

Я не кривила душой: теплица будет моим рождественским подарком бабушке Эе.

Опрометью я бросилась вон из школы, чтобы успеть в магазин до закрытия. Нужно поскорее узнать, сколько стоит лист стекла, правда, где оно продается, я понятия не имела. Так что пришлось шататься по городу и заглядывать во все витрины, пока в одной из них я не увидела керамическую плитку. Наверное, стекло там тоже есть. Я вошла внутрь, чтобы спросить у продавца.

Здесь продавали только материалы для ванны, но мне сказали, где молено найти стекло. Это оказалось далеко от дома, так что я решила пойти туда днем: сейчас уже поздно, и мама ждет меня с обедом.

Придя домой, я услышала из гостиной мужской голос. Похоже, молодой. Кто бы это мог быть? Не так уж часто в нашу квартиру-аквариум приходили гости. Я решила, что это газовщик или сантехник, пришедший что-то починить, и пошла в ванную мыть руки.

— Элиза, это ты? Пойди сюда сейчас же! Немедленно!

Что я натворила? По-моему, последнее время я ничего не ломала и не засоряла раковину своими волосами. Вряд ли речь идет о старой игрушке, попавшей кому-нибудь на голову, потому что я ничего не бросала с балкона, во всяком случае, так мне казалось. Но мамин тон ясно говорил: я в чем-то провинилась.

В гостиной сидел молодой человек в потертой оленьей куртке. И не сантехник: ведь на нем не было никакой спецодежды. Он смахивал на карикатурного подростка: с выступающим кадыком, который поднимался и опускался, сутулой спиной, сжатыми коленками, косолапыми ступнями. Будто вот-вот описается, подумала я. У него были водянистые голубые глаза немного навыкате. Волосы светло-рыжие, кожа бледная. Чересчур тощий: конечности словно окоченели. Создавалось впечатление, будто его держат тут насильно, будто он того и гляди вскочит и убежит.

Но улыбка, обращенная ко мне, была приветливой.

Мама стояла у окна, сложив руки на груди и зажав во рту сигарету. Она смотрела на меня строго и как-то странно, что совсем не вязалось с замешательством незнакомца, которое он пытался спрятать за сердечностью.

— Что это за история с исполинской черепахой? — резко спросила она, яростно потушив сигарету. — И где эта черепаха?

Я перевела взгляд с мамы на кадык сидящего в кресле человека. Он продолжал выжидающе улыбаться мне.

— Какая черепаха? — пробормотала я. Но уже все поняла.

— Я Макс, — сказал он, собираясь подняться на ноги. Потом, как будто передумав (видимо, счел меня слишком маленькой для формального приветствия), снова упал в кресло. — Здравствуй, Элиза. Рад познакомиться лично.

Я в западне! Я посмотрела на юношу, посмотрела на маму, мучительно придумывая достойное объяснение. Но мне ничего не пришло в голову, кроме как отпираться, отпираться от всего.

— Этот молодой человек утверждает, что ты нашла его по Интернету. Это правда?

— Да, — пробормотала я. Отрицать это не имело никакого смысла.

— И ты рассказала ему, что у тебя есть огромная черепаха с этого странного острова… Как бишь его?

— С Альдабры, — сказал молодой человек, закинув ногу на ногу. Было заметно, как он старается казаться раскованным.

— С Альдабры, — повторила мама, опустив голову. Она собиралась закурить новую сигарету, но потом передумала и снова сложила руки на груди.

— Мне бы очень хотелось, Элиза, чтобы ты мне все объяснила. Если это не очень тебя затруднит… Ведь ты мне никогда не рассказываешь про свою жизнь.

— Просто мне было скучно, и я придумала, что у меня есть исполинская черепаха! — призналась я, пожав плечами. — Этот синьор мне поверил, и я смеху ради продолжала его разыгрывать. Вот и все.

— И ты дала ему свой адрес? — напряженно выдавила мама. Для нее это был ключевой момент.

— Ничего я ему не давала! — взорвалась я. — Даже наоборот… Извините, синьор Макс, но как вам удалось меня найти? Как вы узнали, где я живу? Я же вам не говорила.

Чтобы мое обвинение казалось более весомым, я автоматически перешла на «вы», забыв, что в наших виртуальных разговорах мы были на «ты».

Мама резко обернулась в его сторону. Мужчина откашлялся. Кадык заходил вниз-вверх.

— Я хорошо разбираюсь в компьютерах. И могу вычислить адрес участника форума… Это не так уж сложно. А ты, Элиза, сама же проговорилась про наводнение: заключить отсюда, что ты живешь в Венеции, проще простого. Вот дальше уже труднее. Скажем так, мне пришлось провести тщательное расследование.

— А с какой стати вы все это расследовали, синьор Макс? — сдержанным тоном спросила мама. Я так и видела, как ее захлестывает ярость. — Что вас привело сюда?

— Я твердо намерен купить исполинскую черепаху Geochelone gigantea, про которую мне рассказывала ваша дочь! — живо воскликнул молодой человек, утратив на мгновение свой смущенный вид.

— Я готов хорошо заплатить за нее. Но сначала мне бы очень хотелось увидеть черепаху.

Мама снова посмотрела на меня — два вопросительных знака вместо зрачков.

— У меня нет никакой черепахи, — страстно возразила я. — Я про нее рассказывала, но это просто выдумка! Что, уже и пошутить нельзя?

— Но зачем ты это делала, Элиза? — растерянно спросила мама. Мои чудачества всегда сбивали ее с толку. Смущали ее.

— В шутку.

Мама была как будто разочарована, что никакой черепахи нету. Она покорно развела руками, которые до этого были сложены на груди, будто говоря, что больше ничего не понимает.

— Но… Но я уверен, что девочка где-то прячет исполинскую черепаху!

Молодой человек поднялся с кресла, тыкая в меня указательным пальцем. Стоя, он оказался очень высоким. Все его тщедушное тело дрожало от негодования.

— Я в этом уверен! Я в этом уверен! — только и повторял он.

Мы уставились на него, раскрыв рты.

— Это была не шутка. Ты… Ты знала кучу подробностей про черепах этого вида. Вещи, которые не найти ни в одной научной статье! Ее шипение — ты описала его так точно. Как ты могла его услышать, если у тебя нет черепахи?

Он умоляюще переводил взгляд с мамы на меня, сверкая вытаращенными глазами. Вот-вот расплачется, подумала я, глядя на его дрожащий указательный палец. Просто теряет над собой контроль!

Мама нахмурилась: я поняла, что слова Макса ее насторожили.

— Моя дочка иногда ведет себя немного странно, не обращайте внимания… И потом, посудите сами, синьор Макс… Как моя Элиза смогла бы прятать где-нибудь такую большую черепаху? — спросила мама так неуверенно, будто заодно спрашивала саму себя.

— Я не знаю, не знаю! Но уверяю вас, что подробности, которые она мне описывала… Девочка говорила, что черепаха от холода впала в спячку, так что вряд ли она находится в доме. У вас тут хорошо топят. А сад есть? Открытое помещение?

Мама резко повернулась ко мне. В глазах застыл вопрос. Слово «сад» натолкнуло ее на мысль.

— К этой шутке случаем не причастна бабушка Эя, Элиза?

Спасти из этой ситуации может только немедленный отвлекающий маневр.

Я опустила голову.

— Бабушка Эя тут ни при чем. Я расскажу все, синьор Макс, — запинаясь, прошептала я, будто что-то недоговаривая. — Вы все время меня куда-то приглашали… Встретиться в парке после школы… Говорили, что у вас для меня подарок. Тогда я решила над вами немного подшутить и придумала эту историю с исполинской черепахой. Я не сказала сразу, потому что знаю, мама не хочет, чтобы я разговаривала с незнакомыми людьми, даже по Интернету.

— Вон из этого дома! Предупреждаю вас: я вызову полицию! А ты отправляйся в свою комнату! С тобой я потом поговорю!

Мама как фурия схватилась за телефонную трубку.

Макс шагнул в мою сторону, тыкая в меня пальцем, будто желая пронзить им меня.

— Это все выдумки! Лгунья! — взревел он.

Тогда мама стала кричать:

— Уходите! Оставьте в покое мою дочь!

Ее пальцы тем временем судорожно набирали номер телефона.

Макс повернулся к ней. Испугавшись, он тут же опустил руку и начал пятиться к двери. Так он и шел задом, то и дело спотыкаясь о ковер. Он еще больше побледнел. Но самое забавное, что вид у него был не только очень рассерженный, но и виноватый. Макс открыл было рот, чтобы что-то возразить, но потом передумал. Он повернулся к нам спиной и, ни слова не говоря, распахнул дверь и бросился вниз по лестнице.

Так и не набрав номер, мама положила трубку, а йотом с грохотом хлопнула дверью.

Воспользовавшись этим, я улизнула в свою комнату.

В ожидании бури я забралась на кровать. Лучше уж история про маньяка, чем про черепаху. Думаю, мама и думать про нее забыла. Маньяк! Это куда серьезнее, чем выдумки про гигантских черепах.

Правда, мне было не по себе: я оклеветала невиновного, и мама вполне могла вызвать полицию. Другая, более владеющая собой мать, так бы и сделала. Думать об этом не хотелось. Все. Это первый и последний раз: никогда в жизни я не буду обвинять людей в том, чего они не совершали.


Но к маминым слезам я не была готова. Она вошла в комнату с блестящими глазами. Ей было страшно — это было видно. Страшно за меня. Разумеется, сердилась она тоже, но ее слова меня подкосили.

— Элиза, какая муха тебя укусила? — пробормотала она, садясь рядом со мной на кровать. — Этот человек мог сделать тебе плохо, ты понимаешь это? Очень плохо.

Я крепко обняла ее и, не выдержав, выпалила:

— Мама, я все это придумала. Он никогда не предлагал мне встретиться в парке.

Мама обескураженно уставилась на меня.

— Тогда зачем ты это сказала?

— Хотела, чтоб он ушел. Он мне не понравился.

И тут-то пришла буря. Мамины слова обрушились на меня точно ледяной град. Она обвиняла меня в гнусности, говорила, что я попаду в ад, но потом силы ее оставили, и мама заговорила спокойнее, почти мирно.

— Мне кажется, я провожу с тобой слишком мало времени, — пробормотала она, автоматически шаря руками в поисках сигарет. — Если бы твой отец был жив… Одна я не справляюсь… Если бы он был жив, он бы знал, что с тобой делать.

У меня сжалось сердце. Это было ужасно!

Мы немного помолчали, потом мама вздрогнула, будто до нее вдруг дошло, что я сделала.

— Я больше не могу тебе доверять! Ты врала! Ты оклеветала невинного! Ты выдумала несуществующую черепаху! Почему? Почему? Почему? Ты такая странная, такая странная, как… Что мне с тобой делать?

Странная, как кто? Как бабушка Эя?

Я молчала, опустив голову, ожидая, когда пройдет буря. Мне было очень больно видеть маму такой, но что еще я могла сказать ей, не выдавая мой секрет?

— Я люблю тебя, — прошептала я наконец. — Ты замечательная мама, серьезно. Самая лучшая мама в мире.

— Попробуй тебя пойми, — вздохнула она. — Но я тоже тебя люблю. Ты все, что у меня есть.

Я вздохнула с облегчением. Теперь можно и приласкаться, мне это было очень нужно.

Я улеглась поудобнее, положила голову маме на колени, а ее руку прижала к щеке. Как хорошо!

И тут завыла сирена.

— Мне надо пойти переставить журналы в киоске, — вздохнула мама. Ей тоже явно не хотелось от меня уходить.

— Наводнение? — испуганно прошептала я.

Мама нежно ущипнула меня за щеку.

— Я слышала по радио, что сегодня уровень воды побьет все рекорды последних десяти лет.

Глава двенадцатая

Наводнение! А бабушка Эя в глубокой коме. Охваченная тревогой, я подумала, что черепаха так и умрет во сне, и вскочила как ошпаренная.

— Ты куда? — воскликнула мама.

Но я уже была у двери.

— Мне надо сделать одно дело!

— Так срочно? Что это за дело?

— Долго объяснять!

— Не забудь шапку, холодно! — крикнула она мне вслед.

Но я уже выбежала вон, сорвав на бегу куртку с дверного крючка.

Над Венецией раздавался вой сирены. Еле уворачиваясь от прохожих, получая пинки и удары, я неслась по узким улочкам. Сердце бешено колотилось. Мне вспомнились военные фильмы. Но венецианцы были спокойны и привычно закрывали ставни магазинов. На самых оживленных улицах уже ставили деревянные мостки.

В Венеции наводнение встречают с философским спокойствием. Продавцы убирают товар с пола и раскладывают повыше, чтобы не намок. Убирают ковры. Как по волшебству, прохожие моментально облачаются в резиновые сапоги выше колена, и город охватывает веселое возбуждение: никто не боится наводнения.

Боялась только я. Уже начинало покалывать в боку, но я бежала не останавливаясь.

Через десять минут я уже была на Челестии.

Перейдя мостик, я бросила быстрый взгляд на уровень воды в лагуне. Пляж с отходами уже погрузился под воду. Я ринулась дальше, забыв о пешеходах, которые могли попасться мне на пути.

Казармы.

Я пробежала мимо, не обращая внимания на людей, которые суетились в садах, собирая разбросанные вещи. Никто меня не окликнул. Никто не спросил, куда я мчусь.

Сирена смолкла. Сколько у меня времени? Час? Два? Я понятия не имела, что буду делать, когда окажусь на месте. Потом решу, а сейчас надо торопиться.

Добежав до заброшенных огородов и арки Арсенала, я двинулась по тропинке к воротам с надписью «ВОЕННАЯ ЗОНА». Пробежала мимо табличек «ОПАСНОСТЬ ОБРУШЕНИЯ» и стала продираться сквозь кусты. Оказавшись у бабушкиного ангара, я почувствовала, как кровь бешено пульсирует в висках. Пришлось остановиться, чтобы сделать пару глотков воздуха. Вздохнув в третий раз, я бросилась в дом.

Бабушка Эя так и не выбралась из маленькой ямки внутри ангара, где она лежала словно серый камень. Эта небольшая впадина в полу первой окажется под водой.

Тяжело дыша, я уставилась на гигантский панцирь. Огромная черепаха буквально вросла в ложбинку. Как ее оттуда вытащить? Я лихорадочно огляделась вокруг.

Нужно создать вокруг нее теплую среду, думала я, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Построить теплицу из чего придется — тогда черепаха проснется и сама выползет из этой проклятой ямы.

В ангаре не было даже застекленной двери, а вот в старом доме нашлось несколько нетронутых окон. Я побежала в бабушкин коттедж, понимая при этом, что не смогу даже вынуть стекла из рамы. И вдруг в прихожей, заваленной плащами и зонтиками, до меня дошло: то, что мне нужно, здесь, под рукой.

Полиэтилен. Свободные и длинные бабушкины плащи. Они отлично сгодятся вместо стекла. Целых три плаща разных размеров: желтый, зеленый и красный. Если сшить их вместе, получится палатка.

В ящике кухонного стола среди восковых свечек нашлись зубочистки. Можно использовать их как булавки. Мне легко удалось проколоть зубочисткой тонкий плащ. Я соединила плащи, старательно приколов их друг к другу. Теперь нужно найти палку, чтобы поставить палатку, и источник тепла.

Свечки? Но еще нужна древесина, чтобы огонь разгорелся сильнее, и спички.

Спички были рядом с плитой. А вот палку для опоры найти никак не получалось. Может, подойдет метла с длинной ручкой?

Со всем этим скарбом в руках я вернулась в ангар и подошла к черепахе.

— Готовься к пробуждению, бабушка, — сказала я, принявшись вколачивать ручку метлы в землю рядом с ямкой, где она лежала. Я вкапывала ее поглубже в землю, надавливая изо всех сил. Наконец мне удалось как следует установить палку — теперь надо утоптать землю вокруг для устойчивости.

Потом я натянула разноцветные плащи, следя за тем, чтобы бабушкина ямка оказалась посреди импровизированной палатки. Я же работала снаружи — так было легче. Чтобы прикрепить плащи к палатке, понадобилась веревка — в доме нашлись аккуратно свернутые ленты от старых подарочных упаковок. Годится.

За десять минут в амбаре выросло сооружение, напоминающее пестрый индейский вигвам. Открывался он только с одной стороны.

Теперь дрова. Я выбежала наружу и огляделась по сторонам. Для хорошего костра, который бы согрел воздух, нужны сухие дрова. Но где их найти? Хворост не годится: последнее время шли дожди, и он весь промок. Я снова пошла в дом: может, там найдется что-то подходящее. Я носилась по комнатам как торнадо, хватая все мелкие деревянные предметы, которые попадались мне на глаза. Скалка для теста, разделочная доска, несколько вешалок, пара индийских мисок, прищепки для белья, рамы от картин, шкатулка (тут я колебалась, слишком драгоценной она была, но в конце концов ее я тоже бросила в кучу), ужасно уродливая статуэтка Будды. И наконец висевшая на гвоздике соломенная шляпа.

Все это были старые вещи, и дерево хорошенько ссохлось. Еще я взяла несколько пожелтевших от времени газет и, собрав все в охапку, пошла в ангар.

В палатке было темным-темно, и я зажгла спичку. Места едва хватало, чтобы свернуться рядом с черепахой. Я зажгла свечку и огляделась вокруг: куда ее бы поставить? Единственным подходящим местом был панцирь. Я капнула несколько капель воска на центральную пластину и поставила туда свечку. Черепаха не шелохнулась. Я даже не могла понять, действительно ли различаю ее неуловимое дыхание или это мне только кажется.

Для начала я зажгла все свечи и поставила их вокруг первой. Теперь бабушка стала похожа на огромный именинный пирог, освещавший палатку мягким мерцающим светом. Я сложила домиком газетные листья и положила их как можно дальше от черепахи. Нужно, чтобы они не касались палатки: я вовсе не хотела спалить бабушку — только разбудить ее.

Поверх газет я положила все деревянные предметы: большие снизу, поменьше сверху. Надо было следить за тем, чтобы не загорелся полиэтилен.

Погрузившись в эти приготовления, я не замечала ничего вокруг. Только теперь я заметила, что земля в палатке стала мягкой и влажной.

Наводнение!

Время поджимало. На мокрой земле не займется никакой костер. Я чиркнула спичкой и поднесла ее к газетам. Бумага занялась слишком быстро: успеют ли загореться дрова?

Я положила еще один лист. Потом еще один. Наконец загорелась соломенная шляпка, а за ней вешалка. Огонь становился все ярче и выше. Я словно чувствовала на лице его горячее дыхание. Весело потрескивала рама. Получилось!

Но бабушка оставалась неподвижной, голова и лапы по-прежнему под панцирем. Казалось, воздух накалился, как в аду. Почему же она не просыпается? По моему лбу катились крупные капли пота. Как жарко! Кажется, сейчас упаду в обморок от жары! Но ведь черепахе тоже должно быть жарко.

Казалось, вода под ногами вот-вот закипит, а черепаха все не просыпалась!

Костер громко потрескивал и горел голубым пламенем.

Потом раздался приглушенный свист. Тоже мне костер — уже догорает!

Все вокруг было мокрым и грязным. Я нагнулась, чтобы посмотреть, сколько воды в ямке, где лежит бабушка, но костер, как назло, потух и повалил густой едкий дым, наполнивший палатку.

Я закашлялась. Глаза горели и слезились, так что пришлось зажмуриться. Я задыхалась от дыма. Или я выйду отсюда, или открою палатку. На ощупь, с закрытыми глазами я искала выход.

Меня остановило тихое шуршание.

Что это?

Будто паровоз или шум моря…

Я с трудом открыла глаза и сквозь слезы увидела, что черепаха высунула голову. Она едва виднелась. Несколько секунд ничего не происходило, но потом сквозь густые клубы дыма я увидела, как вытягивается шея и поднимается украшенный зажженными свечами панцирь.

Наверное, черепаху разбудил дым.

— Бабушка! — закричала я, обнимая ее за шею и покрывая поцелуями маленькую головку. — Ты проснулась!

Я вскочила на ноги и в порыве чувств сбила палку. Палатка осела, накрыв нас с черепахой. Свечки потухли. Я изо всех сил колотила руками, пытаясь выбраться из этой наполненной дымом клетки, крутилась, вертелась, пока мне не удалось высвободиться. Потом стащила плащи, которые все еще накрывали бабушку с головой.

— Надо поторапливаться, пока ты снова не впадешь в спячку. Иди сюда! — закричала я что было мочи.

Черепаха осоловела ото сна. Она и представления не имела о грозящей опасности. На панцире торчали три потухшие свечки. Это придавало ей комичный вид, и я убрала их. Она перебирала передними лапами, пытаясь выбраться из ямы. Потом медленно поползла по грязной воде. Я шлепала за ней, подталкивая панцирь обеими руками. Лишь бы поскорее выйти из ангара. Вода уже доходила мне до икр.

— Скорее, скорее. Не останавливайся! — кричала я. Понимает ли она меня? Можно ли считать это странное существо, проспавшее несколько недель кряду, моей бабушкой Эей?

Как бы то ни было, она двигалась вперед, и наконец мы выбрались наружу.

Но куда идти дальше? Лучше всего ей было бы в доме, но в последнее время бабушке требовалась целая вечность, чтобы забраться на крыльцо, а сейчас она еще и в полусне.

Да и потом, на второй этаж ей не забраться, а первый этаж может затопить наводнение.

Мы двинулись на лужайку. Поросший изумрудно-зеленой травой холмик возвышался на добрых три метра. Вряд ли вода сюда доберется. Да и лучшего места все равно не найти. Лужайка превратилась в болото. Барахтаясь, я подталкивала бабушку к самой вершине холма. Казалось, черепаха понимает, что я делаю.

На вершине было сухо. Совсем выбившись из сил, я упала на свежую, чуть влажную траву.

— Бабушка, не засыпай опять. Скажи мне что-нибудь, умоляю!

Черепаха повернула ко мне свою головку. Казалось, она улыбается. Бабушка фыркнула.

— Спасибо, Элиза, ты спасла мне жизнь, — послышалось мне.

Только у меня отлегло от сердца и я вздохнула с облегчением, как из дома послышался какой-то шум. Я подняла голову и различила какое-то движение за распахнутой дверью. Кто-то следил за нами из дома!

Уверена, что я видела какую-то тень.

— Кто тут? — крикнула я.

Бабушка Эя рядом со мной фыркнула, вытягивая шею.

И вот тень выскользнула из-за двери. Она шла к нам, поднимая резиновыми сапогами высокие брызги. Вода доходила до колена, почти касаясь края сапог, и замедляла движения.

— Мама… — прошептала я и встала как вкопанная, тупо глядя, как она приближается походкой аиста: ноги приходилось поднимать все выше, чтобы преодолеть сопротивление воды, залившей лужайку. По мере того как мама приближалась, на ее лице застывало выражение такого изумления, такого ошеломленного удивления, что я не смогла удержаться от смеха.

Глава тринадцатая

Она остановилась в метре от нас и с ужасом уставилась на меня, старательно избегая взглядом гигантскую черепаху.

— Я не могу найти бабушку Эю, — едва слышно прошептала она. — Дома ее нет.

Я перестала смеяться.

— Почему ты здесь? — спросила я, вдруг осознав, что мама пришла искать бабушку, нарушив запрет.

Ответа я не ждала. Скорее, возмущенных вопросов о моем странном друге. Было заметно, что мама взволнована. Но она продолжала упорно не замечать черепаху, будто та была невидима.

— Ты умчалась как одержимая. Я не могла сразу пойти за тобой: надо было срочно спасать от наводнения газеты. Когда ты удрала, я так и подумала, что ты побежала к бабушке, и, покончив с газетами, решила тебя догнать. В доме бабушку я не нашла. Пойми меня, Элиза, я очень скучаю по своей маме. Знаю, она не хочет меня видеть, но дай мне всего секундочку. Я поздравлю ее с Рождеством и сразу уйду. Где она? Скажи честно: она спряталась, когда увидела меня?

Я попыталась рассуждать здраво. Сейчас не самый подходящий момент для того, чтобы рассказывать маме историю про черепаху. Поэтому я стояла как истукан и глупо улыбалась. Может, черепаха действительно невидима для всех, кроме меня.

Бабушка Эя, как обычно, громко фыркнула и зашевелилась. Мама, будто против воли, отвела от меня глаза и взглянула на черепаху.

— Об этом поговорим дома, — начала было она строго. Но тут же обескураженно замолчала. Теперь на ее лице было написано почтительное изумление.

— Какая огромная! Просто гигантская! Что-то в ней есть знакомое… Будто я уже ее где-то видела. Элиза, почему ты врала мне? Ты же клялась и божилась, что выдумала ее. Зачем?

Я промолчала.

— Она смотрит на меня, как будто… Где ты ее нашла?

Бабушка Эя пристально смотрела на маму. Ее глаза необычно блестели — прямо по-человечески. На минуту воцарилась тишина. Потом черепаха подняла левую лапу и величественно коснулась своей головы. Она так и замерла — с лапой на голове, глядя на маму. Словно в трансе, мама шагнула к черепахе и присела — так что ее лицо оказалось на уровне бабушкиной головки. И тут черепаха широко зевнула.

— О господи! — вырвалось у мамы. — О господи! Нет! Этот запах…

Я поняла, что она почувствовала аромат плюмерии и пряностей, и одновременно подумала, что черепаха зевает не просто так. Это был знак того, что бабушка буквально умирает с голоду. Еще бы: она не ела много неделей кряду!

Что же ей предложить? В огороде должна была еще остаться капуста.

— Мам, я пойду поищу ей чего-нибудь поесть. Сейчас вернусь.

Мама, казалось, меня не слышала, но черепаха явно была довольна. А еще в ее темных глазках я заметила крупные слезы.

Барахтаясь по щиколотку в воде, я побежала с холма вниз на поиски капусты и морковки. Я поспешно выдергивала полузатонувшую морковку с комьями вязкой земли, прилипшей к корням. Капуста была немного пожелтевшая, а морковка наполовину гнилая. Но выбирать было не из чего.

Через три минуты я уже вернулась.

Ни мама, ни бабушка не сдвинулись с места, но что-то изменилось. Мне показалось, что они стоят еще ближе и даже касаются друг друга. Дотронувшись до прохладной черепашьей кожи, мама задрожала.

Я положила на землю корм, но они этого даже не заметили. Обе что-то невнятно бормотали. Потом мама добавила к бессвязным звукам несколько слов. Это были оборванные восклицания. Я с трудом могла разобрать их. Вдруг они стали более связными — поток коротких фраз.

«Это ты! Это ты!.. Этот твой жест: прижать руку к голове… Когда я была маленькой, ты всегда так делала, когда я тебя смешила! Я говорила: „Мама, зачем ты кладешь руку на голову?“ А ты каждый раз отвечала: „Чтобы не спугнуть счастье. Оно улетит, если его не удерживать“. Ох, мама! И эти твои духи „Дикая свежесть“… Ты сама стала дикой… В конце концов ты добилась своего, правда?» — со смехом бормотала мама, поглаживая черепаху и наклоняясь к ней, чтобы коснуться губами макушки.

Я не верила собственным глазам. Как это так? Значит, все мои страхи оказались необоснованными? Мама мгновенно узнала бабушку? Ей хватило трех минут? Как там говорят: кровь не вода?

Казалось, в маме вдруг проснулось нечто, переменившее ее взгляды на жизнь. Прошлые страхи, всегда заставлявшие ее яро отрицать все необычное, вдруг рассеялись.


Черепаха, казалось, простила маме все.

«ДАЙ-КА НА ТЕБЯ ПОСМОТРЕТЬ. ТЫ НЕ ОЧЕНЬ ИЗМЕНИЛАСЬ ЗА ЭТИ ГОДЫ», — бормотала она, фыркая и шипя.

— Что? Что ты хочешь сказать? — Мама не понимала ее. Да и как она могла ее понять? Чтобы наладить с бабушкой общий язык, мне понадобилась уйма времени, да и то удалось мне это только благодаря Шекспиру.

— Она говорит, что ты совершенно не изменилась, — объяснила я, решив побыть переводчиком.

— Не могу сказать того же о тебе! — воскликнула мама, полусмеясь, полуплача.

— Знаешь, сколько живет Geochelone gigantea? — сказала я, повернувшись к маме. — Целых сто пятьдесят лет и даже дольше. Так что бабушке Эе нет нужды скоро умирать, правда, бабушка?

Черепаха кивнула с величавой медлительностью.

— Да, но… Что это за жизнь?

— Черепашья жизнь!

— Почему ты мне ничего не сказала? Почему?

Я пожала плечами. Конечно, она прекрасно знает, почему я ей об этом не рассказывала.

— Сколько времени она в этом состоянии?

Пока бабушка Эя с жадностью поедала капусту, я рассказала маме о долгом неуловимом превращении и о том, как радовалась бабушка этим переменам.

— Разве ей не холодно зимой? Мне кажется, в Венеции черепахе не место… Тут так сыро!

— В том-то и дело, — согласилась я, глядя, как бабушка уничтожает последнюю морковку. — Она все время впадает в спячку.

— Нужно отвезти ее куда-нибудь… В подходящее для нее место!

— Только не в зоопарк! — испуганно воскликнула я. — И не в сумасшедший дом, мама!

— Нет-нет, что ты…

Бабушка Эя гневно фыркнула. Мама повернулась к ней.

— Я совсем не это имела в виду… Нет-нет!

— И не в дом престарелых, — добавила я.

— Я не хочу снова потерять ее. Давай принесем ее к нам домой. Прогреем как следует чердак — он просторный, к тому же там есть терраса. Ей будет тепло и уютно, и она останется с нами навсегда. Правда ведь, ты хочешь жить с нами, мама?

Бабушка в нерешительности покачивала головой из стороны в сторону. Потом что-то пробурчала.

Согласна.

— Надо отвести ее домой… Срочно! Но как? Что скажут люди, если увидят нас на улице?

Черепаха издала какой-то звук. На этот раз я ее не поняла. Она фыркнула и повторила отчетливее.

— На лодке. Она говорит, чтобы мы отвезли ее на лодке до самого дома, — перевела я. — Надо поторапливаться, мама, потому что от холода она может снова впасть в спячку.

— Да, лодка… Но где ее взять?

— Я пойду поищу, — предложила я. — Здесь на Челестии живет человек, у которого большой ялик.

— Лучше я пойду с тобой, вдруг он не захочет тебе его одалживать.

— А бабушку мы оставим одну? — нерешительно спросила я, глядя на черепаху.

— Иди-иди, не волнуйся, Элиза. Я не засну, — ответила бабушка, покачивая головой.

— Что она говорит? Что она говорит? Почему ты ее понимаешь, а я нет? — Мама волновалась. Она машинально искала сигареты и не находила их.

— Мы скоро вернемся, — пообещала она, после того как я перевела, обвила тонкую змеиную шею и погладила ее по голове. У нее были блестящие от слез глаза и застенчивая улыбка, какой я никогда не видела. Взяв с бабушки обещание не засыпать, мы оставили ее и спустились к лужайке.

Удивительно: пока мы были наверху, вода полностью отступила. Мы поспешно отправились в путь, оглядываясь время от времени на холмик. Наверху на фоне красного закатного неба вырисовывался контур черепахи.

Со всех ног мы бросились к казармам. Вот дом лодочника. Дверь открыла его жена. Стоя на пороге, она удивленно смотрела на нас, пока мама объясняла ей, что нам нужна лодка на час, чтобы перевезти груз с Челестии к себе домой: тяжелую мебель, старый комод.

Я слушала разинув рот: впервые в жизни мама что-то сочиняет.

Женщина не стала ничего спрашивать. Она сказала, что мужа нет дома, но лодка пришвартована неподалеку, и охотно согласилась на сумму, которую мама ей предложила. Все шло как по маслу.

Подплыв как можно ближе к тропинке, ведущей к бабушкиному дому, мы причалили к набережной. Если повезет, нас никто не заметит. А там уж останется только спрятать ее в лодке, накинув что-нибудь сверху. Мы доплывем прямо до канала под нашим домом и проведем ее до подъезда, стараясь не попадаться никому на глаза. Останется только вернуть лодку хозяину, и дело с концом.

Но, внимательно оглядев холм, мы увидели, что знакомый контур исчез. Обман зрения? Мы взбежали на вершину. Бабушки Эи и след простыл. Не было ее и в доме. Наводнение оставило на полу слой ила, и я чуть не упала. На обоих этажах комнаты были пусты — на всякий случай я проверила и второй этаж, хотя знала, что черепаха не в состоянии подняться по лестнице.

В ангаре тоже никого. Земля все еще была сырой. Я бросила взгляд на ложбинку, где бабушка Эя провела столько времени, погрузившись в спячку. Только жалкое пепелище. Я приподняла то, что осталось от палатки, но уже знала: там ничего нет.

Мы с мамой долго звали бабушку хриплыми от тревоги голосами. Стремительно наступал вечер. Никогда раньше я не была у бабушки в такой поздний час. Все казалось чужим, одиноким, заброшенным. Я сжала мамину руку.

Глава четырнадцатая

В жизни бывает так, что реальность куда-то отступает и за ней оказывается другой мир, странный и невозможный. Таким же невозможным казалось мне исчезновение бабушки Эи. Слишком все это абсурдно, чтобы быть реальностью.

— Что будем делать? — шепотом спросила я. У меня в голове не укладывалось, что бабушка могла уйти по своей воле, пока нас не было. Значит, что-то заставило ее убежать. Может, она спряталась от какой-то опасности. Но я не представляла себе, о какой опасности может идти речь.

— Будем ее искать, — решительно сказала мама. — Не могла же она уйти далеко, правда? Ты хорошо знаешь эти места: куда она могла отправиться?

Я в нерешительности огляделась. С одной стороны этого квартала возвышались стены Арсенала, с другой была лагуна. Выйти отсюда можно было, только перейдя мостки, а чтобы дойти до мостков — пройти мимо Казарм.

— Попробуем найти следы, — я старалась говорить уверенно.

Мы двинулись по тропинке, на которой зима выполола часть сорняков, к воротам Арсенала.

— Может, ее подобрал кто-то из здешних рабочих? — спросила мама.

— Не думаю. Никогда не видела, чтобы кто-нибудь входил в эти ворота.

Я огляделась по сторонам. В сером равномерном свете сумерек смазывались очертания кустов. Следов я не разглядела. Мы пошли дальше.

— Может, она прошла мимо Казарм, пока мы были в лодке? — сказала я.

Но маму такое объяснение, похоже, не убедило. Она показала на видневшиеся вдалеке домики.

— Тогда бы там поднялся переполох: венецианцы не очень-то привыкли видеть гигантских черепах, прогуливающихся перед их домами, тебе не кажется?

Она развела руками.

— Как сквозь землю провалилась, — воскликнула мама, будто это единственно возможное объяснение.

Я взглянула на ее растерянное лицо. Наверное, теперь мама считает, что все это ей приснилось, а черепаха никогда и не существовала на самом деле.

— Что там сзади? — спросила она, показывая на густые кусты между Казармами и стеной Арсенала.

— Я там никогда не была.

Идеальное место, где спрятаться. Но беда в том, что туда невозможно никак пробраться: непролазные, покрытые колючками кусты.

И все же мы решили подойти поближе. Небо почти совсем потемнело. Скоро наступит ночь.

— Смотри! — я схватила маму за руку и сжала ее изо всех сил.

В зарослях виднелся след: ниточка придавленной травы терялась в темноте.

— Это она, — уверенно заявила я. Я двинулась по этому едва заметному следу, царапая себе ноги. Мама за мной. Я шла вперед, все больше уверяясь в том, что мы ее нашли.

Дикий шиповник приходилось раздвигать руками и придерживать колючие ветки, чтобы они не хлестали маму по лицу. Несколько минут мы шли вперед по этой обманчивой тропинке. След все больше запутывался, и в какой-то момент мы застряли в непроходимых зарослях, которые сомкнулись за нами, отрезав дорогу назад.

Почти стемнело. Мне стало страшно: а вдруг мы никогда не сможем выбраться из этих зарослей! Но кусты удалось раздвинуть, и мы снова нашли полосу примятой травы. Еще несколько шагов, и кустарник поредел.

Справа я нащупала стену.

— Кажется, мы за большим ангаром. Точно, вот и окно.

Я остановилась. Мама подошла ко мне, чтобы заглянуть внутрь. Окошко ничего не закрывало, даже колючая проволока.

Действительно, это была задняя стена ангара с большими печами, того самого мрачного ангара, который напоминал мне сборища Ку-клукс-клана и мимо которого я проходила каждый день.

Внутри было темным-темно, и в воздухе чувствовались враждебные и холодные вибрации. Мы замерли в тишине, не решаясь громко позвать бабушку. Будто в этой темноте могла прятаться не наша черепаха, а какое-нибудь таинственное чудовище, гораздо более древнее и дикое. Но тут я услышала нечто успокаивающее.

— Она здесь, я слышала ее фырканье, — прошептала я.

— Я ничего не слышала.

— А я слышала. Точно.

Мы отошли от окна и двинулись дальше вдоль стены. Чуть подальше мы нашли полуразрушенный дверной проем.

— Здесь есть дырка, — прошептала я.

Мама зажгла спичку. Огонек трепетал несколько секунд, осветив помещение.

Видимо, это была обвалившаяся задняя стенка одной из гигантских печей. Я шагнула вперед и споткнулась о камень. Спичка погасла. Я слышала за собой мамино дыхание. Теперь мы залезли в печь.

— Здесь никого нет, — прошептала мама.

— Бабушка Эя! — позвала я как можно громче. Вдруг удастся развеять чары?

Раздалось эхо, гулкое, чужое и страшное. Мы словно две маленькие девочки, потерявшиеся в заколдованном замке. Воздух был холодным и влажным. Пахло кошачьей мочой. И снова эти ледяные вибрации над нашими головами. Шорох.

— Это, наверное, летучие мыши, — прошептала мама, прикрывая рукой голову.

Инстинктивно я сделала то же самое. Может быть, эти зверьки ввели меня в заблуждение? Может, я ошиблась и это тот же звук, что я слышала раньше?

Мы подождали еще.

— Бабушка Эя!

На этот раз крик получился сдавленный, гораздо тише, чем мне хотелось. Жалкий писк. Почему у меня не получается крикнуть? А мама? Почему она не кричит во все горло?

В темноте снова послышалось фырканье. Нет-нет, это не летучая мышь! Это фырканье я ни с чем не спутаю…

— Зажги еще одну спичку, — взмолилась я.

При бледно-желтом свете я стала судорожно оглядываться по сторонам. Огромные печи отбрасывали тени, плясавшие у меня перед глазами.

Кто-то снова фыркнул глубоко и печально.

Теперь даже мама услышала. А еще был слышен звук, похожий на человеческий храп.

Высоко держа зажженную спичку, мы сделали несколько шагов к тому месту, откуда слышался храп, — к одной из печей слева.

Что-то виднелось на земле. Какая-то темная масса. Мы подошли ближе. На полу лежала черепаха. А на ней — человек. Руками он обхватил панцирь. Храпел именно он.

Мы остановились в двух метрах, парализованные страхом и облегчением. Лица мужчины не было видно, но мы сразу узнали это тощее тело и оленью куртку.

Макс. Во сне он вцепился в черепаху мертвой хваткой, будто боялся, что она может сбежать от него.

Спичка погасла. Я так и не успела понять, бодрствует черепаха или снова впала в спячку. Казалось, она не двигалась.

— Это была последняя, — прошептала мама.

— Что?

— У меня закончились спички: коробок пуст.

Я снова услышала, как над нашими головами летают летучие мыши.

Нас двое, лихорадочно соображала я. А он спит. Мы справимся. Нападем на него, схватим и… И что? Искусаем? Испинаем? Устроим темную?

Я снова почувствовала над головой шелест крыльев. Наверное, летучие мыши и подсказали мне план получше. Я вспомнила рассказы Макса о ночных кошмарах.

Придвинувшись поближе к маме, я прижалась губами к ее уху. Надо было кучу всего рассказать ей и заставить выучить роль наизусть. Я повторила слова несколько раз.

— Если забудешь, придумай сама! Не бойся импровизировать! Самое главное голос: кричи что есть мочи, — ободряюще прошептала я.

Мама кивнула, она была слишком растеряна, чтобы возражать. Наверное, ей самой не очень-то хотелось нападать на взрослого мужчину, и мой странный план показался ей выходом из сложившегося положения.

В темноте я различала за храпом мужчины легкое-легкое сопение, словно шуршание волн.

— Поехали! — прошептала я.

Я выпятила грудь и закричала:

— Иду, царапка! [2]

Рядом со мной глухим голосом, как из бочки, отозвалась мама:

— Жаба кликнула!

— Где ты была, сестра?

— Свиней морила!

— Мамин голос стал свирепым до неузнаваемости. Эхо усиливало наши крики так, что они казались сверхъестественными.

Мы услышали, как мужчина зашевелился.

Как одержимая, я принялась кричать, не умолкая ни на секунду:

— Гарпий крикнул: «Час настал!»

Разом все вокруг котла

Сыпьте скверну в глубь жерла!

Шум, долгий стон.

Мы слышали, как над нашими головами точно сумасшедшие носились летучие мыши. Я стала хлопать руками по бедрам, чтобы поднять как можно больше шуму. Я хлопала и завывала.

И вдруг прямо из того угла, где находились мужчина и черепаха, раздался хриплый страшный голос.

Мама, наверное, ничего не поняла. Но я расслышала слова:

«А я лечу; чтоб вам, помочь,

в трудах потрачу эту ночь».

Это проснулась бабушка Эя. Она присоединилась к нам. Третья ведьма.

— Жарко, жарко, пламя ярко!

Хороша в котле заварка!

— закричала мама, сопровождая свои крики сатанинским смехом. Настоящая людоедка!

— Кровь свиньи в котел пойдет,

той, что съела свой приплод!

— взревел искаженный голос. Одновременно будто из глубин ада раздался глухой грохот. Не знаю, как черепаха его издавала, наверное, ударяя лапами по земле.

— Пальчик детки удушенной,

— завыла мама,

— жирной виселицы слизь бросьте в пламя.

От ее смеха даже у меня кровь стыла в жилах.

Мужчина, видимо, сел. Он даже не стонал, а испуганно выл.

— Вот в котел заправа наша,

чтобы гуще вышла каша.

Как славно мы спелись с мамой. Из нее получилась потрясающая ведьма — отвратительная и злая. Рядом с мамой и бабушкой, которая нам подыгрывала, я чувствовала себя неуязвимой и могущественной.

Макс, похоже, встал на ноги.

— Нет, нет, нет, — услышали мы его нечленораздельный скулеж в темноте. — Нет, нет, нет. Прочь! Прочь!

Мы с мамой продолжали изрыгать мрачные угрожающие строки, и бабушка Эя тоже не отставала, издавая леденящие душу фырканья, но не думаю, что Макс был еще способен нас слышать. «Прочь! Прочь! Прочь!» — без умолку кричал он.

Я легко могла себе представить, как он затыкает руками уши, кружится волчком и судорожно подергивает головой.

Все равно тебе от нас не избавиться, подумала я. Убегай, убегай, так тебе и надо!

Мы услышали нарастающий шум, будто падают камни, быстрые шаги, стоны и все то же отчаянное «Прочь! Прочь!», напоминающее собачий вой.

Он бежал!

Как слепой крот, которого выкурили из норы, Макс наконец нашел выход. Нечленораздельные крики слабели, теряясь в ночи.


Мы продолжали шабаш еще с минуту, пока окончательно не охрипли. Сорвав голоса, все втроем мы обессиленно замолчали.

Ведьмы из «Макбета» сделали свое дело! Не беда, что мы без зазрения совести перепутали все реплики: Шекспир все равно поражает в самое сердце.

Я сделала в темноте шаг, другой. Наклонилась, вытянув руки, чтобы нащупать черепаху, которая зашевелилась в ответ.

— Бабушка! — крикнула я. И почувствовала, как мама наклоняется рядом со мной.

Там наверху, в темноте, летучие мыши метались по ангару. Теперь я их ни капельки не боялась, они ведь нам подыгрывали, когда мы изображали ведьм.

Альдабра. Черепаха, которая любила Шекспира

— Почему ты дала себя сюда увести, бабушка? — спросила я. — Почему ты пошла за Максом, а не стала ждать нас, как мы договаривались?

Я держала руку на ее маленькой головке, чтобы чувствовать в темноте ее присутствие.

— Он обещал мне вкусную свежую морковку, а еще сказал, что знает, как переправить меня на Альдабру.

Черепаха говорила растерянно, и я с трудом разбирала ее слова.

— И ты бы так и ушла? — возмущенно воскликнула я. — Ради вкусной свежей морковки? Бабушка!

— Ради Альдабры, — пробормотала она.

— Ты бы нас бросила! — я была ошеломлена.

— Что она говорит? — с волнением спросила мама. — Почему она бы нас бросила?

Я попыталась объяснить ей, как все произошло по моей версии.

— Макс, наверное, следил за нами от самого дома, мама. За тобой или за мной. Потом он спрятался и ждал, пока мы уйдем, чтобы обмануть бабушку, пообещав ей отвезти ее на Альдабру.

— Обещав? Ты хочешь сказать, что он с ней разговаривал? Откуда ему знать, что черепаха понимает его?

Мамино замечание заставило меня задуматься. Еще бы. Как же это произошло? Почему Макс с ней говорил? Он же не знал, что наша черепаха понимает язык людей… Разве что шпионил за нами так близко, что мог услышать наши разговоры. Но в таком случае мы бы его засекли. Нет, все гораздо проще.

— У Макса привычка разговаривать со своими рептилиями, он считает их друзьями или что-то в этом роде. Он думает, что они его понимают. Наверное, так же он общался с черепахой, — сказала я.

— Она пошла за ним по своей воле?

В голосе мамы слышалось волнение и разочарование.

— Где находится эта Альдабра? Первый раз о ней слышу. Нет-нет, оставайся с нами, мама. Мы будем тебя очень любить. Будем тебя баловать, — продолжала она с ноткой отчаянной настойчивости в голосе. — Мы будем тебя все время гладить. Завтра Рождество, разве это не чудо, что мы втроем соединились как раз под Рождество?

В темноте черепаха пробурчала:

— ДаненадолгоооРооождессствооо.

— Что она сказала?

— Она проведет у нас некоторое время. Все рождественские каникулы.

— А потом?

— Аллльдааабраа, — просвистела черепаха.

На этот раз переводить не пришлось: мама сама поняла.

— Альдабра — это атолл в Индийском океане, — с грустью объяснила я.

— В Индийском океане — подумать только. Как она туда доберется? Это исключено!

— Можно попросить помощи у какого-нибудь ученого, — сказала я упавшим голосом. Как же сильно бабушка скучала по Альдабре, раз пошла за Максом, только заслышав это слово! — Эти черепахи награни вымирания, это оберегаемый вид. Они все живут там. Это их остров. Вот увидишь, ученые доставят ее на корабле на Альдабру.

— Это так далеко!

— Но пока нам надо увезти ее отсюда. Пойдем к лодке, — сказала я, чтобы как-то отвлечь маму.

— А этот Макс? Он не опасный? Что нам с ним делать?

Мама обращалась ко мне, словно я взрослая, а она маленькая девочка.

— Бабушка, думаешь, он еще опасен?

Она долго жила бок о бок с сумасшедшими и должна бы в них разбираться.

Маленькая головка под моей рукой отрицательно качнулась.

— Сейчас он, наверное, уже далеко, — сказала я. — Забудем о нем.

С Максом я поняла одну вещь. Я поняла, что сумасшедшие — это люди, которых мучают страхи, и они пытаются избавиться от этих страхов любой ценой, не думая о других. В этом смысле они могут стать опасными. Но наш Макс, похоже, надолго выбыл из игры. Может быть, навсегда.

Мы продвигались ощупью в темноте в поисках выхода.

Когда мы наконец выбрались наружу, нас ослепил слабый рассеянный свет. Круглая и ровная луна белела в небе. Черепаха прокладывала нам дорогу, раздвигая своими величавыми движениями заросли кустарника. Следуя за ней, мы вышли из чащи без особых трудностей, и вот наконец перед нами замаячил свет фонаря. Вскоре мы шагали по гладкому бетону набережной. А вот и лодка.

Когда бабушка в нее вскарабкалась, мы накинули ей на спину мамин плащ, чтобы никто ее не увидел.

Тишину неожиданно нарушил шум: мама завела мотор.

Мы скользили по гладкой, как стекло, темной воде лагуны. Луна освещала след лодки, будто он был из темного золота.

— Бабушка, тебе там хорошо? Тебе не очень холодно?

— Мы скоро будем дома, — сказала мама. — В тепле.

Из-под плаща нам ответило мягкое, как ветерок, сопение. Она здесь, рядом с нами, в лодочке, которая везет нас домой. Похоже, черепаха родом из далеких океанов, исчезнувших континентов, недосягаемых звезд. Аромат плюмерии и пряностей смешивался с запахом водорослей и вонью отбросов, гниющих в воде. Сладкий удручающий запах. Я старалась не дышать, чтобы не чувствовать этой вони, а потом наоборот стала жадно глотать воздух, чтобы проветрить голову и прогнать оттуда все мысли.

Эпилог

Корабль плыл по зеленым водам Индийского океана. Уже много дней мы не встречали других кораблей.

Все путешествие меня выворачивало наизнанку. И маму тоже. А вот бабушке Эе морская болезнь была нипочем. Она облюбовала себе местечко на палубе и дремала там дни и ночи напролет. Не тошнило и Аллана: чихать ему на эти волны.

Аллан — молодой американский ученый, который отозвался на наше письмо. Сначала он позвонил, а в конце января приехал к нам в гости в Венецию и сразу же подружился с бабушкой Эей. Естественно, он не знает, что она моя бабушка. Предположение, что она сбежала из зоопарка, он сразу опроверг. Аллан был убежден, что в венецианскую лагуну она приплыла по течению прямо со своего атолла. Почему Венеция? Да потому, что тут тоже есть лагуна, как на Альдабре! Красивая большая лагуна. Если Geochelone gigantea может проплыть с Мадагаскара до Альдабры (а это доказано, так как изначально они происходят оттуда), почему бы ей не приплыть с Альдабры в Венецию? Как только он вернется в Штаты, он напишет сенсационную научную статью на эту тему.

Он очень милый, этот Аллан. В знак благодарности за то, что мы обратились к нему, он сделал все, чтобы мы смогли проводить черепаху до самого места назначения.

— Потрясающий самец, — сказал он, увидев черепаху в первый раз. Это было у нас в квартире, и бабушка Эя, уже слегка озябнув, шаталась по дому в ожидании отъезда. За последнее время она еще больше растолстела на рождественских лакомствах.

— Нет, вы ошибаетесь, — ответила я. — Это самка.

— Нет-нет, это самец. Видите, самца можно распознать по трем признакам: нижний щит у него изогнутый, а у самок ровный; хвост у самцов длиннее, а ногти короче. Ведь им, в отличие от самок, не нужно рыть песок, чтобы откладывать в него яйца.

Я украдкой взглянула на маму, которая, поймав мой взгляд, только молча закатила глаза. Будто говоря: бабушка не устает преподносить нам сюрпризы. Зачем ей понадобилось становиться мужчиной? Мало того, что она стала черепахой?

В тот же день чуть позже я спросила напрямую у бабушки, правда ли. что она превратилась в самца?

— Почему бы и нет, раз уж я все равно в кого-то превратилась? — ответила она, положив лапу на голову. — Ты ведь знаешь, как мне нравятся мужские роли: Отелло, Генрих IV, Макбет, Гамлет…

И вот мы плывем по морю на борту этого корабля.

Аллан пришел предупредить нас: Альдабра близко. Остров очень низкий, поэтому пока что его не видно, но осталось всего несколько миль. Надо только дождаться прилива, чтобы причалить к берегу.

Преодолев дурноту, я выхожу на палубу и облокачиваюсь на перила. Бабушка Эя приветствует меня фырканьем.

Несмотря на морскую болезнь, мне хочется, чтобы это плавание не закончилось никогда. Но мы уже почти приплыли. Я перевожу взгляд на бабушку. Она стоит на лапах, вытянув шею и зорко вглядываясь в даль.

Бабушка-бабушка, кому ты теперь будешь читать Шекспира? Я по-прежнему опасаюсь, что, если она не будет время от времени декламировать хорошие стихи внимательному слушателю, то со временем забудет свое человеческое начало. В конце концов она забудет и нас. Я сжимаю пальцами бабушкино колечко, которое всегда ношу на шее. Я тебя никогда не забуду, бабушка. А ты?

— Посмотри наверх! — кричит мама, показывая куда-то пальцем.

Я поднимаю глаза, голова немного кружится от морской болезни и грусти.

Над нами небо. Такое бескрайнее и голубое, словно вот-вот проглотит нас. А посреди этой головокружительной голубизны — изумрудное пятно в форме сердца. Оно производит сильное впечатление, это зеленое сердце посреди безбрежной голубизны.

Я не в силах отвести глаз.

— Это Альдабра, — говорит Аллан. — Лагуна отражается в самых влажных слоях атмосферы. Нам повезло, это очень редкое явление. В 1742 году его описал один исследователь. Но с тех пор никто ничего подобного не видел, во всяком случае такие случаи науке неизвестны.

Я взглянула на черепаху: она тоже вытянула шею, уставившись в небо, а потом медленно подняла лапу и дотронулась до своей головы. Разинув рот, она так и стояла, глядя на отражающийся в небе кусочек земли.

Альдабра. Черепаха, которая любила Шекспира
Альдабра. Черепаха, которая любила Шекспира
Альдабра. Черепаха, которая любила Шекспира
Альдабра. Черепаха, которая любила Шекспира
Альдабра. Черепаха, которая любила Шекспира
Альдабра. Черепаха, которая любила Шекспира
Альдабра. Черепаха, которая любила Шекспира
Альдабра. Черепаха, которая любила Шекспира

Примечания

1

Здесь и далее в переводе М. Лозинского (Прим. ред.).

2

Здесь и далее «Макбет» в переводе М. Лозинского (Прим, ред.).


home | my bookshelf | | Альдабра. Черепаха, которая любила Шекспира |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу