Book: Роковой поцелуй



Роковой поцелуй

Джоржетт Хейер

Роковой поцелуй

© Georgette Heyer, 1935

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2014

* * *

Глава 1

Ньюарк остался позади, и карета, запряженная четверкой лошадей, покатила по ничем не примечательной равнине. Мисс Тавернер, отведя взгляд от однообразного ландшафта, обратилась к своему спутнику, светловолосому юноше, небрежно разлегшемуся на сиденье в углу кареты и уткнувшемуся сонным взглядом в спину форейтора, сидевшего впереди.


– Как это невыразимо скучно – сидеть столько часов без движения! – заметила она. – Когда мы будем в Грантеме[1], Перри?

Ее брат зевнул в ответ.

– Проклятие, откуда мне знать? Это ведь тебе приспичило поехать в Лондон.

Мисс Тавернер никак не отреагировала на его реплику и, взяв в руки лежавший на сиденье рядом с ней «Справочник путешественника»[2], принялась перелистывать страницы. Молодой сэр Перегрин, зевнув еще разок, заметил, что новая пара коренников, которых им предложили в Ньюарке, – крепкие, выносливые лошадки, выгодно отличавшиеся от прежних, страдавших одышкой.

Мисс Тавернер, уже увлеченная изучением своего «Справочника», согласилась с братом, не отрывая глаз от страницы, напечатанной убористым шрифтом.

Она была славной молодой женщиной, чуть выше среднего роста, за последние четыре года привыкшей к тому, что ее называют исключительно привлекательной. Собственная красота, правда, не вызывала у нее особого восхищения, поскольку, по ее мнению, относилась к тому типу, который она была склонна презирать. Будь на то ее воля, мисс Тавернер предпочла бы иметь черные волосы; золотистый же цвет собственных локонов представлялся ей скучным и обыденным. К счастью, брови и ресницы у нее были темными, а взгляд ярко-синих глаз (совсем как у фарфоровой куклы, как она однажды презрительно сказала брату) отличался прямотой и выразительностью, что придавало изрядную решительность ее лицу. Невнимательному наблюдателю она могла показаться одной из многочисленных пустоголовых красоток, но уже при повторном взгляде на нее он бы обязательно подметил несомненный ум в ее глазах и упрямую складку в уголках губ.

Она была аккуратно, хотя и не в соответствии с последней модой, одета в простое закрытое платье из французского батиста, отороченное кружевами у горла. На плечи была накинута мантилья из тафты. Дамская плетеная шляпка с бархатной лентой в полоску очаровательно обрамляла ее личико, а на руках красовались светло-коричневые йоркские перчатки[3], туго застегнутые на пуговички у тонких запястий.

Перегрин, возобновивший сонное созерцание спины форейтора, очень походил на нее. Хотя волосы его можно было назвать, скорее, каштановыми, а глаза не отличались столь пронзительной синевой, в нем безошибочно угадывался ее брат. Он был на год младше мисс Тавернер и, вследствие то ли привычки, то ли беззаботности, неизменно позволял ей поступать так, как она полагала нужным.

– От Ньюарка до Грантема четырнадцать миль, – заявила мисс Тавернер, наконец-то оторвав взгляд от своего «Справочника». – Я и представить себе не могла, что это так далеко. – И она вновь склонилась над книгой. – Здесь написано – имею в виду «Путеводитель развлечений» Кирсли, который ты купил мне в Скарборо, – это «…аккуратный и густонаселенный городок на реке Уитем. Считается, что в старину он был римским военным лагерем, судя по развалинам замка, обнаруженным в ходе раскопок». Пожалуй, Перри, я бы не отказалась взглянуть на него внимательнее, конечно, если у нас будет время.

– О боже, для меня все развалины выглядят одинаково! – возразил сэр Перегрин, глубоко засовывая руки в карманы своих молескиновых штанов. – Вот что я тебе скажу, Джудит: если ты намерена глазеть на все за́мки, которые попадутся нам по пути, то до Лондона мы доберемся не раньше, чем через неделю. Я предлагаю ехать вперед без остановки.

– Очень хорошо, – сдалась мисс Тавернер, захлопывая «Справочник путешественника» и кладя его на сиденье рядом с собой. – В таком случае мы закажем ранний завтрак в «Георге», а ты скажешь им, в котором часу, по твоему разумению, должны быть заложены лошади.

– Я полагал, мы остановимся в «Ангеле», – протянул сэр Перегрин.

– Нет, – решительно ответила его сестра. – Ты забыл, сколь нелицеприятно отзывались Минсмены об удобствах, предложенных им в этой, с позволения сказать, гостинице. Мы остановимся в «Георге», и я уже написала им, чтобы они подготовили комнаты к нашему приезду, поскольку миссис Минсмен поведала мне о том ужасе, в который пришла, когда ей предложили подняться на целых два этажа в жалкую комнатку задней части дома.

Сэр Перегрин, повернувшись в сторону сестры, весело улыбнулся во весь рот.

– Не думаю, что им удастся отделаться от тебя, подсунув комнатку в задней части, Джу.

– Ни в коем случае, – отрезала мисс Тавернер, но смешинки в глазах странным образом противоречили суровости ее тона.

– Да уж, нисколько не сомневаюсь в этом, – задумчиво протянул Перегрин. – Но вот чего я жду с нетерпением, любовь моя, так это собственными глазами увидеть, как ты справишься со стариком.

По лицу мисс Тавернер промелькнула тень некоторой неуверенности.

– Я ведь нашла общий язык с папой, Перри, не так ли? Ах, только бы лорд Уорт не страдал подагрой! По-моему, папа становился невыносимым, лишь когда у него случался очередной приступ.

– Все старики без исключения страдают подагрой, – сообщил ей Перегрин.

Мисс Тавернер вздохнула, признавая справедливость этого утверждения.

– Полагаю, – добавил Перегрин, – он просто не хочет, чтобы мы приезжали в город. Кстати, на сей счет он выразился совершенно недвусмысленно – разве нет?

Мисс Тавернер, развязав завязки своего ридикюля, порылась в нем, извлекла на свет божий тоненькую пачку писем и развернула одно из них.

– «… Лорд Уорт свидетельствует свое почтение сэру Перегрину и мисс Тавернер и полагает, что с их стороны было бы неразумно обрекать себя на тяготы поездки в Лондон в эту пору года. Его светлость почтет за честь нанести им визит в Йоркшире, когда ему случится в следующий раз побывать на Севере». Это, – заключила мисс Тавернер, – было написано три месяца назад – можешь сам взглянуть на дату, Перри: 29 июня 1811 года, – и даже не его собственной рукой. Я уверена, писал его секретарь или один из этих ужасных стряпчих. Готова держать пари, лорд Уорт начисто позабыл о нашем существовании, поскольку все договоренности о деньгах, которые мы должны получить, устраивали именно стряпчие, и, как только возникает какой-либо вопрос, к нам обращаются именно они. Таким образом, если он не желает, чтобы мы приезжали в Лондон, то сам виноват в том, что не сделал ни малейшей попытки повидаться с нами или дать нам знать, как мы должны поступить. Полагаю, он проявил себя никудышным опекуном. Какая жалость, что отец не назначил на эту должность кого-либо из наших друзей в Йоркшире, кого-нибудь, с кем мы, по крайней мере, знакомы. Очень неприятно оказаться под опекой совершенно чужого человека.

– Что ж, лорд Уорт не желает брать на себя труд распоряжаться нашими жизнями, и тем лучше, – заявил Перегрин. – Ты намерена блеснуть в обществе, да и я, сдается мне, найду массу развлечений по своему вкусу, если сварливый старикан не будет путаться у нас под ногами.

– Пожалуй, – с некоторым сомнением протянула мисс Тавернер. – Но хотя бы из чистой вежливости мы обязаны испросить у него разрешения на то, чтобы поселиться в Лондоне. От всей души надеюсь – он не настроен против нас и не сочтет это грубостью с нашей стороны; не исключено, лорд Уорт предпочел бы, чтобы опекуном был назначен мой дядя, а не он сам. Должно быть, это показалось ему чрезвычайно странным. Мы с тобой оказались в щекотливом положении, Перри.

В ответ прозвучало лишь сдавленное фырканье, и мисс Тавернер, решив больше не распространяться на эту тему, откинулась в угол сиденья и принялась в очередной раз перечитывать скудную переписку с лордом Уортом.

Дело и впрямь было щекотливым. Его светлость, возраст которого, по ее расчетам, приближался уже к пятидесяти пяти или даже пятидесяти шести годам, демонстрировал явное нерасположение заниматься делами своих подопечных, и хотя, с одной стороны, это было хорошо, с другой – не очень. Ни она сама, ни Перегрин еще никогда не выезжали из дому дальше Скарборо. Они совершенно не знали Лондона и не имели там знакомых, которые могли бы стать для них наставниками. Единственными знакомыми людьми во всем городе были их дядя и кузина, которая вела вполне респектабельный, но отнюдь не светский образ жизни в Кенсингтоне. Именно на эту леди и вынуждена была полагаться мисс Тавернер в том, что она представит ее обществу, поскольку дядя, отставной адмирал флота, состоял с их отцом в отношениях сильного взаимного недоверия и неприязни, что совершенно недвусмысленно исключало возможность свести с ним знакомство либо обратиться к нему за помощью.

Сэр Джон Тавернер ни разу не отозвался о своем брате хотя бы с малейшей приязнью, а когда его подагра обострялась, величал того не иначе как проклятым негодяем, которому самое место – в петле на ноке рея. Немногие удостаивались подобных «любезностей» от сэра Джона. Время от времени он живописал своим детям характерные образчики поведения дядюшки, убедившие их в том, что тот и впрямь первостатейный подлец, а не просто невинная жертва предубеждений сэра Джона.

Должно быть, лорд Уорт счел вопиющей несправедливостью факт, что он, в глаза не видевший старого друга на протяжении последних десяти лет, был назначен опекуном его детей, а вот сами они, прекрасно знавшие сэра Джона, не усматривали в том ничего необыкновенного. Сэру Джону, неизменно отличавшемуся вспыльчивостью и раздражительностью, в последние годы жизни не удавалось поддерживать радушных и сердечных отношений со своими соседями. Ссоры следовали одна за другой. Но, оставаясь после смерти супруги затворником в своем поместье, сэр Джон за десять с лишним лет виделся с лордом Уортом не более трех раз, в силу чего избежал с ним распрей и по какой-то неведомой причине счел человеком, способным позаботиться о его детях в случае, если он умрет. Уорт был славным малым; сэр Джон вполне полагался на него в том, что он сумеет с толком распорядиться тем весьма значительным состоянием, которое он оставит детям, и мог не опасаться, будто он поживится за их счет. Сказано – сделано. На свет появилось завещание. О его содержании не подозревали ни Уорт, ни сами дети. Это, как вынуждена была признать мисс Тавернер, вполне соответствовало нраву сэра Джона, отличавшегося изрядным упрямством и самодурством.

Из задумчивости ее вывели тряска и грохот колес, вкатившихся на брусчатку. Подняв глаза, мисс Тавернер обнаружила, что они достигли Грантема.

После того как карета въехала в Грантем, форейторам пришлось резко снизить скорость, настолько сильным оказалось здешнее уличное движение и настолько многочисленные толпы запрудили тротуары, а также саму проезжую часть.

Повсюду царили суета и оживление, поэтому, когда вдали наконец показалась гостиница «Георг», величественное здание из красного кирпича, возведенное на главной улице, мисс Тавернер с удивлением обнаружила перед ним настоящее столпотворение экипажей, колясок, кабриолетов и фаэтонов.

– Что ж, – заметила она, – я рада, что по совету миссис Минсмен написала, чтобы заранее заказать нам комнаты. Я и представить себе не могла, что в Грантеме может царить подобное оживление.

Сэр Перегрин стряхнул с себя сонливость и, глядя в окошко, подался вперед.

– Да тут настоящая толкотня, – заметил он. – Должно быть, происходит нечто необычайное.

В следующий миг карета, свернув под арку во двор, остановилась. Здесь наблюдалась еще бо́льшая суета и все конюхи были чрезвычайно заняты, поэтому на протяжении нескольких минут ни один из них не только не подбежал к экипажу, но даже не подал виду, что вообще заметил его появление. Правда, какой-то мальчишка-форейтор, который стоял, небрежно привалившись к стене, при полном параде, с белым плащом на плечах и соломинкой в зубах, окинул-таки карету равнодушным взором. Но, поскольку в его обязанности не входило заниматься лошадьми либо обихаживать путешественников, то он не сделал даже попытки поспешить им на помощь.

Издав нетерпеливое восклицание, сэр Перегрин распахнул дверцу в передней части кареты и спрыгнул на землю, коротко бросив сестре, чтобы она оставалась на месте и ждала его возвращения. Широким шагом он направился к досужему форейтору, который при его приближении почтительно выпрямился и вынул соломинку изо рта. После недолгого совещания с мальчишкой сэр Перегрин поспешил вернуться к карете. Скука его моментально испарилась, а глаза засверкали возбуждением.

– Джудит! Нам несказанно повезло! Кулачный бой! Подумать только! Мы впервые оказались в Грантеме – и вдруг такая удача!

– Кулачный бой? – эхом откликнулась мисс Тавернер, брови которой недоуменно сошлись на переносице.

– Да, и еще какой! Чемпион – Том Крибб[4] – завтра будет драться с Молино[5], в каком-то местечке (я не разобрал, где именно) неподалеку отсюда. Хвала господу, что у тебя достало здравого смысла заказать наши комнаты заранее, потому что, говорят, в радиусе двадцати миль не найти свободной койки! Ну же, слезай, не будем терять времени, Джу!

Сообщение о том, что она прибыла в Грантем накануне боксерского поединка, едва ли могло доставить мисс Тавернер удовольствие. Но, прожив бо́льшую часть жизни в обществе отца и брата, равно как и привыкнув к бесконечным разговорам о боксе, в котором джентльмены не находили ничего предосудительного и даже с готовностью принимали участие, она смирилась с желанием Перегрина присутствовать на поединке. Сама же, естественно, предпочла бы оказаться где-нибудь в другом месте. Кулачные бои вызывали у нее одно лишь отвращение. И, хотя и речи не могло быть о том, чтобы она своими глазами наблюдала за подобным зрелищем, девушка прекрасно понимала: ей придется выслушать подробное описание схватки, да еще и оказаться единственной представительницей слабого пола в гостинице, битком набитой помешанными на спорте джентльменами всех мастей. Несмотря на это, она предприняла слабую попытку выразить протест, впрочем, без особого успеха.

– Но, Перри, подумай сам! Если бой состоится завтра, то есть в субботу, нам придется остаться здесь вплоть до понедельника, потому что ехать в воскресенье ты не захочешь. А ведь тебе прекрасно известно – мы рассчитывали оказаться в Лондоне уже завтра.

– Фу, да какое это имеет значение?! – воскликнул он. – Я не пожалею и сотни фунтов за удовольствие посмотреть этот бой! Вот что я тебе скажу: можешь осматривать свои римские развалины сколько влезет. Ты сама говорила – тебе этого очень хочется. Подумать только! Крибб и Молино! Ты же наверняка помнишь, как я рассказывал тебе о прошлогоднем бое. А уж как я жалел, что не видел его собственными глазами! Тридцать три раунда – и Мавр был повержен! Правда, говорят, сейчас он пребывает в куда лучшей форме. Драка будет знатной: уверен, ты бы не хотела, чтобы я пропустил ее! Ведь в прошлый раз их бой продолжался целых пятьдесят пять минут! Эти дьяволы достойны друг друга. Ну же, не упрямься, Джу!

Нет, конечно, мисс Тавернер ни за что не хотела лишать Перегрина удовольствия. Подхватив «Справочник путешественника» и свой ридикюль, она, опираясь на руку брата, сошла из кареты во двор.

Хозяин встретил их у входа в гостиницу, но, похоже, мог уделить им совсем немного времени. Столовая была уже переполнена, и не менее дюжины достойных джентльменов требовали его внимания. Комнаты? Да в его гостинице не найдется и свободного уголка, который не был бы заказан заранее. Он советует им сменить лошадей и отправиться на ночлег в Гритем или Стамфорд. Он, конечно, не берется утверждать, но, по его мнению, по эту сторону Норман-Кросс нет ни одной гостиницы, где имелись бы свободные номера. Ему очень жаль, однако они должны понять: возникли чрезвычайные обстоятельства, и все его комнаты были зарезервированы еще несколько дней тому.

Подобное положение вещей никоим образом не устраивало Джудит Тавернер, всю свою жизнь привыкшую повелевать.

– Здесь произошла какая-то ошибка, – заявила она холодным и решительным тоном. – Меня зовут мисс Тавернер. Вы должны были получить мое письмо еще неделю назад. Я требую две спальни, жилье для своей горничной и для камердинера моего брата, который прибудет вскоре, а также отдельную гостиную.

Хозяин в отчаянии всплеснул руками, было видно – властный вид девушки произвел на него некоторое впечатление. Поначалу он явно недооценил столь скромно одетую пару, однако упоминание о горничной и камердинере убедило его в том, что он имеет дело с особами знатными, коих не стоит оскорблять отказом. И владелец рассыпался в извинениях с объяснениями. Дескать, он надеется, что, учитывая обстоятельства, мисс Тавернер и сама не пожелает остановиться у него.



Джудит высокомерно приподняла брови.

– В самом деле? Предоставьте мне лично судить об этом. Я готова отказаться от отдельной гостиной, но прошу вас немедленно распорядиться насчет наших комнат.

– Это решительно невозможно, мадам! – возопил владелец. – Моя гостиница и так уже трещит по швам. Все до единой комнаты заняты! Мне придется отказать какому-либо джентльмену, чтобы разместить вас.

– В таком случае, сделайте это, – велела Джудит.

Хозяин метнул умоляющий взгляд на Перегрина.

– Вы же видите, сэр, я ровным счетом ничего не могу поделать. Мне действительно очень жаль, но помочь я ничем не могу, и общество у меня собралось не самое подходящее для леди.

– Джудит, похоже, нам и в самом деле лучше отправиться куда-нибудь еще, – рассудительно заявил Перегрин. – Может, в Стамфорд? Я все равно смогу попасть на бой и оттуда, и даже, если мы расположимся дальше.

– Ни в коем случае, – возразила Джудит. – Ты слышал, что сказал этот господин? Он уверен: по эту сторону Норман-Кросс не найдется ни одной свободной комнаты, и я не желаю искать ветра в поле. Наши комнаты были заказаны именно здесь, если произошла какая-то ошибка, то ее следует исправить, только и всего.

Ясный и звонкий голос девушки, судя по всему, достиг ушей нескольких человек, столпившихся у окна. Она удостоилась одного или двух любопытных взглядов. После недолгого колебания, мужчина, с самого начала не сводивший глаз с мисс Тавернер, пересек комнату и отвесил ей поклон.

– Прошу простить меня – я ни в коем случае не хотел бы навязываться, но, по-моему, произошла некая путаница. Я с удовольствием предоставлю свои комнаты в ваше распоряжение, сударыня, если вы окажете мне честь принять их.

На вид ему было где-то между двадцатью семью и тридцатью годами. Судя по его манерам, перед ней был джентльмен; одет изящно и модно, а внешность, хотя его и нельзя назвать писаным красавцем, оказалась достаточно приятной. Джудит присела перед ним в коротком реверансе.

– Вы очень добры, сэр, но не должны жертвовать своими комнатами ради двух незнакомцев.

Мужчина улыбнулся.

– Ничего подобного, сударыня. Мы просто обязаны уступить вам свои комнаты. У нас с моим другом, – он небрежно взмахнул рукой, словно указывая на кого-то из группы за своей спиной, – имеются знакомые в здешних краях, и мы с легкостью устроимся в Хангертон-Лодж. Я – хотя следует сказать «мы» – счастлив оказаться вам полезным.

Итак, ей ничего не оставалось, как поблагодарить его и принять предложение. Вновь поклонившись, он вернулся к своим друзьям. Хозяин, явно обрадованный тем, что неловкая ситуация благополучно разрешилась, пригласил их следовать за ним и поручил вновь прибывших заботам служанки. В самом скором времени они стали обладателями двух весьма приличных апартаментов на втором этаже. Теперь им оставалось лишь дождаться прибытия своего багажа.

Первым же делом мисс Тавернер решила узнать имя неведомого благодетеля, но к тому времени как она закончила следить за размещением собственного багажа и распорядилась установить в комнате раскладную кровать для своей горничной, тот уже покинул гостиницу. Хозяин не был с ним знаком: неизвестный джентльмен прибыл всего за несколько минут до их появления, раньше он здесь никогда не останавливался.

Джудит была разочарована, однако ей пришлось довольствоваться ничем. Разыскать в толпе, запрудившей Грантем, одного-единственного человека не представлялось возможным. Она вынуждена была признать, что он произвел на нее приятное впечатление. Ему нельзя было отказать в воспитании, равно как и в деликатности, с коей он уладил столь щекотливое дело, и то, что откланялся в нужный момент, лишний раз свидетельствовало в его пользу. Словом, она бы не отказалась свести с ним знакомство поближе.

Перегрин согласился – незнакомец повел себя как истый джентльмен, признал, что многим ему обязан, и заявил, что с радостью встретился бы с ним вновь где-нибудь в городе, хотя и счел маловероятной их встречу. Но сейчас юношу куда больше занимал вопрос о том, как добраться до места завтрашнего боя, который должен был состояться в Тислтон-Гэп, примерно в восьми с лишним милях к юго-востоку от Грантема. Следовало раздобыть средство передвижения; в карете он поехать не мог: это совершенно исключалось. Предстояло нанять бричку или кабриолет, поэтому еще до обеда он должен немедленно заняться поисками.

Было уже четыре пополудни, а мисс Тавернер не привыкла к светскому распорядку дня. Сэр Перегрин, похлопав ее по плечу, сказал, что она отобедает немедля, причем в своей комнате – там ей будет удобнее.

Она презрительно скривила губы.

– Дорогой мой, ты напрасно меня ни в грош не ставишь.

– Но ты же не можешь обедать в столовой, – уверил он сестру. – Я – другое дело, однако о тебе не может быть и речи.

– Ступай и раздобудь для себя коляску, – напутствовала его Джудит, чувствуя одновременно изумление и раздражение.

Перегрин не стал испытывать судьбу, моментально исчезнув, а вернулся только после пяти пополудни, зато в приподнятом настроении, окрыленный успехом. Коляски он не нашел – как и любого иного экипажа, достойного джентльмена, но узнал о том, что у одного фермера имеется в наличии двуколка – жуткая развалина, на которой не осталось и дюйма краски, однако на ходу, – и немедленно помчался к нему заключать сделку. Короче говоря, домой он прикатил уже на ней и теперь готов был совершить то, что должен сделать брат для сестры, жаждущей развлечений, а именно: отвезти ее к развалинам замка или куда еще она пожелает. Обед? О, какие пустяки: он-де перехватил жесткий говяжий стейк в столовой, так что теперь намерен полностью предоставить себя в ее распоряжение.

Мисс Тавернер склонялась к мысли, что сейчас, когда город буквально кишит разгоряченными мужчинами, настал не самый подходящий момент для экспедиции, но ей уже настолько опротивело сидеть в четырех стенах своей комнаты, что она с радостью согласилась.

При ближайшем рассмотрении двуколка оказалась не столь ужасной, какой ее живописал Перегрин, но тем не менее и впрямь оставляла желать лучшего. Мисс Тавернер, глядя на нее, поморщилась.

– Мой дорогой Перри, я предпочту пройтись пешком!

– Пешком? Проклятье, с меня довольно этого счастья! Я и так уже протопал, наверное, целую милю. Не вредничай, Джу! Будь моя воля, я ни за что не выбрал бы ее, но здесь нас никто не знает.

– В таком случае, вожжи возьму я, – предложила она.

Однако об этом, разумеется, не могло быть и речи. Если она полагает, будто умеет управлять двуколкой лучше него, то изрядно ошибается. Да и лошадь им досталась отнюдь не смирная, а тугоуздая – с такой леди никак не справиться.

Вниз по главной улице двуколка спустилась медленным ходом, но, оказавшись за пределами города, сэр Перегрин отпустил вожжи, и повозка понеслась вперед с пугающей скоростью, не очень красиво подскакивая на неровностях дороги и опасно кренясь на поворотах.

– Перри, это невыносимо, – наконец не выдержала Джудит. – У меня уже зубы лязгают! Этак ты налетишь на кого-нибудь. Умоляю, не забывай, что ты должен довезти меня до развалин римского замка! И мне почему-то кажется, ты свернул не на ту дорогу, что нужно.

– Ох, я совсем забыл об этом чертовом замке! – с горечью произнес Перри. – Я собирался посмотреть, по какой дороге мне предстоит ехать завтра – имею в виду, Тислтон-Гэп. Ладно-ладно, сейчас развернусь, и мы поедем назад!

С этими словами он натянул вожжи, не обращая внимания на узость дороги в том месте и близость очень крутого поворота.

– Господи боже, что еще ты намерен выкинуть? – воскликнула Джудит. – А если кто-нибудь сейчас выедет из-за поворота? Прошу тебя, передай мне вожжи!

Но было уже поздно. Перегрин развернул двуколку поперек дороги и, отвлекшись на сестру, мог запросто опрокинуть их в канаву. Джудит, услыхав приближающийся топот копыт, потянулась к вожжам.

Из-за поворота с головокружительной скоростью вылетела карета, запряженная четверкой лошадей. Она стремительно приближалась; еще миг – и карета врежется в них. Казалось, избежать столкновения было уже невозможно. Перегрин, ругаясь сквозь зубы, попытался развернуть лошадь; Джудит же затаила дыхание и поняла, что не может пошевелиться. Перед глазами возникло кошмарное зрелище великолепной четверки гнедых, в грохоте копыт летящих прямо на нее, и чьей-то управляющей ими прямой фигуры в пальто с пышной пелериной. Еще миг – и они пронеслись мимо. Каким-то чудом гнедые отвернули в сторону; крыло коляски лишь краем зацепило колеса двуколки, и четверка резко остановилась.

Испуг от удара, который, по правде говоря, оказался не более чем скользящей царапиной, заставил фермерскую кобылку понести, а в следующее мгновение колесо двуколки угодило в неглубокую канаву, так что мисс Тавернер едва не вылетела со своего места.

Она выпрямилась, понимая, что шляпка ее сбилась набок и сама она пребывает в крайне растрепанных чувствах, и вдруг заметила – джентльмен в открытой коляске сохраняет великолепное спокойствие, легко и невозмутимо удерживая своих лошадей. Мисс Тавернер повернулась к нему, и в этот момент он заговорил, обращаясь не к ней, а к коротышке – ливрейному груму, сидевшему позади него.

– Убери их с дороги, Генри, да поживее, – сказал джентльмен.

Мисс Тавернер могла бы простить ему возмущение, упреки, даже ругательства. Искушение было велико; ее саму так и подмывало надрать Перегрину уши. Но спокойное безразличие незнакомца уязвило ее до глубины души, и гнев девушки тут же, вопреки здравому смыслу, обратился на него. Манеры и поведение джентльмена пробудили в ней глубокое отвращение. С самого первого взгляда на него она поняла: он ей отвратителен. А теперь, когда мисс Тавернер представилась возможность рассмотреть его внимательнее, девушка убедилась, что антипатия ее лишь усилилась.

Он был воплощением изысканного денди. Касторовая[6] шляпа ловко сидела на его черных кудрях, искусно приведенных в некое подобие беспорядка; шейный платок из накрахмаленного муслина поддерживал подбородок каскадом безупречных складок; пальто из тускло-коричневой шерстяной ткани украшали никак не менее пятнадцати воротников-пелерин и двойной ряд серебряных пуговиц. Мисс Тавернер вынуждена была признать – он чрезвычайно привлекателен, но при этом без труда убедила себя: весь его вид вызывает в ней отвращение и даже презрение. На лице его читалось большое самомнение, а глаза, иронично разглядывающие девушку из-под устало полуопущенных век, оказались самыми холодными, какие ей когда-либо доводилось видеть. На ее вкус, нос у него был чересчур прямой. Рот имел правильную форму, но губы показались ей слишком тонкими, и она даже решила, что они кривятся в злорадной усмешке.

Но хуже всего была утонченная томность незнакомца. Казалось, его не интересует ничто на свете, включая и то, что всего мгновение назад он ловко избежал несчастного случая, не говоря уже о плачевном положении, в которое попала двуколка. С лошадьми он обращался превосходно; похоже, в руках, элегантно прикрытых кожаными перчатками, с показной небрежностью державших вожжи, таилась неожиданная сила. Но, ради всего святого, для чего ему понадобилось напускать на себя этот вызывающий щегольской вид?

Когда ливрейный грум проворно спрыгнул на дорогу, раздражение мисс Тавернер вылилось в короткую и разгневанную речь:

– Мы не нуждаемся в вашей помощи! Прошу вас, поезжайте дальше, сэр!

По ней скользнул взгляд холодных глаз. Их выражение вновь заставило ее особенно остро ощутить все убожество двуколки, собственного платья деревенского покроя и той общей картины, которую они должны были являть с Перегрином.

– Я бы с радостью поехал дальше, моя красавица, – произнес джентльмен в коляске, – но эта ваша неуправляемая кобыла, как вы могли бы заметить и сами, загораживает мне дорогу.

Мисс Тавернер совсем не привыкла, чтобы к ней обращались подобным образом, поэтому ее настроение отнюдь не улучшилось. Фермерская лошадь, испуганно пытающаяся вытащить двуколку из канавы, действительно билась в постромках прямо посреди дороги, но, если бы Перегрин, вместо того чтобы хлестать ее по крупу, подошел к ней спереди и взял под уздцы, все было бы в порядке. Тем временем грум, остролицый и внешне ничем не примечательный коротышка неопределенного возраста, обряженный в изящную желто-голубую ливрею, приготовился взять дело в собственные руки. Мисс Тавернер, будучи не в силах и далее выносить унижение, вспылила:

– Сэр, я уже сообщила вам, что мы не нуждаемся в вашей помощи! Слезай, Перри! И передай мне вожжи!

– У меня нет ни малейшего намерения предлагать вам свою помощь, – невозмутимо ответил утонченный джентльмен, высокомерно приподняв брови. – Сейчас вы увидите, что Генри вполне способен расчистить дорогу для меня.

Между тем грум и впрямь подошел к лошади. Взяв вожжи чуть повыше мундштука, он принялся успокаивать бедное животное, в чем вскоре преуспел, и двуколка, выехав из канавы, остановилась на обочине дороги.

– Видите, это было нетрудно, – продолжал джентльмен тем же ненавистным голосом.

Перегрин, до сего момента не принимавший участия в дискуссии из-за того, что был слишком занят попытками успокоить свою лошадь, сердито бросил:

– Я прекрасно сознаю – вся вина лежит на мне, сэр! Полностью!

– Мы все это понимаем, – дружески отозвался незнакомец. – Только глупец мог попытаться развернуть свой экипаж на таком участке дороги. Долго мне еще ждать, Генри?

– Я уже сказал, что признаю свою вину, – вспыхнув, произнес Перегрин, – и приношу свои извинения! Но позволю себе заметить вам, сэр, вы мчались с непозволительной скоростью!

Однако тут его несколько неожиданно прервал повернувшийся к нему грум, лицо которого вдруг стало рассерженным; он заявил с резким акцентом кокни[7]:

– Заткнулся бы ты, малец! Он – лучший наездник во всей стране, верно тебе говорю, причем я вовсе не позабыл и сэра Джона Лейда! Из нынешних господ ему никто и в подметки не годится. В упряжке у нас – чистокровные гнедые, которые ходят как шелковые, а если никто из коренников не растянул себе сухожилие, так твоей вины в том нет!

Джентльмен в коляске негромко рассмеялся.

– Верно подмечено, Генри, как, впрочем, и то, что ты по-прежнему заставляешь меня ждать.

– Видит бог, хозяин, уже бегу! – поторопился ответить грум, забираясь на облучок.

Перегрин, немного придя в себя после сокрушительной отповеди слуги, процедил сквозь зубы:

– Мы еще встретимся, сэр, обещаю вам!

– В самом деле? – отозвался джентльмен в коляске. – Надеюсь, вы ошибаетесь.

Казалось, экипаж буквально прыгнул вперед, а еще через минуту и вовсе скрылся из глаз.

– Это чудовищно! – в сердцах воскликнула Джудит. – Просто неслыханно!

Глава 2

Для того, кто привык к ночной тиши сельской местности, заснуть в гостинице «Георг» в Грантеме накануне боя было решительно невозможно. Звуки шумного застолья долетали в спальню мисс Тавернер из обеденной залы внизу чуть ли не до самого рассвета; спала она урывками, вновь и вновь просыпаясь от раскатов громкого смеха на первом этаже, либо голосов на улице у себя под окном, либо же поспешных шагов под дверью. Только после двух часов ночи гуляки постепенно угомонились, и она забылась тревожным сном, нарушил который тройной рев рога, прозвучавший в двадцать три минуты восьмого утра.


Мисс Тавернер испуганно села в постели.

– Господи милосердный, что еще на этот раз?

Ее горничная, тоже разбуженная внезапной суетой, выскользнула из раскладной кровати и подбежала к окну, опасливо глядя на улицу в щелочку между занавесками. Своей госпоже она сообщила, что это всего лишь прибыл почтовый дилижанс из Эдинбурга, после чего задержалась у окна еще немного, сдавленно хихикая при виде сонных пассажиров в ночных колпаках, выходящих из него, чтобы позавтракать в гостинице. Мисс Тавернер, которую эти новости ничуть не заинтересовали, откинулась было обратно на подушки, но вскоре обнаружила, что недолгое ночное затишье закончилось. Гостиница пробудилась окончательно, и внизу уже начиналась дневная суета. Очень скоро девушка, отказавшись от безуспешных попыток вновь заснуть, встала.

Около девяти утра в дверь ее спальни постучал Перегрин. Ей лучше поскорее сойти к завтраку; ему настоятельно советовали выехать в Тислтон-Гэп пораньше, если он хочет занять хорошее место, так что он попросту не может терять времени.

Она сошла вместе с ним в обеденный зал. Там было всего несколько гостей, поскольку пассажиры почтового дилижанса из Эдинбурга уже благополучно отправились в путь на юг, а поклонники спорта, что так шумно кутили здесь минувшей ночью, очевидно, предпочитали завтракать, уединившись в собственных комнатах.

Как она и предполагала, давеча вечером Перегрин недурно погулял в компании. Он свел знакомство с несколькими славными молодыми людьми, имена которых, правда, затруднился бы вспомнить, и раздавил с ними бутылочку. Разговор шел о предстоящем бое, да и сейчас ее брат не мог говорить ни о чем ином. Сам он будет болеть за чемпиона: Джудит наверняка помнит, что его тренировал капитан Барклай[8] из… из… из Ури или какого-нибудь другого местечка со столь же заковыристым названием, но это неважно. Во всяком случае, именно он придумал и организовал соревнования по спортивной ходьбе – она наверняка слышала о нем. Говорят, он заставил Крибба сбросить вес до тринадцати стоунов[9] шести фунтов. Крибб пребывает в отличной форме; насчет Мавра сказать ничего нельзя, хотя тот вроде и моложе Крибба на четыре года. А чемпиону должно исполниться уже тридцать. Перегрин болтал без умолку, пока Джудит расправлялась с завтраком, по мере необходимости вставляя «да» или «нет».



Он не терзался угрызениями совести оттого, что оставляет ее одну на все утро: город опустеет, и она вполне может прогуляться пешком, не нарушая приличий; можно даже не брать с собой горничную.

Вскоре после завтрака он умчался, сунув в один карман сверток с бутербродами, а в другой – бутылку. Дорогу нашел без труда: для этого достаточно было двигаться в общем потоке, растянувшемся на добрых восемь миль. Все дружно направлялись в Тислтон-Гэп, воспользовавшись для этой цели всевозможными средствами передвижения, начиная от громоздких и неуклюжих карет и заканчивая фермерскими телегами. Те же, кому не удалось вымолить или купить местечко в экипаже, шли пешком.

В силу обстоятельств процессия двигалась медленно, но вот наконец вдали показалось место боя – скошенное поле неподалеку от Краун-Пойнт. Похоже, оно уже до отказа заполнено зрителями. В самой его середине несколько человек в поте лица возводили двадцатипятифутовый помост.

Перегрину указали участок, где выстроились экипажи благородных господ, и он постарался занять место как можно ближе к рингу. До начала боя оставалось еще некоторое время, но ничто не могло испортить ему настроения, и он с интересом принялся наблюдать за постоянно увеличивающейся толпой. Сперва компания выглядела грубоватой, однако ближе к полудню количество карет превысило число телег. Единственным, что омрачало радость Перегрина, было отсутствие знакомых среди состоятельных спортивных болельщиков, окружавших его со всех сторон, непритязательный вид нанятой им двуколки да наличие у его собственного пальто всего лишь трех пелерин. Эти неприятности омрачали ему удовольствие, но он тут же забыл о них, когда кто-то рядом с ним воскликнул:

– А вот и сам Джексон[10]!

Одиночество, двуколка и пальто тотчас же отошли на второй план: это же сам Джентльмен Джексон, бывший чемпион, а теперь самый знаменитый тренер по боксу в Англии!

Он направлялся к рингу в сопровождении еще одного мужчины. Вот запрыгнул на помост, и толпа разразилась приветственными криками, на которые он ответил улыбкой и добродушным взмахом руки.

Внешность его никак нельзя было назвать располагающей; лоб был слишком узким, нос и губы выглядели мясистыми и грубоватыми, а уши торчали едва ли не перпендикулярно голове. Но глаза у него были особенными, ясными и проницательными, а фигура, хотя ему уже перевалило за сорок, все еще оставалась подтянутой и стройной. Руки у него казались маленькими, а с его лодыжек, которые, по слухам, были растянутыми, снимали слепки. Одет он был хорошо и дорого, но не броско и держался с подобающей скромностью.

Вскоре он покинул ринг и заговорил о чем-то с рыжеволосым мужчиной в тильбюри, стоявшим рядом с двуколкой Перегрина. Его тут же окликнула парочка молодых бездельников, посыпались шутки, зазвучал смех, и Перегрину отчаянно захотелось присоединиться к ним. Однако юноша надеялся, что пройдет совсем немного времени и он уже сам будет предлагать пари на то, что в следующем спарринге пробьет защиту Джексона. И тот, без сомнения, откажется принимать ставки, как отказался сейчас, добродушной улыбкой и необидным взмахом руки давая понять, что это будет грабеж чистой воды. Поскольку все, даже сэр Перегрин Тавернер, никогда прежде и близко не бывавший в Лондоне, знали: ни один из его учеников так и не сподобился попасть в Джексона, если на то не было его собственного желания.

Через несколько минут Джексон вернулся к группе мужчин подле ринга, потому что вскоре ему предстояло исполнять обязанности рефери; вдобавок на него, как обычно, была возложена ответственность за большинство приготовлений. Перегрин не сводил с него глаз, явственно представляя, как в ближайшее время и сам будет брать уроки кулачного боя в его знаменитой боксерской школе под номером 13 на Бонд-стрит, и не заметил появления кареты, запряженной четверкой лошадей, которая, протиснувшись сквозь толпу, остановилась прямо рядом с ним.

Раздался чей-то голос:

– Крахмал – замечательное изобретение человечества, но всему надо знать меру, Вустер! Я полагал, Джордж намекнул вам об этом?

Голос прозвучал негромко и с обманчивой мягкостью, однако Перегрин, подпрыгнув словно ужаленный, резко обернулся. Говорил джентльмен, управлявший упряжкой чистокровных гнедых, тот самый, в пальто с пятнадцатью пелеринами. Он обращался к франту с чудовищно высоким воротником в шейном платке, который, покраснев, заявил:

– О, идите к черту, Джулиан!

И надо же такому случиться, что порывистое движение Перегрина заставило его непроизвольно натянуть вожжи, отчего фермерская кобылка попятилась. Юноша моментально остановил ее, но не раньше, чем левое крыло его двуколки со скрежетом зацепило правое крыло кареты. В отчаянии он готов был громко выругаться.

Джентльмен в коляске обернулся, и брови его в страдальческом изумлении взлетели ко лбу.

– Многоуважаемый сэр, – начал было он и умолк. Изумление сменилось обреченностью. – Я должен был и сам догадаться, – сокрушенно пробормотал он. – В конце концов, вы ведь говорили, что наша встреча давеча не последняя, не так ли?

Слова эти прозвучали негромко, но Перегрину, зардевшемуся от досады, показалось, будто глаза всех присутствующих устремлены на него. Во всяком случае, джентльмен с высоким воротником подался вперед, чтобы взглянуть на него через разделявшую их карету. Юноша выпалил:

– Это всего лишь царапина! Я старался избежать столкновения, но не мог ничего поделать!

– Да, именно это я и имею в виду, – вздохнул его мучитель. – Я совершенно уверен, что не могли.

Залившись краской стыда до корней волос, Перегрин заявил:

– Можете не беспокоиться, сэр! Уверяю вас, это место мне больше не нравится!

– В чем дело? Чем вам не угодил сей юноша, Джулиан? – с любопытством осведомился лорд Вустер. – Кто это вообще такой?

– Один мой знакомый, – ответил джентльмен в коляске. – Незваный, но чертовски навязчивый.

Перегрин крепко ухватил вожжи руками, которым явно недоставало твердости; он мог не найти другого места, но и оставаться здесь тоже не собирался.

– Я избавлю вас от своего присутствия, сэр!

– Благодарю вас, – пробормотал его собеседник и слабо улыбнулся.

Двуколка, благополучно выбравшись из столпотворения экипажей, с необычайной осторожностью двинулась прочь. К этому времени в первом ряду не осталось ни единого свободного места, в которое могла бы втиснуться его повозка, и, проехав вдоль всего строя, Перегрин уже начал жалеть о своем поспешном решении. Но, едва только он собрался повернуть налево, чтобы обогнуть собравшихся сзади, как его добродушно окликнул молодой джентльмен в изящном двухколесном экипаже, заявив, что готов чуть ближе придвинуться к карете справа от себя, дабы освободить место для двуколки.

Перегрин с благодарностью принял его предложение и, после недолгих маневров, сопровождавшихся протестами группы мужчин, расположившихся на крыше кареты, занял освободившееся место.

Молодой человек, владелец двухколесного экипажа, оказался личностью вполне дружелюбной. Круглолицый, улыбчивый, с плутовскими искорками в глазах, он был одет в синий однобортный сюртук с длинной талией, голубой жилет в желтую полоску шириной в добрый дюйм, плисовые панталоны с завязками и розетками под коленями, короткие сапожки с очень высокими отворотами. На нем был также потрясающий шейный платок из белого муслина в черную крапинку. На плечи он накинул пальто из грубой белой шерсти, небрежно распахнутое спереди, с двумя рядами карманов, синим носовым платком в белый горошек, бесчисленными пелеринами и огромной бутоньеркой.

Убедившись в том, что Перегрин, несмотря на свое старомодное платье и непритязательную двуколку, отнюдь не похож на деревенского простофилю, он завел с ним разговор, из которого вскоре выяснилось, что зовут его Генри Фитцджон, обитает он на Корк-стрит, недавно окончил Оксфорд и прибыл в Тислтон-Гэп, дабы присоединиться к компании друзей. Однако, то ли потому, что они еще не явились, то ли оттого, что в слишком плотной толпе сложно обнаружить их точное местонахождение, он разминулся с ними, вследствие чего вынужден был найти себе местечко самостоятельно либо же вовсе не увидеть боя. Его платье выдавало в нем принадлежность к «Клубу четырех коней», членом которого, как он наивно сообщил Перегрину, его избрали в нынешнем году.

Он поставил на чемпиона, будучи уверенным – тот выиграет сегодняшний поединок. Узнав же, что Перегрин и в глаза его не видел – как, впрочем, и остальных знаменитостей, собравшихся здесь, – он взял на себя труд обратить на них внимание нового знакомого. Вон там, у самого ринга, вместе с полковником Харви Эштоном стоит Беркли Крейвен, один из организаторов сегодняшнего действа. Эштон входит в число близких друзей герцога Йорка, равно как является большим любителем и покровителем бокса. А видит ли Перегрин вон того полноватого мужчину с искривленным плечом, который подошел к Джексону? Это же лорд Сефтон, отличный малый! А вон там, справа, капитан Барклай разговаривает с сэром Уоткином Уильямсом Уинном, про которого говорят, будто он не пропускает ни одного боя. Мистер Фитцджон полагал, что сегодня здесь не будет никого из герцогов королевской крови; во всяком случае, он их не видел, хотя, по слухам, сюда обещал пожаловать сам Старина Морской Волк – ну как же, Кларенс, разумеется.

Перегрин жадно впитывал эти сведения, чувствуя себя жалким и невежественным. В Йоркшире он знал всех и все знали его, однако теперь ему стало очевидно, что в лондонском обществе все обстоит несколько иначе. Поместье Беверли-Холл, а также состояние Тавернеров ничего не значили; здесь он был всего лишь никому не известным провинциалом.

Мистер Фитцджон извлек из кармана огромные часы-луковицу и с важным видом посмотрел на них.

– Уже начало первого, – сообщил он. – Если магистрат пронюхает о бое и вознамерится остановить его, то поднимется изрядный гвалт!

Но в это самое мгновение раздались приветственные крики, перемежаемые оскорбительным свистом и улюлюканьем, и на ринг поднялся Том Молино в сопровождении своих секундантов, Билла Ричмонда по кличке Черный ужас и Билла Гиббонса, спортивного арбитра.

– А он выглядит сильным малым, – заметил Перегрин, с тревогой разглядывая фигуру негра, точнее, то, что ему удалось увидеть в складках его просторного пальто.

– Весит примерно между тринадцатью и четырнадцатью стоунами, – со знанием дела заявил мистер Фитцджон. – Говорят, он часто выходит из себя. Вас не было на бое в прошлом году? Нет, конечно же, не было – я забыл. Словом, все оказалось плохо, очень плохо. Толпа освистала его. Не знаю почему, ведь никто не оскорблял Ричмонда, а он тоже чернокожий. Полагаю, потому, что все хотели победы Крибба. Но выглядело происходящее не очень красиво, поэтому негр решил, что с ним обошлись несправедливо, хотя все это, разумеется, – чепуха на постном масле. Крибб намного сильнее его, он вообще лучший боксер из тех, кого я когда-либо видел.

– А вам, случайно, не доводилось видеть Белчера[11]? – осведомился Перегрин.

– В общем, нет, – с сожалением признал мистер Фитцджон. – Я тогда был еще совсем маленьким, хотя мне и посчастливилось побывать на его последнем бое пару лет назад, когда его побил Крибб. Но не могу сказать, что сожалею о том, будто что-то пропустил. Говорят, он тогда окончательно сдал, да и, кроме того, у него проблема с глазами – он ведь, знаете ли, одноглазый. Хотя мой отец уверяет, что в свое время ни один боксер не мог с ним сравниться. Я всегда вспоминаю историю отца о том, как он побывал в Уимблдоне, когда Белчер в пятом раунде уложил Гэмбла. Бой продолжался всего-то семь минут, а посмотреть его собралось двадцать тысяч зрителей. Отец рассказывал мне, что неподалеку от ринга стояла виселица, и они то и дело слышали, как скрипят цепи, на которых висел Джерри Абершоу, когда его раскачивал ветер. Ага, похоже, сейчас наконец-то начнется самое интересное! Вон старина Гиббонс привязывает полотнища цветов своего бойца к канатам. Малиновый и оранжевый, видите? Крибб же по-прежнему предпочитает синий. Ха, а вот и Джон Гулли! Должно быть, Крибб уже прибыл! Кто же его секундант, хотел бы я знать? Ну все, сейчас начнут бросать шляпы на ринг. Прошлую ночь Крибб провел в «Синем буйволе» в Уитем-Коммон, а Молино, как мне представляется, остановился в «Таране». Не понимаю, почему они опаздывают. Боже, слышите эти вопли? Это наверняка Крибб! Да, вот и он! С ним Джо Уорд. Должно быть, он и есть его секундант. А выглядит он отлично, вы не находите? Я поставил на него пятьсот фунтов и еще столько же – на то, что первый нокдаун окажется за ним. Но, увы, он очень медлителен. Этого нельзя отрицать. Зато вынослив невероятно и ничего не боится.

Вот шляпа чемпиона полетела на ринг, и он сам полез вслед за ней под канаты, отвечая широкой улыбкой и взмахом руки на восторженный рев, которым приветствовали его зрители. Он был на полтора дюйма выше Мавра, плотный и тяжеловесный, но двигающийся проворно и стремительно. Он и впрямь выглядел так, словно пребывал в отличной физической форме, однако и Молино, сбросивший наконец свое просторное пальто, не отставал от него. У Мавра были очень длинные руки, перевитые тугими узлами мускулов. Он являлся сильным противником, однако ставки между тем неизменно оставались на уровне трех к одному в пользу Крибба.

Еще через несколько мгновений секунданты и ассистенты покинули ринг, и ровно в восемнадцать минут пополудни (что подтвердил мистер Фитцджон, бросив взгляд на свои часы) поединок начался.

Примерно минуту оба мужчины осторожно кружили по рингу, после чего Крибб атаковал противника с правой и левой рук, а Молино ответил прямым в голову, и последовал быстрый обмен ударами. Чемпион попал сопернику в горло, Молино упал.

– Пока что идет равная борьба, – с видом знатока отметил мистер Фитцджон. – Оба работают на публику, и не более того. Впрочем, Крибб всегда начинает медленно. Зато его высокая стойка хороша, не правда ли?

После начала второго раунда у чемпиона оказались разбиты губы, потекла первая кровь, и вновь последовал быстрый обмен ударами. Крибб нанес отличный апперкот с правой руки; Молино молниеносно ответил прямым в голову с левой, и боксеры сблизились, продолжая осыпать друг друга ударами. Вот они вошли в клинч, и после недолгой яростной борьбы Мавр захватил руку и туловище Крибба, опрокинув того на ринг.

Мистер Фитцджон, в возбуждении вскочивший на ноги, вновь опустился на место, не заметив ничего необычного. Перегрин, видя, что правый глаз чемпиона совершенно заплыл после ожесточенного обмена ударами, не мог отделаться от чувства, будто Молино начинает брать верх. Кулачищи у него были огромные, сила удара просто потрясала, он дрался жестоко и яростно, к тому же и двигался быстрее Крибба.

Третий раунд начался с легкой потасовки, а затем Крибб пошел в атаку и нанес двойной удар по корпусу противника, отчего Молино отбросило назад. Толпа взревела, но Мавр устоял на ногах и вновь ринулся в бой. Примерно полторы минуты продолжался обмен яростными ударами, после чего соперники вновь вошли в клинч, и Молино опять свалил Крибба на помост.

– Мавр победит! – вскричал Перегрин. – Он дерется как лев! Ставлю два пони[12] к одному на победу Мавра!

– Принимаю! – немедленно согласился мистер Фитцджон, хотя в голосе и лице его уже ощущалась некоторая неуверенность.

В четвертом раунде Молино продолжал атаковать своего соперника в голову, пуская в ход финты, и лицо Крибба вновь окрасилось кровью. Мистер Фитцджон занервничал, поскольку уже оба глаза чемпиона оказались подбитыми. Но и сам Молино, похоже, начал выдыхаться: его широченная грудь судорожно вздымалась, а по телу градом катился пот. Чемпион же невозмутимо улыбался, однако к концу раунда вновь оказался на ковре ринга.

Перегрин уже нисколько не сомневался в победе чернокожего боксера и потому не мог взять в толк, почему ставки на уровне семи к четырем шли по-прежнему в пользу Крибба.

– Ха, да Крибб еще и не начинал! – энергично воскликнул мистер Фитцджон. – А Мавр выглядит ничем не лучше ленты на шляпе полицейского.

– Да ты только посмотри на лицо Крибба! – парировал Перегрин.

– Проклятье, ну и что с того, что чернокожий раскупорил бутылку[13]? Он все время целится в голову. Ты лучше обрати внимание, как к нему подбирается Крибб, вот что я тебе скажу. Он еще раскатает этого парня в тонкий блин, помяни мое слово, хотя не стану отрицать, этот Мавр дерется недурно.

Оба боксера изрядно поколошматили друг друга в следующем раунде, но Молино вновь выглядел лучше. Крибб упал, и громкий стон разочарования прокатился над толпой. Раздались крики:

– Фол! Нарушение!

На несколько минут даже показалось, что зрители ринутся штурмовать ринг[14].

– Думаю, Мавр ударил его, когда тот уже падал, – высказал свое просвещенное мнение мистер Фитцджон. – Скорее всего, так и было. Ты же видел, Джексон не вмешался; так что удар был честным, иначе он бы остановил бой.

Шум стих, когда начался шестой раунд и боксеры вышли в центр ринга. Теперь уже всем стало очевидно: Молино дышит тяжело и с трудом. А вот Крибб, казалось, ни чуточки не утратил жизнерадостности. Он легко уклонился от довольно-таки неуклюжих хуков слева и справа и влепил мощный удар в корпус. Молино сумел заблокировать его, но тут же пропустил сильнейший тычок в шею. Он устоял на ногах, однако было видно – силы его на исходе.

– Ну, что я тебе говорил? – вскричал мистер Фитцджон. – Чтоб меня разорвало, да Мавр уже готов! Он едва держится! Сейчас Крибб его прикончит!

Последний удар, кажется, и впрямь потряс Мавра. Он бесцельно месил кулаками воздух, норовя войти в клинч и танцуя по рингу, а зрители, выглядевшие попроще остальных, сопроводили его поведение оскорбительными выкриками и свистом. Крибб гонял его по рингу, пока наконец не уложил на ковер дальним ударом.

Ставки поднялись до пяти против одного, и мистер Фитцджон принялся нетерпеливо ерзать на сиденье.

– В следующем раунде все будет кончено! – провозгласил он. – Мавр проигрывает по всем статьям!

Выяснилось, однако, что он ошибался. Молино встал на ноги до окончания отсчета и бросился в атаку, сумев нанести два хука. Крибб же отвечал ему прямыми ударами в горло, отступая после каждого. Мавр промахнулся и упал, но мистер Фитцджон не мог сказать, от чего именно – усталости или же того, что пропустил встречный хук.

Ричмонд вновь привел Молино в чувство. Тот храбро ринулся в наступление, однако со зрением у него были явные нелады – он никак не мог правильно оценить дистанцию. Крибб делал с ним все, что хотел, обрушивая на его голову град ударов и безжалостно избивая противника до тех пор, пока тот не простерся на ковре ринга.

– Ломбард-Стрит[15] против апельсина! – завопил мистер Фитцджон. – Нет, ты только посмотри, как трудятся над ним Ричмонд и Билл Гиббонс, но я думаю, он готов… О нет! Боже, он встает на ноги! Черт меня подери, да у этого малого чугунная башка, кто бы что ни говорил! Но он уже наполовину труп, Тавернер. Удивительно, почему Ричмонд до сих пор не выбросил полотенце… Эй, вот и все! Он его прикончил! Какой левый! Наверняка сломал ему челюсть!

Мавр рухнул как подкошенный. Его, явно потерявшего сознание, уволокли в угол, и казалось невероятным, что он сможет прийти в себя за полминуты. Но Крибб, который, несмотря на изуродованное лицо, похоже, ничуть не утратил расположения духа, не воспользовался представившимся шансом, зато изрядно повеселил толпу, станцевав матросский танец.

Молино оттолкнулся от колена своего секунданта, однако было очевидно: он не в состоянии больше драться. Правда, предпринял еще одну попытку броситься в атаку, но почти сразу же упал.

– Похоже, Крибб действительно сломал ему челюсть, – заметил мистер Фитцджон, пристально наблюдавший за Мавром. – Проклятье, он готов! Все, Ричмонду пора выбрасывать полотенце. Это уже не спорт, а избиение! Боже, смотри, он опять поднялся! Ну и силен же этот малый! Нет, вот теперь все! Им уже не удастся поднять его на ноги. Ага, вот видишь – Ричмонд знает свое дело! Он собирается выбросить полотенце. – И мистер Фитцджон присоединил свой голос к радостным крикам толпы.

А на ринге чемпион вместе со своим секундантом Гулли принялись отплясывать в честь победы шотландский рил[16]. Перегрин, следуя примеру мистера Фитцджона, вскочил на ноги, размахивая шляпой, и заорал от избытка эмоций, после чего опустился на сиденье: только что он стал свидетелем великолепного боя. Причем его радость ничуть не омрачало осознание того, что он проиграл изрядную сумму. Юноша обменялся визитными карточками с мистером Фитцджоном, выслушал несколько ценных советов от сего осведомленного молодого человека насчет гостиницы, в которой ему лучше остановиться в Лондоне, пообещал при первой же возможности заглянуть на Корк-стрит, дабы уплатить долг, после чего расстался с ним в приятном убеждении: отныне у него имеется, по крайней мере, один знакомый в Лондоне.

Глава 3

Мисс Тавернер провела приятное утро, гуляя по городу. Он был почти пуст, и это обстоятельство вкупе с хорошей погодой подвигло ее вновь отправиться на променад после легкого обеда с пирожными и вином. В «Георге» делать ей было решительно нечего, кроме как сидеть у окна своей спальни и ждать возвращения Перегрина, а подобная перспектива не слишком-то прельщала девушку. Прогулка по городу ничуть ее не утомила. От гостиничной служанки она узнала, что церковь в Грейт-Понтон, расположенная всего в трех милях от Грантема, заслуживает того, чтобы взглянуть на нее. Мисс Тавернер решила отправиться туда с визитом и вышла в путь незадолго до полудня, отказавшись от услуг собственной горничной, которая вызвалась было сопровождать ее.


Прогулка доставила Джудит удовольствие, а крутой подъем по тракту в крошечную деревушку Грейт-Понтон сполна вознаградил ее за потраченные силы. Глазам девушки предстал чудесный деревенский пейзаж, и, пройдя несколько шагов по боковой тропинке, она оказалась у церкви, являвшей собой симпатичный образчик позднего перпендикулярного периода[17], с его церковной колокольней, имевшей зубчатую стену наверху и забавный флюгер в форме скрипки на одном из ее шпилей. Поскольку расспросить об истории этой необычной вертушки ей было некого, девушка осмотрела церковь, отдохнула немного на скамье снаружи и отправилась в обратный путь в Грантем.

У подножия холма, где осталась деревушка, в правую сандалию Джудит попал небольшой камешек, который стал мешать ей при ходьбе. Мисс Тавернер принялась энергично шевелить пальцами, чтобы сдвинуть его, но все было тщетно. Стало ясно, что если только она не собирается ковылять всю дорогу до Грантема, то ей придется снять сандалию и вытряхнуть камешек. Девушка заколебалась, поскольку шла по дороге, и ей совсем не хотелось быть застигнутой врасплох в одних чулках каким-либо случайным путником. Мимо нее уже проехали одна или две кареты: скорее всего, они возвращались из Тислтон-Гэп, однако сейчас дорога была пуста. Присев на обочину, Джудит на дюйм или два приподняла свою юбку с оборками, чтобы добраться до завязок сандалии. На ее беду, они затянулись в тугой узел, и ей понадобилось несколько минут, чтобы распутать его. Наконец покончив с ним, она едва успела вытряхнуть из своей обуви злополучный камешек, как вдали показался экипаж, запряженный четверкой лошадей, быстро мчащийся в сторону Грантема.

Мисс Тавернер поспешно спрятала сандалию и одернула юбки, со смущением отметив, что владелец кареты наверняка успел разглядеть ее изящную лодыжку. Подняв зонтик, неосмотрительно выпущенный ею из рук, она сделала вид, будто увлеченно рассматривает противоположную сторону дороги.

Поравнявшись с ней, коляска остановилась. Мисс Тавернер, подняв глаза, оцепенела.

– Красавица вновь попала в беду? – послышался знакомый голос.

Мисс Тавернер отдала бы все на свете за возможность встать и двинуться в обратном направлении. Однако это было не в ее власти. Ей оставалось лишь спрятать ногу и притвориться глухой.

Коляска свернула на обочину; по знаку хозяина ливрейный грум спрыгнул с облучка позади него и побежал к коренникам. В душе мисс Тавернер бушевала ярость, поэтому она отвернулась.

Владелец коляски неспешно сошел на землю и приблизился к девушке.

– С чего это вдруг такая робость? – поинтересовался он. – Вчера, во время нашей встречи, вам было, что сказать мне.

Мисс Тавернер повернула голову, чтобы взглянуть на него. Щеки ее заалели, но ответила она без малейших признаков застенчивости:

– Прошу вас, поезжайте далее, сэр. Мне нечего сказать вам, и мои заботы вас не касаются.

– То же самое – или нечто в этом роде – вы уже говорили мне давеча, – заметил он. – Но скажите мне: когда вы улыбаетесь, то становитесь еще красивее? Нет, я не жалуюсь, ничуть: вы эффектно меня очаровываете – кто бы мог подумать, что я найду подобное в Грантеме! Однако мне хотелось бы посмотреть, что бывает, когда вы не хмуритесь.

Глаза мисс Тавернер метали молнии.

– Великолепно! – сказал джентльмен. – Разумеется, блондинки нынче не в моде, но вы, знаете ли, – нечто особенное.

– Вы дерзите мне, сэр! – заявила мисс Тавернер.

Он рассмеялся.

– Напротив, я необычайно вежлив.

– Будь сейчас рядом со мною мой брат, вы бы не осмелились вести себя подобным образом, – сказала она, взглянув ему прямо в глаза.

– Разумеется, нет, – невозмутимо согласился он. – Ваш брат нам очень мешал бы. Как вас зовут?

– И вновь, сэр, заявляю вам: это никоим образом вас не касается.

– Загадка, – пробормотал он. – Что ж, я буду называть вас Клориндой. Могу ли помочь вам надеть вашу туфельку?

Джудит вздрогнула, на щеках ее расцвел жаркий румянец.

– Нет! – с негодованием воскликнула она. – Вы ничего не можете сделать для меня, разве что уехать по своим делам!

– Ну, это уж как раз легко! – отозвался он, потом наклонился и, прежде чем она успела сообразить, каковы его намерения, подхватил ее на руки и понес к коляске.

Мисс Тавернер следовало бы закричать либо лишиться чувств. Но она изумилась настолько, что не сделала ни того, ни другого. Едва придя в себя от удивления, что ее так легко подняли на руки (словно она была пушинкой, а ведь ей было прекрасно известно – это не соответствует действительности), девушка отвесила наглецу звонкую пощечину, вложив в нее всю свою силу.

Он лишь поморщился, но рук не разжал, а, напротив, лишь крепче прижал ее к себе.

– Никогда не бейте открытой ладонью, Клоринда, – посоветовал он. – Через минуту я покажу вам, как это делается. Ну, а теперь давайте наверх!

Мисс Тавернер обнаружила, что ее подбрасывают в коляску, и в некотором замешательстве приземлилась на сиденье. Джентльмен в пальто с пелеринами поднял ее зонтик и передал его ей, затем взял из безвольной руки сандалию и спокойно подставил для того, чтобы она всунула в нее ступню.

Попытаться отнять сандалию – значило поставить себя в еще более дурацкое положение; спуститься же вниз из коляски было решительно невозможно. Посему мисс Тавернер, дрожа от сдерживаемого гнева, выставила обтянутую чулком ножку.

Он надел на нее сандалию и преспокойно завязал шнурки.

– Благодарю вас! – с убийственной вежливостью произнесла мисс Тавернер. – А теперь, если вы дадите мне руку, чтобы я сошла на землю из вашей коляски, я с удовольствием продолжу свой путь.

– Но я вовсе не намерен предлагать вам свою руку, – ответил он. – Я отвезу вас обратно в Грантем.

Тон его голоса заставил ее преисполниться презрения.

– Вы, конечно, можете полагать это великой честью, сэр, но…

– Это и есть великая честь, – серьезно согласился он. – Обычно я никогда не подвожу женщин.

– Да, – вдруг подтвердил его ливрейный грум. – Иначе бы меня здесь не было. Ни единой лишней минуты.

– Видите ли, Генри у нас – женоненавистник, – пояснил джентльмен, нимало не смущенный столь бесцеремонным вмешательством.

– Меня не интересуете ни вы сами, ни ваш слуга! – выпалила мисс Тавернер.

– Вот это мне в вас и нравится, – согласился он, потом легко запрыгнул в коляску и, переступив через Джудит, занял свое место на облучке. – А теперь позвольте, я покажу вам, как следовало ударить меня.

Мисс Тавернер воспротивилась было, но он завладел обтянутой перчаткой ладошкой девушки и сжал ее в кулак.

– Опустите большой палец, вот так, а теперь бейте. Думаю, в подбородок не стоит. Цельтесь в глаз или в нос, если хотите.

Мисс Тавернер замерла, не в силах пошевелиться.

– Я не стану отвечать, – пообещал он, а потом, заметив, что она по-прежнему сидит неподвижно, добавил: – Вижу, мне придется спровоцировать вас, – сказав это, он быстро поцеловал ее.

Ладони мисс Тавернер сжались в прелестные кулачки, но она подавила недостойный леди порыв и удержала их на коленях. Поцелуй потряс ее и привел в ярость; она попросту не знала, куда девать глаза. Еще никогда ни один мужчина, за исключением отца и Перегрина, не осмеливался поцеловать ее. Очевидно, сей джентльмен принял ее за дочь какого-либо деревенского купца из пансионата на Куин-сквер[18]. Всему виной было ее старомодное платье, да еще, без сомнения, та ужасная двуколка. Джудит страстно жалела о том, что щеки ее заливает предательский румянец и, вложив в голос все презрение, на какое была способна, заявила:

– Даже денди обязан помнить об уважении, которое следует оказывать благородной женщине. Я не стану бить вас.

– В таком случае, я разочарован, – заявил он. – Мне ничего не остается, как отправиться на поиски вашего брата. Отойди в сторону, Генри.

Грум послушно отпрянул и подбежал к коляске, чтобы вновь вскарабкаться на козлы. Карета сорвалась с места и через несколько мгновений уже неслась во весь опор по дороге в сторону Грантема.

– Вы можете высадить меня у «Георга», сэр, – ледяным тоном заявила мисс Тавернер. – У меня нет сомнений, что, если мой брат вернулся с боксерского поединка, он окажет вам ту любезность, на которую я, увы, не способна.

Джентльмен рассмеялся.

– Ударит меня, вы хотите сказать? Все возможно, Клоринда, хотя некоторые вещи… маловероятны, скажем так.

Она лишь крепче сжала губы и на некоторое время умолкла. А ее спутник поддерживал ленивую светскую болтовню, пока Джудит вдруг не прервала его, движимая любопытством, чтобы задать вопрос, который уже давно не давал ей покоя:

– Почему вы пожелали отвезти меня обратно в Грантем?

Он одарил ее насмешливым взглядом.

– Чтобы подразнить вас, Клоринда. Соблазн оказался непреодолимым, поверьте мне.

Девушка вновь погрузилась в молчание, потому что не смогла найти слов для достойного ответа. Еще ни разу в жизни с ней не разговаривали в подобном тоне; она была более чем склонна счесть его помешанным.

Впереди показался Грантем; через несколько минут коляска остановилась напротив гостиницы «Георг», и первым, что увидела мисс Тавернер, было лицо брата над занавеской в одном из окон нижнего этажа.

Джентльмен сошел с коляски и протянул ей свою руку, предлагая опереться на нее.

– Ну, улыбнитесь же! – сказал он.

Мисс Тавернер позволила ему помочь ей сойти на землю, сохраняя при этом ледяное отчуждение. Опередив его, она быстрым шагом вошла в гостиницу и едва не столкнулась с Перегрином, спешившим ей навстречу.

– Джудит! Какого дьявола? – вскричал тот. – Случилось что-нибудь?

– Джудит, – задумчиво, словно пробуя имя на вкус, повторил джентльмен у коляски. – Все-таки я, пожалуй, предпочту Клоринду.

– Нет, – ответила Джудит. – Ровным счетом ничего не случилось. Этот… джентльмен… вынудил меня прокатиться в его коляске, только и всего.

– Вынудил тебя! – Перегрин поспешно шагнул вперед.

Она, тут же пожалев о своих словах, немедленно добавила:

– Давай не будем обсуждать это прямо здесь! Полагаю, он просто сошел с ума.

Джентльмен негромко рассмеялся, вынул из кармана табакерку и грациозным жестом поднес понюшку табаку сначала к одной ноздре, а потом и к другой.

Перегрин, с угрожающим видом приблизившись к нему, гневно заявил:

– Сэр, я требую объяснений!

– Вы забыли сообщить ему, что я поцеловал вас, Клоринда, – пробормотал джентльмен.

– Что? – возопил Перегрин.

– Ради всего святого, замолчи! – взмолилась его сестра.

Но Перегрин не обратил на нее никакого внимания.

– Вы ответите мне за это, сэр! Я надеялся, мы с вами еще встретимся, и вот эта встреча состоялась. А теперь выясняется, что вы посмели оскорбить мою сестру. Ожидайте от меня вызова!

На лице джентльмена отразилось непритворное изумление.

– Вы что же, намерены драться со мной на дуэли? – осведомился он.

– Где и когда вам будет угодно! – высокомерно заявил Перегрин.

Джентльмен выразительно приподнял брови.

– Мой славный мальчик, все это прекрасно, но неужели вы думаете, будто я намерен скрестить шпагу с любым деревенским ничтожеством, которое решит, что я его оскорбил?

– Джулиан, Джулиан, что здесь происходит? – требовательно донесся чей-то голос от дверей, ведущих в столовую. – О, прошу прощения, сударыня! Прошу прощения!

В холл со стаканом в руке вышел лорд Вустер и замер в нерешительности.

Перегрин удостоил его лишь мимолетного взгляда. Он рылся в кармане в поисках визитной карточки, которую в конце концов и сунул в руки джентльмену в пальто для верховой езды.

– Вот моя визитная карточка, сэр!

Джентльмен небрежно взял ее большим и указательным пальцами и поднес к глазам лорнет с золотой рукояткой, висевший на ленте у него на шее.

– Тавернер, – задумчиво проговорил он. – Где-то я уже слышал это имя. Вот только где?

– Не думаю, что мы с вами знакомы, сэр, – заявил Перегрин, изо всех сил стараясь, чтобы голос его не дрожал. – Быть может, я и в самом деле никто, но имеется один джентльмен, который, как мне представляется – нет, как я уверен, – с радостью выступит моим секундантом: мистер Генри Фитцджон, проживающий на Корк-стрит!

– А, Фитц! – кивнул лорд Вустер. – Выходит, вы знакомы с ним, не так ли?

– Тавернер, – повторил джентльмен в пальто, явно пропустив мимо ушей пылкую речь Перегрина. – Почему-то мне кажется, я слышал это имя.

– Адмирал Тавернер, – пришел ему на помощь лорд Вустер. – Его всегда можно встретить у «Фладонга»[19].

– Если же этого недостаточно, сэр, дабы убедить вас в том, что я достоин того, чтобы скрестить со мной шпагу, то считаю своим долгом сослаться на лорда Уорта, подопечным которого являюсь! – провозгласил Перегрин.

– То есть? – переспросил лорд Вустер. – Вы сказали, что являетесь подопечным Уорта?

Джентльмен в пальто вернул Перегрину его визитную карточку.

– Значит, вы оба – подопечные лорда Уорта! – произнес он. – Надо же! И вы… э-э… знакомы со своим опекуном?

– Вас, сэр, это никоим образом не касается! Сейчас мы как раз направляемся на встречу с его светлостью.

– Что ж, – негромко заявил джентльмен, – когда увидите его, передавайте ему мои наилучшие пожелания. Только не забудьте.

– К нашему делу это не имеет никакого отношения! – вскричал Перегрин. – Я вызываю вас на бой, сэр!

– Не думаю, что ваш опекун посоветовал бы вам и далее настаивать на дуэли, – с легкой улыбкой отозвался джентльмен.

Джудит, положив ладонь на локоть брата, холодно заявила:

– Вы еще не назвали нам свое имя, дабы мы могли передать ваши слова лорду Уорту.

Улыбка его стала шире.

– Думаю, вы убедитесь, что его светлости известно, кто я такой, – сказал он и, взяв лорда Вустера под руку, вместе с ним неспешно удалился в столовую.

Глава 4

Мисс Тавернер не без труда сумела убедить брата не бросаться вслед за незнакомцем и лордом Вустером в столовую, чтобы решить там вопрос силой. Он разозлился сверх всякой меры, но, когда Джудит растолковала ему, что дальнейшее выяснение отношений неизбежно приведет к публичному скандалу, в центре которого окажется она сама, Перегрин позволил увести себя прочь, громогласно провозглашая: по крайней мере, он обязательно узнает имя дерзкого незнакомца.


Подталкивая Перегрина вверх по лестнице, Джудит заставила его подняться к ней в комнату, в уединении которой коротко рассказала о своих злоключениях. Как оказалось, все было не так уж плохо; собственно говоря, тревожиться, равно как и гневаться, вроде бы не из-за чего. Джудит постаралась преуменьшить то обстоятельство, что незнакомец поцеловал ее: с таким же успехом мог бы обнять и смазливую служанку. Совершенно очевидно, что он ошибся в оценке ее социального статуса и положения.

Но Перегрин не желал успокаиваться. Ей нанесли оскорбление, и его долг заключается в том, чтобы призвать обидчика к ответу. Однако, попытавшись убедить его отказаться от этой затеи, Джудит вдруг поняла: ей следует самой поквитаться с этим джентльменом. Она не получит удовлетворения от того, что дело уладит Перегрин; ей следует покарать высокомерного наглеца самостоятельно, без посторонней помощи.

Когда Перегрин вновь сошел в столовую, незнакомца там уже не было. Хозяин гостиницы, у которого по-прежнему голова шла кругом из-за небывалого количества гостей, не смог сказать юноше, как его зовут; он даже не помнил, чтобы обслуживал лорда Вустера. У него сегодня побывало невероятное количество благородных господ, поэтому его никак нельзя винить в том, что он не может вспомнить и доброй половины из них. Что до упряжки чистокровных гнедых, то он хоть сейчас готов назвать с полдюжины, причем все они могли сегодня останавливаться у «Георга». Перегрину оставалось лишь сожалеть о том, что мистер Фитцджон уже давно отправился своей дорогой в Лондон: он-то как раз и мог знать, как зовут высокомерного незнакомца.

К обеду в Грантеме воцарилась тишина. Несколько джентльменов, впрочем, решили остаться на ночь, но таковых было немного. Мисс Тавернер со спокойной душой могла отправляться в постель в надежде на полноценный ночной отдых.

Девушка полагала, будто избавлена – хотя бы на время – от разговоров о кулачном бое. Она уже, по меньшей мере, раз пять выслушала его подробное описание, и более говорить было не о чем.

Так оно и оказалось. Это понимал и сам Перегрин, лишь пару раз заявивший за завтраком на следующее утро, что не мог и надеяться стать свидетелем более зрелищного представления, да поинтересовавшийся у сестры, рассказывал ли он ей о том либо ином необыкновенном ударе. Больше о бое он не заговаривал. Юноша пребывал в подавленном настроении; после давешнего перевозбуждения воскресный день в Грантеме казался ему нестерпимо скучным. Он явно не заслуживал подобного наказания, и ему оставалось лишь сожалеть о том, что предубеждение Джудит не позволяет им выехать в Лондон немедленно.

Заняться было решительно нечем, кроме как наведаться в церковь да прогуляться по городу с сестрой под руку. Даже двуколку пришлось вернуть ее владельцу.

Они вместе побывали на службе, по окончании которой неторопливо возвращались к «Георгу». Перегрин, не стесняясь, зевал во весь рот. Ничто не могло развеять его скуку, он не проявил ни малейшего интереса даже к истории гостиницы «Ангел», где, по слухам, однажды останавливался сам Ричард III. Джудит следовало бы знать: подобные древние истории Перегрина не интересовали. Он очень сожалел о том, что другого способа убить время у них не было, и решительно не мог придумать, чем занять себя до обеда.

Юноша как раз сокрушался по этому поводу, когда легкое пожатие пальчиков Джудит, лежавших у него на руке, привлекло его внимание. Сестра негромко произнесла:

– Перри, это же тот самый джентльмен, который уступил нам свои комнаты! Поговори с ним, пожалуйста: мы обязаны выказать ему некоторую благодарность.

Перегрин моментально просветлел и огляделся по сторонам. Он будет рад пожать руку этому малому и даже, если Джудит не станет возражать, пригласит его отужинать вместе с ними.

А означенный джентльмен шагал им навстречу по той же стороне улицы. Было очевидно – он узнал их; на лице его отразилась некоторая неловкость, но останавливаться он не собирался. Подойдя ближе, джентльмен приподнял шляпу, слегка поклонился и наверняка проследовал бы далее, если бы Перегрин, отпустив руку сестры, не загородил ему дорогу.

– Прошу прощения, – начал юноша, – но я думаю, вы тот самый джентльмен, который выручил нас в пятницу.

Тот вновь поклонился и пробормотал что-то насчет того, что это не имеет решительно никакого значения.

– Наоборот, сэр, для нас это имеет очень большое значение, – вмешалась Джудит. – Боюсь, мы поблагодарили вас слишком сухо и коротко, и вы могли счесть нас невежами.

Молодой человек взглянул ей в лицо и с жаром воскликнул:

– Нет, что вы, сударыня. Я был счастлив помочь, мне это ничего не стоило, ведь я мог рассчитывать на ночлег в другом месте. Умоляю вас не вспоминать более об этом.

Он собрался двинуться дальше, и мисс Тавернер, заметив это, не стала задерживать его. Но Перегрин, не обладая проницательностью сестры, по-прежнему загораживал ему дорогу.

– Что ж, я рад новой встрече с вами, сэр, и, что бы вы ни говорили, чувствую себя в долгу перед вами. Меня зовут Тавернер – Перегрин Тавернер. А это – моя сестра, как вы, наверное, уже знаете.

Джентльмен на мгновение смутился, после чего негромко произнес:

– Да, знаю. То есть, я слышал ваше имя.

– Ага, вот, значит, как? Так я и думал. Но мы еще не слышали вашего, сэр, – со смехом заключил Перегрин.

– Нет. Мне не хотелось… навязывать вам свое общество, – ответил незнакомец. В глазах его заблестели лукавые искорки, и он с сожалением добавил: – Меня тоже зовут Тавернер.

– Будь я проклят! – в величайшем изумлении вскричал Перегрин. – Вы хотите сказать… или вы состоите с нами в родстве?

– Боюсь, что так, – согласился мистер Тавернер. – Мой отец – адмирал Тавернер.

– Вот это да! – возопил Перегрин. – А ведь я даже не подозревал о том, что у него есть сын!

Джудит вслушивалась в их разговор, испытывая смешанные чувства. С изумлением и восторгом она поняла, что обзавелась весьма приятным на вид и в общении родственником, одновременно испытывая сожаление, ведь он оказался сыном человека, которому ее отец совершенно не доверял. Но скромность и деликатность при встрече с ними и его манеры, показавшиеся ей очень приятными, перевесили все остальное. Она, протянув ему руку, дружески заметила:

– Значит, мы с вами двоюродные родственники и должны узнать друг друга поближе.

Он склонился над ее пальчиками.

– Вы очень добры. Мне всегда хотелось свести с вами дружбу, но разногласия… точнее, отчуждение между вашим отцом и моим вынудили меня быть сдержанным.

– Не вижу причин, по которым это должно беспокоить нас! – провозгласил Перегрин, небрежным жестом отметая возможные возражения. – Осмелюсь предположить, мой дядя отличается вспыльчивостью, свойственной и нашему отцу, а, Джудит?

Она не могла с ним согласиться; ему не следовало отзываться об их отце в таком тоне, особенно в разговоре с человеком, остававшимся для них почти незнакомцем.

Очевидно, мистер Тавернер придерживался того же мнения:

– Полагаю, у них были свои недостатки, но мы вряд ли можем судить их за это – во всяком случае я. Думаю, вы меня понимаете; для меня это больной вопрос. Но я и так сказал уже слишком много.

Он обращался теперь почти исключительно к Джудит. Ей показалось, будто в голосе его прозвучала горечь. Она вдруг поняла, что испытывает к нему нечто большее, нежели просто расположение. Манеры молодого человека свидетельствовали – по крайней мере, так решила девушка – о том, что он сознает: поведение его отца в некоторых случаях совсем не заслуживало одобрения сына. Сдержанность юноши вызвала у Джудит уважение; очевидно, и здесь сказывалось достойное воспитание. И девушка с удовлетворением выслушала, как Перегрин приглашает его отобедать с ними.

Но мистер Тавернер вынужден был отказаться: он ужинает с друзьями, хотя и очень сожалеет о том, что не может принять это предложение.

Он явно говорил искренне и выглядел огорченным. Со своей стороны Джудит тоже расстроилась, но не собиралась ни давить на него, ни позволить делать это Перегрину.

Мистер Тавернер вновь склонился над ее рукой, на мгновение задержав ее в своей ладони.

– Мне очень жаль. Мне бы ничего так не хотелось… Но, увы. Я уже дал слово. Могу ли я – будьте честны со мной, кузина, – могу ли я нанести вам визит в городе?

Она, улыбнувшись, согласилась.

– У вас есть опекун, который будет наставлять вас во всем, – продолжал он. – Я не имею чести быть знакомым с лордом Уортом, но, полагаю, он пользуется всеобщим уважением. Он позаботится обо всем. Однако если я что-либо могу сделать для вас… если вам понадобится друг… тогда, надеюсь, вы вспомните о своем злосчастном кузене, который будет счастлив оказать вам любую услугу. – Он преданно взглянул на нее, слегка улыбнувшись, после чего вручил свою визитную карточку.

Перегрин принял ее.

– Благодарю вас. Надеюсь, мы еще увидимся, кузен. На первых порах мы остановимся в «Гриллоне», но моя сестра намерена обзавестись собственным домом. Я пока не знаю, где это будет и чем все кончится. Однако в «Гриллоне» будут знать, где найти нас.

Мистер Тавернер записал их адрес в свой блокнот, еще раз поклонился и откланялся. Они смотрели ему вслед.

– Вот что я тебе скажу, – неожиданно заявил Перегрин. – Хотел бы я узнать имя его портного. Ты обратила внимание на покрой его пальто?

Нет, Джудит лишь отметила общую элегантность облика молодого человека, в котором не было ничего от хлыща или фата.

Брат и сестра зашагали по направлению к «Георгу», обмениваясь мнениями о своем кузене. Судя по визитной карточке, звали его Бернард и жил он на Харли-стрит, которая была известна мисс Тавернер, поскольку она слышала, что отец, рассказывая о своем знакомом, обитавшем там, отзывался об этом месте как о приличном районе.

Остаток дня миновал тихо и спокойно; спать они легли пораньше, чтобы с раннего утра двинуться в путь.

Изучив «Справочник путешественника», мисс Тавернер уверилась: оставшуюся часть пути покрыть за один день им не удастся. И напрасно Перегрин возражал, что, выехав в восемь утра, они достигнут Лондона не позднее девяти вечера. Мисс Тавернер не склонна была полагаться на его расчеты. Почтовые лошади могли, конечно, как он утверждал, делать по девять миль в час, но брат совершенно не учитывал время на то, чтобы сменить их, или на остановки у дорожных застав, либо иные задержки, с которыми они наверняка столкнутся в пути. Она не имела ни малейшего желания провести в карете двенадцать часов подряд, равно как и прибыть в Лондон после полуночи. В конце концов Перегрин скрепя сердце вынужден был сдаться.

Однако к тому времени, как они достигли Стивенейджа – вскоре после трех пополудни на следующий день, – ему настолько наскучило сидеть в карете, что он с радостью вышел из нее у гостиницы «Лебедь», чтобы размять ноги, заказать ужин и ночлег для них обоих.

На другое утро, сразу же после завтрака, брат и сестра вновь двинулись в путь. Им оставалось покрыть всего лишь тридцать одну милю, и теперь, когда с каждым мгновением Лондон становился все ближе, обоим уже хотелось приехать как можно скорее, поэтому они с нетерпением высматривали путеводные знаки с историческими вехами.

Последней их остановкой стал Барнет, и здесь они наконец почувствовали, что до Лондона осталось рукой подать. Город бурлил жизнью, поскольку именно в нем пересекались Хоулихед-роуд и Большой Северный путь[20]. Тут было великое множество гостиниц и два огромных постоялых двора, предназначенных исключительно для обслуживания почтовых дилижансов. В меньшем из двух, «Красном льве», останавливались те, кто ехал на север, тогда как второй, «Зеленый человек»[21], расположенный в самом центре городка и готовый предложить своим постояльцам на выбор любую из двадцати шести сменных упряжек с одиннадцатью форейторами, был занят теми, кто двигался на юг.

Соперничество между ними доходило до крайностей; поговаривали, будто их хозяева нередко попросту перехватывали частные кареты, силой заставляя менять лошадей в своей гостинице.

В том, что это не досужие вымыслы, наши путники уверились после того, как навстречу их экипажу выбежали конюхи и отвели их на просторный конный двор. Здесь Перегрину незамедлительно предложили стакан шерри, а его сестре – сэндвичи, что было одним из преимуществ «Зеленого человека» по сравнению с «Красным львом», – постояльцы первого могли рассчитывать на бесплатно предоставляемые им выпивку и закуску.

На то, чтобы сменить лошадей, ушло не более двух минут; двое форейторов сбросили с плеч плащи, надетые поверх синих мундиров, дабы не испачкать их, и прыгнули в седла; не успели путники перевести дух, как постоялый двор остался позади, и они вновь покатили по направлению к Лондону.

Еще через две мили брат и сестра прибыли в деревушку Уэтстоун, где размещалась дорожная застава, за которой начиналась пустошь Финчли-Коммон.

Уже одно название этого знаменитого тракта, пользующегося дурной славой, навевало тревожные мысли, но в столь погожий октябрьский день он встретил их вполне дружелюбно. Из засады не выскочили разбойники в масках, чтобы остановить их карету; они не встретили ничего, что могло бы напугать их, не считая дорожной кареты, раскрашенной во все цвета радуги; очень скоро им удалось достигнуть деревушки Ист-Энд, и те ужасы, которые таила в себе пустошь, благополучно остались позади.

Из Хайгейта[22] им впервые открылся вид на Лондон. Когда карета одолела подъем и начала спускаться вниз по южному склону, зачарованному взору мисс Тавернер предстал поистине величественный пейзаж. В небо стремились шпили, вдали серебром блестела лента Темзы, а внизу, в туманной дымке солнечного света, теснились многочисленные здания, о которых она столько слышала. Девушка не могла оторвать глаз от представшего ей зрелища, равно как и поверить в то, что наконец-то прибыла в город своей давней мечты.

Дорога вела вниз, и вскоре город скрылся из виду, а они выехали на тракт Холлоуэй-роуд, что в гордом одиночестве петлял меж холмами, спускаясь все ниже, пока не привел их в Айлингтон-Спа. Деревушка оказалась очаровательной; в самом ее центре, на зеленой лужайке, росли высоченные вязы, неподалеку раскинулся сельский пруд для отбившихся от стада коров и овец, а вдоль тракта расположились несколько гостиниц.

Но вот путники миновали последнюю дорожную заставу, вручив сторожу подорожную, и карета запрыгала на камнях булыжной мостовой между вереницами домов.

Казалось, вид за окном меняется ежесекундно. Мисс Тавернер пыталась прочесть названия улиц, по которым они ехали, однако ее внимание рассеялось, она хотела охватить взглядом все сразу и поняла, что голова у нее идет кругом. Лондон поражал размерами и суетой.

Похоже, они едут по улицам уже целую вечность; однако наконец карета остановилась. Подавшись вперед, мисс Тавернер увидела, что по обеим сторонам улицы, где они очутились, высятся элегантные особняки, да и сама она выглядит ухоженной и сытой, в отличие от многих из тех, по которым они приехали сюда.

Но вот дверца кареты распахнулась, на землю опустилась лесенка, и еще через минуту мисс Тавернер стояла в фойе гостиницы «Гриллон».

Очень скоро выяснилось: мистер Фитцджон дал Перегрину весьма дельный совет. Гостиница предлагала своим постояльцам все, чего только могла пожелать душа в смысле комфорта. Спальни, салоны, гостиные, мебель и обстановка – на всем лежала печать отменного вкуса. Мисс Тавернер, усомнившаяся было в том, что они поступили мудро, последовав совету незнакомого молодого джентльмена, осталась вполне удовлетворена увиденным. Осматривать простыни в «Гриллоне» не пришлось.

Первое, чем следовало заняться, – проследить за тем, как будут распакованы ее баулы и сундуки, а потом и разложена одежда; затем – потянуть за шнурок колокольчика, вызывая служанку, и заказать горячую воду.

Направляясь через анфиладу салонов к лестнице, она обратила внимание на некоторых других гостей, остановившихся в гостинице. Среди них был джентльмен в облегающих панталонах, читавший газету, две дамы в платьях из прозрачного муслина, разговаривавшие у окна, и величественная вдова в тюрбане, окинувшая мисс Тавернер столь высокомерным взглядом, что той показалось, будто шляпка ее сбилась набок, а наряд безнадежно измялся после долгого сидения в карете.

К обеду Джудит надела свое лучшее платье, однако, глядя на себя в зеркало, всерьез опасалась, что наряд выглядит недостаточно изысканным для столь модной гостиницы. Но, по крайней мере, ее жемчуга по-прежнему оставались несравненными. Девушка защелкнула нитку на шее, натянула на руки пару шелковых митенок[23] и присела в ожидании Перегрина.

Обед подавали в шесть, что для Джудит было очень поздно. Однако Перегрин, успевший завязать разговор с несколькими постояльцами, пока сестра распаковывала вещи, и сумевший раздобыть кое-какие небесполезные сведения, заверил ее: это не так, а, напротив, – старомодно рано.

Сам же Перегрин буквально места не находил себе от возбуждения. Голубые глаза его сияли, а дурное настроение как рукой сняло. Он уже хотел немедленно вскочить и бежать куда-то сломя голову и даже попытался уговорить Джудит отправиться с ним на спектакль после обеда. Она отказалась, но заявила, что он может пойти туда один, чтобы не чувствовать себя привязанным к ее юбке. Что до нее самой – она очень устала и отправится в постель при первой же возможности.

Перегрин ушел, и Джудит не видела брата до следующего утра, когда они встретились за завтраком. Он побывал в Ковент-Гардене[24], куда ходил посмотреть на Кембла[25]. Перегрин сохранил для сестры театральную программу и дьявольски сожалел о том, что ее не было с ним, ведь тогда она получила бы несравненное удовольствие. Огромный театр, лож – не сосчитать, все завешанные портьерами, снизу их поддерживают пилястры, а уж партер-то какой просторный! Он даже приблизительно не может сказать, сколько там горело свечей: зрительный зал буквально купался в их свете; что же касается публики, то ему еще никогда не приходилось видеть стольких пышно разодетых людей сразу, да еще вооруженных лорнетами и моноклями!

Джудит, внимательно выслушав брата, задала ему массу вопросов. Впрочем, Перегрин затруднился бы сказать, какую именно пьесу он смотрел; для этого он слишком увлекся разглядыванием знаменитостей. Кажется, это был «Отелло» или что-то в этом роде. Да, он почти уверен – «Отелло», известная вещь, и поставлена хорошо, хотя он предпочитает фарс. Ладно, что они будут делать дальше? Лично он предлагает нанести визит лорду Уорту и покончить с этим делом.

Джудит, согласившись с Перегрином, после завтрака поднялась в свою комнату, чтобы надеть шляпку и перчатки. Она надеялась: лорд Уорт не разгневается на них за то, что они приехали в Лондон вопреки его совету. Но теперь, когда встреча с ним стала неминуемой, девушка призналась себе, что немного нервничает. Однако Перегрин был прав: первым делом следует повидать своего опекуна, а дальше будет видно.

Поскольку ни она, ни Перегрин понятия не имели, где находится площадь Кэвендиш-сквер, и оба не горели желанием признаваться в собственном невежестве, расспрашивая дорогу, Перегрин кликнул одного из тех извозчиков, которыми изобиловала улица, и назвал ему адрес.

Вскоре они приехали на Кэвендиш-сквер и остановились перед огромным особняком с импозантным подъездом, фасад которого украшали лепные фигуры. Перегрин помог сестре сойти на землю, рассчитался с извозчиком и решительно заявил:

– Ну, не съест же он нас, Джу.

– Да, – отозвалась мисс Тавернер. – Да, конечно. Ох, Перри, подожди! Не стучи! В твоем башмаке застряла соломинка; наверное, попала туда с пола этого ужасного экипажа.

– Проклятье, как хорошо, что ты вовремя заметила ее! – воскликнул Перегрин, вытаскивая соломинку и оправляя лацканы своего сюртука. – Ну, идем, Джу! – Он поднес руку к дверному молотку и несильно постучал.

– Этак внутри никто ничего не услышит! – с презрением заявила его сестра. – Если ты боишься, то я – нет! – Шагнув вперед, она ухватила дверной молоток и властно забарабанила им по дубовой преграде.

Через некоторое время дверь, к вящему смущению мисс Тавернер, отворилась. На пороге возник здоровенный ливрейный лакей, слегка наклонивший голову в знак того, что готов выслушать их объяснения по поводу этого визита.

Мисс Тавернер, взяв себя в руки, осведомилась, дома ли лорд Уорт, и после того, как ее вежливо попросили назвать свое имя, с апломбом ответила:

– Будьте любезны передать его светлости, что прибыли сэр Перегрин и мисс Тавернер.

Лакей поклонился, словно эта речь произвела на него неизгладимое впечатление, и распахнул перед ними дверь, приглашая войти в дом. Здесь их с рук на руки принял второй ливрейный слуга и, попросив следовать за собой, провел через огромный холл к двери из красного дерева, за которой обнаружилась гостиная. Зна́ком предложив располагаться, он оставил их наедине.

Перегрин провел пальцем по шее, ослабляя узел галстука.

– Ты все разыграла как по нотам, Джу, – одобрительно заметил он. – Надеюсь, и со стариком справишься не хуже.

– Не думаю, – ответила мисс Тавернер, – что в том будет необходимость. Знаешь, Перри, какая мысль мне пришла в голову? О том, что мы с тобой заранее превратили лорда Уорта в людоеда, а я готова поставить десять против одного – он окажется милейшим человеком.

– Очень может быть, – с сомнением протянул Перегрин. – Во всяком случае, дом у него славный, ты не находишь?

Дом, обставленный с первостатейной элегантной роскошью, и впрямь казался славным. Стены в гостиной были задрапированы обоями нежно-голубого цвета, а из больших окон, занавешенных мягкими, в складках, голубой и малиновой портьерами, подвязанными шнурами с большими серебряными кисточками, открывался вид на площадь. На полу лежал аксминстерский ковер[26]; здесь же находились одна или две кушетки с витыми позолоченными подлокотниками и малиновой обивкой, низенький кофейный столик из мореного дерева, несколько стульев в стиле «шератон»[27], секретер с выпуклой передней частью и верхом, заключенным в застекленные дверцы, пара круглых табуретов у окон и симпатичный пристенный столик[28] с передними ножками в виде позолоченных сфинксов.

На стенах висело несколько картин; мисс Тавернер разглядывала одну из них, когда дверь вновь отворилась и в комнату вошел кто-то еще.

Она проворно обернулась. Как раз в этот момент с уст Перегрина сорвалось приглушенное восклицание. Девушка застыла на месте, в немом удивлении глядя на вошедшего мужчину. Это был он, джентльмен из коляски.

Он уже избавился от своего пальто с многочисленными воротниками и сапог для верховой езды, но, несмотря на облегающий сюртук из голубой ткани, такие же панталоны и сверкающие ботфорты с крошечными золотыми кисточками, она не могла ошибиться. Это был он.

Он не подал виду, что узнал ее, однако пересек комнату и, подойдя к Джудит, отвесил церемонный поклон.

– Мисс Тавернер, полагаю? – сказал он, после чего, поскольку она, лишившись дара речи, не ответила, повернулся к Перегрину и протянул ему руку. – А вы, как мне представляется, Перегрин, – продолжал он. – Как поживаете?

Перегрин машинально протянул собственную руку в ответ, но потом словно ужаленный отдернул ее.

– Что вы делаете в этом доме? – выпалил он.

Тонкие черные брови джентльмена едва заметно приподнялись в высокомерном удивлении.

– Не представляю, кто имеет большее право находиться в этом доме, – ответил он. – Я – лорд Уорт.

Перегрин отпрянул.

– Что?! – На щеках у него заалел румянец гнева. – Ваша шутка неуместна! Вы не можете быть лордом Уортом! Не можете!

– И почему же это я не могу быть лордом Уортом? – осведомился джентльмен.

– Потому что это невозможно! Я вам не верю! Лорд Уорт… он должен быть старше! – вскричал Перегрин.

Джентльмен, слегка улыбнувшись, вынул из кармана табакерку с эмалированной крышечкой, которую открыл небрежным щелчком указательного пальца. Этот жест живо напомнил Джудит о том, как он стоял в холле гостиницы «Георг». Она вдруг вновь обрела дар речи и, легким движением руки призвав Перегрина молчать, осведомилась ровным голосом:

– Это правда? Вы действительно лорд Уорт?

Его взгляд скользнул по ее лицу.

– Разумеется. Собственной персоной, – отозвался он и, взяв щепотку табаку из коробочки, осторожно втянул ее носом.

Голова у Джудит пошла кругом.

– Но здесь какая-то… Каким образом, сэр, вы могли быть другом моего отца?

Он защелкнул табакерку и опустил ее в карман.

– К сожалению, сударыня, я не имел такой чести.

– В таком случае… О, здесь наверняка произошла какая-то ошибка! – сказала она. – Ужасная ошибка!

– Очень может быть, – легко согласился его светлость. – Но ошибку, мисс Тавернер, совершил не я.

– Но вы не можете быть нашим опекуном! – выпалил Перегрин.

– Боюсь, положение сложилось безвыходное, и лазейки из него я не вижу, – ответил Уорт. – Я и есть ваш опекун, самый настоящий. – Он мягко добавил: – Уверяю вас, никто не сожалеет об этом больше меня.

– Но как такое могло случиться? – спросила Джудит. – Мой отец не мог иметь в виду ничего подобного!

– К несчастью, – пояснил Уорт, – завещание вашего отца было составлено через девять месяцев после смерти моего.

– О боже! – простонала мисс Тавернер, опускаясь на одну из малиновых кушеток с позолоченными подлокотниками.

– Но имя! – возразил Перегрин. – Мой отец должен был указать в завещании полное имя!

– Ваш отец, – ответил Уорт, – поручил вас заботам Джулиана Сент-Джона Одли, пятого графа Уорта. Имя это действительно принадлежало моему отцу. Как теперь принадлежит и мне. Ошибка – если ее можно счесть таковой – заключается в титуле. Ваш отец ошибся, именуя моего отца пятым графом. Пятый граф – я.

У мисс Тавернер вырвалось восклицание, отнюдь не подобающее любящей дочери.

– О, как это на него похоже! – с горечью воскликнула она. – Я готова поверить всему!

Перегрин ахнул, но, справившись с эмоциями, заявил:

– В таком случае, ее нужно исправить. Мы не являемся вашими подопечными. Мы согласны быть кем угодно, только не ими!

– Вполне возможно, – невозмутимо заметил граф. – Однако весьма прискорбный факт заключается в том, что вы ими остаетесь.

– Я немедленно отправлюсь к стряпчему моего отца! – провозгласил Перегрин.

– Разумеется. Вы можете поступать как вам будет угодно, – сказал граф. – Но прошу вас, постарайтесь избавиться от мысли, будто вы – единственные пострадавшие.

Мисс Тавернер, которая сидела, прикрыв глаза рукой в перчатке, при этих словах выпрямилась и сложила ладони на коленях. Ей было очевидно: подобный разговор ни к чему не приведет. Она подозревала, что Уорт прав – им не удастся оспорить завещание. Обмениваться колкостями в подобных обстоятельствах – недостойное и бессмысленное занятие. Она послала Перегрину выразительный взгляд и, нахмурившись, призвала его к молчанию, а сама обратилась к графу:

– Очень хорошо, сэр, если вы и впрямь – наш опекун, то, быть может, сообщите нам, имеем ли мы право поселиться в Лондоне?

– Да, с моего разрешения – имеете, – ответил Уорт.

Перегрин заскрипел зубами и метнулся к окну, где и остановился, глядя на площадь.

Яростный взгляд ярко-синих глаз мисс Тавернер встретился с холодными серыми глазами ее опекуна, и выражение их было весьма красноречивым.

– Благодаря ошибке в завещании моего отца, сэр, вы остаетесь нашим опекуном, но только на словах.

– Очевидно, вы не читали завещания, мисс Тавернер, – невозмутимо заметил граф.

– Я отдаю себе отчет в том, что управление нашим состоянием переходит к вам, – резко бросила мисс Тавернер. – И очень хочу заключить с вами соглашение!

– Да ради бога, – отмахнулся граф. – Вы сами убедитесь, что со мной вовсе не трудно иметь дело. Надеюсь, мне не придется слишком часто вмешиваться в вашу жизнь. – И с намеком на улыбку он добавил: – Я даже не стану надоедать вам напоминаниями о том, что вы явились в Лондон вопреки моему совету.

– Благодарю вас, – ядовито ответила мисс Тавернер.

Граф подошел к секретеру и открыл его.

– В конце концов, этот совет я давал, исходя из соображений собственного удобства. На самом деле я не возражаю против того, что вы прибыли в город, и сделаю все от меня зависящее, дабы вы чувствовали себя здесь покойно и комфортно. – Он, взяв в руки какой-то документ, протянул его мисс Тавернер. – Это договор об аренде меблированного дома на Брук-стрит, куда вы можете переехать, когда вам будет удобно. Полагаю, он придется вам по вкусу.

– Вы очень добры, – заметила мисс Тавернер, – но я еще не знаю, соглашусь ли жить на Брук-стрит.

По устам графа вновь скользнула легкая улыбка.

– В самом деле, мисс Тавернер? А на какой улице вы бы хотели поселиться?

Она закусила губу, однако ответила с достоинством:

– Я совершенно не знаю Лондона, сэр, и потому предпочла бы подождать, пока смогу решить сама, где именно хотела бы жить.

– До тех пор, пока не примете решение, – сказал Уорт, – вы спокойно можете жить на Брук-стрит. – Он вновь опустил договор аренды в выдвижной ящичек и закрыл бюро. – Задачу найма слуг можно препоручить моему секретарю. Я уже отдал ему соответствующее распоряжение.

– Я предпочитаю сама нанимать слуг, – заметила доведенная до бешенства мисс Тавернер.

– Безусловно, – вежливо отозвался Уорт. – Я передам Блекейдеру, чтобы он отправлял к вам в гостиницу тех, кого считает наиболее подходящими кандидатами. Где вы остановились?

– У «Гриллона», – безжизненным голосом ответила мисс Тавернер. Перед ее внутренним взором вдруг встала картина того, как дворецкие, экономки, служанки и грумы бесконечной чередой тянутся в «Гриллон», чтобы побеседовать с ней. Ее охватили смутные подозрения, что в лице графа Уорта она впервые встретила достойного противника.

Но тут граф опустил шпагу – во всяком случае, так ей показалось.

– Разве что вы предпочтете лично повидаться с Блекейдером и дать ему собственные инструкции.

Мисс Тавернер приняла это предложение с холодным высокомерием, за которым скрывалась горячая благодарность.

Перегрин, обернувшись к графу, с вызовом заявил:

– Я распоряжусь прислать сюда из Йоркшира нескольких наших лошадей, но нам понадобятся и другие, равно как и выезд[29] для моей сестры.

– Надеюсь, вы сумеете приобрести экипаж без моей помощи? – утомленным голосом заметил Уорт. – Скорее всего, вас обманут и подсунут что-либо негодное, но подобный опыт вам не повредит.

Перегрин поперхнулся от негодования.

– Я вовсе не это имел в виду! И, разумеется, ваша помощь мне без надобности! Я всего лишь хотел сказать… дать понять, что…

– Понимаю, – прервал его Уорт. – Вы хотите знать, можете ли завести собственную конюшню. Разумеется. На сей счет у меня нет ни малейших возражений. – Отойдя от секретера, он медленным шагом пересек комнату и остановился у камина. – Остается, мисс Тавернер, еще один вопрос, а именно: о леди, которая будет жить с вами.

– У меня есть кузина из Кенсингтона, – сказала мисс Тавернер. – Я спрошу у нее, не согласится ли она переехать ко мне.

Он задумчиво уставился на нее:

– Скажите мне, мисс Тавернер, с какой целью вы приехали в Лондон?

– Какое это имеет значение, сэр?

– Когда вы узнаете меня лучше, – ответил граф, – то поймете: я никогда не задаю вопросы просто так. Вы намерены жить на задворках общества или же рассчитываете занять подобающее место в высшем свете? Устроит ли вас «Пантеон»[30], либо же вы удовлетворитесь одним лишь «Олмаксом»[31]?

Она ответила не задумываясь:

– Меня устроит только самое лучшее, сэр.

– В таком случае нам нет нужды обращаться к кузине, проживающей в Кенсингтоне, – заявил Уорт. – К счастью, я знаю одну леди (хотя кое в чем она наверняка покажется вам чрезвычайно глупой), которая не только желает взять вас под свое крыло, но также имеет свободный доступ в тот самый мир, в который вы рассчитываете войти. Ее зовут Скаттергуд. Она – вдова и в некотором роде приходится мне кузиной. Я познакомлю ее с вами.

Одним стремительным, изящным движением мисс Тавернер поднялась с кушетки.

– Я предпочту кого угодно, только не вашу кузину, лорд Уорт! – отчеканила девушка.

Он вновь извлек из кармана табакерку и взял оттуда понюшку табаку, зажав ее кончиками указательного и большого пальцев. Глаза их встретились.

– Быть может, вы возьмете свои слова обратно, мисс Тавернер? – негромко поинтересовался граф.

Девушка вспыхнула до корней волос. Она готова была расплакаться от досады на свой несдержанный язык, в мгновение ока превративший ее в дурно воспитанную ученицу из пансиона.

– Прошу прощения! – чопорно проговорила Джудит.

Он поклонился и, не закрывая, положил табакерку на стол. Очевидно, графу больше нечего было сказать ей, и он обернулся к Перегрину, оторвав того от созерцания вида за окном.

– Когда вы побываете у портного, – сказал он, – загляните ко мне, и мы побеседуем о том, в какие клубы, по вашему разумению, я должен вас записать.

Перегрин подошел к столу, по-прежнему недовольный, но уже со вспыхнувшей надеждой в глазах.

– Вы можете сделать меня членом «Уайтса»? – застенчиво полюбопытствовал он.

– Да, я могу сделать вам членский билет «Уайтса»[32], – ответил граф.

– И… и «Вотьерза»[33], так он, кажется, называется?

– Об этом я предоставлю судить своему другу мистеру Бруммелю[34]. Но его решение наверняка окажется не в вашу пользу, если он увидит вас в этом сюртуке. Обратитесь к Уэстону на Кондуит-стрит или к Швейцеру и Давидсону и назовите им мое имя.

– Я подумывал о том, чтобы обратиться к Штульцу, – заявил Перегрин, пытаясь напустить на себя независимый вид.

– Да ради бога, если хотите, чтобы весь Лондон с первого же взгляда опознал вашего портного, – пожал плечами его светлость.

– Вот как! – пристыженно пробормотал Перегрин. – Его рекомендовал мне мистер Фитцджон.

– Так я и думал, – сказал граф.

Мисс Тавернер с сарказмом в голосе осведомилась:

– Сэр, не будете ли вы так любезны дать мне несколько советов по поводу моего платья?

Граф обернулся.

– Вам, мисс Тавернер, я советую безоговорочно довериться миссис Скаттергуд. Да, и вот еще что. Пока вы находитесь под моей опекой, прошу вас воздержаться от появления в городе, где проводятся кулачные бои.

От негодования у нее перехватило дыхание.

– Да, милорд? Быть может, вы полагаете, что, находясь в таком городе, я подвергаю себя риску получить оскорбление?

– Напротив, – ответил граф, – вы подвергаете себя опасности столкнуться с чрезмерно вежливым обращением.

Глава 5

От событий и впечатлений своей первой недели в Лондоне голова мисс Тавернер пошла кругом. Сразу же после обеда в тот самый день, когда они с Перегрином нанесли визит своему опекуну, граф не только привез миссис Скаттергуд повидаться с ней, но и прислал мистера Блекейдера, дабы обсудить вопрос найма слуг.


А миссис Скаттергуд поразила Джудит до глубины души. Она оказалась худенькой леди не более чем среднего роста, в возрасте изрядно за сорок, но одетой, словно молоденькая девушка. Ее ярко-каштановые волосы были коротко подстрижены сзади, а спереди уложены мелкими локонами; остренькое личико было столь обильно накрашено, что потрясло простодушную и воспитанную в деревенских нравах Джудит.

Предполагаемая дуэнья надела полупрозрачное платье из муслина «жаконэ» с тройным рядом кружев под горло, застегнутое на спине на бесчисленные крошечные пуговички. Внизу наряд заканчивался пышным воланом, отделанным вышивкой, а на ногах женщины красовались желтые чулки и плетеные римские сандалии со шнуровкой под коленом. Фиолетовая шляпка из пальмового листа, завязанная под подбородком длинными желтыми лентами, была надета поверх маленькой белой шапочки, а в руках она держала зонтик на длинной ручке и шелковый ридикюль.

Окинув Джудит с ног до головы долгим взглядом, она, помаргивая ресницами, отступила на шаг, словно для того, чтобы полюбоваться девушкой издалека, после чего коротко и энергично кивнула головой.

– Я очарована! Мой дорогой Уорт, я положительно очарована! Вы должны, вы просто обязаны позволить мне одеть вас подобающим образом, дитя мое! Как вас зовут – о нет, только не это чопорное «мисс Тавернер»! Джудит! Уорт, неужели вы хотите остаться? Я намерена говорить о моде, так что уходите немедленно!

Мисс Тавернер, которая вознамерилась ненавязчиво отказаться от услуг миссис Скаттергуд, почувствовала себя совершенно беспомощной. Граф, откланявшись, оставил их наедине, а миссис Скаттергуд немедленно взяла изящную ладошку Джудит в свои обтянутые перчатками ручки и увещевающе воскликнула:

– Вы ведь позволите мне поселиться и жить с вами, не так ли? Мое содержание обходится чудовищно дорого, но вы ведь не будете возражать, полагаю? О, вы смо́трите на мое платье и думаете, что я очень странно выгляжу. Но вы сами видите – я далеко не красива, ничуточки, и никогда не была писаной красавицей, посему должна выделяться хотя бы своими странностями. Не обращайте внимания! Это того стоит. Значит, Уорт подготовил для вас дом на Брук-стрит! Так и должно быть: очаровательная предусмотрительность! Знаете, милочка, я уже решила, что вы станете гвоздем сезона, и, думаю, должна переехать к вам незамедлительно. «Гриллон»! Что ж, полагаю, более изысканной гостиницы не сыскать во всем городе, однако молодая леди, да еще одна… Ах да, у вас есть брат, но какой от него толк? Пожалуй, я тотчас же начну укладывать свои вещи. Я такая болтунья! Как мне представляется, вы совершенно не хотите, чтобы я жила с вами. Но кузина в Кенсингтоне! Вот увидите, она нисколько не придаст вам лоска и значимости, дорогая. Неряшливая и безвкусно одетая старушка, я уверена. Иначе она не жила бы в Кенсингтоне, помяните мое слово.

Итак, мисс Тавернер сдалась, и в тот же вечер ее новая компаньонка прибыла в «Гриллон» в легком экипаже, доверху нагруженном сундуками и шляпными картонками.

А вот с мистером Блекейдером, приславшим ей свою визитную карточку около четырех пополудни, девушка с легкостью нашла общий язык. Он оказался стеснительным молодым человеком, смотревшим на будущую наследницу с нескрываемым обожанием, и при этом отличался крайней щепетильностью, добросовестностью и прямо-таки невероятным желанием услужить ей. Забавно хмурясь, мистер Блекейдер принялся перебирать рекомендательные письма, по меньшей мере, дюжины слуг и шуршал страницами до тех пор, пока мисс Тавернер со смехом не попросила его остановиться.

Вся серьезность мистера Блекейдера тут же исчезла, сменившись чем-то подозрительно похожим на широкую улыбку.

– Знаете, сударыня, думаю, если бы вы позволили мне заняться этим самому, я уладил бы все чрезвычайно быстро, – извиняющимся тоном предложил он.

На том они и порешили. Мистер Блекейдер поторопился прочь, чтобы нанять кухарку, а мисс Тавернер отправилась на прогулку по Лондону.

Свернув на Пиккадилли, она сразу же поняла, что оказалась в самом центре фешенебельного и модного квартала. Здесь было столько всего удивительного и достойного внимания! Раньше она и представить себе не могла, что на свете есть столько людей, гоняющихся за модой, а такого количества элегантных экипажей девушка еще в жизни не видела. Магазины и здания отличались равным великолепием. Вот знаменитый «Хэтчардс»[35], в полукруглых эркерных окнах которого выставлены последние книжные новинки. Джудит с легкостью представила, что вон тот джентльмен, выходящий из него, запросто может оказаться самим мистером Скоттом, или же, если автор «Девы озера»[36] и впрямь остался в Шотландии (что, к сожалению, было весьма вероятно), то это мог быть мистер Роджерс[37], чье «Собрание разговоров» скрасило ей долгие часы, проведенные за чтением.

Джудит зашла в книжный магазин и провела в нем восхитительные полчаса, перелистывая страницы многочисленных изданий, а вышла из него, сжимая в руках томик последних стихотворений мистера Саути[38] «Проклятие Кехамы».

Когда она вернулась в «Гриллон», то обнаружила, что новоявленная дуэнья уже прибыла и поджидает ее. Мисс Тавернер порывисто устремилась к ней и в волнении воскликнула:

– Ох, мадам, подумать только – «Хэтчардс» расположен почти у самого нашего порога! Как это славно – иметь возможность купить там любую книгу на выбор, именно так я только что и сделала!

– О боже, милочка! – в некотором смятении отозвалась миссис Скаттергуд. – Не вздумайте заикаться о том, что любите книги! А-а, поэмы! Что ж, тут не будет особого вреда, о последних поэтических новинках нужно уметь поговорить, особенно если они вошли в моду. «Мармион»[39]! Помнится, она чрезвычайно мне понравилась, хотя и оказалась чересчур длинной для того, чтобы я сумела дочитать ее до конца. А еще говорят, будто в моду входит тот молодой человек, коему приписывают странные выходки за границей, но тут я даже не знаю, что и сказать. Он был крайне груб к лорду Карлайлу в той своей ужасной поэме. Этого я ему простить не могу; впрочем, как мне говорили, во всех Байронах течет дурная кровь. Но, разумеется, если он входит в моду, то за ним надобно следить. Позвольте мне предостеречь вас, дорогая, – никогда не отставайте от моды!

Так Джудит получила первый из многочисленных советов. Пока ее водили из одного магазина в другой, от модистки к сапожнику, она наслушалась их вдоволь. Девушка узнала, что порядочная женщина не допустит, чтобы ее увидели едущей в экипаже или идущей по Сент-Джеймс-стрит, но зато каждая уважающая себя леди просто обязана сделать все, чтобы ее заметили прогуливающейся по Гайд-парку в промежуток между пятью и шестью часами вечера. Танцевать вальс она не смеет ни в коем случае до тех пор, пока не получит на то позволения патронесс «Олмакса»; не должна она и носить теплую мантилью или шаль: при любой погоде следует ограничиваться легчайшей накидкой; с таким-то господином необходимо вести себя с ледяной вежливостью, а вот госпожу такую-то следует непременно покорить своей обходительностью и обаянием. И, самое главное, нет, даже жизненно важное – ей следует приложить все усилия для того, чтобы заслужить одобрение мистера Бруммеля.

– Если мистер Бруммель решит, что вы не заслуживаете его внимания, – все, вы пропали! – многозначительно заявила миссис Скаттергуд. – Ничто не спасет вас от забвения, помяните мое слово. Ему достаточно приподнять бровь, глядя на вас, и весь свет будет знать: он не находит в вас ничего достойного восхищения.

Мисс Тавернер немедленно ощетинилась.

– Меня совершенно не интересует ваш мистер Бруммель! – заявила она.

В ответ миссис Скаттергуд встревоженно запричитала, умоляя девушку проявить благоразумие.

Однако мисс Тавернер уже устала слышать имя этого денди. Мистер Бруммель изобрел накрахмаленный шейный платок; мистер Бруммель ввел в моду белый верх в сапогах для верховой езды; мистер Бруммель постановил, что ни один джентльмен не должен ездить в наемном экипаже; мистер Бруммель обзавелся собственным портшезом, обитым изнутри белым атласом, с подушками для сидения из того же материала; мистер Бруммель отказался от военной карьеры после того, как его полк перевели в Манчестер; мистер Бруммель утвердил, что никто из сидящих в эркерных окнах в «Уайтсе» не должен отвечать на приветствия знакомых с улицы. Миссис Скаттергуд добавила, что мистер Бруммель непременно устроит ей язвительную выволочку, если сочтет, будто она нарушает установленные им правила приличия.

– В самом деле? – с воинственным блеском в глазах осведомилась мисс Тавернер. – Нет, правда?

Она с раздражением отметила, что тень этого некоронованного короля мира моды произвела впечатление на ее брата. Перегрин пожелал, чтобы с него сняли мерку для нескольких костюмов у мистера Уэстона, куда он и отправился в сопровождении Фитцджона. Там ему предложили на выбор два вида сукна, а он растерялся, не зная, на котором остановиться, и тогда портной, деликатно кашлянув, многозначительно заметил:

– Принц-регент, сэр, предпочитает очень тонкий материал, а мистер Бруммель неизменно выбирает ткань из Бата; но не имеет значения, на чем остановитесь вы: именно ваш выбор и будет правильным. Предположим, сэр, мы возьмем материал из Бата? – полагаю, вкус у мистера Бруммеля чуточку более утонченный.

Всю первую неделю Перегрин был занят не меньше сестры. Его друг, мистер Фитцджон, взял над ним шефство. Если с него не снимали мерку для пошива сапог у Хоби или он не примерял шляпы у Лока, то выбирал цепочки для карманных часов на Уэллс-стрит либо отправлялся в Лонг-Эйкр[40], дабы взглянуть на тильбюри, либо же со знанием дела инспектировал экипажи в «Таттерсоллзе»[41].

Дом на Брук-стрит, к некоторому неудовольствию мисс Тавернер, оказался превосходным во всех смыслах; гостиные были отделаны прелестно и обставлены именно той мебелью, которая ей нравилась. Она переехала туда через три дня после знакомства с мистером Блекейдером; а когда ей доставили новые платья, аккуратно упакованные в картонные коробки, сделали модную стрижку и научили горничную укладывать ей волосы в несколько одобренных классических причесок, миссис Скаттергуд объявила, что готова принимать утренних визитеров.

Первыми из них стали ее дядя-адмирал и его сын, мистер Бернард Тавернер. Пожаловали они, надо сказать, в крайне неудачный момент: Перегрин, который провел все утро в парчовом халате, пока его брили и снимали мерку для пошива очередных панталон, пытался правильно повязать накрахмаленный шейный платок.

Его сестра, бесцеремонно вошедшая к нему в комнату, чтобы потребовать от него сопроводить ее в Публичную библиотеку Колбурна, выступила в роли заинтересованного и насмешливого зрителя.

– Что за глупости, Перри! – воскликнула она, когда он, утомившись, с проклятиями отбросил очередной безнадежно измятый галстук. – Ты испортил уже четвертый шейный платок подряд! Почему бы тебе не сделать их поуже?

Перегрин, подбородок и щеки которого скрывали поднятые уголки воротника сорочки, раздраженно заявил:

– Женщины в подобных вещах не разбираются совершенно. Фитц говорит, он должен быть высотой в фут. Что до четырех испорченных, то это ерунда! Фитц сказал, что иногда Бруммель запросто может перепортить целую дюжину. Давай попробуем еще раз, Джон! Сначала перегни воротник и опускай его вниз, идиот!

В этот момент раздался стук в дверь. Перегрин, с платком шириной в добрый фут на шее и лицом, запрокинутым к потолку, крикнул: «Войдите!», благодаря чему сподобился соорудить на своем шейном платке именно такую складку, лучше которой, по его убеждению, не сделал бы и сам Красавчик[42].

Вошел ливрейный лакей, доложивший о приходе адмирала и мистера Тавернера. Перегрин, который увлеченно приподнимал и опускал подбородок, делая все новые складки, не обратил на него ни малейшего внимания, зато Джудит буквально подскочила на месте.

– Ох, Перри, прошу тебя, поспеши! Это же наш кузен! Попросите адмирала подождать, Перкинс. Мы спустимся сию же минуту. Миссис Скаттергуд внизу? Ага, значит, она пока займется гостями! Перри, ты когда-нибудь закончишь?

Галстук к этому времени уменьшился до вполне приемлемых размеров. Перегрин с тревогой обозрел себя в зеркале, поправил пальцем одну из складок и мрачно сообщил, что готов. Платок по-прежнему вздымался чересчур высоко, не позволяя ему повернуть голову более чем на дюйм или два, но в этом, как он заверил Джудит, не было ничего необычного.

Теперь перед ними встала задача облачить его в новый сюртук – элегантное творение, созданное из предписанного, а затем изготовленного в Бате материала голубого цвета, с длинными фалдами и серебряными пуговицами. Он настолько тесно облегал фигуру юноши, что понадобилась помощь ливрейного лакея, дабы втиснуть в него Перри. Впрочем, в какой-то момент Джудит показалось: даже объединенные усилия двух крепких мужчин не позволят им преуспеть, но после упорной борьбы победа все-таки осталась за ними, и Перегрин, слегка запыхавшийся от усердия, повернулся к сестре, с гордостью поинтересовавшись, как он выглядит.

В ее глазах заплясали лукавые смешинки, но она заверила брата, что выглядит он бесподобно. В любом другом мужчине Джудит безжалостно высмеяла бы безнадежно загубленный сюртук, чудовищный шейный платок и облегающие панталоны, похожие, скорее, на вторую кожу, но Перегрин всегда был ее любимцем и посему имел право наряжаться так, как ему вздумается. Правда, сестра заметила: его золотистые кудри пребывают в некотором беспорядке, но после того, как он убедил ее, что это сделано специально, для чего ему понадобилось целых полчаса, она не сказала более ни слова, а лишь взяла его под руку и вместе с ним сошла в гостиную на первом этаже.

Там они обнаружили миссис Скаттергуд, сидящую на маленьком диванчике на двоих рядом с дородным и раскрасневшимся джентльменом, волосы которого уже изрядно посеребрила седина, и в ком мисс Тавернер без труда распознала брата своего покойного отца. Мистер Тавернер расположился на стуле напротив, но, едва только отворилась дверь, впуская его двоюродных родственников, как он вскочил на ноги и поклонился. Улыбка его излучала тепло, а в глазах светилось неприкрытое одобрение и даже восхищение. Джудит про себя порадовалась тому, что додумалась сегодня утром надеть платье из бледно-желтого муслина с кружевными оборками и новенькие туфельки небесно-голубого цвета.

Адмирал тяжеловесно встал с диванчика и, протягивая руку, шагнул им навстречу. На его румяной физиономии отразилось явственное облегчение.

– Ага! – изрек он. – Моя маленькая племянница! Что ж, моя дорогая! Отлично!

На мгновение Джудит испугалась, что он вознамерился поцеловать ее, это обстоятельство ненадолго лишило ее присутствия духа, поскольку от него явственно разило спиртным. Она решительно протянула ему руку и, после секундного колебания, он принял ее, схватив обеими ладонями.

– Значит, ты и есть дочка бедного Джона! – заявил адмирал, сопроводив свои слова могучим вздохом. – Да, печальная история! Еще никогда в жизни я не был так сокрушен.

Брови девушки недоуменно сошлись на переносице; она слегка присела и убрала свою руку. Джудит не верила в искренность дяди и, хотя намеревалась явить ему вежливость, которой требовали их родственные связи, испытывать к нему признательность не собиралась. Она ограничилась тем, что сказала:

– Мой брат Перегрин, сэр.

Мужчины пожали друг другу руки. Адмирал хлопнул новообретенного племянника по плечу, предположил, что тот уже освоился в городе, раз выглядит столь франтовато, за что он его не винит, но посоветовал Перегрину быть осторожнее в выборе компании, иначе вскоре тот рискует остаться без гроша. Прозвучало все это громко и жизнерадостно. Перегрин лишь улыбнулся в ответ, в душе посылая своего дядю к дьяволу.

Мистер Тавернер подошел к Джудит и предложил ей стул. Она опустилась на него, отметив про себя, что кузен явно не выказывает благоволения своему отцу.

Себе он придвинул табурет и тоже сел.

– Моей кузине понравился Лондон? – осведомился юноша с улыбкой.

– О да, – отозвалась Джудит. – Хотя я видела совсем немного. Всего лишь несколько магазинов да зверинец в Эксетер-Иксчейндж, куда Перри водил меня вчера.

Мистер Тавернер рассмеялся.

– Что ж, в любом случае, начало положено. – Бросив взгляд на миссис Скаттергуд, присоединившуюся к разговору адмирала со своим племянником, он понизил голос: – Я вижу, вы уже обзавелись достойной компаньонкой. Правильный выбор. До сего дня не имел чести быть с миссис Скаттергуд знакомым, но кое-что о ней слышал. Она имеет определенный вес в обществе, так что вам повезло.

– Она нам очень нравится, – отозвалась Джудит в свойственной ей невозмутимой манере.

– А Перегрин, как мне представляется, не терял времени даром, – продолжил мистер Тавернер, и в глазах его вновь заиграли смешинки. – Вы не обидитесь, если я признаюсь, что только со второго взгляда распознал в нем того самого джентльмена, которого встретил в Грантеме?

Теперь уже лукавые искорки заблестели и в ее собственных глазах.

– Быть может, это относится к нам обоим, сэр?

– Нет, – серьезно ответил он. – Вас, кузина, я узна́ю всегда. – Он заметил, что к нему подошел адмирал, которому тоже не терпелось завладеть вниманием Джудит, и немедленно поднялся на ноги. – Прошу прощения, сэр. Я не расслышал, что вы сказали?

– Не сомневаюсь, ты был рад пришвартоваться здесь, мой мальчик! – провозгласил отец, тыкая пальцем сыну под ребра. – А я говорил, мой дорогой: очень сожалею о том, что молодой Перри не пошел во флот. Вот где жизнь для молодежи – кстати, это относится и к тебе, Бернард. Видишь ли, с нынешней войной[43] достойный молодой человек может сделать прекрасную карьеру морского офицера. Проклятье, будь я на двадцать лет моложе, для меня не было бы счастья больше, чем командовать сегодня маленьким юрким фрегатом! Но, увы, такова она, нынешняя молодежь! Выбраться за милю от города для них – уже подвиг!

– Прошу вас, сэр, перестаньте! – вмешалась в разговор миссис Скаттергуд. – Меня просто в дрожь бросает при мысли о том, сколько молодых людей отправились на полуостров[44], а вы упрекаете молодежь в том, что она боится высунуть нос из города! Я могу с легкостью назвать вам дюжину фамилий юнцов, погибших на чужбине от рук французов. У меня и самой имеется молодой родственник, – с этими словами она кивнула Джудит, – брат Уорта – Чарльз Одли, отважный и обаятельный негодник – так вот, он тоже там!

– А-а, армия! Вот что я вам скажу, мадам – армия не считается, – заявил адмирал. – Что эти сухопутные вояки могут знать о таком важном деле, как война? Да они просто играют в солдатики! Жаль, их не было с нами в Трафальгарском[45] деле! Вот там происходила настоящая драка!

– Сэр, вы, должно быть, шутите, – прервал его сын. – В Испании им пришлось участвовать в тяжелых боях.

Он говорил негромко, но в словах его прозвучал явный упрек, когда он вперил выразительный взгляд в отца. Адмирал несколько опешил, однако потом перевел все в шутку и натянуто рассмеялся. Он, дескать, ничего не имеет против парней в сухопутных войсках; он нисколько не сомневается – они славные ребята; он лишь хотел сказать, что на море они проявили бы себя еще лучше.

Судя по всему, адмирал был начисто лишен здравого смысла. Мисс Тавернер, переводя взгляд с него на сына, заметила выражение презрения, промелькнувшее на лице последнего. Ей оставалось только пожалеть об этом, но и винить мистера Тавернера она не могла. Чтобы разрядить неловкую ситуацию, девушка повернулась к адмиралу и принялась расспрашивать его о Трафальгарской битве.

Он с радостью начал рассказывать ей о знаменитом сражении, однако вскоре выяснилось: его воспоминания, перемежаемые ругательствами и богохульствами, касаются лишь собственных действий и поступков, так что Джудит быстро утратила к ним всякий интерес. Ей хотелось услышать о лорде Нельсоне, который, что вполне естественно, был героем ее школьных грез. Единственным достоинством, коим обладал дядя в глазах мисс Тавернер, было то, что он лично видел этого великого человека и даже мог разговаривать с ним, но, оказалось, адмирал отзывается о нем в крайне нелицеприятных выражениях. Нельсон ему не нравился, он не видел в его поведении ничего героического, как не мог и понять, что находят в нем женщины. Невзрачный человечишка: совершенно не на что смотреть, заверил он ее.

Мистер Тавернер, удалившись к одному из окон вместе с Перегрином, завел с ним разговор о лошадиных статях. В гостиную вошел слуга с посланием для миссис Скаттергуд, которая тут же подхватилась с места и, рассыпавшись в извинениях, исчезла, шурша юбками. Не успела за ней закрыться дверь, как в поведении адмирала произошла разительная перемена. Придвинув стул ближе к Джудит, он заговорщически понизил голос:

– Хорошо, что эта мадам удалилась. Осмелюсь предположить, она славная особа, но ни умом, ни красотой не блещет, верно? Знаете, моя дорогая, я вам скажу, что положение сложилось весьма деликатное. Вы же не хотите, чтобы вами помыкал совершенно чужой человек? А этот малый, Уорт, наложил лапу на ваше состояние! Мне это не нравится. Мне говорили, он игрок, причем не слишком удачливый. Нет сомнений, всему виной то нелепое завещание, составленное вашим бедным отцом. Но, осмелюсь предположить, ведь он был не в себе, когда писал его, да?

Должно быть, мистер Тавернер обладал исключительно острым слухом, потому что резко повернул голову, метнул на отца тяжелый взгляд и, прежде чем Джудит нашлась, что ответить на столь беспардонное замечание, подошел к ним и любезно заявил:

– Прошу прощения, сэр, полагаю, подобный разговор моей кузине неприятен. Джудит, – разрешите вас так называть? – я как раз собирался пригласить Перегрина на спектакль. Могу я надеяться, что и вы с миссис Скаттергуд тоже окажете мне честь? Думаю, вы еще не имели возможности побывать в театре. – Он улыбнулся, глядя на нее сверху вниз. – Что вы предпочитаете? В «Ковент-Гарден» выступают Кембл и миссис Сиддонс, а на Друри-лейн играет Баннистер, если вам больше по вкусу комедия. Словом, выбор за вами.

Щеки девушки заалели от удовольствия. Она поблагодарила его, но, к вящей досаде Перегрина, предпочла трагедию. Ее дядя все еще поздравлял своего сына с тем, что тому удалось залучить к себе в ложу такую красавицу, когда дверь отворилась и дворецкий возвестил о приходе графа Уорта.

Мисс Тавернер, явно застигнутая врасплох, обменялась удивленным взглядом с братом и уже собралась было приказать дворецкому, чтобы тот передал их извинения его светлости. Однако было слишком поздно; должно быть, граф поднялся вслед за слугой по лестнице и вошел в комнату в тот самый момент, когда Джудит хотела ответить ему отказом.

Он наверняка услышал ее, но не подал виду, и лишь ироничная усмешка скользнула по его губам. Он окинул холодным оценивающим взглядом собравшееся общество, слегка поклонился и в обычной ленивой манере заявил, что ему повезло, раз он застал подопечных дома.

Джудит была вынуждена представить ему своих дядю и кузена.

Граф явился на редкость в неподходящий момент: его мнение ничуть не интересовало девушку, но представлять ему адмирала все равно было унизительно. Ей показалось, она заметила, как по лицу графа скользнула тень презрения, и она с большим облегчением познакомила Уорта с кузеном. Здесь, по крайней мере, ей нечего было стыдиться.

Гости обменялись ничего не значащими любезностями, причем граф вел себя с убийственной вежливостью, выгодно оттенявшей легкие и непринужденные манеры мистера Тавернера. Вскоре последовала пауза, которую граф, судя по всему, не собирался нарушать, и, пока Джудит отчаянно пыталась придумать, что же еще сказать и мысленно призывала миссис Скаттергуд поскорее вернуться в комнату, ее кузен, обладавший, как она уже поняла, врожденным тактом, напомнил адмиралу, что им предстоит еще одна встреча неподалеку; следовательно, пришло время прощаться.

Она позвонила в колокольчик. Явившийся на зов лакей проводил визитеров, и через несколько минут они удалились.

Граф, невозмутимо разглядывавший Джудит в лорнет, выпустив его из рук, сказал:

– Я вижу, вы последовали моему совету, мисс Тавернер. – Он обвел комнату взглядом. – Вам нравится этот дом? Пожалуй, он обставлен несколько лучше, чем большинство меблированных апартаментов.

– Разве вам не доводилось бывать здесь раньше? – поинтересовалась она.

– Нет, насколько мне известно, – ответил он, удивленно приподнимая брови. – Разве я должен был это сделать?

– Я полагала, это вы… – начала было девушка, но тут же умолкла, последними словами ругая себя за то, что сказала слишком много.

– О нет, – отозвался он. – Его выбирал Блекейдер. – Повернув голову, граф посмотрел на Перегрина, и лицо его исказила болезненная гримаса. – Мой мальчик, вы что же, подражаете стилю мистера Фитцджона и его приятелей или же обязаны этим чудовищным сооружением у себя на шее исключительно неловкости вашего камердинера?

– Я торопился, – с вызовом ответил Перегрин и покраснел до корней волос.

– В таком случае, в следующий раз советую вам не спешить. Галстуки не завязываются в одну секунду. Я слышал, вы купили гнедую кобылу у Скраттона на «Таттерсолз».

– Да, – подтвердил Перегрин.

– Так я и думал, – пробормотал граф.

Перегрин с подозрением воззрился на него, но потом решил, что будет лучше, если он не станет допытываться о значении сего загадочного замечания.

Взгляд графа вернулся к мисс Тавернер, и он негромко сказал:

– Вообще-то, вам следовало бы пригласить меня присесть.

Губы девушки задрожали: она не могла не оценить методов его светлости.

– Прошу вас, присаживайтесь, сэр!

– Благодарю вас, мисс Тавернер, однако я не намерен задерживаться здесь. Я заглянул только для того, дабы обсудить ваши дела с Перегрином, – с подчеркнутой вежливостью отозвался граф.

Его слова показались ей абсурдными и нелепыми, и она вынуждена была рассмеяться.

– Очень хорошо, сэр. Насколько я понимаю, со злополучным завещанием моего отца ничего поделать нельзя.

– Совершенно ничего, – согласился он. – Так что вам лучше научиться любезности, принимая меня. В противном случае, вы будете выглядеть нелепо и даже смешно.

Видя, как она напряглась, граф рассмеялся и, протянув руку, взял ее за подбородок, запрокинув лицо.

– Бедная красавица вновь в отчаянии! – сказал он. – А я-то надеялся, что все ограничится улыбкой. – Он повернулся. – Теперь ваша очередь, Перегрин. Прошу вас.

Они вместе вышли из комнаты, и в тот день Джудит больше не видела графа. Полчаса спустя Перегрин, перепрыгивая через две ступеньки, взлетел по лестнице в гостиную и обнаружил сестру в обществе миссис Скаттергуд. Обе увлеченно перелистывали какой-то журнал мод. Юноша с порога порывисто заявил, что, по его мнению, из Уорта может получиться не такой уж плохой опекун.

Джудит многозначительно посмотрела на него, после чего перевела взгляд на миссис Скаттергуд, но Перегрин не внял ее предостережению. Еще в самом начале их знакомства он сумел заручиться расположением леди и теперь обращался с ней без особого почтения, хотя явно проникся к ней глубокой симпатией и привязанностью.

– А-а, кузине Марии нет дела до Уорта! – небрежно отмахнулся Перегрин. – Но он поговорил со мной, Джудит, и у меня сложилось впечатление, что граф не намерен скупердяйничать. Кузина Мария, как по-вашему, Уорт доставит нам неприятности?

– Думаю, нет. С какой стати? Милочка, я только что прочла здесь: если лицо намазать раздавленными ягодами клубники и оставить их на ночь, то это поможет избавиться от загара и придаст коже нежный цвет. Как вы думаете, может, нам стоит попробовать? Знаете, Джудит, у вас ведь уже есть намек на веснушки. Вы любите подставлять лицо солнцу и ветру, но позвольте вам заметить: нет ничего более разрушительного для женских чар, нежели контакт со свежим воздухом.

– Мадам, где же вы возьмете клубнику в такое время года? – изумленно спросила мисс Тавернер.

– Верно подмечено, дорогая; я совсем забыла об этом. В таком случае, придется ограничиться датским лосьоном[46]. Предлагаю вам купить его, если вы намерены кататься с Перри.

Джудит, пообещав последовать такому совету, отправилась за шляпкой и перчатками. Когда же они наконец вдвоем выехали из дому, она решила серьезно поговорить с братом об их опекуне.

– Он мне не нравится, Перри. Есть что-то такое в его глазах – жестокость, насмешка, – чему я не доверяю. А еще недостаток вежливости – даже хуже! Все его манеры, поведение, его фамильярность! Ты только посмотри, как он ведет себя со мной… с нами! Все это очень плохо. Я его не понимаю. Он уверяет, будто хотел стать нашим опекуном не более, нежели мы его подопечными, но разве не странно, что при этом он уделяет столько внимания нашим делам? Даже миссис Скаттергуд полагает необычным то, что он не перепоручил все это дело стряпчим. Она еще никогда не видела, чтобы он раньше утруждал себя чем-либо подобным.

Словом, мисс Тавернер пребывала в беспокойстве.

А граф, похоже, не спешил наносить повторный визит. Несколько дней они вообще не видели его, хотя от посетителей у них не было отбоя. К ним пожаловала леди Сефтон с одной из своих дочерей и мистер Скеффингтон, очень худой высокий мужчина с подведенным лицом и в желтом жилете. Он надушился столь чрезмерно, что моментально настроил Тавернеров против себя, к тому же без умолку разглагольствовал о театре. Пожалуй, на всем белом свете не нашлось бы актера, с которым он не пребывал на короткой ноге. Впоследствии они узнали, что он написал несколько пьес и даже сам поставил их. Он оказался приятным и обаятельным, и очень скоро Тавернеры прониклись к нему симпатией. Мистер Скеффингтон выглядел настоящим добряком, так что румяна и парфюмерию ему можно было простить.

Леди Сефтон также не вызвала у них антипатии; и мисс Скаттергуд заверила своих подопечных: ни у нее самой, ни у ее чрезвычайно популярного супруга во всем мире нет ни одного врага.

Леди Джерси, еще одна всемогущая патронесса «Олмакса», пожаловала к ним в обществе миссис Драммонд-Баррелл, дамы безупречного воспитания, говорившей мало и выглядевшей крайне высокомерно. А вот леди Джерси оставила о себе впечатление добродушной, хотя и беспокойной особы. Во время своего недолгого визита она трещала без умолку и то и дело брала в руки все, что попадалось ей на глаза. Садясь в свой экипаж по окончании визита, заметила:

– Что ж, моя дорогая, думаю, вы со мной согласны. Не правда ли – очаровательная девочка?! И очень красивая! Да и состояние у нее, разумеется, чрезвычайно привлекательное! Говорят, по меньшей мере, восемьдесят тысяч! Мы еще увидим, как на нее набросятся охотники за приданым! – И она рассмеялась своим щебечущим смехом. – Олванли сказал мне, что бедный Уэллсли Пул уже оставил свою визитную карточку на Брук-стрит. Что ж, пожелаем девочке найти себе достойного супруга. Она довольно-таки незаурядна.

Миссис Драммонд-Баррел небрежно повела плечиками.

– Farouche[47], – холодно обронила она. – Презираю провинциалов.

К несчастью для мисс Тавернер, эта миссис в своем мнении оказалась не одинока. Мистер Джон Миллз, по прозвищу Мозаичный денди, любопытствуя, снизошел до того, что однажды утром нанес визит на Брук-стрит, после чего разнес по городу весть – новоявленная красавица заслуживает того, чтобы ее именовали «молочницей». Манеры его вызвали явное неудовольствие мисс Тавернер. Он вел себя крайне претенциозно, разговаривал с невыносимым апломбом, причем в каждом его слове и жесте сквозило высокомерное снисхождение, поэтому ее так и подмывало дать ему резкий отпор или надрать уши.

Миссис Скаттергуд признала, что вел он себя недостойно, но при этом встревожилась:

– Я недолюбливаю этого хлыща – да, по-моему, его никто не любит. Знаю, Бруммель его просто ненавидит, но нельзя отрицать, любовь моя, что язычок у него подвешен недурно и он способен доставить неприятности. Надеюсь, он не станет пытаться уничтожить вас.

Однако прозвище оказалось метким и прилипло к мисс Тавернер. Мистер Миллз объявил, что ни один джентльмен, обладающий хорошим вкусом, не будет восхищаться столь явной деревенской смазливостью. Многие из тех, кто сомневался, как им отнестись к Джудит – принять или осудить (поскольку ее чрезмерная прямота и решительность стали для них откровением, которое можно терпеть только у знатных особ), моментально решили – она дерзка и самонадеянна. В ее адрес зазвучали насмешки и оскорбления, толпа ее будущих почитателей начала стремительно редеть, и несколько светских дам высокомерно повернулись к ней спиной.

Обидное прозвище достигло ушей Джудит, отчего она пришла в ярость. Не следовало ни в коем случае допустить, чтобы какой-то денди позволил себе безнаказанно склонить общественное мнение в нужную ему сторону. Когда же она осознала всю глубину нанесенного ей вреда, то не ужаснулась и не ударилась в слезы, а, напротив, воспылала решимостью дать обидчику бой. Она не станет изменять своим привычкам только ради того, чтобы угодить вкусам какого-то денди; она заставит общество, включая пресловутого Бруммеля, принять ее такой, какая она есть.

Именно в этом взрывоопасном настроении Джудит отбыла вместе с братом и миссис Скаттергуд на свой первый вечер в «Олмаксе». Леди Джерси, даже вопреки явному неодобрению миссис Драммонд-Баррел не изменившая своего первоначального мнения, прислала им приглашения: перед мисс Тавернер отворилась самая главная дверь в общество. И теперь только она сама, возбужденно и озабоченно наставляла ее миссис Скаттергуд, должна сделать остальное. Потому что дверь могла и закрыться.

Про себя она, впрочем, думала, что девочка произведет фурор. Джудит, в бальном платье из белого крепа с бархатными лентами, расшитыми золотыми блестками, и волосами, уложенными в бесчисленные светлые локоны, перехваченные лентой с бантом над левой бровью, являла собой небесное видение, способное пленить даже самого предвзятого критика. Ах, если бы она при этом еще и чуточку умерила свой нрав!

Вечер начался неудачно. Заботы о туалете Джудит и своем собственном настолько захватили миссис Скаттергуд, что та совсем забыла уделить хоть капельку внимания внешнему виду Перегрина. И только когда экипаж, везущий всех троих, уже покрыл половину расстояния до Кинг-стрит, она вдруг заметила – он надел длинные панталоны со штрипками, застегнутые под подошвой башмаков.

Она тут же испустила приглушенный возглас.

– Перри! Боже милосердный, что за провокационный вид? Перегрин, как ты посмел надеть это? О, немедленно остановите экипаж! Никому – ни единой живой душе, слышите, даже самому принцу-регенту – не дозволяется появляться в «Олмаксе» в панталонах! Только бриджи до колен, глупый, несносный мальчишка! Ты все испортишь. Сейчас же потяни за сигнальный шнур! Мы должны высадить тебя.

Перегрин напрасно пытался возражать; он просто не представлял, сколь незыблемы правила «Олмакса», – ему следует отправиться домой и переодеться. Но даже этого будет мало; если он появится у «Олмакса» хотя бы в одну минуту двенадцатого, внутрь его просто не пустят.

Джудит звонко рассмеялась, однако ее сокрушенная дуэнья, буквально вытолкавшая Перегрина на улицу, заявила ей, что в этом нет ничего смешного.

Но, когда обе женщины наконец прибыли в «Олмакс», Джудит показалось, что клуб отнюдь не стоил подобной суеты и хлопот. В нем не было ровным счетом ничего примечательного. Да, комнаты выглядели просторными, однако отнюдь не поражали воображение своим великолепием; легкие закуски, в качестве которых гостям предлагались чай, оршад и лимонад, кексы и хлеб с маслом, мисс Тавернер сочла скудными. Здесь, в клубе, главным развлечением были танцы, а не карты; высокие ставки запрещались, так что в игорном зале собирались лишь престарелые вдовы да несколько скромных джентльменов из тех, кто готов был играть в вист по шесть пенсов за очко.

Из патронесс присутствовали леди Сефтон, принцесса Эстергази и графиня Ливен. Супруга австрийского посланника оказалась дородной особой, наделенной чрезмерной жизнерадостностью; графиня де Ливен, которую считали самой осведомленной и безукоризненно одетой дамой во всем Лондоне, выглядела умной и почти столь же высокомерной, как и миссис Драммонд-Баррел. Ни она, ни принцесса не были знакомы с миссис Скаттергуд и, окинув мисс Тавернер презрительным взглядом высокородной особы, графиня более не проявила к ней ни малейшего интереса. Принцесса, правда, снизошла до того, что осведомилась у своего спутника, сэра Генри Милдмэя, кто эта Златовласка и, услышав, как ее зовут, засмеялась, а потом отчетливо произнесла:

– А, Молочница мистера Миллза!

Так что приветствовать вновь прибывших довелось леди Сефтон. Она сделала это, как только заметила их. Мисс Тавернер были представлены несколько человек, и вскоре она обнаружила, что танцует с лордом Молино, сыном ее светлости.

Замечания принцессы Эстергази Джудит не слышала, зато заметила выразительный взгляд, которым оно сопровождалось. От гнева у нее даже перехватило дыхание, а глаза засверкали ярче обычного. Она выглядела великолепно, но при этом настолько сурово и непреклонно, что повергла лорда Молино в панику. И вид мистера Джона Миллза, беседующего с какой-то дамой у одного из окон, отнюдь не улучшил настроения мисс Тавернер. Лорд Молино испытал большое облегчение, когда танец наконец закончился и, подведя ее к стулу у стены, исчез под предлогом того, что отправляется за бокалом лимонада для нее.

Часы показывали без десяти одиннадцать и, хотя гости продолжали прибывать, Перегрина по-прежнему не было видно. Джудит поняла – он с радостью воспользовался первым же мало-мальски подходящим поводом не приходить вовсе, поскольку недолюбливал танцы, но еще никогда в жизни она не чувствовал себя столь одинокой, поэтому надеялась, что с минуты на минуту брат все-таки появится.

Миссис Скаттергуд, встретив нескольких своих подруг, затеяла с ними оживленный разговор, однако, вдруг прервав его, поспешно метнулась к своей подопечной.

– Мистер Бруммель! – прошептала она на ухо Джудит. – Умоляю вас, дорогая, держите себя в руках, а если он заговорит с вами, заклинаю не забывать, что это может означать!

Одного только упоминания имени этого денди оказалось достаточно для того, чтобы раздуть искры гнева мисс Тавернер в жаркое пламя. Она выглядела кем угодно, только не смиренной особой, а после того как обратила свой взор на дверь и заприметила вошедшего джентльмена, по ее лицу скользнуло выражение брезгливого презрения.

Но тут на миссис Скаттергуд набросилась какая-то дама в фиолетовом тюрбане с плюмажем и увлекла ее в сторону с видом настолько снисходительным, что Джудит не удивилась бы, узнав: это и есть сама королева Шарлотта. Девушка повернулась рассмотреть мистера Джорджа Брайана Бруммеля.

Она едва удержалась, чтобы не рассмеяться, ибо более нелепую и заслуживающую насмешек фигуру придумать было трудно. На мгновение он застыл в дверях, настоящая кукла-марионетка, разряженная в пух и прах настолько, что напрочь затмил собой двух джентльменов, вошедших следом. Выглядел он сногсшибательно. Начиная с его сюртука зеленого атласа и заканчивая нелепыми туфлями на преогромном каблуке, он оказался именно таким, каким она его себе и представляла. Но, очевидно, апломба и самомнения ему было не занимать. Обозрев комнату в лорнет, отставленный от глаза, по меньшей мере, на целый фут, он засеменил к принцессе Эстергази и принялся расшаркиваться перед ней.

Джудит не могла отвести от него глаз; он же не смотрел в ее сторону, и потому она вполне могла позволить себе улыбку. Понемногу гнев ее сменился задорной веселостью; значит, вот он каков, Король Моды!

В чувство ее привел чей-то негромкий голос, раздавшийся совсем рядом:

– Прошу прощения, сударыня: это не вы уронили веер?

Вздрогнув от неожиданности, девушка обернулась и увидела перед собой джентльмена, в котором тотчас же узнала одного из тех двоих, что вошли вслед за Красавчиком. В руке мистер держал ее веер.

Джудит приняла свою безделушку, одарив его словами благодарности и свойственным ей прямым и открытым оценивающим взглядом. То, что она увидела, ей понравилось. Джентльмен был среднего роста, со светло-каштановыми волосами, причесанными в стиле «а ля Брут»[48], а лицо его, пусть и не особенно красивое, оставляло приятное впечатление. Губы, казалось, были готовы сложиться в улыбку; в ясных серых глазах таился острый ум; выразительность лицу придавали также густые брови. Одет он был весьма хорошо, но при этом настолько ненавязчиво, что Джудит затруднилась бы описать его наряд.

Он ответил ей столь же насмешливым и лукавым взглядом.

– Я вижу перед собой мисс Тавернер, не так ли? – осведомился он.

Она отметила, что и голос у него оказался очень приятным, а манеры – скромными и ненавязчивыми. Посему девушка ответила ему по-дружески:

– Да, это я – мисс Тавернер, сэр. Не представляю, правда, как вы меня узнали, поскольку раньше мы с вами не встречались.

– Да, целую неделю меня не было в городе, – отозвался он. – Иначе я, естественно, нанес бы вам визит. Ваш опекун – мой добрый друг.

По мнению мисс Тавернер, подобное обстоятельство вряд ли свидетельствовало в его пользу, но она ограничилась тем, что сказала:

– Вы очень добры, сэр. Но откуда же вы меня знаете?

– Вас мне описывали, мисс Тавернер. Я не мог ошибиться.

На щеках ее выступил легкий румянец; она подняла глаза и пристально взглянула на него.

– Быть может, это был мистер Миллз, сэр?

Одна из его выразительных бровей взлетела ко лбу.

– Нет, сударыня, не мистер Миллз. Но могу я спросить – если вы не сочтете это невежливым – что заставляет вас так думать?

– Мистер Миллз взял себе за правило описывать меня стольким своим знакомым, что подобное предположение с моей стороны было вполне естественным, – с горечью призналась Джудит.

– Вот как! – Он окинул ее проницательным взглядом. – Призна́юсь вам, я очень любопытное создание, мисс Тавернер. Надеюсь, вы расскажете мне, что вас так рассердило, – сказал он.

Джудит улыбнулась.

– Я знаю, не должна делать этого. Но предупреждаю вас, сэр, что разговаривать со мной нынче не в моде.

На сей раз обе его брови взлетели ко лбу.

– По утверждению мистера Миллза? – полюбопытствовал джентльмен.

– Да, сэр, насколько я понимаю. Мистер Миллз был настолько любезен, что окрестил меня Молочницей, равно как и заявил: ни один светский человек не сможет вынести… моего общества. – Она постаралась, чтобы эти слова прозвучали легко и непринужденно, но добилась лишь того, что ее негодование прорвалось наружу.

Он пододвинул к себе стул.

– Позвольте заверить вас, мисс Тавернер: вам нет ни малейшей нужды позволять, чтобы оскорбительное высокомерие мистера Миллза причиняло вам хоть какие-то неудобства. Я могу присесть рядом с вами?

Она кивком головы выразила согласие; ей оставалось только порадоваться тому, что он изъявил подобное желание. Быть может, на нем и не было зеленого с блестками сюртука и весь Лондон не ходил перед ним на задних лапках, но она предпочла бы поговорить с ним, чем с каким-нибудь денди. Джудит откровенно заявила:

– Я все прекрасно понимаю, и это меня ничуть не огорчает. Но, по правде говоря, ужасно злит. Понимаете, мы – я и мой брат – никогда не бывали в Лондоне раньше, и потому мы очень хотели… войти в высшее общество. Но, как мне теперь представляется, это самое общество вполне солидарно с мистером Миллзом – хотя очень многие люди, разумеется, были с нами весьма добры и любезны.

– Знаете, мисс Тавернер, из разговора с вами я понял, что отсутствовал в городе намного дольше, чем полагал, – заметил джентльмен, напустив на себя комически-растерянный вид. – Когда я уезжал из Лондона в Чевели[49], уверяю вас, мистер Миллз еще не задавал тон в обществе.

– О, – возразила она, – вы не должны думать, будто я не знаю, кому это по силам. Мне буквально все уши прожужжали этим Красавчиком Бруммелем! Мне говорят, что я должна всеми силами добиваться его расположения, если хочу иметь успех в обществе, но я заявляю вам откровенно, сэр: у меня нет таких намерений! – Заметив легкое недоумение в его глазах, девушка с вызовом добавила: – Мне очень жаль, если он тоже приходится вам другом, но я уже приняла решение: меня не интересуют ни его хорошее мнение, ни покровительство.

– Мне вы можете излагать свое мнение о нем совершенно свободно, – серьезным тоном уверил ее собеседник. – Но что же он такого сделал, чтобы заслужить ваше презрение, сударыня?

– Да вы только взгляните на него, сэр! – сказала Джудит, многозначительно переводя взгляд на живописную фигуру в другом конце зала. – Сюртук с блестками! – с невыразимым презрением протянула она.

Он проследил за ее взглядом.

– Совершенно с вами согласен, мисс Тавернер. Хотя я лично не рискнул бы назвать это сюртуком.

– О, и это еще не все! – сказала Джудит. – Я только и слышу о его аффектациях и дерзости! Положительно, он переполнил чашу моего терпения.

У нее вдруг сложилось впечатление, будто собеседник от души потешается над ней, но, когда он заговорил, голос его прозвучал с подкупающей серьезностью:

– Увы, сударыня, но ведь именно странности мистера Бруммеля делают его личностью столь известной. Если он перестанет смущать пристальными взглядами герцогинь или не будет небрежно кивать принцам, поворачиваясь к ним спиной, то о нем через неделю забудут. А если мир настолько глуп, чтобы восхищаться его нелепостями – речь не о нас с вами, разумеется, – то о чем это говорит?

– Ни о чем, полагаю, – пожала плечами Джудит. – Однако, если я не смогу преуспеть без того, чтобы всеми правдами и неправдами добиваться его расположения, тогда предпочту потерпеть неудачу.

– Мисс Тавернер, – ответил он, и в глазах его вновь заплясали смешинки, – я предрекаю, что вы произведете фурор.

Она покачала головой.

– Почему вы так думаете, сэр?

Он поднялся.

– Нет, сударыня, я так не думаю. Я в этом уверен. Сейчас на вас устремлены все взоры. Вы занимали меня разговором более получаса. – Он отвесил ей изысканный поклон. – Могу ли я рассчитывать на то, что вы удостоите меня чести принять у себя?

– Мы будем рады, сэр.

– В самом деле? – обронил он загадочно и отошел туда, где стену подпирал лорд Олванли.

А в следующий миг к мисс Тавернер подскочила миссис Скаттергуд и заверещала от восторга:

– Любовь моя, что он сказал вам? Немедленно расскажите мне!

Джудит обернулась к ней.

– Сказал мне? – в недоумении повторила она. – Он спросил, может ли нанести нам визит, и…

– Джудит! Нет, правда? О, неужели, наконец-то… Однако! Но вы так долго беседовали! Боже, о чем же вы еще говорили?

Джудит с немым удивлением уставилась на свою дуэнью.

– Но какое это имеет значение, мадам?

Миссис Скаттергуд, обуздывая негодование, сдавленно хрюкнула.

– Господи милосердный! Более получаса вы удерживали подле себя мистера Бруммеля, а теперь спрашиваете у меня, какое это имеет значение?

Джудит, ахнув, побледнела.

– Мадам! О боже, мадам, неужели это действительно был мистер Бруммель?

– А кто же еще? Собственной персоной! Но, моя дорогая, я ведь предупреждала вас! Или вы ничего не поняли?

– Я полагала, вы имеете в виду вон то отвратительное создание в зеленом сюртуке, – потерянно отозвалась Джудит. – Я и представить себе не могла… – Она умолкла и метнула растерянный взгляд туда, где стоял мистер Бруммель.

Взгляды их встретились; он улыбнулся ей одними глазами; нет, он положительно улыбнулся ей!

– Клянусь, что готова обнять его! – провозгласила миссис Скаттергуд, жадно поглащая этот обмен взглядами. – Итак, вы произвели нужное впечатление, моя дорогая! Какое несчастье для мистера Миллза! Должно быть, Бруммель прослышал о том, как он отзывается о вас, смея настраивать людей против моей воспитанницы! Какая неслыханная наглость с его стороны!

– Да, он узнал обо всем, – сухо подтвердила мисс Тавернер. – Я сама рассказала ему об этом.

Глава 6

Два дня спустя мистер Бруммель нанес визит на Брук-стрит, где и задержался на три четверти часа. Мисс Тавернер принесла ему искренние извинения за свою невольную грубость, но он лишь покачал головой, глядя на нее.


– Многим доводилось выслушивать от меня грубости, сударыня, но никто не посмеет утверждать, будто слышал, как я имел глупость извиняться за них, – заявил он. – Единственное, из-за чего вы можете попросить прощения, – то, что приняли мистера Френшама за меня. Призна́ю, это стало для меня ударом. Мне казалось, подобное невозможно.

– Видите ли, сэр, вы вошли вслед за ним… а он выглядел очень уж изящно, – только и смогла сказать она в свое оправдание.

– В этом заслуга его портного, – заявил мистер Бруммель. – Что до меня, я заставляю портных шить так, как считаю нужным.

Мисс Тавернер пожалела, что рядом нет Перегрина, которому не помешало бы выслушать его слова.

К тому моменту как мистер Бруммель поднялся, чтобы откланяться, благоприятное впечатление, произведенное им на Джудит в «Олмаксе», лишь многократно усилилось. Он оказался очаровательным собеседником; его манеры показались ей безупречными, а вел он себя легко и непринужденно. Сентенции свои изрекал с насмешливым видом, словно подтрунивая над собой, чем изрядно позабавил ее. То ли потому, что решил поставить мистера Миллза на место, избрав для себя противоположную точку зрения, то ли оттого, что хотел сделать приятное своему другу Уорту, мистер Бруммель оказался достаточно любезным, чтобы проявить интерес к ее дебюту. Он посоветовал ей ни на йоту не отступать от своей сокрушительной откровенности. В речах и поступках она может быть настолько смела и выразительна, насколько сочтет нужным.

Мисс Тавернер метнула торжествующий взгляд на свою дуэнью.

– А могу ли я управлять собственным фаэтоном в Парке[50], сэр?

– Да бога ради, – ответил мистер Бруммель. – Нет ничего лучше. Делайте все, что в ваших силах, дабы выделиться среди прочих.

Мисс Тавернер последовала его совету и тотчас же подрядила брата приобрести для нее фаэтон с высокой посадкой, равно как и пару упряжных лошадей: его конюшня решительно ее не устраивала. Девушке было очень жаль, что она не может отправиться вместе с Перегрином к «Таттерсолзу». Познаниям и способности брата выбрать нужную лошадь Джуди не доверяла.

К счастью, граф Уорт вмешался в дело еще до того, как Перегрин успел осмотреть всего полдюжины быстроногих, объезженных и ухоженных лошадок, предлагаемых к продаже на страницах «Морнинг пост». Однажды под вечер он прикатил на Брук-стрит в собственной коляске, застав мисс Тавернер как раз в тот момент, когда она собиралась отправиться на прогулку в Гайд-парк.

– Я не задержу вас, – заявил он, кладя перчатки и шляпу на столик. – Полагаю, вы приобрели для собственных нужд фаэтон с высокой посадкой?

– Именно так, – ответила мисс Тавернер.

Он оглядел ее с ног до головы.

– И вы умеете им управлять?

– В противном случае я бы не стала покупать его, лорд Уорт.

– Могу я предложить обычный фаэтон, который больше подходит для леди?

– Вы можете предлагать все, что пожелаете, сэр. Но я буду управлять фаэтоном с высокой посадкой.

– Я в этом не уверен, – возразил он. – Вы еще не убедили меня в том, что справитесь с ним.

Она выглянула в окно и увидела его грума, державшего под уздцы горячих коренников, запряженных в его коляску. Сегодня в упряжке у графа шли не гнедые лошади, а серые в яблоках.

– Позвольте вас уверить, сэр: я способна с легкостью управиться не только с парой, но и с вашей четверной упряжкой! – провозгласила Джудит.

– Вот и прекрасно! – неожиданно отозвался граф. – Покажите мне, как это у вас получится.

Девушка от неожиданности даже растерялась.

– Вы имеете в виду – прямо сейчас?

– Почему бы и нет? Или вы боитесь?

– Боюсь? Нет ничего лучше, но я не одета для того, чтобы управлять экипажем.

– У вас есть двадцать минут, – сообщил ей граф и направился к стулу, стоящему у стола.

Мисс Тавернер, разумеется, не понравилось, с каким холодным пренебрежением он послал ее переодеваться, но она слишком хотела продемонстрировать ему свои таланты кучера, чтобы задержаться и возразить. Быстрым шагом выйдя из комнаты, девушка поднялась по лестнице, позвонила в колокольчик, призывая к себе горничную, и сообщила потрясенной дуэнье, что прогулка в Парке отменяется. Она едет кататься вместе с лордом Уортом.

Всего четверть часа спустя Джудит вновь присоединилась к его светлости, сменив развевающийся муслин на одеяние из какой-то темной ткани строгого покроя. На ее золотистых кудряшках сидела набекрень небольшая бархатная шляпка с длинным пером.

– Я готова, милорд, – сообщила Джудит, натягивая пару крепких йоркских перчаток светло-коричневого цвета.

Он распахнул перед ней дверь.

– Позвольте заметить вам, мисс Тавернер: каковы бы ни были прочие ваши недостатки, у вас безупречный вкус в одежде.

– Я не призна́ю, сэр, за собой никаких недостатков, – вспылила мисс Тавернер.

Завидев ее, грум прикоснулся к полям шляпы, но метнул убийственно-вопрошающий взгляд на своего хозяина.

Мисс Тавернер, взяв в руки хлыст и вожжи, вскарабкалась на облучок, презрев предложенную ей помощь.

– Выполняй приказы, которые станет отдавать тебе мисс Тавернер, Генри, – распорядился граф, устраиваясь рядом со своей подопечной.

– Милорд, раньше вы никогда не позволяли женщине везти нас, – чуть ли не со слезами в голосе взмолился грум. – А моя гордость?

– Проглоти ее, Генри, – дружелюбно отозвался граф.

От возмущения грум набрал полную грудь воздуха и, немигающим взглядом глядя на фонарный столб, заявил голосом, в котором явственно прозвучала угроза:

– Я слыхал, майор Форрестер хочет видеть меня своим грумом. Да, до меня дошли такие слухи. И лорд Барримор тоже. Сдается мне, он отдаст все на свете, чтобы только заполучить меня.

– Советую тебе обратиться к сэру Гарри Пейтону, – порекомендовал ему граф. – Я напишу ему записку.

Грум вперил в него взгляд, полный негодования и упрека.

– Да, а что станется с вами, ежели я так и сделаю? – пожелал узнать он.

Мисс Тавернер, щелкнув хлыстом, повелительно распорядилась:

– Отойдите в сторону! Если боитесь, подождите нас здесь.

Грум выпустил из рук уздечки коренников и стремглав метнулся к ко́злам. Устраиваясь на своем месте, он с чувством заявил:

– Я сидел позади вас, хозяин, когда вы были трезвым, и я сидел позади вас, когда вы были мертвецки пьяным; я сидел позади вас, когда вы устроили скачки наперегонки с сэром Джоном до самого Брайтона. Я никогда не жаловался, но мне еще не доводилось сидеть позади вас спятившего! – С этими словами он скрестил руки на груди, мрачно кивнул и погрузился в неодобрительное молчание.

А мисс Тавернер решительно направила упряжку вниз по улице легкой рысью, умело удерживая лошадей в повиновении. У нее оказалась легкая, однако уверенная рука: она знала, как управлять передними скакунами, а вскоре показала графу, что умеет пользоваться и хлыстом. Она легонько подстегнула вожака, после чего тряхнула запястьем и поймала ремень за кончик. Девушка доставила его светлость в Гайд-парк без малейшей задержки и дважды прокатила по нему. На мгновение забыв о том, что должна сохранять отчужденную вежливость, она порывисто воскликнула:

– Я ездила на всех лошадях своего отца, но мне еще никогда не попадались такие легкоуздые кони, как ваши, сэр.

– Обо мне говорят, что я разбираюсь в лошадях, мисс Тавернер, – откликнулся граф.

Прогуливаясь по аллее под руку с досточтимым Фредериком Бингом, сэр Гарри Пейтон ошеломленно ахнул и воскликнул:

– Святой боже, Пудель, смотри! Бешеный Уорт!

– Так оно и есть, – согласился мистер Бинг, продолжая нахально изучать через лорнет стайку юных леди.

– Но его серыми в яблоках управляет какая-то дамочка! И дьявольски красивая при этом!

Слова приятеля настолько поразили мистера Бинга, что он поспешно перевел взгляд на коляску.

– Чертовски странно с его стороны. Пожалуй, это и есть мисс Тавернер – его подопечная. Я слышал, она девушка потрясающей красоты. Сто́ит восемьдесят тысяч, как мне говорили.

Но сэр Гарри не слушал его.

– Расскажи мне кто об этом – я бы не поверил! Уорт или сошел с ума, или влюбился! И Генри тоже! Вот что я тебе скажу, Пудель: это означает, что я наконец-то заполучу Генри!

Однако мистер Бинг лишь с умудренным видом покачал головой.

– Уорт ни за что не отпустит его. Ты же знаешь, Бешеный Уорт настолько неразлучен со своим грумом, что это уже стало притчей во языцех. Говорят, он был трубочистом до того, как Уорт нашел его.

– Был. И, если я знаю Генри, теперь он недолго задержится у лорда Уорта.

Но он ошибся. Когда коляска вновь остановилась на Брук-стрит, в остром взгляде Генри, устремленном на мисс Тавернер, читалось нечто вроде уважения.

– Это не то, к чему я привык, или что одобряю, – заявил он, – но вы обращаетесь с ними очень хорошо, мисс, очень хорошо обращаетесь с ними!

Граф помог своей подопечной сойти на землю.

– Можете покупать свой фаэтон с высокой посадкой, – сказал он. – Только передайте Перегрину: подходящую упряжку я подберу для вас сам.

– Вы очень добры, сэр, но Перегрин вполне способен самостоятельно подобрать для меня лошадей.

– Я отдаю должное вашей вполне естественной пристрастности, мисс Тавернер, однако это зашло уже слишком далеко, – заявил граф.

Дворецкий распахнул перед ней дверь прежде, чем она успела придумать сокрушительный ответ. Девушка сообразила, что не подобает ссориться со своим опекуном на глазах у слуги, посему лишь спросила у него, не зайдет ли он в дом.

Но его светлость, отказавшись, отвесил ей поклон на прощание и сбежал по ступенькам обратно к своему экипажу.

Мисс Тавернер разрывалась между негодованием на его высокомерное вмешательство в ее дела и удовлетворением, ведь теперь совершенно уверилась в том, что получит именно тех лошадей, какие ей нужны.

Через несколько дней благородная публика в Гайд-парке была до глубины души поражена зрелищем богачки мисс Тавернер, управляющей прекрасной парой гнедых лошадей, запряженных в изысканный спортивный фаэтон с двойным облучком, выгнутым с лебединым изяществом. Ее сопровождал грум в ливрее, а сама она (памятуя совет мистера Бруммеля) держалась с независимой самоуверенностью, превосходно разбавленной показным равнодушием к тому фурору, который произвело ее появление. И так уж получилось, что по Парку как раз прогуливался мистер Бруммель вместе со своим другом Джеком Ли. Он не преминул помахать ей рукой, и мисс Тавернер, подъехав, остановилась, лукаво глядя на него.

– Я шокирована, сэр; ведь вас увидят разговаривающим с такой неподходящей особой, как я.

– Сударыня, давайте более не будем говорить об этом! – взмолился Бруммель. – Рядом никого нет, и подслушать нас некому.

Она, рассмеявшись, позволила познакомить себя с мистером Ли и после недолгой беседы покатила дальше.

Уже через неделю фаэтон состоятельной мисс Тавернер превратился в одну из достопримечательностей города, и несколько отчаянных дам попробовали обзавестись чем-то подобным. Но, поскольку никто из них, за исключением леди Лейд, особы столь вульгарной и низкорожденной (до замужества за сэром Джоном она была любовницей одного грабителя с большой дороги, известного под кличкой Шестнадцатиструнный Джек), что ее можно было не считать, не мог управлять и одной лошадью, не говоря уже о паре, с ловкостью, хотя бы отдаленно напоминающей ту, которую демонстрировала мисс Тавернер, то эти попытки так ни к чему и не привели. Ни борьба с непокорной лошадью, ни скучная поездка на смирной кобыле не добавили бы привлекательности и значимости ни одной даме, когда мимо проносилась бы на своем высоком фаэтоне великолепная и бесстрашная мисс Тавернер. И ей позволили не иметь себе равных, управляя собственной парой гнедых.

Впрочем, она отнюдь не всегда каталась на своем фаэтоне. Иногда ездила верхом, обычно в обществе брата, изредка – вместе с очаровательными дочерями лорда Энглси и очень часто – со своим кузеном, мистером Бернардом Тавернером. Она предпочитала норовистого вороного скакуна, и вскоре его уже так же хорошо знали, как и знаменитую длиннохвостую кобылу лорда Мортона. Джудит сполна овладела искусством выделяться из толпы себе подобных.

Всего через месяц Тавернеры стали своими в высшем свете, и даже миссис Скаттергуд вынуждена была признать: опасаться, по-видимому, более нечего. Перегрин не только стал членом «Уайтса». Он исхитрился получить доступ к «Вотьерзу», бессменный президент которого, мистер Бруммель, был вынужден выбрать белый шар вместо черного после того, как лорд Сефтон заверил его: Перегрин не принесет с собой безошибочного запаха конюшни или горелой ковки – ароматов, кои, как мистеру Бруммелю было известно по собственному опыту, слишком часто сопровождали деревенских эсквайров.

В качестве гостя мистера Фитцджона он побывал на заседании «Избранного общества любителей говяжьих стейков», состоявшемся в театре «Лицеум». Там имел счастье лицезреть потрясающую и забавную личность – самого герцога Норфолка, который ввалился туда словно пьяный трактирщик и председательствовал на обеде в несвежей сорочке и старом синем сюртуке. Герцог съел больше всех бифштексов, веселился от души и заснул прямо за столом задолго до окончания мероприятия.

Перегрин начал брать уроки кулачного боя в спортивной школе Джексона; стрелял из пистолета в тире Мэнтона; фехтовал у Анжело; пил джин в таверне у Криббза; ездил на скачки в собственном тильбюри и, в целом, вел себя так, как подобает состоятельным молодым джентльменам, не считающим себя завзятыми денди. В его речи начали проскальзывать жаргонные словечки, он проигрывал большие суммы в макао[51] или на пари со своими приятелями, пил, пожалуй, слишком много и начал все чаще давать сестре поводы для беспокойства. Когда же она попробовала дружески попенять ему за это, Перри лишь рассмеялся в ответ и заверил: на него можно положиться в том, что он знает меру, после чего отправился куда-то в компании разудалых джентльменов и вернулся уже под утро, основательно подшофе – или, как он сам выразился, чуточку перебрав.

Джудит обратилась за советом к своему кузену. Она понимала, что никогда не станет настолько близка с адмиралом, а вот Бернард Тавернер очень быстро превратился в ее верного друга.

Он внимательно выслушал кузину; согласился с ней в том, что Перегрин слишком спешит жить, но мягко заметил:

– Вы знаете, я готов сделать для вас все, что в моих силах. Я сам вижу все то, о чем вы только что мне рассказали, и мне непонятно происходящее, как и то, почему лорд Уорт до сих пор не вмешался.

Джудит обратила на него свой ясный взор.

– А разве вы не можете сделать это? – осведомилась она.

В ответ он лишь улыбнулся.

– У меня нет на это права, кузина. Или вы полагаете, будто Перри станет меня слушать? Я, например, совершенно уверен в обратном. Он сочтет меня занудой, и наши отношения будут испорчены бесповоротно. Думаю… – он заколебался. – Я могу говорить откровенно?

– Безусловно.

– В таком случае скажу, что настало время лорду Уорту применить свою власть. Он один имеет на это право.

– Но ведь это лорд Уорт внес имя Перри в список для голосования в «Вотьерзе», – с горечью призналась Джудит. – Поначалу я даже обрадовалась, не зная, что там собираются отчаянные игроки. Это он отвел его в ужасную таверну Криббза, где Перри встречается с известными боксерами, о которых уже прожужжал мне все уши.

Мистер Тавернер, немного помолчав, наконец изрек:

– Не знаю. Но вряд ли можно винить графа: это его мир, в который Перри так жаждал войти. Лорд Уорт – сам завзятый игрок и любитель спорта, да еще и прожигатель жизни. Он вхож в Карлтон-Хаус[52]. Быть может, Уорт всего лишь не придает особого значения выходкам Перри. Поговорите с ним, Джудит: вас он послушает.

– Что вы имеете в виду? – нахмурившись, спросила она.

– Прошу простить меня, дорогая кузина, но мне иногда кажется, будто его светлость к вам неравнодушен, – более я ничего не скажу.

– О нет! – с отвращением воскликнула она. – Вы ошибаетесь. Это просто немыслимо.

Он сделал порывистое движение, словно собираясь взять ее за руку, но вовремя спохватился и, глядя на нее, с чувством заявил:

– Что ж, я рад.

– Вы что-либо имеете против него? – быстро спросила она.

– Ничего. Если я опасался… Если мне была неприятна мысль о том, что здесь может иметь место пристрастность, то вы должны простить меня. Я просто не смог удержаться. Но я уже и так сказал слишком много. Поговорите о Перри с лордом Уортом. Он наверняка не хочет, чтобы юноша окончательно отбился от рук!

Речь его, равно как и взгляд, коим она сопровождалась, глубоко тронули девушку. Нет, Джудит не испытывала неудовольствия: для этого он слишком сильно ей нравился; но она предпочла бы, чтобы он больше ничего не говорил. Однако, похоже, признание было неизбежно; и она испытывала благодарность за то, что он не сделал это прямо сейчас. Она еще не разобралась в своих чувствах к нему.

Однако совет кузена был слишком разумным, чтобы отнестись к нему легкомысленно. Обдумав совет, она поняла всю его ценность и немедленно отправилась к Уорту в собственном фаэтоне. Просить его самого пожаловать на Брук-стрит означало бы, что при разговоре неминуемо будет присутствовать миссис Скаттергуд; Джудит решила: нет ничего неприличного в том, что подопечная навестит своего опекуна.

Ее провели в гостиную, но через несколько минут ливрейный лакей вернулся один и предложил ей следовать за ним. Поднявшись на два этажа, она оказалась в личных покоях его светлости.

Граф стоял у стола подле окна, опуская нечто вроде железного шомпола в то, что по внешнему виду напоминало бутылку из-под вина. На столе лежало несколько листов бумаги, сито, два стеклянных флакона, а также ступка и пестик из самшита.

Мисс Тавернер с нескрываемым удивлением уставилась на графа, не представляя, чем он может заниматься. Вдоль стен комнаты выстроились открытые шкафы, на полках которых теснились глазурованные кувшинчики и свинцовые жестянки. Все они были снабжены ярлыками, на которых значились странные и непривычные для ее уха названия: «Шолтен», «Кюрасао», «Мазулипатам»[53], «Бюро Демигро», «Болонгаро», «Старый Париж». Джудит обратила вопросительный взгляд на его светлость, по-прежнему увлеченного бутылкой и шомполом.

– Вы должны простить меня за то, что я принимаю вас здесь, мисс Тавернер, но я очень занят, – сказал он. – С моей стороны будет непростительной ошибкой оставить смесь в ее нынешнем состоянии, иначе я непременно вышел бы к вам. Могу поинтересоваться, вы оставили Марию Скаттергуд внизу?

– Ее со мной нет. Я приехала одна, сэр.

В винной бутылке, очевидно, содержался какой-то мелкий порошок. Граф подцепил малую толику кончиком шомпола и опустил в ступку, после чего начал перемешивать с тем, что уже находилось там, но при этих словах мисс Тавернер замер и метнул на нее взгляд, значение которого она затруднилась бы истолковать. Затем он опять перевел его на ступку и продолжил свое занятие.

– В самом деле? Вы оказываете мне честь. Быть может, присядете?

Она слегка покраснела, но, придвинув стул, села.

– Вы можете счесть мое поведение странным, сэр, но правда заключается в том, что я должна сказать вам кое-что такое, чего не хотела бы говорить в присутствии миссис Скаттергуд.

– Я весь внимание, мисс Тавернер.

Девушка стянула с рук перчатки и принялась их разглаживать.

– Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы прийти сюда, лорд Уорт. Но мой кузен, мистер Тавернер, посоветовал мне сделать это – и я думаю, он прав. В конце концов, вы – наш опекун.

– Продолжайте, моя подопечная. Уэллсли Пул сделал вам предложение руки и сердца?

– Господи милосердный, нет! – ответила Джудит.

– Значит, еще сделает, – невозмутимо заметил его светлость.

– Я пришла к вам не ради обсуждения моих личных дел, сэр. Я хочу поговорить с вами о Перегрине.

– Жизнь полна разочарований, – заметил Уорт. – В какой каталажке[54] его содержат?

– Ни в какой, – сухо ответила Джудит. – Хотя у меня нет сомнений, что именно там он и окажется, если кто-то ему не помешает.

– Такой исход более чем вероятен, – согласился Уорт. – Но это ему не повредит. – Он взял один из флаконов со стола и осторожно влил несколько капель его содержимого в свою смесь.

Джудит поднялась на ноги.

– Я вижу, сэр, что лишь напрасно трачу свое время. Вам это решительно неинтересно.

– Не совсем, – признал граф, вновь опуская флакон на стол. – Сведения, которые вы мне сообщили, трудно назвать интригующими, не так ли?

– Неужели, лорд Уорт, вас не интересует, что ваш подопечный попал в дурную компанию, которая не даст ему ничего хорошего?

– Ничуть; я ожидал именно этого, – сказал Уорт и поднял голову, глядя на нее со слабой улыбкой. – Что же он такого натворил, чтобы встревожить свою заботливую сестру?

– Думаю, вам и самому это прекрасно известно, сэр. Он с утра до ночи пропадает в игорных домах и, боюсь… нет, я уверена, – кое-где похуже. Он говорил о каком-то доме неподалеку от Сент-Джеймс-стрит.

– На Пикеринг-плейс? – полюбопытствовал граф.

– Полагаю, что там, – обеспокоенным голосом подтвердила девушка.

– Номер пять, – кивнул граф. – Я знаю его: сущий ад. И кто же познакомил Перегрина с ним?

– Я до конца не уверена, но, полагаю, мистер Фарнаби.

Его светлость принялся рассыпать смесь по одному из листов плотной бумаги.

– Мистер Фарнаби? – переспросил он.

– Вы знаете его, сэр?

Очевидно, занятие графа требовало неусыпного внимания, но спустя несколько мгновений он заговорил, пропустив мимо ушей ее вопрос:

– Насколько я понимаю, мисс Тавернер, вы полагаете, мой долг заключается в том, чтобы… э-э… убедить Перегрина направить свои стопы на более благодатную почву?

– Вы его опекун, сэр.

– Знаю. Но я безупречно исполнил свой долг, когда сделал его членом двух самых эксклюзивных клубов в Лондоне. Не припоминаю, чтобы совершил нечто подобное для кого-либо еще за все время своего существования.

– Так вы думаете, оказали Перри услугу, когда познакомили его с игорным клубом? – спросила Джудит.

– Разумеется.

– Надеюсь, вы не измените своего мнения, когда он проиграет все свое состояние!

– На этот счет можете быть совершенно спокойны, мисс Тавернер: пока я держу завязки от кошелька, Перри не проиграет свое состояние.

– А потом? Что будет потом, ведь страсть к игре уже овладела им?

– К тому времени, надеюсь, он немного поумнеет, – заявил граф.

– Мне следовало бы знать, что приходить к вам не стоило, – с горечью вырвалось у Джудит.

Он обернулся к ней.

– Вовсе нет. Вы были правы, когда решили прийти ко мне. Но вы ошиблись, полагая, что мне неведомо, чем занимается Перри. Он ведет себя именно так, как я и предполагал. Но при этом вы, без сомнения, заметили, что сей факт не вызывает у меня ни малейшего беспокойства.

– Да, – многозначительно отозвалась мисс Тавернер. – Я заметила это. Вы приберегли свое беспокойство исключительно для того, что делаете сейчас, чем бы вы там ни занимались.

– Совершенно верно, – согласился он. – Я составляю нюхательную смесь – а это беспокойное дело, мисс Тавернер.

Она на мгновение отвлеклась от своих забот.

– Нюхательная смесь! И что же, все эти кувшинчики содержат нюхательную смесь?

– Все до единого.

Она обвела изумленным и довольно-таки презрительным взглядом полки.

– Как мне представляется, вы превратили это в дело всей жизни.

– Почти, но не совсем. Все эти смеси я готовлю не для собственного употребления. Идите сюда.

Она неохотно подошла к нему, и он повел ее вдоль стен, указывая на отдельные кувшинчики и бутылочки.

– Вот это – «Испанские отруби», самая популярная смесь. А это – «Макуба», смесь с очень сильным запахом. Я использую ее почти исключительно в качестве ароматизатора. Здесь – «Бразилия», крупнозернистый табак с приятным, но, пожалуй, чересчур сильным привкусом. Обычно я лишь приправляю им свою смесь. А вот в этом флаконе хранится собственноручный сорт регента. Он ароматизирован розовым маслом. А рядом с ним смесь, которую я предлагаю представительницам вашего пола. Она называется «Фиалка Страсбурга» – ядреная вещь, но дамы ее почему-то любят. Ею пользуется сама королева. – Взяв кувшинчик, он вытряхнул на ладонь несколько крупинок и протянул их Джудит. – Попробуйте.

И тут ей в голову пришла одна мысль. Девушка подняла глаза на графа.

– Многие дамы пользуются нюхательной смесью, лорд Уорт?

– Нет, немногие. Главным образом, пожилые.

Она взяла щепотку с его ладони и осторожно понюхала ее.

– Что-то она мне не слишком нравится. Мой отец предпочитал «Царя Мартиники».

– Я держу немного для некоторых своих гостей. Приятная штука, но, должен заметить, довольно легкая.

Она отряхнула пальцы носовым платочком.

– Если бы какая-нибудь леди захотела воспользоваться нюхательной смесью с целью немного выделиться среди прочих, что бы она предпочла, сэр?

Граф улыбнулся.

– Она бы обратилась или к лорду Петершему, или к лорду Уорту, чтобы они составили ей особый сорт под названием «Мисс Тавернер».

Глаза девушки сверкнули.

– И вы сделаете это для меня?

– Я приготовлю ее для вас, мисс Тавернер, если вы пообещаете, что будете осторожно обращаться с ней.

– Что я должна делать?

– Вы не должны увлажнять ее ароматизаторами, равно как и позволять ей стать чрезмерно сухой. Нельзя также оставлять табакерку в холодном месте. Хорошая смесь может быть только теплой. Держите ее у себя под подушкой, а если вам понадобится освежить ее, пришлите мне. Но сами не пытайтесь проделать чего-либо в этом роде. Это не так легко, как кажется.

– И табакерка в тон каждому платью, – задумчиво проговорила мисс Тавернер.

– Как вам будет угодно. Однако сначала научитесь обращаться с ней. Лучше всего понаблюдайте за тем, как это проделывает мистер Бруммель. Вы сами увидите, он пользуется всего одной рукой, левой, но все его движения отличаются особым изяществом.

Джудит принялась натягивать перчатки.

– Я была бы вам чрезвычайно признательна, сэр, если бы вы оказались настолько добры, что приготовили бы для меня этот сорт, – сказала девушка, но сообразив, насколько далеко отклонилась от цели своего визита, она хладнокровно вернула разговор в прежнее русло: – И вы более не дадите Перри бывать в игорных домах и водить дурную компанию?

– Я не могу помешать Перегрину заниматься и тем, и другим, даже если бы хотел, – спокойно отозвался граф. – Небольшой опыт ему не повредит.

– Должна ли я понять вас таким образом, сэр, что вы предпочитаете не интересоваться его делами?

– Нет ни малейшей вероятности, что он послушает меня, если я сделаю это, мисс Тавернер.

– Его можно заставить.

– Не тревожьтесь, мисс Тавернер. Если я увижу, что он должен выслушать меня, то, поверьте, сделаю это, чего бы мне ни стоило.

Это было не совсем то, на что рассчитывала Джудит, но стало очевидно – упорствовать далее бессмысленно, и она распрощалась с графом. Он проводил ее до фаэтона и уже собрался вернуться обратно в дом, как вдруг его окликнули двое всадников, выбравших именно этот момент, чтобы легкой рысью проехать мимо. Одним из них оказался лорд Олванли, улыбающееся и круглое лицо которого, по обыкновению, было припорошено нюхательным табаком, прилипшим к его пухлым щекам; вторым – полковник Хангер, мужчина ухарской внешности, много старше первого.

Именно он и окликнул Уорта.

– О-ля-ля, Уорт, значит, это и есть наследница, да? Дьявольски славная дамочка! – заорал он, когда фаэтон мисс Тавернер скрылся за углом Холлес-стрит. – Восемьдесят тысяч, не так ли? Да вы счастливчик, приятель! Подбиваете клинья, нет?

– Как вы грубы, полковник, – пожаловался Олванли.

– Да уж, простой и незамысловатый Джорджи Хангер, это я. Смотрите, как бы какой-нибудь шустрый храбрец не умыкнул девочку из-под вашего носа, Джулиан!

– Я буду осторожен, – пообещал граф, которого, судя по всему, нимало не тронули эти добродушные подначки.

Полковник ткнул лорда Олванли концом своего хлыста под бок.

– Да возьмите хотя бы нашего Уильяма. А вы что скажете, Уильям? Мне говорили, там наберется куда больше этих восьмидесяти тысяч, если с младшим братом случится несчастье. Не так ли, Джулиан?

– Но шанс умереть в девятнадцать лет ничтожно мал, – ответил граф.

– Как знать, как знать! – жизнерадостно провозгласил полковник. – Вы уж лучше свяжите ее покрепче, пока кто-нибудь другой не добрался до нее. Да хоть тот же Брауни, например. Осмелюсь предположить, состоятельная супруга ему совсем не помешает.

– Если вы имеете в виду Делаби Брауни, то мне казалось, будто совсем недавно он вступил в права наследования, – ответил граф.

– Вступить-то он вступил, – скорбным тоном согласился лорд Олванли, – но этот глупец бездарно растратил все состояние, пустив его на оплату счетов торговцев. Едемте, полковник, если вы готовы, – кивнул он своему спутнику.

Они поскакали дальше вместе, а Уорт вернулся в дом. Кажется, полковник был прав, потому что на протяжении каких-нибудь двух недель его светлость получил не менее трех прошений с предложением руки и сердца мисс Тавернер.

На следующий день после того, как он вежливо отклонил просьбу третьего воздыхателя, мисс Тавернер по пенни-почте[55] получила письмо. Оно было довольно кратким.

«Настоящим граф Уорт передает мисс Тавернер свои наилучшие пожелания и уведомляет: в случае, если она сочтет возможным поощрять притязания на свою руку какого-либо джентльмена, не существует ни малейшей возможности того, что его светлость даст согласие на ее замужество в течение всего периода своего опекунства над нею».

Воспылав праведным гневом, мисс Тавернер уселась за свой элегантный маленький письменный стол с выдвижной тамбурной дверкой и порывисто настрочила возмущенную записку, требуя, чтобы его светлость оказал ей честь и почтил своим визитом в самое ближайшее время. Это послание она отправила ему с лакеем. Но ответ, написанный аккуратным почерком мистера Блекейдера, уведомил ее о том, что его светлость собирается провести уикенд в Уобурне, и посему соблаговолит побывать на Брук-стрит не ранее, чем в один из дней на следующей неделе.

Мисс Тавернер, придя в ярость, разорвала письмо на клочки. Мысль о том, что ей доведется сдерживать в себе гнев на Уорта из-за того, что граф посмел отказать всем ее воздыхателям (выходить замуж ни за одного из которых она не собиралась), даже не потрудившись узнать ее мнение, на протяжении целых трех дней, а, скорее всего, и дольше, была ей невыносима; поэтому предстоящий уикенд она ожидала в прескверном настроении.

Однако на деле все оказалось далеко не так плохо. Игра в карты в субботу помогла убить время, а воскресенье принесло ей новое волнующее и впечатляющее знакомство.

Вместе с миссис Скаттергуд Джудит отправилась в Королевскую часовню на утреннюю службу. Дуэнья принялась без стеснения разглядывать наряды окружающих дам, время от времени нашептывая своей подопечной, что заметила особенно потрясающую шляпку, но мисс Тавернер, воспитанная в куда более строгих правилах, пыталась сосредоточиться на происходящем впереди. Это оказалось нелегко, учитывая, что все ее мысли были заняты неслыханной дерзостью опекуна, посмевшего заявить, будто не даст согласия на ее брак. Словом, во время чтения первого отрывка из Библии она думала о чем угодно, только не о церковном тексте, как вдруг встрепенулась и стала напряженно прислушиваться.

«… Закхей же, став, сказал Господу: Господи! половину имения моего я отдам нищим…»[56], – читал клирик.

И тут его перебил чей-то голос, раздавшийся рядом с мисс Тавернер и громким шепотом сообщивший всем собравшимся:

– Право, это уже слишком! Церковная десятина – еще куда ни шло, но половина – это уже грабеж!

Послышались сдавленные смешки, и головы многих повернулись в ту сторону. Миссис Скаттергуд, вытянувшая шею в попытке рассмотреть, кто это столь бесцеремонно возвысил свой голос, ущипнула Джудит за руку и возбужденно зашептала:

– Это же герцог Кембридж. Он иногда разговаривает сам с собой. А рядом с ним, по-моему, сидит его брат Кларенс, но мне отсюда плохо видно. А если это так, любовь моя, полагаю, слухи о том, что он расстался с миссис Джордан, верны, и он подыскивает себе новую богатую супругу! Подумайте, а вдруг он обратит свой взор на вас?

Но подобные нелепости отнюдь не прельщали мисс Тавернер, и потому она лишь нахмурилась в ответ, без слов призывая дуэнью умерить свой пыл.

Однако в предположениях миссис Скаттергуд оказалась права: это и впрямь был герцог Кларенс. По окончании службы он вышел из церкви вместе с лордом и леди Сефтон – коренастый краснолицый джентльмен с пронизывающим взглядом голубых глаз и грушевидной головой. Миссис Скаттергуд, которая по стратегическим соображениям задержалась у выхода, усиленно делая вид, будто хочет поприветствовать кого-то из своих знакомых, оказалась у них на пути. Леди Сефтон, поклонившись, улыбнулась, но герцог, вперив взгляд своих нагловатых глаз навыкате в мисс Тавернер, недвусмысленно потянул ее за рукав.

Процессия остановилась, леди Сефтон испросила позволения представить миссис Скаттергуд и мисс Тавернер, и Джудит подумала, что впервые приседает в реверансе перед особой королевской крови.

Герцог, отличавшийся тем же самым невнятным произношением, что и остальные сыновья короля, произнес в своей грубоватой и бессвязной манере:

– Что такое? Что я вижу? Неужели это и впрямь мисс Тавернер? Ба, она самая, наша знаменитость! Вот уже три недели я только и жду возможности познакомиться с вами. Как поживаете? Я слыхал, вы сами управляете своим выездом, сударыня? Фаэтон и пара лошадок, если не ошибаюсь? Что ж, иного и ожидать не следовало от воспитанницы Уорта!

Мисс Тавернер ответила просто:

– Да, сэр, я езжу на фаэтоне, запряженном парой лошадей.

– Да-да, мне говорили, что вы одурачили их всех. Отныне я буду высматривать ваши паруса в Парке, сударыня. Я знаком с Уортом: он – лучший друг моего брата Йорка. Так что можете смело останавливаться и поднимать меня на борт своего фаэтона.

– Почту за честь, сэр, – отозвалась мисс Тавернер, изумленная его грубоватым добродушием. Она никак не могла взять в толк, для чего ему захотелось подняться «на борт ее фаэтона», как он выразился, но если это действительно было так, то она не имела ни малейших возражений. Он показался ей добродушным и покладистым, ничуть не страшным принцем, по-своему даже симпатичным (хотя и был довольно пожилым и тучным).

В этот момент к ним подошел герцог Кембридж, в отличие от брата, высокий симпатичный светловолосый мужчина, и герцог Кларенс, заразительно рассмеявшись, воскликнул:

– Видите, меня берут на абордаж; что ж, мне, пожалуй, пора. А вы ведь и не подозревали, верно, что такой малый, как мой братец, может громко разговаривать в церкви? Но он это не нарочно; так что, прошу вас не удивляться, миледи. Значит, я буду искать встречи с вами в Парке, мисс Тавернер; не забывайте, я буду искать вас!

Джудит присела в реверансе и удалилась вместе с миссис Скаттергуд. В тот же вечер с юмором поведав о состоявшейся встрече Перегрину, она и думать забыла о ней. Но оказалось, Старина Морской Волк и впрямь искал свидания с ней. На следующий день ее в Парке не было, но во вторник она поехала туда с грумом и почти сразу заметила, как с променада ей машет рукой герцог. Он прогуливался там под руку с еще одним джентльменом, но, когда мисс Тавернер, повинуясь его знаку, послушно подъехала к ним, вдруг оставил своего спутника и, подойдя к фаэтону, осведомился, готова ли она взять его с собой.

– Почту за честь, сэр, – вежливо ответила она и сделала знак груму слезать.

Герцог, взобравшись к ней на облучок, заявил:

– Оставим все эти церемонии. Смотрите, вон идет мой кузен Глостер. Осмелюсь предположить, он страшно завидует тому, что я сижу здесь, с вами. Что скажете?

Мисс Тавернер рассмеялась.

– Ничего, сэр. Что я могу сказать? Если соглашусь, вы сочтете меня тщеславной, что, надеюсь, не соответствует действительности; а если откажусь – решите, будто я напрашиваюсь на комплимент.

Откровенность ее ответа, кажется, произвела на него большое впечатление. Герцог от всей души рассмеялся и заявил: они, без сомнения, станут друзьями.

Оказалось, разговаривать с ним легко, и они не успели сделать даже полкруга по Парку, как мисс Тавернер обнаружила, что Кларенс является почитателем и другом адмирала Нельсона. Она моментально загорелась; а он тоже был не прочь поговорить с ней об адмирале, и за разговором они сделали целых два круга по Парку, весьма довольные друг другом. Когда же мисс Тавернер ссаживала его, герцог крепко пожал ей руку на прощание, пообещав в самом скором будущем обязательно побывать на Брук-стрит.

Глава 7

В тот вечер оба Тавернера были на спектакле в Воксхолле, угощаясь нарезкой ветчины и бренди, после чего любовались выступлением мистера Блэкмора на провисающем канате. Затем последовал обычный фейерверк. У дверей собственного дома их высадили уже поздно ночью, когда глаза у обоих слипались от усталости. Перегрин к тому же утомился значительно сильнее сестры, поскольку, помимо бренди, не отказывал себе и в араковом пунше[57]. Он немедленно отправился в постель, зевая во весь рот, а вот мисс Тавернер все-таки не настолько выбилась из сил, чтобы не просмотреть небольшую стопку посланий, ожидающих ее на столике с мраморной столешницей, стоявшем в холле. Судя по внешнему виду, это были в основном приглашения и, поскольку она прожила в столице еще недостаточно долго, чтобы считать приглашения скучными, то решила забрать их с собой в спальню, а там перебрать на досуге.


Пока горничная расчесывала ей волосы, Джудит быстро просмотрела приглашения. Примерно на середине она наткнулась на почерк мистера Блекейдера, отложила в сторону остальные письма и сломала печать. Краткая записка уведомляла ее: граф Уорт пожалует на Брук-стрит на следующее утро.

Мисс Тавернер полагала, что элементарная вежливость должна была подсказать его светлости: ему следовало бы для начала справиться о том, когда ей будет удобно принять его, поэтому немедленно решила провести все утро в Ботаническом саду в Ганс-тауне[58].

План этот был безжалостно приведен в исполнение, невзирая на протесты миссис Скаттергуд, которую сады не особенно интересовали. У дворецкого была оставлена записка для лорда Уорта, извещавшая: мисс Тавернер крайне сожалеет о том, что не получила его письмо ранее, поскольку нынче утром у нее уже назначены неотложные дела.

Увы, записка так и не попала по назначению. Вернувшись из Ботанического сада, мисс Тавернер обнаружила, что граф не заезжал к ней вовсе, а вместо этого прислал ей лакея с очередным письмом.

Мисс Тавернер, с негодованием вспоминая целое утро, проведенное среди растений, сломала печать и развернула письмо. Это вновь оказался вездесущий мистер Блекейдер, выражающий сожаление по поводу того, что его светлость, к несчастью, не сможет сдержать свое обещание, но непременно нанесет визит мисс Тавернер в один из ближайших дней.

Мисс Тавернер, разорвав письмо в клочья, отправилась наверх в состоянии крайнего раздражения.

Обедала она дома, в компании одной лишь миссис Скаттергуд, но ожидая кузена, который должен был зайти к ней вечером. Он пообещал принести ей книгу из своей библиотеки; по его мнению, она непременно захочет ее прочесть. Кузен собирался заглянуть к Джудит на обратном пути из гостиницы «Лиммерз», где у него был назначен обед с друзьями.

В десять часов, когда дворецкий внес чайный столик, раздался стук в дверь. Миссис Скаттергуд вслух подивилась тому, кто это пожаловал к ним в столь поздний час, а мисс Тавернер с радостью отложила в сторону вышивку, когда ей доложили о приходе не кузена, а графа Уорта.

– О, это вы, Джулиан? – воскликнула миссис Скаттергуд. – Какая приятная неожиданность! Вы как раз вовремя – мы собираемся выпить чаю и нынче вечером, как видите, совсем одни, что для нас, смею уверить, весьма необычно.

Мисс Тавернер, поприветствовав своего опекуна легким поклоном, вновь взялась за пяльцы и с головой погрузилась в работу.

Миссис же Скаттергуд принялась разливать чай.

– Я полагала, вас нет в городе, мой дорогой Уорт, так что ваше появление тем более неожиданно.

– Я был в Уобурне, – ответил он, принимая чашку и блюдце, которые она протянула ему, и направился к мисс Тавернер. – Мне повезло, что застал вас дома.

Мисс Тавернер взяла у него чай, коротко поблагодарила и поставила чашку с блюдцем рядом с собой на кофейный столик, после чего увлеченно продолжила заниматься вышивкой.

– Да, так оно и есть, – согласилась миссис Скаттергуд. – Всю последнюю неделю нас практически не было дома. Вы себе даже не представляете! Балы, ассамблеи, вечера за картами и даже, Уорт, приглашение от леди Корк! Я сказала Джудит, что лучше и быть просто не может, хотя она находит подобное времяпрепровождение утомительным. Никаких карт, любовь моя, – ничего подобного, зато общество там собирается самое избранное, а разговоры там – изысканные и утонченные. Полагаю, мы должны благодарить за это дорогую и очаровательную Эмили Каупер!

– Напротив, за это вы должны поблагодарить меня, – возразил граф, мелкими глоточками потягивая чай.

– Мой дорогой Уорт, неужели? Как же я сама не догадалась! Подумать только, а ведь я совсем забыла, в какой дружбе ваша бедная матушка состояла с леди Корк! Разумеется, мне с самого начала следовало бы понять, что это вы постарались. Как это мило с вашей стороны; я чрезвычайно признательна за оказанную заботу. Поэтому вы и пожаловали к нам сегодня? Чтобы сообщить об этом?

– Вовсе нет, – отозвался граф. – Я пришел, потому что меня попросила мисс Тавернер.

Миссис Скаттергуд обратила удивленный и вопросительный взгляд на Джудит.

– А вы не говорили мне о том, что приглашали Уорта, милочка.

– Я действительно просила лорда Уорта навестить нас, – отозвалась мисс Тавернер, тщательно выбирая очередной лоскут шелка для вышивания. – Но при этом не упоминала какой-либо определенный день или час.

– Совершенно верно, – согласился граф. – Я собирался нанести вам визит нынче утром, мисс Тавернер, но… э-э… помешали некоторые обстоятельства.

– Все, что ни делается, – к лучшему, сэр. Меня не было дома сегодня утром. – На мгновение оторвав взгляд от вышивки, она обнаружила, что он взирает на нее с насмешливым сарказмом во взоре, и у нее поневоле зародилось подозрение: граф наверняка видел, как она уезжала, после чего немедленно переменил свои планы.

– Сегодня утром! – с содроганием вскричала миссис Скаттергуд. – Прошу вас, не будем говорить об этом! Три часа – не меньше – мы провели в том Ботаническом саду, а ведь я даже не подозревала, что вам интересны эти чудовищно редкие растения!

– Ботанический сад, – еле слышно пробормотал граф. – Бедная мисс Тавернер!

Теперь она окончательно уверилась, что он каким-то непонятным образом увидел, как она уезжала. Девушка поднялась на ноги.

– Если вы уже допили свой чай, сэр, то, быть может, будете настолько добры, что перейдете в соседнюю гостиную. Мадам, прошу извинить нас. Мне нужно сообщить лорду Уорту кое-что с глазу на глаз.

– Ради бога, дорогая моя, хотя я и не представляю, что это может быть, – заявила миссис Скаттергуд.

Мисс Тавернер не стала просвещать ее. Через дверь, которую распахнул перед ней его светлость, она вошла в гостиную в задней части дома и остановилась у стола посередине комнаты. Граф, закрыв за собой дверь, уставился на нее с утомленной насмешкой во взоре.

– Итак, мисс Тавернер? – осведомился он.

– Я хотела, чтобы вы навестили меня, сэр, и дали объяснения по поводу того письма, что написали мне, – начала Джудит, вынимая из ридикюля оскорбительный документ.

Он взял его из ее рук.

– Знаете, никогда не думал, что вы станете столь бережно относиться к моим каракулям, – заметил граф.

Мисс Тавернер стиснула зубы, но не ответила. Граф, окинув ее насмешливым взглядом, вооружился лорнетом и уже с его помощью пробежал глазами собственное письмо. Покончив с этим, выпустил лорнет из рук и вопросительно взглянул на мисс Тавернер.

– И что же приводит вас в недоумение, Клоринда? Мне оно представляется совершенно ясным.

– Меня зовут не Клоринда! – резко бросила мисс Тавернер. – С чего бы это вы вдруг решили прибегнуть к такому имени вновь? Если оно не вызывает отвратительных воспоминаний у вас…

– Помилуйте! – отозвался Уорт. – Вы, наверное, забыли по крайней мере об одном из них, если склонны так думать.

Ей пришлось отвернуться, чтобы скрыть смущение.

– Как вам не стыдно! – сдавленным голосом пробормотала она.

– Не тревожьтесь, – успокоил ее Уорт. – Пока я не собираюсь повторять его, Клоринда. Если помните, я уже сказал вам: по завещанию вашего отца, вы не единственная пострадавшая.

В голове у мисс Тавернер молнией промелькнуло предостережение кузена, и она холодно заметила:

– Должно быть, вы находите подобный разговор забавным, сэр, но у меня он вызывает лишь стойкое отвращение. Я хотела видеть вас не для того, чтобы обсуждать прошлое. Его остается только забыть. В том письме, что вы держите в руках, вы пишете, будто не дадите своего согласия на мой брак, пока я остаюсь под вашей опекой.

– И что же здесь может быть непонятного? – осведомился граф.

– Я теряюсь в догадках, сэр. Вы получили несколько писем с просьбой обратиться ко мне.

– Три, – кивнул его светлость. – Первым был Уэллсли Пул, но его я ожидал. Вторым оказался Клод Делаби Брауни, который тоже не стал для меня неожиданностью. Третий… кто же был третьим? Ах, да, молодой Мэтьюз, не так ли?

– Это не имеет решительно никакого значения, сэр. Я требую, чтобы вы объяснили, почему отказали этим джентльменам без того, чтобы хотя бы формально осведомиться о моих желаниях?

– Вы хотите выйти замуж за кого-либо из них? – полюбопытствовал граф. – Надеюсь, это не Брауни. Полагаю, дела его настолько не терпят отлагательства, что он не может ждать, пока вы станете совершеннолетней.

Мисс Тавернер с видимым трудом сумела удержать язык за зубами.

– Да будет вам известно, сэр, я не рассматриваю возможность выйти замуж за любого из этих джентльменов, – ответила она. – Однако вы не могли знать об этом, когда отказывали им.

– По правде говоря, мисс Тавернер, ваши желания в данном вопросе представляются мне несущественными. Но я рад, разумеется, что ваше сердце не разбито, – любезно добавил он.

– Мое сердце вряд ли можно разбить вашим отказом выдать меня замуж, сэр. Когда мне захочется замуж, я непременно сделаю это, с вашего согласия или без оного.

– И кто же, – поинтересовался граф, – этот счастливчик?

– Никто, – отрезала мисс Тавернер. – Но…

Граф, вынув табакерку, открыл ее.

– Но, моя дорогая мисс Тавернер, вам не кажется, что ваше поведение… нескромно? Надеюсь, вы не намереваетесь заставить какого-нибудь джентльмена жениться на вас? Неуместность такого поступка должна быть очевидна даже столь изобретательной особе, как вы.

Глаза мисс Тавернер метали молнии.

– Лорд Уорт, я желаю, чтобы вы поняли следующее. Если какой-либо джентльмен, которого я… если мне предложит руку и сердце человек, которого я… словом, вы прекрасно понимаете, о чем речь!

Он улыбнулся.

– Да, мисс Тавернер, я понимаю. Но сохраните мое письмо, потому что оно столь же ясно показывает вам, что имею в виду я.

– Почему? – не выдержав, вспылила она. – Какие у вас могут быть возражения?

Взяв понюшку табаку, он аккуратно отряхнул пальцы, прежде чем ответить ей. После чего в свойственной ему ледяной манере произнес:

– Вы очень состоятельная молодая женщина, мисс Тавернер.

– А! – сказала Джудит. – Я начинаю понимать.

– Я был бы счастлив, будь это действительно так, – отозвался граф, – но у меня на сей счет есть серьезные сомнения. Вы владеете внушительным состоянием. Более того, согласно завещанию вашего отца, являетесь наследницей и того имущества своего брата, на которое не распространяются ограничения в отношении наследования.

– И что же далее? – спросила Джудит.

– А то, – ответил Уорт, со щелчком закрывая табакерку и возвращая ее в карман, – что вы вряд ли заручитесь моим согласием на брак с одним из тех джентльменов, кого я в данный момент рассматриваю в качестве претендентов.

– За исключением, – процедила сквозь зубы мисс Тавернер, – вас самого!

– За исключением, разумеется, меня самого, – легко согласился граф.

– И насколько же велика вероятность того, лорд Уорт, что я выйду за вас замуж? – обманчиво покорным голосом осведомилась Джудит.

Граф выразительно приподнял брови.

– До тех пор, пока я не сделаю вам предложения, мисс Тавернер, вероятность эта не слишком велика, – мягко ответил он.

Ей понадобилось несколько минут, дабы справиться с собой. Если бы она могла, то просто выскочила бы из комнаты, но граф стоял между ней и дверью, а Джудит вовсе не была уверена, что он уступит ей дорогу.

– Прошу вас, оставьте меня, сэр. Мне более нечего сказать вам.

Приблизившись к ней вплотную, он остановился. Она заподозрила его в том, что он вознамерился взять ее за руку, и потому порывисто спрятала их за спину, быстро шагнув назад. На пути у нее оказался большой шкаф, не дававший ей отступить еще дальше, и, поскольку граф хладнокровно надвигался на нее, девушка почувствовала себя загнанной в угол. Он взял ее за подбородок, заставляя запрокинуть голову, и уставился на нее язвительным взглядом.

– Вы красивы, мисс Тавернер; вы умны – если не обращать внимания на то, как ведете себя со мной; а еще вы очень порывисты и несдержанны. Мой вам совет: спрячьте свой меч в ножны. – Она застыла, с вызовом глядя ему в лицо. – О да, я знаю, как сильно вы меня ненавидите. Но вы – моя подопечная, мисс Тавернер, и, если вы так умны, как о себе думаете, то последуете моему совету. – Он отпустил ее подбородок и небрежно потрепал по щеке. – Поверьте, он очень неплох. Гораздо лучше, чем вы думаете. В качестве дуэлянта я обладаю куда большим опытом, нежели вы. Я принес вам нюхательную смесь и рецепт.

Она уже готова была отказаться и от одного, и от другого, но вовремя прикусила язык, сообразив, что таким образом поступит совершенно по-детски.

– Чрезвычайно вам признательна, – невыразительным голосом ответила Джудит.

Подойдя к двери, граф распахнул ее. Девушка прошла мимо него в коридор. А он кивнул ожидающему лакею, который моментально принес ему шляпу и перчатки. Принимая их, его светлость обронил:

– Прошу вас передать мои извинения миссис Скаттергуд. Доброй ночи, мисс Тавернер.

– Доброй ночи! – ответила Джудит и, развернувшись на каблуках, вернулась в переднюю гостиную.

Вошла она в нее, пожалуй, чересчур быстрым шагом, а дверь за собой захлопнула если не с грохотом, то уж во всяком случае – с решительным стуком. В глазах у нее бушевала буря; щеки раскраснелись и горели. Девушка окинула комнату быстрым взором, и гнев ее угас. Миссис Скаттергуд нигде не было видно; в гостиной у окна сидел один лишь мистер Тавернер, просматривавший газету.

Он тут же, отложив газету в сторону, поднялся на ноги.

– Я опоздал. Простите меня, кузина! Меня задержали дольше, чем я полагал возможным, и мне не хотелось надоедать вам в такой час. Я уже совсем было собрался оставить книгу у вашего дворецкого, вот только он заверил меня, что вы еще не ушли к себе.

– О, я рада вас видеть! – сказала Джудит, протягивая ему руку. – Очень мило с вашей стороны, что вы не забыли о книге. Это она и есть? Благодарю вас, кузен.

Девушка, взяв книгу со стола, принялась ее перелистывать. Но тут кузен накрыл руку кузины своей, заставив ее поднять глаза. Он пристально смотрел на нее.

– Что случилось, Джудит? – поинтересовался в свойственной ему мягкой манере.

В ответ она коротко, сердито рассмеялась.

– О нет, ничего – не обращайте внимания. Я сделала глупость, только и всего.

– Нет, вы не могли совершить глупость. Случилось нечто такое, что вывело вас из себя.

Она попыталась отнять свою руку, но он не выпускал ее.

– Скажите мне, – настаивал он.

Она многозначительно взглянула на его ладонь.

– Пожалуйста, кузен.

– Простите меня. – Он, отступив на шаг, слегка поклонился.

Отложив книгу в сторону, Джудит подошла к оттоманке из лакированного дерева с плетеной спинкой и села.

– Вам не за что извиняться. Я знаю, вы желаете мне только добра. – Джудит улыбнулась ему. – Я не обижаюсь на вас, хотя, наверное, выгляжу грустной.

Кузен последовал за ней к оттоманке и по ее знаку опустился рядом.

– Это Уорт? – прямо спросил он.

– О да, как обычно, мой благородный опекун, – ответила она, передернув плечиками.

– Миссис Скаттергуд сообщила мне, что он с вами. Что он сделал, или я не должен спрашивать?

– Я сама во всем виновата, – со своей неисправимой честностью ответила Джудит. – Но он ведет себя так… Ох, кузен, если бы мой отец знал об этом! Мы полностью в руках лорда Уорта. Ничего не может быть хуже! Поначалу я даже подумала, что он просто потешается надо мной. Но теперь подозреваю, что он преследует какую-то свою цель, и, хотя достигнуть ее графу не удастся, нынешний год может оказаться для меня весьма неприятным.

– Какую-то свою цель, – повторил кузен. – Полагаю, мне известно, о чем идет речь.

– Мне тоже. Это ведь ваши слова вынудили меня быть настороже.

Он, кивнув, нахмурился:

– Вы очень богаты. А он очень расточителен. Не знаю, каково его состояние, думаю, оно значительно, однако он игрок и друг самого регента. Он всегда идет в первом ряду моды, одежду ему шьют лучшие портные, с его конюшнями не может сравниться ничто. Он член стольких клубов, что я боюсь сбиться со счета: «Уайтс», «Вотьерз», «Альфред» (или, как его теперь стали называть, «Грамотей»), «Же не се куа», «Жокей-клуб», «Клуб четырех коней», «Бенсинтон» – и это, наверное, не все.

– Другими словами, кузен, он – денди, – сказала Джудит.

– Не только. Он принадлежит к числу законодателей мод, хотя и не относится к Великолепной Четверке, в которую, как вам известно, входят только четверо настоящих денди – Бруммель, Олванли, Милдмей и Пирпойнт. У лорда Уорта другие интересы, куда более дорогостоящие.

– Как и у лорда Олванли, – возразила Джудит.

– Совершенно верно. Лорд Олванли любит охоту, например, но при этом, насколько я понимаю, вовсе не стремится быть первым в таком количестве забав, как Уорт. Вы можете не бывать на скачках, однако даже не сомневайтесь – в них будет участвовать лошадь Уорта, а его гонки на колясках, равно как и упряжки, на которых он ездит, приобрели поистине печальную известность.

– Это единственное, что говорит в его пользу, – заявила Джудит. – Я должна признать: он превосходный наездник. А вот что касается всего остального, то нахожу его самым обычным фатом, аффектированным созданием, разряженным в модные одежды и полагающим, будто нюхательная смесь значит больше, нежели события реальной жизни. Он горд и склонен к высокомерию, надменности. Он сдержан и замкнут… Но я не стану говорить больше, иначе вновь разозлюсь, а это никуда не годится.

Мистер Тавернер улыбнулся.

– А вы недолюбливаете щеголей, Джудит!

– Как вам сказать… Например, мистер Бруммель – самый очаровательный собеседник. Лорд Олванли тоже очень мил. Но если говорить в общем, то да, я их недолюбливаю. Мне нравится, когда мужчина остается мужчиной, а не рядится в тогу первостатейного хлыща.

Мистер Тавернер согласился с ней, но серьезно заметил:

– По-моему, вы рассказали мне не все. Этих недостатков, хотя вы можете их презирать, все-таки недостаточно, чтобы разозлить вас до такой степени, как сегодня вечером, кузина.

Она помолчала немного, однако глаза ее вновь вспыхнули при воспоминании о разговоре, который состоялся у нее с графом. Мистер Тавернер накрыл ее ладонь своей и легонько сжал.

– Можете не говорить мне ничего, если не хотите, – пылко заявил он, – однако знайте: я всегда готов служить вам, оставаясь, если уж такова моя судьба, хотя бы вашим другом.

– Вы очень заботливы, – ответила Джудит. – И очень добры. – Она улыбнулась, но губы ее дрожали. – Я и впрямь считаю вас своим другом. Я никому не могу открыть душу, за исключением Перри, а он еще молод и увлечен своими новыми знакомыми и забавами. Миссис Скаттергуд весьма мила и дружелюбна, но она состоит в родстве с Уортом… данное обстоятельство я забыть не могу. Я уже не раз думала о том, что очень одинока. У меня есть только Перри… Но что это? Я, похоже, начинаю жалеть себя, а это нелепо. Пока у меня есть Перри, мне не нужна другая защита. – Джудит легонько тряхнула головой. – Видите, какие глупые мысли одолевают меня после разговора с лордом Уортом! Мы не находим общего языка, редко видимся, однако потом оказывается, что я ищу с ним ссоры, после чего веду себя столь же отвратительно, как и он. А сегодня вечером – в особенности. Он только что уведомил меня – как вам это нравится? – что не даст согласия на мой брак ни с кем, кроме себя, пока я остаюсь под его опекой! Его слова привели меня в такую ярость, что, клянусь, я готова была бежать в Гретну-Грин[59] с кем угодно, только чтобы позлить его.

Мистер Тавернер ошеломленно уставился на нее.

– Моя дорогая кузина!

– О нет, что вы! На самом деле, я этого не сделаю. Не смотрите на меня так!

– Разумеется, разумеется, я вам верю, но… У меня нет права задавать вам подобные вопросы, однако… вы уже встретили кого-то? Мужчину, с которым могли бы…

– Нет-нет, клянусь честью! – смеясь, воскликнула девушка. На мгновение взгляды их встретились, и она опустила глаза, как вдруг заметила, что он накрыл ее руку своей, и, покраснев, мягко отняла ее. – Куда же запропастилась миссис Скаттергуд, хотела бы я знать?

Мистер Тавернер поднялся.

– Мне пора. Уже поздно. – Он помолчал, преданно глядя на нее. – У вас есть Перегрин, к которому вы всегда можете обратиться, я знаю. Но позвольте сказать вот что: у вас есть и кузен, готовый услужить вам всем, что только в его силах.

– Благодарю вас, – едва слышно пробормотала она и тоже встала. – Уже… уже поздно. Очень мило с вашей стороны, что вы заглянули к нам, дабы передать мне книгу.

Он взял ее руку, которую она протянула ему на прощание, и поцеловал.

– Милая Джудит! – вырвалось у него.

Миссис Скаттергуд, выбравшая именно этот момент, чтобы войти в комнату, метнула на него острый взгляд и не сделала ни малейшей попытки убедить его задержаться еще ненадолго. Попрощавшись с обеими дамами, он откланялся.

– Вы стали чрезвычайно близки с этим молодым джентльменом, любовь моя, – заметила миссис Скаттергуд.

– Он мой кузен, мадам, – невозмутимо ответила Джудит.

– М-да! Ну и что с того? Должна признаться, недолюбливаю кузенов. Не то чтобы я имела что-либо против мистера Тавернера, милочка. Он представляется мне достойным молодым человеком. Но вы же знаете, как это бывает! Чем меньше у мужчины шансов, тем более обаятельным он должен выглядеть! Так оно и есть, помяните мое слово.

Джудит отложила в сторону вышивку.

– И что это должно означать, мадам? Мы с ним даже не думаем о браке.

– Умоляю, только не надо прикидываться передо мной невинной овечкой! – всплеснула руками миссис Скаттергуд. – Все это очень мило, но вы умнее многих девушек, дорогая, и вам прекрасно известно, что между одинокой женщиной и приятным мужчиной всегда возникают мысли о замужестве, если уж не у него, то у нее наверняка. Вот что я вам скажу: этот ваш кузен может быть вполне подходящей партией для обыкновенной молодой леди, но вы-то – богатая наследница, и потому вам следует искать мужа намного более высокого положения. Я не говорю, что вы не должны выказывать ему симпатии, которая полагается родственнику, но, чтоб вы знали, моя дорогая, он не заслуживает и чрезмерной вежливости, а то, что он целует вашу ручку и называет вас «милая Джудит» – это уже ни в какие ворота не лезет!

Джудит обернулась к миссис Скаттергуд.

– Давайте говорить начистоту, мадам. И насколько же высоко я должна искать себе супруга?

– О, дорогая, когда женщина настолько состоятельна, как вы, – то как угодно высоко! Призна́юсь, я подумывала о Кларенсе, но нельзя забывать и о том ужасном законе о браке, а мне почему-то кажется, регент никогда не даст на это своего согласия.

– Кроме того, следует помнить и о миссис Джордан, – сухо добавила Джудит.

– Вздор, любовь моя, мне достоверно известно, что он порвал с ней. Я полагаю, она сохранит всех детей от этой связи – кажется, их десять, однако я могу и ошибаться.

– Вы сами мне рассказывали, мадам, что герцог – любящий и заботливый отец, – сказала Джудит.

Миссис Скаттергуд вздохнула.

– Да, но разве я не говорила, что он нам не подходит? Хотя, должна вам заметить, милочка, будь у вас возможность стать его супругой, было бы странно с вашей стороны возражать против этого только из-за нескольких Фитц-Кларенсов. Но я много думала об этом и убедилась: вам такое не подойдет. Мы должны поискать в другом месте.

– И куда же нам следует обратить свои взоры, мадам? – полюбопытствовала Джудит, и в голосе ее проскользнули стальные нотки. – Простой смертный – это для меня слишком низко, а герцог королевской крови – чересчур высоко. Насколько я понимаю, его светлость герцог Девонширский не женат. Должна ли я начать строить ему глазки, мадам, или вы советуете мне подыскать себе супруга… скажем, среди графов?

Миссис Скаттергуд метнула на Джудит острый взгляд.

– Что вы имеете в виду, любовь моя?

– Разве лорд Уорт не стал бы для меня подходящим супругом? – ровным голосом предположила мисс Тавернер.

– О, дорогая, самым лучшим! – вскричала миссис Скаттергуд. – Я думаю об этом с тех самых пор, как впервые увидела вас!

– Так я и знала, – заметила Джудит. – Возможно, именно поэтому его светлость был столь настойчив в том, чтобы вы непременно поселились со мной?

– Уорт не сказал мне об этом ни слова, ни единого, клянусь вам! – ответила миссис Скаттергуд, на лице которой отразилось смятение.

Мисс Тавернер вопросительно приподняла брови, глядя на нее так, словно не верила ни единому ее слову.

– В самом деле, мадам?

– Честное слово! Господи, ну, кто тянул меня за язык? Я не собиралась заговаривать с вами на эту тему, но тут вы упомянули графа, и слова эти сорвались у меня с языка прежде, чем я успела прикусить его. Ну вот, теперь вы рассердились на меня!

Джудит рассмеялась.

– Нет, мадам, что вы. Я уверена, вы не станете пытаться убедить меня выйти замуж за человека, одна только мысль о котором мне неприятна.

– Да, – согласилась миссис Скаттергуд, – не стану, разумеется, но должна признаться, любовь моя, мне очень жаль, что вы так нелицеприятно отзываетесь об Уорте.

– Давайте не будем больше говорить о нем, – небрежно отмахнулась Джудит. – Что до меня, то я иду спать.

Она действительно отправилась к себе и вскоре заснула, но около полуночи ее разбудил осторожный стук в дверь. Сев на кровати, она спросила:

– Кто там?

– Ты не спишь? Я могу войти? – раздался голос Перегрина.

Джудит позволила ему сделать это, спрашивая себя, какое несчастье с ним приключилось. Он вошел с подсвечником в руке, который опустил на ночной столик в опасной близости от занавесей розового шелка. На нем был вечерний костюм, атласные бриджи до колен и бархатный сюртук. Казалось, он едва сдерживает распиравший его восторг. Джудит с тревогой взглянула на него.

– Что случилось, Перри? – спросила она.

– Случилось? Ничего. А что должно было случиться? Ты ведь не спала, верно? Так я и думал, что ты не спишь. Еще ведь довольно-таки рано.

– Ну, теперь я точно уже не сплю, – с улыбкой согласилась она. – Однако, прошу тебя, отодвинь подсвечник немного, дорогой мой! Иначе ты подожжешь меня прямо в постели.

Он, выполнив ее просьбу, присел на краешек кровати, закинул ногу на ногу и сцепил руки на колене. Джудит терпеливо ждала, чтобы брат объяснил ей причину своего визита, но Перри, кажется, впал в приятную задумчивость, глядя на огоньки свечей с таким видом, словно видел вместо них что-то иное.

– Перри, ты собираешься рассказать мне, в чем дело, или нет? – спросила она наконец, разрываясь между изумлением и раздражением.

Он перевел взгляд на ее лицо.

– Э? О нет, ничего особенного. Ты знакома с леди Фэйрфорд, Джу?

Она покачала головой.

– Не думаю. А я должна?

– Нет… то есть… полагаю… я почти уверен, она собирается нанести тебе визит.

– Очень ей обязана. Она мне понравится?

– О да, несомненно! Она весьма приятная женщина. Нынче вечером меня представили ей в Ковент-Гардене. Видишь ли, я обедал там с Фитцем, а потом мы решили сходить и на спектакль, а они тоже там были, сидели в ложе. Фитц немного знаком с ними, ну, и он подвел меня к ним. Короче говоря, затем мы отправились с ними на бал, и леди Фэйрфорд очень настойчиво расспрашивала меня о моей сестре – ну, то есть, о тебе – и сказала, что собиралась нанести тебе визит, однако, в силу того что в последнее время их не было в городе – у них имение в Хартфордшире, по-моему, – не смогла этого сделать. Но она пообещала непременно нанести тебе визит. – Он скользнул по Джудит взглядом и принялся изучать свои ногти. – Быть может… я в этом не уверен, правда… но она может взять с собой дочь, – закончил он с деланной небрежностью.

– Ага! – сказала Джудит. – Что ж, очень на это надеюсь. У нее всего одна дочь?

– О нет, кажется, у нее большое семейство, но мисс Фэйрфорд – единственная, кто выходит с ней в свет. Ее зовут, – затаив дыхание, восторженно прошептал он, – Гарриет.

Мисс Тавернер прекрасно знала, что от нее требуется, и потому немедленно ответила:

– Какое чудесное имя!

– Да, не так ли? – подхватил Перегрин. – Она… Я думаю, и сама она очень красива. Не знаю, как ты отнесешься к ней, но, на мой взгляд, она невероятно красива.

– А какие у нее волосы: светлые или темные? – осведомилась его сестра.

Но на этот вопрос он не смог дать определенного ответа. Пожалуй, глаза у нее голубые, однако, не исключено, что и серые; он не возьмется утверждать этого со всей определенностью. Ее нельзя назвать высокой, скорее, напротив, но Джудит ни в коем случае не должна думать, будто девушка представляет собой нечто невзрачное. Ни в коем случае! Однако вскоре она и сама увидит ее собственными глазами.

Он еще долго рассуждал в таком же духе, пока наконец не ушел к себе, оставив сестру наедине со своими мыслями.

Она не привыкла видеть брата попавшим в сети молодой женщины, и потому вряд ли ее можно было винить за то, что сейчас она испытывала некоторую ревность. Джудит постаралась прогнать это недостойное чувство, в чем почти преуспела. И, когда леди Фэйрфорд, милая и благоразумная женщина лет сорока с небольшим, пожаловала к ней с обещанным визитом и впрямь привезла с собой старшую дочь, Джудит без помехи смогла оценить и рассмотреть ту чаровницу, что пленила Перегрина.

Мисс Фэйрфорд точно совсем недавно выпорхнула из пансиона, в полной мере демонстрируя всю природную застенчивость своих семнадцати лет. Она с трепетом взирала на Джудит большими кроткими глазами, очаровательно краснела, когда к ней обращались напрямую, и позволяла своим губкам складываться в робкую мимолетную улыбку. Девушка оказалась обладательницей каштановых кудряшек и стройной фигурки, но самой Джудит, скроенной по канонам Юноны[60], она показалась низкорослой.

Когда же, спустя недолгое время, к ним присоединился Перегрин, леди Фэйрфорд приветствовала его с подчеркнутой любезностью и, воспользовавшись случаем, пригласила его с сестрой отобедать у них в следующий вторник. Приглашение было принято: собственно говоря, Перегрин с восторгом ухватился за него прежде, чем Джудит успела припомнить собственное расписание на этот день. Под предлогом того, что хочет показать мисс Фэйрфорд альбом пейзажей, который перед этим рассматривала Джудит, он увлек ее чуть в сторону. Сей маневр не упустила из виду мать девушки, но она отреагировала на него лишь слабой улыбкой, из чего мисс Тавернер заключила: ее гостья склонна с одобрением отнестись к возможному союзу, чему она ничуть не удивилась. Перегрин происходил из хорошей семьи, обладал несомненной привлекательностью и большим состоянием. И ни одну из матерей пятерых дочек, которых она стремится удачно пристроить в жизни, нельзя было упрекнуть в том, что мать готова поощрять притязания столь завидного ухажера.

После некоторых расспросов выяснилось: Фэйрфорды представляют собой чрезвычайно респектабельное семейство, проживающее в хорошем доме на Албемарль-стрит. Они вращались в высшем обществе, не пытаясь, впрочем, войти в круг Дома Карлтонов; один из их сыновей служил в армии, второй в настоящее время учился в Оксфорде, а третий – в Итоне.

Когда же наступил вторник, оказалось, что за обедом собралось немногочисленное, зато весьма избранное общество, и мероприятие прошло как по маслу, если не считать милых оплошностей лорда Дадли и Уорда[61]. В силу своей крайней рассеянности вообразив, будто пребывает в собственном доме, он громко извинился перед мисс Тавернер за ненадлежащее качество одного из блюд, поданного перед жарким. Он заявил, что повар захворал.

Джентльмены вскоре после обеда присоединились к дамам; образовалась партия в вист, тогда как остальные гости предпочли сыграть несколько робберов[62] в казино[63] или лотерейные билеты. Мисс Фэйрфорд расположилась за лотерейным столом, и Джудит с умилением, хотя и безо всякого удивления, заметила, как Перегрин устроился на стуле рядом с ней. Улыбнувшись про себя, она отметила, что всего неделю тому он счел бы подобное времяпровождение смертной скукой.

Глава 8

Вопреки ожиданиям сестры, увлечение Перегрина мисс Фэйрфорд оказалось отнюдь не мимолетным. Он по-прежнему развлекался от души, но при первой же возможности оказывался если не у дверей особняка Фэйрфордов, то, во всяком случае, на одной из тех вечеринок, где можно было их встретить. Мисс Тавернер призналась своему кузену, что не знает, радоваться ли ей или печалиться. Одолеваемый любовным недугом Перегрин стал нестерпимо скучен, но, с другой стороны, если прелести мисс Фэйрфорд смогут удержать его от посещения игорных домов и таверн, то она этому наверняка обрадуется. Однако, когда Джудит обнаружила, что он подумывает о женитьбе, сомнения охватили ее с новой силой. Ей казалось, он еще слишком молод, чтобы всерьез предаваться размышлениям о подобных вещах.


Но, как бы там ни было, уже через месяц после знакомства с мисс Фэйрфорд Перегрин настолько уверился во взаимности чувств, что, собрав в кулак все свое мужество, испросил позволения обратиться к ее родителям.

Леди Фэйрфорд, которая, помимо вполне естественного желания обеспечить блестящее будущее дочери, прониклась к Перегрину искренней симпатией еще и благодаря ему самому, выразила подчеркнутое стремление принять его в семью без дальнейших церемоний. Но сэр Джеффри, куда более здравомыслящий, нежели супруга, выразил мнение, что молодые люди вполне могут и подождать. Он ничуть не стремился поскорее сбыть дочь с рук и, вполне вероятно, испытывал некоторые сомнения в постоянстве ее воздыхателя, однако даже он должен был понимать: Гарриет вряд ли могла рассчитывать на более удачный союз. Посему он не стал открыто возражать против обручения, но из чувства приличия, которое было развито у него чрезвычайно сильно, отказался выслушивать любые предложения без согласия либо одобрения лорда Уорта.

Подобное заявление вынудило Перегрина тот же час отправиться на поиски своего опекуна.

Однако отыскать Уорта оказалось не так-то легко. Юноша трижды наведывался к нему домой, но тщетно, а после безуспешной попытки написать ему письмо, которое бы все объяснило его светлости, Перегрину пришла в голову блестящая мысль поискать его в клубах.

Этот план увенчался несколько большим успехом, нежели все предыдущие. В «Уайтсе» ему сообщили, что граф уехал из города, в «Альфреде» он узнал, что его светлость не показывался в клубе вот уже полгода, и лишь в «Вотьерзе» юноша наконец настиг графа, преспокойно игравшего в макао.

– Ага! – воскликнул Перегрин. – Вот вы где! А я разыскиваю вас по всему городу!

Граф, с некоторым удивлением взглянув на него, собрал свои карты.

– Что ж, теперь, когда вы нашли меня, быть может, присядете – чтобы не спускать с меня глаз, если вам будет угодно, – и подождете, пока мы не закончим? – предложил он.

– Прошу прощения, я не хотел вам мешать! – заявил Перегрин. – Просто в «Уайтсе» мне сказали, что вас нет в городе, а когда я заглянул в «Альфред», выяснилось – вы не были там вот уже несколько месяцев.

– Присаживайтесь и сыграйте с нами, – добродушно предложил лорд Олванли. – Вам не следовало терять зря времени в «Грамотее», мой мальчик. Как мне говорили, там теперь числятся аж семнадцать епископов. Мы с Уортом зареклись появляться там уже после восьмого. Что до «Уайтса», то, насколько я помню, Уайт распорядился, чтобы они всем отвечали: его нет в городе. Ну как, не хотите присоединиться к нам?

Перегрин, весьма польщенный, поблагодарил графа и занял место между сэром Генри Милдмэем и джентльменом с ярко-рыжими волосами и пронзительными голубыми глазами, который, как он узнал позже, оказался лордом Ярмутом. Ставки за столом были чрезвычайно высоки, и вскоре юноша обнаружил: удача повернулась к нему спиной. Впрочем, это его не слишком обеспокоило, поскольку он не сомневался в том, что Уорт не откажется оплатить его карточный долг, если таковой превысит то немногое, что еще оставалось от его ежеквартального содержания. Посему он благодушно принял свой проигрыш и беззаботно выписал целую кучу долговых расписок, кои Уорт, державший банк, принял не моргнув глазом.

Мистер Бруммель, подошедший к столу, дабы понаблюдать за игрой, вопросительно приподнял бровь, но ничего не сказал. Час был уже поздний, и партия закончилась до того, как банк был сорван. Мистер Бруммель увлек графа за собой, чтобы вместе выпить шампанского со льдом, и пробормотал:

– Так уж необходимо ему было играть за вашим столом, Джулиан? Знаете, выглядело это не очень-то хорошо.

– Юный глупец, – безо всякого выражения отозвался граф.

– Просто не на своем месте, – заметил Бруммель и взял с подноса бокал, который предложил ему официант.

В этот момент к ним подошел герцог Бедфорд с лордом Фредериком Бентинком и мистером Скеффингтоном, так что вскоре вокруг мистера Бруммеля собралась небольшая толпа, посему речи о Перегрине и его проигрыше более не велось. Герцог, полагавший себя большим другом Красавчика, пожелал узнать его мнение по весьма важному для себя вопросу.

– Итак, Джордж, слово за вами! – провозгласил он. – Видите ли, я сменил портного, и он сшил мне новый сюртук. Что скажете? Он мне идет? Вам нравится покрой?

Мистер Бруммель продолжал невозмутимо потягивать шампанское, но поверх края бокала окинул его светлость задумчивым взглядом, пока собравшиеся в заинтересованном молчании ожидали, каков же будет его вердикт. Герцог с тревогой застыл на месте, выставляя себя на всеобщее обозрение. Взгляд мистера Бруммеля надолго задержался на позолоченных пуговицах; вот он испустил еле слышный вздох, и герцог побледнел.

– Хорошо сидит; мне нравятся длинные фалды, – заявил лорд Фредерик. – Кто сшил его, герцог? Ньюги?

– Повернитесь, – попросил мистер Бруммель.

Герцог, послушно повернувшись спиной, застыл, вытягивая шею и глядя через плечо на своего друга, чтобы понять, какой эффект произвела его обновка на Красавчика. А мистер Бруммель неторопливо окинул герцога взглядом с головы до пят и медленно двинулся вокруг него. Оценив длину фалд, он поджал губы; осмотрев покрой плеч, приподнял брови. Наконец пощупал лацкан, взяв его большим и указательным пальцами.

– Бедфорд, – горестно сказал он, – и вот это вы называете сюртуком?

Герцог, на лице которого отразилась растерянность, смешанная с досадой и веселым удивлением, прервал смех собравшихся:

– Послушайте, Джордж, это никуда не годится! Клянусь честью, я готов вызвать вас на дуэль за такие слова!

– Вы, конечно, можете бросить мне вызов, Бедфорд, но на том дело и кончится, предупреждаю вас, – отозвался Бруммель. – У меня нет ни малейшего намерения ставить точку в своем существовании столь отвратительным способом.

– А вы когда-нибудь дрались на дуэли, Бруммель? – полюбопытствовал мистер Монтагю, оседлав стул с изогнутыми ножками.

– Хвала господу, нет! – с содроганием ответил Бруммель. – Но однажды меня ожидало нечто подобное на Чок-Фарм[64], и я пребывал в ужасном состоянии: никогда в жизни не забуду кошмаров ночи перед дуэлью!

– Вам удалось поспать хоть немного, Джордж? – с улыбкой поинтересовался Уорт.

– Я не сомкнул глаз. Это было совершенно исключено. Рассвет показался мне предвестником Смерти, однако я приветствовал его едва ли не с радостью. Но мой секундант умудрился отравить мне и это чувство, потому что принялся описывать все жуткие подробности, чем лишил меня последних остатков мужества – а его и так было немного, – еще остававшихся у меня после тревог минувшей ночи! Мы вышли из дому, и по пути на место рандеву с нами не произошло никакой катастрофы или несчастного случая, который я счел бы счастливым. Туда мы прибыли, по моему глубокому убеждению, слишком быстро, за четверть часа до назначенного срока. – Он умолк, прикрыв глаза, словно заново переживая те страшные минуты.

– Продолжайте, Джордж: что было дальше? – требовательно осведомился герцог, забавляясь от всей души.

Мистер Бруммель открыл глаза и подкрепился глотком шампанского.

– Извольте, Бедфорд. Там еще никого не было, и я принялся ждать появления своего противника. Каждая минута казалась мне вечностью, наполненной ужасом и страданиями. Я буквально задыхался. Наконец часы на церкви неподалеку возвестили, что время пришло. Теперь мы смотрели в сторону города, но моего визави по-прежнему не было видно. Мой военный друг любезно намекнул, что часы башенные и наручные имеют свойство показывать разное время, о чем я был прекрасно осведомлен и без него, подумав при этом, что он мог бы избавить меня от необходимости выслушивать столь избитые сентенции. Но, увы, секундант всегда и неизменно – «чертовски хороший и верный друг, который старается вас подбодрить!» Следующие четверть часа прошли в подавленном молчании. На дороге, даже вдали, на горизонте, по-прежнему никого не было видно. Мой друг свистнул и (чтоб его черти взяли!) на лице его отразилось нешуточное разочарование. Пробило полчаса – по-прежнему никого; три четверти часа; наконец, целый час. Теперь ко мне подошел уже центурион[65] Колдстримского полка[66], на сей раз – мой настоящий друг, и сказал мне (клянусь вам, эти слова сладчайшей музыкой отдались у меня в ушах): «Что ж, Джордж, думаю, мы можем уехать отсюда».

– Можете представить себе мое облегчение! «Дорогой мой, – ответил я, – ты снял камень с моей души: едем же отсюда немедленно!»

Взрыв смеха, последовавший за этим кульминационным моментом, привлек внимание еще нескольких человек, среди них и Перегрина, который подошел как раз вовремя, чтобы услышать фразу опекуна:

– Что же, с вашим оппонентом случился несчастный случай, которого избежали вы, Джордж, или же его секундант оказался не столь кровожаден, как ваш?

– Я склонен полагать, – храбро ответил Красавчик, – что он вовремя осознал всю общественную тяжесть поступка, который совершил, пренебрегая приличиями и вызвав меня на дуэль.

Перегрин протиснулся сквозь толпу к своему опекуну и тронул его за рукав. Граф, повернув голову, слегка нахмурился:

– Да, Перегрин, в чем дело?

– Я уже подумал, что вы опять уехали, – негромко сообщил ему юноша. – Мне необходимо поговорить с вами; именно для этого я и разыскивал вас.

– Мой славный мальчик, у «Вотьерза» приватный разговор совершенно исключается, если вы это имеете в виду. Вы можете приехать ко мне завтра утром, и мы побеседуем.

– Да, но будете ли вы дома? – возразил Перегрин. – Я и так уже три раза приезжал к вам, но никак не мог застать. Почему я не могу проводить вас сейчас?

– Вы можете нанести мне визит завтра утром, – устало повторил граф. – А сейчас вы перебиваете мистера Бруммеля.

Перегрин покраснел, извинился и в спешке удалился как раз в тот момент, когда к группе подошел лорд Олванли, на круглом лице которого было написано некоторое беспокойство. Он, положив руку на плечо Уорта, сказал:

– Джулиан, я такой глупец! Простите меня, ради бога! Но мне показалось, что вы вели себя с мальчиком непозволительно сухо, а он выглядел таким растерянным, что я был вынужден пригласить его присоединиться к нам.

– Всему виной ваше добросердечие, – отозвался граф. – Я вполне успешно воспитывал его, когда вы предпочли вмешаться.

– Разумеется, ему не следовало столь бесцеремонно ввязываться в игру, – согласился Олванли. – Но он еще очень молод, в конце концов, и очень мил, насколько я могу судить.

– Вы правы, – сказал Уорт. – Однако он станет еще милее, когда его осадят еще несколько раз. И вы, Джордж, могли бы заняться этим.

Мистер Бруммель в ответ лишь покачал головой.

– Мой дорогой Уорт, вы не можете требовать от меня сделать большего для вашего подопечного. Я уже и так однажды держал его под руку всю дорогу от «Уайтса»!

– Что ж, быть может, этим и объясняется его самонадеянность, – обронил Уорт. – Лучше бы вы поставили его на место.

– Но я полагал, будто вы хотите, чтобы я, наоборот, выказал ему свое одобрение, – жалобно протянул Бруммель.

Подгоняемый то ли вполне естественным нетерпением, то ли страхом вновь упустить своего опекуна, Перегрин явился на Кэвендиш-сквер на следующее утро уже в половине одиннадцатого, но ему сообщили, что его светлость одевается. Таким образом, юноше ничего не оставалось, как еще добрых полчаса маяться ожиданием в гостиной, просматривать газету и репетировать про себя все, что он намеревался высказать графу.

В одиннадцать лакей, вернувшись, доложил: его светлость готов принять юношу. Перегрин последовал за лакеем по широкой лестнице наверх, и его провели в спальню графа – просторное, светлое помещение, одну стену в котором целиком занимала кровать под балдахином. Сооружение оказалось весьма изящным, оно покоилось на двух бронзовых грифонах, а пара грифонов поменьше, на постаментах, поддерживала малиновые атласные драпировки. Пятый грифон оседлал балдахин и простер крылья, готовясь взлететь, зажав в когтях занавески. Роскошь ложа настолько поразила Перегрина, что на несколько мгновений он застыл на месте, открыв рот и во все глаза глядя на него.

Граф, сидевший за туалетным столиком из красного дерева, выдвинув ящичек и откинув крышку, за которой оказалось центральное зеркало, метнул на него беглый взгляд и продолжил заниматься своим туалетом.

Перегрин, во всех подробностях рассмотрев наконец кровать, огляделся по сторонам в поисках своего опекуна и, заприметив его, растерянно заморгал при виде элегантного парчового халата, в который тот был одет. Он отчаянно пожалел, что не может повторить изысканный беспорядок черных локонов его светлости. Они были уложены в прическу, которую Перегрин тут же распознал как «coup de vent»[67]. Сам он потратил полчаса, пытаясь уложить свои золотистые кудри тем же манером, но в конце концов ему пришлось довольствоваться стилем «херувим».

– Доброе утро, Перегрин. Вы для своих визитов выбираете очень ранний час, – заметил граф. – Вы мне больше не нужны, Фостер. Постойте, передайте мне пакет, который найдете на столе. Благодарю вас; теперь можете идти.

Камердинер придвинул Перегрину стул и вышел из комнаты. Юноша сел, с некоторой тревогой глядя на бумаги, которые слуга передал графу. Он, без труда узнав их, выпалил:

– Это – мои расписки, не так ли?

– Да, – подтвердил граф, – это ваши расписки. Покончим с ними, прежде чем начать разговор?

Перегрин вперил встревоженный взгляд в его невозмутимый профиль и облизнул губы.

– Дело… дело в том, что… я не в состоянии сделать этого, – признался он. – Я не знаю в точности, сколько проиграл минувшим вечером, но…

– О, всего лишь немногим более четырех тысяч, полагаю, – пришел ему на помощь граф.

– Немногим более… Ого! Что ж, сумма не так уж и велика, вы не находите? – с отчаянным мужеством продолжал Перегрин.

– Это, – заметил граф, вынимая из ящичка длинный нож с тонким лезвием и начиная подрезать им ногти, – зависит от размера вашего состояния.

– Да, – согласился Перегрин. – Совершенно верно. Но мое… мое состояние весьма значительно, не так ли?

– В данный момент, – отозвался Уорт, – вы располагаете тем, что я назвал бы достатком.

– Вы имеете в виду, что я располагаю тем, что вы даете мне на карманные расходы, – с неудовольствием возразил Перегрин.

– Я рад, что вы это понимаете, – заметил Уорт. – Я уже начал опасаться, что этого не случится.

– Разумеется, понимаю. Но ведь деньги никуда не делись, верно? И речь идет о том, чтобы выдать мне небольшой аванс.

Граф отложил в сторону ножичек и погрузил кисти рук в чашу с водой, стоявшую подле его локтя, а сполоснув, принялся тщательно вытирать их салфеткой.

– Но у меня нет ни малейшего намерения ускорять его выдачу, – сказал он.

Перегрин напрягся.

– Что вы имеете в виду? – спросил он.

Граф на мгновение поднял взгляд и холодно оглядел своего подопечного.

– Вы с вашей сестрой приписываете мне неспособность доходчиво излагать свои мысли, чего я прежде никогда за собой не замечал. Меня это нисколько не забавляет. Я имею в виду ровно то, что сказал.

– Но вы же не можете отказать мне в деньгах, чтобы я мог оплатить долг чести! – с негодованием вскричал Перегрин.

– В самом деле? – осведомился граф. – А я почему-то полагал, что могу.

– Проклятье, мне еще не приходилось слышать ни о чем подобном! Я должен уплатить свои долги!

– Естественно, – согласился граф.

– Но, дьявол меня раздери, как же я могу сделать это, если вы не желаете раскошелиться? – требовательно спросил Перегрин. – Вам должно быть известно, что в карманах у меня пусто, и так будет продолжаться до самого начала следующего квартала!

– Нет, я не знал, но мне нетрудно в это поверить. Примите мои соболезнования.

– Соболезнования! Да какой мне от них толк? – вскричал уязвленный до глубины души Перегрин.

– Боюсь, никакого толку вам от них не будет, – согласился Уорт. – Но мы несколько отклонились от темы, вы не находите? Вы должны мне чуть более четырех тысяч фунтов, – просмотрев вот эти расписки, вы можете подсчитать точную сумму, – и мне не терпится узнать, когда вы сможете рассчитаться со мной.

– Вы – мой опекун! – с жаром вскричал Перегрин. – Именно вы управляете моим состоянием!

Граф выставил перед собой руку с наманикюренными ногтями.

– О нет, Перегрин! В качестве вашего опекуна увольте меня от подобных дискуссий, прошу вас. Будучи им, я уже дал вам понять, что не позволю пустить ваше состояние по ветру. А вот в качестве вашего кредитора мне очень хотелось бы знать, когда вам будет удобно выкупить свои расписки.

К этому времени Перегрин окончательно пал духом, но, из последних сил вздернув подбородок, заявил со всей твердостью, на какую был способен:

– В таком случае, сэр, я вынужден просить вас подождать до начала следующего квартала, когда я смогу отдать вам бо́льшую часть своего долга.

Граф вновь окинул его таким взглядом, что Перегрин съежился, чувствуя себя маленьким и никчемным.

– Быть может, мне следует объяснить вам – в качестве вашего опекуна, – что долг чести принято уплачивать незамедлительно, – мягко проговорил его светлость.

Перегрин вспыхнул, сцепил пальцы в замок на колене и пробормотал:

– Знаю.

– В противном случае, – продолжал граф, аккуратно поправляя одну из складок своего шейного платка, – вам придется отказаться от членства в клубах.

Внезапно Перегрин вскочил на ноги.

– Вы получите деньги к завтрашнему утру, лорд Уорт, – срывающимся голосом провозгласил он. – Знай я о том… о том отношении, которое вы изберете применительно ко мне, я бы уладил вопрос с оплатой до своего визита к вам.

– Позвольте мне объяснить вам еще одну вещь – я вновь выступаю в качестве вашего опекуна, Перегрин. Если в течение следующих двух лет я узнаю, что вы обращались к моим друзьям Говарду и Гиббсу или к любому иному ростовщику, вы вернетесь в Йоркшир и останетесь там вплоть до своего совершеннолетия.

Перегрин сжал губы так, что они превратились в тонкую полоску, и, уставившись на графа, взмолился:

– Что же мне делать? Что я могу сделать?

Граф указал ему на стул.

– Садитесь.

Перегрин повиновался, не сводя встревоженного взгляда с лица своего опекуна.

– Понимаете ли вы: я действительно имею в виду то, что сказал? Я не стану ссужать вас авансом для того, чтобы вы могли расплатиться со своими карточными долгами, как и не позволю вам обратиться к евреям.

– Да, понимаю, – пролепетал бедный Перегрин, с трепетом ожидая продолжения.

– Очень хорошо, – сказал Уорт и, взяв нетолстую стопку расписок, разорвав ее на две части, бросил в корзину для бумаг, стоявшую под его туалетным столиком.

Первым чувством, которое испытал Перегрин при виде столь неожиданного поступка, стало невероятное облегчение. Он ахнул, и кровь бросилась ему в лицо. Затем быстро вскочил на ноги и сунул руку в корзину.

– Нет! – выкрикнул он срывающимся голосом. – Если я проигрываю, то плачу́ по своим долгам, сэр! Если вы не намерены ссудить меня авансом и не позволяете мне обратиться к ростовщикам, то сохраните мои расписки до тех пор, пока я не стану совершеннолетним!

Пальцы графа сомкнулись на его запястье и, несмотря на кажущуюся хрупкость, их железная хватка заставила Перегрина поморщиться.

– Бросьте их, – негромко сказал граф.

Перегрин, успевший схватить разорванные клочки бумаги, продолжал держать их в руке, угодившей в стальной капкан.

– Ни за что! Я проиграл в честной игре и потому не намерен оставаться вам обязанным! Вы очень добры – чрезвычайно добры, я бы сказал, – но я предпочту скорее лишиться всего своего состояния, нежели согласиться с подобной щедростью!

– Бросьте их, – повторил граф. – И не льстите себе, полагая, что, уничтожив расписки, я пытаюсь проявить к вам доброту. Я не хочу, чтобы обо мне говорили как об опекуне, позволившем себе выиграть четыре тысячи фунтов у своего подопечного.

– Не вижу, какое это имеет значение, – угрюмо заявил Перегрин.

– В таком случае, вы необычайно тупы, – парировал граф. – Должен предупредить вас: мое терпение отнюдь не безгранично. Бросьте расписки! – С этими словами он еще сильнее стиснул руку Перегрина. От боли у юноши перехватило дыхание, и он выронил смятые обрывки на дно корзины. Уорт немедленно отпустил его. – Так о чем вы хотели поговорить со мной? – как ни в чем не бывало осведомился он.

Перегрин подскочил к окну и застыл, невидящим взглядом глядя сквозь него. Рука его бесцельно теребила кисточку портьеры, а поза выдавала охватившие юношу безраздельное уныние и досаду. Граф, не шелохнувшись, сидел и смотрел на него с легкой улыбкой во взоре. Спустя несколько минут, видя, что Перегрин все еще не может справиться с собой, он встал и снял свой парчовый халат, небрежно швырнув его на постель. Подойдя к платяному шкафу, надел сюртук. Тщательно застегнув его на все пуговицы, смахнул несуществующую пылинку со своих сверкающих ботфортов и критически обозрел собственное отражение в высоком зеркале, после чего взял с туалетного столика табакерку севрской работы и сказал:

– Идемте! Предлагаю закончить наш разговор внизу.

Перегрин с большой неохотой обернулся.

– Лорд Уорт! – начал он и сделал глубокий вдох.

– После того, как мы сойдем вниз, – повторил граф, открывая дверь.

Перегрин, чопорно и неуклюже поклонившись, отступил в сторону, давая ему пройти первому.

Граф лениво сошел вниз по лестнице и направился в уютную библиотеку, расположенную позади гостиной. Дворецкий как раз расставлял на столе бокалы и графин. Покончив с этим важным делом к полному своему удовлетворению, он удалился, закрыв за собой дверь.

Граф взял в руки графин и налил вина в два бокала, протянув один из них Перегрину.

– Мадера, но, если хотите, я могу предложить вам шерри, – сказал он.

– Благодарю вас, мне ничего не нужно, – заявил Перегрин, старательно и небезуспешно, как ему казалось, имитируя холодное достоинство его светлости.

Как и следовало ожидать, у него ничего не получилось.

– Не говорите глупостей, Перегрин, – сказал Уорт.

Юноша несколько мгновений молча смотрел на графа, после чего, опустив глаза, взял свой бокал, пробормотал несколько слов благодарности и сел.

Сам же граф опустился в глубокое кожаное кресло.

– Итак, что привело вас ко мне? – осведомился он. – Полагаю, дело не терпит отлагательств, раз уж вы разыскивали меня по всему городу.

Поскольку в голосе опекуна в кои-то веки не слышалось ледяной язвительности, Перегрин, который было решил, что встанет и уйдет без объяснений всей важности вопроса, приведшего его сюда, передумал. Метнув на графа быстрый застенчивый взгляд, он выпалил:

– Я хотел поговорить с вами о… чрезвычайно деликатном деле. О женитьбе, откровенно говоря! – Он залпом ополовинил свой бокал и отважился бросить еще один взгляд на графа, на сей раз – с изрядной долей вызова.

Уорт, однако, лишь лениво приподнял брови в ответ.

– О чьей женитьбе? – осведомился он.

– Моей! – ответил Перегрин.

– Вот как! – Уорт принялся крутить в пальцах ножку бокала, лениво разглядывая на свету коричневато-желтое вино. – Несколько неожиданно, должен признаться. И кто же леди?

Перегрин, уже приготовившийся к отказу выслушать его, приободрился при виде столь спокойной реакции и подался вперед.

– Смею предположить, вы ее не знаете, сэр, хотя с ее родителями наверняка знакомы, возможно, заочно.

Граф в этот момент подносил бокал к губам, но теперь вновь опустил его.

– Значит, у нее есть и родители? – с некоторым даже удивлением поинтересовался он.

Перегрин оторопело уставился на него.

– Разумеется, у нее есть родители! А вы что подумали?

– Кое-что совсем другое, – пробормотал в ответ его светлость. – Но, прошу вас, продолжайте: кто же эти родители, с которыми я знаком заочно?

– Сэр Джеффри и леди Фэйрфорд, – ответил Перегрин, с тревогой наблюдая за тем, как граф отнесется к его словам. – По-моему, сэр Джеффри вхож в «Брукс». Живут они на Альбемарль-стрит, и еще у них поместье неподалеку от Сент-Олбанса[68]. Он – член парламента.

– Судя по всему, крайне респектабельные люди, – обронил Уорт. – Налейте себе еще вина и расскажите мне, давно ли вы с ними познакомились.

– О да, очень давно! Уже целый месяц тому! – заверил его Перегрин, вскакивая с места и подходя к столу.

– Это и впрямь очень давно, – совершенно серьезно согласился граф.

– Именно так, – сказал Перегрин, – так что можете не опасаться, что я влюбился только вчера. Я полностью уверен в своих чувствах. Месяц – вполне достаточный срок для этого.

– Или день, или даже час, – задумчиво пробормотал граф.

– Говоря по правде, – начал Перегрин и покраснел, – я был уверен в этом уже в тот самый миг, как впервые увидел мисс Фэйрфорд, но выжидал, потому что знал: вы скажете что-нибудь рез… – Он, оборвав себя на полуслове, смешался. – Я имею в виду…

– Что-нибудь резкое, – любезно закончил вместо него граф. – И, пожалуй, вы были правы.

– Словом, я опасался, что вы не станете меня слушать, – защищаясь, возразил Перегрин. – Но теперь-то вы должны понять: разговор совершенно серьезный. Однако я еще не достиг совершеннолетия, и сэр Джеффри полагает, что без вашего согласия пока ни о чем большем не может быть и речи.

– Очень мудро с его стороны, – заметил граф.

– Сэр Джеффри без колебаний согласится объявить о помолвке, если вы не станете возражать, – принялся уговаривать своего опекуна Перегрин. – Леди Фэйрфорд тоже обеими руками «за». С этой стороны никаких возражений не последует.

Граф метнул на него презрительный, однако отнюдь не лишенный дружелюбия взгляд.

– Я бы очень удивился, будь это не так, – заметил он.

– Следовательно, вы даете мне разрешение сделать предложение мисс Фэйрфорд? – спросил Перегрин. – В конце концов, это ведь не имеет для вас никакого значения!

Граф ответил не сразу. Несколько мгновений он загадочно рассматривал своего подопечного, после чего открыл табакерку и неторопливо взял понюшку табаку.

Перегрин принялся бесцельно бродить по комнате, но вскоре не выдержал и взорвался:

– Чтоб меня черти взяли, да почему вы должны возражать?

– А я и не подозревал, что, оказывается, возражаю, – парировал Уорт. – Собственно, не сомневаюсь, что, если по прошествии шести месяцев вы не измените своего мнения, я охотно дам вам свое согласие.

– Шесть месяцев! – с досадой воскликнул Перегрин.

– А вы собирались жениться на мисс Фэйрфорд тотчас же? – осведомился Уорт.

– Нет, но мы… Я надеялся, по крайней мере, обручиться немедленно.

– Конечно. Почему бы и нет? – отозвался граф.

Перегрин просветлел и воспрянул духом.

– Что ж, это уже кое-что, но я не понимаю, почему мы должны ждать столько времени, чтобы пожениться. Скажем, если бы мы обручились, то уже через три месяца…

– По истечении шести месяцев, – прервал его Уорт, – мы поговорим о браке. Сегодня я не в настроении.

Перегрин выглядел нимало не удовлетворенным, но, поскольку ожидал худшего, то смирился и лишь спросил, возможно ли сделать официальное объявление относительно обручения.

– Это не имеет особого значения, – сказал граф, который, похоже, начал стремительно терять интерес к данному делу. – Поступайте, как сочтете нужным: ваша будущая теща, несомненно, проинформирует об этом событии всех своих знакомых, так что оно может быть настолько официальным, насколько вы сами того пожелаете.

– Леди Фэйрфорд, – строго заявил Перегрин, – женщина безупречной репутации, она не снизойдет до подобного.

– Если она не снизойдет до того, чтобы заполучить для своей дочери супруга с годовым доходом в двенадцать тысяч фунтов, тогда это действительно уникальная женщина, – язвительно парировал граф.

Глава 9

Объявление о помолвке было опубликовано в колонке светской хроники «Морнинг пост», результатом чего стало неожиданное появление адмирала Тавернера на Брук-стрит с экземпляром газеты под мышкой. На лице его было написано сильнейшее раздражение. Он не стал тратить время на пустые любезности, и даже присутствие миссис Скаттергуд не помешало ему выразить обуревавшие его чувства. Он потребовал, чтобы ему сообщили, о чем они думают, позволяя Перегрину безвозвратно разрушить собственное будущее.


– Мисс Гарриет Фэйрфорд! – вскричал он. – Кто такая эта мисс Гарриет Фэйрфорд? Я не поверил своим глазам, когда прочитал объявление. «Держу пари, – сказал я (со мной был Бернард), – держу пари, все это не более чем надувательство! Парень готов пожертвовать собой ради первой же увиденной им смазливой мордашки». Но вы молчите; вы ничего не говорите! Значит, это правда?

Мисс Тавернер предложила ему присесть.

– Да, сэр, истинная правда.

Адмирал пробормотал себе под нос нечто нечленораздельное, но крайне смахивающее на богохульство и, скомкав газету, отшвырнул ее в угол комнаты.

– Какой теперь смысл говорить об этом? – сказал он. – В жизни не видал более скверного дела! Будь я проклят, мальчишке едва исполнилось девятнадцать! В этом возрасте ему еще рано думать о женитьбе. Клянусь честью, я удивляюсь Уорту! Или это делается без его ведома?

Мисс Тавернер была вынуждена развеять блеск призрачной надежды, затеплившейся в глазах дяди, и подтвердить, что объявление относительно обручения сделано с полного согласия графа.

Адмирал, похоже, не мог поверить своим ушам. Он крякнул, вновь выругался и заявил, что решительно ничего не понимает.

– Уорт затеял какую-то дьявольскую игру! – провозгласил адмирал. – Хотел бы я знать, в чем она заключается! Жениться в столь юном возрасте, когда ему нет еще и двадцати! Надо срочно конопатить пазы шпунтового пояса, а горячей-то смолы и нету![69]

Миссис Скаттергуд, которая никогда не питала особой симпатии к адмиралу, закрыла свою шкатулку с вязальными принадлежностями и с недвусмысленной укоризной заявила:

– Я решительно отказываюсь понимать, что вы имеете в виду, сэр. В какую такую игру может играть мой кузен? Уверяю вас, нет ничего плохого в том, что склонный к необузданности молодой человек обручится со столь респектабельной особой, как мисс Фэйрфорд. Это позволит ему остепениться, и я, например, ничуть не сомневаюсь – она станет ему прекрасной женой.

Адмирал, опомнившись, взял себя в руки.

– Имею в виду! Чтоб меня черти взяли, я ничего не имею в виду! Я совсем забыл, что вы состоите в родстве с этим хлыщом. Но Перри, с его-то состоянием, вешающий себе на шею дочь захудалого баронета! Скверное дело!

Адмирал был явно чем-то сильно расстроен, и мисс Тавернер, с легкостью угадавшая причину подобного поведения, оставалось только сожалеть о том, что он так откровенно выдал себя, – как говорится, с головой. Но возможности узнать, что еще он собирается сказать, ей так и не представилось – в этот самый момент ливрейный лакей, распахнув дверь, объявил о приходе нового посетителя, так что разговор оборвался.

Визитером оказался не кто иной, как герцог Кларенс, который вошел в гостиную с широкой улыбкой на своей добродушной физиономии и рассыпался в грубоватых комплиментах обеим дамам.

Мисс Тавернер изрядно расстроилась оттого, что он явился как раз тогда, когда рядом с ней сидел ее дядя, но манеры адмирала в присутствии особы королевской крови изменились самым разительным образом. С побагровевшим лицом и налитыми кровью глазами он хоть и не являл собой приятного на вид собеседника, однако, по крайней мере, в присутствии герцога не сказал ничего, что могло бы привести в ужас его племянницу. Впрочем, его любезность, на ее вкус, оказалась слишком уж подобострастной, но герцог, похоже, не увидел в том ничего необычного, и она решила: его сиятельство настолько привык к лести, что не считает ее чрезмерной. Герцог провел с девушкой всего около получаса, но его расположение к мисс Тавернер, которое он и не думал скрывать, не осталось незамеченным адмиралом. Не успел герцог откланяться, как тот заявил:

– А ты не говорила мне, что пребываешь на столь короткой ноге с Кларенсом, дорогая племянница. Высоко нацелилась, клянусь честью! Но я дам тебе дурной совет, если поддержу в намерении поощрять те знаки внимания, что он тебе оказывает. Да-да, и не красней, пожалуйста, потому что ты не станешь отрицать – он явно желает сделать тебя объектом своих ухаживаний. Однако на этом румбе тебе не поймать попутный ветер. Морганатические браки – не для тебя. Ничего не может быть хуже! Подумай о миссис Фитцгерберт, отправленной в ссылку в Голдерз-Грин! Подумай об этой бедняжке Сассекс, обвенчавшейся в Риме, – а ведь она была куда более высокого рождения, нежели ты. И где она теперь, с двумя детьми, нищенским содержанием, всеми забытая?

– Ваше предостережение, сэр, совершенно излишне, – холодно заявила мисс Тавернер. – У меня нет ни малейшего намерения выходить замуж за герцога Кларенса, даже если он сделает мне предложение, на что я совершенно не рассчитываю.

Адмирал, похоже, понял, что уже и так наговорил лишнего. Извинившись, он почел за лучшее откланяться.

– Дорогая моя, – заметила миссис Скаттергуд, – я бы очень не хотела быть слишком строгой к вашим родственникам, но, должна сказать, адмирал мне решительно не нравится. Это вовсе не то, что вам нужно.

– Да, я знаю, – ответила мисс Тавернер.

– Для меня совершенно очевидно: для него неприемлема мысль о том, что Перри может обзавестись целой кучей отпрысков, которые встанут, таким образом, между ним и титулом. Вы должны извинить меня, дорогая, но я не знаю, как обстоят дела в этом смысле.

– Мой дядя унаследует титул, если Перри умрет, не оставив после себя сына. Равным образом, ему отойдет и та часть поместья – очень небольшая, надо заметить, – что ограничена в порядке наследования, – ответила Джудит. – Основную долю состояния должна унаследовать я.

– Понятно, – задумчиво протянула миссис Скаттергуд.

Она, похоже, собиралась добавить еще кое-что, но потом передумала и предложила заложить экипаж и съездить за покупками на Бонд-стрит, где рассчитывала приобрести тонкую хлопчатобумажную пряжу в тон той, из которой вязала сейчас.

Мисс Тавернер, желавшая обменять книгу в библиотеке Хукэма, с радостью согласилась, и вскоре обе дамы уселись в открытое ландо, поскольку день (несмотря на то, что на дворе стоял уже ноябрь) выдался теплым, и даже миссис Скаттергуд могла не опасаться подхватить воспаление легких или нанести урон цвету своего лица.

Вскоре после двух часов пополудни они прибыли на Бонд-стрит, которая, как обычно в эту пору, была полна экипажей и нарядной публики. У входа в гостиницу «Стивенс» стояли несколько тильбюри и оседланных лошадей, а когда ландо мисс Тавернер проезжало мимо дверей Боксерского салона Джексона, она заметила, как внутрь, под руку с мистером Фитцджоном, входит ее брат. Она помахала ему, но проехала дальше, и вскоре ландо остановилось у тротуара напротив галантерейной лавки, где миссис Скаттергуд вышла, а девушка продолжила путь дальше, направляясь в библиотеку.

Вернув «Повести из светской жизни»[70], она принялась просматривать новые издания, как вдруг почувствовала, что кто-то тронул ее за рукав, и, обернувшись, увидела рядом кузена.

Джудит протянула ему руку, затянутую в перчатку из телячьей кожи лимонно-желтого цвета.

– Как поживаете? Иногда мне кажется, что здесь, у Хукэма, можно встретить кого угодно. Однако скажите мне, вы, случайно, не читали этот роман? Я только что наугад взяла его с полки. Не знаю, кто написал его, но, дорогой мой кузен, прочтите строки, на которые я наткнулась случайно, открыв его на первой попавшейся странице!

Он заглянул через ее плечо. Она пальчиком отметила нужную строчку. Пока он читал, девушка наблюдала за ним, чтобы понять, какое впечатление произведут на него слова.


«… Я чрезвычайно рад. Он представляется мне весьма достойным джентльменом. Думаю, Элинор, вполне могу поздравить тебя с перспективой удачно устроить собственную жизнь.

– Меня, братец! Что ты имеешь в виду?

– Ты ему нравишься. Я внимательно наблюдал за ним и убежден в этом. Каково его состояние?

– Полагаю, что-то около двух тысяч в год.

– Две тысячи в год? – переспросил он, после чего, неожиданно расчувствовавшись, добавил: – Элинор, от всего сердца желаю тебе, чтобы эта сумма была в два раза больше…»


Он рассмеялся, и мисс Тавернер убедилась: отрывок произвел на кузена то самое впечатление, на которое она и рассчитывала. Закрыв томик, она сказала:

– Наверняка автор обладает живым воображением, вы не находите? Я намерена взять эту книгу с собой. Кажется, речь в ней идет о самых обычных людях, а я уже устала от сицилийцев и всяких итальянских графов, которые ведут себя чрезвычайно странно. «Разум и чувства»[71]! После «Полночных колоколов»[72] и «Страшных тайн»[73] звучит особенно заманчиво, вы согласны со мной?

– Вне всякого сомнения. Кажется, эта книга еще не попадалась мне на глаза, но, если вам она понравится, я и сам непременно прочту ее. Вы пешком? Я могу проводить вас?

– Мой экипаж ждет снаружи. Но я должна еще заехать к «Джонсу» за миссис Скаттергуд. Приглашаю вас составить мне компанию.

Он с радостью согласился и после того как помог ей подняться в ландо, уселся рядом, мрачно заявив:

– Полагаю, утром у вас был с визитом мой отец.

Она наклонила голову в знак согласия.

– Да, дядя провел у нас около часа.

– Догадываюсь о причинах, кои подвигли его отправиться к вам. Приношу свои извинения.

– Вам не за что извиняться. Он всего лишь полагает, что Перри еще слишком молод, чтобы думать о женитьбе, и отчасти я согласна с ним.

– Все друзья Перри наверняка поддержат вас. Здесь есть о чем сожалеть. Он еще не видел мира, да и в девятнадцать лет трудно говорить об устоявшихся вкусах или мировоззрении. Мой отец никогда не верил в ранние браки. Но, быть может, все закончится ничем.

– Я так не думаю, – решительно заявила Джудит. – Перри молод, однако знает, чего хочет, и если уж он принимает решение, то потом, как правило, не меняет его. Полагаю, чувства его глубоки, а привязанность – взаимна. И, знаете, как бы я не сожалела о столь ранней помолвке, мне бы не хотелось, чтобы она оказалась разорвана.

Он согласился:

– Это было бы очень плохо. Что ж, нам остается лишь пожелать ему счастья. Но я не знаком с мисс Фэйрфорд. Она вам понравилась?

– Она показалась мне очень милой и славной девушкой, – ответила Джудит.

– Я рад. Свадьбу, насколько понимаю, решили не откладывать?

– А вот в этом я не уверена. Лорд Уорт говорил о шестимесячной отсрочке, но Перри надеется убедить его в том, что ее можно сыграть и раньше. Не знаю, правда, удастся ли ему задуманное.

– Полагаю, скорее уж лорд Уорт найдет способ отложить ее.

Она вперила в него вопросительный взгляд, а он в ответ покачал головой.

– Поживем – увидим, но я, со своей стороны, обеспокоен. Не понимаю, почему Уорт согласился на этот брак. Но, не исключено, я в нем ошибаюсь.

Ландо остановилось перед галантерейной лавкой, и мисс Тавернер не могла более продолжать разговор на эту тему, поскольку оттуда уже вышла миссис Скаттергуд. Ее кузен выпрыгнул из коляски, чтобы помочь миссис Скаттергуд подняться, и отказался вновь последовать за ней; дескать, у него есть еще дела неподалеку; поэтому они оставили его на тротуаре, а сами медленно покатили по улице. Ландо подъехало к салону Джексона с обратной стороны, и небольшое столпотворение экипажей вынудило их кучера остановиться. Прежде чем они успели вновь тронуться с места, из дверей салона показались два джентльмена, остановившиеся на тротуаре прямо напротив их экипажа. Одним из них был граф Уорт, вторым – полковник Армстронг, близкий друг герцога Йорка, которого мисс Тавернер знала лишь понаслышке. Оба джентльмена поклонились ей; полковник зашагал вверх по улице, а Уорт подошел к коляске.

– Как дела, моя подопечная? – осведомился он. – Здравствуйте, кузина.

– Вам с нами по пути? – полюбопытствовала миссис Скаттергуд. – Мы можем вас подвезти?

– До конца улицы, если угодно, – ответил он, поднимаясь в ландо.

Мисс Тавернер увлеченно рассматривала витрину галантерейной лавки напротив. Ее восторг вызвала очаровательная шляпка из желтого атласа с оранжевыми леопардовыми пятнами, перетянутая фасонной зеленой лентой, но следующие слова миссис Скаттергуд привлекли ее внимание, и она нехотя повернула голову.

– Вы не представляете себе, Джулиан, как я рада тому, что встретила вас, – защебетала миссис Скаттергуд. – Вот уже три дня мне хочется спросить вас: почему вы позволили Перри связать себя по рукам и ногам? Нет, я ничего не имею против мисс Фэйрфорд: она очаровательная и очень милая девочка! Но все понимают, что он вполне может подыскать себе и куда более подходящую пару. Так почему же вы с такой готовностью согласились на этот брак?

Граф лениво ответил:

– Полагаю, я просто пребывал в необычайно добродушном настроении. А вам не нравится этот союз?

– Он вполне респектабельный, но отнюдь не блестящий. И еще я должна заметить, Уорт, что Перри слишком юн для женитьбы.

Он не ответил, и мисс Тавернер взглянула ему в лицо.

– Вы полагаете правильным позволить ему сочетаться браком? – спросила она.

– Думаю, он еще не женат, мисс Тавернер, – ответил Уорт.

Коляска покатила вперед. Джудит продолжала:

– Теперь, когда об этом объявлено публично, изменить уже ничего нельзя.

– Как знать, – отозвался Уорт. – Браку может помешать что угодно.

– Он не может поступить бесчестно, разорвав помолвку.

– Вы правы, зато это могу сделать я, если сочту нужным, – возразил граф.

– Если вы с самого начала были настроены против, то почему позволили ему объявить о помолвке? – неприязненно осведомилась мисс Тавернер.

– Потому что у меня не было ни малейшего желания видеть, как он убедит мисс Фэйрфорд сбежать с ним и обвенчаться тайно, – отозвался граф.

Девушка нахмурилась.

– Правильно ли я понимаю: вы не хотите, чтобы он женился?

– Ничуть не бывало. Почему я должен возражать?

Граф, повернувшись к кучеру, распорядился сделать остановку на углу, чтобы он мог сойти. Ландо свернуло на Пиккадилли и остановилось. Граф сошел на тротуар и повернулся, положив руку на дверцу. Выражение его лица смягчилось, когда он взглянул на мисс Тавернер, но его светлость ограничился лишь тем, что сказал:

– Поверьте мне, все будет хорошо. Я прослежу за этим. Куда вы направляетесь далее? Какой адрес я должен назвать вашему кучеру?

– О, мы собирались взглянуть на новый мост через реку, – сказала миссис Скаттергуд. – Но он и сам знает об этом. Что ж, рада, что мы с вами встретились, и нисколько не сомневаюсь – вы, как всегда, правы. Полагаю, вы направляетесь к «Уайтсу»? Хотела бы знать, чем вы, джентльмены, занимались бы целыми днями, если бы не было клубов?

Он, оставив это замечание без ответа, лишь поклонился и отступил в сторону.

– Итак, любовь моя, – заявила миссис Скаттергуд, когда коляска покатила дальше, – можете говорить что угодно, но, за исключением мистера Бруммеля, во всем городе не сыскать человека, который одевался бы так же изысканно, как Уорт! Джентльмен до мозга костей! По-моему, в его ботфорты можно смотреться как в зеркало.

– Я никогда не отрицала способности лорда Уорта следовать последним веяниям моды, – равнодушно ответила мисс Тавернер. – Единственное, что меня удивляет, – почему он вышел из боксерского салона.

– О, милочка, осмелюсь предположить, он ходил туда лишь для того, чтобы составить компанию полковнику Армстронгу, – поспешила встать на защиту своего кузена миссис Скаттергуд.

– Скорее всего, – презрительно улыбнувшись, согласилась Джудит.

Перегрин, столкнувшийся с Уортом в дверях салона, тоже был изрядно удивлен. Было очевидно – его светлость только что провел несколько спаррингов, поскольку выходил из раздевалки и остановился в дверях, чтобы переброситься парой слов с мистером Джексоном. Заметив в дальнем конце гимнастического зала Перегрина, он кивнул ему и поинтересовался:

– Как вам мой подопечный, Джексон?

Джексон оглянулся.

– Сэр Перегрин Тавернер, милорд? Что ж, он неплох; всегда рвется в бой, но временами слишком уж безоглядно. Крепкая голова, однако слабая техника. Хотите посмотреть раунд-другой с его участием?

– Боже упаси! – открестился Уорт. – Могу представить, что это будет за зрелище. Лучше скажите мне, Джексон, нет ли у вас на примете молодого тяжеловеса, который согласился бы подзаработать немного денег на стороне… не на ринге?

Джексон с любопытством взглянул на него.

– Крибб знако́м с большинством молодых бойцов, милорд. Парней, готовых с радостью подраться за пяток гиней – вы об этом ведете речь? – Уорт кивнул. – Таких хоть пруд пруди, – продолжал Джексон. – Да вы и сами это знаете, милорд. Но вам действительно надобен один из них?

– Мне только что пришло в голову, что такая необходимость может возникнуть, – ответил граф, рассеянно похлопывая себя перчатками по раскрытой ладони. – Я повидаюсь с Криббом.

Из раздевалки вышел полковник Армстронг, и лорд Уорт повернулся.

– Вы готовы, Армстронг? – спросил он.

– Полагаю, да, – отозвался полковник, выглядевший разгоряченным. – Клянусь, вы согнали с меня несколько фунтов, Джексон. Не понимаю, как вам обоим удается выглядеть такими свежими.

Экс-чемпион улыбнулся.

– Сегодня его светлость предпочел не слишком утруждать себя.

– Что, уклонялся от драки? – подмигнул полковник.

– Нет, не уклонялся; просто не ввязывался в серьезный обмен ударами, – пояснил Джексон. – А вот вам нужно почаще заглядывать ко мне, полковник. Вы пыхтели, как кузнечные мехи, уже через три минуты после начала боя, а ваши отчаянные наскоки попросту приводили меня в содрогание.

– Я пытался достать вас прямым в челюсть, Джексон, – ухмыльнулся полковник.

– Так у вас ничего не получится, сэр, – заявил Джексон, качая головой. – Прошу прощения, джентльмены, я вынужден оставить вас. Должен выставить на спарринг против мистера Фитцджона одного из моих парней.

– О, мы уже уходим, – сказал Армстронг. – Идете, Уорт?

– Да, иду, – отозвался граф. Он взглянул на Джексона. – Постарайтесь сделать с моим подопечным все, что сможете. И еще одно, Джексон, – насчет того, другого, дела. Я уверен, могу рассчитывать на ваше благоразумие.

– Вы всегда можете рассчитывать на него, милорд.

Граф кивнул и вышел вместе со своим другом. Мистер Джексон же занялся вновь прибывшими, выставил против мистера Фитцджона одного из своих инструкторов для тренировочного боя на деревянных рапирах, а потом принялся критически наблюдать, как Перегрин, раздевшись по пояс, молотит подвесную грушу. Вскоре он пригласил молодого человека на спарринг, затем сменил его на мистера Фитцджона, после чего отпустил обоих проветриться и прийти в себя.

– Проклятье, ну, почему я никак не могу пробить вашу защиту? – выдохнул мистер Фитцджон. – Я же так старался!

– Вы были недостаточно проворны, мистер Фитцджон. Вам следовало больше внимания уделить работе ног. Я не позволю вам ударить себя, пока не сочту, что вы это заслужили.

– А как насчет меня? – полюбопытствовал Перегрин, вытирая пот со лба.

– Вы набираете форму, сэр, но вам стоит научиться держать себя в руках, а то вы кидаетесь в бой очертя голову. Приходите в будущий вторник в Файвз-Корт на показательные бои; там можно будет посмотреть на первоклассный бокс.

– Я не смогу, – отказался Перегрин, набрасывая на плечи полотенце. – Я иду на петушиные бои. «Джентльмены Йоркшира» против «Джентльменов Кента», по тысяче гиней с каждой стороны и по сорок гиней за бой. Вы должны побывать там, Джексон. Я дерусь с серым петухом из Уэнсбери[74] – он еще никогда не проигрывал!

– Подай мне рыжего бойца! – заявил мистер Фитцджон. – Мне никогда не нравились твои серые, или голубые, или черные. Рыжий – вот настоящий цвет для петушиных боев.

– Мой Бог, Фитц, большей нелепицы я в жизни не слыхал! С серыми петухами из Уэнсбери ничто не сравнится!

– Если не считать рыжих бойцов, – упорно стоял на своем мистер Фитцджон.

– Хорошие петухи бывают всяких цветов, – вмешался Джексон. – Надеюсь, ваш питомец свой бой выиграет, мистер Перегрин. Я бы с удовольствием пришел, но пообещал мистеру Джонсу помочь ему с организацией выставочных боев в Файвз-Корт.

Двое молодых людей вместе удалились в раздевалку и, забыв о недавних разногласиях, принялись обливаться водой, после чего служители растерли их насухо. Но, надевая сорочку, Перегрин вновь вспомнил об их споре и пригласил мистера Фитцджона на арену «Кок-Пит Ройяль» во вторник, чтобы посмотреть бой. Мистер Фитцджон с готовностью согласился, сожалея лишь о том, что, будучи уроженцем Сассекса, он не может предъявить своего рыжего бойца для схватки с серым петухом Перегрина.

– Сколько он у тебя весит? – спросил мистер Фитцджон. – Мой тянет ровно на четыре фунта.

– Мой весит чуть больше, – ответил Перегрин. – Ему три года, и у него самые острые шпоры, которые ты когда-либо видел. Мой тренер готовил его к бою на протяжении последних шести недель. Однако сейчас он дал ему передышку. – Юноша вдруг вспомнил кое-что. – Кстати, Фитц, если ты случайно встретишь мою сестру, не говори ей ничего. Она терпеть не может петушиные бои, я и не сказал ей, что привез своего бойца из Йоркшира.

– Господь с тобой, Перри, у меня нет привычки болтать с дамами о петушиных боях! – презрительно отозвался мистер Фитцджон. – Во вторник я буду на месте. Сколько всего участников?

– Шестнадцать.

– Плохо. Не люблю четные числа, – заявил Фитцджон, качая головой. – Начало в половине шестого, полагаю? Встретимся на месте.

Мистер Фитцджон не принадлежал к числу пунктуальных молодых людей. Но, поскольку его часы (о чем он не подозревал) спешили ровно на двадцать минут, он прибыл в «Кок-Пит Ройяль» на Бердкейдж-Уок во вторник вечером в тот самый момент, когда петухов взвешивали и распределяли по парам. Подойдя к Перегрину, увидел, как серого петуха доставали из мешка, и со знанием дела осмотрел его. Мистер Фитцджон признал, что тот находится в прекрасной форме; похвалил объем груди, восхитился изгибом шпор и пожелал узнать, какой из петухов достался ему в противники.

– Боец Фарнаби, с бронзовой спинкой. Именно Фарнаби предложил, чтобы я выставил свою птицу, но мой боец превратит его в курицу с навозной кучи. Верно я говорю, Флуд?

Фермер, выступавший в роли тренера, сунул серого петуха обратно в мешок, и на лице его отразилось сомнение.

– Даже не знаю, что и сказать, сэр. Он в прекрасной форме, лучше не бывает, но… Там будет видно.

– И мешок ваш мне не нравится, – заметил мистер Фитцджон, предпочитавший яркие цвета.

Фермер слегка улыбнулся.

– В тихом омуте черти водятся[75], сэр, – поговоркой ответил он. – Посмотрим.

Оба молодых человека с умным видом кивнули и двинулись прочь, чтобы занять свои места в первом ряду скамеек. Здесь к ним присоединился мистер Фарнаби, протиснувшийся сквозь толпу; после недолгих препирательств ему удалось убедить джентльмена средних лет в потрепанном тускло-коричневом пальто потесниться, чтобы он мог усесться рядом с Перегрином. Скамьи за их спинами быстро заполнялись народом, а еще выше, на стоячих местах, уже столпилась грубоватая публика попроще. В центре арены виднелась сцена, на которую не дозволялось выходить никому, кроме устроителей боев. Она была приподнята на несколько футов над землей и покрыта ковром, с кругом в центре. Освещала ее огромная люстра со множеством свечей, висевшая над головами.

Первый бой между двумя красными петухами длился всего девять минут; во втором приняли участие черно-серый и ярко-рыжий бойцы, и на арене началась жестокая драка, сопровождавшаяся громкими выкриками зрителей, делавшими ставки на победителя. В ходе этой и последующей схваток, разыгравшейся между серым с зеленовато-голубыми крыльями и рыжим петухами, Перегрин и мистер Фитцджон пришли в невероятное возбуждение. Мистер Фитцджон поставил крупную сумму на победу рыжего, на все лады превознося его тактику и проклиная серого за то, что тот подолгу и с подозрением разглядывал своего противника. Перегрин счел долгом поддержать серого оппонента и заявил: кукарекать – еще не значит драться, а отскакивать в сторону не значит победить.

– Отскакивать в сторону! Где это ты видел, чтобы красный бойцовый петух отскакивал в сторону? – с негодованием возопил Фитцджон. – Вот! Смотри! Глянь, как он насел на серого; сейчас им придется вытаскивать из него шпоры смельчака.

Схватка продолжалась уже пятнадцать минут, и обе птицы серьезно пострадали; но в конце концов красный повалил серого на траву уже мертвым, и мистер Фитцджон кинулся радостно пожимать руку совершеннейшему незнакомцу, приговаривая, что красных бойцовых петухов победить невозможно.

– Хорошие птички, не стану отрицать, но я готов поставить на своего бойца с бронзовой спинкой. Он победит любого, кто когда-либо вылупливался из яйца на свет божий, – заявил мистер Фарнаби, услышавший его слова. – Сами увидите, как он разделается с серым птенчиком мистера Тавернера, или меня зовут не Нед Фарнаби.

– Что ж, в таком случае вам самое время подыскивать себе нового любимца, потому что начинается наш бой, – парировал Перегрин.

– Ха, у вашего бойца нет и тени шанса! – презрительно фыркнул Фарнаби.

К этому времени организаторы выпустили на арену петухов, и мистер Фитцджон, критично обозрев обоих, заявил, что они практически ни в чем не уступают друг другу. Они и впрямь были очень похожи: оба с ярко-алыми головами, хвосты, затылки и крылья аккуратно обрезаны, а шпоры выглядели длинными и острыми, да еще и загнутыми внутрь.

– Если уж на то пошло, боец Тавернера мне нравится больше, – провозгласил мистер Фитцджон. – Он держит отличную стойку, да и в груди, кажется, шире. Впрочем, это еще ни о чем не говорит.

Птицы недолго разглядывали друг друга, сойдясь почти моментально, так что только перья полетели в разные стороны. Боец с бронзовой спинкой оказался на земле, но тут же вскочил на ноги, почесывая полученную рану. Обе птицы знали, как следует себя вести, и тактика их оказалась достаточно хитроумной, чтобы подогреть энтузиазм толпы. Ставки принимались с некоторым перевесом в пользу серого петуха, что привело Перегрина в полный восторг, а вот мистер Фитцджон лишь покачал головой, но заявил: за исключением своего рыжего питомца, еще не видел лучшего бойца. Мистер же Фарнаби ничего не сказал, искоса поглядывая на Перегрина да воинственно выпячивая нижнюю губу.

Петухи дрались вот уже десять минут, когда Бронзовая Спинка, постепенно перешедший к обороне, вдруг ринулся в отчаянную атаку, долбя противника клювом и шпорами на ногах. Серый не дрогнул, ответив ему в том же духе, и мистер Фитцджон воскликнул:

– Достойные противники, лучших я еще в жизни не видел! Ах, как они дерутся, отвечая ударом на удар! Готов держать пари на что угодно – Серый победит! Нет, клянусь Богом, он упал! Ха, вскочил снова!

Организаторы боя схватили птиц, удерживая их на месте; шпоры Бронзовой Спинки освободили, и петухи вновь кинулись в драку. Серый уже, казалось, покачивался от слабости, с трудом различая происходящее вокруг; впрочем, и Бронзовая Спинка выглядел не лучше. Оба истекали кровью и не горели желанием сходиться стенка на стенку. Они осторожно кружили по арене, а судья, тем временем, начал отсчет и успел дойти до пятидесяти, но бойцы так и не выказали желания вступить в ближний бой. Каждый из организаторов подхватил на руки свою птицу; они принесли их в центр арены и поставили клювами друг к другу. Серый первым нанес удар, быстрый и разящий, отчего Бронзовая Спинка бездыханно повалился на землю.

В толпе зрителей поднялся внезапный шум и суматоха: это мистер Фарнаби вскочил на ноги с криком:

– Нечестно! Нечестно! Серого ущипнули!

Кто-то крикнул в ответ:

– Ерунда! Ничего подобного! Сядь на место!

Перегрин резко развернулся, в упор глядя на Фарнаби.

– Никто его не щипал! Я все время смотрел на него и готов поклясться: мой человек всего лишь поставил его на арену!

Каждый тренер, ожидая вердикта судьи, поймал свою птицу, что, несомненно, обернулось благом для Бронзовой Спинки, который был серьезно ранен последним ударом. Судья вынес вердикт в пользу Серого, и мистер Фитцджон брюзгливо заявил:

– Естественно, никто Серого не щипал! Сядьте, приятель, и сидите спокойно! Эй, теперь я понимаю, отчего ваш петушок такой застенчивый! Похоже, последним ударом Серый выбил ему глаз. Перри, тебе досталась редкая птичка! Когда-нибудь мы непременно сведем его с моим в бою, но не здесь, а у меня дома. Ха, все, конец! Бронзовая Спинка стал одноглазым – или вообще издох. Точно, готов. Отличная работа, Перри! Просто отличная!

Взбешенный Фарнаби повернулся к друзьям.

– Отличная работа, нечего сказать! Ваш петух – трусливая тварь, так что его пришлось ущипнуть, чтобы заставить драться.

– Эй, Фарнаби, нужно уметь проигрывать! – с явным неодобрением сказал мистер Фитцджон.

Перегрин, хмурясь все сильнее, поднял руку, заставил друга умолкнуть и вперил строгий взгляд в Фарнаби.

– Вы сами не понимаете, что говорите. Если игра была бы нечестной, судья непременно заметил бы это.

– Ну да, как же, – с кривой ухмылкой заявил Фарнаби, – когда богачи выставляют своих петушков на бой, судьи иногда делают поразительные ошибки.

Голос его прозвучал не настолько громко, чтобы его услышали все присутствующие, но этого оказалось достаточно, и Перегрин вскочил на ноги.

– Что?! – в ярости воскликнул он. – А ну, повторите еще раз, если осмелитесь!

Хотя слова его расслышали только те, кто стоял рядом с Фарнаби, уже всем зрителям стало ясно – назревает скандал, и публика попроще разделилась примерно поровну. Одни (те, кто проиграл, поставив на Бронзовую Спинку) громко уверяли, что Серого действительно больно ущипнули, а другие с не меньшим пылом возражали, что схватка была честной. Всеобщий гвалт вдруг прорезал чей-то голос с резким акцентом кокни, настойчиво советуя Перегрину поставить Фарнаби фонарь под глазом, чтобы он в другой раз лучше видел – совет, в котором юноша не нуждался, поскольку уже яростно сжимал кулаки.

Мистер Фитцджон, тоже расслышавший последние слова Фарнаби, попытавшись втиснуться между ними, резко бросил:

– Довольно глупостей. Фарнаби, вы пьяны. Стыдитесь.

– Значит, я пьян, вот как? – выкрикнул Фарнаби, не сводя глаз с лица Перегрина. – Не настолько, чтобы не заметить, как птицу щипают с целью заставить ее драться, и я повторяю, сэр Перегрин Тавернер: деньги способны оказывать очень любопытное действие, если у вас их много.

– Черт меня побери! – раздраженно бросил мистер Фитцджон. – Не слушай его, Перри!

Перегрин, однако, не дождался его совета. Не успел мистер Фитцджон открыть рот, как он левой рукой нанес сокрушительный удар в челюсть Фарнаби, отчего тот рухнул спиной на скамью, опрокинув ее. Повсюду раздались восторженные крики, кто-то завопил:

– Кулачный бой! Кулачный бой!

Более спокойная публика запротестовала, а мужчина в тускло-коричневом пальто, на колени которому и свалился Фарнаби, оттолкнув его, потребовал вызвать охрану.

Мистер Фарнаби с трудом поднялся на ноги, демонстрируя собравшимся залитое кровью лицо и разбитый нос. Тот же самый незнакомец, что советовал Перегрину поставить ему фонарь, ликующе выкрикнул:

– Раскупорь ему бутылку! Врежь ему, приятель! Покажи ему, где раки зимуют!

Мистер Фарнаби поднес к носу платок и сказал:

– Мой друг зайдет к вашему утром, сэр! Будьте добры назвать мне его имя!

– Фитц? – коротко, не оборачиваясь, бросил Перегрин.

– К твоим услугам, – ответил мистер Фитцджон.

– Моим секундантом выступит мистер Фитцджон, сэр, – ответил побледневший, но решительно настроенный Перегрин.

– Вы еще услышите обо мне, сэр, – невнятно проговорил распухшими губами Фарнаби и зашагал прочь, по-прежнему прижимая к носу окровавленный платок.

Глава 10

На следующее утро, когда мистер Фитцджон завтракал у себя в квартире на Корк-стрит, на лице его было написано необычайно серьезное выражение, и, когда вошел слуга, чтобы доложить ему о приходе некоего джентльмена, он, удрученно качая головой, со вздохом поднялся из-за стола.


Визитная карточка джентльмена, которую Фитц зажал между пальцами, сказала ему очень немногое. Имя посетителя было ему незнакомо, адрес же, находящийся где-то в лабиринте улочек и переулков между Нортумберленд-Хаус и Сент-Джеймс-сквер, не произвел на него благоприятного впечатления.

Капитана Крейка препроводили в комнату, и мистер Фитцджон со свойственной ему прозорливостью, так не вяжущейся с его обликом херувима, мгновенно понял, что воинский чин этот господин присвоил себе сам. Подобное открытие не доставило ему удовольствия. Он был воспитан щепетильным отцом в строгих правилах всемерного уважения этикета, и ему хватило одного взгляда на капитана Крейка, дабы убедиться, что этот субъект не из тех, кого настоящий джентльмен пожелал бы видеть своим секундантом в таком деле чести, как дуэль. Первейшей обязанностью секунданта являлся поиск путей примирения, но, глядя на капитана Крейка, было понятно, что мысль об этом даже не приходит ему в голову. Он пришел только для того, чтобы согласовать время и место поединка, а также, от имени своего принципала[76], заявить о том, что тот сделал выбор в пользу пистолетов.

Мистер Фитцджон дал на это согласие, но, когда капитан, полагая мистера Фарнаби потерпевшей стороной, предложил дистанцию в двадцать пять ярдов, решительно воспротивился. Подобное расстояние окажется на руку более опытному стрелку и, сколько бы фигурок не выбивал в тире Мэнтона Перегрин, мистер Фитцджон не сомневался в том, что драться на дуэли ему еще не приходилось.

Словом, он отказался принять подобное условие, а когда капитан попробовал надавить на него, решительно заявил, что не считает мистера Фарнаби потерпевшей стороной. Удар кулаком действительно нанес сэр Перегрин, однако его к этому вынудили, причем намеренно.

После непродолжительных препирательств капитан уступил, и стороны сошлись на дистанции в двенадцать футов. Итак, о примирении не могло быть и речи. Мистер Фитцджон, прекрасно знакомый с Кодексом чести, понимал: после удара кулаком извинения не могут быть принесены либо приняты. Да и поведение капитана Крейка лишь укрепило его в убеждении, что, несмотря на очевидное осознание мистером Фарнаби собственной неправоты, последний не станет негласно подтверждать это, промахнувшись специально или же выстрелив в воздух.

После ухода капитана Крейка мистер Фитцджон не стал немедленно возвращаться к прерванному завтраку, а некоторое время стоял, мрачно глядя в огонь. Не будучи близко знакомым с мистером Фарнаби, он тем не менее кое-что слышал о нем. Тот вращался на задворках общества, предпочитая компанию грубоватых и неотесанных скоробогачей и авантюристов. Репутация его была отнюдь не безупречной. Прямых улик и обвинений против него не имелось, но он был замешан в нескольких компрометирующих делишках и считался первоклассным стрелком. Впрочем, мистер Фитцджон не ожидал фатального исхода завтрашнего поединка, полагая, что последствия будут слишком уж серьезными; однако его не покидало ощущение тревоги. Фарнаби не был пьян, да и судью на арене и устроителей никак нельзя было заподозрить в нечестной игре. Создавалось впечатление, будто Фарнаби намеренно искал ссоры с Перегрином. Но причины этого мистер Фитцджон понять не мог, как ни старался, и потому решил, что у него всего лишь разыгралось воображение. Покончив с завтраком, он, подхватил шляпу с перчатками и отправился пешком на Брук-стрит, благо идти было совсем недалеко. Прибыв к Тавернерам, он повелел доложить о себе, и его немедленно проводили наверх, в комнату Перегрина.

Перегрин же занимался утренним туалетом и был поглощен нелегким делом: когда мистер Фитцджон вошел, он как раз повязывал шейный платок. Завидев приятеля, юноша жизнерадостно провозгласил:

– Присаживайся, Фитц, и молчи, пока я не покончу с этим!

Мистер Фитцджон повиновался, выбрав стул, с которого мог наблюдать за потугами приятеля. Правильно угадав, что завтрашняя дуэль станет для Перегрина первой, он был вполне удовлетворен его беззаботностью. Фитцджону явно не придется краснеть за своего принципала: парнишка не лишился мужества и ничего не боялся. Фитцу не суждено было узнать, каких отчаянных усилий стоила Перегрину эта кажущаяся небрежность или сколько часов он провел без сна нынешней ночью.

После того как шейный платок был наконец должным образом повязан, Перегрин отпустил своего камердинера и обернулся.

– Ну как, ты все устроил, Фитц? – осведомился он.

– Завтра в восемь утра, в Уэстбурн-Грин, – коротко ответил мистер Фитцджон. – Я заеду за тобой.

Перегрина вдруг охватило странное чувство, будто все это происходит с ним не наяву, а во сне. Словно со стороны, он услышал собственный голос, на удивление спокойный и уверенный:

– Уэстбурн-Грин? Это где-то неподалеку от Паддингтона?

Мистер Фитцджон кивнул.

– Ты хорошо стреляешь, Перри? Твой противник выбрал пистолеты.

– Ты же видел меня у Мэнтона – или не видел?

– Я не видел тебя у Мэнтона, зато я видел Фарнаби, – угрюмо сообщил приятелю мистер Фитцджон. – Ты ведь сумеешь сохранить холодную голову, Перри, и не станешь медлить с выстрелом?

У Перегрина вдруг пересохло во рту, но он все-таки постарался, чтобы голос его прозвучал небрежно:

– Разумеется. Но я не стану пытаться убить его.

– И не надо, – согласился Перегрин. – Не думаю, что и он настроен на убийство. Просто не вижу для этого причин. В противном случае, ему придется скрываться, что, по-моему, совершенно не входит в его планы. Чем ты намерен занять себя сегодня?

Перегрин небрежно передернул плечами.

– Всякой ерундой, как обычно, мой дорогой друг! Я приглашен на обед в «Стар». Затем, скорее всего, мы отправимся на спектакль, а после отужинаем в «Пиацце».

– Отлично, – с одобрением отозвался мистер Фитцджон. – Только смотри, не пей слишком много и не засиживайся допоздна. А я, пожалуй, пойду и договорюсь с доктором. Думаю, он нам не понадобится, но его присутствие не помешает. Кстати, мне нравится твой жилет.

– Да, я тоже льщу себя надеждой, что он необычайно симпатичен, – ответил Перегрин и облизнул губы. – Фитц, я только что вспомнил… Кажется, у меня нет дуэльных пистолетов!

– Предоставь это мне. Я сам ими займусь, – успокоил его мистер Фитцджон и поднялся на ноги. – Ну, мне пора. Я заеду за тобой завтра в четверть восьмого.

Перегрин беспечно улыбнулся.

– Я буду готов. Не проспи!

– Можешь не волноваться! – ответил мистер Фитцджон.

Выйдя из спальни Перегрина, он спустился по лестнице в холл. Здесь весьма некстати столкнулся с мисс Тавернер, которая была одета для прогулки и как раз выходила из утренней столовой.

Кажется, она изрядно удивилась, встретив его в столь ранний час, и со смехом посмотрела на часы.

– Как поживаете? Прошу простить меня, но я никак не думала, что вы просыпаетесь раньше полудня! Что до Перри, то он тоже любит поспать: наверное, вы застали его еще в постели?

– Нет-нет, он уже встал, – заверил ее мистер Фитцджон. – У меня к нему было одно дело – ничего серьезного, сущий пустяк, но я решил покончить с ним с утра пораньше.

Мисс Тавернер, державшая в левой руке изумительной работы табакерку, инкрустированную перламутром, щелчком открыла ее и элегантным движением кисти взяла оттуда понюшку табаку.

– Наверное, дело все-таки было важным, раз заставило вас подняться еще до полудня, – заметила она.

Мистер Фитцджон, с неприкрытым удивлением наблюдавший за ее манипуляциями, сказал:

– О, одна мелочь насчет лошади, которую он собирался купить. Но, мисс Тавернер – только не обижайтесь, ради бога, – как правило, я не люблю, когда дамы нюхают табак, но вы проделываете это с таким изяществом! В жизни не видел ничего подобного!

Мисс Тавернер, целую неделю практиковавшаяся в этом нелегком искусстве, осталась более чем удовлетворена эффектом, произведенным на своего первого зрителя.

В этот момент на верхней площадке лестницы появилась миссис Скаттергуд, и мистер Фитцджон откланялся, выйдя из дома на улицу. На ступеньках он приостановился, раздумывая, к какому доктору лучше обратиться, отрицательно покачал головой в ответ на предложения нескольких носильщиков портшезов, готовых доставить его куда угодно, и, окинув рассеянным взором потрепанного субъекта, привалившегося к поручням лестницы соседнего дома, зашагал по направлению к Грейт-Ормонд-стрит.

Прибыв туда, взбежал по ступеням к дверям квартиры доктора Лейна и громко постучал в дверь, которая незамедлительно распахнулась перед ним. Спустя некоторое время он вновь вышел оттуда с видом человека, только что вполне успешно решившего важную задачу, кликнул извозчика и отправился к себе на Корк-стрит.

Получасом позже на Грейт-Ормонд-стрит показался тильбюри, остановившийся напротив дома доктора Лейна. В дверь эскулапа постучал второй джентльмен, которого тоже не замедлили принять. Его визит длился несколько дольше, чем мистера Фитцджона, но когда и он появился на пороге, то на его лице читалось выражение человека, удовлетворенного успехом своей миссии.

Тем временем Перегрин, после того как мистер Фитцджон покинул его, закончил свой туалет с несколько меньшей тщательностью, чем обыкновенно, и постарался не думать о завтрашнем дне. Мыслями он, однако, то и дело уносился к тому, что его ожидает, и вспоминал все известные ему дуэли со смертельным исходом. К счастью, они состоялись довольно давно. Единственными последними стычками, которые пришли на ум Перегрину, была дуэль герцога Йорка с полковником Ленноксом (состоявшаяся за три года до его рождения) и поединок лорда Кастельро с мистером Каннингом. Ни одна из этих дуэлей не закончилась смертью, однако за это время возможны были другие стычки, с участием менее известных личностей, о которых юноша попросту не слышал. Обмен выстрелами между ним и Фарнаби должен, вероятнее всего, положить конец ссоре, но не следовало сбрасывать со счетов и более серьезные последствия. Испустив вздох, Перегрин с тяжелым сердцем сошел в гостиную, дабы составить письмо сестре.

Он как раз трудился над выполнением этой нелегкой задачи, когда в комнату вошел мистер Тавернер.

Перегрин резко вскинул голову, вздрогнул от неожиданности и быстро спрятал письмо под чистый лист бумаги.

– О, это вы, не так ли? Доброе утро; вы пожаловали повидаться со мной или с Джудит? Но ее-то как раз и нет, она отправилась за покупками с Марией.

Мистер Тавернер, входя в комнату, задержал на нем пристальный взгляд и сказал:

– В таком случае, мне не повезло. Давеча она обмолвилась, что хотела бы побывать в Музее восковых фигур мадам Тюссо, и я пришел, чтобы сопроводить ее туда. Впрочем, это можно сделать и в другой раз. Кстати, я вам не помешал? По-моему, вы были чем-то заняты, когда я вошел.

– О нет, ничуть, ничего срочного, – сказал Перегрин, протягивая руку, чтобы позвонить в колокольчик. – Вы ведь не откажетесь от бокала вина, не так ли?

– Благодарю вас, капелька шерри будет очень кстати.

Появившийся слуга получил распоряжение, и Перегрин предложил кузену присаживаться. Мистер Тавернер, усевшись, завел речь обо всяких пустяках. Перегрин практически не слушал и отвечал невпопад: было очевидно, что мыслями он находится где-то далеко отсюда. Когда же принесли вино и слуга вновь удалился, мистер Тавернер негромко поинтересовался:

– Простите меня, Перри, но мне представляется, вы чем-то расстроены?

Перегрин с жаром принялся все отрицать и попытался перевести разговор на другую тему. Однако кузен продолжал выразительно смотреть на него, и в конце концов юноша сдался, с коротким смешком признавшись:

– Я вижу, вы обо всем догадались. Да, честно говоря, голова у меня занята другим. Мне нужно сделать кое-какие приготовления. Вы славный малый, Бернард и я могу довериться вам. Дело в том, что завтра утром я должен встретиться с Фарнаби в… словом, это не имеет значения где.

Мистер Тавернер отставил в сторону бокал с вином.

– Должен ли я понимать вас так, что это – дело чести? Речь идет о дуэли?

Перегрин пожал плечами.

– Я ничего не мог поделать. Этот субчик оскорбил меня, я влепил ему прямой в челюсть, а в ответ получил вызов на дуэль.

– Мне очень жаль, – мрачно сообщил ему мистер Тавернер.

– О, что до этого, я не жду каких-либо крайне серьезных последствий, – заявил Перегрин. – Но было бы неплохо принять некоторые меры предосторожности. Ну, вы меня понимаете. Когда вы вошли, я как раз писал письмо Джудит, а другое… мисс Фэйрфорд на тот случай, если рана моя окажется смертельной.

– Полагаю, вы не можете отказаться?

– Это совершенно исключено, – отрезал Перегрин. – Уверен, мне не надо призывать вас к молчанию. Вы ведь понимаете – я не хочу, чтобы об этом деле прознали моя сестра или мисс Фэйрфорд.

Мистер Тавернер поклонился.

– Разумеется. Можете положиться на меня. Кто выступает в роли вашего секунданта?

– Фитцджон. – Перегрин покрутил в пальцах брелок от часов. – Бернард, если со мной что-нибудь случится… короче говоря, если я не вернусь, вы ведь позаботитесь о Джудит, не так ли? Да, она пребывает под опекой Уорта, но он ей не нравится, а вы наш кузен, и потому сделаете все, чтобы с ней ничего не произошло.

– Да, – коротко ответил мистер Тавернер и поднялся. – А теперь я вас оставляю: вам надо уладить свои дела. Мне очень жаль, что так получилось, поверьте.

Остаток дня Перегрин провел очень разумно. Сначала наведался в Салон Джексона, где в спарринге позабыл о своих проблемах; оттуда направился на Альбемарль-стрит, дабы испросить разрешения прокатить мисс Фэйрфорд в своем тильбюри по Парку. Обед в гостинице Ричардсона, посещение театра на Друри-лейн и ужин в «Пиацца Кофи-Хаус» стали достойным завершением дня, и вскоре после полуночи он вернулся на Брук-стрит, слишком уставший, чтобы долго терзаться мыслями о предстоящем дне.

Камердинер Перегрина, которого пришлось посвятить в происходящее, ровно в шесть утра раздвинул занавески у его кровати и начал готовить бритвенный прибор. Перегрин в сбившемся набок ночном колпаке сел на постели и стал мелкими глоточками потягивать горячий шоколад. Одна из служанок, внеся вязанку хвороста, развела огонь в холодном камине. Утро выдалось сырым, промозглым, и необходимость одеваться при свете свечи чрезвычайно угнетала юношу. После того как служанка ушла, Перегрин встал с кровати, накинул на плечи халат и уселся перед зеркалом, дабы его побрили. Камердинер, которого он привез с собой из Йоркшира, выглядел мрачным, словно на похоронах, а когда Перегрин принялся тщательно выбирать, в какой из многочисленных костюмов облачиться, испустил тяжелый вздох, явно сочтя поведение хозяина недопустимо фривольным. Но Перегрин, в глубине души задававшийся вопросом, уж не делает ли он сейчас последний в своей жизни выбор, был твердо намерен показать, что даже сегодня не допустит несвойственной ему неряшливости в одежде. Он надел пару тускло-желтых панталон и легкий жилет, тщательно повязал шейный платок и натянул ботфорты с кисточками.

– Подай мою новую шляпу, Джон. Я надену просторное пальто для верховой езды и возьму синий платок в белый горошек.

– Ох, сэр! – простонал камердинер. – Никогда не думал, что доживу до такого дня!

Нижняя губа Перегрина предательски задрожала, но в глазах у него появился блеск, и он нервно рассмеялся.

– Ты! Это я должен спрашивать себя, доживу ли до вечера нынешнего дня!

– И зачем только мы приехали в этот Лондон?! – продолжал стенать камердинер.

– Помолчи! – оборвал его Перегрин, коему разговор этот не доставлял ни малейшего удовольствия. – Который час? Начало восьмого, не так ли? Что ж, помоги мне надеть пальто, уже пора выходить. Задуй свечи – светлеет. Письма, которые я тебе дал, при тебе?

– Они у меня в кармане, сэр, но я молю Господа, чтобы мне не пришлось с ними делать ничего, кроме как сжечь!

– Сожжешь, не волнуйся, – отмахнулся Перегрин, подхватывая шляпу и перчатки.

Вытянув правую руку, он пристально уставился на нее. Она не дрожала. Это немного приободрило его. Неслышно выйдя из комнаты, Перегрин спустился по лестнице. Камердинер следовал за ним по пятам, держа в руках канделябр, чтобы осветить ему погруженные в темноту ступеньки, и отодвинул засов на входной двери.

Напротив дома стоял опрятный экипаж, а на тротуаре застыл мистер Фитцджон, кутающийся в просторное пальто; он как раз сверялся со своими часами.

– До свидания, Джон, – сказал Перегрин. – Если мы больше не увидимся… словом, до свидания, и не забудь о письмах. Я не опоздал, Фитц?

– Минута в минуту, – заверил его мистер Фитцджон. Окинув Перегрина внимательным взглядом, он, похоже, остался удовлетворен. – Садись, Перри. Выспался?

– Выспался ли я? Еще бы! Спал сном младенца, пока слуга не разбудил меня сегодня утром! – откликнулся Перегрин, усаживаясь в экипаж.

– Будь я проклят, но ты ведешь себя как заправский бретер! – одобрительно заметил мистер Фитцджон. – Сегодня у тебя первая дуэль, или тебе уже приходилось драться раньше?

– Нет. Честно говоря, сегодня у меня первый раз, – признался Перегрин. – Но, надеюсь, не последний.

– На этот счет можешь не волноваться, – чересчур уж сердечно заявил мистер Фитцджон и принялся тыкать в сиденье напротив кончиком своей трости. – Ты не хочешь убивать его, и я ни за что не поверю, будто он намерен убить тебя. Но при этом, Перри, не вздумай рисковать и спускай курок, как только прозвучит команда, понял? Ты ведь уже стрелял у Мэнтона, верно? Словом, не медли. Все, что от тебя требуется, – представить, будто ты в тире и стреляешь по мишеням. Разницы нет никакой.

Перегрин отвел глаза от мелькавших за окошком домов и долгим взглядом уставился на друга.

– В самом деле? – осведомился он.

Мистер Фитцджон встретил его взгляд, но потом опустил глаза и принялся изучать набалдашник своей трости.

– Нет, разница есть, – согласился он. – Но отец однажды сказал мне: секрет хорошего дуэлянта в том и состоит, чтобы убедить себя, будто ее нет.

Перегрин согласно кивнул, взял в руки продолговатый ящичек, лежавший на сиденье напротив, и открыл его. В нем оказалась пара простых дуэльных пистолетов.

– Можешь примериться к ним: они не заряжены, – посоветовал мистер Фитцджон.

Перегрин вынул из ящичка один из них, взвесил его на руке и попробовал собачку. Затем положил его на место и закрыл крышку.

– Хорошая балансировка, – заметил он.

– Да, первоклассное оружие, – согласился мистер Фитцджон. – Легкий спуск, разумеется. Достаточно малейшего нажатия.

Карета остановилась на Грейт-Ормонд-стрит, чтобы подобрать доктора, который, едва лошади успели остановиться у его крыльца, вышел из дому и проворно запрыгнул в экипаж. Под мышкой он держал черный саквояж, в котором, как предполагал Перегрин, находились инструменты его ремесла. Странно, однако вид саквояжа произвел на юношу куда более удручающее впечатление, нежели шкатулка с пистолетами.

– Вы как раз вовремя, джентльмены, – сообщил доктор, потирая руки. – Прохладное выдалось утро, не находите?

– Да уж, не жаркое, – согласился мистер Фитцджон. – Но совсем скоро мы все будем пить горячий кофе в одном уютном местечке неподалеку от Грина, которое я хорошо знаю.

– Что до меня, то я не прикасаюсь к кофе, – заявил доктор. – Считаю его вредным для желудка. Какао – это да, нет никакого вреда от чашки какао, а в некоторых случаях оно может оказаться чрезвычайно полезным.

Предмет разговора явно представлял для него повышенный интерес; не исключено, правда, что заодно он хотел отвлечь Перегрина от предстоящей дуэли. Словом, как бы там ни было, доктор пустился в рассуждения о вреде и пользе вина и чая для человеческого организма; он все еще разглагольствовал к тому времени, когда карета прибыла к деревушке Уэстбурн-Грин.

Место встречи находилось неподалеку от дороги, и карета смогла подъехать к нему прямо по полю.

– Мы первые, – сообщил мистер Фитцджон, спрыгивая на землю. – Но ждать нам осталось недолго, потому что время уже близится к восьми. Разве что, естественно, наш противник не передумал. Перри, если тебе будут предложены извинения, то я приму их.

– Очень хорошо, – ответил Перегрин, вдруг обнаруживший, что язык повинуется ему с трудом.

Он вылез из экипажа и со своим другом зашагал к месту дуэли. Хотя день обещал быть пасмурным, стало уже совсем светло. Дул резкий, порывистый ветер, и собирающиеся на горизонте тучи грозили пролиться скорым дождем. Перегрин сунул в карманы руки, чтобы они не замерзли, и запрокинул лицо к небу. В желудке у него образовался неприятный холодок, но во всем остальном он испытывал странное ощущение отстраненности, словно смотрел на себя со стороны.

Не прошло и пяти минут после их прибытия на место, как другое средство передвижения, на сей раз – дорожная карета, выехало на поле, а из него вышли мистер Фарнаби и капитан Крейк.

Мистер Фитцджон, окинув взглядом карету, вновь почувствовал, как его охватывают тревога и беспокойство. Если только глаза его не обманывали, к задку кареты был привязан большой дорожный сундук, и, хотя в упряжке шли всего две лошади, а на облучке сидел один форейтор, прибывшие выглядели так, словно собирались отправиться в дальний путь. Он плотно сжал губы, заподозрив мистера Фарнаби в куда более жестоком умысле, чем решил поначалу, и пообещал себе, если Перегрин получит смертельную рану, сделать все возможное, но не дать оппоненту беспрепятственно бежать с места преступления.

Мистер Фарнаби и Крейк принялись топать ногами и хлопать себя руками по бокам, чтобы согреться, но вскоре капитан зашагал по полю к тому месту, где его поджидал мистер Фитцджон, и после короткого приветствия оба стали осматривать и заряжать пистолеты. Второго выстрела не предусматривалось, поэтому заряжали только пистолеты, привезенные мистером Фитцджоном (изящное и надежное оружие, сработанное Мэнтоном, со стальной мушкой и стволом длиной в десять дюймов).

Покончив с этим делом, мистер Фитцджон вновь присоединился к Перегрину и негромко сказал:

– Двенадцать шагов. Ты не промахнешься, Перри. Покажи ему, где раки зимуют!

– Хорошо, я постараюсь, – ответил Перегрин и начал расстегивать пальто. – Что ты мне посоветуешь – стреляться в пальто или без него?

– Без него, – отозвался мистер Фитцджон, мрачно глядя на крупные перламутровые пуговицы, которыми был украшен сюртук. – Надо было сказать тебе, чтобы ты надел что-нибудь темное. Застегни его под горло и не забудь повернуться к нашему приятелю не грудью, а боком, чтобы дать упор руке. Смотри, не опускай ее до тех пор, пока Фарнаби не выстрелит, Перри! А вот и он сам. Ты должен поприветствовать его, конечно, но этого я тебе мог бы и не говорить. – Он, подождав, пока с формальностями покончат, продолжил: – Послушай меня, Перри! Заранее реши, куда будешь стрелять, и не забивай себе голову мыслями о том, куда намерен попасть он! Прицелься, когда я скажу «Готовы?», и следи за платочком. Когда взмахну рукой, стреляй! Если ты его убьешь, я придумаю, как увезти тебя отсюда.

– Дело принимает дурной оборот, – сказал Перегрин, с трудом складывая побледневшие губы в улыбку. – Ты чертовски хороший друг, Фитц. Спасибо тебе… проклятье, просто спасибо тебе за все!

Мистер Фитцджон стиснул его плечо.

– Завтракать будем у меня дома, – сказал он и направился к капитану Крейку, чтобы вместе отсчитать шаги.

Перегрин застегнул сюртук под горло, глядя, как мистер Фарнаби, с ног до головы одетый в черное, последовал его примеру. Поприветствовав юношу, он больше не смотрел на него. Кажется, тот начал проявлять нетерпение, то и дело призывая своего секунданта поторопиться, чтобы не заставлять их напрасно стоять на холоде. Когда же наконец они подозвали его, он быстро подошел, взял пистолет со взведенным курком, который протянул ему мистер Фитцджон, и застыл на месте, опустив дуло вниз.

Перегрину вручили второй пистолет, и он заметил, что ладони у него вспотели. Юноша вытер их о панталоны, осторожно принял оружие (потому что одно неверное движение – и дуэльный пистолет со взведенным курком, как ему прекрасно было известно, мог запросто выстрелить) и тоже встал в позицию.

Доктор повернулся к ним спиной, а секунданты отошли на восемь шагов. Перегрин ощущал, как порывистый холодный ветер треплет его золотистые кудри; он вперил пристальный взгляд в Фарнаби, пытаясь найти какую-нибудь деталь в его одежде, которая стала бы для него мишенью.

Но вдруг, еще до того как прозвучала команда, случилось нечто неожиданное. К месту дуэли подкатила третья карета – тяжелый, неуклюже переваливающийся на ухабах фаэтон, из которого выпрыгнули несколько человек и устремились к ним, крича на бегу:

– Именем закона! Стойте!

Перегрин резко развернулся, услышал, как сквозь зубы выругался Фарнаби, и в следующий миг его крепко схватил за руки коренастый офицер.

– Именем закона, вы арестованы! – задыхаясь, проговорил тот. – За попытку нарушения общественного порядка вы предстанете перед магистратом[77].

Мистер Фитцджон, признававшийся впоследствии, что еще никогда в жизни не испытывал такой радости при виде констебля, с облегчением выдохнул и сказал:

– Хорошо! Не обращай внимания, Перри, лучше поскорее надень пальто.

Мистер Фарнаби, которого крепко держал второй констебль, похоже, собирался оказать сопротивление.

– Кто послал вас? – спросил он.

– Мы действуем, исходя из полученных сведений, – последовал неутешительный ответ. – А теперь позвольте ваш пистолет, сэр! Сопротивление бесполезно.

В голове у Перегрина зародилось ужасное подозрение. Он быстро спросил:

– Вы знаете, кто передал вам эти сведения?

– Нет, и это не мое дело, – отозвался констебль. – А вы, сэр, надевайте пальто и идемте с нами.

Мистер Фитцджон подошел к нему, чтобы предложить свою помощь.

– Ты подозреваешь кого-то? – негромко поинтересовался он.

– Клянусь богом – да, и я намерен выяснить правду!

– Кто еще знал об этом деле?

– Мой кузен, – ответил Перегрин. – Но я абсолютно уверен, что не называл ему место рандеву! Как он узнал о нем, если это он?..

– Но, Перри, он не стал бы сообщать в магистратуру, если ты рассказал ему обо всем в доверительном порядке, а я полагаю, именно так оно и было, да?

– Не знаю, но выясню непременно! – ответил Перегрин, застегивая пальто.

Охваченный внезапным подозрением, мистер Фитцджон повернулся к доктору, стоявшему рядом с ними.

– Полагаю, вам нечего сказать на этот счет, Лейн?

Доктор сухо ответил:

– Я не сообщал никому сведений о вашем принципале, сэр, но вынужден признать, что эта дуэль могла не состояться все-таки из-за меня. Если все действительно так, то я ничуть не сожалею, хотя и сделал это ненамеренно.

– Какого дьявола вы имеете в виду? – воскликнул мистер Фитцджон.

Доктор сунул под мышку саквояж с инструментами.

– Вчера, сэр, – принялся объяснять он, – вскоре после вашего ухода мне нанес визит еще один джентльмен, которому потребовались мои услуги в деле чести сегодня. Я ответил ему, что ничем не могу помочь, поскольку меня уже наняли. Он дал мне понять, что исполняет обязанности секунданта вашего оппонента, во что я охотно готов был поверить, поскольку две дуэли в Лондоне, да еще в один и тот же день, были бы поистине невероятным совпадением. Я сообщил этому джентльмену, что не могу назвать ему имя своего нанимателя, хотя и не возражаю против того, чтобы оказать услугу его принципалу, если он и окажется неизвестным мне противником. Он понял то затруднительное положение, в котором я оказался, и немедленно дал мне понять, что пребывает в курсе происходящего, назвав мне ваше имя, а также имя сэра Перегрина Тавернера. Я ответил, что с радостью сделаю для его нанимателя все возможное, после чего, насколько помню, мы немного поболтали. Пожалуй, именно тогда я мог упомянуть и место рандеву. Но, когда сегодня прибыл ваш оппонент, сэр, и я не обнаружил в нем никакого сходства с моим визитером, то признаюсь, испытал некоторое удивление. Правда, немного поразмыслив, я не смог припомнить с уверенностью, что неизвестный гость утверждал, будто выступает в роли секунданта в этом деле, и заключил, что вполне мог ошибиться, а он приходил ко мне вместо секунданта.

– Как он выглядел? – поинтересовался Перегрин, со всевозрастающим нетерпением выслушавший оправдательную речь доктора. – Он был высоким, темноволосым и элегантно одетым?

– Да, – сказал доктор. – Совершенно определенно, он был высоким. Я бы назвал его исключительно темноволосым. Он выглядел как настоящий джентльмен, спокойный и невозмутимый, а одет был согласно канонам последней моды.

– Так я и знал! – вскричал Перегрин. – Это мой кузен, больше некому!

В тот момент к ним подошел один из констеблей и предложил проследовать за ним к карете. Им ничего не оставалось, как повиноваться, и через несколько минут всех участников уже везли в ближайший магистрат.

Прошел целый час, прежде чем оба противника получили дозволение идти каждый своей дорогой. Обоих обязали не нарушать правопорядок, им пришлось пройти через многочисленные формальности и внести залог, магистрат прочел им нотацию, а мистер Фитцджон умирал от желания приступить к завтраку. Наконец их освободили. Мистер Фарнаби отбыл в карете со своим секундантом, и на лицах обоих была написана угрюмая озабоченность, а Перегрин с мистером Фитцджоном направились на Корк-стрит. Что касается доктора, то он укатил к себе домой раньше всех, в наемном фиакре.

Глава 11

Тайна дуэли вскоре открылась. Когда уже в начале двенадцатого пополудни Перегрин прибыл на Брук-стрит, то обнаружил своего камердинера, еще час назад посчитавшего, что его хозяин погиб, стоящим над мисс Тавернер, пока та читала прощальное письмо брата.


– О боже! – вырвалось у мисс Тавернер. Она не заметила, как Перегрин вошел в комнату. Странички письма порхнули в разные стороны и полетели на пол, а мисс Тавернер вскочила на ноги с криком: – Я должна немедля ехать туда! Что они с ним сделали? Где Фитцджон? – Но потом она вдруг заметила застывшего на пороге Перегрина и в следующее мгновение бросилась к нему в объятия. – Перри! О, Перри, родной мой, ты жив!

– Да, да, конечно, я жив и здоров, – заявил Перегрин, неловко гладя сестру по спине. – Какого дьявола ты устроил весь этот спектакль, Джон? Идиот, разве не приказывал я тебе сначала дождаться новостей от мистера Фитцджона?

Сестра тем временем схватила его за лацканы сюртука.

– Немедленно рассказывай, Перри, что случилось?

– Ничего не случилось. Хотя, откровенно говоря, я в ярости, Джу. Я выставил себя сущим дураком! Нас предали, и у меня есть сильное подозрение, что я знаю, кто это сделал!

– Кем бы он ни был, он заслужил мою вечную благодарность! – провозгласила Джудит, еще не пришедшая в себя от страха. – Как ты мог отправиться на смертный бой, не сказав мне ни слова? О, как же я ненавижу дуэли! И как презираю вас, мужчин, за то, что вы считаете это подходящим способом для разрешения споров.

– Вздор! – заявил в ответ Перегрин, высвобождаясь из ее объятий. – А ты, Джон, ступай прочь! Ты уже достаточно глупостей натворил для одного дня! Я и подумать не мог, кому доверился, – хотя мне следовало бы знать! Я ни в коем случае не должен был рассказывать ему ничего. А ведь отец предостерегал нас, и, клянусь честью, сын оказался ничуть не лучше.

– Ты говоришь о нашем кузене? Неужели это он уберег тебя от ужасной опасности?

– Господи, Джу, перестань говорить всякие глупости! Ты ничего не понимаешь в таких вещах. Да, это был наш кузен; я убежден в этом. И я немедленно отправляюсь к нему, чтобы уладить наше недоразумение.

Но сестра вцепилась в него обеими руками.

– Тебе незачем куда-то идти: я жду его с минуты на минуту. Он должен отвезти нас с миссис Скаттергуд на выставку мадам Тюссо. Не понимаю, что могло его задержать, потому что он обещал прийти в одиннадцать, а сейчас уже половина двенадцатого.

– Вот это славно, клянусь честью! – вскричал Перегрин. – Он имел наглость сдать полиции меня самого, а теперь еще и уводит у меня сестру! Славный малый этот наш Бернард Тавернер!

– Я слышу собственное имя? – раздался за спиной Перегрина негромкий голос. – А, Перегрин! Хвала господу!

Перегрин, резко обернувшись, уставился на своего кузена.

– Ага, вы тоже удивлены тому, что видите меня, не так ли?

– Я рад, – невозмутимо ответил мистер Тавернер. – Вы взяли с меня слово, что я буду хранить молчание и мне было нелегко оставаться в стороне. Но я решил, что к этому времени непременно услышу о вас. Вы не ранены?

– Молчание! – возопил Перегрин. – Вы хотите сказать мне, будто хранили молчание об этом деле?

Кузен пристально взглянул на него, после чего перевел взгляд на Джудит. Она опустилась на софу и в ответ смогла лишь приветствовать его неуверенной улыбкой.

– Быть может, вы соблаговолите пояснить, что имеете в виду? – ровным тоном осведомился мистер Тавернер.

– Кто был тот человек, что выдал нас полиции, вследствие чего она арестовала нас на месте? – бросил ему обвинение в лицо Перегрин.

Мистер Тавернер продолжал в упор смотреть на него, нахмурив брови. Перегрин же сердито продолжал:

– Кем был тот человек, что вынудил врача назвать ему место встречи? Кто еще знал об этом рандеву, кроме вас?

– Я не могу ответить на этот вопрос, Перри. Я просто не знаю, кому еще было известно время и место встречи, – ответил мистер Тавернер.

– Скажите мне честно – «да» или «нет»! – резко бросил ему Перегрин. – Это вы сообщили о нас в полицию?

Мистер Тавернер медленно проговорил:

– Я могу понять и простить ваше негодование, но подумайте сами! Вы просили меня хранить молчание, а теперь обвиняете в том, что я обманул ваше доверие?

Тонкости мужского кодекса чести сейчас занимали мисс Тавернер менее всего, и она нетерпеливо воскликнула:

– Какое это имеет значение в свете той опасности, которой подвергался Перри? Разве мог его верный друг поступить иначе, чем любой ценой помешать дуэли?

Мистер Тавернер улыбнулся, но покачал головой. Перегрин, явно сбитый с толку, пробормотал:

– Я не желаю проявлять к вам несправедливость, но вы так и не ответили! Только один человек знал о дуэли – мой камердинер, а он не подходит под описание, данное доктором Лейном.

– И каково же, позвольте спросить, было данное им описание?

– Высокий мужчина, по виду – настоящий джентльмен, одетый в соответствии с последней модой!

На лице мистера Тавернера отразилось нескрываемое удивление.

– Мой дорогой Перри, неужели я единственный мужчина, подпадающий в городе под это описание? И это все, на чем вы основываете свои подозрения? Или вам не пришло в голову, что ваш противник мог так же рассказать о дуэли, как это сделали вы?

– Фарнаби? – Перегрин явно растерялся. – Да, это не пришло… то есть, я не думаю, что это возможно…

– А почему, кстати? Почему вам представляется более вероятным, будто это я выдал вас полиции?

– Разумеется, если вы уверяете меня в обратном, я обязан верить вашему слову, – чопорно ответил Перри.

– Что ж, приятно слышать, – заявил его кузен. – Но, рискуя вновь нанести вам оскорбление, должен признаться: не имея к случившемуся никакого отношения, я очень рад, что эти сведения стали известны полиции.

– Весьма любезно с вашей стороны, – отозвался Перегрин, с подозрением поглядывая на него.

Мистер Тавернер рассмеялся.

– Как, неужели вам так мечталось заполучить пулю? Перестаньте, вы же не хотите затеять ссору теперь и со мной, а? Джудит, вы едете на выставку? Миссис Скаттергуд готова?

Джудит поднялась на ноги.

– Перед самым вашим приходом она удалилась в утреннюю столовую, чтобы написать записку. Позовем ее?

– Непременно. Мы и так уже опаздываем. Меня задержали дела, и я должен попросить у вас прощения. – Он, любезно кивнув Перегрину, распахнул дверь перед Джудит, давая ей пройти.

Оказавшись в коридоре, она подождала, пока он закроет за собой дверь, и только потом негромко сказала:

– Вы не стали ничего отрицать.

Он выразительно приподнял брови, с любопытством глядя на нее.

– И вы тоже хотите затеять со мной ссору, Джудит?

– Нет конечно, – поспешно ответила она. – Перри – совсем еще мальчишка, у него такие странные понятия. А вот вы умнее. Нет-нет, не говорите мне ничего! Прошу вас, не надо! Вы спасли его, и я… вы даже не представляете, как я вам благодарна!

Мистер Тавернер взял ее руку в свои.

– Ради того, чтобы завоевать ваше расположение, я готов на все! – заявил он.

Она потупилась под его пылким взглядом.

– Вы заслужили его. От всего сердца благодарю вас.

– Мне нужна не просто ваша благодарность, – сказал он, не выпуская ее руки. – Ответьте мне, я могу надеяться? Я не смею настаивать: вы не желаете, чтобы я заговорил, но я должен! Только скажите мне, что я могу питать надежду – большего не прошу!

Слова его проникли ей в самую душу, и она была глубоко тронута ими, хотя и не знала, что ответить. Рука ее дрожала; он склонился и запечатлел на ней поцелуй. Девушка пролепетала:

– Я не знаю. Я… я еще не думала о замужестве. И прошу вас пока не спрашивать меня об этом. Что еще могу сказать вам?

– Скажите, по крайней мере, что у вас никого нет!

– У меня никого нет, кузен, – ответила она.

Он еще несколько мгновений удерживал руку Джудит, а когда она попыталась высвободить ее, бережно сжал и отпустил.

– Я удовлетворен. Теперь идемте и поищем миссис Скаттергуд.

А в другой части города мистер Фарнаби все еще обсуждал несостоявшуюся дуэль вместе со своим секундантом, которому эта тема уже изрядно прискучила. Его принципал казался ему настолько выбитым из колеи, что в конце концов он не выдержал и спросил напрямик:

– В чем дело, Нед? Здесь кроется нечто большее, чем то, что ты рассказал мне, верно? Кому понадобилось убрать с пути этого молодого щенка? Тебе ведь заплатили за это дело и весьма прилично, разве нет?

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – заявил в ответ Фарнаби. – Тавернер ударил меня в лицо.

– Я и сам это вижу, – отозвался его друг, заинтересованно разглядывая синяк, по-прежнему украшавший физиономию мистера Фарнаби.

Тот покраснел.

– Уж кому-кому, а тебе следовало бы знать, что я не из тех, кто безропотно сносит оскорбления! – провозгласил он.

– Если только тебе не заплатили за это, – согласился капитан Крейк.

Мистер Фарнаби с видом оскорбленного достоинства заявил, что капитан забывается.

– Это не я забываюсь, а ты, – откровенно заявил ему в ответ капитан. – Если здесь пахнет деньгами, то где моя доля? Отвечай!

– Здесь нет никаких денег, – отрезал мистер Фарнаби, и на том разговор закончился.

Остаток дня он провел в подавленном состоянии духа, а вечером направился в «Кингз армз» – таверну, расположенную на углу Дюк-стрит и Кинг-стрит, – надеясь найти утешение в джине и компании своих приятелей, если таковые там окажутся.

Таверна «Кингз армз» принадлежала Томасу Криббу, чемпиону Англии по боксу в тяжелом весе. Ее завсегдатаями числились мужчины всех положений и сословий, начиная от родовитого дворянства и заканчивая углекопами, но далеко не всем удавалось попасть в знаменитую общую комнату. Вот и мистер Фарнаби не принадлежал к числу этих счастливчиков. Но, поскольку он заявился сюда ради стаканчика-другого джина, а не ради разговоров о боксе, то это ничуть его не беспокоило, и он довольствовался тем, что тихонько забился в уютный уголок пивной, наблюдая, как мимо него в святая святых нескончаемой чередой проходят знаменитые бойцы и состоятельные почитатели спорта. Таверна, как и всегда, была переполнена: в нее считали своим долгом наведаться все молодые щеголи и боксеры-профессионалы, достойные хоть малейшего упоминания, поэтому не было ничего необычного в том, что какой-нибудь амбициозный субъект приходил сюда только для того, чтобы затеять ссору с именитым владельцем, а потом хвастаться, будто обменялся ударами с самим Чемпионом. В последнее время подобная практика стала куда менее популярной, поскольку Крибб обзавелся неприятной привычкой отводить своих будущих обидчиков прямиком к магистрату под тем предлогом, что если он станет принимать вызов каждого, кто жаждет отправиться в нокдаун, то не будет знать ни минуты покоя.

Нынче вечером мистер Фарнаби без труда отыскал спокойный уголок в пивной и устроился там со стаканом джина, высматривая знакомых.

Посетителей и впрямь было много, но, хотя он приветствовал кивками или даже обменивался парой слов с некоторыми из них, его друзей среди них не было. Вот мимо прошествовал Том Белчер, брат великого Джема, под ручку со стариной Биллом Гиббонсом; Уорр задержался немного поболтать с Криббом, прежде чем войти в общую комнату; Джентльмен Джексон явился в обществе нескольких состоятельных господ, развлекая их очередной из своих баек. Мистер Фарнаби наблюдал за ними без зависти, попросив себе еще стаканчик джина.

В пивной уже яблоку негде было упасть, когда дверь в очередной раз широко открылась и вошел граф Уорт. Он на несколько мгновений застыл на пороге, высматривая кого-то в поднимающихся под потолок клубах дыма от многочисленных трубок. Том Крибб, только что вышедший из общей комнаты, заметил его и поспешил к нему навстречу.

– Добрый вечер, милорд, – сказал он. – Рад видеть вашу светлость. Сегодня вечером у меня собралась теплая компания: лорд Ярмут, полковник Астон, сэр Генри Смит, мистер Джексон и еще многие. Пройдете прямо к ним, милорд?

– Чуть погодя, – отозвался граф. – Я уже вижу кое-кого, с кем хотел бы обменяться парой слов.

– Здесь, милорд? – сказал Крибб и, недоуменно наморщив лоб, оглядел пестрое общество.

– Да, здесь, – подтвердил граф и, распахнув полы своего пальто для верховой езды, проследовал прямо к столику, за которым коротал время в одиночестве мистер Фарнаби.

А тот, лениво наблюдая, как за соседним столиком двое мужчин играют в кости, заметил графа только тогда, когда тот остановился прямо перед ним. Подняв голову, он поспешно вскочил на ноги.

– Добрый вечер, – вежливо поздоровался граф.

Фарнаби в ответ поклонился.

– Добрый вечер, сэр, – ответил он, исподлобья поглядывая на графа.

Уорт положил на столик тросточку и принялся стягивать перчатки.

– Вы, без сомнения, ожидали меня, – сказал он.

– Ничуть! – с кривой ухмылкой отозвался Фарнаби. – Я знаю, что ваша светлость – частый гость в салоне Криббза, но и мечтать не смел, что вы меня узнаете.

Граф, придвинув себе стул, уселся напротив. Глаза его насмешливо поблескивали из-под волнистых полей шляпы, которую он носил низко надвинутой на лоб.

– Вы полагаете, я должен опасаться того, что меня увидят в вашем обществе? Вполне резонно, однако, надеюсь, моя репутация выдержит и даже не пострадает. Вы можете сесть.

– Я и сам собирался это сделать, – огрызнулся Фарнаби, подкрепляя слова действием и одним глотком допивая то, что еще оставалось в его стакане. – Польщен тем, что ваша светлость почтили меня своим вниманием.

– В таком случае, извлеките из этого максимальную выгоду, – посоветовал граф, – потому что вряд ли подобная честь выпадет вам еще когда-либо.

Фарнаби принялся крутить в пальцах пустой стакан, исподтишка поглядывая на графа.

– Вот как! Что же ваша светлость имеет в виду?

– Только то, что после сегодняшнего вечера ваше общество мне более не понадобится, Фарнаби. Обстоятельства сложились так, что пути наши пересеклись, но теперь они вновь расходятся и навсегда, уверяю вас.

– Если бы ваша светлость соблаговолили выражаться яснее…

– Не думаю, чтобы это доставило вам большое удовольствие, – сказал граф. – Но, если так, наслаждайтесь при возможности, потому как мне представляется, вы прекрасно понимаете, что я имею в виду.

– Уверяю вас, нет, сэр. Я в растерянности и не могу взять в толк, чем заслужил ваш тон в обращении с собой, который, да будет вам известно, мне решительно не нравится!

Граф достал табакерку, открыл ее и втянул носом щепотку табаку.

– Вы не в том положении, чтобы позволить себе оскорбиться любым тоном, который я предпочту, Фарнаби, – сказал он, положил табакерку на стол, не закрывая ее, и откинулся на спинку стула. Полы его пальто вновь распахнулись, открывая взгляду светлый жилет, голубой сюртук и безупречные складки шейного платка. – Давайте говорить прямо, – продолжал он. – Вы, как идиот, умудрились испортить чрезвычайно простое дело, Фарнаби.

Фарнаби быстро огляделся по сторонам.

– Сэр!

– Не волнуйтесь, – успокоил его граф. – Нас никто не слышит. Вас наняли, чтобы убрать с дороги сэра Перегрина Тавернера, а вы не сумели отработать свою плату.

Фарнаби сжал кулаки и подался вперед.

– Замолчите, черт вас побери! – прошипел он. – Не смейте говорить, будто меня наняли!

Уорт презрительно поднял брови.

– Что заставляет вас так думать? – осведомился он.

– Вы не можете так говорить!

– Совсем наоборот, я могу сказать это очень легко, мой дорогой Фарнаби, и непременно скажу, если вы причините мне беспокойство. И, поскольку кредит доверия у меня высок, о чем я уже говорил, думаю, поверят моему слову, а не вашему. Мы можем попробовать проверить мое утверждение, если хотите.

Фарнаби побледнел и, со страхом взглянув на графа, пробормотал:

– Все знают о случившемся! Петуха Тавернера ущипнули, и я заявил об этом. Уверяю вас, милорд, найдутся люди, которые подтвердят мои слова! Тавернер ударил меня, и я послал ему вызов. Вот и вся история!

– Не совсем, – возразил Уорт. – Вы забыли упомянуть, что благодаря вашей топорной работе дуэль не состоялась.

– Если нас заложили полиции, то в этом нет моей вины, – угрюмо заявил Фарнаби.

– Здесь я позволю себе не согласиться с вами, – холодно ответил Уорт. – Навязать дуэль сэру Перегрину Тавернеру – одно дело, но проделать это в таком многолюдном месте, как Кок-Пит Ройяль – совсем другое. Полагаю, не такими были ваши инструкции. Мне трудно поверить в то, что даже вы способны на подобную глупость, Фарнаби. Неужели вам не пришло в голову, что в Кок-Пит непременно найдутся те, кто сочтет своим долгом уведомить кого следует о происходящем? Тем не менее произошло именно это. Вы оплошали, Фарнаби, и на этом ваша роль в данном деле заканчивается.

Фарнаби, словно завороженный, уставился на графа.

– Вы – дьявол! – задыхаясь, прохрипел он. – Не смейте говорить, будто меня наняли! Я не притронулся ни к одному пенни!

– Вы не только не притронулись, но и не притронетесь ни к одному пенни, – сообщил ему Уорт, закладывая в нос очередную понюшку и бережно отряхивая кончики пальцев платочком. – Вас наняли не для того, чтобы сэр Перегрин насторожился. Преуспей вы… но вы оплошали, Фарнаби. Поэтому к чему тратить время на пустые домыслы? Я всего лишь пытаюсь довести до вашего сведения, что, хотя вознаграждение по-прежнему ждет своего счастливчика, вас оно не дождется.

Фарнаби с трудом проглотил комок в горле.

– Что вы имеете в виду? – слабым голосом поинтересовался он.

– Я имею в виду, что задача устранения сэра Перегрина будет поручена не столь неуклюжему наемнику, как вы, – любезно пояснил граф. – Убежден, вы и сами понимаете, что любая дальнейшая попытка с вашей стороны покуситься на его жизнь будет выглядеть чрезвычайно подозрительно.

– Вы предполагаете… вы смеете предполагать, что я… Я не дешевый бандит с большой дороги, милорд!

– Вы должны простить меня за то, что я недооценил вас, – язвительно парировал граф. – Моральные принципы личностей, подобных вам, увы, недоступны моему пониманию. Будьте любезны не прикасаться к моей табакерке, в противном случае мне придется выбросить ее содержимое в огонь!

Фарнаби, машинально протянувший было руку к безделушке, поспешно отдернул ее и покраснел до корней волос, заслышав холодное презрение в тоне графа.

– Ваше поведение оскорбительно, милорд! Вы пришли сюда, чтобы угрожать мне, но, позвольте заметить, вам это не удастся!

– В самом деле? – лениво осведомился граф, поднимая на него глаза. – Вы так полагаете?

Фарнаби попытался выдержать этот долгий и холодный взгляд, однако опустил глаза.

– Да, – неуверенно выдавил он. – Вам это не удастся, клянусь Богом! Если вы посмеете обвинить меня… если попытаетесь повесить на меня это дело, неужели вы полагаете, что мне нечего будет сказать? Я не намерен отдуваться в одиночку, я… – Он умолк и облизал пересохшие губы.

Уорт сидел на стуле совершенно неподвижно; взгляд его ни на миг не отвлекался от лица Фарнаби.

– Продолжайте, мистер Фарнаби, – сказал он. – Я весь внимание и желаю услышать, что вы имеете сказать.

– Ничего! – быстро ответил Фарнаби.

– Может, имя человека, который нанял вас? – мягко поинтересовался граф.

– Ничего, говорю вам! Никто меня не нанимал!

Граф со щелчком закрыл свою табакерку.

– Нет сомнения, вы – разумный человек, – сказал граф. – Он может – кто знает? – предпринять некоторые шаги, чтобы убрать с дороги уже вас, не так ли? А я боюсь, что, даже если у вас достанет мужества назвать его имя, это вам не слишком поможет. Ваше слово вновь будет против его, Фарнаби, и, честно говоря, сомневаюсь, что ваше будет принято во внимание. Видите, я все обдумал.

– В этом нет необходимости! – заявил Фарнаби, со злобой глядя на него. – Говорю вам – я ничего не скажу!

– Рад видеть, что вы дорожите своей шкурой, – пробормотал граф. – Надеюсь, подобные соображения заставят вас в будущем подальше держаться от сэра Перегрина. На вашем месте я бы на некоторое время уехал куда-нибудь в деревню. У меня какое-то странное предчувствие, что, если с ним что-нибудь случится, пока вы находитесь в городе, то можете пострадать из-за этого вы.

Фарнаби выдавил короткий смешок.

– Очень интересно, милорд, но я не верю в предчувствия!

– Вот как! – заметил граф. – Это было, скорее, обещание, Фарнаби. Одну оплошность можно простить; а вот вторая станет роковой. – Он встал и забрал со столика свою трость и перчатки. – Это все, что я хотел сказать вам.

Фарнаби вскочил на ноги.

– Подождите, милорд! – выкрикнул он и вцепился в край стола, подбирая слова.

– Да? – лениво осведомился граф.

Фарнаби облизнул губы.

– Я еще могу вам пригодиться! – в отчаянии заявил он.

– Вы ошибаетесь, – отрезал граф таким тоном, что у Фарнаби кровь застыла в жилах. – Никто из тех, кто совершает подобные оплошности, не может мне пригодиться ни в малейшей степени.

Фарнаби вновь повалился на стул, глядя в спину графа со смесью ненависти и страха. Уорт же невозмутимо направился к двери в общую комнату.

Он еще не успел дойти до нее, когда взгляд его остановился на фигуре джентльмена, который вошел в таверну несколькими минутами ранее и теперь стоял у противоположной стены пивной, пристально глядя на него.

Граф повернул, аккуратно отодвинул с дороги изрядно перебравшего матроса и подошел ко вновь прибывшему.

– Ваш покорный слуга, мистер Тавернер.

Мистер Тавернер в ответ чопорно поклонился.

– Добрый вечер, лорд Уорт.

Пальцы правой руки графа принялись теребить шнурок, на котором висел его лорнет.

– Итак, мистер Тавернер, в чем дело? – спросил он.

Бернард Тавернер в деланном недоумении приподнял брови.

– В чем дело? – переспросил он. – Какое дело, милорд?

– Мне показалось, вас чрезвычайно заинтересовали мои действия, – заявил Уорт. – Или я ошибаюсь?

– Заинтересовали… – повторил мистер Тавернер. – Не столько заинтересовали, сколько удивили, если хотите знать мое мнение.

– Тем, что я здесь оказался? Меня часто можно видеть в салоне Криббза, – ответил граф.

– Знаю. А вот чего я не знал и что, должен признаться, стало для меня некоторым сюрпризом: вас, оказывается, можно увидеть в обществе таких людей, как Фарнаби.

Намек был недвусмысленным и сопровождался прямым взглядом, схлестнувшимся с циничным взором Уорта. Но граф, казалось, ничуть не смутился.

– Да, у Криббза я частенько попадаю в странную и непривычную компанию, мистер Тавернер, – сказал он.

Тавернер сжал губы. После недолго молчания он проговорил ровным и размеренным тоном:

– Признайте, лорд Уорт, удивительно видеть вас беседующим с человеком, который только сегодня утром дрался на дуэли с вашим подопечным. Или, быть может, вам неизвестно о сегодняшнем происшествии?

Пальцы графа скользнули по ленте к рукоятке лорнета. Он поднес его к глазам.

– Нет, мистер Тавернер, мне известно о нем.

Повисла очередная пауза, во время которой Бернард Тавернер, казалось, пытался понять, что кроется за обходительными, учтивыми манерами графа.

– Вам известно о нем, но тем не менее…

– Какое любопытное совпадение, – заметил Уорт, – что именно на эту тему я и беседовал с мистером Фарнаби.

– Неужели?

– Да, – подтвердил граф. – Но к чему нам враждовать, мистер Тавернер? Как мне представляется, вы подозреваете меня в том, будто я проявляю интерес к делу Фарнаби, и вы совершенно правы. Я только что уведомил его – и, полагаю, он правильно понял меня – его роль сыграна. Так что вы можете не беспокоиться о нем, мой дорогой сэр.

Тавернер нахмурился.

– Я не вполне понимаю вас, сэр. Я пришел сюда не ради того, чтобы оскорблять вас абсурдными обвинениями, но, полагаю, будет вполне уместно сообщить вам, что принимаю интересы своих двоюродной сестры и брата близко к сердцу и без колебаний постараюсь сделать для них все от меня зависящее.

– Чрезвычайно тронут вашим заверением, мистер Тавернер, – сказал граф и неприятно улыбнулся, – но не могу отделаться от чувства, что вы поступите очень умно, если перестанете вмешиваться в дела ваших двоюродных брата и сестры.

Тавернер напрягся.

– Если я правильно вас понимаю, милорд, вы имеете в виду, что я поступлю умно, если воздержусь от того, чтобы вмешиваться в ваши дела.

– Фи, как грубо вы все излагаете, – по-прежнему улыбаясь, заявил граф. – Тем не менее вы поняли меня совершенно правильно. Те, кто сует нос в мои дела, не преуспевают.

– Не нужно угрожать мне, лорд Уорт! – негромко ответил мистер Тавернер. – Вам не удастся запугать меня настолько, чтобы я перестал заботиться о своих родственниках.

Граф заговорил столь тихим голосом, что его не мог услышать никто, кроме мистера Тавернера.

– Позвольте напомнить вам, мистер Тавернер: благополучие ваших родственников зависит отнюдь не от вас, а от меня. Вы были очень настойчивы в своем внимании, но откажитесь от матримониальных планов, если таковые у вас имеются. Вы никогда не женитесь на Джудит Тавернер.

Мистер Тавернер непроизвольно сжал кулаки.

– Я благодарен вам за то, что выложили карты на стол, сэр, – сказал он. – В свою очередь, хотел бы напомнить вам: ваша опека над мисс Тавернер заканчивается через год. А мне и без этого разговора было понятно, что у вас есть планы, кои столь же нечистоплотны, сколь и бесчестны. Если вам будет угодно, можете понимать мои слова так: я не собираюсь уступать вам дорогу.

– Что до этого, мистер Тавернер, то вы вольны поступать так, как сочтете нужным, – сказал граф. – Но имейте в виду: если на моем пути встречается препятствие, я устраняю его. – Слова эти были сказаны безо всякого гнева, скорее, даже мягко и обходительно.

После этого граф, не дожидаясь реакции собеседника, слегка поклонился и направился к двери в общую комнату.

Глава 12

Вскоре после эпизода с неудавшейся дуэлью Перегрин отбыл в Хартфордшир с Фэйрфордами, решившими уехать из Лондона в начале декабря, дабы провести несколько недель в деревне. Они выказали свою любезность до того, что пригласили с собой и мисс Тавернер, но та была вынуждена отказаться, поскольку незадолго до этого получила чрезвычайно лестное предложение провести неделю в замке Бельвуар с герцогом и герцогиней Рутландами.


Герцогиня, недавно побывавшая в городе, свела знакомство с мисс Тавернер у «Олмакса», где девушку представил ей мистер Бруммель, близкий друг Рутландов. Герцогиня, вспомнив отца мисс Тавернер, судя по всему, осталась довольна впечатлением, которое произвела на нее дочь, побеседовала с ней некоторое время и через несколько недель прислала приглашение вместе с другими гостями провести несколько дней в Бельвуаре.

Мисс Тавернер отправилась на север в присланной за ней карете и по прибытии обнаружила себя в избранном обществе. Главным среди гостей был герцог Йорк, приехавший на день раньше нее. Его визит стал для хозяев полной неожиданностью и даже внес некоторую сумятицу, поскольку комнаты, неизменно предназначавшиеся Йорку, уже были предоставлены в распоряжение герцога Дорсета, так что последнему в срочном порядке пришлось переселяться. Впрочем, само собой разумелось, что и Йорк, и Бруммель непременно должны проживать в собственных апартаментах и в Бельвуаре, и в Чевели; против этого его светлость Дорсет ничуть не возражал. Напротив, он был даже рад тому, что столь знаменитый любитель виста присоединится к остальным гостям.

Фредерик, герцог Йорк, приходился королю вторым сыном и последние несколько лет проживал в изгнании, которое навлек на себя после скандала с миссис Кларк[78]. Но совсем недавно он вновь получил пост главнокомандующего, поэтому в тот момент, когда мисс Тавернер имела честь быть ему представленной, пребывал в прекрасном расположении духа, ничем не напоминая человека, которого можно заподозрить в махинациях с чинами в армии, инспирированными его любовницей. Он был рослым и тучным мужчиной лет около пятидесяти, с румяным лицом, орлиным профилем и озорными голубыми глазами, всегда готовым посмеяться удачной шутке. Женат он был на прусской принцессе, с которой жил раздельно, но умудрялся поддерживать прекрасные отношения. Герцогиня же избрала местом своего жительства Аутлендс[79], где вела эксцентричный, но безупречный образ жизни, держа не менее сорока собачек всевозможных мастей и пород. Время от времени герцог привозил к ней на уикенды своих друзей, против чего герцогиня ничуть не возражала и, не изменяя собственному образу жизни, развлекала своих гостей в столь очаровательной и непринужденной манере, что все, кто знал ее, проникались к ней неизменной привязанностью и симпатией. Еще никто и никогда не отказывался от приглашения посетить Аутлендс, хотя самый первый визит в деревушку мог вызвать недоумение и даже раздражение. Парк служил обиталищем многочисленных попугаев, обезьян, страусов и кенгуру; в конюшнях стояли лошади, ни одну из которых гости не могли заполучить в свое распоряжение, как ни старались; дом кишел слугами, никогда и никому не прислуживавшими. Сама же хозяйка завтракала в три часа утра, ночами бродила по территории поместья, имея привычку неожиданно уединяться в гроте из четырех комнат, сооруженном согласно ее приказу в парке. Обед неизменно подавали в восемь часов; граф никогда не вставал из-за стола раньше одиннадцати, да и то лишь для того, чтобы сыграть в вист по пять фунтов за очко и двадцать пять фунтов за роббер; игра продолжалась до четырех часов утра.

Герцог, видевшийся с супругой исключительно в Аутлендсе, вполне естественно, не взял ее с собой в Бельвуар. Его сопровождал один только полковник Уиндхем, прожигатель жизни и жуир, к которому герцогиня питала крайнюю неприязнь.

Остальные же гости, помимо герцога и герцогини Дорсет, составляли, как поначалу показалось мисс Тавернер, огромную, безликую толпу дам и джентльменов, большинство из которых были ей незнакомы. Единственными, кого она знала, стали лорд и леди Джерси, мистер Бруммель и лорд Олванли. Она чувствовала себя не в своей тарелке, поэтому, когда буквально через час после ее прибытия к замку подкатила карета, из которой вышел лорд Уорт, Джудит не испытала ни малейшего неудовольствия, как могло случиться при иных обстоятельствах.

Мисс Тавернер как раз беседовала с крайне высокомерной молодой леди, взиравшей на нее с нескрываемым превосходством, и в этот момент в салон вошел Уорт, сопровождаемый хозяйкой. Джудит подняла голову и, завидев его, не смогла удержаться от улыбки. Он немедленно направился к ней, суровое выражение его лица смягчилось; обменявшись несколькими приветственными словами с ее собеседницей, граф опустился рядом с ней на софу и поинтересовался, как она поживает.

Высокомерная молодая леди незамедлительно принялась расточать ему любезности и вообще делать все, что в ее силах, дабы привлечь и удержать его внимание. Мисс Тавернер была изумлена до глубины души: леди настолько же стремилась понравиться, насколько джентльмен демонстрировал ей свое вежливое равнодушие. Но вскоре к ним подошел мистер Пирпойнт и увел девицу полюбоваться акварельными пастелями мистера Бруммеля, запечатлевшего их хозяйку, а граф остался наедине со своей подопечной.

Пока Уорт был поглощен беседой с мисс Крю, мисс Тавернер успела заметить: он ничуть не удивился, встретив ее здесь. И, когда мисс Крю удалилась, Джудит в своей непринужденной манере поинтересовалась, ожидал ли он увидеть ее в Бельвуаре.

– Да, конечно, – ответил он. – Разумеется, меня поставили в известность об этом.

Лукавые искорки в его глазах заставили девушку заподозрить, что он имел некоторое отношение к ее приглашению. Но она ограничилась тем, что сказала:

– Вот как! Я же, в свою очередь, не имела ни малейшего понятия о том, что застану вас здесь.

– Иначе, осмелюсь предположить, вы не приехали бы.

Она выразительно приподняла брови.

– Надеюсь, я не настолько предубеждена, чтобы отказаться находиться с вами в одном доме.

– Это внушает надежду, – отозвался граф. – Знаете, а ведь я оказался таким самоуверенным, что предположил, будто вы были рады увидеть меня, когда я вошел.

Она заколебалась, но потом ответила с печальной улыбкой:

– Что ж, пожалуй, я и впрямь была немного рада. Я чувствовала себя чужой среди этих людей, которых совсем не знаю. А вот эта леди – кажется, вы назвали ее мисс Крю – последние двадцать минут пыталась дать мне понять, что я деревенское ничтожество. В том есть доля горькой правды, поэтому настроение мое не улучшается.

– Вы сможете поквитаться с ней завтра, если намерены принять участие в охоте, – заметил граф. – Наездница из нее совершенно никудышная, и обычно она вылетает из седла уже после первого же препятствия.

Джудит рассмеялась.

– Да, я собираюсь отправиться на охоту, но, надеюсь, я все-таки не настолько злонравна, чтобы желать мисс Крю падения. А вы поедете с нами?

– Разумеется, чтобы присматривать за своей подопечной.

Джудит, воинственно подняв подбородок, с вызовом взглянула на него.

– Я дам вам фору, – пообещала она.

Граф явно был изумлен и развеселился.

– Видите, мы с вами начинаем понимать друг друга, – сказал он. – Вам нравится ваша нюхательная смесь?

– Честно говоря, я редко ею пользуюсь, – призналась Джудит. – По большей части, всего лишь притворяюсь.

– В таком случае вы оказались в прекрасной компании, поскольку следуете примеру принца-регента. Покажите мне, как вы берете понюшку.

Она, повиновавшись, извлекла из своего ридикюля позолоченную табакерку с эмалированными плашками на крышечке и боках.

Граф взял коробочку у нее из рук, чтобы рассмотреть внимательнее.

– Милая безделушка. Где вы ее приобрели?

– У Рунделла и Бриджа. Я купила сразу несколько.

Он вернул ей табакерку.

– У вас хороший вкус.

– Благодарю вас, – сказала Джудит. – Одобрение такого знатока, как вы, дорогого стоит.

Он улыбнулся:

– Не дерзите мне, мисс Тавернер.

Она щелчком открыла табакерку и предложила ему.

– Вы ошибаетесь, лорд Уорт: я всего лишь проявляю вежливость – на ваш собственный манер.

– Вы еще не до конца овладели ею, – заметил он. – Нет, не предлагайте мне свою табакерку; я предпочитаю другую смесь.

– Неужели! Вот странно! – заметила Джудит, элегантным движением кисти поднося щепотку табаку к носу. – Мне она тоже не нравится.

– Скорее всего, это потому, что она у вас буквально пропиталась vinagrillo[80], – невозмутимо заметил граф. – Я же предупреждал вас: им следует пользоваться с большой осторожностью.

– Я не пропитывала ее vinagrillo, – возразила мисс Тавернер, с негодованием защелкивая табакерку. – Я уронила внутрь всего две капли, дабы увлажнить содержимое!

Какой-то джентльмен, стоявший рядом с полковником Уиндхемом посреди салона, разглядывал мисс Тавернер с мечтательным и задумчивым выражением лица, но, когда он заметил, что девушка достает из ридикюля табакерку, в глазах его вспыхнул интерес и он решительным шагом направился к софе. Подойдя к ним, джентльмен порывисто обратился к Уорту:

– Представьте меня, прошу вас! Такая замечательная табакерка! Я бы назвал ее гостевой шкатулкой – правда, не подходящей для утреннего туалета. Когда мне ее показали, я едва не поддался искушению приобрести ее, но она оказалась не тем, что я искал.

Джудит в изумлении уставилась на него, однако лорд Уорт, на лице которого не дрогнул ни один мускул, ограничился тем, что сказал:

– Лорд Петершем, мисс Тавернер. – И поднялся на ноги.

Лорд Петершем испросил разрешения у мисс Тавернер присесть рядом с ней.

– Скажите мне, – взволнованно начал он, – вы ведь интересуетесь чаем, полагаю?

Чай ее не интересовал, но она знала, что у его светлости была комната, целиком заставленная жестянками с различными его сортами, от «Ганпаудер»[81] до «Лапсанг Сушонг»[82]. Признавшись в своем невежестве, Джудит заметила, что изрядно разочаровала лорда Петершема.

– Жаль, очень жаль, – сказал он. – Иначе вы бы поняли, что это ничуть не менее интересно, чем нюхательная смесь. А ведь она вас занимает, не правда ли? У вас получилась собственная оригинальная смесь; я видел кувшинчик у Фрибурга и Трейера.

Мисс Тавернер вновь продемонстрировала свою табакерку.

– Прошу вас оказать мне честь и попробовать ее, – сказала она.

– Это вы оказываете мне честь, – с поклоном ответил его светлость. Сунув в табакерку сложенные щепотью большой и указательный пальцы, он взял и поднес понюшку табаку к ноздрям, полузакрыв глаза.

– Испанские высевки… намек на Бразилию… едва уловимое присутствие еще чего-то, не исключено, что капелька Мазулипатама[83]. – Лорд Петершем обернулся. – Она напоминает мне смесь, которую вы, помню, предлагали мне у себя дома, Джулиан.

– Это невозможно! – отозвался Уорт.

– Пожалуй, она не совсем такая, – согласился лорд Петершем, вновь поворачиваясь к мисс Тавернер. – Очень нежная и мягкая смесь, сударыня. В ней с легкостью угадывается рука и безошибочный вкус настоящего знатока.

К чести мисс Тавернер следует отметить, что под ироническим взглядом своего опекуна у нее достало такта покраснеть.

Вскоре пришло время подниматься к себе наверх, чтобы переодеться к обеду. Ее посадили за столом между лордом Робертом Маннерсом и мистером Пирпойнтом, довольно далеко от графа. Учитывая, что после обеда тот присоединился к герцогу Йорку вместе с их хозяином и еще одним завзятым любителем виста, которого все называли запросто – Чиг, то в тот вечер она больше с ним не разговаривала.

На следующий день мисс Тавернер оказалась отнюдь не единственной дамой, пожелавшей присоединиться к охоте, хотя таковых набралось всего три, обладавших достаточным количеством энергии либо энтузиазма, да и джентльмены собрались далеко не все. Джудит, спустившись к раннему завтраку, с некоторым удивлением обнаружила среди гостей и мистера Бруммеля, одетого в костюм для верховой езды; она, удивившись, широко открыла глаза и радостно поприветствовала его.

Он выдвинул для нее стул рядом с собой.

– Знаю, знаю, – с понимающим видом сказал мистер Бруммель, – но повод уж больно хорош, да и скакать дальше второго поля вовсе необязательно.

– Не дальше второго поля! – эхом откликнулась она. – Как, разве вы не поедете дальше, мистер Бруммель?

– Не вижу смысла, – совершенно серьезно ответил он. – Где-нибудь поблизости наверняка отыщется фермерский дом, в котором мне предложат хлеб с сыром, а вы должны знать, что для меня на всем белом свете нет ничего вкуснее.

– Хлеб с сыром вместо охоты! – воскликнула она. – Не могу поверить, что это – ваш сознательный выбор.

– Видите ли, если я поеду дальше, то белые отвороты моих сапог и все остальное могут забрызгать грязью немытые, галопирующие фермеры, – негромко ответил он.

Даже несомненная симпатия, которую испытывала к нему мисс Тавернер, не могла заставить ее улыбнуться после подобных речей. Она, с упреком взглянув на него, сказала:

– Почему-то я уверена, что вы думаете совершенно иначе.

Но вскоре Джудит убедилась, что в кои-то веки он говорил совершенно серьезно. Уже через несколько пашен мистер Бруммель отстал от кавалькады и пропал из виду. Джудит с явным неодобрением заговорила об этом со своим опекуном, когда тот остановился рядом с ней у контрольного столба, но граф лишь с нескрываемым удивлением взглянул на нее и заявил: Бруммель, заляпанный грязью и растрепанный после целого дня, проведенного в седле, являл бы собой столь нелепое зрелище, что одна только мысль об этом повергает его в ужас. Немного поразмыслив, она вынуждена была признать правоту лорда Уорта.

Сам же мистер Бруммель, коего она вновь встретила за обедом, остался невозмутим. Он обнаружил превосходный сыр в фермерском доме, о существовании которого даже не подозревал, и сполна воздал ему должное. А после того как убедился, что ни единое пятнышко грязи не осквернило собой сверкающей белизны отворотов на его ботфортах, не спеша поехал обратно в Бельвуар, дабы обсудить с хозяйкой планы ландшафтного обустройства замка, которые пришли ему в голову во время полночных бдений.

Лорд Уорт не присоединился к игрокам в вист по окончании обеда, а удалился в гостиную в компании нескольких придворных, где его вниманием немедленно завладела леди Джерси. В одном конце комнаты играли роббер в «казино», но по маленькой, и картежники, когда их спросили об этом, заявили, что ничуть не возражают против того, чтобы послушать музыку. Герцогиня стала умолять мисс Крю принести свою арфу, и та, для приличия немного поломавшись, наконец согласилась. Достопочтенная миссис Крю, величественная и внушительная в своем тюрбане, словно броненосец, атаковала леди Джерси, сообщив, что полагает, будто ее светлость будет очарована игрой Шарлотты.

– Мама вашей светлости, дражайшая леди Уэстморленд, лично рекомендовала мне нынешнего наставника Шарлотты, – провозгласила она. – И результат, смею надеяться, оправдал все наши ожидания. Она прекрасно обучилась владению инструментом, но я подожду, пока вы не выскажете мне свое просвещенное мнение. И вы тоже, лорд Уорт. На ваш вкус в этом вопросе, безусловно, можно положиться.

При ее появлении граф встал. Поклонившись, он безо всякого выражения произнес:

– Вы мне льстите, мадам.

– О нет, нисколько! Подобные выходки мне претят, можете поверить, я не склонна потакать чьему-либо тщеславию. Я всегда говорю именно то, что думаю. А вот Шарлотта в таких вопросах проявляет куда большую гибкость. Поверьте, другой такой благожелательной и милой девушки не сыскать на всем белом свете: это решительно невозможно! – Граф вновь поклонился, но ничего не сказал. Миссис Крю тем временем настойчиво постучала кончиком веера по его рукаву. – Скажите мне, что вы думаете о ее выступлении, однако умоляю вас не смотреть на милое дитя чересчур пристально, ведь я едва сумела убедить ее вообще сыграть что-либо в вашем присутствии. Глупая девчонка настолько дорожит вашим мнением, что это просто нелепо! «Ой, мама, – заявила она мне, когда мы сходили вниз, – если будет музыка, прошу тебя, не заставляй меня играть! Я уверена, у меня ничего не получится, если лорд Уорт станет пожирать меня критическим взором!»

– Постараюсь, мадам, направить свой взор куда-либо еще, – ответил граф.

– О, какие глупости, я вовсе не намерена потакать подобным девичьим капризам, – поспешила заверить его миссис Крю. «Можешь быть уверена, любовь моя, – сказала я ей, – лорд Уорт будет чрезвычайно доволен твоим выступлением».

К этому времени в комнату внесли арфу, и миссис Крю, подплыв к дочери, принялась суетиться вокруг нее, заодно распорядившись, чтобы мистер Пирпойнт пододвинул канделябр ближе, а лорд Олванли принес более подходящий стул.

Уорт опустился на свое место рядом с леди Джерси, обменявшись с ней выразительными взглядами. Глаза ее смеялись.

– Ох, мой дорогой Джулиан, теперь вы понимаете? Вы должны сидеть неподвижно и не сводить глаз с Шарлотты! Надеюсь, это не слишком злонравно с моей стороны? Какая жалкая сводня! Умоляю вас, не делайте предложения Шарлотте, в противном случае я больше никогда не приглашу вас в Остерли, а это станет для меня невосполнимой потерей, ведь вы – один из самых старых моих друзей.

– Думаю, вполне определенно могу обещать вам, что не сделаю ничего подобного, – отозвался граф.

Совершенно непроизвольно взгляд его устремился к тому месту, где неподалеку сидела мисс Тавернер, и задержался там на несколько мгновений. Девушка не смотрела в его сторону; она о чем-то негромко беседовала с оживленной, веселой брюнеткой.

Леди Джерси, проследив за взглядом графа, окинула его быстрым, проницательным взором.

– Мой дорогой Уорт, я всегда соглашаюсь с вами, – заявила она кокетливо. – Девушка очень мила, и красива, к тому же!

Граф невозмутимо взглянул на леди Джерси.

– Помолчите, Салли: вы мешаете мисс Крю.

Действительно, мисс Крю провела рукой по струнам, готовясь начать.

Миссис Крю, с тревогой наблюдая за его светлостью, имела сомнительную радость убедиться в том, что он держит данное ей слово. Бросив один-единственный взгляд на бедную исполнительницу, он более не удостоил ее своим вниманием, принявшись внимательно изучать розовые кудри своей собеседницы. Он не преминул присоединиться к аплодисментам, но не изменил своей привычной апатии. Тем временем кто-то из гостей начал умолять мисс Крю спеть что-либо еще, и та, разыграв очередную сценку неохотной покорности, уступила. А милорд Уорт уронил подбородок на грудь, в безупречные складки своего шейного платка, и рассеянно смотрел куда-то перед собой.

После того как закончилась вторая песня и мисс Крю получила причитавшуюся ей порцию аплодисментов с комплиментами, леди Джерси, вдруг порывисто подавшись вперед, обратилась к мисс Тавернер:

– Мисс Тавернер, я не ошибусь, если предположу, что и вы тоже музицируете и поете?

Джудит подняла на нее глаза:

– Весьма посредственно, мадам. Я не умею играть на арфе.

– А фортепьяно? Я уверена, вы можете доставить нам величайшее удовольствие, если захотите!

К просьбам леди Джерси присоединилась и герцогиня, а лорд Олванли, моментально позабыв о мисс Крю, подошел к ней и в своей жизнерадостной манере заявил:

– Умоляю, спойте для нас, мисс Тавернер! Мы никогда не поверим, что вы не поете! Разве не вы уже стали для нас примером во всем?

Джудит, покраснев, покачала головой:

– Нет, даже не просите: вы ставите меня в неловкое положение. Моя игра на фортепьяно не представляет собой ничего выдающегося, уверяю вас.

Герцогиня ласково сказала:

– Не нужно делать того, что вам не хочется, мисс Тавернер, но я полагаю, мы послушаем вас с большим удовольствием.

– Уорт! – воззвал к графу лорд Олванли. – Воспользуйтесь своим влиянием, мой дорогой друг! Вы можете приказывать там, где мы имеем право лишь просить!

– Однако! – воскликнула миссис Крю, весьма раздосадованная тем, какой оборот приняли события. – Мне странно слышать, как вы во всеуслышание заявляете о своей любви к музыке, лорд Олванли. Я уверена, вы предпочли бы оказаться за карточным столом.

– О, к чему эти упреки, мадам? – беззаботно откликнулся Олванли. – Вы выставляете меня в дурном свете.

– Нет, в самом деле, я еще никогда не видела, чтобы вы не спешили за карточный стол, – упорствовала миссис Крю.

– Вы так настойчивы, словно хотите избавиться от меня, – парировал он. – Вот если скажете мне, отыщутся ли когда-нибудь Десять колен Израилевых[84], то обещаю, что отправлюсь играть в вист сразу же после того, как мисс Тавернер споет для нас.

– Ради всего святого, что вы имеете в виду? Положительно, я вас не узнаю!

– Как, мадам? Я всего лишь имею в виду, что извел два остальных колена, а в следующем году объявляю всеобщую мобилизацию. Уорт! Скажите что-нибудь! Повлияйте на мисс Тавернер!

Джудит, взяв себя в руки, поднялась со своего места.

– Уверяю вас, в этом нет необходимости! Вы заставляете меня выглядеть неблагодарной, сэр, и, боюсь, будете разочарованы моим выступлением после того выдающегося мастерства, что продемонстрировала нам мисс Крю.

Лорд Уорт тоже поднялся на ноги, подошел к фортепьяно и откинул для нее крышку. Когда Олванли подвел девушку к инструменту, он негромко поинтересовался:

– У вас есть ноты? Быть может, принести их вам?

Она в ответ покачала головой.

– Я не брала их с собой. Предпочитаю играть по памяти и прошу вас снисходительно отнестись к моим недостаткам.

– Вот как должна вести себя скромная и неизбалованная девушка, – прошептала герцогиня Дорсет их хозяйке. – Вы сказали, восемьдесят или девяносто тысяч в год, дорогая моя?

Мисс Тавернер, опустившись на винтовой табурет, положила пальцы на клавиши. Граф расположился на стуле рядом с фортепьяно и устремил внимательный взгляд на ее лицо.

Она спела простую, безыскусную балладу. Хотя голос ее не отличался силой и мощью, он оказался хорошо поставленным, и слушать ее было приятно. Аккомпанировала себе девушка вполне пристойно, а выглядела при этом весьма очаровательно, поэтому не было ничего удивительного в том, что она сорвала бурные аплодисменты. Ее уговорили спеть еще что-нибудь, обвинив в том, будто она скрывает от публики свой потрясающий талант. Джудит покраснела, покачала головой, спела еще одну балладу и решительно встала из-за фортепьяно.

– Будь у нее хорошие учителя, она пела бы вполне сносно, – негромко заметила миссис Крю, обращаясь к леди Джерси. – Жаль, что она так важничает. Но так всегда бывает с тощими и долговязыми девицами-переростками!

Мисс Тавернер тем временем отошла от инструмента к оконной нише. Граф, последовав за ней, уселся рядом.

– Оказывается, вы сущий кладезь неистощимых добродетелей, – заметил он.

– Прошу вас, не говорите глупостей! – взмолилась мисс Тавернер. – Вы, по крайней мере, отличаетесь здравомыслием, а ведете себя так, словно мое пение являло собой шедевр вокального искусства!

– Оно доставило мне удовольствие, – примирительным тоном заметил он. – Или вы хотите, чтобы я сообщил вам, будто у вас слабый голос, а ваша игра на фортепьяно вызывает лишь сожаление?

Джудит улыбнулась.

– Это было бы правдой, больше похожей на то, что я уже привыкла слышать от вас. Но я не хотела показаться вам грубой.

– Я дарую вам отпущение грехов, – серьезным тоном заявил граф. – Но скажите мне, вам здесь нравится? Вы не жалеете о том, что приехали сюда?

– Нет, ни чуточки. Все так добры и любезны! Такое впечатление, будто я знакома с ними всю жизнь. Жаль, Перри здесь нет. Но он гостит у Фэйрфордов, вы же знаете. – Она негромко рассмеялась. – И его привязанность к мисс Фэйрфорд остается неизменной. Когда он сделал ей предложение, мне это очень не понравилось, однако теперь я склоняюсь к мысли, что она прекрасно подойдет ему. Какая необычная девочка! Такая молоденькая и застенчивая, но при этом настолько здравомыслящая. Она уже заставила Перри считаться со своим мнением, чего мне никогда не удавалось.

– Сколько еще времени Перегрин намерен провести в Хартфордшире? – полюбопытствовал граф.

– Не могу сказать вам ничего определенного. Наверняка еще неделю, но почти наверняка и дольше.

Граф кивнул.

– Что ж, если только он не свернет себе шею во время охоты, с ним не должно случиться ничего дурного.

– О нет, этого просто не может быть; верхом он ездит намного лучше, чем правит упряжкой. – Она нерешительно взглянула на него и даже несколько раз раскрыла и вновь закрыла свой веер. – Однажды я уже разговаривала с вами о Перри, лорд Уорт.

– Да, разговаривали.

– Но с тех пор моя тревога не утихла. Ему нужно остепениться. Если вы не в силах сделать это, то, быть может, предоставите право другому?

– Кому, например? – осведомился его светлость.

– Мисс Фэйрфорд, – без тени насмешки ответила девушка.

– У меня сложилось впечатление, что я уже предоставил ей такое право.

– Если бы вы дали согласие на то, чтобы их брак состоялся раньше! – принялась она уговаривать его. – Я действительно верю, что чувство Перри глубоко и взаимно. Он не передумает.

Но граф лишь покачал головой.

– Нет, мисс Тавернер. Этого я не сделаю. Не представляю, что на меня нашло, когда я давал согласие даже на обручение.

Она, явно опешив, повернулась, чтобы взглянуть на него в упор.

– А почему вы не должны были этого делать? И почему вдруг передумали?

Граф ответил ей задумчивым взглядом, но ограничился тем, что после короткой паузы сказал:

– Он еще слишком юн.

Джудит поняла, что настоящей причины он ей не назвал; она обиделась, но постаралась не показать виду.

– Быть может, он и впрямь слишком молод; не стану отрицать, я и сама поначалу так думала. Но теперь полагаю: брак – это то, что ему нужно. Мисс Фэйрфорд не любит Лондон, и, как мне кажется, она предпочтет проводить большую часть года в Йоркшире. В конце концов, это же пойдет на пользу и Перри. В городе он постоянно попадает в какие-то неприятные, опасные истории. Да вот только вчера… – Тут она спохватилась и оборвала себя на полуслове, после чего путано добавила: – Нет, ничего. Все уже закончилось, и мне не следовало вспоминать прошлое. Но я не могу не тревожиться о нем.

– Вы имеете в виду несостоявшуюся дуэль, – сказал граф. Это был не вопрос, а утверждение.

Она быстро подняла на него глаза:

– Так вы знали об этом?

– Моя дорогая мисс Тавернер, когда вызов принимается в таком месте, как арена для петушиных боев «Кок-Пит», не стоит удивляться тому, что последующая встреча лишается покрова секретности.

– «Кок-Пит»! А вот об этом я не подозревала! Если бы вы только знали, как я ненавижу петушиные бои и все, что с ними связано! По усадьбе отца расхаживало не менее сотни петухов, поэтому сознавать, что и он, и Перри… но это к делу не относится. Теперь я начинаю понимать, как все произошло. И, если бы не вмешательство того, кто проявил себя нашим настоящим другом, Перри мог и не дожить до сегодняшнего дня.

Граф уставился на нее пронзительным взглядом.

– Прошу вас, продолжайте, мисс Тавернер. И кто же был этим благосклонным и заботливым персонажем?

– Мой кузен, мистер Тавернер, – ответила она.

Граф поднес к глазам лорнет.

– Ваш кузен? Вы уверены, что именно он вмешался в происходящее?

– Да, конечно, – с удивлением ответила Джудит. – Он, в некотором смысле, пользуется доверием Перри. После того как дуэль не состоялась, мой брат обвинил его в этом, и он не стал ничего отрицать. Это очередное свидетельство того, что он беспокоится и заботится о нас.

Граф по-прежнему держал лорнет у глаз.

– Сей джентльмен, насколько я могу судить, завоевал ваше полное расположение.

– Не вижу, что могло бы этому помешать, – сухо возразила Джудит. – Я считаю его вполне достойным нашего доверия. Он не только наш кузен, но и верный друг.

Граф опустил лорнет.

– Ему повезло, что он так легко заручился вашим добрым мнением, – сказал граф. – Не он ли посоветовал вам поскорее женить Перегрина, хотел бы я знать?

– Он ничего не говорил мне об этом, – заявила Джудит.

– В таком случае, непременно заговорит, – обронил его светлость. – И, когда он это сделает, вы можете передать ему, что у меня нет ни малейшего желания позволить Перегрину сочетаться браком в ближайшее время.

Граф встал, но Джудит удержала его.

– Не знаю, почему вы прибегли к подобному тону, лорд Уорт, как не понимаю и того, почему вы, пообещав дать согласие на женитьбу Перри в следующем году, вдруг внезапно передумали.

– О, – с язвительной усмешкой ответил граф, – можете считать, что у меня слишком развито чувство долга, чтобы позволить своему подопечному в столь юном возрасте связать себя по рукам и ногам узами брака.

– Вы не хотите сказать мне правду, – возразила девушка. – По какой-то причине вас не устраивает женитьба Перри. И я очень хотела бы знать, в чем она заключается.

– Боюсь, – отозвался его светлость, – в данный момент она не приходит мне на ум.

Он оставил Джудит в полном смятении. Она уже готова была признаться себе в том, что заблуждалась на его счет, но не успела смягчиться, как он вновь разозлил ее. Девушка с негодованием смотрела ему вслед, пока ее не вернул к действительности голос мистера Пирпойнта, который подошел к ней, чтобы поинтересоваться, не желает ли она сыграть в лотерею в соседней комнате.

Джудит немедленно согласилась и вновь увидела графа только вечером, когда вместе с остальными дамами поднималась в свою комнату. Он стоял в холле в окружении нескольких мужчин и вручил ей свечу. Она приняла ее, не поднимая глаз, с печальным выражением лица, и тогда граф, бережно взяв ее за тонкое запястье, тихо сказал:

– Вы по-прежнему недолюбливаете меня? Очень жаль. Постарайтесь не дать своему предубеждению заставить вас не доверять мне. В этом нет ни малейшей необходимости. – Он помолчал. – Посмотрите на меня!

Она подняла на него глаза. Он слабо улыбнулся.

– Вот послушная девочка! Если бы вы поверили в мою честность столь же безоглядно, как и вашему кузену, это было бы весьма кстати.

– У меня нет причин не доверять вам, – еле слышно пролепетала она. – На нас обратят внимание. Прошу вас, отпустите меня, лорд Уорт!

Он отпустил ее руку.

– Одна из привилегий опекуна заключается в том, что он может разговаривать со своей подопечной без того, чтобы об этом начали шептаться, – сказал он. – Уверяю вас, у него их и так немного.

Джудит положила руку на перила, готовясь последовать за леди Джерси. В глазах у девушки заплясали лукавые искорки.

– Неужели ваше положение в качестве моего опекуна доставляет вам такие неудобства, сэр?

– Чертовски болезненные неудобства, – без обиняков ответил он, развернулся и ушел, а она замерла с открытым ртом, глядя ему вслед.

Глава 13

Мисс Тавернер уже не удивлялась тому, что неделя, которую Перегрин первоначально собирался провести в Хартфордшире, затянулась до двух, а потом и до трех. Она четырежды получала почтовые уведомления о его скором приезде, уже на следующий день сменявшиеся торопливо написанными письмами, где он сообщал, что его возвращение откладывается еще ненадолго. Джудит с юмором заметила кузену, что появление на Брук-стрит почтальона в ярко-алом плаще и шляпе с кокардой означает лишь очередную задержку.


– В конце концов, сэр Джеффри устанет франкировать[85] письма Перри ко мне, и только тогда можно ожидать его появления в городе.

Впрочем, сама мисс Тавернер была настолько занята, что у нее практически не оставалось времени, чтобы скучать по отсутствующему брату. Она получила еще два предложения руки и сердца, оба из которых отклонила с предельной вежливостью; после долгих уговоров кузена согласилась позировать Хоппнеру[86] для своего портрета и дважды побывала в театре в сопровождении опекуна. Оба раза он не сказал ничего, что могло бы разозлить девушку, а, напротив, разговаривал и вел себя с ней как вполне разумный и воспитанный человек, ухаживая за Джудит с такой галантностью и тактом, что она, проникшись к нему расположением, от всего сердца поблагодарила за два приятных вечера.

– Вам не за что меня благодарить, – заявил он в ответ. – Или вы думаете, что я не получил удовольствия от вашего общества?

Джудит улыбнулась.

– Я не привыкла к тому, что вы умеете говорить комплименты, лорд Уорт.

– Да, но и я не привык к тому, что моя подопечная ведет себя столь дружелюбно, – парировал он.

Она выставила перед собой ладошку.

– Прошу вас, не будем вспоминать прошлые разногласия! Я не намерена ссориться с вами; так что провоцировать меня бесполезно.

На его лице отразилось веселое изумление.

– Никогда, мисс Тавернер?

– О, что до этого, то на сей счет есть забавная поговорка, так что ни в чем нельзя быть уверенным! Но сегодня вечером я ваша гостья, и потому выказываю вам чрезвычайную вежливость и покладистость, однако уже завтра смогу бранить вас с чистой совестью.

– Вот как! И вы впрямь способны на это? Или вы получили очередное предложение руки и сердца, в котором я должен отказать, даже не посоветовавшись с вами для приличия?

Она отрицательно покачала головой.

– Полагаю, женщина не должна рассказывать о тех предложениях, которые она могла получить, – только и ответила Джудит.

– Подобное поведение делает вам честь, но мне вы можете довериться с полным соблюдением всех приличий. Отчего я вижу печаль на вашем челе?

Подняв на него глаза, Джудит обнаружила, что лицо графа смягчилось и он смотрит на нее с выражением, которое она уже почти готова была принять за сочувствие, но при этом не была уверена, что ему известно столь нежное чувство. Она угрюмо сообщила ему:

– Это правда. Я получаю многочисленные предложения руки и сердца, но здесь нечем хвастаться, поскольку мне представляется, что ни одно из них не было бы сделано, не будь я обладательницей большого состояния.

Он прохладным тоном подтвердил:

– Пожалуй, вы правы.

В тоне графа не слышалось и тени сочувствия. Если бы ей понадобилась поддержка и участие, то как раз этот прозаичный тон и был тем, что требовалось. Девушка помимо воли улыбнулась, хотя и добавила с легким вздохом:

– Осознание этого факта меня не радует.

– Не могу с вами согласиться. Родившись счастливой обладательницей независимого положения, вы уже стали самой популярной в Лондоне молодой женщиной и завидной невестой.

– Да, – печально согласилась она, – однако вряд ли можно считать комплиментом то, что моей руки домогаются исключительно из-за моего состояния. Вы смеетесь надо мной, но я считаю себя жертвой несчастливых обстоятельств.

– Можете быть спокойны, ваше состояние не отпугнет честного человека, – ответил он.

– Да, этим предстоит заниматься как раз вам, – игриво заметила она.

Граф улыбнулся.

– Я не позволю такому случиться. Я отпугнул всего лишь охотников за приданым, и за это вы должны быть благодарны мне.

– А почему вы решили, что я не испытываю к вам благодарности? Но я до сих пор не понимаю, почему вы, отказавшись дать согласие на мое замужество до тех пор, пока я остаюсь вашей подопечной, не возражаете против обручения Перри?

– Мисс Фэйрфорд представляется мне едва ли не совершенством молодой девушки. И я надеюсь, если позволю Перегрину жениться на ней, она освободит меня, по крайней мере, от части моей ответственности.

– Вам не следует забывать о том, что мой супруг полностью освободит вас от нее.

К этому времени экипаж остановился на Брук-стрит; когда отворилась дверца, граф сказал:

– Вы ошибаетесь: я не имею желания быть от нее освобожденным полностью.

К счастью, выходя из экипажа и опираясь на его руку, Джудит была избавлена от необходимости отвечать. Да и, откровенно говоря, девушка просто не знала, что ответить. Слова ее опекуна можно было счесть попыткой проявления знаков внимания и даже ухаживания, но его манеры никак не напоминали влюбленного джентльмена, посему она вновь пребывала в растерянности, не зная, как следует его понимать. Поэтому она просто вышла из кареты, заметив:

– Теперь я совершенно уверена в том, что уже завтра Перегрин окажется в Лондоне.

Граф, судя по всему, не возражал против того, чтобы сменить тему.

– Неужели? Может, вы опасаетесь очередной отсрочки?

– Нет, на сей раз он должен прибыть непременно. У одного из детей леди Фэйрфорд, младшего сына, заболело горло, и они боятся, что болезнь может оказаться заразной. Так что Перри придется вернуться домой.

– В котором часу вы ожидаете его?

– Не знаю, но полагаю, он появится еще засветло.

Ливрейный лакей распахнул перед ней дверь дома. Граф сказал:

– Что ж, очень рад за вас. Доброй ночи, моя подопечная.

– Доброй ночи, мой опекун, – эхом откликнулась мисс Тавернер, протягивая ему руку.

Перегрин прибыл в Лондон вскоре после полудня, пышущий здоровьем и брызжущий жизнерадостностью. Он прекрасно провел время и очень жалел о том, что пришлось уехать; в конце концов, лучшего места, чем деревня, не найти. Вместе с Томом Фэйрфордом он добрался до Лондона в рекордные сроки, хотя без приключений не обошлось. Джудит наверняка помнит, что в Хартфордшир брат отправился на своей коляске, предпочтя ее почтовому дилижансу. Что ж, как она вполне может догадаться, и вернулся он аналогичным способом, да еще сподобился опередить Тома Фэйрфорда, который тоже управлял каретой, запряженной четверкой лошадей.

– У меня в упряжке шли мои гнедые, а у Тома – серые в яблоках, знаешь, такие выставочные лошадки, но тяжеловатые на ходу. Их хорошо использовать для перевозки грузов по пересеченной местности, но моим гнедым они в подметки не годились. Я очень быстро вырвался вперед и поехал по дороге на Хатфилд, поскольку поместье Фэйрфордов, как я тебе уже говорил, если мне не изменяет память, расположено далеко к востоку от Сент-Олбанса. Когда я ехал туда, то направился через Эджуэр и Элстри, но тамошние тракты оказались очень плохими.

– Да, – терпеливо согласилась его сестра. – Ты писал мне об этом: возвращаться собирался по Большому Северному пути. Я помню, как удивился этому мой кузен, полагая второй маршрут более коротким и прямым.

– О да, пожалуй, это действительно так, вот только дорога там очень плохая, и как следует разогнать лошадок на ней просто невозможно. Уорт сказал мне то же самое и посоветовал сразу же сворачивать на Большой Северный путь, однако я решил поступить по-своему. Но, как вскоре выяснилось, решение мое оказалось опрометчивым. До самого Хатфилда мы шли, что называется, ноздря в ноздрю, а на Белл-бар так и вообще прибыли вместе. Сторож на дорожной заставе, по-моему, глух как пень; он заставил меня прождать добрых три минуты, прежде чем поднял шлагбаум. Хотя, пожалуй, во всем виноват мой новый слуга, которого я взял с собой. У него был при себе почтовый рожок, но дудеть в него он не умел, чем окончательно лишил меня терпения. Скорее всего, сторож просто не услышал его поначалу. Ну, вот Том и догнал меня, и оттуда мы устроили настоящие скачки с препятствиями до самого Барнета. К этому времени его клячи уже выдохлись и от них валил пар, поэтому ему пришлось менять их в «Зеленом человеке». А мои, напротив, обрели второе дыхание и потому без труда домчали меня до Уэтстоуна, где ждала свежая упряжка, с хорошим шагом – как раз то, что нужно для гладких скачек, – и я уехал оттуда еще до того, как Том показался на горизонте. Ты должна знать, Джу, что после Уэстоуна дорога идет через пустошь Финчли-Коммон. А помнишь, как мы с тобой увидели заставу Тернпайк-Оук и спрашивали себя, не нападут ли на нас грабители? В тот день мы с тобой их не встретили, зато – ты не поверишь – на меня напали сегодня!

– Святой Боже! – в страхе вскричала Джудит. – Неужели тебя ограбили?

– Ничего подобного. Но слушай, что было дальше. По пустоши я проехал совсем немного – собственно, даже не достиг Талли-Хо Корнера, – как вдруг заметил всадника, прячущегося в зарослях деревьев. Двигался я с приличной скоростью, как ты легко можешь догадаться, дорога была пуста, и я не встретил никого, за исключением почтового дилижанса полумилей раньше, поэтому просто не обратил на него внимания. Ну, прячется кто-то там, и пусть себе прячется. Представь себе мое изумление, когда прогремел выстрел и над головой просвистела пуля! Она запросто могла прикончить меня, если бы мой слуга, который случайно увидел мошенника в тот самый миг, когда тот уже собрался выстрелить, буквально не сбросил меня с облучка. Ну, пуля пролетела мимо, а мы застряли – Хинксон ухватился за вожжи, одна из передних лошадей встала на дыбы и заупрямилась. Я уж думал, что мы сейчас опрокинемся. Полагаю, можно не говорить, что я тут же выхватил свой пистолет из кобуры, но напрасно: нашего приятеля за деревьями было плохо видно. Я выстрелил наудачу, однако промахнулся. Хинксон сунул мне в руки вожжи, а тут как раз этот малый выезжает из зарослей на дорогу. И что, по-твоему, делает Хинксон? Выхватывает свой пистолет из кармана и стреляет в него! Ты когда-нибудь слышала, чтобы грумы носили с собой пистолеты? Но так оно и было, клянусь тебе. Словом, он выстрелил, и наш приятель издал сдавленный вскрик, схватился за правое плечо и уронил свою пушку на землю. К тому времени я достал наш второй пистолет, но нужды в нем теперь не было. Негодяй улепетывал со всей быстротой, на которую оказалась способна его лошадь, а, когда с нами поравнялся Том, что случилось довольно скоро, мы уже распутали передние постромки и были готовы вновь двинуться в путь.

– Святые угодники! – вскричала мисс Тавернер. – Тебя могли убить!

– Да ладно тебе! Какие глупости! По-моему, негодяй рассчитывал всего лишь напугать нас, хотя пуля и пролетела дьявольски близко. А если бы он решил ограбить меня, то обнаружил бы, что фортуна повернулась к нему спиной, поскольку в кошеле у меня с собой было всего-то пару гиней. Джу, да ты побледнела! Глупая девчонка, все уже кончилось! Это была сущая ерунда!

– Да, – слабым голосом пробормотала она. – Сущая ерунда. Но в тебя стреляли, пуля пролетела очень близко, а потом тот человек погнался за тобой, словно для того, чтобы довершить начатое, – признаюсь, все это повергает меня в ужас! Ты цел и невредим, и это должно успокоить меня, но почему-то не успокаивает.

Перегрин обнял ее за плечи.

– Ничего, Джу, у тебя всего лишь расшалились нервы! Это на тебя не похоже – поднимать такой шум из-за сущей ерунды. Ты придаешь случившемуся слишком большое значение. Десять к одному, что этот малый не собирался причинить мне вред.

– Скорее всего. Быть может, я и впрямь придаю этому слишком большое значение; признаю: мысли об этом не идут у меня из головы. Совсем недавно тебе грозила чудовищная опасность, а теперь еще и это! Но у меня слишком разыгралось воображение, я знаю и постараюсь справиться с собой.

– О, если ты о той несостоявшейся дуэли, то я о ней и думать забыл! – нетерпеливо заявил ее брат. – Здесь не может быть никакой связи.

Джудит, согласившись с ним, ничего больше не сказала. Поведав им историю своих приключений, Перегрин не желал дальше обсуждать ее и, если у мисс Тавернер и оставались какие-то смутные страхи, она предпочла держать их при себе. Он же заговорил об охоте, выезжать на которую ему очень понравилось, о замечательном обществе, встреченном им в Хартфордшире, о собраниях и ассамблеях, которые они посещали, и дюжине иных событий, произошедших во время его визита. У Джудит было время, чтобы прийти в себя, и потому она оказалась готова, когда Перегрин, коему более нечего было рассказать, пожелал узнать, чем она сама занималась в его отсутствие. Пришлось поведать ему о Бельвуаре, о необычайно любезном и галантном обхождении Уорта и, наконец, посмеяться над откровенными знаками внимания, которые продолжал оказывать ей герцог Кларенс.

А они становились все более настойчивыми. С самого первого дня их знакомства герцог не упускал ни малейшей возможности продемонстрировать девушке свои чувства. Джудит более не могла сомневаться в природе его намерений. Выезжая в Парк, она была почти уверена, что непременно встретит там Кларенса, и ей придется взять его к себе на облучок. Если Джудит шла в театр, то почти наверняка там оказывался и он, под любым предлогом норовя пробраться к ней в ложу. Если ей доставляли букетик цветов, коробочку с леденцами или какую-либо безделушку для украшения гостиной в ее доме, то к ним практически неизменно прилагалась его визитная карточка. Он без стеснения захаживал на Брук-стрит и предлагал одно за другим столько развлечений, включая приглашение встретить Рождество в его доме в Буши, что она буквально не находила себе места, пытаясь придумать, как бы отвадить его от дома и не показаться при этом невежливой.

Перегрин счел подобное весьма забавной шуткой, а образ герцога, оказывающего знаки внимания сестре, вызывал у него приступы гомерического хохота, стоило ему только подумать об этом.

– Гадкий мальчишка! – сказала Джудит, безуспешно стараясь нахмуриться. – Кстати, а почему он не должен этого делать? Надеюсь, в респектабельности я ничуть не уступаю мисс Тильни Лонг, а мне доподлинно известно, что герцог несколько раз делал ей предложение.

– Как! Само́й Карманной Венере[87]? – воскликнул Перегрин. – Я этого не знал! Я полагал, на нее положил глаз Уэллсли Пул.

– Да, – с нескрываемым презрением согласилась Джудит. – Пожалуй, я должна чувствовать себя польщенной, поскольку поначалу он положил глаз именно на меня. Но знаешь, Перри, иногда мне хочется, чтобы вместо состояния у меня был всего лишь скромный достаток.

– Вздор! – заявил в ответ Перегрин. – Вот что я скажу, хотя это тебе совсем не понравится. Что до твоих опасений, будто Старина Морской Волк сделает тебе предложение, – ха! – ставлю десять против одного, этого не будет!

– Он не сделает подобное, если я смогу этому помешать, – решительно заявила Джудит.

Однако такой подвиг оказался ей не по силам. Ни ледяная вежливость, ни прямой отказ не произвели ни малейшего впечатления на герцога, и тот, решив, что в лице мисс Тавернер обрел достойный субъект для осуществления своих матримониальных мечтаний, не стал тратить времени зря и открыто заявил о своих намерениях.

Момент он выбрал весьма удачно. Нагрянув к ней в очередной раз, застал Джудит одну. Она писала письма, поскольку миссис Скаттергуд уехала в город – купить атласа для нового капора. Он вошел в комнату с маленьким букетиком цветов и, тепло пожав мисс Тавернер руку, вручил его ей, удовлетворенно заявив:

– Вижу, вы одна. Это именно то, на что я надеялся! Как поживаете? Но можно не спрашивать! В расцвете молодости и красоты! Вы прекрасно выглядите – впрочем, как всегда!

Джудит, поблагодарив его за цветы, растерялась, не зная, что ответить герцогу, и в конце концов предложила ему присаживаться. Он отвесил ей изысканный поклон, взмахом руки указав на софу, и она, чувствуя себя совершенно беспомощной, уселась в уголке.

Он устроился рядом с ней и, вперив в нее жизнерадостный взгляд ярко-голубых глаз, радостно воскликнул:

– Мне несказанно повезло, раз я могу поговорить с вами тет-а-тет! Помнится, мы так и не уладили вопрос с вашим приглашением в Буши. Полноте, неужели вы будете настолько бессердечной, что откажете мне? Мы устроим скромное, тихое торжество. Готов биться об заклад, Буши вам понравится. Оно нравится всем! Чудный маленький замок, можете мне поверить. Раньше у меня был дом в Ричмонде, но, в силу обстоятельств, я вынужден был от него отказаться, а потом, когда меня сделали Смотрителем королевского парка Буши, я взял да и поселился там. Он меня устраивает целиком и полностью. Река меня, кстати, не очень-то и привлекает, а вас?

– Пожалуй, постоянная сырость может доставить определенные неудобства, – сказала Джудит, радуясь возможности уклониться от темы Рождества. – Но, должна признаться, я питаю к рекам некоторое пристрастие.

– Скажу за себя: я не понимаю, что все нашли в Темзе, – заявил герцог. – Окружающие прямо-таки в экстазе от нее, однако мне она, откровенно говоря, прискучила. Вот есть она и течет себе, и течет. И что?

Джудит пришлось приложить усилия, чтобы скрыть улыбку. И, прежде чем девушка успела придумать подходящий ответ, герцог заговорил вновь:

– Но я пришел не ради того, чтобы рассуждать о Темзе. Рождество! Итак, что вы имеете мне сказать?

– Я чрезвычайно благодарна вам, сэр – вы оказываете мне совершенно незаслуженную честь – но это невозможно.

– Благодарна… незаслуженная честь! Хо, хо, хо, оставьте эти высокопарные фразы в разговоре со мной, умоляю! Вам уже давно пора понять: я – простой человек, никогда не придававший значения всем этим церемониальным выкрутасам, считавший их ерундой и вздором! Почему это вы не можете приехать? Если полагаете, будто это будет не тот праздник, который может вам понравиться, я сделаю все, дабы он таковым стал. Вы можете устроить все по своему вкусу, просмотреть список гостей и все такое прочее.

– Благодарю вас, благодарю вас, сэр, но вы меня превратно поняли! Прошу вас, подумайте о том, как это будет выглядеть, если я окажусь на вашем приеме! Какое двусмысленное впечатление это произведет! Это совсем не то, чего мы оба с вами могли бы желать.

– А вот здесь вы ошибаетесь, – без обиняков заявил герцог. – Именно вашего появления я и желаю более всего. И оно не может произвести никакого впечатления, кроме самого для меня приятного. – Он, подавшись вперед, схватил ее за руки. – Моя дорогая, дорогая мисс Тавернер, вы не можете не догадываться о моих чувствах! Но не ждите от меня сладких речей; вы же знаете, кто я: простой моряк, который всегда говорит то, что думает. Однако я питаю к вам глубочайшее уважение… будь я проклят, я влюблен в вас по уши, моя дорогая мисс Тавернер, и мне все равно, кто меня слышит!

Он так крепко держал ее за руки, что она не могла пошевелиться. Ей оставалось лишь отвернуться и смущенно пролепетать:

– Умоляю вас, не говорите более ничего! Вы оказываете мне слишком большую честь! Право, мне очень жаль причинять вам боль, но это решительно невозможно!

– Невозможно! Но почему? Я не вижу здесь ничего невозможного. А-а, быть может, вы считаете меня слишком старым, чтобы сделать вам предложение, но изо всех членов семьи у меня – самое крепкое здоровье, поверьте. Вы еще увидите, что я переживу их всех. Об этом вы подумали?

Она сделала очередную попытку освободиться.

– Разве могу я думать о таких вещах? Нет, разумеется, я желаю вам долгих лет жизни, однако не это беспокоит меня. Вовсе не из-за ваших преклонных лет я чувствую себя обязанной отклонить ваше предложение, но разница в нашем положении, мои собственные чувства… умоляю вас, давайте более не будем говорить об этом!

Кажется, на герцога снизошло озарение; его голубые навыкате глаза засверкали.

– Ага, я все понял! – захлебываясь словами, заговорил он в своей торопливой манере. – Я крайне косноязычен и не умею изъясняться понятным языком! Но, видите ли, я предлагаю вам замужество – все, как полагается, с наивыгодным дифферентом, клянусь честью!

– Я с самого начала поняла вас правильно, – задыхаясь, с трудом промолвила Джудит. – Но вы тоже должны понять – подобный союз невозможен! Даже если я дам вам свое согласие, неужели вы полагаете, что ваша семья не будет возражать?

– А, вы имеете в виду моего брата-регента! Не понимаю, почему он должен возражать. Уверяю вас, он совсем не так плох, как о нем говорят. Передо мной его сначала наследует Шарлотта, а потом и мой братец Йорк. Можете быть уверены, он считает порядок престолонаследования достаточно длительным и надежным, чтобы принимать меня в расчет. Однако вы ничего не говорите! Вы молчите! А, я понимаю, в чем дело, – вы думаете о миссис Джордан! Мне не следовало упоминать ее имя, но вот видите! Вы умная девочка, и с вами можно говорить в открытую. С ней у меня все давно кончено, так что пусть угрызения совести вас не тревожат. А если в прошлом с моей стороны и была некоторая изменчивость, то теперь и с этим покончено. Вы должны знать, что, когда король пребывал в здравом уме, нам, его детям, приходилось нелегко – не то чтобы я не уважал отца, нет, но так оно и было. Мы все страдали: Принни[88] и Кент, и Сасс, и бедная Амелия! Дай нам отец волю сочетаться браком по собственному выбору, все могло быть по-другому, и мы хранили бы верность своим супругам. Но теперь все изменится. Вот он я, сижу перед вами, с твердым намерением остепениться и зажить в уюте и покое. Так что вам решительно незачем беспокоиться о миссис Джордан.

Мисс Тавернер наконец удалось высвободить руки.

– Сэр, если бы я могла ответить на ваши чувства, быть может, мысль об этой женщине и не терзала бы мою совесть, но ведь о ней следует подумать, и о ней никак нельзя забывать!

– О, – в искреннем порыве заявил герцог, – знаете, я ведь не был женат на ней. Нет-нет, вы все неправильно поняли! Нас ничто не связывает, никакие узы!

Джудит, не удержавшись, с упреком взглянула на него.

– Никакие узы, сэр?

– Вы ведь имеете в виду детей, не так ли? – с тревогой осведомился герцог. – Но вы непременно полюбите их всей душой! Я не верю, что где-либо есть дети лучше, чем мои.

– Да, сэр, я действительно слыхала… Но вы меня не понимаете! Вовсе не поэтому я… Прошу вас поверить мне, сэр: то, что вы предлагаете, – невозможно! Вы должны жениться на какой-нибудь знатной леди, принцессе; вы и сами понимаете, что именно к этому вас обязывает ваше положение!

– Ничуть не бывало! – возразил герцог, надувая щеки. – Здесь не может быть никаких возражений и решительно никаких препятствий. Вам не следует думать, что это какой-либо брак по расчету. Дескать, когда я женюсь, то парламент выделит мне содержание, и я смогу расплатиться по всем долгам, заживу, как в сказке! Мы с вами превосходно поладим!

Мисс Тавернер поднялась на ноги и отошла к окну.

– Мы с вами не подходим друг другу, сэр. Я благодарю вас за честь, которую вы мне оказываете, но искренне умоляю вас – не тревожьте мою душу, настаивая на своем. Я не могу ответить на ваши чувства.

При этих ее словах герцог совершенно пал духом и убитым голосом поинтересовался, не даровала ли она свою привязанность кому-либо другому.

– Этого я и боялся, так я и думал, что кто-либо уже опередил меня, несмотря на то что я поднял все паруса, чтобы поспеть к вам первым.

– Нет, сэр, сердце мое свободно, однако…

– Прекрасно! Значит, я могу не вешать нос, – воскликнул герцог и просветлел лицом. – Судя по всему, я застал вас врасплох, но, когда вы все хорошенько обдумаете, то измените свое мнение.

– Уверяю вас, сэр, что решение мое твердо и окончательно. Я высоко ценю дружбу, которой вы меня одарили, однако отношения более тесного свойства… вы меня понимаете, и мне нет нужды говорить еще что-то.

– Да-да, к чему все эти разговоры? – согласился герцог. – Я действовал чересчур поспешно, вы еще недостаточно хорошо знаете меня, чтобы дать мне ответ.

Мисс Тавернер почувствовала, как ее охватывает отчаяние, – несмотря на все ее старания, он решительно отказывался понимать ее. Она отвернулась.

– Все это не имеет смысла, сэр. Помимо моих собственных чувств, вам следует знать, что мой опекун, лорд Уорт, решительно настроен не давать своего согласия на мое замужество до тех пор, пока я остаюсь под его опекой. Он ни за что не смирится даже с обручением. Он сам мне так сказал и, полагаю, говорил совершенно серьезно.

Герцог уставился на нее как громом пораженный, растерянно заморгал, после чего принялся расхаживать по комнате, заложив руки за спину.

– Так-так! Будь я проклят! – провозгласил он. – И с чего бы это он повел себя таким образом? Очень странно, честное слово!

– Да, сэр, но я ничуть не преувеличиваю. Так оно и есть. Он твердо намерен стоять на своем.

– Чертовски странный тип! Однако же я не какой-нибудь первый встречный, пусть и не хочу похваляться своим положением, и, можете не сомневаться, Уорт запоет по-другому, когда я с ним увижусь. Да, именно так я и поступлю: так будет лучше всего. Я, знаете ли, не придаю особого значения подобным вещам, но мне нравится, когда все проходит без сучка и задоринки, и я заручусь разрешением Уорта на то, чтобы ухаживать за вами. Да, это лучшая тактика: я должен повидаться с Уортом, и тогда у вас отпадут последние возражения. И вот что я вам еще скажу! Мне только что пришла в голову прекрасная мысль! Я приглашу Уорта встретить с нами Рождество в Буши!

Он улыбнулся ей с такой детской радостью, явно гордясь своей незамысловатой изобретательностью, что у мисс Тавернер не хватило духу возражать далее. Ей оставалось лишь положиться на способность своего опекуна вызволить ее из затруднительного положения и пожелать герцогу доброго дня со сдержанностью, которая не показалась бы ему оскорбительной. Он вновь пообещал ей незамедлительно обратиться к ее опекуну, и она согласилась. На том они и расстались.

В глубине души девушка лелеяла надежду, что трезвые раздумья охладят пыл ее знатного возлюбленного. Однако он незамедлительно отправился к Уорту, чего она даже не подозревала и при первой же возможности намеревалась предупредить графа обо всем.

Приняв такое решение, в тот же вечер в «Олмаксе» Джудит с радостью увидела своего опекуна. Когда она вошла, он стоял рядом с леди Джерси, склонив к ней голову и демонстрируя безупречный профиль, он слушал, что говорит ему ее светлость. Но вскоре граф заметил мисс Тавернер и поклонился. С дружеской улыбкой на устах он пересек комнату и попросил оказать ему честь позволить пригласить ее на танец.

Джудит, выглядевшая сногсшибательно в платье из индийского муслина, украшенном золотым брюссельским кружевом, ответила ему согласием, но, прежде чем выйти с ним на середину залы, чтобы занять место в танце, она вытолкнула вперед мисс Фэйрфорд, которая пришла в «Олмакс» в качестве подопечной миссис Скаттергуд.

– Полагаю, сэр, вы еще не знакомы с мисс Фэйрфорд. Гарриет, позвольте представить вам лорда Уорта.

Мисс Фэйрфорд, наслушавшись от Перегрина нелестных отзывов о его опекуне, уже заочно страшилась графа и, едва осмелившись поднять на него глаза, была буквально подавлена внушительным ростом и величественным видом Уорта. Он же поклонился и отпустил какую-то любезность, отчего бедная девочка все-таки набралась храбрости и бросила на него испуганный взгляд. Заметив в его глазах выражение равнодушного порицания, она покраснела до корней волос и вновь отступила ближе к Перегрину.

Лорд Уорт вывел Джудит к остальным танцорам.

– Вам нравятся скромные серенькие мышки? – полюбопытствовал он.

– Иногда. Когда они настолько милы, как мисс Фэйрфорд, – ответила она. – А вам?

– Мне? – переспросил он, выразительно приподнимая брови. – Что за глупый вопрос! Нет, не нравятся.

– Не понимаю, почему вы называете мой вопрос глупым, – гневно заявила ему Джудит. – Откуда мне знать, что вам нравится, а что – нет?

– Полагаю, вы вполне можете догадаться и сами, но я не стану тешить ваше тщеславие, рассказывая вам об этом.

Она, вздрогнув от неожиданности, метнула на него негодующий взгляд.

– Тешить мое тщеславие! Это его не потешит, уверяю вас!

– Вы слишком многое полагаете само собой разумеющимся, мисс Тавернер. А что же потешит ваше тщеславие, позвольте узнать?

Она закусила губу.

– Вы не упускаете ни малейшей возможности, чтобы свалить всю вину на меня, лорд Уорт, – с обидой в голосе заявила Джудит.

Он улыбнулся и, когда в очередном танцевальном па руки их соединились, легонько сжал ее ладошку.

– Не огорчайтесь. Я имел в виду именно то, о чем вы подумали. Вы удовлетворены?

– Нет, нисколько, – сердито заявила в ответ Джудит. – Это глупый и беспредметный разговор; он мне не нравится. Я была рада увидеть вас сегодня вечером, потому что хотела поговорить с вами, но вы, как я вижу, пребываете в своем обычном неприветливом расположении духа.

– Напротив, сегодня я чувствую себя умиротворенным более обыкновенного. Однако вы опоздали. Я уже слышал последние новости и потому должен поздравить вас.

– Поздравить меня? – переспросила Джудит, ошеломленно глядя на него. – С чем?

– Насколько я понимаю, в самом ближайшем будущем вы станете герцогиней. Позвольте еще раз искренне пожелать вам всего самого наилучшего.

В это мгновение танец разделил их. Голова у Джудит, двигающейся в такт музыке, пошла кругом; она едва следовала ритму движения, с трудом дождавшись, когда они с Уортом вновь окажутся в паре. Стоило им сойтись, она требовательно спросила:

– Как вы можете так говорить? Что вы имеете в виду?

– Прошу прощения. Или вы хотите сохранить подобное событие в тайне?

– В тайне?!

– Вы должны извинить меня. Я полагал, для публичного объявления о помолвке недостает только моего согласия.

Она побледнела.

– Господи милосердный! Значит, вы виделись с ним?

– Естественно. Разве не вы сами прислали его ко мне?

– Да… нет! Не шутите со мной! Это ужасно!

– Ужасно? – переспросил его светлость со спокойствием, приводившим ее в бешенство. – Более прекрасную партию трудно было ожидать! Вы получите все блага и преимущества удачного замужества, блестящего положения в свете и мужа, уже избавившегося от сумасбродного непостоянства молодости. Вас следует поздравить: я и мечтать не мог о том, чтобы устроить ваше будущее столь великолепным образом. Помимо всего прочего, вам будет гарантировано вполне подходящее дамское общество в лице вашей старшей приемной дочери, мисс Фитцкларенс, которая, полагаю, приходится вам почти ровесницей.

– Вы смеетесь надо мной! – неуверенно пробормотала Джудит. – Нет, я положительно убеждена – вы смеетесь надо мной! Умоляю вас, скажите мне, что не дали своего согласия!

Он улыбнулся, но ничего не ответил. Они вновь разделились, а когда опять оказались друг напротив друга, граф в своей неспешной манере заговорил о каких-то посторонних вещах. Она отвечала невпопад, пытливо вглядываясь в его лицо и стараясь угадать, о чем он думает, а после танца позволила увести себя в столовую, прочь от собственного окружения.

Граф предложил ей бокал лимонаду и встал рядом с ее стулом.

– Итак, моя подопечная, – сказал он, – это вы прислали ко мне Кларенса или нет?

– Да, я… То есть, он сказал, что сам повидается с вами, а я согласилась, потому что не могла заставить его уразуметь – я не желаю выходить за него замуж. Я надеялась, что могу положиться на вас!

– Вот оно что! – сказал Уорт. – Значит, дело обстоит не совсем так, как я предполагал. Герцог, похоже, считал вопрос решенным, и ему недоставало лишь моего согласия.

– Если вы думали, будто я соглашусь выйти замуж за человека, который годится мне в отцы, то тем самым нанесли мне оскорбление! – с жаром заявила мисс Тавернер. – А если у вас достало дерзости полагать, что положение герцога сделает его для меня желанным супругом, вы оскорбили меня вдвойне!

– Умерьте свой пыл, дитя мое: я не думал ничего подобного, – с некоторым изумлением отозвался его светлость. – Исходя из опыта общения с вами, я решил, что вы отправили ко мне своего поклонника из чистого озорства. Или вы и это предположение сочтете оскорблением?

Мисс Тавернер почувствовала себя пристыженной, но тем не менее чопорно ответила:

– Да, сочту, сэр. Герцог Кларенс отказывался поверить в то, что я говорю ему, и вы оказались единственным, кто, по моему мнению, мог прийти мне на помощь. Я была уверена – вы не дадите ему своего согласия.

– А я и не дал, – подтвердил граф, доставая понюшку табаку.

– Тогда почему, – спросила мисс Тавернер, испытывая невероятное облегчение, – вы заявили, что желаете мне счастья?

– Только ради того, чтобы позлить вас, Клоринда, а еще преподать урок – не подшучивать надо мной.

– Это была не шутка, а вы… вы невыносимы!

– Покорнейше прошу прощения.

Она метнула на него негодующий взгляд и со стуком опустила на столик пустой бокал из-под лимонада. Граф предложил ей свою табакерку.

– Не хотите попробовать? Как мне представляется, эта смесь недурно успокаивает нервы.

Мисс Тавернер сменила гнев на милость.

– Я полностью отдаю себе отчет в том, какую честь вы мне оказываете, – заявила она, беря крошечную щепотку. – Полагаю, на большее вы не способны.

– До тех пор, пока остаюсь вашим опекуном, – да, не способен, – согласился он.

Опустив взгляд, она поспешно сказала:

– Герцог упоминал о том, что намерен пригласить меня (и вас тоже) в Буши на Рождество?

– Упоминал, – ответил граф. – Но я сообщил ему, что Рождество вы будете встречать в Уорте.

Мисс Тавернер поперхнулась, вдохнув куда больше нюхательной смеси его светлости, нежели намеревалась, и чихнула.

– Но я не собираюсь этого делать! – заявила она.

– Мне очень жаль, если это предложение вызывает у вас отвращение, но вам придется встретить Рождество в Уорте, – ответил он.

– Оно не то чтобы вызывало у меня отвращение, но…

– Вы сняли камень с моей души, – насмешливо отозвался граф. – Признаться, я опасался худшего.

– Это очень любезно с вашей стороны, однако, поскольку вы не дали своего разрешения герцогу ухаживать за мной, теперь он не может ожидать, что я приеду к нему на праздник. И я предпочла бы встретить Рождество с Перри.

– Естественно, – сказал граф. – Неужели вы думаете, будто я предложил бы вам приехать в Уорт одной?

– Но Перри не собирается ехать в Уорт! – запротестовала мисс Тавернер. – Насколько мне известно, у него совершенно другие планы!

– В таком случае ему придется забыть о них, – невозмутимо ответил граф. – Я предпочитаю не выпускать Перри из виду.

Он предложил ей руку, и после некоторого колебания она, поднявшись, оперлась на нее, позволив отвести себя обратно в бальный зал. Ей вдруг пришло в голову, что она не испытывает ни малейшего предубеждения против поездки в Уорт.

Глава 14

Мисс Тавернер невероятно повезло в том, что, по причине близости наступающего Рождества, она очень скоро оказалась вне досягаемости герцога Кларенса. Его чувства к ней ничуть не охладели, и он не оставлял надежду завоевать ее благосклонность. Пусть герцога постигла мимолетная неудача, пусть он разгневался на то, что Уорт отверг его притязания, он очень скоро утешился таким соображением – менее чем через год мисс Тавернер освободится от опеки графа. Герцог был полон оптимизма и, вновь посетив дом на Брук-стрит, заверил Джудит: узнав его получше, она сполна осознает преимущества альянса, предлагаемого им, как это случилось с ним самим.


А вот Перегрин, когда ему сообщили, что он едет в Уорт на праздники, едва не взбунтовался. Он не намерен был никуда ехать, счел это принуждением и заподозрил графа в том, что тот пытается завоевать расположение Джудит. Перегрин вознамерился даже немедленно отписать его светлости, мол, он отклоняет его приглашение. Однако известие о том, что мисс Фэйрфорд получила весьма лестное приглашение присоединиться к торжеству от леди Альбинии Форрест, тетки графа по материнской линии, разом положило конец его дурному настроению. Граф немедленно превратился в отличного малого и, вместо ожидания чрезвычайно скучного празднества, Перегрин вдруг преисполнился самых радужных надежд.

Джудит тоже предвкушала удовольствие, которое получит от праздника. Ей очень хотелось собственными глазами повидать поместье Уорт, изысканную красоту которого миссис Скаттергуд превозносила до небес. У графа ожидалось избранное общество, составленное главным образом из ее лучших друзей, и единственным омрачением радости Джудит было то, что ее самый ближайший друг, мистер Тавернер, не вошел в число приглашенных. Когда она рассказала ему о полученном приглашении и увидела, как он погрустнел, то порывисто воскликнула:

– Было бы очень хорошо, если бы вы поехали с нами!

Мистер Тавернер улыбнулся, но при этом покачал головой.

– Граф Уорт никогда не пригласит меня в гости, если в этом обществе будете присутствовать и вы, – пояснил он. – Мы с ним терпеть не можем друг друга.

– Терпеть не можете?! – воскликнула девушка. – А я думала, вы едва знакомы. Как такое могло случиться?

– Граф Уорт, – ответил мистер Тавернер, медленно и отчетливо выговаривая слова, – был настолько любезен, что предостерег меня от чрезмерной заботы о вашем благополучии. Он оказывает мне честь, полагая, будто я ему мешаю. Не знаю, что за этим последует. По его словам, мне грозит опасность быть убранным с его пути. – Мистер Тавернер коротко рассмеялся. – Граф Уорт не любит, когда кто-либо путается у него под ногами.

Джудит, не веря своим ушам, в изумлении смотрела на кузена.

– Честное слово, это переходит все границы! По-моему, вы просто неправильно его поняли! Почему он должен угрожать вам? Когда вы с ним встречались? Где произошел этот разговор?

– Он состоялся, – ответил кузен, – в одной таверне, известной под названием «Криббз парлор», в тот самый день, когда Перри отправился на дуэль с Фарнаби. Я застал его светлость оживленно беседующим о чем-то с тем самым Фарнаби.

– С Фарнаби! Святой Боже! Что вы имеете в виду?

Мистер Тавернер прошелся по комнате.

– Не знаю. Хотя очень хотел бы знать. Я не намеревался рассказывать вам об этом, но в последнее время мне кажется, его светлость добился некоторого прогресса в ваших с ним отношениях. Мне ненавистна роль доносчика, однако я полагаю, вы должны быть настороже. Не знаю, что связывает Уорта и Фарнаби, и могу лишь предполагать. Но, признаюсь, для меня стало шоком увидеть их оживленно беседующими. Я никого и ни в чем не обвиняю, а всего лишь рассказываю вам о том, что видел. Граф, заметив меня, пересек комнату и подошел ко мне. Я не стану пересказывать то, о чем мы говорили, однако этого разговора оказалось достаточно, чтобы я уверился: Уорт считает меня препятствием для осуществления тех планов, которые вынашивает, в чем бы таковые ни заключались. Меня недвусмысленно попросили не соваться в ваши дела. Я предоставляю вам самой решать, можно ли меня запугать подобными угрозами.

Несколько мгновений девушка молчала, нахмурившись и обдумывая услышанное. Ей оставалось лишь предположить, что здесь замешана ревность, причем, скорее всего, с обеих сторон. Наконец она рассудительно заявила:

– Все это действительно очень странно, однако я уверена: вы ошибаетесь, по крайней мере, отчасти. Лорд Уорт, будучи опекуном Перри, мог решить, что его долг – разобраться во всех подробностях этой неудавшейся дуэли.

Мистер Тавернер пристально взглянул на нее.

– Быть может, и так, но я не стану скрывать от вас, Джудит: этот человек мне не нравится, я не могу ему доверять. – Она сделала нетерпеливый жест, словно приказывая ему умолкнуть. – Вы не хотите меня слушать. Возможно, мне и впрямь лучше промолчать, возможно, я действительно ошибаюсь. Но умоляю вас быть осторожной в том, насколько вы вверяете ему свою судьбу.

Джудит в ответ одарила его строгим взглядом, словно не понимая, что он имел в виду.

– Лорд Уорт просил меня довериться ему, – медленно проговорила она.

– Говорить можно одно, а делать – совсем другое. Я не прошу вас верить мне. Не верьте мне, если вам так угодно, но я все равно буду делать все возможное, дабы быть вам полезным.

Его откровенная, свойственная настоящим мужчинам манера изъясняться тронула девушку, и она протянула ему руку.

– Конечно, я доверяю вам, кузен, – сказала она, – хотя и думаю, что вы ошибаетесь.

Он поцеловал ей руку, более не сказал ничего и вскоре ушел, оставив ее теряться в догадках, вспоминая случаи из прошлого, слова и диалоги, чтобы попытаться понять, что же происходит на самом деле. В последнее время ей стало казаться, будто Уорт также способен пополнить ряды претендентов на ее руку, но ни один мужчина не сможет силой принудить ее к замужеству, поэтому она не видела причин бояться его. А вот кузен, по ее мнению, питал к ней глубокую привязанность, посему следовало сделать скидку на естественную ревность влюбленного мужчины. Оба они никогда не смогут относиться друг к другу без предубеждения – это было очевидно с самого начала. Пожалуй, с равной легкостью они прониклись и взаимным недоверием. Джудит, в конце концов, постаралась выбросить такие мысли из головы, но беспокойство оставалось.

Через несколько дней должно было наступить Рождество; двадцать третьего декабря Тавернерам, в сопровождении миссис Скаттергуд и мисс Фэйрфорд, предстояло отправиться в Гэмпшир, в Уорт, и каждая минута, оставшаяся до отъезда, у мисс Тавернер была заполнена написанием коротких записок с выражениями благодарности за град подарков, которыми ее осыпали. Ей присылали самые элегантные безделушки. Она пришла в отчаяние и даже вознамерилась было вернуть их все дарителям, но дуэнья, осмотревшая их на предмет строжайшего соответствия правилам приличия, убедила ее не делать этого, провозгласив: все они являются уникальными, свидетельствуют об утонченном вкусе, и потому от них решительно невозможно отказаться!

А вот Перегрин жаловался, что, по сравнению с целыми коллекциями табакерок для нюхательного табака, футлярчиков, фарфоровых статуэток и вееров, прибывших в адрес сестры, знаки внимания, доставшиеся ему самому, являли собой жалкое зрелище. Несколько носовых платков, подрубленных для него леди Фэйрфорд, связка серых куропаток из Сассекса, куда на целый месяц удалился мистер Фитцджон, фермуар с нарисованным на эмали глазом Гарриет, небольшой кувшинчик с нюхательным табаком без прилагавшейся в таких случаях визитной карточки отправителя, а также брелок для часов от кузена составили все его богатство. Впрочем, фермуар привел его в восторг, да и остальными презентами юноша остался вполне удовлетворен: носовые платки пригодятся всегда, куропаток можно зажарить на обед, цепочка для часов отправилась в его и так немалую коллекцию безделушек, а нюхательная смесь, без сомнения, оказалась потрясающей. Подобно большинству молодых джентльменов, Перегрин и шагу не мог ступить без табакерки, вдыхая табак в огромных количествах, причем без разбору и не испытывая к нему особой любви. Коричневый низший сорт ничем не отличался для него от элитной испанской смеси, разницу между ними он если и замечал, то с величайшим трудом. Что же до этого элегантного, глазурованного сосуда, полученного им в подарок, – он чрезвычайно понравился Перегрину, и юноша жалел лишь о том, что не знает имени неизвестного дарителя. Длительные поиски в груде открыток, записочек и оберток серебряной бумаги, окружавшей его сестру, не помогли ему обнаружить искомую визитную карточку; Перегрину пришлось удовлетвориться тем, что она, очевидно, потерялась.

Джудит взяла понюшку присланной ему смеси и недовольно скривилась.

– Мой дорогой Перегрин, от нее буквально разит «Розовым Отто»! Она отвратительна!

– Ха, какой вздор! Ты слишком много о себе думаешь! С тех пор, как повадилась нюхать табак, ты решила, что знаешь о нем все на свете.

– Я знаю, что такую смесь никогда не стали бы употреблять ни лорд Петершем, ни Уорт, – парировала она. – Она чем-то похожа на сорт, приготовленный Уортом для регента, только ароматизирована куда сильнее. Умоляю тебя, не вздумай ему предлагать ее! Интересно, кто прислал ее тебе? Какая незадача, что ты потерял визитную карточку!

– Я уверен, карточки не было вовсе. Скорее всего, ее просто забыли приложить. А тому, что тебе не по нраву смесь, я только рад, ведь теперь тебе не придет в голову наполнить свою табакерку из моего кувшинчика.

– Нет, какая наглость! Надеюсь, никто не посмеет заподозрить меня в том, что я нюхаю ароматизированную смесь, – огрызнулась Джудит.

Наконец наступил день, когда они должны были отправиться в путь. Сундуки и коробки были надежно привязаны на задке кареты: миссис Скаттергуд предрекала скорую метель. Перегрин сел на своего коня, на Арлингтон-стрит они подобрали мисс Фэйрфорд, и честная компания отправилась в дорогу не позже чем через час после назначенного времени.

Метель, способная замести дороги и сделать их непроезжими, так и не началась. Погода, хотя и зимняя, оказалась все же не настолько холодной, чтобы превратить путешествие в мучение, и, совершив всего одну остановку в пути, они в четыре часа пополудни прибыли в Уорт, где их радостно приветствовал жаркий огонь в камине, горячий суп и теплая дружная компания.

Уже смеркалось, когда они подъехали к кованым чугунным воротам поместья Уорт, посему не смогли во всех подробностях рассмотреть ни парка, ни внешнего вида особняка, зато его внутреннее убранство поразило мисс Тавернер удачным сочетанием элегантной роскоши, строгости, а также изящной мебели. Оно было именно таким, каким должно быть убранство резиденции настоящего джентльмена: все вокруг говорило о безупречном вкусе его владельца. Джудит осталась довольна увиденным и пообещала себе, что при первом же удобном случае отправится исследовать более древнюю часть особняка, возраст которого, насколько она знала, насчитывал уже две сотни лет.

Их приветствовала леди Альбиния. Она оказалась близорукой хрупкой женщиной, невзрачной на вид, отличавшейся полным пренебрежением к последним веяниям моды. Шотландская шаль с набивным рисунком, в которую она куталась для защиты от сквозняков, то и дело соскальзывала с ее плеч, цепляясь за выступы мебели. Когда это случалось, она незамедлительно призывала на помощь того из джентльменов, кто оказывался поблизости, приказывая ему распутать ее надоедливую бахрому. Она казалась совершенно неспособной помочь самой себе и, уронив веер либо носовой платочек, что случалось довольно часто, просто ждала, пока кто-нибудь не поднимет их и не вручит ей назад, обрывая себя на полуслове и после этого вновь возобновляя разговор. Она имела привычку озвучивать свои мысли вслух, что повергало в смятение тех, кто не был с ней в близком знакомстве, но на что ни малейшего внимания не обращали те, кто хорошо знал ее. Она любезно приветствовала Тавернеров и, подведя дам к огню, пригласив их присаживаться, дабы согреть озябшие руки, окинула Джудит с ног до головы одобрительным взором, после чего разразилась довольно-таки неуместным замечанием:

– Какая неподходящая погода для поездок! Хотя снега нет, а дороги нынче настолько хороши, что те, кому не сидится дома, не рискуют застрять. Восемьдесят тысяч фунтов, да еще и настоящая красавица в придачу! Уорту неслыханно повезло, если только у него достанет ума сообразить это.

Мисс Тавернер, которую миссис Скаттергуд заранее предупредила о том, чего следует ожидать, притворилась, будто ничего не слышала, но предательский румянец тем не менее окрасил ее щеки. А вот миссис Скаттергуд сурово поинтересовалась:

– Альбиния, где Джулиан?

Выяснилось, что джентльмены отправились на охоту и до сих пор еще не вернулись. Путешественников проводили наверх, в их комнаты, оставив приходить в себя после тягот пути перед тем, как переодеться к обеду.

Вскоре джентльмены вернулись из охотничьей экспедиции. В числе остальных гостей оказались лорды Петершем и Олванли, мистер Бруммель и мистер Форрест – немногословный супруг леди Альбинии, а также миссис и мисс Марли – близкие подруги мисс Тавернер. Все были хорошо знакомы друг с другом, что, по меткому выражению миссис Скаттергуд, не могло не радовать. Лорд Олванли, если не считать пагубной привычки гасить ночную свечу о подушку, всегда был желанным гостем; лорд Петершем, самый утонченный джентльмен на всем белом свете, проявлял любезность и дружелюбие; граф оказался внимательным и невозмутимым хозяином; мистер Бруммель пребывал в общительном расположении духа. Так что в одном из салонов состоялся приятный вечер, проведенный за картами, чаепитием и дружеской беседой у камина. И лишь вид брата, пристававшего к лорду Петершему с просьбой попробовать и оценить его новую нюхательную смесь, историю обретения которой он поведал окружающим несколькими минутами ранее, омрачил ничем в остальном незамутненное удовольствие Джудит. Лорд Петершем оказался достаточно любезен, чтобы угоститься крохотной понюшкой, после чего не моргнув глазом заявил, что не усомнился в ее превосходном качестве. Лорд Уорт оказался куда менее вежливым и поднес к глазам лорнет, когда Перегрин предложил отведать своей смеси и ему, но, услышав, что она ароматизирована, лишь небрежно отмахнулся:

– Нет, благодарю вас, Перегрин. Я охотно поверю вам на слово. Надеюсь, вы не воспользовались ею, мисс Тавернер?

– Нет, что вы, я предпочитаю свой собственный сорт, – заверила его Джудит. – Когда мне надобен приятный запах, я обращаюсь за ним не в свою табакерку, а к мистеру Бруммелю, который обещал сделать для меня твердые духи.

– Твердые духи мистера Бруммеля, любовь моя! – воскликнула миссис Скаттергуд. – Вы хотите, чтобы мы все преисполнились зависти? Разве вам неизвестно, что присутствующие здесь леди жаждут обзавестись ими?

Но Красавчик лишь покачал головой.

– Это верно, однако вы же знаете, я не могу раздавать их направо и налево, мадам. От этого они станут обыденными. Вот, например, регент умирает от желания заполучить подобную палочку, но иногда следует проявить твердость.

– Джордж простудился, чем и объясняется его брюзгливость и несговорчивость, – пояснил Олванли. – Как вы умудрились подцепить простуду в столь мягком климате, друг мой?

– Как, разве вы не знаете, сегодня, по пути из города, я вышел из своего экипажа, чтобы размять ноги, и невежа-хозяин пригласил меня в комнату, где находился какой-то незнакомец в сырой одежде! – мгновенно отозвался Бруммель.

На следующий день Перегрин, кажется, подхватил ту же самую простуду, что и Красавчик. Он жаловался на боль в горле и покашливал, но полагал, что небольшая прогулка (которую ему пообещали) не повредит. Джудит усомнилась в том, будто сырой декабрьский день способен оказать целебное действие, но вряд ли можно было ожидать от Перегрина, что он останется дома из-за какой-то простуды. В итоге юноша отправился с Петершемом, Олванли и мистером Форрестом настрелять дичи в нескольких милях от поместья Уорт.

А мистер Бруммель не показывался на людях до самого полудня. Туалет его обыкновенно занимал несколько часов; было известно, что он мог подолгу приводить себя в порядок, после чего, правда, выйдя из спальни, не обращал решительно никакого внимания на то, как он выглядит. В отличие от большинства денди, он не бросал на себя тревожные взгляды в зеркало, дабы поправить шейный платок или разгладить лацканы сюртука. Выходя из комнаты, он сознавал, что являет собой законченное произведение искусства, безупречное в каждой мелочи, начиная от свежего белья до великолепно начищенных штиблет.

Миссис Марли тоже оставалась у себя до обеда, а вот три молодые девушки встали с утра пораньше и под руководством эконома принялись исследовать старинный особняк, после чего отправились бродить по парку, пока их не пригласили отведать запеченных устриц, холодной ветчины и фруктов в одной из столовых.

Возвращения благородных охотников ожидали к трем часам пополудни, посему не было ничего удивительного в том, что мисс Фэйрфорд, зардевшись, отклонила предложение прокатиться в коляске после легкого обеда. С предложением к ней обратился граф, она ответила на него негодующим взглядом и, запинаясь, пролепетала нечто несообразное. Мисс Фэйрфорд явно не знала, что сказать, опасаясь, с одной стороны, обидеть хозяина, а, с другой, – пропустить возвращение Перегрина. Ее замешательство, похоже, привело графа в легкое изумление, но он воздержался от язвительных комментариев, чего так опасалась Джудит, и ограничился тем, что произнес с едва уловимой насмешкой в голосе:

– Полагаю, вы намерены написать письмо своей маме.

– О да! – с благодарностью откликнулась мисс Фэйрфорд. – Непременно!

Его светлость обернулся к Джудит.

– Не желает ли мисс Тавернер прокатиться со мной?

Она с радостью согласилась. Когда же они вместе выходили из комнаты, граф, оглянувшись, с намеком на улыбку обронил:

– Передайте свое письмо мне, когда напишете его, мисс Фэйрфорд, и я франкирую его для вас.

Они катались целый час, наслаждаясь сельской природой; у мисс Тавернер зарумянились щеки, и к ней вернулось приподнятое настроение. Граф пребывал в оживленном расположении духа, проявив себя приятным собеседником. Развлекая ее легкими разговорами, он научил Джудит, как ослаблять вожжи, а потом одним движением вновь подбирать их.

Вернулись они весьма довольные друг другом и обнаружили в одной из гостиной леди Альбинию, миссис Марли и мистера Бруммеля вместе с еще одной леди и двумя джентльменами, живущими по соседству и заглянувшими к Уорту с визитом.

При виде графа и его воспитанницы троицу визитеров охватило неожиданное оживление. Последовал обмен комплиментами, и леди без затей и особых церемоний тут же представила своего сына мисс Тавернер. Старший из двух джентльменов, разговаривавший с мистером Бруммелем, не проявил особого интереса к наследнице и вскоре возобновил с Красавчиком прерванную беседу. Тот сидел с видом страдальческой покорности судьбе, причину которой объяснила леди Альбиния. Проделав необходимые представления, она, повернувшись к графу, сказала:

– Нас навестили Фокс-Мэтьюзы, мой дорогой Уорт. Как это любезно с их стороны! Они провели с нами уже более получаса. По-моему, они никогда не уедут.

Мистер Фокс-Мэтьюз с важным, самодовольным видом рассуждал о красотах гэмпширского пейзажа. Он полагал его несравненным, сказал, что соперничать с ним мог разве что Озерный край. Вскоре выяснилось: побывав там летом, теперь он буквально горел желанием описывать прелести озер всем и каждому, убеждая тех, кто еще не имел счастья совершить столь дальнее путешествие, что они многое пропустили.

– А вы бывали на озерах, мистер Бруммель? Если нет, то должны побывать там непременно, – сказал мистер Фокс-Мэтьюз.

Мистер Бруммель, приподняв бровь, окинул его тем выразительным взглядом, которым всегда осаждал претенциозных собеседников.

– Да, сэр, мне доводилось бывать на озерах, – сказал он.

– Ага! В таком случае… Какое же из них вызвало ваше наибольшее восхищение, сэр?

Мистер Бруммель набрал полную грудь воздуха.

– Я отвечу, вам, сэр, через несколько минут, с вашего позволения.

После чего, обернувшись к лакею, вошедшему в гостиную, дабы развести огонь в камине, он негромко попросил прислать к нему его камердинера. Мистер Фокс-Мэтьюз недоуменно воззрился на Бруммеля, но Красавчик остался совершенно невозмутимым, храня задумчивое молчание до тех пор, пока на пороге не появился аккуратный мужчина в черном сюртуке. Тот взволнованно подошел к мистеру Бруммелю и поклонился.

– Робинсон, – обратился к нему Красавчик, – которым из озер я восхищаюсь более прочих?

– Уиндермерским, сэр, – уважительно отозвался камердинер.

– Значит, Уиндермерским, не так ли? Благодарю вас, Робинсон. Да, более всего мне понравилось Уиндермерское озеро, – провозгласил он, вежливо возвращаясь к прерванному разговору с мистером Фокс-Мэтьюзом.

Миссис Фокс-Мэтьюз, раздуваясь от негодования, поднялась и заявила, что им пора.

Кашель Перегрина, ранее замеченный сестрой, явно не улучшился после целого утра, проведенного на свежем воздухе. Он по-прежнему беспокоил юношу, становясь все хуже с каждым последующим днем. Горло у него слегка воспалилось и, хотя он так же наотрез отказывался показаться врачу или признать, что чувствует себя неважно, было очевидно: его здоровье оставляет желать лучшего. Он испытывал слабость, веки его набрякли, что обеспокоило сестру, но юноша упорно приписывал собственное недомогание легкой простуде, высказывая предположение, что воздух Уорта оказался для него вредным.

– Воздух Уорта, – повторила Джудит. – Воздух… – Она оборвала себя на полуслове. – О чем я только думаю? Меня следует отшлепать за такие нелепые мысли! Невозможно! Нет, это решительно невозможно!

– Итак, о чем же ты подумала? – зевнув, осведомился Перегрин. – Что представляется тебе невозможным? И почему ты так странно смотришь на меня?

Джудит опустилась на колени рядом с его креслом и схватила его за руки.

– Перри, как ты себя чувствуешь? – встревоженно спросила она. – Ты уверен, что это всего лишь простуда?

– Ну, а что еще это может быть? Что могло прийти тебе в голову?

– Не знаю, боюсь даже предположить. Перри, когда тот человек затеял с тобой ссору – я говорю о Фарнаби, – разве ты не удивился? Не показалось ли тебе неразумным его поведение?

– Какое это имеет отношение к моей простуде? – поинтересовался Перегрин, глядя на сестру широко раскрытыми от удивления глазами. – Да, пожалуй, меня это несколько удивило, но если Фарнаби был пьян, то, сама понимаешь…

– А был ли он пьян? Ты ничего не говорил мне об этом.

– Проклятье, откуда мне знать? Я так не думаю, но он вполне мог быть не в себе.

Она продолжала крепко держать брата за руки, встревоженно глядя ему в лицо.

– В тебя стреляли в тот день, когда ты проезжал через Финчли-Коммон, и ты наверняка мог погибнуть от пули, если бы не Хинксон. Вот уже дважды твоей жизни грозила опасность! А теперь ты болен какой-то загадочной болезнью, потому что это не простуда, Перри, и ты сам об этом знаешь. У тебя сухой кашель, который лишь усиливается, а сейчас еще и горло начало болеть!

Он недоуменно уставился на нее, резко выпрямился в кресле, а потом разразился хриплым смехом, перешедшим в надрывный кашель.

– Господи, Джу, ты уморишь меня до смерти! Ты хочешь сказать, меня отравили? Да кому, ради всего святого, может понадобиться убрать меня с дороги? Нет, ну надо же такое придумать!

– Да, да, все это ерунда, и не может быть ничем иным! – воскликнула она. – Я постоянно уверяю себя в этом, но убедить не могу. Перри, ты никогда не думал о том, что если с тобой что-нибудь случится, то большая часть твоего состояния перейдет ко мне?

Ее слова вызвали у него очередной приступ смеха.

– Как! Значит, это ты пытаешься разделаться со мной? – спросил он.

– Будь серьезен, Перри, умоляю тебя!

– Проклятье, да разве это возможно? В жизни не слыхал ничего более нелепого. Вот что бывает, когда читаешь слишком много романов миссис Радклифф![89] Славная шутка, честное слово!

– И в чем же она заключается, эта славная шутка? Могу я присоединиться к вашему веселью?

Джудит быстро обернулась. В комнату вошел граф и теперь стоял подле стола, пристально глядя на них. По его лицу было невозможно понять, что именно из их разговора он слышал, но девушка, густо покраснев, вскочила на ноги и смущенно отвернулась.

– О, это лучшая шутка, которую я услышал за последние десять лет! – заявил Перегрин. – Джудит полагает, что меня хотят отравить!

– Вот как! – сказал граф, бросив быстрый взгляд в сторону девушки. – Могу я узнать, кого именно мисс Тавернер подозревает в намерении отравить вас?

Она окинула брата укоризненным, сердитым взглядом и направилась мимо графа к двери.

– Перегрин шутит. Я же полагаю, он принял нечто такое, что не пошло ему на пользу, только и всего.

Джудит вышла из комнаты, а граф задумчиво уставился ей вслед. Спустя несколько мгновений он повернулся к Перегрину и, кладя на стол серебряную табакерку, произнес:

– Думаю, это ваша. Ее нашли в Голубой гостиной.

– О, благодарю вас! Да, она моя, – сказал Перегрин, взял табакерку в руки и машинально откинул крышечку. – Однако же не припоминаю, чтобы внутри было так много нюхательной смеси; помнится, оставалось не более половины. А знаете, Петершему она понравилась. Вы сами слышали, как он признался в этом. Мне бы хотелось, чтобы вы попробовали ее!

– Очень хорошо, – согласился граф, затем сунул большой и указательный пальцы в табакерку.

Удовлетворившись этим, Перегрин тоже взял щепотку табаку и небрежно втянул его носом.

– А мне она нравится так же, как и всегда, – заявил юноша. – Не понимаю, против чего здесь можно возражать.

Граф, поначалу уставившийся на Перегрина, опустил глаза.

– Похвалы Петершема должно быть достаточно, чтобы вы остались довольны, – сказал он. – Я не знаю лучшего судьи.

– А Джудит уверяет, что ни один настоящий джентльмен не станет пользоваться этим сортом, – пожаловался Перегрин. – Если и вы думаете так же, то мне, пожалуй, лучше выбросить его, поскольку Петершем мог лишь проявить вежливость.

– Мисс Тавернер предубеждена против ароматизированных смесей, – отозвался граф. – Так что можете смело пользоваться этим сортом.

– Что ж, в таком случае, я рад, – сказал Перегрин. – Знаете, а ведь у меня дома хранится целый ее кувшинчик, и мне будет жаль, если он пропадет зря.

– Естественно. Я надеюсь, вы храните его в теплом месте?

– О, в своей гардеробной! Вообще-то у меня мало нюхательных смесей, и потому нет отдельной комнаты для их хранения, как у вас. Я покупаю смесь по мере надобности и стараюсь держать ее под рукой, только и всего.

Граф отпустил какое-то ничего не значащее замечание и вскоре покинул комнату, отправившись на поиски Джудит. В конце концов он обнаружил ее в библиотеке, где она перебирала тома на полках. Девушка оглянулась, когда он вошел, слегка зарделась, но спокойно заметила:

– У вас превосходная библиотека: здесь, пожалуй, не меньше нескольких тысяч книг. Увы, мы в Беверли не можем похвастать подобным изобилием. Должно быть, это большое удовольствие – иметь столь богатую библиотеку.

– Моя библиотека чувствует себя польщенной, мисс Тавернер, – только и ответил он.

Джудит не могла не заметить серьезности его тона и выражения лица. Он выглядел суровым и даже неумолимым, в голосе чувствовалась ледяная сдержанность, разительно отличавшаяся от его открытой и непринужденной манеры поведения, к которой она уже начала привыкать. Поколебавшись, девушка развернулась к нему и с подкупающей откровенностью заявила:

– Боюсь, имело место недоразумение. Я дала недопустимую волю своим фантазиям, что вы, наверное, слышали и сами, давеча войдя в салон.

Он ответил не сразу, а когда заговорил, голос его прозвучал сухо и отчужденно.

– Думаю, мисс Тавернер, будет лучше, если вы не станете более никому говорить, будто полагаете, что недомогание Перегрина вызвано действием яда.

Она покраснела еще сильнее и потупилась.

– Я вела себя очень глупо. Не представляю, что на меня нашло, если мне в голову пришло столь абсурдное предположение! Но я очень беспокоюсь о Перри. Эта несостоявшаяся – слава богу! – дуэль произвела на меня столь сильное впечатление, что с тех пор я не нахожу себе места. Она представляется мне беспричинной и бессмысленной! Вы должны знать: на Перри еще и напали на обратном пути из Сент-Олбанса, когда он возвращался домой, уцелел он только чудом. Меня все время гложет страх, что ему грозит какая-то опасность. И недомогание стало последней каплей, переполнив чашу моих подозрений, поэтому я, не задумываясь о последствиях, выпалила первое пришедшее мне в голову. Я ошиблась, поступила крайне глупо и признаю это.

Граф подошел к ней.

– Вы беспокоитесь о Перегрине? Совершенно напрасно, уверяю вас.

– Я ничего не могу с собой поделать. Если бы я думала, что в моих подозрениях есть хоть капля правды, то наверняка бы сошла с ума от ужаса.

– В таком случае, – решительно провозгласил его светлость, – очень хорошо, что в них нет ни капли правды. Я не сомневаюсь – Перегрин скоро выздоровеет. Что же до его нелепой дуэли и нападения на Финчли-Коммон, то подобные вещи могут случиться с каждым. Настоятельно советую вам раз и навсегда выбросить подозрения из головы.

– Мой кузен относится к ним не столь легкомысленно, – негромко сказала Джудит.

И тут же заметила, как лицо графа ожесточилось.

– Вы обсуждали эти происшествия с мистером Бернардом Тавернером? – резко спросил он.

– Да, конечно. А почему я не должна была этого делать?

– Я мог бы назвать вам сразу несколько веских причин. Но буду чрезвычайно вам обязан, мисс Тавернер, если вы вспомните о том, что, какие бы отношения ни связывали вас с этим джентльменом, вашим опекуном остаюсь я, а не он.

– Я помню об этом.

– Прошу прощения, мисс Тавернер, однако вы забываете об этом всякий раз, когда удостаиваете его своим доверием, которого он решительно не заслуживает.

Она взглянула на графа, и он увидел, что в глазах девушки разгораются искорки гнева.

– Вам не кажется, что это мелко, лорд Уорт?

Язвительная усмешка скользнула по его губам.

– Понимаю. Вы полагаете, я ревную, не так ли? Моя славная девочка, ваши победы ударили вам в голову. Вы не единственная смазливая красотка, которую мне доводилось целовать!

Грудь ее бурно вздымалась.

– Вы невыносимы! – завила Джудит. – Я не сделала ничего, чтобы заслужить подобное оскорбление с вашей стороны.

– Если уж говорить об оскорблениях, – мрачно заметил граф, – то из этой схватки вам не выйти победительницей. Оскорбление, которое, по вашим словам, заключается в моем намеке, что я не являюсь очередным претендентом на вашу руку, вряд ли может сравниться с предположением, будто я способен на ревность к такому субъекту, как мистер Бернард Тавернер.

– Я счастлива сознавать, что вы не являетесь моим поклонником! – вспылила Джудит. – Не представляю себе ничего более отвратительного!

– Иногда мне кажется, – сдержанно заявил граф, – будь я склонен к экзальтированным преувеличениям, то мог бы сказать нечто подобное. И не надо бросать на меня гневные взгляды: такие штучки на меня не действуют. Дома вы можете давать волю своему раздражению, но во мне оно пробуждает лишь неодолимое желание хорошенько вас отшлепать. Именно это я и сделаю, мисс Тавернер, если когда-либо женюсь на вас.

Мисс Тавернер едва не поперхнулась от возмущения.

– Если вы когда-либо… О, если бы я была мужчиной!

– Более глупого замечания я от вас еще не слышал, – любезно сообщил Джудит его светлость. – Будь вы мужчиной, этот разговор попросту не состоялся бы.

Мисс Тавернер, не в силах подобрать слова для достойного ответа, резко развернулась на каблуках и принялась ходить по комнате, что куда яснее любых слов говорило о том возбуждении, в котором она пребывала.

Граф же небрежно привалился плечом к полке, скрестив руки на груди и наблюдая за ее перемещениями. Пока он смотрел на нее, гнев в его собственных глазах угас, плотно сжатые губы расслабились и на лице его проступило выражение веселого изумления. По прошествии нескольких минут он заговорил в свойственной ему невозмутимой манере:

– Не стоит метаться по комнате, мисс Тавернер. Вы, спору нет, выглядите великолепно, однако лишь напрасно тратите силы. Я готов извиниться за свои слова.

Девушка остановилась рядом со стулом и обеими руками вцепилась в его спинку.

– Ваше поведение, ваши манеры…

– Отвратительны, – подсказал он. – Хотя нет, прошу прощения, кажется, вы использовали словечко «невыносимы». Приношу вам свои извинения.

– Ваша манера отзываться о джентльмене, который приходится мне кузеном…

– Которого, с вашего позволения, мы не будем поминать всуе.

Она с такой силой вцепилась в спинку стула, что костяшки ее пальцев побелели.

– Ваша неделикатность, полнейшее пренебрежение моими чувствами, позволяющее вам с насмешкой напоминать мне о том недостойном случае, в результате которого я по-прежнему чувствую себя опозоренной…

Граф протянул вперед руку.

– Это действительно было дурно с моей стороны, – мягко проговорил он. – Простите меня!

Она растерянно умолкла и, недоуменно хмурясь, уставилась на него. Через несколько минут, уже куда более спокойным тоном, она заговорила вновь:

– Пожалуй, я и впрямь могу показаться тщеславной. Если вы так говорите, значит, так оно и есть на самом деле – вам виднее. Но могу уверить вас, лорд Уорт: те победы, как вы изволили выразиться, не заставили меня уверовать в то, будто любой джентльмен, с которым я знакома, включая и вас, только и мечтает, чтобы жениться на мне.

– Разумеется, нет, – согласился он.

Джудит неуверенно проговорила:

– Мне очень жаль, что я вышла из себя столь неподобающим леди образом, но вы должны согласиться: у меня были на то веские основания.

– Я даже готов согласиться с тем, что они были невыносимыми, – заявил его светлость. – Ну что, давайте пожмем друг другу руки?

Мисс Тавернер подошла к нему и неохотно вложила свою ладошку в его ладонь. Он наклонился и, к немалому ее удивлению, легонько прикоснулся к ней губами. Отпустив ее руку, произнес:

– Прежде чем мы забудем об этом разговоре, я должен сказать вам еще кое-что. Я хочу, чтобы вы не упоминали о своем подозрении в том, будто Перри пытались отравить, ни мистеру Тавернеру, ни кому-либо еще.

Она, вопросительно взглянув на него, нахмурилась, а граф продолжил:

– Пользы от этого не будет никакой, зато вред может оказаться весьма большим.

– Вред! Так вы полагаете… Возможно ли это, что я была права? – с тревогой быстро спросила она.

– Крайне маловероятно, – ответил он. – Но, поскольку это недомогание случилось с ним под моей крышей, я предпочел бы, чтобы меня не подозревали в желании избавиться от него.

– Я не стану рассказывать об этом, – взволнованно пообещала девушка. – Я не намерена распространять подобные слухи без веских доказательств.

Поклонившись, граф направился к двери. Но, прежде чем взяться за ручку, он обернулся и небрежно обронил:

– Кстати, мисс Тавернер, у вас еще сохранился договор аренды на ваш особняк? Помнится, я отдал его вам.

– Он лежит у меня дома, в ящике моего письменного стола, – ответила она. – Он вам нужен?

– Блекейдер пишет, что некоторые его пункты необходимо пересмотреть. Поэтому я хотел бы взглянуть на него. Если послать в город кого-либо из слуг, то не могла бы ваша экономка или кто-то еще передать его с ним для меня?

– Разумеется, – ответила Джудит. – Я могу послать за ним Хинксона, нового грума Перри.

– Благодарю вас. Без сомнения, так будет лучше всего, – сказал граф.

В следующее мгновение в коридоре раздались поспешные шаги и послышался чей-то звонкий и веселый голос:

– Он в библиотеке, не так ли? Я сам разыщу его: не трудитесь сопровождать меня, мадам! Я еще не забыл туда дорогу.

От удивления граф поднял брови.

– Вот неожиданность, – заметил он, распахнув дверь и протянув обе руки. – Чарльз! Какого дьявола?

У высокого симпатичного молодого человека, облаченного в форму гусара, правая рука была перевязана. Приятно улыбаясь, он стиснул ладонь графа левой рукой.

– Дорогой мой! Как поживаешь? Клянусь богом, я очень рад встретиться с тобой снова! Как видишь, благодаря вот этому мне предоставили отпуск! – И он кивнул на свою раненую руку.

– Как она? – поинтересовался Уорт. – Болит? Когда тебя выписали из госпиталя? Судя по тому, что я вижу, ты чувствуешь себя неплохо!

– Клянусь богом, все в порядке! Все в полном порядке! Но я прибыл домой, чтобы попытать счастья с наследницей. Где она? Что у нее, косоглазие? Она очень уродлива? Все они одинаковы!

Граф отступил на шаг.

– Предоставляю тебе судить самому, – сухо ответил он. – Мисс Тавернер, хотя он уже успел проявить себя не с самой лучшей стороны, прошу позволения представить вам моего брата, капитана Одли.

Досточтимый капитан Чарльз Одли опешил, во все глаза глядя на мисс Тавернер. На лице его забавным образом смешались смятение и восхищение. И, явно не веря своим глазам, он наконец воскликнул:

– Боже милосердный! Неужели это возможно? Сударыня, ваш покорный слуга! Что я могу сказать?

– Ты уже и так наговорил достаточно, – насмешливо заметил граф.

– Что верно, то верно! От этого никуда не денешься; мисс Тавернер, вы меня не слышали, вы даже не слушали!

– Напротив, я слышала вас совершенно ясно, – возразила Джудит, не в силах сдержать улыбку, и протянула ему руку. – Как поживаете? Мне очень жаль видеть вашу руку на перевязи. Надеюсь, рана не слишком серьезна?

– Что касается моей руки – нет, сударыня, я был ранен не на полуострове, – пылко вскричал он, принимая и целуя ее руку.

Она, не удержавшись, рассмеялась. В глазах капитана заблестели лукавые искорки, и он торжественно провозгласил:

– Позвольте сообщить вам, что за все время общения с наследницами я еще ни разу не встречал той, при воспоминании о которой мне не снились бы кошмары по ночам. Вы вернули мне веру в чудеса, мисс Тавернер!

– Если ты и дальше будешь продолжать в том же духе, мисс Тавернер потребует немедленно заложить свой экипаж, – заметил граф.

– Ничуть не бывало, – возразила Джудит. – Я счастлива тем, что при воспоминании обо мне капитану Одли не будут сниться кошмары по ночам. – Она направилась к двери. – Полагаю, вам о многом нужно поговорить. Я оставлю вас.

С этими словами она вышла из библиотеки. Капитан Одли закрыл за ней дверь и повернулся к графу.

– Джулиан, негодяй ты этакий! Прячешь от меня такое сокровище! Ты уже обручился с ней?

– Еще нет, – ответил граф. – Не успел.

– Право, ты спятил! – провозгласил капитан. – Только не говори мне, будто намерен упустить такое богатство! В подобном случае, я сам рискну попытать счастья.

– Ради бога. Ты не преуспеешь, зато, по крайней мере, у тебя не останется времени на прочие шалости.

– А, не будь таким самоуверенным! – ухмыльнулся капитан. – Ты в этих делах совершенно не разбираешься, мой мальчик.

– В таких делах я разбираюсь куда лучше тебя, – парировал граф. – Я – ее опекун.

– Ничего себе! – вскричал капитан Одли. – Должен ли я понимать тебя так, что ты заявишь протест против заключения брака?

– Ты понял меня совершенно правильно, – подтвердил Уорт.

Капитан уселся на краешек стола.

– Очень хорошо, тогда пусть будет Гретна-Грин! Дорогой мой, да ты сам влюблен в нее по уши! Мне что, уехать?

Уорт улыбнулся.

– С твоей бестактностью может сравниться лишь твое самомнение, Чарльз. Лучше расскажи, как у тебя дела?

– Всему свое время, – ответил капитан. – Сначала ты скажи мне, должен ли я держаться подальше от наследницы.

– Вовсе нет; с какой стати? Думаю, ты можешь оказаться мне полезен. У наследницы есть брат.

– Ее брат не интересует меня ни в малейшей степени, – заявил капитан.

– Очень может быть, зато он чрезвычайно интересует меня, – отозвался Уорт и окинул капитана задумчивым взором. – Думаю, Чарльз, – нет, я совершенно уверен в этом, – что ты подружишься с молодым Перегрином, если только он позволит тебе это сделать. К несчастью, меня он недолюбливает, так что его предубеждение может распространиться и на тебя.

– Увы, увы! А почему ты хочешь, чтобы я ему понравился?

– Потому что, – медленно ответил граф, – мне нужен кто-либо, пользующийся его расположением, кому мог бы доверять и я.

– Господи милосердный! Почему это? – с живостью осведомился капитан.

– Перегрин Тавернер, – ответил Уорт, медленно и отчетливо выговаривая слова, – чрезвычайно состоятельный молодой человек, и, если с ним что-либо случится, его сестра унаследует бо́льшую часть его состояния.

– Вот и прекрасно. Давай утопим его в озере, – жизнерадостно отозвался капитан. – Совершенно очевидно, от него следует избавиться.

– Кто-то уже предпринял такую попытку, – ровным голосом, напрочь лишенным каких-либо эмоций, отозвался граф. – На протяжении последних пяти дней он нюхает отравленную смесь.

Глава 15

Прибытие капитана Одли, вне всякого сомнения, стало счастливым обстоятельством, оживившим атмосферу неизбежных уныния и апатии, которые воцарились в поместье после состоявшегося в тот же день отъезда в Лондон мистера Бруммеля, лорда Петершема и обеих Марли. Тавернеры, мисс Фэйрфорд и лорд Олванли должны были остаться в Уорте еще на уикенд, и, хотя им были обещаны ассамблея в близлежащем городке, выезд на охоту, а также игра в карты, ими овладела скука и вялость, стряхнуть которые было нелегко. Однако появление капитана Одли заставило их забыть о сожалении, которое они испытывали после отъезда четырех первоначальных участников празднества. Его веселость оказалась заразительной, а манеры, несмотря на некоторую чудаковатость, выглядели настолько очаровательными, что обеспечивали ему непременный успех в любом обществе. К тому же тот факт, что он давеча вернулся с полуострова, сделал его персоной первой величины: дамы с замиранием сердца ловили каждое его слово, да и джентльмены, хотя и не столь явно, с большим интересом выслушивали сведения, которыми он щедро делился с ними, о положении дел в Испании. Единственным, в чем он не оправдал возлагавшихся на него надежд представительниц прекрасного пола, стал решительный отказ повествовать о блестящем подвиге, во время совершения которого он, по их глубокому убеждению, и получил свою рану. Капитан наотрез отказывался говорить об этом, уверяя, что рана не явилась следствием благородных поступков. И помимо краткого упоминания о том, что он заработал ее в сражении при Арройо-дель-Молинос, состоявшемся двадцать восьмого октября, после чего угодил в госпиталь (о чем леди Альбиния и миссис Скаттергуд уже знали), более ничего существенного им выяснить не удалось. Зато других запретных тем для него не существовало, поэтому вскоре все уже были уверены – капитана им послало само провидение. Он без стеснения ухаживал за мисс Тавернер, был добр к мисс Фэйрфорд, подшучивал над теткой и кузеном, втайне свозил Перегрина в одну сомнительную таверну в соседнем городке, чтобы посмотреть на петушиные бои, к тому же почти моментально заслужил репутацию милого и приятного во всех отношениях молодого человека. Впрочем, он и сам получал несомненное удовольствие от жизни: кадриль, которую танцевал с теткой, доставляла ему ничуть не меньше радости и веселья, чем партия в вист по фунту за очко, а местная ассамблея забавляла его так же, как «Олмакс».

– Капитан Одли, Господь благословил вас легким нравом, – с улыбкой сказала мисс Тавернер. – Любым делом вы занимаетесь с удовольствием, заражая окружающих своим жизнелюбием и весельем.

– Подобное общество способно доставить наслаждение даже отъявленному домоседу и ворчуну! – пылко воскликнул он.

– А вы льстец.

– Подобная мысль способна прийти в голову только такой скромнице, как вы.

– Я умолкаю. Или вы полагаете это обращение вполне приемлемым со знакомыми наследницами?

– Мисс Тавернер, взываю к вашему чувству справедливости! Разве так можно? Смилуйтесь и проявите сострадание!

– Мне было трудно удержаться, – лукаво ответила она.

– И что же я должен делать? Как мне убедить вас в искренности своих намерений?

– У вас ничего не получится: вы уже выдали себя с головой.

– Я не отступлюсь, предупреждаю вас, и предприму обходной маневр. Мне остается лишь целиком и полностью положиться на своего брата. Если он хоть немного любит меня, то должен помочь мне убедить вас в моей незаинтересованности.

– Господи помилуй, и как же он это сделает, хотела бы я знать?!

– Очень просто! Ему достаточно всего лишь продать ваши трехпроцентные облигации и проиграть все ваше состояние на бирже. И тогда я с чистой совестью смогу предложить вам руку и сердце.

– Звучит не слишком заманчиво. Пожалуй, я все-таки предпочту сохранить свое состояние, благодарю покорно.

– Мисс Тавернер, вы виновны в невероятной жестокости к человеку, раненному на службе Отечеству!

– Разумеется, это не очень хорошо. Как я могу искупить свою вину?

– Вы должны прокатить меня в коляске Уорта, – не раздумывая, ответил капитан.

– Я бы с радостью, но вот лорд Уорт может отнестись к этому несколько по-другому.

– Вздор! Его клячи должны быть польщены, что вы будете управлять ими.

– Мне бы, конечно, хотелось, чтобы он думал именно так, но, полагаю, мы поступим умнее, заручившись его позволением.

– На вас не упадет и тени подозрения, – пообещал капитан. – Вы же не станете возражать, если я прикажу заложить коляску?

Она заколебалась.

– В общем-то, однажды я уже управляла ею. Полагаю, не будет ничего плохого в том, что вы прикажете заложить ее. В конце концов, в собственном доме вы вольны поступать так, как вам заблагорассудится.

Капитан заулыбался.

– У нас еще будет возможность услышать, что думает по этому поводу мой брат. Его серые в яблоках лошадки застоялись в конюшне. Вы сумеете с ними справиться?

– Сумею, но у меня такое чувство, что делать этого не стоит. А его… его гнедые тоже в конюшне?

– Мисс Тавернер, – торжественным тоном изрек капитан Одли, – лучшего брата, чем Джулиан, и пожелать нельзя, и вообще он славный малый, но его прямой левой просто сокрушителен! Признаюсь вам откровенно – я даже не отважусь на это!

– Не совсем понимаю, что такое «прямой левой», но вы совершенно правы. Мы не должны брать его гнедых. А вот против того, что мы выгуляем его серых в яблоках, он, думаю, возражать не станет.

– В любом случае, он ничего не узнает, поскольку уехал в Лонгхэмптон. Так что, как говорится, en avant![90]

Упряжку серых в яблоках лошадей, которую вскоре неохотно подвел к крыльцу особняка грум, не выводили вот уже несколько дней, и поэтому благородные животные были свежими. Капитан Одли, окинув их взглядом знатока, заявил:

– Знаете, нам, пожалуй, лучше взять с собой Джонсона. Мисс Тавернер, вы всерьез полагаете, будто справитесь с ними, или давайте отправим их обратно и возьмем кабриолет?

– Кабриолет! Ни за что! Я уже управляла этой упряжкой и знаю: они прекрасно слушаются узды. Я постараюсь доставить вас обратно в целости и сохранности. Грума мы не берем.

– Да будет так! – бесшабашно заявил капитан. – В конце концов, одна здоровая рука у меня есть.

Впрочем, она ему не понадобилась. Мисс Тавернер в самом скором времени продемонстрировала все свое искусство, поэтому капитан, который еще никогда с ней не ездил и поначалу держался настороже, готовясь в любой момент перехватить у нее вожжи, вскоре расслабился и даже отпустил девушке комплимент, заявив, что она управляется с лошадьми не хуже самой Летти Лейд. Он говорил ей, куда править, стараясь держаться подальше от дороги на Лонгхэмптон, и надо же такому случиться, что на обратном пути в поместье они лицом к лицу столкнулись с графом.

Его светлость остановился на обочине, дабы обменяться несколькими словами с одним из своих фермеров-арендаторов, свесившись с седла своей гнедой кобылы. Джудит, первой заметив его на расстоянии около ста ярдов, испуганно охнула и воскликнула:

– Что же делать? Это ваш брат!

Капитан Одли с насмешливым любопытством взглянул на нее.

– Подумать только! Кажется, вы хотите повернуть и умчаться куда глаза глядят!

– Вздор! – заявила в ответ мисс Тавернер, выпрямляясь на облучке. – В конце концов, вся вина лежит на вас.

– Но у меня только одна рука. Мне требуется ваша помощь и защита.

– Не говорите глупостей! Десять к одному – он не станет устраивать сцену.

– Мне бы ваш оптимизм. Давайте лучше отвернемся и будем надеяться, что он нас не узнает.

– Чтобы мужчина да не узнал собственных лошадей! – презрительно заявила мисс Тавернер. – А, вы смеетесь надо мной! Ваше поведение отвратительно!

Заслышав стук копыт, граф поднял голову и небрежно взглянул в их сторону. Он как раз собирался справиться о здоровье семьи арендатора, но разом оборвал себя на полуслове. Фермер, проследив за его взглядом, удивленно воскликнул:

– Это же серые в яблоках лошадки вашей светлости, или я очень сильно ошибаюсь!

– Вы не ошибаетесь, – мрачно подтвердил граф и развернул свою кобылу поперек дороги.

Мисс Тавернер, наблюдая за его маневрами, сказала:

– Ну вот, видите! Теперь нам придется остановиться.

– Не вижу в том необходимости. Отпустите вожжи, задавите его, и дело с концом.

Мисс Тавернер метнула на капитана взгляд, исполненный жгучего презрения, и натянула вожжи, останавливая лошадей. Еще через минуту коляска замерла рядом с графом, и мисс Тавернер взглянула на него своими ярко-синими глазами, в которых вызов смешался с мольбой о прощении.

– Я везу вашего брата на прогулку, лорд Уорт, – сказала она.

– Вижу, – ответил граф. – Очень любезно с вашей стороны остановиться, дабы поприветствовать меня, но я не смею вас задерживать.

Мисс Тавернер с сомнением воззрилась на него.

– Пожалуй, вы удивлены, но…

– Ничуть, – прервал ее граф. – Единственное, чему я удивляюсь, так это тому, что вы не взяли моих гнедых.

– Я бы с радостью, – огорченно призналась мисс Тавернер, – но капитан Одли заявил, что не отважится на это, да я и сама знаю, что не могу так поступить без вашего позволения. Если мы заслужили ваше неудовольствие, я приношу извинения. Капитан Одли, вы ведете себя отвратительно, сидя рядом и смеясь, при этом не сказав ни слова в мою защиту!

– Уверяю вас, брат и слушать не стал бы мои объяснения с подобной снисходительностью, – заявил капитан, в глазах которого плясали смешинки.

Мисс Тавернер вновь переключила внимание на графа.

– Я надеюсь, вы не слишком рассердились, сэр?

– Дорогая моя мисс Тавернер, я вообще не сержусь на вас, за исключением одной вещи. Мои лошади в полном вашем распоряжении, но почему рядом с вами нет никого, кроме этого однорукого оболтуса? Если с вами что-нибудь случится, что отнюдь не исключено, он не сможет прийти вам на помощь.

– О, если это все, – парировала Джудит, – то вы должны знать: я привыкла ездить одна. Мой отец ничуть не возражал против этого.

– Ваш отец, – возразил граф, – никогда не видел вас управляющей одной из моих упряжек.

– Совершенно верно, – согласилась Джудит. – Но что же теперь делать? Вы сами поведете лошадей в поводу, или же капитан Одли сойдет на землю и поведет в поводу вашу кобылу?

– Капитан Одли просит позволения сообщить мисс Тавернер, что он скорее умрет, нежели согласится на это!

– Поезжайте дальше… Клоринда! – распорядился граф, и по губам его скользнула легкая улыбка.

Она поклонилась, упряжка сорвалась с места и легкой рысью помчалась по дороге. Граф долго смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду, после чего перевел взгляд на своего арендатора. Дела задержали его ненадолго, обратно он поехал прямо через поля и вернулся в поместье как раз в тот момент, когда мисс Тавернер поднималась по лестнице, чтобы сменить свой наряд для верховой езды на муслиновое платье. Оглянувшись на него, она лукаво поинтересовалась:

– Мне даровано прощение, лорд Уорт? Или вы внесли меня в свой черный список?

Подойдя к лестнице, он поднялся наверх и медленно зашагал рядом с ней по галерее. – Вы будете разочарованы, если я скажу, что вам не удалось разозлить меня, мисс Тавернер.

– Однако! У вас очень странные представления о моем характере. Очевидно, вы полагаете меня ужасающе злонравной.

– Я думаю, вы… – Он умолк, но через несколько мгновений продолжил, хотя и более сдержанно: – Думаю, вы получаете наслаждение от пикировки со мной.

– По вашим словам, у меня отвратительный нрав. Но я решительно протестую. Во всех наших ссорах виновны вы и только вы.

– Позволю себе категорически с вами не согласиться: я вовсе не скандалист по натуре.

Джудит улыбнулась, но промолчала. Они подошли к двери ее спальни. Однако, прежде чем она успела отворить ее, граф заговорил снова.

– Вы твердо намерены, мисс Тавернер, вернуться в понедельник на Брук-стрит?

Она с удивлением взглянула на него.

– Намерена? Да, я собиралась поступить именно так. Но почему вы спрашиваете меня об этом?

– Я, разумеется, не осведомлен о ваших планах и встречах, однако хотел бы, чтобы вы с Перегрином продлили свой визит, естественно, если мое предложение не вызывает у вас категорического неприятия. – Прочтя по ее лицу, что она твердо вознамерилась ответить отказом, он с язвительной улыбкой добавил: – Вам не следует бояться: меня здесь не будет. У меня есть дела, для улаживания которых мне надобно на несколько недель отлучиться в центральные графства Англии.

– Но почему вы хотите, чтобы мы остались? – спросила Джудит.

– Полагаю, это будет полезно для здоровья Перегрина.

– Кажется, ему стало лучше, – сказала она. – И кашляет он теперь меньше.

– Несомненно. Но при этом я бы не советовал вам немедленно возвращаться в город. Воздух Уорта для него куда благотворнее воздуха «Вотьерза».

Она не могла с этим не согласиться, хотя по-прежнему колебалась. И вдруг он сказал:

– Сделайте мне такое одолжение, мисс Тавернер!

Она выразительно приподняла брови.

– Это приказ?

– Я приложил все усилия, чтобы мои слова ничуть не походили на таковой.

– В чем же заключается подлинная причина вашего желания, лорд Уорт?

– Поскольку я не смогу находиться в Лондоне, дабы помешать вам, мисс Тавернер, публично объявить о своей помолвке с братом короля, равно как и удержать Перегрина от совершения очередной глупости, в которой он подвергнет риску свое здоровье или состояние, то предпочел бы оставить вас в полном благополучии и безопасности под моей собственной крышей.

– Значит, вы действительно полагаете, будто жизни Перри угрожает опасность?! – воскликнула мисс Тавернер.

Граф пожал плечами.

– Я полагаю его безрассудным молодым человеком, который обязательно попадет в неприятности при первом же удобном случае.

Она несколько мгновений помолчала, а потом сказала:

– Очень хорошо. Если таково ваше желание, мы задержимся здесь еще ненадолго.

– Благодарю вас, это действительно мое желание. Полагаю, брат постарается сделать все, что в его силах, дабы скрасить ваше пребывание здесь. Я буду вам весьма признателен, если вы сумеете удержать его от чрезмерного переутомления.

В голове у нее зародилось смутное подозрение, и она холодно произнесла:

– Я не могу взять на себя подобное обязательство. Я не пользуюсь авторитетом у капитана Одли, как и влиянием на него.

Граф окинул ее долгим понимающим взглядом, и в его глазах появился циничный блеск, который уже сам по себе вызывал у нее стойкую неприязнь.

– Вы ошибаетесь, мисс Тавернер.

– Я вас не понимаю.

– Я не позволю вам выйти замуж за моего брата. Вы не подходите друг другу.

Мисс Тавернер стремительно скользнула в собственную спальню и с чрезмерной силой захлопнула за собой дверь.

Когда же она вновь встретилась с графом, теперь уже за обеденным столом, он, казалось, и не подозревал о том, что сказал нечто, вызвавшее у нее крайнее раздражение. Ее манеры дышали ледяной холодностью, но он не подал виду, будто заметил это, и спустя некоторое время девушка пришла к выводу: самым разумным в данном случае будет напустить на себя столь же беззаботный вид.

Леди Фэйрфорд, к которой отправили письмо с нарочным, с готовностью дала согласие на то, чтобы ее дочь еще на некоторое время задержалась в Уорте под неусыпным и благотворным присмотром миссис Скаттергуд. Присутствие мисс Фэйрфорд легко примирило Перегрина с переменами в планах, и граф со спокойной душой уехал из дому в понедельник, уверенный в том, что гостям до его возвращения будет вполне комфортно в компании друг друга.

Его уверенность оказалась не напрасной. Молодые люди имели в своем распоряжении верховых и упряжных лошадей, могли посещать ассамблеи в Лонгхэмптоне, в придачу наслаждаться собственным обществом, поэтому и впрямь жаловаться было не на что. Из капитана Одли получился очаровательный хозяин: прошло совсем немного времени, прежде чем Перегрин, как и сестра, полюбил его всей душой, искренне считая капитана образчиком джентльмена, которым и сам стремился стать. Три недели пролетели незаметно, и к тому времени, как компания наконец рассталась, все они пребывали в самых дружеских отношениях. Мисс Тавернер, разрешив капитану флиртовать с собой настолько вольно, насколько это дозволяли ее представления о правилах приличия, не влюбилась в него и на вопрос Перегрина, не хотела бы она выйти за него замуж, ответила решительным «нет»:

– Упаси господь, конечно нет, Перри! Что это взбрело тебе в голову?

– Мне показалось, будто он тебе очень нравится.

– Так оно и есть, и не мне одной.

– Джу, я не стану возражать, если ты решишь выйти за него замуж. Он – отличный малый.

Она улыбнулась.

– Разумеется. Но он вовсе не тот мужчина, которого я могла бы полюбить. В нем есть какое-то непостоянство, стремление чересчур уж угодить и понравиться, что не позволяет мне воспринимать его всерьез.

– А я уверен, что он влюблен в тебя.

– Да, как и во всех остальных смазливых красоток, – ответила мисс Тавернер.

Более они об этом не заговаривали. В самом конце января Тавернеры все-таки вернулись в Лондон, но только ради того, чтобы уже через неделю отправиться в Остерли-Парк. Даже Перегрин, вновь с головой окунувшийся в городские развлечения, счел приглашение леди Джерси слишком лестным, чтобы его можно было отклонить. Он не стал возражать и после расчетного дня в «Таттерсоллзе» решил: несколько дней в сельской местности ему совсем не повредят.

– Да, – сухо согласился его кузен. – Просто отлично, – проведя в городе одну-единственную неделю, вы говорите мне, что оказались на мели.

– Полноте! – отмахнулся Перегрин. – Все не так плохо, уверяю вас. Да, мне чертовски не повезло, это точно. Фитц намекнул мне, чтобы я поставил на лошадку по кличке Поцелуй-в-Уголке. Я посмотрел на животное в календаре Бейли – прекрасная лошадь для скачек с препятствиями! Но кто бы мог подумать, что выиграет не она, а Томми-Поворот-Кругом, о котором, клянусь, никто до сей поры и слыхом не слыхивал! Меня постигла дьявольская неудача! Я не настолько хорошо разбираюсь в скачках, но, думаю, к тому времени как мы возвратимся из Остерли, удача вновь повернется ко мне лицом.

– Очень на это надеюсь. Вы, кстати, неважно выглядите. Вы хорошо себя чувствуете?

– Лучше не бывает! Если я и выгляжу сегодня немного вареным, так это оттого, что вчера вечером мы хорошо посидели с Фитцом и Одли. – Вынув из кармана табакерку, он предложил ее кузену. – Отведайте моей смеси! Славная штука, голову даю на отсечение!

– Это та самая, что вам подарили на Рождество? Нет, увольте. Прямо на глазах у Джудит я не рискну нюхать ароматизированную смесь.

– Должен вам сообщить, что вы ошибаетесь, – заявил Перегрин, угощаясь табаком и защелкивая коробочку. – Даже Петершем признал, что она необыкновенная!

– Для меня мнение Джудит куда более ценно, чем Петершема.

– О господи! Какой вздор! – с братской непосредственностью заявил Перегрин.

Вскоре он отправился куда-то с мистером Фитцджоном, а мистер Тавернер, повернувшись к Джудит, которая, тихонько сидя у камина, занималась вышивкой, спросил:

– Как Перри себя чувствует? По-моему, он выглядит больным. Или мне это только кажется?

– Ему и впрямь нездоровится, – ответила Джудит. – Долгое время его беспокоил сильный кашель – он подхватил простуду по дороге в Уорт, но теперь, полагаю, идет на поправку.

– Вы правильно делаете, что увозите его из Лондона. Еще одна такая неудача, и он останется, как говорят, без гроша в кармане.

Джудит вздохнула.

– Я не могу запретить ему играть, кузен. Мне остается лишь полагаться на лорда Уорта. Он выдает Перри содержание и, насколько мне известно, приглядывает за ним.

– Приглядывает за ним! Скажите уж – приглядывает за его состоянием, и тогда, быть может, я поверю вам! Мне из надежного источника доподлинно известно, что, вставая из-за стола, за которым играли в макао в «Вотьерзе» пару месяцев тому, лорд Уорт положил в карман кучу расписок Перри на четыре с чем-то тысячи фунтов!

Она подняла на него глаза, и на ее лице отразились тревога и недоверие, но ответить ей помешало появление капитана Одли. Тот прогуливался по Брук-стрит и просто не мог пройти мимо, не засвидетельствовав свое почтение мисс Тавернер. Джудит, познакомив мужчин, с радостью отметила, что они отнеслись друг к другу без натянутой холодной вежливости, возникшей после знакомства Уорта и ее кузена. Манеры капитана Одли оказались слишком непринужденными, чтобы это могло случиться. Они обменялись сердечным рукопожатием, мистер Тавернер позволил себе какое-то вежливое замечание о ране капитана, и разговор моментально перешел к событиям на полуострове. В Англии совсем недавно стало известно о штурме Сьюдад-Родриго; поговорить им было о чем, поэтому следующие полчаса, к обоюдному удовлетворению, пролетели незаметно. После ухода капитана мистер Тавернер назвал его приятным молодым человеком, с которым он был рад свести знакомство, и за обсуждением его достоинств неприятная первоначальная тема была забыта. Однако немного погодя Джудит вспомнила об их разговоре и, вновь увидевшись с Перегрином, пожелала узнать у него, правду ли сказал ей кузен.

Брат пришел в сильнейшее раздражение. Покраснев, он недовольно заявил:

– Мой кузен чересчур любопытен! Как ему не надоест совать нос в мои дела?

– Но, Перри, значит, это правда? Ты должен деньги лорду Уорту? А я-то думала, такое невозможно!

– Ничего подобного. И не забивай себе голову этими глупостями!

– Бернард сказал, что узнал это от одного из тех, кто присутствовал на той игре.

– Проклятье! Почему бы тебе не оставить меня в покое? Ну, играл я в макао за столом Уорта, но я ничего ему не должен.

– Бернард говорит, у лорда Уорта остались твои расписки на сумму в четыре тысячи фунтов.

– Бернард сказал! Бернард говорит! – сердито вскричал Перегрин. – Заявляю тебе: я не желаю вспоминать об этом деле! Уорт повел себя чертовски непозволительно, словно увидел нечто экстраординарное в том, что человек с моим состоянием взял да и проиграл несколько тысяч за один присест!

– То есть, он – твой опекун – выиграл у тебя огромную сумму?

– Я больше не желаю говорить об этом, Джудит! Уорт порвал мои расписки, на том дело и кончилось!

Она вдруг поняла, что испытывает несоразмерное чувство облегчения. Потеря четырех тысяч фунтов не грозила Перегрину разорением, но сам факт того, что Уорт выиграл у него такую сумму, неприятно поразил Джудит. Она не верила, будто он способен на подобное нарушение приличий, и теперь с радостью убедилась, что была права.

Визит в Остерли-Парк оказался удачным, и к середине февраля Тавернеры вернулись в Лондон с намерением оставаться в столице до самого начала сезона в Брайтоне[91]. В городе за время их отсутствия ничего не изменилось: новых развлечений не прибавилось, не случилось и громкого скандала, который дал бы пищу обильным пересудам и кривотолкам. Продолжалось все то же бесконечное чередование балов, ассамблей, карточных вечеров и посещений театров, изредка перемежаемое концертами старинной музыки или походами в Музей Буллока для тех, кто обладал более строгим складом ума. Единственную изюминку привнес мистер Бруммель, вызвавший некоторый ажиотаж заявлением, будто он решил изменить свой образ жизни. Немедленно появились всевозможные слухи и предположения о том, что могли бы означать эти самые перемены, но, когда его прямо спросили, в чем они заключаются, он ответил самым искренним образом:

– Изменения… ах, да! Например, теперь я ужинаю рано, ем кусочек лобстера, абрикосовую слойку или что-нибудь в этом роде, около двенадцати выпиваю бокал подогретого шампанского[92], после чего в районе трех часов камердинер укладывает меня в постель.

Герцог Кларенс, предприняв еще одну – безуспешную – попытку завоевать расположение мисс Тавернер, возобновил осаду мисс Тильни Лонг, но и здесь его шансы на успех оценивались невысоко, поскольку сия леди начала отдавать явное предпочтение ухаживанию мистера Уэллсли Пула.

Но в начале марта все эти мелкие происшествия померкли перед лицом нового яркого события. У всех на устах было одно-единственное имя, и на столе каждой гостиной лежал свой экземпляр поэмы «Паломничество Чайльд-Гарольда». Были опубликованы всего две ее песни, однако и они приводили всех в невероятный восторг. Лорд Байрон, неожиданно ставший знаменитым, в один прекрасный день затмил собой всех поэтов, и счастлива бывала та хозяйка, которой удавалось заполучить его к себе, дабы придать исключительности своему вечернему приему. С распростертыми объятиями его принимали у себя обитатели Дома Мельбурнов[93], а леди Каролина Лэм[94] влюбилась в него до безумия, в чем не было ничего удивительного, поскольку никогда еще поэта не окутывал такой ореол романтической загадочности.

– Черт бы побрал этого ма́лого Байрона! – с юмором заявил однажды капитан Одли. – После выхода «Чайльд-Гарольда» ни одна молодая дама более не удостаивает и взглядом всех нас, менее одаренных смертных!

– Если вы адресуете свое обвинение мне, то оно совершенно беспочвенно, – с улыбкой возразила мисс Тавернер.

– Я уверен, если бы хоть раз услышал, как вы восторженно декламируете: «… Прощай, прощай, мой брег родной в лазури вод поник…»[95], это означало бы, что вы повторяли подобное не менее дюжины раз! А известно ли вам, что мы, все остальные, уже поседели от тщетных усилий сравниться с ним в искусстве стихосложения?

– О да, поэзия Байрона! Ее я готова слушать часами, но прошу вас не путать мое восхищение его творением с обожанием его светлости. Я встречала этого мужчину в «Олмаксе». Да, признаю́, он довольно красив, но при этом настолько горд и так нарочито меланхоличен, что внушает отвращение, по крайней мере мне. Он вперил в меня свой сверкающий взор, поклонился, обронил холодным тоном два слова… и все! У меня не хватает терпения смотреть, как все спешат обступить его со всех сторон, льстя ему, восхищаясь и ловя каждое слово. Подумать только! Его пригласил на обед в Сент-Джеймсском дворце сам мистер Роджерс, а он опоздал, отказался от всех предложенных ему блюд и закончил тем, что отобедал картофельным пюре с уксусом, к вящему изумлению, как вы легко можете себе представить, всех остальных. Мне рассказывал об этом один из тех, кто присутствовал на том обеде, и на кого такое поведение произвело неизгладимое впечатление. Что до меня, то я полагаю это намеренной аффектацией, которая не заслуживает восхищения.

– Замечательно! Я в полном восторге, – провозгласил капитан. – Теперь я спокоен: мне незачем подражать его светлости.

Джудит рассмеялась.

– Подражать такому гению! Не думаю, что кто-либо способен на это. При том знайте: в основе моего недовольства лордом Байроном лежит уязвленное самолюбие. Он же едва удостоил меня своим вниманием! Не думаете же вы, что после такого я воздам ему должное?

А лорд Байрон продолжал занимать умы и мысли всех представителей высшего общества. Его роман с леди Каролиной был у всех на устах, вызывая всеобщее порицание или восхищение, его стихи и его личность превозносились до небес: даже миссис Скаттергуд, не питавшая особой любви к книгам и чтению, вполне могла без запинки продекламировать две или три строчки из «Чайльд-Гарольда».

Перегрина, чего вполне можно было ожидать, личность его светлости ничуть не интересовала. Он избавился от кашля, вернул себе прежний цветущий вид, и сейчас ему, похоже, досаждали только две вещи: во-первых, Уорт, невзирая на все уговоры, не давал своего согласия назначить точную дату предстоящего бракосочетания; и, во-вторых, даже мистер Фитцджон оказался не в состоянии внести его имя в список для избрания в члены «Клуба четырех коней». Это избранное сообщество лучших наездников проводило свои собрания в первый и третий четверг мая, а также июня на площади Кэвендиш-сквер, после чего строгой рысью следовало в желтых ландо на Солт-Хилл. Там члены клуба ужинали в гостиницах «Замок» и «Мельница», предварительно отобедав на Тернхэм-Грин, подкреплялись легкими закусками и освежающими напитками в «Сороках» на Ханслоу-Хит. Обратное путешествие совершалось на следующий день без перемены упряжек. Джудит никак не могла уразуметь, что такого выдающегося брат нашел в этом клубе и его деятельности, но на протяжении целых двух месяцев все устремления Перегрина были сосредоточены исключительно на том, чтобы присоединиться к этой почтенной процессии, направляющейся на Солт-Хилл, и править упряжкой гнедых лошадей, каковые (хотя масть животных не подразумевалась в обязательном порядке) полагались de rigueur[96]. Вид мистера Фитцджона в клубной форме причинял ему буквально физические страдания, и Перри готов был отдать все свои умопомрачительные жилетки за одну-единственную, но голубую в желтую полоску шириной в дюйм.

– Нет, право, дорогой Перри, я ничем не могу тебе помочь! – в отчаянии заявил мистер Фитцджон. – Кроме того, даже если я предложу твою кандидатуру, кто еще согласится поддержать ее? Пейтон не станет этого делать, Сефтон тоже, да и ты не стал бы просить меня об этом, если бы сумел заручиться поддержкой Уорта.

– Я достаточно хорошо знаком с мистером Аннесли, – сообщил другу Перегрин. – Как по-твоему, он согласится поддержать меня?

– Ни за что, особенно если видел, как ты управляешься с четверкой, – безжалостно заявил в ответ мистер Фитцджон. – Несмотря ни на что, старина, ты получишь черный шар[97]. Попытай счастья с «Бенсингтоном»: насколько мне известно, правила у них не такие строгие, и, кто знает, у них как раз может открыться вакансия.

Но подобное предложение ни в коей мере не могло удовлетворить Перегрина: это должен был быть или «Клуб четырех коней», или вообще ничего.

– Все дело в том, Перри, – откровенно заявил другу мистер Фитцджон, – что ты не умеешь править. Да, наездник из тебя получился недурной, спору нет, но я бы не согласился сидеть рядом с тобой на облучке и за сотню фунтов! Ты у нас криворукий, мой мальчик, истинно криворукий!

Перегрин немедленно ощетинился, воспылав праведным гневом, однако сестра его негромко рассмеялась, а потом повторила это выражение, которое пришлось ей по душе, своему опекуну. Она поравнялась с его коляской, когда каталась в Парке и, остановившись рядом, мило прощебетала:

– А я искала встречи с вами, лорд Уорт. Я хочу попросить вас об одном одолжении.

Брови у его светлости от удивления взлетели ко лбу.

– Неужели! О каком же, мисс Тавернер?

Она улыбнулась.

– А вы не очень-то галантны, сэр. Вы должны были сказать: «Буду счастлив сделать для вас все, что в моих силах», или ограничиться хотя бы этим: «Вам достаточно всего лишь попросить».

Граф с некоторым изумлением ответил:

– Более всего я не доверяю вам, мисс Тавернер, когда вы прибегаете к лести и уговорам. Итак, что же это за одолжение?

– Дело в том, что только вы можете добиться избрания Перри в Клуб Погонщиков, – самым сладким голоском, на который она была способна, проворковала Джудит.

– Мои инстинкты редко меня подводит, – заметил его светлость. – Нет конечно, мисс Тавернер.

Она вздохнула:

– Очень жаль. А я так на вас надеялась. Он не может думать ни о чем ином.

– Порекомендуйте ему обратиться к его же другу Фитцджону. Вот он может выдвинуть его, хотя я обязательно дам ему черный шар.

– С вами невозможно разговаривать. И с мистером Фитцджоном, кстати, тоже. Он назвал Перри криворуким.

– От него я ожидал услышать и не такое, а вот вам употреблять такие слова совершенно необязательно.

– Оно очень вульгарное? – полюбопытствовала Джудит. – Мне оно показалось весьма точным.

– Чрезвычайно вульгарное, – развеял ее последние надежды граф.

– Что ж, – заявила Джудит, подбирая вожжи и готовясь ехать дальше, – весьма рада тому, что я не ваша дочь, лорд Уорт, поскольку вы очень строги в своих принципах.

– Моя дочь! – как громом пораженный воскликнул граф.

– Да, вы удивлены? Вы должны знать, что я не хотела бы, чтобы вы были моим отцом.

– Ваши слова несказанно меня обрадовали, мисс Тавернер, – мрачно заключил его светлость.

Мисс Тавернер постаралась скрыть довольную улыбку оттого, что ей удалось вывести его из себя, поклонилась и поехала дальше.

Перегрин успокоился не скоро, но уже к середине апреля мысли его приняли другое направление, и он начал приставать к Джудит с просьбами уговорить Уорта позволить им провести два или три месяца в Брайтоне. Она с охотой пошла ему навстречу. Учитывая, что регент отпраздновал свой день рождения 12 апреля именно в Брайтоне, лондонское общество изрядно поредело, и, судя по тем слухам, что доходили до нее, в случае дальнейшего промедления они рисковали упустить свой шанс на то, чтобы подыскать себе там достойное жилье. Они договорились: если Уорт даст им свое согласие, то Перегрин отправится к морю вместе с их кузеном, дабы снять для них подходящий дом, в который они могли бы переехать в начале мая.

Граф дал им свое согласие с необычайной легкостью, но при этом не преминул вызвать негодование мисс Тавернер.

– Разумеется. Вам было бы очень желательно уехать из города на лето. Я решил, что 12 мая будет самым подходящим днем, но, если вы хотите уехать раньше, не сомневаюсь – это можно устроить.

– Вы решили! – повторила мисс Тавернер. – То есть, вы хотите сказать, уже приняли меры к нашему переезду в Брайтон?

– Естественно. Кто же еще должен заниматься этим?

– Никто! – гневно заявила мисс Тавернер. – Этим должны были заниматься я и Перегрин! А вы даже не сподобились обмолвиться об этом, но мы не допустим, чтобы вы столь безапелляционно определяли наше будущее!

– Мне почему-то казалось, что вы хотите поехать в Брайтон, – сказал граф.

– Я еду в Брайтон!

– Тогда к чему весь этот шум? – невозмутимо осведомился его светлость. – Отправив туда Блекейдера, чтобы он подыскал подходящие дома, я всего лишь сделал то, что вы хотели и сами.

– Вы сделали намного больше. Но ничего, Перри сам поедет с нашим кузеном и выберет нам подходящее жилье!

– С таким же успехом он может избавить себя от лишних хлопот, – отозвался Уорт. – Таких домов всего два, и мне принадлежит опцион на оба. Вам следует знать: в Брайтоне чрезвычайно нелегко снять дом на лето. Если только вы не хотите жить где-нибудь на задворках, вам придется удовлетвориться одним из тех двух, что нашел для вас Блекейдер. Один из них находится на Стейне, а другой – на Марина-Парейд, эспланаде вдоль морского берега. – Окинув ее долгим взглядом, он опустил глаза. – Настоятельно советую вам выбрать дом именно на Стейне. Эспланада Марина-Парейд вам не понравится, тогда как Стейн – самое подходящее для вас место. Улица проходит по самому центру города, оттуда виден Павильон[98] – сердце и средоточие Брайтона, собственно говоря. Я скажу Блекейдеру, чтобы он заключил договор с владельцем. За дом просят тридцать гиней в неделю, но, учитывая его местоположение, цена не кажется мне чрезмерной.

– А я полагаю ее возмутительной, – немедленно отозвалась мисс Тавернер. – Из того, что рассказал мне кузен, я определенно предпочту поселиться на эспланаде Марина-Парейд. Жить в центре города, посреди всей суеты и шума, я решительно отказываюсь, но сначала посоветуюсь со своим кузеном.

– Я не хочу, чтобы вы останавливались в доме на эспланаде, – сказал граф.

– Мне бесконечно жаль, что я поступаю вопреки вашему желанию, – заявила мисс Тавернер, в глазах которой вспыхнул воинственный блеск, – но прошу вас дать указания мистеру Блекейдеру снять для нас именно этот дом.

Граф поклонился.

– Очень хорошо, мисс Тавернер, – сказал он.

Джудит, ожидавшая возражений, торжествовала и недоумевала одновременно. Впрочем, причина столь неожиданной сговорчивости графа вскоре стала ей известна. Капитан Одли, встретив мисс Тавернер в Парке, взобрался на облучок ее фаэтона и сказал:

– Значит, вы едете в Брайтон, мисс Тавернер! Мой доктор тоже рекомендует мне морской воздух, так что мы с вами непременно встретимся.

– Мы едем туда в следующем месяце, – сообщила ему девушка, – и поселимся в доме на эспланаде Марина-Парейд.

– Да, мне случилось оказаться дома, когда Блекейдер вернулся из Брайтона. В этом сезоне городок будет переполнен. В нем нашлось всего два достойных особняка, один из которых располагается на Стейне, по мнению Уорта, не самом подходящем для вас месте.

Рот мисс Тавернер приоткрылся, она обернулась к капитану и с болезненным интересом уставилась на него.

– Он хотел, чтобы я сделала выбор в пользу другого дома? – спросила она.

– Да, разумеется, я уверен, он не мог допустить, чтобы вы поселились на Стейне. Это фешенебельное место, спору нет, но в ваши передние окна постоянно заглядывали бы любопытные, а молодые повесы следили бы за тем, как вы приходите и уходите.

– Капитан Одли, – сказала мисс Тавернер, невероятным усилием воли сохраняя спокойствие, – вам придется сойти, причем немедленно, потому что я еду домой.

– Боже милосердный! – в комическом ужасе вскричал капитан. – Что я такого сказал, обидного для вас?

– Ничего, ровным счетом ничего! Просто я вспомнила, что должна написать одно письмо, которое следует отправить тотчас же.

Уже через четверть часа мисс Тавернер сидела за своим письменным столом, яростно оттачивая перо. Ее перчатки и шарф небрежно валялись рядом на полу. Приведя перо в порядок, она окунула его в чернильный прибор, подтянула к себе лист изысканной мелованной бумаги и замерла, покусывая кончик пера, на другом конце которого высыхали чернила. Наконец она решительно тряхнула головой, вновь окунула перо в чернильницу и начала писать вежливое письмо своему опекуну.

«Брук-стрит, 19 апреля

Уважаемый лорд Уорт, боюсь, нынче утром я повела себя неподобающим образом, пойдя против Вашего желания в вопросе о найме особняка в Брайтоне. По некотором размышлении, я вынуждена признать, что совершила ошибку. Настоящим уведомляю Вас: я не имею решительно никакого желания останавливаться на эспланаде Марина-Парейд и готова повиноваться Вам, поселившись на Стейне.

Искренне Ваша,Джудит Тавернер»

С удовлетворенной улыбкой прочитав письмо, она вложила его в конверт, запечатала, надписала адрес и позвонила в колокольчик, вызывая слугу.

Итак, ее письмо было доставлено в особняк графа, но, поскольку Уорта в данный момент не оказалось дома, то немедленного ответа мисс Тавернер не получила.

Однако к полудню следующего дня ответ, которого она так ждала, наконец прибыл. Мисс Тавернер, сломав печать, развернула единственный лист бумаги и прочла:

«Кэвендиш-сквер, 20 апреля

Дорогая мисс Тавернер,

Я принимаю Ваши извинения, но, хотя Ваше обещание следовать моим желаниям должно удовлетворить меня, сейчас уже слишком поздно что-либо менять. С сожалением имею сообщить Вам, что дом на Стейне более не сдается, поскольку его уже арендовал кто-то еще. Сегодня утром я подписал договор аренды особняка на эспланаде Марина-Парейд.

Искренне Ваш,Уорт»

– Любовь моя! – вскричала миссис Скаттергуд, неожиданно врываясь в комнату в наряде для улицы и шляпке. – Вы должны немедленно отправиться со мной на Бонд-стрит! Я видела в витрине потрясающее платье для прогулок по набережной! Я положительно уверена – вы должны купить его. Это как раз то, что нужно для морского побережья! Из желтого муслина, перехваченное под грудью и до самого низа украшенное зелеными бантами, а воротник оторочен, если не ошибаюсь, тройным рядом. Вы себе не представляете, как прелестно оно смотрится! Вырез под горлом обшит кружевами, на рукавах – присборенные манжеты, а еще к нему прилагается накидка из тонкой кружевной шерсти с ниспадающими до пола клиньями с зелеными кисточками на кончиках и широким поясом. Под него вы сможете надеть свои сандалии из желтого сафьяна, серьги и ожерелье из горного хрусталя, а также широкополую шляпу с длинной вуалью. Да, кстати, на обратном пути я встретила капитана Одли, и он сообщил мне: Уорт тоже собрался в Брайтон и даже снял особняк на Стейне на все лето. Что такое? Почему вы так странно смотрите на меня? Вы получили дурные известия?

Джудит вскочила на ноги и, скомкав письмо графа, швырнула его в остывший камин.

– Мне представляется, – едва владея собой, заявила она, – что лорд Уорт – самое гадкое, бессовестное и презренное создание на всем белом свете!

Глава 16

На протяжении многих дней двуличность Уорта, его презренная, недостойная стратегия, равно как и подлый триумф, не давали мисс Тавернер покоя. Посреди всей последовавшей суеты с приобретением муслина, кисеи, французского батиста и флера для пошива платьев, которые она будет носить в Брайтоне, девушка вынашивала планы отмщения, и, даже выбирая между сандалиями из белой телячьей кожи и римскими сапожками из датского атласа, она думала о своем. Миссис Скаттергуд была в отчаянии, а после того как мисс Тавернер, равнодушным взглядом окинув две шляпки, выставленные в витрине модистки (одна – фетровая с завязками из шелковой тафты, а другая – небесно-голубая, с жокейским козырьком и отделкой крупной вязью), небрежно заявила, что ей не нравится ни та, ни другая, дуэнья, не на шутку встревожившись, предложила послать за доктором Бейли, дабы тот прописал девушке тонизирующее.


Мисс Тавернер отклонила и это предложение, продолжая предаваться мрачным размышлениям о коварстве Уорта.

Вскоре, к некоторому разочарованию Перегрина, выяснилось, что Фэйрфорды намерены отправиться не в Брайтон, а в Уортинг – курорт, поклонники которого презирали разгульный образ жизни Брайтона. И лишь узнав, что Уортинг расположен всего в каких-то тринадцати милях от Брайтона, юноша примирился с местом, выбранным сестрой в качестве отдыха на водах, хотя и был готов при первой же возможности променять веселье Брайтона на тихое и сонное спокойствие Уортинга. Но Джудит настояла на своем, поэтому Перегрину пришлось удовлетвориться осознанием того, что он сможет навещать свою Гарриет три или четыре раза в неделю.

Приближалось время отъезда из Лондона, все было готово, им оставалось лишь уложить вещи в сундуки да выбрать маршрут следования. В общем-то, сомнений не было ни у кого: меньшее время в пути и лучшее состояние однозначно свидетельствовали в пользу почтового тракта Нью-Роуд. Для переезда им должно было хватить четырех смен лошадей, а с учетом того, что Джудит собиралась ехать на своей упряжке, она вполне могла рассчитывать проделать весь путь часов за пять или даже меньше. В сезон между Лондоном и Брайтоном курсировали двадцать восемь дилижансов, но Перегрин, наводя справки, выяснил: ни один из них не добирался до места быстрее, чем за шесть часов. Он полагал, что в легкой дорожной карете, запряженной четверкой лошадей, вполне можно покрыть это расстояние и за пять, хотя сам, намереваясь воспользоваться собственной бричкой, имел все основания надеяться побить рекорд регента, установленный им в 1784 году. Тогда он, будучи еще принцем Уэльским, домчался на фаэтоне, запряженном тройкой лошадей цугом, от Карлтон-Хаус до Марина-Парейд за четыре с половиной часа.

– Но, разумеется, я не стану запрягать тройку, – добавил он. – У меня в упряжке пойдут четыре лошади.

– Дорогой мой, ты не справился бы с тройкой, даже если бы захотел, – сказала Джудит. – Управлять непарными упряжками труднее всего. Жаль, я не могу поехать с тобой. Ненавижу путешествовать запертой в тесной карете.

– А почему бы тебе и в самом деле не поехать со мной? – осведомился Перегрин.

Джудит высказала предположение бездумно, не придав ему поначалу особого значения, но оно запало ей в память, и, чем дальше она обдумывала его, тем больше убеждалась в том, что оно вполне осуществимо. Вскоре она уже окончательно убедила себя, что никакого вреда от этого не будет: ее очередную выходку наверняка сочтут эксцентричной, но уж если она нюхает табак и управляет фаэтоном с высокой посадкой исключительно ради того, чтобы выделиться, то вряд ли это повредит ее репутации. Всего через полчаса после того как эта безумная идея пришла ей в голову, она решила приступить к ее осуществлению.

Несмотря на то что она уверила себя, будто никто не станет возражать против ее плана, девушка не удивилась, столкнувшись с противником в лице миссис Скаттергуд. Сия достойная леди, всплеснув руками, заявила: подобный поступок решительно невозможен. Она постаралась обратить внимание Джудит на всю неуместность и полное противоречие правилам приличия ее намерения промчаться до Брайтона в открытом экипаже. Миссис Скаттергуд умоляла девушку подумать хотя бы о том, в каком недостойном виде она выставит себя перед окружающими, если будет и дальше настаивать на своем.

– Нет, это решительно невозможно! – заявила миссис Скаттергуд. – Одно дело – управлять элегантным фаэтоном в Парке, да и в сельской местности вы можете не опасаться критических замечаний, но совсем другое – ехать на бричке по оживленному тракту, перегороженному многочисленными заставами, под любопытными взглядами всех прожигателей жизни, кои непременно встретятся вам на пути. Это будет выглядеть вызывающе! И думать о таком забудьте! Подобные выходки позволительны лишь женщинам, похожим на леди Лейд, поскольку я уверена – никто не удивится тому, что приходит ей в голову.

– Не утруждайте себя понапрасну, мадам, – заявила Джудит, воинственно поднимая подбородок. – Я ничуть не боюсь того, что меня начнут сравнивать с леди Лейд. А в том, что я поеду вместе со своим братом, вообще нет ничего дурного.

– Умоляю вас даже не мечтать о таком, любовь моя! Это станет вопиющим нарушением приличий. Но я знаю, вы говорите об этом только затем, чтобы подразнить меня. Убеждена: вы придерживаетесь слишком твердых принципов, чтобы пуститься на подобную авантюру. Я с содроганием думаю о том, что сказал бы Уорт, знай он об этом!

– Вот как! – Джудит моментально воспылала праведным гневом. – Я не позволю ему быть судьей моих поступков, мадам, а также уверена: моя репутация совершенно безболезненно переживет поездку в Брайтон в коляске брата. А вам следует знать, что решение принято. Я еду с Перри.

Она совершенно не желала слушать никаких возражений, уговоры были бесполезны. Миссис Скаттергуд оставила все попытки переубедить ее и поспешила к себе, чтобы написать записку Уорту.

На следующее утро в комнату к сестре зашел Перегрин и со скорбной улыбкой сообщил:

– Мария донесла на тебя, Джу. Сегодня утром я был в «Уайтсе», где и встретил Уорта. Короче говоря, в Брайтон тебе придется ехать в карете.

Возможность поразмыслить на досуге смягчила решимость мисс Тавернер: она не могла не признать, что в словах дуэньи есть смысл, и была более чем склонна уступить ее желаниям. Но все эти благородные намерения и помыслы о приличиях были разбиты вдребезги речами Перегрина. Девушка воскликнула:

– Что? Таков, значит, вердикт лорда Уорта? Я правильно тебя понимаю, он берет на себя смелость устраивать мой способ передвижения?

– В общем, да, – согласился Перегрин. – Он положительно запретил мне брать тебя к себе в бричку.

– А ты? Что ты ему ответил?

– Я сказал, что не вижу в том ничего дурного. Но ты же знаешь Уорта: с таким же успехом я мог вообще не раскрывать рта.

– И ты сдался? Ты позволил ему диктовать свою волю в столь неподобающей манере?

– По правде говоря, Джу, я не вижу, из-за чего тут надо поднимать шум. Знаешь, мне не хочется ссориться с ним именно сейчас, поскольку я питаю надежду, что он все-таки даст согласие на то, чтобы моя свадьба состоялась уже нынешним летом.

– Согласие на твой брак! Да у него нет ни малейшего желания, чтобы это произошло! Он сам говорил мне об этом несколько месяцев тому. Он не хочет, чтобы ты сочетался браком, и намерен всячески этому воспрепятствовать.

Перегрин недоверчиво уставился на сестру.

– Вздор! Ему-то какая разница?

Она не ответила, постукивая носком туфельки по полу и гневно глядя на брата. Наконец, после недолгой паузы, она коротко бросила:

– Значит, ты согласился с ним? И сказал ему, что не повезешь меня в Брайтон?

– Ну, в общем, да. Если на то пошло, он прав: он говорит, что ты не должна выставлять себя на всеобщее порицание.

– Премного ему обязана. Мне больше нечего сказать.

Перегрин ухмыльнулся, глядя на нее.

– Это на тебя не похоже. Что еще ты задумала?

– Если я скажу тебе, ты тут же помчишься к Уорту, чтобы поделиться с ним новостями, – ответила она.

– Черт бы тебя подрал, Джу, я этого не сделаю! Если ты хочешь поставить Уорта на место, я пожелаю тебе удачи.

Она взглянула на него, и глаза ее воинственно засверкали.

– Ставлю сотню фунтов, Перри, что 12 мая приеду в Брайтон в коляске, запряженной четверкой лошадей, раньше тебя.

У него от изумления отвисла челюсть; потом Перри, расхохотавшись, воскликнул:

– Идет! Ты не шутишь, сумасбродка?

– Я говорю совершенно серьезно.

– Уорт сам отправляется в Брайтон двенадцатого числа, – предостерег он ее.

– Я получу несказанное удовольствие, встретив его в дороге.

– Проклятье, я не пожалел бы и пятисот фунтов, только чтобы увидеть выражение его лица! Но ты уверена, что это разумно? Не боишься пересудов?

– О, – она презрительно оттопырила нижнюю губу. – Состоятельной мисс Тавернер прямо-таки полагается шокировать окружающих.

– Да, совершенно с тобой согласен; что ж, так тому и быть! Я не против. Уорту давно пора узнать, что почем. Мы слишком долго были с ним паиньками, и он начинает совать свой нос туда, куда его не просят.

– Смотри, ни слова Марии! – сказала Джудит.

– Ни словечка! – с воодушевлением пообещал Перегрин.

А миссис Скаттергуд, ни сном ни духом не подозревавшая о том, какой сюрприз ее ожидает, и наивно полагавшая, будто перехитрила свою подопечную, со спокойным благодушием готовилась к отъезду. Знай она о том, что покорность мисс Тавернер проистекает исключительно из желания усыпить любые подозрения, которые могли у нее возникнуть, то наверняка лишилась бы покоя. Но ей еще никогда не доводилось сталкиваться с упрямством мисс Тавернер, посему она не имела ни малейшего представления о силе воли Джудит. Вот так, в счастливом неведении, она и продолжала заниматься своими делами: дала инструкции домоправительнице, какие стулья и диваны следует накрыть белыми полотняными чехлами, распорядилась, чтобы слуги, которых они брали с собой, покинули Брук-стрит не позднее семи утра и приказала к полудню подать карету, в которой должны были ехать она сама и мисс Тавернер.

Наконец этот знаменательный день наступил. В десять часов Джудит в дорожном платье и с дюжиной наконечников для хлыста, воткнутых в одну из петлиц, вошла в спальню к миссис Скаттергуд, где та хлопотала посреди саквояжей и шляпных коробок. Девушка холодно заявила:

– Что ж, мадам, до скорой встречи. Желаю вам приятного путешествия.

Миссис Скаттергуд, окинув ее ошеломленным взглядом, вскричала:

– Господи милосердный! Что все это значит? Почему вы надели платье для верховой езды? Что вы намерены делать?

– Мадам, я намерена посостязаться с Перри в том, кто первым доберется до Брайтона, и поеду на другой бричке, – ответила мисс Тавернер, поворачиваясь, чтобы уйти.

– Джудит! – пронзительно вскрикнула миссис Скаттергуд, с размаху опускаясь на свою лучшую шляпку.

Приостановившись на пороге, мисс Тавернер оглянулась.

– Не волнуйтесь, Мария: я сумею обогнать Перри. Надеюсь также, вы не забудете уведомить об этом лорда Уорта, если тот все еще будет в городе.

– Джудит! – простонала пораженная в самое сердце дама. Но мисс Тавернер уже исчезла.

На улице Перегрин как раз забросил свой плащ на облучок коляски. Сопровождать его должен был Хинксон, а второй двуколкой занимался грум Джудит, крайне респектабельный и опрятно одетый малый, знавший все основные магистрали Англии как свои пять пальцев.

– Итак, Джу, тебе все понятно? – поинтересовался Перегрин, когда его сестра вышла из дому. – Мы едем по тракту Нью-Роуд. Лошадей можно менять только три раза: в Кройдоне, Хорли и Какфилде. Гонки начинаются по ту сторону Вестминстерского моста и заканчиваются на эспланаде Марина-Парейд. Ты готова?

Она кивнула и, перехватив вожжи правой рукой, поднялась на облучок своей двуколки, где ловко разобрала их. Перегрин последовал ее примеру, грумы заняли свои места, и оба экипажа покатили вниз по улице.

Вплоть до самого Вестминстерского моста продвижение их, в силу необходимости, было неспешным, но, как только он остался позади, Джудит, возглавлявшая процессию, придержала своих лошадей, чтобы дать Перегрину возможность поравняться с ней, и гонка началась.

В полном соответствии с ее ожиданиями Перегрин немедленно принялся нахлестывать своих лошадей и вырвался вперед. Джудит же пустила свою упряжку легкой рысью и негромко обронила:

– Его кони выдохнутся раньше, чем поднимутся на вершину первого же холма. Так что смысла погонять моих лошадок пока нет.

Через полторы мили они оказались у дорожной заставы Кеннингтон. Перегрина нигде не было видно, а, судя по тому, что шлагбаум был опущен, он проехал здесь уже несколько минут тому. Но грум Джудит держал почтовый рожок наготове и вовремя затрубил в него. Когда двуколка проезжала мимо, он удовлетворенно заметил:

– Молодой хозяин гонит во весь опор. Но на Брикстон-Хилл его клячи выдохнутся, мисс. Вы сможете обойти его в любом месте между Стритемом и Кройдоном.

Еще через две с половиной мили впереди показалась церковь Брикстона. Перегрина по-прежнему не было видно, зато на обочине стоял завалившийся на бок дилижанс местного сообщения. Одно колесо у него отвалилось, а вокруг столпились раздраженные, недовольные пассажиры. Но никто, кажется, в этой аварии не пострадал, поэтому Джудит, придержав лошадей, медленно объехала его и помчалась дальше, оставив позади деревушку Брикстон. Она бережно управляла своей упряжкой, и благородные животные легко вознесли ее на холм за поселением. На вершине Джудит сбавила ход, давая рысакам передохнуть, обошла почтовую карету, выкрашенную в ярко-зеленый и золотистый цвета, на обеих дверцах которой крупными белыми буквами были начертаны пункты назначения, и отпустила вожжи. Лошади понеслись во весь опор. Наконец еще через милю впереди показалась бричка Перегрина, пересекавшая пустошь Стритем-Коммон. От его коней валил пар, и Джудит поняла, что он чересчур усердно понукал их, заставляя буквально взлететь на холм Брикстон-Хилл. Она постепенно нагоняла его. Он замахнулся хлыстом, подгоняя своего лидера, и один из коренников испуганно отпрянул в сторону. Джудит сполна воспользовалась представившимся шансом, демонстрируя, как надо орудовать хлыстом, чтобы не напугать коренников. Выбросив его вправо, она резким движением запястья вернула хлыст обратно и на галопе обошла брата как раз в тот миг, когда из-за поворота показался дилижанс почтовой службы Его Величества. Коляска отпрянула к обочине, и оба экипажа благополучно разошлись на встречных курсах.

Таким образом на первом этапе Перегрин потерял всякую надежду обогнать сестру и вынужден был довольствоваться тем, что старался не отпускать ее слишком далеко от себя на четырехмильном отрезке пути до Кройдона.

На главной улице Кройдона показался дорожный знак «Гончей», одной из двух главных почтовых станций, между деревянных рам которой и пролегала главная улица городка, Хай-стрит. Грум затрубил в рожок, долгим ревом давая знать, что им требуется смена лошадей, и, когда бричка свернула во двор, им навстречу уже бежали конюхи и форейторы.

Пока распрягали уставших коней, а на их место заводили новых, мисс Тавернер оставалась на облучке. Ее грум Джадсон спрыгнул на землю и побежал обратно под арку, высматривая, не показался ли уже Перегрин. Через несколько мгновений он вернулся, доложив: молодой хозяин только что проследовал мимо, направляясь ко второй станции, «Голове Короля», расположенной на Маркет-стрит.

Еще несколько минут ушло на то, чтобы распорядиться отправить собственную упряжку мисс Тавернер домой, но вскоре бричка вновь рванула с места и помчалась через город к дорожной заставе, находящейся в трех четвертях мили от него.

Вдоль тракта на некотором протяжении, вплоть до самой каменной будки привратника, тянулась Сассекская железная дорога, по которой упряжка лошадей тащила несколько вагонеток, груженых углем. Зрелище это оказалось для мисс Тавернер настолько внове, что она сбросила скорость, дабы полюбоваться на столь необычный вид транспорта.

Вскоре выяснилось, что новая упряжка повинуется ей гораздо хуже прежней, поскольку один из коренников упорно не желает держать шаг. Его постоянные попытки перейти на рысь вкупе с ленивой медлительностью напарника превратили управление экипажем в неблагодарное занятие. Мисс Тавернер приходилось с ними нелегко, а тут дело осложнилось еще и тем, что она догнала дилижанс, который на протяжении доброй полумили упорно держался середины дороги. Впрочем, движение его было весьма своеобразным: дилижанс швыряло из одной стороны в другую, причем на скорости, несвойственной столь громоздкому транспортному средству, и пассажиры на крыше, уцепившиеся в нее обеими руками, чтобы не упасть, выглядели так, словно подобный способ передвижения не вызывал у них ни малейшего воодушевления. А когда мисс Тавернер наконец все-таки сумела обогнать дилижанс, то ей стала понятна и причина столь странной езды. Оказывается, им управлял разухабистый молодой повеса, который наверняка подкупил кучера, дабы тот уступил ему место на козлах, и разогнал тяжелую карету до опасной скорости, стиснув вожжи одной рукой. Вполне вероятным выглядело предположение – на первом же повороте щеголь опрокинет экипаж, что, кстати говоря, случалось нередко. Мисс Тавернер даже пожалела остальных пассажиров и особенно сидевшего сразу же позади облучка худого мужчину с несчастным выражением лица, шляпа которого подвергалась нешуточной опасности слететь с головы владельца вследствие беспорядочных взмахов хлыстом самозваного кучера.

После того как она обогнала дилижанс, иных препятствий впереди ей не встретилось, но мисс Тавернер прекрасно понимала, что потеряла драгоценное время, и надеялась только на то, что Перегрину повезет не больше. Однако за несколько сотен ярдов до Фоксли-Хэтч он обнаружился позади, а у шлагбаума (где ее задержал нечистый на руку смотритель, попытавшийся всучить ей билет только до следующей заставы) и вовсе догнал. В ситуацию незамедлительно вмешался Джадсон, и, пока грум доходчиво объяснял смотрителю, что тот имеет дело не с зелеными юнцами и что им нужен правильный билет (открывавший перед ними все шлагбаумы вплоть до самого Гаттона), Перегрин и Джудит смогли обменяться несколькими словами.

– Как твоя упряжка, Перри? – полюбопытствовала Джудит. – Я смотрю, одна лошадь у тебя уже запалена.

– В самую точку! – жизнерадостно отозвался Перегрин. – А остальные вообще еле ноги передвигают. Кстати, ты видела кучу малу на дороге? Какой-то тип опрокинул дилижанс в канаву. Да в чем там дело? Смотритель что, пытается надуть тебя? Эй, Джадсон, передай ему: если он считает нас олухами, то сильно ошибается!

Наконец спор уладился, и мисс Тавернер смогла двинуться в путь. Миновав заставу, она проехала деревушку Годстоун-Корнер и пустила лошадей рысью по длинной прямой дороге, поднимающейся к проходу Смитам-Боттом. Свято придерживаясь принципа, что ненадежную упряжку следует гнать во весь опор все четыре мили до Мертшема, очередного поселения, она прошла легким галопом, сбавив скорость только на въезде в деревушку. Сразу за Мертшемом стояла очередная застава, но билет, приобретенный в Фоксли-Хэтч, открыл перед ней шлагбаум, и мисс Тавернер проскочила ее почти без остановки, дав волю своим передним лошадкам на отрезке длиной в милю до Гаттонской заставы, стоявшей у девятнадцатимильного столба, где старая дорога сворачивала в сторону Рейгейта. Здесь пришлось покупать очередной билет, и, поскольку Перегрин преследовал ее по пятам, она начала внутренне готовиться к тому, что на втором участке пути лишится своего лидерства.

Тем не менее, благодаря удачному стечению обстоятельств, Джудит сумела сохранить его на протяжении еще двух миль. Перегрин дважды пытался обойти ее, но оба раза появление встречного экипажа делало эту задачу невозможной, и ей удавалось оторваться от него. А вставший на горизонте холм Ред-Хилл дал ей дополнительное преимущество, поскольку Перегрин, имевший привычку нахлестывать передних лошадей на ровной местности, был вынужден на подъеме перевести свою упряжку на шаг.

После Ред-Хилла дорога, тянувшаяся по Эрлсвуд-Коммон, изобиловала крутыми подъемами и спусками, зато по обеим ее сторонам глазу предстали весьма живописные ландшафты, поэтому мисс Тавернер едва не забыла о том, что должна прибыть в Хорли раньше своего брата.

Самый длинный этап пути подходил к концу, и ее лошади, не ходившие, очевидно, до этого в одной упряжке, начали выбиваться из сил. Она даже удивилась тому, что Перегрин не предпринимает попыток обойти ее, но потом решила: подъемы и спуски оказались утомительными даже для него.

– Молодой хозяин бережет коней, мисс, – словно подслушав ее мысли, заметил Джадсон. – Хинксон наверняка подсказал ему, где стоит попытать счастья. Держу пари, он попробует обойти нас перед самой заставой Салфордс-пайк.

– Сколько нам осталось до Хорли? – спросила мисс Тавернер.

– Не больше пары миль, мисс, и дорога все время идет под уклон.

Она улыбнулась.

– Он все-таки может и упустить свой шанс.

Пустынная местность постепенно понижалась к Уилду, оставляя в стороне от дороги деревеньки Пертридж-Вуд и Салфордс. Лошади набрали ход, и на протяжении примерно с четверть мили Перегрин не мог подобраться к сестре. Но потом, когда мисс Тавернер уже начала лелеять надежду, что ей удастся сохранить лидерство, ее правый передний рысак захромал, и мимо в клубах пыли промчался Перегрин.

Ей ничего не оставалось, как медленным шагом последовать за ним, а к тому времени как ее бричка остановилась в гостинице «Чекерс», Перегрин уже, сменив упряжку, умчался прочь. Его прежнюю четверку как раз уводили конюхи, когда мисс Тавернер натянула вожжи. Она еще успела увидеть, как исчез за поворотом задник его коляски и, заметив официанта, возвращающегося в гостиницу с пустой кружкой на подносе, поняла: брату хватило времени даже на то, чтобы пропустить глоток освежающего напитка.

«Чекерс», стоявшая как раз на полпути между пунктами назначения, была переполнена постояльцами. Именно в тот момент, когда конюхи закончили распрягать лошадей мисс Тавернер, во двор свернул дилижанс, направлявшийся в Лондон, и возвестивший о своем прибытии тремя длинными гудками в рожок. Где-то в конюшнях зазвенел колокольчик, по двору раскатился крик с требованием смены упряжки, и не успел дилижанс остановиться, как форейторы, сидя верхом на конях, уже вывели несколько вновь запряженных лошадей.

Помимо дилижанса во дворе стояли несколько частных экипажей, включая и почтовую карету, где сидели изысканно одетые леди и джентльмен, с любопытством взиравшие на мисс Тавернер. Здесь же был и молодой щеголь в кабриолете, явно приехавший откуда-то по соседству. Несколько минут разглядывая мисс Тавернер в лорнет, он было направился к двуколке Джудит, но, наткнувшись на ее ледяной взгляд, поспешно передумал и принялся отчитывать одного из конюхов. Девушка попросила принести ей бокал лимонаду, но, обнаружив, что является предметом всеобщего интереса, быстро пожалела об этом, будучи готовой, скорее, двинуться в путь с пересохшим горлом, чем подвергаться столь бесцеремонному разглядыванию. Она впервые ощутила легкое беспокойство, ругая себя за то, что поддалась минутному порыву и пустилась на столь безрассудную авантюру. Джудит начала осознавать всю неуместность своего появления на облучке мужского средства передвижения, да еще и на самом оживленном участке главной дороги всей южной части страны. Низкорослый грум, сопровождавший, очевидно, элегантный тильбюри, запряженный парой серых в яблоках лошадей, на одном из крыльев которого лежал его небрежно сброшенный ярко-алый плащ, окинул ее взглядом, полным невыразимого презрения, без стеснения подтолкнул в бок одного из конюхов, бросил ему несколько слов, прикрыв рот ладонью, и злорадно захихикал. Но в это самое мгновение из гостиницы, подволакивая ногу, вышел какой-то угрюмый тощий господин, тотчас же улыбку на лице грума как ветром сдуло и он поспешил ему навстречу. Джентльмен, хромая, направился к тильбюри, на ходу натягивая перчатки. Заметив мисс Тавернер, он остановился и окинул ее выразительным взглядом с головы до пят, так что она покраснела, затем, пожав плечами, сел в свой экипаж и был таков.

– Это граф Бэрримор, мисс, – пришел ей на помощь Джадсон. – Все зовут его Косолапый[99].

К тому времени в бричку впрягли свежих лошадей, а лимонад был выпит. Мисс Тавернер взяла в руки вожжи, и двуколка вылетела со двора.

Тильбюри уже скрылся из виду, чему она очень радовалась и, если верить Джадсону, догнать его фактически не представлялось возможным.

Теперь под рукой мисс Тавернер оказалась быстрая упряжка лошадок караковой масти; вскоре она сполна ощутила разницу между сильными, послушными, благородными животными и той дурно выдрессированной четверкой, которой ей пришлось управлять на втором этапе гонок. Казалось, мильные камни буквально пролетают мимо, а благодаря тому, что дорога была в отличном состоянии и Джадсон знал каждый ее дюйм, Джудит смогла, наверстав упущенное время, прибыть в Краули вскоре после своего брата, у которого случилась задержка из-за встречи с какой-то повозкой на узком участке дороги возле гостиницы «Георг».

После Краули дорога начала постепенно подниматься в гору, к деревне Пиз-Коттидж. Движение на ней было редким, и если не считать случая, когда одна из передних лошадей испугалась курицы, метнувшейся с кудахтаньем под колеса, то следующие две мили им удалось покрыть без особых происшествий. К таковым можно было отнести разве что встречу с неким погруженным в свои мысли мужчиной, неспешно катившим на фаэтоне, запряженном тройкой лошадей. Когда мисс Тавернер обогнала его, ему хватило одного взгляда на нее, чтобы, привстав на козлах, начать нахлестывать своих лошадей в тщетной попытке догнать ее. В конце концов, не каждый день на брайтонской дороге попадаются золотоволосые красавицы, управляющие колясками с четверкой лошадей.

Вскоре фаэтон остался далеко позади, и мисс Тавернер достигла Пиз-Коттидж, будучи уверена, что сократила отставание от брата. От дорожной заставы, расположенной позади гостиницы «Черный лебедь», направо уходил тракт на Хоршем, а слева раскинулось такое великолепие буков и орешника, образующих лес Тилгейт, что в любое другое время она наверняка бы остановилась, чтобы полюбоваться им. Однако сейчас Джудит думала только о том, чтобы догнать Перегрина; она лишь бегло взглянула на лесные заросли, выразив восторг восклицанием, а уже через полмили в нескольких сотнях ярдов впереди радостно заметила коляску брата.

До этого она придерживала своих передних лошадок, но теперь погнала их во весь опор. Перегрин, оглянувшись, увидел ее и принялся нахлестывать своих коней. Обе коляски стремительно неслись по прямому участку дороги, но вторая медленно догоняла первую. Впереди показался крутой поворот. Перегрин решил пройти его на галопе, не справился с управлением, и левые колеса его экипажа угодили в канаву. Джудит увидела, как Хинксон, спрыгнув на землю, побежал к лошадям, мельком отметила суматоху, нередко сопровождавшую Перегрина в путешествиях, и промчалась мимо, торжествующе покрутив хлыстом над головой.

Она знала – Перегрину понадобится несколько минут, чтобы вновь выбраться на твердую почву, и, опередив его, перевела лошадей на более спокойный бег, а в Хэнд-Кросс так и вообще въехала строгой рысью.

Поселок Хэнд-Кросс не отличался ни размерами, ни красотой, но его главная гостиница, «Красный лев», массивное здание с остроконечной крышей и высокими дымовыми трубами, огороженное белыми столбами, соединенными цепью, пользовалось большим успехом у клиентов. Вот и сейчас в конюшнях стояли наготове упряжки почтовых лошадей, а в узких кругах шептались о том, что бочонки превосходного бренди, которыми были полны ее погреба, привозились в гостиницу под покровом ночи, минуя все таможенные службы и пошлины в портах.

Подъезжая по улице к гостинице, мисс Тавернер заметила всего один экипаж, стоявший в тени двух раскидистых деревьев, на запятках которого восседал грум. Что-то в наклоне его шляпы показалось ей знакомым. Еще через минуту, подъехав ближе и рассмотрев его получше, мисс Тавернер узнала не только грума, но и упряжку чистокровных гнедых лошадок, запряженных в коляску.

Поравнявшись с экипажем, она услыхала, как Генри завопил своим пронзительным голосом:

– Эй, хозяин, провалиться мне на месте, если это не мисс Тавернер!

Джудит увидела своего опекуна, стоящего в дверях гостиницы с бокалом в руке. Он смотрел на нее так, словно не верил своим глазам. Она, не дрогнув, встретила его взгляд, легонько наклонила голову в знак приветствия, щелкнула вожжами, понукая своих лошадей, и поехала дальше.

Джадсон всем телом обернулся на сиденье, глядя назад. Мисс Тавернер, к собственному неудовольствию, не сдержалась и спросила, что делает его светлость.

– Сдается мне, мисс, он намерен ехать следом за вами, – зловещим тоном сообщил ей Джадсон. – Осмелюсь заметить, мисс, его светлость выглядит крайне недовольным.

Мисс Тавернер издала короткий смешок и пустила лошадей опасным галопом вниз по склону холма.

– Я не позволю ему догнать себя. А ведь он должен еще заплатить по счету, прежде чем сможет тронуться в путь. Если я успею добраться до Какфилда, сменить упряжку и уехать раньше, чем он догонит меня…

– Но, мисс Джудит, вы же не собираетесь играть в догонялки с его гнедыми? – в ужасе вскричал грум.

– Посмотрим. В конце концов, мы еще не видели их в деле.

– Ради всего святого, мисс, не гоните вниз по склону галопом! Вы опрокинете нас!

Но девушка холодно ответила:

– Коляской управляю я, Джадсон. А вам советую полюбоваться пейзажем. Честное слово, такой красоты мне еще видеть не доводилось!

Долина, в которую они спускались с холма, и впрямь поражала красотой. Там и сям виднелись заросли деревьев, между которыми вились и петляли проселочные стежки-дорожки, а в яркой зелени проглядывали черепичные крыши, но Джадсон, обеими руками вцепившись в сиденье, отчаянно молился, чтобы потрясающие виды не отвлекли его госпожу. Он метнул встревоженный взгляд на ее профиль и с облегчением убедился – она не сводит глаз с дороги впереди.

У подножия холма тракт выходил на Стэплфилд-Коммон, волнистая равнина которой убегала к горизонту, а в трех милях за ней их поджидал Какфилд. Лошади ровно и мощно несли коляску вперед, но, когда они остановились у заставы на Уайтменз-Грин, бока их ходили ходуном, а на землю хлопьями падала пена. Каждый миг промедления перед шлагбаумом представлялся мисс Тавернер вечностью, и она то и дело оглядывалась назад. Но вот наконец сторож протянул ей билет, и в это самое время сзади до нее долетел топот приближающихся копыт. Ворота медленно отворились, она резво тронула лошадей с места, переводя их на легкий галоп, и вырвалась на простор. Джадсон доложил, что граф остановился у заставы.

Теперь дорога пролегала в низине, и по обеим ее сторонам тянулись склоны, густо поросшие орешником. Она изобиловала поворотами, не позволявшими разглядеть коляску, что упорно преследовала их, но мисс Тавернер казалось, будто топот копыт гнедых лошадей неуклонно приближается. С мрачной решимостью она держалась середины дороги, намереваясь из чистого упрямства и безрассудной паники не дать Уорту обогнать себя.

Она с трудом вписалась в поворот, едва не зацепив колеса почтовой кареты, ехавшей им навстречу, услышала, как испуганно ахнул сидевший позади Джадсон, и хрипло рассмеялась.

– Он близко? – спросила она требовательно.

– Следует за нами по пятам, мисс. Ради бога, придержите их перед следующим поворотом. Он куда круче, чем вы полагаете.

Одна из передовых лошадей споткнулась, но девушка умело выровняла ее и помчалась дальше. Вот впереди показался поворот; она чуточку придержала коней, прижимая их к левой стороне, будучи уверенной, что граф не отважится обгонять ее на таком крутом вираже. Однако тут сзади требовательно рявкнул рожок, с нею поравнялась голова гнедой лошади, и в следующий миг мимо на полном галопе пролетел экипаж его светлости.

Она в смятении уставилась ему вслед, на мгновение ей даже показалось, что гнедые понесли. Но вот их сумасшедший бег постепенно замедлился, они перешли на легкий галоп, пробежали еще немного и спокойной рысью вошли в Какфилд.

А вот ее собственные кони выдохлись окончательно, и ей оставалось лишь покорно следовать за графом по узким улочкам к центру городка.

Он достиг гостиницы «Голова короля» намного раньше Джудит и, когда девушка наконец поравнялась с ней, уже поджидал ее, стоя внизу, а пара конюхов, которых резким окриком подозвал Генри, уводила его лошадей.

– Трубите смену, Джадсон! – резко бросила мисс Тавернер.

Но ее грум, однако, лишь во все глаза смотрел на графа, отказываясь повиноваться. А его светлость положил руку на борт коляски и коротко приказал:

– Будьте любезны сойти на землю, мисс Тавернер.

Джудит, сверху вниз взглянув на его лицо, испытала настоящий шок. Она видела его надменным, исполненным презрения, но еще никогда не сталкивалась с ним, когда он пребывал в ярости. От неожиданности у нее перехватило дыхание, но все-таки девушка, сумев сохранить самообладание, ответила:

– И не подумаю, лорд Уорт. Насколько я понимаю, вы возражали против того, чтобы я ехала в Брайтон в коляске Перегрина. Что ж, вы должны признать, я выполнила вашу волю и вместо этого пустилась с ним наперегонки в собственной двуколке.

– Мисс Тавернер, не заставляйте меня просить дважды.

– Я не намерена сходить на землю, сэр. У меня каждая секунда на счету. Я ожидаю лишь смены лошадей.

Граф встретился с ней взглядом, в голосе его прозвучала неприкрытая угроза, которую она не могла не услышать:

– Ваша гонка закончена. Мне нужно многое сказать вам. Если вы будете настаивать, я выскажу все это прямо здесь, посреди улицы, но, думаю, вы предпочтете выслушать меня наедине!

Краска стыда оттого, что с ней разговаривают в подобном тоне на глазах у грума и конюхов, залила ее щеки. Джудит нисколько не сомневалась: граф сдержит слово. Метнув на него гневный взгляд из-под нахмуренных бровей, она передала вожжи Джадсону и позволила графу помочь ей сойти на землю. Его пальцы грубо сомкнулись у нее на запястье, но, стоило ей ступить на землю, как он отпустил ее и приказал:

– Ступайте в гостиницу! – После этого отвернулся, чтобы отдать распоряжение конюхам.

Ей ничего не оставалось, как повиноваться. Держа голову высоко поднятой, мисс Тавернер проследовала в гостиницу. Следом за ней поспешил владелец, стоявший у порога, и немедленно препроводил девушку в одну из приватных гостиных, осведомившись, не принести ли ей чего-нибудь выпить.

Но она последовательно отказалась от чая, кофе и лимонада и, сорвав с рук перчатки, застыла у стола посреди комнаты, судорожно комкая их в руках. Через несколько минут дверь отворилась, впуская графа. Войдя в гостиную широким шагом, он безо всяких предисловий заявил:

– Дальше вы поедете в почтовой карете, мисс Тавернер. Я только что нанял ее для вас, и она будет готова через несколько минут.

Глаза ее метали молнии, она воскликнула:

– Как вы смеете? Что вы себе позволяете? Я закончу свой путь так же, как и начала! Ваше вмешательство в то, каким способом я должна путешествовать, переходит все границы!

– Мисс Тавернер, – сказал граф, – я не стану напоминать вам, что вы моя подопечная, поскольку вы и сами должны помнить об этом, но сейчас дам совет, к которому настоятельно рекомендую прислушаться. Пока остаетесь под моей опекой, вы будете вести себя так, как я говорю, а если вздумаете закусить удила, то вам же – клянусь богом, сударыня! – будет хуже!

Выбор выражений отнюдь не оказал умиротворяющего действия на мисс Тавернер, равно как и осознание собственной неправоты ничуть не умерило ее гнева. Побелев от бешенства, она плотно сжала губы, так что они превратились в тонкую ниточку. Быстро и часто дыша, девушка молча выслушала графа, а когда он закончил, произнесла негромким, срывающимся голосом:

– Я не признаю за вами права распоряжаться мной. Мое состояние находится в ваших руках, против чего не возражаю, но я с самого начала заявила вам: ваша власть распространяется лишь на мои финансовые дела. Однако вы предпочитаете вмешиваться постоянно, безо всякого повода, не имея на то ни малейшего права. До сих пор я вынужденно мирилась с этим, не имея желания все время пребывать в натянутых отношениях с тем, кто, к несчастью, связан со мной некоторыми обязательствами. Но все зашло так далеко, что терпение мое лопнуло. Не вам судить о том, уместны или нет мои поступки! Если мне пришло в голову самой приехать на коляске в Брайтон, то вас это никоим образом не касается!

– Неужели вы всерьез полагаете, будто я разрешу своей подопечной стать притчей во языцех для всего города? Неужели вы всерьез считаете, что гордость позволит мне безропотно снести зрелище своей подопечной, несущейся в Брайтон сломя голову, с растрепанными волосами, в неподобающем виде, выставляя себя на посмешище перед всеми, кто обладает хотя бы зачатками вкуса и утонченности? Да вы только взгляните на себя, моя славная девочка!

С этими словами он схватил ее за плечи и развернул лицом к зеркалу, висевшему над камином. К своей досаде, девушка увидела, что волосы ее, выбившиеся из-под облегающей шляпки с узкими полями, перепутались неопрятными прядями, а наряд припорошен дорожной пылью. От такой картины она разозлилась пуще прежнего и, вырвавшись из его объятий, воскликнула:

– Да, пренеприятное зрелище для вас, равно как и для любого денди, нечего сказать! Но неужели вы полагаете, что меня заботит ваше доброе мнение? Напротив, оно мне решительно не интересно! С момента первого знакомства с вами я прониклась к вам сильнейшей неприязнью, да и недоверием тоже! Не знаю, чем вы руководствовались, пытаясь преодолеть мою неприязнь, но вы не преуспели в этом!

– Это очевидно, – согласился граф, и уголки его губ дрогнули в мрачной улыбке. – Охотно верю, но я был бы крайне вам признателен, если бы вы объяснили, чем я заслужил ваше недоверие.

Имея об этом весьма смутное представление, однако в типично женской манере воспользовавшись первыми же обидными фразами, пришедшими ей на ум, Джудит пропустила мимо ушей его вопрос и заявила:

– Не воображайте, будто я не понимаю причин, подвигнувших вас на столь невежливую отповедь! Вас беспокоит не столько мой вид, сколько то, что я пренебрегла вашими распоряжениями! Вы всегда должны оставаться хозяином положения и не можете допустить, что кто-либо поступает вопреки вашей воле.

– Вы правы, – согласился он, – но то же самое можно сказать и о вас, мисс Тавернер. Сильнейшее желание потакать собственным прихотям едва не подвигло вас на авантюру, которая, не вмешайся я вовремя, дабы вразумить вас, могла бы повредить вашей репутации гораздо серьезнее, нежели вы полагаете. Эти мальчишеские выходки, быть может, выглядят вполне уместными в глуши Йоркшира – к счастью, я не знаком с принятыми там обычаями и манерами, – но здесь они не пройдут. Вы совершили большую ошибку. Ваши принципы должны были помочь вам осознать ее, и потому мне необязательно было говорить вам об этом. Что до вашего любезного описания моего характера, то позволю себе заметить: опекунство, возложенное на мои плечи, с самого начала ставшее для меня источником беспокойства и раздражения, включает не только управление вашим состоянием. Однажды, мисс Тавернер, вы уже имели бестактность заявить, будто рады тому, что не являетесь моей дочерью. Я тоже рад этому, но, сколь малоприятной ни была бы роль, которую я вынужден играть, заняв место вашего отца, если вы и далее не будете повиноваться мне, я поступлю с вами так, как, вне всякого сомнения, с вами обошелся бы ваш батюшка, если бы имел удовольствие видеть вас сейчас.

– Что ж, я могу быть благодарной хотя бы одному обстоятельству! – вскричала Джудит. – Оно заключается в том, что уже очень скоро вы более не сможете угрожать мне или вмешиваться в мои дела! Будьте уверены хотя бы в этом, лорд Уорт: как только ваше опекунство надо мной окончится, я никогда не захочу видеть вас снова!

– Благодарю вас! Вы дали полную волю своему гневу, и теперь вам нечего более добавить, – ответил он, затем отвернулся и распахнул перед ней дверь. – Ваша карета уже наверняка подана, сударыня.

Мисс Тавернер направилась к двери, но тут в комнату ворвался Перегрин, разгоряченный, запыленный и растрепанный куда более, чем она сама.

– Что здесь происходит, дьявол меня забери? – спросил он. – А я-то думал, ты уже на полпути к Брайтону! Мне просто чертовски не повезло, должен тебе сказать!

– Лорд Уорт, – отозвалась Джудит, стараясь говорить ровным голосом, – счел необходимым прекратить нашу гонку. По мнению графа, его подопечная не может сама доехать до Брайтона, не оскорбив его достоинства.

– Можно подумать, нам есть дело до его достоинства! – заявил Перегрин. – Черт возьми, Уорт, мы заключили пари! Вы не имеете права останавливать мою сестру сейчас!

– С вами я поговорю позже, – неприятным тоном сообщил юноше Уорт. – Мисс Тавернер, я жду, что вы соблаговолите позволить мне посадить вас в карету!

– Поезжайте своей дорогой, – заявила в ответ девушка. – Когда со мной рядом брат, мне не нужна ничья защита.

– Мы уже имели возможность в этом убедиться, – с язвительной улыбкой согласился его светлость. – Что ж, я предупреждал вас, мисс Тавернер, что намерен принудить вас к послушанию.

Он шагнул вперед, но Перегрин быстро встал между ними и, сжав кулаки, резко бросил:

– А я предупреждаю вас, сэр: оставьте мою сестру в покое!

– Боюсь, столь благородный жест не произвел на меня никакого впечатления, – ответил Уорт. – Утешьтесь соображением: если я ударю вас, вы очень сильно пожалеете о том, что спровоцировали меня.

Мисс Тавернер положила руку брату на плечо.

– Умоляю тебя, Перри, не устраивай сцену! Я готова идти с вами, лорд Уорт.

Он поклонился; пройдя мимо него, она вышла из комнаты, а через пару минут граф подсадил ее в карету, и дверца захлопнулась за ней. Девушка услыхала, как ее опекун отдает распоряжение форейторам, и откинулась в угол сиденья, когда лошади тронулись с места.

Оказалось, она дрожит всем телом, мысли ее путаются, а в горле застрял комок. Все удовольствие, которое она предвкушала от поездки в Брайтон, куда-то улетучилось: ей казалось, она самое несчастное создание на свете. Ее поведению не было оправдания, уже в Хорли Джудит поняла, сколь непотребным оно выглядело, а теперь со стыдом призналась себе, что сполна заслужила гнев Уорта. Она вызывала у него отвращение, и он без зазрения совести унизил ее, обращаясь к ней с нескрываемым презрением. Неудивительно, что она потеряла самообладание: он вел себя непростительно. То понимание, которое начало было зарождаться между ними, исчезло, едва успев возникнуть. Но теперь ей было все равно: если только он не вымолит у нее прощения, она не сможет заставить себя вновь увидеться с ним, не испытывая к нему сильнейшего отвращения, но при этом девушка была уверена, что он не станет извиняться. Кредит доверия, который она завоевала в его глазах, улетучился, он оказался самым гадким, высокомерным и деспотичным человеком, а она представлялась себе немногим лучше вульгарной леди Лейд.

Столь уничижительные размышления возымели вполне ожидаемый эффект: слезы беззвучно потекли по щекам мисс Тавернер. Живописные деревни, дорожные заставы и окрестные виды пролетали за окошком незамеченными. Когда же наконец ее высадили у дома на эспланаде Марина-Парейд, даже бескрайнее синее море оказалось неспособно поднять ей настроение. Девушка, прикрыв лицо вуалью, поспешно направилась в дом и едва ли не бегом поднялась по лестнице, дабы предаться горю в уединении собственной спальни.

Глава 17

Минуло немало дней, прежде чем к мисс Тавернер вернулась ее прежняя живость и она смогла забыть о тяготах путешествия. Девушка старалась не падать духом, однако ее настроение оставляло желать лучшего, и, хотя она напускала на себя спокойную жизнерадостность, на душе у нее скребли кошки.


Прибытие в Брайтон Перегрина через полчаса после нее самой не принесло ей утешения. Джудит не спрашивала о том, что произошло между ним и Уортом, а сам он не рассказывал ей об этом. Брат предстал перед ней мрачным и угрюмым, кипящим недовольством и пристыженным одновременно, готовым на чем свет стоит поносить Уорта, но не горящим желанием обсуждать причину их разногласий. Было очевидно – граф не пощадил его чувства. У Джудит окончательно упало сердце. Она винила себя в посеянной между двумя мужчинами вражде, и даже признание (само по себе дело нелегкое) в том, что она заслужила осуждение Уорта, не смягчило бы негодование Перегрина. Смысла обсуждать случившееся не было; следовало предоставить времени возможность залечить нанесенные раны. Не могла Джудит надеяться и на то, что Перегрин взглянет на случившееся ее глазами. Он понимал, что поступил дурно, втайне жалел об этом, но, в конце концов, не видел в том ничего особенного. Юноша готов был как можно скорее позабыть обо всем, кроме того, как повел себя Уорт, и с легким сердцем приступить к осмотру достопримечательностей Брайтона.

Миссис Скаттергуд высадилась у дома несколько часов спустя, и Джудит смогла встретить ее, сохраняя хотя бы видимость самообладания. Впрочем, выслушивать ее упреки, равно как и представить отчет о произошедшем в Какфилде, было нелегко. Но даже миссис Скаттергуд не могла болтать до бесконечности, поэтому к тому времени как они сели обедать, она уже готова была забыть обо всем и направить мысли на то, что мог предложить им Брайтон в качестве развлечений.

Особняк на эспланаде Марина-Парейд оказался чистеньким, аккуратным, но достаточно просторным и комфортабельным, дабы потрафить вкусам своих обитателей. Они, пожалуй, могли бы пожелать, чтобы гостиная выглядела симпатичнее, однако вынуждены были признать: в целом обстановка и мебель, хотя и небогатые, превосходили те, которые обычно предлагались в сдаваемых внаем домах на морском побережье. Некоторую недостачу элегантности вскоре с лихвой компенсировали милые безделушки и висячие украшения, которые миссис Скаттергуд заблаговременно уложила в один из своих многочисленных сундуков. Первый вечер прошел тихо и спокойно: они устраивались и обживались на новом месте. Обе леди раньше обычного отправились на покой; старшая наложила на лицо кусочки сырой телятины, дабы избежать морщинок, а младшая полночи лежала без сна, терзаясь бесплодными размышлениями и воспоминаниями.

Но тоска не может длиться вечно. Утром вид сверкающей в солнечных лучах глади моря принес ей некоторое облегчение, а свежий соленый воздух вдохнул в Джудит новые силы. Чувство одиночества еще оставалось, затаившись где-то глубоко внутри нее, однако невзгоды и горести уже не затмевали собой весь мир. Поэтому она присоединилась к брату и миссис Скаттергуд в утренней столовой, предвкушая новый день, который должен был принести ей новые открытия и развлечения.

Давеча, когда карета доставила ее в Брайтон, глаза Джудит были полны слез, и, в силу этого обстоятельства, она не имела возможности рассмотреть во всех подробностях окрестности. Она даже не подняла голову, чтобы взглянуть на Павильон, выстроенный в таком месте, дабы притягивать взоры путешественников сразу же при въезде в город. Соответственно, он и должен был стать первой целью их утренней прогулки, и вскоре после завтрака обе дамы вышли на улицу. Перегрин вызвался сопроводить их до Стейна, откуда собирался заглянуть в клуб «Рэггетс».

Пятиминутная прогулка по набережной привела их на южную оконечность Стейна, откуда перед ними немедленно открылся вид на Павильон, пусть даже и не самый лучший. Отсюда они направились в глубь материка, ступая по вымощенному красным глазурованным кирпичом тротуару, прошли мимо аккуратных садов, разбитых с геометрической тщательностью, оставили позади платную библиотеку Дональдсона и наконец остановились перед сверкающим и роскошным зданием.

Павильон, построенный для принца-регента мистером Генри Холландом, имел в длину четыреста восемьдесят футов, занимая площадь в десять акров. Его спроектировали в соответствии с некими смутными идеями, посетившими принца после того, как ему прислали в подарок китайские обои с рисунком, – результат оказался впечатляющим и поразительным. При первом же взгляде постороннему наблюдателю могло показаться, будто он перенесся в некую сказочную страну, столь необычным выглядел дворец, потрясая своим великолепием. В нем сочетались греческий, мавританский и русский стили. Фронтон украшала ионическая колоннада и антаблемент; череда зеленых куполов и минаретов вздымалась над зубчатой стеной, тянущейся вдоль верхнего края всего здания; а крылья венчали два конуса, высотой не уступавшие центральному и самому большому куполу. Башенки на крышах и минареты, расположенные во всех углах постройки, были сложены из мягкого известняка кремового цвета, а остальное здание – из оштукатуренного кирпича. Перед каждым из крыльев красовался открытый пассаж из множества арок, разделенных восьмигранными колоннами и украшенных решетками для вьющихся растений. Вход в Павильон находился на западной стороне, а фронтоном, на который с благоговейным трепетом взирали миссис Скаттергуд и мисс Тавернер, он выходил на восток, на небольшую лужайку, отделенную от эспланады невысокой стенкой. Какой-то из мелочных критиков, впервые побывав во дворце, заявил, что он похож на Собор Святого Павла, который вдруг ощенился, породив помет из всевозможных куполов, но столь нечестивые мысли не пришли в голову мисс Тавернер. Даже если Павильон и не отличался совершенной строгостью и простотой вкуса, то не ей было придираться к этому; она отнюдь не намеревалась противопоставлять свое мнение просвещенному суждению мистера Холланда.

– Разве не дышит он благородством линий? – провозгласила миссис Скаттергуд, видевшая Павильон уже не в первый раз, но при этом неизменно поражавшаяся его величием. – Строительство одних только конюшен обошлось в семьдесят тысяч. Я уверена, вы еще никогда не видывали ничего подобного. Карлтон-Хаус по сравнению с ним – деревенская хижина! Там царит простота на грани убожества; а здесь величие поражает воображение, оставляя наблюдателя зачарованным!

– Совершенно с вами согласна; он и в самом деле выглядит очень необычно.

– А интерьер! Но вы увидите все своими глазами! Нас, разумеется, пригласят на одно из музыкальных представлений. Все помещения без исключения поражают благородными размерами, создавая общее впечатление невообразимой элегантности!

Они двинулись дальше, дабы полюбоваться конюшнями, расположенными на северном конце участка. Недолгая прогулка привела их на Нью-Роуд, повернув на которую, они вскоре оказались на улице Норт-стрит, представлявшей собой оживленный и круто поднимающийся в гору тракт, где в любое время суток царила суматоха и столпотворение. На ней располагались конторы нескольких компаний, занимающихся перевозками грузов и пассажиров, и обе дамы приостановились на несколько минут, наблюдая за отправлением лондонского дилижанса. Наличие множества лавок, в витринах которых были выставлены разнообразнейшие изделия, сувениры и посуда, замедлили их продвижение, но в конце концов они достигли куртины[100] Променад-Гроув, на юго-западной стороне Павильона, где и присели отдохнуть в тени тополей, обрамлявших ее.

А вот здесь царили строгость и простота безупречного вкуса, способные привести в восторг даже наблюдателя, настроенного куда более критично, чем мисс Тавернер. Девушка, очарованная увиденным, не смогла сдержать восхищенного возгласа и после недолгого отдыха заявила: она должна непременно исследовать все беседки, а также извилистые аллеи, которыми во множестве изобиловала куртина. Миссис Скаттергуд ничуть не возражала, поэтому целых полчаса обе бродили по парку, восхищаясь красотой цветов, высаженных на многочисленных клумбах. Посетителей было немного, поскольку общепринятый час для прогулок наступал ближе к вечеру, когда в деревянной беседке, расположенной в самом центре куртины, начинал играть оркестр. Но и сейчас дамы встретили нескольких знакомых, от одного из которых узнали, что принц-регент еще не переселился в Павильон, однако его прибытия ожидают в конце недели. А вот полковник МакМахон, его личный секретарь, уже находился в Брайтоне.

Взглянув на часы, миссис Скаттергуд обнаружила – утро плавно переходит в полдень. Поскольку обе дамы вышли из дому с намерением посетить одну из библиотек и открыть там подписку, то они поспешили прочь из куртины и, миновав гостиницу «Замок», направились по Стейну в сторону библиотеки Дональдсона.

Мисс Тавернер, хоть и привыкшая уже к превосходству лондонских библиотек, тем не менее была приятно изумлена вместительностью и элегантностью заведения Дональдсона. Выбор книг был великолепным; утренние газеты или наиболее популярные периодические издания разложены на столах для удобства читателей; сами комнаты, коих оказалось множество, обставлены с редким вкусом. Каждый вечер в сезон здесь устраивались карточные игры либо музыкальные концерты, а днем не иссякал поток посетителей, заходивших, чтобы обменять книгу или повидаться со знакомыми либо же продемонстрировать новый наряд.

Домой миссис Скаттергуд вместе со своей подопечной вернулись вскоре после полудня, обнаружив, что Перегрин вернулся раньше них и теперь сидит в нише эркерного окна на втором этаже, азартно регулируя резкость подзорной трубы, нацеленной на пляжные купальные кабинки, выстроившиеся внизу. Ему не понадобилось много времени, чтобы выяснить: одно из самых популярных развлечений у прожигателей жизни в Брайтоне – направить телескоп на эти кабинки (которые, в отличие от размещенных в Скарборо или Рамсгейте, не имели навесов) в надежде разглядеть, как какая-нибудь красотка заходит в воду; и он, не теряя времени, приобрел такую трубу для собственного использования.

Миссис Скаттергуд негодующе запричитала, упрекая Перегрина в неподобающем поведении и называя гадким, вульгарным мальчишкой, но, поскольку лето началось совсем недавно и дамы еще не рисковали купаться в морской воде, то он отверг все ее обвинения в свой адрес и предложил самой взглянуть в окуляр, дабы она собственными глазами убедилась: единственным субъектом на пляже, представляющим хоть какой-то интерес, был полный джентльмен в ярко-алом купальном костюме, осторожно пробующий воду ногой. Но она с негодованием отказалась смотреть в подзорную трубу и, отобрав ее у Перегрина, тут же сложила, после чего повелительно увлекла его за собой в обеденный зал, где стол уже был накрыт для холодного ланча.

Вопрос, который занимал их за едой, состоял в следующем: что делать с остатком дня? Была среда, посему никакого бала не намечалось. Подобного рода увеселения попеременно проводились в гостинице «Замок» или «Старая шхуна». Среды и пятницы посвящались картам, и, хотя миссис Скаттергуд с радостью провела бы вечер за игрой в «коммерцию» или «казино», она знала – ее подопечная недолюбливает такие развлечения. К счастью, Перегрин в приливе братской любви взял на себя заботу об их досуге и не только заказал ложу в театре, но и готов был предложить Джудит прокатиться в экипаже после обеда.

Девушка с радостью согласилась променять игру в карты на театр, однако одного упоминания о катании с ним в экипаже оказалось достаточно, чтобы привести ее в замешательство и вызвать жаркий румянец на щеках. Джудит отказалась, сославшись на то, что немного устала после утренней прогулки по городу. Перегрин не стал настаивать и вскоре после обеда отправился на поиски иных развлечений. Миссис Скаттергуд удалилась к себе в спальню, а Джудит села в гостиной, вооружившись вязальными спицами и время от времени поглядывая на прелестный пейзаж за окном.

Она недолго оставалась в одиночестве. Вскоре ей доложили о прибытии визитера, и девушка в некотором смущении встала с кресла, приветствуя капитана Одли.

Ей было нелегко заставить себя взглянуть ему в глаза, но уже по первым его вопросам Джудит поняла: Уорт ничего не сказал ему о ее давешней эскападе. Капитан поинтересовался, не оказалось ли путешествие утомительным; девушка была уверена, что он слишком хорошо воспитан, чтобы задать ей такой вопрос, будучи осведомленным о случившемся. Ответ ее прозвучал сдержанно, после чего она поспешила перевести разговор в другое русло. Это оказалось нетрудно; усаживаясь рядом с Джудит на диван у окна, он пожелал узнать, понравился ли ей Брайтон, а на эту тему, поскольку она не вызывала у девушки болезненных и волнительных воспоминаний, мисс Тавернер была готова говорить сколько угодно.

– О, город совершенно покорил меня! – заявила она. – Он, конечно, не слишком велик, но в тысячу раз лучше Скарборо. А ведь я думала, такого просто не может быть! Но Брайтон превосходит собой все, что мне когда-либо доводилось видеть. Я бы хотела остаться здесь навсегда.

– Когда начнется осень, вы очень быстро пожелаете вновь вернуться в Лондон, – с улыбкой ответил он. – В такой солнечный день, как сегодня, Брайтон действительно прекрасен, но, спустя некоторое время, вы обнаружите, что даже подобное постоянство надоедает.

– Не могу поверить. А вы уже испытали это на себе?

– Я? Нет конечно. Разве не вы говорили, что я самый беззаботный человек на свете? Но, уверяю вас, еще не видел молодой леди, которой не прискучил бы Брайтон. Посему предупреждаю вас – долго восхищаться им не принято.

– Смею предположить, и в Лондоне такая молодая леди заскучала бы очень скоро. Скажу за себя: хотя балы и ассамблеи утратили для меня бо́льшую часть своего очарования, на здешний пейзаж я готова смотреть вечно.

– Держу пари, первое же хмурое утро заставит вас изменить мнение. Или вы имеете в виду не море, а Золотого Мальчика?[101] Здесь я с вами согласен – подобная перспектива прискучить не может.

Девушка подалась вперед, чтобы взглянуть вниз, на улицу, и, проследив за взглядом капитана, с изумлением и одобрением увидела шоколадного цвета ландо, запряженное четверкой белых лошадей, неспешно катящее по брусчатке, которым управлял высокий худой джентльмен, настолько вычурно одетый, что наверняка выделялся бы даже в компании завзятых щеголей.

– Вы забываете, – возразила она, – что мистер Хьюз Болл являет собой зрелище, коим я имела счастье любоваться в Лондоне на протяжении шести или семи месяцев кряду. Он ведь живет на Брук-стрит и однажды оказал мне честь своим визитом. А вот кто этот странный пожилой джентльмен в напудренном парике и с розой в петлице? Как необычно он выглядит, право слово!

– Как, вы незнакомы со Стариной Синяком Хэнгером? – несказанно удивился капитан. – Моя дорогая мисс Тавернер, это же лорд Колрейн. Его зеленый сюртук и пудра наверняка должны были броситься вам в глаза. Кроме того, вы наверняка встречали в городе и его брата.

– А, вы имеете в виду полковника Хэнгера? Да, я встречалась с ним, разумеется.

– И невзлюбили его с первого взгляда, – озорно блеснув глазами, с понимающим видом закончил за нее капитан. – Он, кстати, неплохой малый, но, говоря по правде, приятелей регента весь остальной мир недолюбливает. А вот и еще один из них, семенит по эспланаде. Другого такого поискать. МакМахон собственной персоной, прошу любить и жаловать. Да, вон тот коротышка, в сине-желтом мундире, что раскланивается с леди Дауншир.

– Значит, это и есть секретарь регента! Очень неприглядная личность, – заметила девушка.

– Вы правы: некрасив, непригляден и совершенно бестолков.

А полковник МакМахон, распрощавшись с леди Дауншир, медленно вышагивал по эспланаде. Словно почувствовав на себе взгляд двух пар глаз, он, проходя мимо дома, поднял голову и, заметив мисс Тавернер, пристально уставился на нее критическим взором; очевидно, он остался доволен увиденным. Она немедленно отпрянула и покраснела, но капитан лишь успокаивающе заметил:

– Не удивляйтесь тому, что он столь беспардонно вас разглядывает, мисс Тавернер. У него очень странные манеры.

Вскоре капитан предложил Джудит прогуляться, чтобы взглянуть на статую регента работы Россини, установленную перед Ройял-Крещент. Девушка с готовностью согласилась, они вместе вышли из дому и зашагали по эспланаде, любуясь величественным и прекрасным морем с одной стороны, а с другой – элегантными жилищами, украшенными колоннами, пилястрами и антаблементами коринфского ордера, возведенными за последнюю дюжину лет. Вокруг, куда ни глянь, не было ничего оскорбительного для взгляда: все постройки содержались в строгом порядке, а площади и выстроенные полукругом дома не давали эспланаде обрести слишком уж прилизанный вид, оживляя пейзаж пятнами зелени.

По возвращении их встретила миссис Скаттергуд и, выразив удивление при виде своего молодого кузена (она не ждала, что он появится в Брайтоне так скоро), пригласила его побывать вместе на спектакле нынче вечером. Он принял приглашение с явным удовольствием и, еще немного посидев с обеими дамами, откланялся, пообещав встретиться с ними уже в театре.

Театр, мимо которого миссис Скаттергуд и мисс Тавернер уже проходили во время утренней прогулки, располагался на Нью-Роуд. Здание его, хотя и не поражало размерами, имело очень приятный вид и предлагало все удобства для зрителей. Партер и галерка оказались просторными и вместительными, а два яруса лож, задрапированных занавесями с золотой бахромой, готовы были принять даже более благородную публику. Ложа регента, находящаяся слева от сцены и отделенная от остальных позолоченной решеткой, пустовала, зато почти все другие были заняты. Все то время, что еще оставалось до поднятия занавеса, мисс Тавернер раскланивалась со знакомыми; миссис же Скаттергуд внимательно разглядывала шляпки и тюрбаны на дамах, решив, что все они, в конце концов, уступают ее собственной.

Во время первого антракта в ложу к ним наведались несколько джентльменов, среди которых был и полковник МакМахон, явившийся в сопровождении мистера Льюиса и пожелавший, по его словам, напомнить о себе миссис Скаттергуд. Ей пришлось представить его мисс Тавернер, от которой он не отходил уже ни на шаг, попеременно забавляя и ужасая ее своим подобострастием, а также манерной аффектацией. Он позволил себе выразить удивление, ведь не познакомился с ней раньше, а, узнав, что девушка еще не имела чести быть представленной принцу-регенту, заверил: она в самом ближайшем будущем непременно получит приглашение в Павильон.

– Позволю себе высказать надежду, – с важным видом изрек он, – что вы останетесь весьма довольны как внутренним убранством, так и его королевским высочеством. Подобные манеры не часто встретишь. Его сиятельство в высшей мере любезен и обходителен. Вот увидите, вы полюбите его всей душой, да и он, смею предположить, останется чрезвычайно доволен вами.

Джудит с трудом сохранила невозмутимое выражение лица, когда благодарила его, радуясь про себя тому, что антракт почти закончился. Ему пришло время возвращаться на свое место; полковник отвесил ей низкий поклон и удалился, самодовольно потирая руки.

А вот во время второго антракта имело место обстоятельство, отравившее мисс Тавернер все удовольствие. Она вдруг почувствовала на себе чей-то внимательный взгляд и, посмотрев на ложи напротив, заметила – граф Бэрримор пристально разглядывает ее в лорнет.

Джудит сразу же узнала его, а злорадная улыбка, скользнувшая по его губам, свидетельствовала о том, что и он узнал ее. Подтолкнув локтем своего соседа, граф указал на нее и задал вполне очевидный вопрос. Мисс Тавернер без труда догадалась, какой именно, поэтому, зардевшись, поспешила отвернуться.

Она старательно избегала смотреть в его сторону, но Перегрин, окинув партер скучающим взглядом, внезапно воскликнул:

– Кто этот господин, столь пристально таращащийся в сторону нашей ложи? Клянусь честью, я намерен подойти к нему и осведомиться, что это означает!

– На вашем месте я не стал бы обращать внимание на подобную дерзость, – ответил капитан. – Это всего лишь Косолапый, а Бэрриморы, надобно вам сказать, никогда не отличались учтивыми манерами. Знай вы Грешника, покойного графа, этот показался бы вам сущим ангелом.

Однако Перегрин, хмурясь, продолжал смотреть на противоположный конец партера.

– Да, но он, как мне кажется, пытается привлечь наше внимание. Джу, ты ведь с ним не знакома, не так ли?

Она мельком взглянула в ту сторону. Граф послал ей воздушный поцелуй, и капитан Одли повернулся, с удивлением глядя на нее.

– Моя дорогая мисс Тавернер, вы знакомы с Бэрримором?

В смятении она поспешно ответила:

– Нет-нет, что вы! Я никогда в жизни не разговаривала с ним.

– Что ж, в таком случае, я сейчас подойду и сообщу ему об этом, – заявил капитан, поднимаясь со своего места.

Джудит, положив руку ему на рукав, испуганно воскликнула:

– Не обращайте внимания! Очевидно, он обознался. Видите, он и сам понял свою ошибку и более не смотрит в эту сторону. Прошу вас, присядьте, капитан Одли!

Врожденная вежливость заставила капитана повиноваться, однако, судя по выражению лица Одли, объяснение Джудит никоим образом его не удовлетворило. Но тут начался третий акт, а благодаря тому, что граф удалился еще до начала комедии, в тот вечер ничего досадного более не случилось.

Однако вскоре она в полной мере ощутила на себе все последствия того, что он узнал в ней бесстрашного кучера. Граф Бэрримор без стеснения рассказывал про обстоятельства своего знакомства с ней, и к тому времени, как следующим вечером в сопровождении миссис Скаттергуд она вошла в зал собраний в «Старой шхуне», ее имя было уже у всех на устах, а две дамы, до этого обращавшиеся к ней с подчеркнутой любезностью, едва удостоили Джудит высокомерного кивка. Сердце девушки упало.

Комнаты были переполнены, и бо́льшую часть собравшихся составляли офицеры, которыми, в силу того, что казармы кавалерии располагались неподалеку от Брайтона, по дороге на Льюис, городок кишел всегда и в любое время года. Церемониймейстер представил мисс Тавернер некоторых из них, рангом пониже, но первые два танца она отдала капитану Одли.

Быть может, всему виной было ее воображение, однако ей показалось, будто она уловила некую сдержанность в его манере, а в обычно смеющихся глазах бравого капитана ей почудился упрек. Спустя некоторое время Джудит произнесла самым небрежным тоном, на какой была способна:

– Смею предположить, вы уже слышали о моем шокирующем поведении, капитан Одли. Вы возмущены? Считаете возможным для себя общаться со столь отвратительной особой, как я?

– Полагаю, вы имеете в виду свою поездку в город. Но я не стал бы описывать ее в таких выражениях.

– Но вы ее не одобряете. Я же вижу, вы дурно отнеслись к тому, что я сделала.

Он улыбнулся.

– В таком случае, мое выражение лица обманчиво. Я думаю о вас дурно! Этого просто не может быть, уверяю вас!

– Ваш брат очень сердит на меня.

Он не ответил, и через несколько мгновений Джудит с неуверенным смешком добавила:

– В конце концов, все было не так уж плохо.

– Нет конечно. Вы не можете поступать дурно. Давайте скажем, что это было не очень мудро.

Джудит вдруг ощутила комок в горле; с трудом проглотив его, она ответила:

– Знаете, мне решительно нет до этого никакого дела. Я не имею привычки с трепетом относиться к общественному мнению. Но ваш брат, как я вижу, не пришел сюда сегодня.

– Его пригласили на ужин друзья, однако, думаю, он скоро придет.

В следующий момент они разошлись в танце, а сойдясь снова, сменили тему и до тех пор, пока музыка не смолкла, говорили о чем-то другом.

Возвращаясь под руку с капитаном к тому месту, где они оставили миссис Скаттергуд, мисс Тавернер вдруг заметила, что в комнату вошел Уорт и о чем-то оживленно разговаривает с ее дуэньей. Судя по тому взгляду, который метнула в ее сторону миссис Скаттергуд, Джудит уверилась: речь идет именно о ней, и потому приветствовала своего опекуна с крайней сдержанностью.

Его поклон получился сугубо официальным, и он даже не улыбнулся, а в течение тех нескольких минут, что оставался рядом с ней, говорил о сущих пустяках, ни словом не обмолвившись о событиях вторника, однако мисс Тавернер не сомневалась: мысленно он то и дело возвращается к ним. Его вид живо напомнил ей о стыде и унижении, испытанных ею во время последней встречи с ним. В глазах его по-прежнему не было и намека на улыбку, а манеры графа не смягчились, дабы облегчить Джудит муки совести. Как только внимание девушки отвлек один из офицеров, пригласивший ее на очередной танец, граф незамедлительно отошел в дальний конец комнаты и занял место напротив молодой леди в просвечивающемся платье из желтой шелковой тафты. Бальный зал он покинул еще до того, как подали чай, так и не соизволив пригласить свою подопечную на танец. Джудит заметила, как он уходит, и почувствовала себя самым несчастным созданием на свете. Что до его вкуса, то он ее не впечатлил совершенно, поскольку, на ее взгляд, леди в желтой шелковой тафте отнюдь не отличалась красотой – собственно говоря, в ней не было решительно ничего, что могло привлечь графа на все то время, которое он оставался на балу.

Вечер во всей красе явил Джудит то, что, как она справедливо полагала, ей придется сполна испытать на себе до тех пор, пока ее эскапада не будет забыта. Несколько вдовых матрон взирали на нее с исключительной суровостью, хотя ее друзья, кажется, договорились между собой: они будут вести себя с ней так, словно ничего не случилось, но проделывали это столь натужно, что она окончательно пала духом. Джентльмены отнеслись к этой истории, как к забавной шутке; они были готовы говорить о ней и даже аплодировать ее отваге; а самые отчаянные из них взирали на нее с фамильярностью, несказанно уязвлявшей гордость Джудит. И, в довершение ко всему, миссис Скаттергуд всю обратную дорогу сокрушалась по поводу ее неблагоразумия, предсказывая, что последствия столь безрассудного поведения будут сказываться еще очень долго.

В конце недели в Брайтон в сопровождении своего брата, герцога Кумберленда, прибыл регент; а вскоре, к некоторому удивлению мисс Тавернер, миссис Скаттергуд получила приглашение на вечерний прием, который должен был состояться в Павильоне в будущий вторник. В воскресенье венценосных братьев видели в церкви: старшего отличала грузная полнота и землистый цвет в целом привлекательного лица; младший же оказался худощавым и очень высоким, с жутким шрамом, уродовавшим его смуглые черты, который он получил в сражении при Турне[102].

Мисс Тавернер, не удержавшись, принялась с интересом разглядывать его, поскольку за ним тянулся шлейф многочисленных скандалов; по слухам, его светлость был повинен едва ли не во всех смертных грехах, включая убийство. Всего лишь пару лет назад его камердинер совершил самоубийство, и до сих пор злые языки нашептывали, будто бедняга свел счеты с жизнью совсем не так, как о том сообщалось официально. Герцог Кларенс, который, как и все его братья, за исключением разве что Кумберленда, отличался безудержной склонностью к словоизвержению, однажды сам заговорил об этом происшествии. Хотя он и уверил мисс Тавернер, что в слухах нет ни доли правды, однако добавил:

– Эрнест – неплохой парень. Но если он узнает, где находится ваша любимая мозоль, то не преминет наступить на нее.

Глядя на лицо герцога Кумберленда, мисс Тавернер ни на секунду не усомнилась в справедливости таких слов.

Еще до приема в Павильоне Джудит с облегчением узнала о том, что в Брайтон приехал ее кузен. Он с ее дядей прибыли в гостиницу «Замок» в четыре пополудни, проделав путь в почтовой карете от «Погребка белой лошади» на Пиккадилли менее чем за шесть часов, и после обеда пожаловали с визитом на Марина-Парейд. Перегрин с утра пораньше умчался в Уортинг и еще не вернулся, зато обе дамы были дома. Пока миссис Скаттергуд развлекала адмирала светской беседой, Джудит отвела кузена в сторонку и горестно поведала ему о своем позоре, а также обстоятельствах, ставших тому причиной.

Он, выслушав девушку с трогательным вниманием, дважды сжал ее руку, причем на лице его было написано столь искреннее сочувствие, что она с трудом удержалась, чтобы не расплакаться от жалости к самой себе. Но облегчение оттого, что она наконец смогла излить кому-то душу, было велико; а сознание того факта, что нашелся, по крайней мере, один человек, не осуждавший ее, заставило Джудит невольно выказать своему кузену куда большее, чем обычно, предпочтение.

– Теперь вы видите, как плохо я себя вела, – сказала она, изобразив улыбку на дрожащих губах. – Но я никогда не поступила бы подобным образом, не заяви лорд Уорт столь безапелляционно, что не позволяет мне поехать вместе с Перри.

– Неуместность вашего поведения – ничто по сравнению с тем полным отсутствием деликатности, которую позволил себе он! – пылко вскричал ее кузен. – Вы поступили дурно; вы руководствовались недостойными мотивами, но я с легкостью могу представить, что вас вынудили к этому. Лорд Уорт не успокоится, пока полностью не подчинит вас своей воле! Я с тревогой наблюдаю за тем, как усиливается и крепнет влияние, которое он оказывает на вас; для меня совершенно очевидно: он полагал, будто вы смиренно станете исполнять его самовластные распоряжения. Но не отчаивайтесь! Граф был вынужден явить вам свое истинное лицо, и пусть это станет для вас утешением. Он диктатор и тиран; та мягкость манер, которую он демонстрировал вам в последнее время, столь же обманчива и притворна, как и его мнимая забота о вас. Вы ему совершенно безразличны, моя дорогая кузина; да и разве можно ожидать иного от человека, который обошелся с вами столь унизительным образом!

Сдержанная ярость, прозвучавшая в его словах, изрядно потрясла и ошеломила Джудит, не принеся ей и капли того утешения, на которое он, очевидно, рассчитывал. Собственное положение показалось девушке совершенно безнадежным; она с отчаянием прошептала:

– Он никогда не давал мне оснований заподозрить себя в симпатии ко мне.

Кузен многозначительно взглянул на нее.

– А мне думается, все обстоит совсем наоборот. Иногда мне даже казалось, что вы готовы ответить ему взаимностью.

– Ни за что на свете! – решительно сказала она. – Это предположение совершенно абсурдно! Меня абсолютно не волнует его хорошее мнение, с нетерпением я ожидаю того дня, когда освобожусь от опеки графа.

Мистер Тавернер прочувствованно заявил:

– И я тоже жду этого дня, Джудит.

На следующий вечер миссис Скаттергуд и мисс Тавернер в закрытом экипаже направились к Павильону. Ровно в девять вечера их высадили у накрытого куполом подъезда, после чего проводили через восьмиугольный вестибюль, освещенный китайским фонариком, подвешенным в центре шатра, в аванзал, квадратное помещение с потолком, имитирующим голубое небо с летящими по нему кудрявыми облаками. Здесь они оставили свои шали и взволнованно оглядели себя в зеркале над каминной полкой. Миссис Скаттергуд назвала их имена одному из ливрейных лакеев, замерших по обеим сторонам двери в дальней части зала; он объявил об их прибытии, распахнул перед ними дверь, и они вошли в Китайскую галерею.

Здесь уже собралось многочисленное общество, а в центральном проходе стоял сам принц-регент, приветствующий входящих гостей. Его блистательный облик моментально приковывал к себе внимание, поскольку он питал нездоровое пристрастие к пышным нарядам, а его внушительных размеров живот не мешал ему носить вызывающие, аляповатые жилеты и сюртуки самых невероятных расцветок. Доктора́ под страхом смерти запретили ему пытаться исправить недостатки фигуры ношением корсета, и он, чрезвычайно озабоченный состоянием собственного здоровья, повиновался им беспрекословно. Но, невзирая на его тучность и морщины, вызванные разгульным образом жизни, в облике его все еще угадывались черты того принца Флоризеля, который покорил мир тридцать с чем-то лет назад.

Миссис Скаттергуд, выпрямившись после глубокого реверанса, почтительно попросила разрешения представить ему мисс Тавернер, и регент, улыбнувшись, пожал им руки с тем добродушным снисхождением, что по-прежнему располагало к нему людей, пусть даже впоследствии он без малейших усилий превращал их во врагов. С очаровательной любезностью, которой принц пользовался весьма умело, он заверил миссис Скаттергуд, что прекрасно помнит ее, чрезвычайно рад видеть вновь (да еще в столь добром здравии), невероятно счастлив познакомиться с ее молодой подругой. Глядя на него, трудно было поверить, что этот обходительный принц приложил все усилия, дабы ввергнуть неустойчивый разум отца в пучину безумия, бросил двух жен и безжалостно расставался с теми из своих друзей, кто имел несчастье прискучить ему. Мисс Тавернер знала: он себялюбивый эгоист, способный на излишества крайнего порядка, но все эти мысли моментально улетучились у нее из головы, когда принц, повернувшись к ней и сопроводив свои слова обаятельной, добродушной улыбкой, сказал:

– Вам должно быть известно, мисс Тавернер: от одного из членов своей семьи я слышал столько похвал в ваш адрес, что с величайшим нетерпением ожидал встречи с вами!

Она не знала куда девать глаза, но, наткнувшись на его лукавый взгляд, осмелела, ответив ему улыбкой, и пролепетала что-то насчет того, что он очень любезен.

– Это ваш первый визит в Брайтон? – осведомился он. – Сколько вы намерены пробыть здесь? Каким-то странным образом я привык относиться к этому городу, как к своему собственному, и потому с моей стороны будет вполне уместно приветствовать вас в нем.

– Благодарю вас, сир. Я действительно впервые оказалась здесь. И, судя по моим первым впечатлениям, готова остаться тут навсегда.

– Вот и прекрасно! – задорно вскричал он. – Именно такие чувства обуревают и меня самого, мисс Тавернер. Впервые я приехал в Брайтон много лет назад – в те времена мы называли его Брайтельмстоуном, – но, как видите, до сих пор храню ему верность! Мне даже пришлось выстроить здесь скромную летнюю резиденцию, и теперь, даю вам слово, я стремлюсь приехать сюда при первой же возможности.

– В этом нет ничего удивительного, сир! – воскликнула миссис Скаттергуд, к которой частично и была обращена сия речь. – Я часто описывала мисс Тавернер красоту и элегантность Павильона. Ничто на свете не может с ним сравниться!

Он улыбнулся и выглядел при этом чрезвычайно довольным, хотя и отверг ее невоздержанную похвалу протестующим взмахом руки.

– Да, полагаю, он несколько необычен, – признал принц. – Не хочу сказать, однако, что он безупречен, зато полностью устраивает меня, а те, чьему вкусу и суждению я доверяю, им восхищаются. Полагаю, мисс Тавернер будет интересно взглянуть на некоторые образчики китайского искусства, выставленные здесь. Вот, например, свет прямо над нами, сударыня, – продолжал он, показывая на горизонтальные световые люки из витражного стекла, расположенные по центру потолка, – олицетворяет собой Лин Шина, бога грома, окруженного барабанами и летящего.

Мисс Тавернер, запрокинув голову, послушно восхитилась увиденным; он радушно предложил ей осмотреть все, что покажется ей достойным внимания, и даже, казалось, готов был сам сопроводить мисс Тавернер в экскурсии по галерее, но тут вынужден был отвернуться, чтобы приветствовать новых гостей, о появлении которых только что возвестил слуга.

Миссис Скаттергуд и мисс Тавернер отступили к одной из знакомых дуэний, и, пока пожилые дамы о чем-то оживленно беседовали, Джудит принялась осматриваться по сторонам.

Внешний вид Павильона позволял предположить: его интерьер также п