Книга: Музыкант (трилогия)



Музыкант (трилогия)

Геннадий Марченко


Музыкант

(трилогия)


Книга I


Пролог

До чего же я люблю корпоративы!.. Сука, и как же я их одновременно с тем ненавижу! Да предложи мне кто-нибудь лет двадцать назад спеть перед жующей и пьющей публикой – я бы послал этого «доброжелателя» так далеко, что Альфа Центавра показалась бы ему ближним светом. А сейчас я рад каждому такому приглашению. Потому что у меня практически не осталось других средств к существованию.

Да, двадцать лет назад я был эстрадной звездой пусть не первого, но второго эшелона точно. А если точнее, то лидером, вокалистом и гитаристом группы «Саквояж», без участия которой редко обходился сборный концерт в Москве ко Дню милиции, Дню МЧС и прочих ведомственных организаций. Да и с гастролей мы неплохо «грелись». Даже пару раз по приглашению Пугачевой выступали в «Рождественских встречах». Кстати, последний раз встречал Алку с месяц назад, она тоже работала на свадьбе у сына одного дагестанского бизнесмена, за гонорар, превышающий мой раз в десять. Я ей не завидовал, знал свое место, привык уже за последние годы. «Примадонна» меня узнала не сразу. А узнав, охнула:

– Леша, это ты?! Обалдеть! Как же тебя годы изменили!.. Где ты сейчас, чем занимаешься?

Да все тем же и занимаюсь, мать твою, не видно, что ли, раз я тоже выступаю на этом же гребаном мероприятии!.. Занимаюсь тем, чем занимался практически всю жизнь – играл и пел. Только вышел в тираж, вот и вся разница.

Группа моя к тому времени приказала долго жить. Славик Иващенко – мой многолетний барабанщик – теперь стучит на аккомпанементе у Добрынина, виртуоз-гитарист Жора Пушкин играет у Лещенко, а Лева Сидорчук и вовсе повесил свою «басуху» на гвоздь, решив посвятить себя внукам-близняшкам, тем самым облегчив жизнь молодым родителям. Так что остался я один, хотя, в принципе, уже три года назад мог выйти на заслуженную пенсию, достигнув 60-летнего возраста. Но ничего, молодился, хорохорился, несмотря на обилие морщин и сильно поредевшую и поседевшую шевелюру. Только усы а-ля Мулявин оставались такими же густыми, как и двадцать лет назад, но и их тронула седина.

Репертуар тоже мало изменился. Последний мой хит датировался 1992-м, когда «Женщина моей мечты» неслась из каждого утюга. После этого как отрезало. Нет, мы, само собой, что-то сочиняли, в надежде, что уж эта-та песня точно выстрелит. И на наш взгляд и взгляд наших близких, вещи получались неплохие. Вот только на радио и ТВ посылали нас объездной дорогой. Мягко так, с улыбочкой, с обещанием в ближайшее время посмотреть-послушать наше творение. Однако это «ближайшее время» что-то все не наступало. Могли хотя бы написать, мол, ваша песня (ваш сраный бюджетный клип) нас не устраивают. Мы бы поняли. Потом Жора предложил кидать наши клипы в новомодный тогда «YouTube», радовался каждому новому просмотру. Но видеохостинг особой популярности нашим песням не добавил, и народ из группы стал расползаться. Закончила она свое существование буквально в течение месяца. Следующий месяц я конкретно бухал в своей московской «однушке», покидая ее периодически только затем, чтобы добраться до ближайшего магазина, торгующего спиртным.

А ведь когда-то у меня была неплохая «трешка» в приличном районе, пока бывшая при разводе не потребовала размен. Сука… Будь проклят тот день, когда я позарился на эту смазливую выпускницу Гнесинки! Ей-то, понятно, было по кайфу выскочить за известного музыканта. Тогда, в начале 90-х, фото улыбающегося, брачующегося дебила с симпатичной стервой в подвенечном платье украсило где страницы, а где и обложки глянцевых журналов. О нашей свадьбе судачили пару недель, потом стали судачить о свадьбе Фили и Аллы. Восемь лет эта тварь висела у меня на шее, имела все, что хотела, по первому желанию. В итоге и меня поимела, отсудив не только жилплощадь, но и «Рейндж-Ровер», а мне оставив подержанную «Ауди». Не говоря уже о фирменных шмотках и брюликах, на которые, если честно, мне было плевать. Вот что значит иметь прикормленного адвоката! Хотя, подозреваю, эту сладкую парочку связывали не только рабочие отношения, но это пусть останется на их совести.

Из запоя мне помог выйти мой старинный друг и одноклассник Федька Скворцов. Мы с ним когда-то начинали играть в школьном ансамбле в родном Рыбинске, перепевая «битлов», потом после музыкальной школы я отправился в музыкальное училище, а Федька, закончив 10-летку, уехал в Москву на пять лет раньше меня, поступил в «бауманку», работал в конструкторском бюро, а в перестройку организовал кооператив по пошиву джинсы. Несколько раз менял вид деятельности, в итоге остановился на фармацевтике. Сеть аптек приносила ему приличный доход.

Так вот, застав мою слабосоображавшую особу дома в обосанных трениках, Федька буквально схватил меня в охапку – а мужик он был здоровый – и силком на 20 дней отправил в санаторий, где у него имелся знакомый главврач. Без малого три недели лечебно-восстанавливающих процедур привели меня в порядок, и вскоре я смог вернуться на сцену.

В этот раз меня пригласили спеть на юбилее вице-президента одной из крупных торговых сетей. Разрешили исполнить две песни. Я выбрал, само собой, «Женщину моей мечты» и более раннюю «Птицу», с которой мы выступали на «Песне года-85». Мой выход был назначен между выступлениями Пелагеи и Валерки Леонтьева. Завершать шоу, кстати, должно было появление на сцене уже далеко не юной певицы Анастейша, хотя она и была на 15 лет моложе меня.

К моменту моего появления в банкетном зале отеля «Барвиха Luxury Village» веселье уже шло вовсю. На сцене выделывался какой-то фокусник, то ли Акопян, то ли Копперфильд. Мне выделили общую гримерку с небольшим казачьим коллективом и Мишей Муромовым, который уже готовился к выступлению.

– Привет! «Яблоки на снегу» поешь? – спросил я, когда мы обменялись рукопожатиями.

– Не угадал, юбиляр попросил «Странную женщину» для своей жены. Мне-то, сам знаешь, по барабану, что петь, лишь бы бабки платили. Два косаря «зелени» – нормально вроде, как считаешь?

– Думаю, да.

– А у тебя какой тариф?

– Чуть побольше. Пятерку за две песни платят.

– Повезло… Ладно, я пошел, мой выход.

Минут через сорок, если верить объявлению конферансье в лице Вани Урганта, настала моя очередь ублажать слух жующей публики. Диск с «минусовкой» я заранее отдал звукорежиссеру, сам же вышел на сцену с электроакустической гитарой, которая, как и голос, должна была звучать вживую. «Фанерить» я себе никогда не позволял, считал это ниже своего достоинства, разве что «минус» на музыку поставить, как в этот раз.

Сцена была небольшой, полукруглой. Подключая шнур, искоса глянул в зал. По-моему, всем на меня насрать, люди заняты своими делами. Едят, пьют, общаются… А я так, фоном. Ну и хер с ними, я сделаю свое дело, получу бабки и свалю.

Наконец подсоединил шнур, слегка провел перебором по струнам, вроде звучит нормально. Подошел к микрофонной стойке, традиционно поприветствовал присутствующих:

– Добрый вечер, уважаемые дамы и господа, леди и джентльмены! Хочу поздравить сегодняшнего юбиляра Юрия Борисовича с круглой датой, и пожелать ему крепкого здоровья, успехов в бизнесе и семейной жизни. Пусть этот юбилей будет праздником не только воспоминаний и опыта, но и новых замыслов, мечтаний, надежд! Ведь пока человек живет и надеется – он жив, он всегда молод! Поэтому хочу пожелать главного – молодости души! И в честь юбиляра звучит песня «Птица».

Я ударил по струнам, «звукач» запустил «минусовку», пошло вступление. Теперь можно и связки напрячь:

«В небе бездонном тишь да покой

Хочется синью напиться

А я тебя помню красивой такой

Ласковой, нежною птицей…»

На припеве я оставляю пальцы левой руки на грифе гитары, а правой обхватываю микрофон, и в этот момент что-то пронзает меня насквозь, заставляя тело выгнуться дугой. Теряя сознание, я падаю, и успеваю увидеть округлившиеся глаза стоявшего сбоку за кулисой Вани Урганта. А затем наступила тьма.

Глава 1

– Как он, Сергей Иваныч, шансы есть?

– Сложно сказать, все-таки хорошо его током долбануло. Как же они так готовили аппаратуру, дебилы…

– Так ведь говорят, что до этого и другие микрофон брали, и никого не шандарахнуло. А вот на Лозовом сработало.

– Ладно, будем погружать пенсионера эстрады в медикаментозную кому. Отек мозга нам тут совсем ни к чему. Оля, введи пациенту три кубика натрия оксибутирата… Ты что там все тычешь, в вену что ли попасть не можешь? Детский сад какой-то с этими интернами, все приходится делать самому… Дай сюда шприц. Вот так, теперь пусть спит, а мы займемся делами нашими насущными.

«Это они обо мне ведь говорят, – догадка медленно проплыла в угасающем мозгу. – Меня что, в искусственную кому погружают? А после выведения башка будет варить или стану овощем? Бл…, только этого не хватало. Господи, если ты есть, сделай так, чтобы я лучше умер, чем до конца дней пускал слюни с глупым выражением лица. Господи, сделай…»

– Штырь! Штырь, ты че? Блин, пацаны, че это с ним?

– Че-че… Не видишь, током долбануло. Спорим, спорим… Вот и доспорился, чудак. Неотложку надо бы вызвать, вроде еще дышит, глядишь, и откачают. Сява, ты самый шустрый, сгоняй до угла, набери с таксофона неотложку.

– Понял, Бугор, уже лечу.

Я медленно открыл глаза, и увидел на фоне вечернего заката три склонившихся над собой мальчишеских силуэта. За главного, наверное, этот, с лихо сдвинутой набекрень кепкой. Бугор, кажется. Кстати, странно они как все одеты, как в годы моего детства. Или даже раньше лет на десять, мода эдак 50-х годов прошлого века. Укороченные широкие штаны, бесформенные ботинки, на одном майка со шнуровкой и с поперечной спартаковской полоской, на другом – рубашка с закатанными рукавами, на третьем – куртка, как у героя Льва Перфилова, игравшего Шесть-на-Девять в фильме «Место встречи изменить нельзя». Во блин, и тюбетейка точно такая же!

– Опа, братва, а Штырь вроде как в себя пришел. Эй, Сява, вертайся взад. Штырь, ты как, говорить-то можешь?

Я ощутил весьма чувствительный шлепок по левой щеке, отчего мое сознание окончательно прояснилось.

– Встать помогите, – просипел я, делая попытку приподняться.

Мне помогли принять вертикальное положение, но еще несколько секунд я чувствовал вращение планеты вокруг своей оси. Впрочем, за это время успел окинуть взглядом свой прикид, оказавшийся таким же незамысловатым, как и у остальных парней. А росту теперь я был, судя по всему, такого же, как и они, разве что Бугор был повыше других двоих на голову. А вот подлетевший Сява, напротив, оказался самым мелким, росточком был мне до подбородка.

– Ну ты как, живой? – снова поинтересовался Бугор моим самочувствием.

– Терпимо… Че-то я не понял, что это на мне? Почему ты меня называешь Штырем? Где я вообще?!

– О, пацаны, Штыря-то, похоже, крепко шибануло. Ты хоть помнишь, как тебя зовут-то? В смысле, имя-фамилия?

– И как?

– Егор Мальцев, – вставил парнишка, прикинутый как Шесть-на-Девять.

Ничего себе, какой еще на хрен Егор Мальцев?! Я же Алексей Лозовой, 63 лет от роду, музыкант на излете карьеры, «сбитый летчик», одним словом. Которого шибануло током от микрофона, и которого же погрузили в искусственную кому. А тут я вижу себя в теле какого-то подростка, одетого по моде 50-летней давности как минимум. И зовут меня, оказывается, Егор Мальцев, по кличке Штырь.

– Я Муха, то есть Витька Мухин, – между тем продолжил Шесть-на-Девять. – Это вот Дюша – в миру Андрюха Моисеев. Сява – Жека Путин, а Бугор – Юрка Крутиков.

– Путин?

Я не удержался и хмыкнул. Парни снова переглянулись, синхронно пожимая плечами. Однако нужно уточнить еще один момент.

– Ребята, а который сейчас год?

Теперь уже Сява хмыкнул, выразительно покрутив указательным пальцем у виска, за что тут же получил от Бугра подзатыльник.

– Ты это, Штырь, не ссы, все будет нормалек. Короче, щас 61-й год, Юра Гагарин почти два месяца назад в космос слетал. Уж это-то ты должен помнить.

– Гагарина помню, – пролепетал я, охреневая все больше и больше.

Так, так, так… Это что же такое получается?! Выходит, тело мое там, в 2016-м, в какой-нибудь реанимации, а сознание – вот в этом пацаненке, приблизительно 14 лет от роду, в 1961 году. Интересно, а где тогда сознание обладателя этого молодого организма? Может быть, мы поменялись телами? А ежели его душа отлетела в лучший мир, то мне что же, теперь так и придется таскать на себе эту оболочку? Хм, хотя, с другой стороны, оболочка вполне себе неплохая. Лучше той, что я оставил в будущем, моложе лет на пятьдесят.

– Ну че, память не вернулась? – участливо поинтересовался Бугор.

– Да так, частично… Вы еще скажите, сколько мне лет, где я живу, кто мои родители и где я учусь?

В следующие несколько минут на меня вылили целый ушат информации. Выяснилось, что сегодня воскресенье, 4 июня, и всего три недели назад Егору – то есть уже мне – стукнуло 15 лет. То есть родился я 10 мая – аккурат после Дня Победы и через год после виктории в Великой Отечественной войне. У меня была старшая сестра, Катя Мальцева, которая только что закончила третий курс Московского государственного педагогического института имени Ленина. Я же сам в этом году закончил восьмилетку, и собирался поступать в железнодорожное училище на помощника машиниста паровоза.

Отца у меня не было, сгинул в 51-м на Колыме. По словам парней, батя двинул парторгу завода в рыло, когда эта тыловая крыса моего отца-фронтовика лишила премии, переписав новаторское изобретение на своего племянника. Парторг тут же накатал жалобу, и родителя замели по 58-й статье УК РСФСР. В 55-м батю посмертно оправдали, но на маму и нас с сестрой по-прежнему косились некоторые соседи по коммуналке. И не только соседи.

Так что мать воспитывала меня на пару с бабушкой и дедом – родителями отца, жившими в паре кварталов от нашего дома. Ее же родители жили в Казахстане, и видели они меня только один раз, выбравшись в Москву, когда я еще пешком под стол ходил. Маму звали Алевтиной Васильевной, и она работала медсестрой в Боткинской больнице. Дежурила по две смены, как добавил Дюша, чтобы прокормить меня и сестру, получавшую в своем вузе весьма скромную стипендию.

А если я поступлю в училище, то еще одним стипендиатом в нашей семье прибавится. Главное – не косячить, что с моими наклонностями, как я понял, вполне могло иметь место быть. Поскольку я уже стоял на учете в Комиссии по делам несовершеннолетних, впрочем, как и все мои нынешние соратники, за исключением Дюши. Тот посещал музыкальную школу по классу фортепиано и был сыном вполне приличных родителей: папа – доктор наук, мама – директор школы. И пару залетов отпрыска по хулиганке им удавалось как-то разрулить, задействуя известные им рычаги.

В общем, как я понял, компания подобралась та еще. Верховодил в ней 16-летний первокурсник технического училища. Будущий слесарь Бугор, которому за следующий косяк светила «малолетка», как ему доходчиво объяснили в Комиссии ПДН. У Бугра батя чалился по уголовной статье, мать пьянствовала, а два младших брата росли практически сами по себе, хотя Бугор, как выяснилось позднее, все же старался принимать какое-то участие в их воспитании, раз уж на мать надежды не было никакой. Но воспитание это было своеобразным. Для Крутикова мечтой было попасть на зону, его прельщала блатная романтика, в таком же духе он воспитывал и братьев, которые нередко увивались за старшими пацанами. Так что вырастут, похоже, такими же оболтусами, что и старший брат.

Оставались еще Витька Мухин – он же Муха, и Жека (Сява) Путин. Муха был моим одноклассником и соседом по коммуналке, тоже собирался поступать в «железку» и считался своего рода заместителем Бугра, негласным парторгом, если придерживаться коммунистической идеологии. Только тут идеология была несколько другая, приблатненная. Ну а Сява был младше меня на год, но всячески хотел казаться старше как по возрасту, так и по поведению. Наравне с нами вовсю курил папиросы и пил крымский портвейн.

Мда, похоже, ребята круче бормотухи ничего и не употребляли. Да и дымят небось таким самосадом… Я-то уже в 70-е, в «досаквояжную» эпоху курил «Мальборо», а потом отдавал предпочтение «Кэмелу», «Парламенту», а в последние годы по рекомендации врачей перешел на электронные сигареты. Курить начал примерно в этом возрасте, глядя на старших пацанов во дворе. Может быть, в этой жизни не стоит злоупотреблять вредными привычками, а лучше поберечь доставшееся мне в аренду тело?

Наконец, после того, как парни вывалили на меня ком нужной и ненужной информации, Муха заявил:

– Пацаны, у меня тут в кустах за сараями заныкана бутылка «Кофейного ликера». Может, сообразим?

«Господи, это что еще за хрень?! – думал я, с трудом влив в себя полстакана этой дурно пахнувшей сладковатой жидкости. – Вот как тут избавишься от вредных привычек, когда если не станешь пить со всеми – начнут коситься. Хоть бы закусить чего взяли. Плавленые сырки в эти годы уже вроде бы должны продавать, наверняка любимая закуска советских алкашей стоит копейки».



К тому времени я окончательно оклемался от удара током. Оказалось, что я на спор схватил свисавший с дерева после вчерашней грозы оголенный провод, и теперь Бугор должен мне рупь. Новый рупь, который вошел в силу после проведенной 1 января этого года денежной реформы.

– Бугор слово держит, – протягивая мне слегка помятую купюру, с ленцой процедил проигравший.

Вот же, мама дорогая, какой идиот этот Егор Мальцев! А если бы он на спор кошелек у старушки спер или с третьего этажа сиганул? Я, конечно, в молодости тоже немало глупостей совершал, но границы чувствовал, а этот, похоже, какой-то безбашенный.

– У меня есть мятные конфеты, зажуйте, чтобы предки не унюхали, – выудил из кармана штанины пригоршню леденцов Муха, и первый же отправил в рот желтоватую горошину.

Я тоже взял одну, более-менее чистую, и принялся перебивать неистребимый, казалось бы, запах сивушного ликера.

Тем временем вечер окончательно вступил в свои права, и было озвучено предложение разойтись по домам. Мы с Мухой двинулись вместе, раз уж жили в одном доме. Только он в коммуналке на первом этаже, а я на втором.

Дом не впечатлял. Вернее, впечатлял своей облупленной штукатуркой, покосившейся подъездной дверью, выбитыми кое-где стеклами, замененными кусками фанеры и сонмом самых разнообразных запахов, выплывающими из раскрытых окон. Во дворе шла своя жизнь. С криками носилась мелюзга, старики резались в домино за самодельным столом, бабульки на лавке под раскидистым кленом чесали языки. Короче говоря, небогатый московский дворик, каких в 60-е годы в столице навалом. В моем детстве было примерно то же самое, все-таки первые семь лет своей жизни я прожил в рыбинской коммуналке, и увиденное сразу вернуло меня мыслями в мое прошлое. Спазм сжал горло, глаза увлажнились, но я силой воли прогнал не вовремя нагрянувшую ностальгию.

– Здрасьте, Алевтина Васильевна, – крикнул Муха в сторону женщины лет сорока, развешивавшей выстиранное белье.

– А, здравствуй, Витя. Нагулялись?

– Ага, в футбол играли весь день, – не моргнув глазом, соврал Муха. – Мы завтра с Егором документы идем подавать в железнодорожное училище.

– Как же, я помню, у нас уже все приготовлено. Небось проголодались?

– Моя мамка обещала котлет пожарить к макаронам на ужин, я уже прямо чувствую запах, так что побежал. До завтра!

Муха улетел, а мама потрепала меня за вихры, нежно улыбаясь.

– Иди домой, умойся, и садись ужинать. Катя уже поела, там тебе на сковороде осталась жареная картошка. А я пока белье доразвешиваю.

Да уж, еще бы я знал, в какой квартире мы живем. Не додумался у Мухи спросить, остолоп. Ладно, сделаем вид, что нам хочется поторчать с мамой.

– Я с тобой побуду, потом вместе пойдем.

– Ну смотри, мне вообще-то немного осталось. Хорошо бы до утра высохло, чтобы до смены успеть снять.

Через пару минут мы поднялись по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж, где в стену были вделаны дисковые электросчетчики. Под каждым на стене была написана краской фамилия обладателя счетчика. Увешанная почтовыми ящиками дверь в нашу коммунальную квартиру № 8 была справа, возле звонка была приклеена бумажка с фамилиями жильцов, а также числом звонков. Я на секунду притормозил. Ага, Мальцевы, звонить три раза.

– Егорка, ты чего там?

– А? Иду.

Коммуналка встретила запахами жарено-вареной пищи, кипяченого белья, табака, лекарств и еще чего-то непонятного. Стены коридора были увешаны и уставлены корытами, тазами, велосипедами, лыжами, санками… На полу теснилась разномастная обувь, среди которой выделялись две пары галош с красной подкладкой.

На общей кухне кипела своя жизнь. Толстая бабенция, пыхтя папиросиной, мешала палкой белье, кипятящееся в тазу на плите. Сгорбленная старушка в спущенном плотном чулке коричневого цвета на правой ноге пыталась пристроить маленькую кастрюльку на конфорку рядом с тазом толстухи. В углу кухни на табурете дедок, нацепив на нос круглые очки, вчитывался в содержание газеты «Советский спорт», при этом шевеля губами и покачивая плешивой головой…

Нда, с ними со всеми ведь теперь мне придется жить.

– Ты чего опять встал-то? – вывел меня из ступора мамин голос. – Егорка, прямо странный какой-то сегодня.

Наша обитель состояла из двух комнат. В большой, как я понял, жили мама и сестра, а мне, как единственному мальчику из них, был выделен маленький, но зато отдельный закуток.

В коридоре висело зеркало, в которое, еще не успев разуться, я не преминул поглядеться. Так вот ты какой, северный олень! Ничего так, не урод, хоть и не красавец. Вполне заурядная внешность. Из характерных отметин небольшой шрам над левой бровью, который при желании можно завуалировать челкой.

А вот Катька оказалась вполне себе приятной на вид девицей с красиво очерченным станом и крупной грудью. Наверняка у барышни от женихов отбоя нет. Сейчас она сидела, упершись взглядом в книгу «Мышление и речь» под авторством Льва Выготского.

– Иди мой руки и садись ужинать, – выдала очередное распоряжение меня мама.

Я огляделся. Умывальника в комнате не наблюдалось, значит, он на кухне или в туалете, куда наверняка по утрам выстраивается очередь. Пойду искать.

– Полотенце возьми, – кивнула мама в сторону вешалки рядом со шкафом для одежды, где в ряд висели три полотенца.

Блин, и какое из них мое? Это слишком гламурное, это так, среднее, а вот малость ободранное, с темно-синей продольной полосой, вероятно, для Егора. Ну ошибусь и ошибусь, ничего страшного. Впрочем, в спину мне промолчали, значит, скорее всего, не ошибся.

На кухне соседка с тюрбаном из полотенца на голове – примерно ровесница моей мамы – набирала из-под крана воду в большую кастрюлю. Увидев меня с полотенцем в руках, кивнула в сторону коридора:

– Егорка, иди в ванной умойся, там сейчас вроде никого нет.

И правда, никого. Ванна была старая, чугунная, покрытая эмалью, которая местами уже облупилась. Вот только кран с горячей водой не работал, текла только холодная, и то кое-как. Рядом находился унитаз с бачком под потолком и ручкой на ободранной веревке, а вместо туалетной бумаги за сливную трубу была заткнута уже порядком ободранная газета «Гудок».

Приведя себя в порядок, я вернулся в комнату и уселся за ужин. Да, не на оливковом масле, но какая же она все равно вкусная, жареная картошка! Да со шкварками, зеленым лучком, который макаешь в крупную соль, краюхой рассыпчатого хлеба, и стаканом молока. Молоко я по жизни обожал, особенно как раз под картошечку, но предпочитал охлажденное. Здесь же охлажденному взяться было неоткуда, поскольку холодильника в помещении не наблюдалось. Кусок масла хранился в одной кастрюле с холодной водой, а в другой – кусок мяса. Так, помнится, и в моем детстве продлевали жизнь продуктов. А зимой, само собой, авоську за окно, только обернуть получше, чтобы птицы не склевали. В общем, впрок в это время едой запасаться было не принято. Что покупали – тут же обычно и съедали. А молоко не иначе по утрам автоцистерна привозит, на следующий день наверняка скисает. Хотя это еще вроде ничего, не кислит.

«Надо бы купить холодильник, и телевизор не помешал бы, а то вон одно радио на стене висит, – механически подумал я и тут же себя одернул. – Ишь ты, размечтался. На зарплату медсестры и пусть даже две стипендии особо не пошикуешь».

Порция на сковороде выглядела не такой уж и большой, но на мой мальчишеский желудок ее оказалось более чем достаточно. Захотелось сытно рыгнуть, но я сдержал себя в последний момент.

Катька по-прежнему читала, мама гладила, по-видимому, на завтра мой парадный костюм. Утюг, которым она пользовалась, был электрический, но с деревянной ручкой, с приделанной сзади резиновой грушей, при нажатии на которую под носик утюга брызгала вода. Все же лучше, чем у виденной пару часов назад на кухне соседки, которая грела допотопный чугунный утюг прямо на плите. Да-а, архаизм, однако. Это же когда я начну деньги зарабатывать в качестве помощника машиниста? Три года вроде в «рогачках» учились? А там еще, не исключено, в армию отправят. Опять же, в это время служили три года, ужас, как бездарно транжирятся лучшие годы жизни.

Взгляд сам собой сфокусировался на висевшей на простеньком стенном ковре 6-струнной гитаре. С виду ничего так, приличная, хотя, конечно, не полуакустическая «Gibson ES-333», на которой я играл последние годы в том теле. Эх, сюда бы аппаратуру с моей домашней мини-студии…

Я аккуратно взял инструмент, негромко провел пальцами по струнам. Вторую и третью подтянуть, почему-то всегда именно эти две струны на моей памяти просаживались, неужто и здесь работает этот закон?! Хорошо хоть не рассохлась. Ну вот, вроде нормально звучит. Что бы такое наиграть?

Была у нас в репертуаре «Саквояжа» лирическая вещь с красивым гитарным перебором, как раз под акустику, называлась «Падают листья». Была написана еще до буйновского одноименного ширпортреба, вышла на виниловом диске, кажется, в 89-м. Под аккомпанемент, задумавшись, механически начал негромко напевать.

– Вот уж не знала, что ты на гитаре играть научился, – сказала мама, оторвавшись от глажки. – А ведь и отец твой вот так же, бывало, сядет, и поет что-то вполголоса.

Взгляд мамы затуманился, переместившись на висевшую на стене черно-белую фотографию в рамке, где были изображены молодая женщина и мужчина в военной форме с сержантскими погонами, а на коленях у них сидела маленькая девочка. Наверное, как раз из армии вернулся. То есть с фронта. Фронтовик же он ведь был, отец. Мама прерывисто вздохнула и, стараясь скрыть секундную слабость, отправила меня спать.

– Завтра с утра в училище идти, нужно выспаться, а то придешь туда с кругами под глазами. А мне еще твою одежду нужно догладить.

«Вот ведь занесло – так занесло, – думал я, лежа под тонким одеялом и глядя в окно, за которым в свете дворового фонаря на легком ветру покачивались ветви старого клена. – Хрен его знает, как долго я еще тут пробуду. Вдруг меня завтра выведут из комы, и я очнусь в своем старом теле? А этот, Егорка Мальцев, уже, получается, не проснется? И мать утром найдет в постели остывшее тело… Бред какой-то! Так, ладно, давай, Леха-Егор, спать, а то завтра и впрямь рано вставать».

Глава 2

Насчет очереди в туалет я оказался прав. Пришлось отстоять минут пятнадцать, прежде чем я оказался допущен к унитазу, а заодно и к крану в ванной. Моя зубная щетка была порядком изжевана, вместо пасты пришлось пользоваться мятным зубным порошком. Обмылок хозяйственного мыла оказался общественным, я без зазрения совести им попользовался. Жаль только, что горячей воды нет. Но ситуация была небезвыходной, на помощь людям в этом случае приходила газовая плита. Например, брившийся в кухне перед установленным над умывальником небольшим зеркальцем сосед подливал себе в пиалу с мыльным раствором воду из чайника. Скоро и мне, чего доброго, бриться придется начинать, вон уже на подбородке какой-то пушок пробивается.

Вероятно, в сезон отключения горячей воды для полной помывки народ ходит в общественные бани. А там я представляю, что творится, какая-нибудь Лена Летучая писала бы от счастья кипятком, заглянув в банное учреждение этих лет. Хотя, насколько я помню, «Сандуны» всегда славились великолепием, роскошью и качеством обслуживания. Сам там несколько раз бывал в хорошей компании. Как-то даже Макаревич с Маргулисом почтили нас своим вниманием и, кстати, компанейскими ребятами оказались, пили все, что им подливали.

Затем настал черед завтрака и облачения в отутюженную накануне вечером моей новой мамой формы. Блин, по ходу, это все-таки школьная. Хорошо хоть не военного образца, не с ремнем и фуражкой, как было принято, наверное, еще совсем недавно.

– Вымахал-то как, – сложила ладошки мама, – вон, брюки уже коротковаты стали.

– Ничего, в училище им новую форму выдадут, с молоточками, – подмигнула мне сестренка.

Катька все еще шастала по комнате в ночнушке, с распущенными волосами, и на фоне падающего из окна солнечного потока ее фигура заманчиво просвечивала сквозь тонкую ткань пеньюара. Я почувствовал, как у меня внизу совсем не по-братски непроизвольно начал твердеть жизненно важный орган, и усилием воли заставил себя отвернуться и прислушаться к тому, что говорила мама. А она мне уже всовывала портфель, в котором, как объяснила родительница, лежали аттестат об окончании школы, свидетельство о рождении и еще какие-то нужные бумажки.

– Ну все, у меня дежурство через сорок минут, побежала на метро, хорошо хоть до «боткинской» всего две станции ехать.

Мама чмокнула меня в щеку и испарилась, оставив за собой ароматный шлейф духов «Настоящая персидская сирень». Уж на чем, на чем, а на парфюме уважающая себя советская женщина не экономила. Тем более что мама далеко еще не старуха. Катька вон и то свои духи имела, правда, что за этикетка на маленьком пузырьке, который она убрала обратно в тумбочку, я так и не разглядел. И зачем она вообще душилась, когда еще даже не одета? Ладно, это ее проблемы, а мне вон Муха уже снизу свистит, стоит под окном в такой же форме и с портфелем, только не черным, как у меня, а коричневым.

– Иду! – крикнул я, и припустил было из комнаты.

– Деньги на троллейбус взял? – донеслось в спину.

– На троллейбус? А сколько надо?

– Вот, пятьдесят копеек возьми на всякий случай. А так проезд четыре копейки стоит, забывчивый ты наш.

А у меня под матрасом еще и выигранный вчера у Бугра рубль был припрятан. Целое богатство по нынешним временам, на пяток эскимо вполне хватит. А возьму-ка я его с собой, пока Катька перед зеркалом крутится, глядишь, и пригодится.

До железнодорожного училища № 62, расположенного по адресу Напольный проезд-7, мы с Мухой добирались на троллейбусе почти час. Все это время, не отвлекаясь на болтовню друга, я пялился в окно, рассматривая Москву 1961 года. Лепота, как говаривал киношный Иван Грозный. Ну а что, чисто, просторно, никаких тебе пробок, люди как-то веселее, что ли, смотрят. Проехали газетный ларек, к которому выстроилась небольшая очередь. Люди тут же раскрывают свежий номер «Правды», «Труда» или «Известий», чтобы быть в курсе последних событий в стране и мире.

Прикид не отличался разнообразием. Попадались товарищи в костюмах, или просто в темного цвета шароварах с одним карманом с клапаном сзади, с резинками снизу штанин. Помню, у самого такие когда-то были по малолетке, во дворе в таких мячик пинал. Периодически встречались прохожие в тюбетейках, но этот головной убор все больше предпочитали подростки. А мелочь пузатая бегала в шортах с перекрещенными на спине подтяжками и в панамках.

А вон автомат с газировкой. Обычный граненый стакан, там же и споласкивается под маленьким фонтанчиком. Сколько сейчас стоит газвода с сиропом? Из окна не разглядеть. Если память не подводит, с сиропом 3 копейки, а без сиропа копейку. А рядом над входом в бакалейный магазин рабочие растягивают транспарант с лозунгом: «Встретим XXII съезд КПСС новыми трудовыми свершениями!» Не на этом ли съезде приняли решение вынесли Сталина из мавзолея?

Несколько раз попадались портреты Хрущева. В силе еще Никитка-кукурузник, не знает, что недолго ему осталось. Хотя как недолго – еще целых три года улыбаться будет и морочить голову людям идиотскими прожектами. А затем его сменит «дорогой» Леонид Ильич со своими более поздними старческими «сиськи-масиськи». Бог с ними, я еще по существу ребенок, меня эти дела волновать не должны.

Ехать пришлось с пересадкой. Но до училища мы все же добрались, окунувшись в толпу таких же будущих железнодорожников. Тут я наконец заглянул в свой аттестат о неполном среднем образовании я просмотрел еще по пути в училище. В принципе, как я и ожидал: большинство троек, но при этом попались и три четверки – по литературе, русскому и, как ни странно, географии.

Сдали документы в приемную комиссию и стали решать: ехать домой или пошляться по Москве.

– Че, может, на футбол рванем? – предложил Муха. – Седня «Локомотив» и «Торпедо» играют. Мы же теперь с тобой железнодорожники, значит, будем болеть за своих.

Нормально, так-то я всю жизнь за «Динамо» болел, даже входил в общественный совет клуба. Еще батя, помню, меня мелкого на стадион в Петровском парке таскал. Даже пару лет позанимался в динамовской футбольной школе. Слыл за весьма перспективного, и если бы не мениск, полетевший так не вовремя… Уже в 90-е стал поигрывать за команду «Старко», причем колено меня совсем не беспокоило, и я даже думал, что зря завязал с футболом так рано. Хотя музыкантом тоже быть неплохо.

Кстати, считал за счастье, что мне довелось видеть, как играет Лев Яшин. И годы спустя судьба как-то сводила великим голкипером, правда, тогда он уже передвигался на протезах. А теперь, выходит, придется прикидываться фанатом «Локомотива»? С другой стороны, это, пожалуй, еще не самое страшное, что могло бы со мной случиться в этом времени. А вообще можно и сейчас заявить, что я болельщик бело-голубых, которые, кстати, свой последний чемпионат страны выиграют весной 1976 года, и после этого начнется своеобразное безвременье.



– А почем билеты? – спросил я напарника.

– Какие билеты, Штырь? Там можно через изгороди перелезть, мы уже в этом году так на стадион пробирались. Видно, память еще у тебя того, не до конца восстановилась.

Ага, с чего бы ей восстановиться, если у меня совсем другая память, которая помнит жизнь Алексея Лозового?! В общем, договорились смотаться на футбол. По ходу дела выяснилось, что у железнодорожников пока еще нет своего стадиона, и домашние игры они проводят на «Динамо» и Центральном стадионе им. Ленина. Хм, так или иначе судьба сводит с любимым клубом. Правда, именно сегодняшний матч игрался как раз в «Лужниках».

Но до матча оставалось еще почти шесть часов, и мы решили прогуляться по центру Москвы. На этот раз выбрали метрополитен, где тоже не обошлось без пересадок. Спустя примерно полчаса мы выходили в город со станции «Проспект Маркса».

– Может, в кафе зайдем? – предложил я, глядя на призывно манящую вывеску.

– А у тебя много с собой денег? А то мне мать тридцать копеек на все про все дала.

– Ну рубль-то есть, который я вчера у Бугра выиграл.

– На кафе не хватит, – грустно констатировал Муха после короткого мысленного подсчета. – Только зря деньги потратим. Лучше давай просто мороженого в ларьке купим. А потом можно газировкой запить.

Эскимо в шоколадной глазури показалось мне на вкус просто божественным. А кстати, когда я в последний раз ел мороженое? Уже и не вспомнить, как-то несолидно было немолодому музыканту мороженое лопать. Куда чаще я травил свой организм спиртными напитками.

Неторопясь добрели до Красной площади. Ну точно, отец народов тоже тут лежит, чему были свидетельством сразу две надписи. Сверху было написано «Ленин», а ниже – «Сталин».

– А что, мавзолей сегодня работает? – толкнул я Муху.

– Туда пускают только по вторникам, средам, четвергам, субботам и воскресеньям. А сегодня понедельник. Так что можешь завтра сходить с 10 до 13 часов, если есть желание. Да только ничего нового ты там не увидишь, мы же с классом были там зимой.

Ладно, хрен с ними, с вождями. По большому счету сегодня я наслаждался своим новым телом. Как же это здорово, когда у тебя ничего не болит: ни поясницу не ломит перед дождем, ни кашель по утрам не сотрясает твое тело, когда ты отхаркиваешь из себя какую-то хрень, ни камни в почках не застревают в самый неподходящий момент… Хотя когда он бывает подходящим? Правда, кто-то из умных сказал: «Если утром вы проснулись и у вас ничего не болит – значит, вы умерли». Однако сейчас я готов был с этим умником поспорить. Ну да он, наверное, имел в виду свой возраст.

В Лужники мы прибыли за час до игры. В кассы уже стояли очереди, но не такие уж и большие, как можно было предположить. О клубной принадлежности болельщиков можно было только догадываться. Никакой атрибутики, только программки в руках. Ну и еще из разговоров, когда превозносились Гусаров, Метревели, Шустиков, Воронин… Не очень шумно, скорее вполголоса, но обсуждали, что из-за какой-то бабы Эдик Стрельцов мотает срок. Ну да, про это дело с якобы изнасилованием на пикнике я и читал, и смотрел даже какой-то документальный фильм. Вроде как Хрущ постарался, по его команде легендарному футболисту впаяли срок. Версий нам тут, в круговороте поклонников футбола, пришлось услышать множество. Чаще всего болельщики упоминали про конфликт Стрельцова с Фурцевой, вроде как футболист отказался жениться на ее дочке. А изнасилование – всего лишь ловко продуманная провокация.

Болельщики «Локомотива» все больше обсуждали, что Бубукин изменил железнодорожникам с ЦСКА, хотя кто-то по старой привычке называл армейский клуб ЦДКА. Муха мне подсказал, что название коллектива изменилось в прошлом году, я сам, честно говоря, таких подробностей не помнил.

Рядом с кассами крепко сбитая тетка в порядком застиранном фартуке прямо с лотка продавала пирожки.

– С ливером, – прокомментировал Муха, глядя, с каким аппетитом уминает продолговатое кулинарное изделие солидного вида товарищ в шляпе с портфелем подмышкой.

– Что-то я проголодался, может, возьмем по парочке?

– Давай, у меня деньги еще есть. И заодно вон у той бабульки семечек возьмем, полузгаем.

Что же до самого стадиона, то он выглядел точно таким же, каким я его помнил с детства и в более зрелые годы, пока сначала в 97-м не установили крышу с вентиляцией посередине, а в 2013-м окончательно не закрыли на реконструкцию к мундиале. Эх, не судьба мне, видно, посмотреть чемпионат мира в России. Хотя, может быть, и доживу в этом теле, если не сопьюсь или еще что-нибудь не случится. Например, возврат в собственный, изношенный годами и вредными привычками организм. И кстати, даже в том теле я уж пару лет как-нибудь протянул бы. Главное, не очнуться в состоянии овоща.

– Ладно, пойдем, попробуем пролезть, – потянул меня за собой Муха.

Оказалось, не мы одни были такими хитросделанными. Милиционеры, конечно, пытались как-то отловить безбилетников, но нас было так много, что большинство все же просачивалось на стадион. А тут уже садись куда хочешь, никаких тебе пластиковых бездушных кресел, все сидели на деревянных скамьях, рядами опоясывавших периметр вокруг зеленого поля и беговых дорожек. Уже вовсю играл духовой оркестр – еще одно воспоминание детства. Муха сел слева от меня, тут же принявшись лузгать жареные семечки. Причем шелуху он сплевывал себе прямо под ноги. Видя, что многие из соседей занимаются тем же самым, не особо утруждая себя морально-этическими терзаниями, я вздохнул и решил влиться в дружные ряды семечкоедов.

Матч закончился победой «Торпедо» с минимальным счетом. По пути домой забился с Мухой на три рубля, что чемпионом страны в этом сезоне станет киевское «Динамо». Он же ставил на «Торпедо», несмотря на то, что болеть решил за «Локомотив».

Мама сегодня осталась на дополнительное ночное дежурство, поэтому хозяйством занималась Катька. Она отварила на общей кухне кастрюлю макарон с сосисками и со словами: «Ешь, у тебя растущий организм», навалила мне большую тарелку, посыпав макароны сверху мелконарезанным зеленым луком. Причем, как и мама вчера, срезала зелень с луковиц, пораставших в небольших стеклянных баночках, наполненных водой. Сразу вспомнилась моя бабушка, она тоже выращивала лук на подоконнике, только высаживала луковицы в заполненной землей пластиковой коробке.

А ведь бабуля сейчас еще вполне хорошо себя чувствует, и обитать должна, насколько я помню, в районе станции метро «Таганская». Не так далеко, кстати, от нашего дома, который тогда стоял недалеко от станции «Добрынинская». А снесли его в 73-м, мне тогда как раз двадцатник стукнуло, и расселили в новую многоэтажку в Теплом Стане, где тогда как раз началась массовая застройка. Родители говорили, что уже лучше бы так и жили в своей коммуналке, зато практически в центре Москвы. Мне же по молодости тогда сразу понравилась новая квартира, тем более что на одной с нами лестничной клетке жила симпатичная первокурсница медицинского училища Марина Хлебородова… Но это уже, как говорится, совсем другая история.

На следующее утро меня никто не будил. Я проснулся, судя по будильнику, без десяти девять утра, подумал, не сделать ли зарядку, решил, что ну ее, еще успеется, и выглянул в большую комнату. Мама, похоже, только недавно вернулась с ночного дежурства, спала, натянув на себя одеяло. Катюха уже проснулась, лежала в кровати снова с книгой в руках, только теперь это была беллетристика, «Всадник без головы». Прочитал даже набранное мелкими буквами имя автора – Майн Рид. Хм, а ведь у меня и зрение отличное, так-то было минус два, только очками и тем более линзами я принципиально не пользовался. Есть все-таки плюсы в молодом организме.

– За молоком я сходила, пока ты дрых, – негромко отчиталась сестра не без упрека в глазах. – Бидон вон на столе, можешь пить на завтрак с бутербродом. Или кашу тебе сварить?

– Не, не надо кашу, я так, с бутербродом. И лучше чай, наверное, а то молоко для желудка с утра слишком тяжело будет.

– Тогда шуруй на кухню, кипяти чайник, – отрезала Катька, снова уткнувшись в книгу.

Ага, чайник вот, с вечера стоит на столе. Это хорошо, а то бы пришлось искать на кухне, какой из чайников наш, народ спрашивать, объясняй им, что меня типа током шандарахнуло, и память после этого отшибло. У матери по-любому истерика случится. Оно мне надо?

На кухне было немноголюдно, видно, народ уже на работу разбежался. Только немолодой тощий мужик в грязной майке держал татуированными пальцами самокрутку, которую смолил в раскрытую форточку, периодически срываясь в захлебывающийся кашель.

– Здорово, Егор, – хрипло приветствовал он меня, обернувшись на звук набирающейся из крана в чайник воды.

– Здрасьте.

Не мешало бы добавить Иван Петрович, или Петр Иванович, но как зовут этого мужика, я, хоть убей, не знал, хотя он-то наверняка был уверен, что Егор Мальцев его прекрасно знает.

– Че-то ты стремный седня с утра, как не свой прямо, – выпустив струйку сизого дыма в форточку, констатировал сосед.

– Да… Голова что-то разболелась.

– Чифирни, и все пройдет.

Кривая ухмылка, от которой мне стало малость не по себе, разрезала нижнюю часть лица. Надо бы у Мухи поинтересоваться, что это за тип. Кстати, мы же договорились с ним в 10 утра идти на пустырь, играть в футбол против якиманских. То есть ребят с района Якиманки. За нас должны были выйти Бугор, Сява, Дюша и какой-то Пеле из соседнего дома, который, по словам Мухи, занимался в футбольной школе. Ну да, тот-то Пеле после чемпионата мира в Швеции в 58-м уже стал звездой. А у нас получается пятеро в поле и один на воротах. Выяснилось, что в раме обычно стоит Бугор, как самый длинный, а я играю в передней линии, поскольку ношусь как угорелый.

– Хотя, – с ехидной ухмылкой добавил друг, – толку от твоей беготни немного, разве что ужас на соперника наводишь.

«Ну-ну, посмотрим», – подумал я, предвкушая завтрашний поединок.

Пока позавтракал – уже половина десятого. Так, треники и кеды у меня вообще есть? Не в штанах же и ботинках играть! Поинтересовался насчет этого у выбравшейся из постели Катьки вполголоса, чтобы не разбудить мать.

– Что у тебя с памятью, братишка? Майка в шкафу, там трико тоже, а дырявые кеды вон под стулом.

И правда, дырявые. Вернее, у правого подметка начала отваливаться, левый-то еще ничего. Надеюсь, не фатально, может, одну игру продержатся.

Что же все-таки делать с деньгами? Может, вспомнить пару хитов из будущего, отнести в ВААП, или как в это время агентство называется, пусть авторские капают. Если дело пойдет, можно развернуться. В 61-м у «битлов» еще ничего не вышло, никто их не знает, они-то собрались только в прошлом году. Через два года у них должен выйти сингл «Please Please Me / Ask Me Why». Так что, пока время есть, можно все их ближайшие альбомы перепеть. Воровство? Что-то моя совесть молчит при этих словах. Нет, в самом деле, прикольно – учащийся железнодорожного училища на обложке журнала «Rolling Stone»… Или он еще не основан? Ну, неважно, что-то у них там должно выходить, посвященное музыке. Да и в советском журнале тоже неплохо оказаться бы на обложке… Блин, а у нас-то что здесь такого выходит? «Кругозор», «Ровесник», «Крестьянка», «Юный натуралист»? Хрен его знает, нужно в газетный киоск заглянуть, уточнить этот вопрос у киоскера, или просто изучить витрину. И вообще далеко не факт, что разрешат исполнять вещи на чуждом нашему уху языке. В это время нормальную гитару дне с огнем не найдешь, все на самопалах играют.

Нет, я понимаю, что самопал самопалу рознь. Вон, гитарист «квинов» Брайан Мэй еще подростком с отцом в сарае гитару собрал, так всю жизнь на ней и играет. Только у меня отца такого нет, да и вообще нет его. Сгинул он в лагерях благодаря неизвестному парторгу какого-то завода. Кстати, не мешало бы узнать имена, пароли, явки. Интересно, эта гнида все еще ходит по земле, дышит с нами одним воздухом? Понятно, что это был отец как бы и не мой, а настоящего хозяина тела, но все же врожденное чувство справедливости не даст мне спокойно жить, зная, что эта гнида… Бля, кажись, повторяться начал. И вообще, нужно бежать, время ровно десять.

Муха уже ждал во дворе, лениво пиная о стену мячик со шнуровкой. Мы пожали друг другу руки и отправились в сторону какого-то пустыря.

– Слышь, Мух, – спросил я его по пути, – а на каком заводе мой батя работал?

– На Лианозовском электро-механическом. Вроде как радиолокационные станции собирал.

– А этого, парторга, который его сдал, не знаешь случайно, как звали?

– Ты че, отомстить, что ли, хочешь? – улыбнулся Муха. – Не, не знаю, у матери своей спроси… Хотя она же не знает, что у тебя память отшибло. У сеструхи твоей спросить?.. Боюсь, сдаст она тебя матери, тем более что может и не знать, как того пня звали… Ладно, тогда я спрошу у Алевтины Васильевны, только надо момент выбрать, чтобы она не насторожилась. А то вдруг просечет, что мы задумали отомстить этому хмырю…

– Погоди, Муха, почему это «мы»?

– Ты что, думал, я в стороне останусь?! Я, который с первого класса с тобой за одной партой сидел!..

– Да с чего ты вообще взял, что я мстить кому-то собрался? Может, просто так спросил, из любопытства.

– Ага, так я тебе и поверил. А то я не знаю тебя!

– Действительно, может, и не знаешь. Вдруг после отключки в меня кто-то другой вселился, который ничего не знает о том, что происходит вокруг. Например, какой-нибудь старый хрыч из… будущего.

– О, здорово было бы, рассказал бы, как оно там, в будущем, – заржал Муха. – В каком году коммунизм окончательно победил? И когда наши на Луне высадятся, в 62-м или 63-м?

Эх, знал бы ты, верный друг Муха, что коммунизм победит разве что в Северной Корее, но такого извращенного коммунизма нам и даром не надо. А то, что пришло на смену развалившемуся Союзу, вообще хрен знает как можно назвать. Да и с Луной непонятки. Нога советского космонавта на нее так и не ступила, а вот американского… тут тоже не все ясно, то ли высадились, то ли инсценировка.

Все эти мысли я оставил при себе, искренне завидуя Мухе, да и всему подрастающему поколению, которые уверены, что впереди их ждет светлое будущее.

А вот и пустырь – поляна с порядком истоптанной травой, которая не могла скрыть проглядывающие местами кочки. Мда, не «Лужники» и даже не «Динамо». Бугор уже в раме, представлявшей собой две вертикальные и одну поперечную жерди. Перчатки где-то стырил, правда, не футбольные, отбивает и ловит еще более разлохмаченный мяч, чем наш, который ему бьют по очереди Дюша, Сява и еще какой-то парнишка. Наверное, это и есть Пеле. Понятно, что прозвище, придется пока его так и звать.

Подошли, пожали руки.

– А где соперники? – спросил я.

– Да вон идут, – кивнул Дюша.

Точно, двигает в нашу сторону целая орава, похоже, вместе с болельщиками. Такая же шпана, причем только один в кедах, все остальные в ботинках разной степени разношенности. В нашей команде помимо меня в спортивной обуви еще и Пеле, причем в настоящих футбольных бутсах. Понятно, не «Аdidas» или «Lotto» из полиуретана, а из натуральной кожи, но тем не менее. Да и гетры имеются, и шорты, и майка с армейским логотипом.

Сразу же решили выяснить вопрос, на что играем. Сошлись на том, что играем «на сало» – проигравшие встают в ворота задами к победителям, и те расстреливают мячом задницы неудачников.

– В общем, как обычно, я впереди, Муха и Штырь в полузащите, Дюша с Сявой держат оборону, а Бугор стоит в рамке, как Яшин, – распределил всех по местам Пеле. – Стараемся лишить соперника мяча, отрабатываем высокий отбор (слово «прессинг» в это время, видно, было еще не в ходу). Мячом завладели – ищем меня, сразу пасуем.

Похоже, на футбольном поле этот подросток с прищуром темно-карих глаз держит масть, и по фиг ему даже притихший Бугор. Кого-то он мне напоминал, хотя и весьма отдаленно. Ладно, потом разберемся, вон соперники уже тоже на позициях, а командует у них, похоже, парнишка с родимым пятном на щеке. Как раз в кедах и трико, типа моего. Роль судьи с настоящим, поблескивающим металлом свистком, взял на себя вихрастый парень, пришедший с ними и занявший место рядом со зрителями. Надеюсь, не будет подсуживать нашим оппонентам.

– Играем два тайма по пятнадцать минут, – объявил вихрастый, после чего что было сил выдул из свистка задорную трель.

Под крики немногочисленной публики мы, выполняя установку Пеле, сразу же принялись прессинговать соперника. Такая тактика уже через минуту принесла результат – защитник якиманских сфолил недалеко от ворот и был назначен штрафной. К мячу, как я и предполагал, подошел Пеле, и так закрутил футбольный снаряд, что тот влетел в самую девятку ворот. Отчаянный прыжок голкипера не спас команду от пропущенного гола.

– Один-ноль, ведут савеловские, – объявил судья.

– Пацаны, собрались, – командует в стане соперников их капитан с родимым пятном.

Нет, как ни крути, а соперник играл неплохо. Стоптанные ботинки не мешали им тоже носиться, как угорелым, и даже стелиться в подкатах. А «родимый», как я его окрестил про себя, обладал неплохим ударом. Первый раз, правда, зарядил прямо по центру ворот. Бугор если и хотел увернуться, то не получилось. А вот со следующей попытки «родимому» удалось поразить левый нижний угол наших ворот. Один-один.

До конца второго тайма мы все же сумели забить второй. Пеле, обыграв двух защитников, выкатил мяч на уже пустые ворота, и Муха просто не мог промахнуться.

Однако в начале второго тайма соперник вновь восстановил статус-кво. И вновь отличился «родимый». Я со своей стороны старался как мог, легкие у Егора, хотя тот вроде бы и покуривал, работали как кузнечные меха, мои ноги носили меня по всему полю, а не только по моему правому флангу. В какой-то момент я подумал, что, может быть, не стоит сразу избавляться от мяча, отдавая его Пеле, могу же я сам что-то показать. А что? Ну, например, финт Зидана, который я освоил году эдак в 2000-м, уже играя за «Старко». И кстати, несколько раз он у меня проходил, заставляя как наших, так и зарубежных соперников удивленно раскрывать рты. Так что, овладев мячом в очередной раз и видя, что Пеле прикрыт сразу двумя соперниками, а мне противостоит только один, я и применил эту «вертушку». Сработало! Через пару секунд я оказался один на один с вратарем, удивленно пучившим глаза от увиденного, и мягко покатил ему мяч прямо в «калитку», то есть между ног.

Зрители – преимущественно мелюзга – зашлись в восторге. Пеле пождал мне руку, следом за ним Муха, Сява и Дюша. Бугор выражал свое ликование в рамке, по-обезьяньи повиснув на перекладине и дрыгая ногами. Якиманские удрученно качали головами, все еще не веря, что я мог такое продемонстрировать, а их предводитель в чувствах сплюнул в сторону.

Матч так и завершился нашей победой с минимальным счетом. После игры соперникам пришлось выполнять уговор, встав, как говорится, к лесу задом… То есть к нам. Впрочем, мы старались особенно сильно не лупить, жалея поверженного врага.

– Нужно будет как-нибудь попробовать на тренировке проделать такой же трюк, – задумчиво произнес Пеле, когда мы покидали импровизированный стадион. – Слушай, Штырь, а как называется этот прием?

Я чуть было не ляпнул: «финт Зидана», но вовремя спохватился. В это время Зинедина, наверное, еще и на свете-то нет.

– Название пока не придумал, – ответил я, скромно пожав плечами.

– Назовем его финтом Штыря, – встрял Сява и тут же получил подзатыльник от Бугра. – Не, а че?! Раз Штырь его придумал, пусть в его честь прием и называется.

– Тогда уж финт Мальцева, – поправил Муха.

На том и сошлись, к моему великому стыду. Вот, первую вещь из будущего я уже украл. Правда, пока не песню, а всего лишь футбольный финт, но это же вещь заразительная! А в будущем, мать его за ногу, будет немало удивительных и интересных вещей.

Глава 3

Выяснилось, что доморощенного Пеле на самом деле звали Володей Козловым. Ну точно, а я-то голову ломаю, кого он мне напоминает… Тот самый, что был воспитанником армейской футбольной школы, взрослую карьеру начинал в «Локомотиве», а расцвет пришелся на годы игры в московском «Динамо». И если память мне не изменяет, то в дебютном матче за бело-голубых забил единственный гол. По-моему, мы с батей как раз были на той игре против земляков из «Торпедо».

Кстати, наши пути пересеклись буквально через пару дней, когда мама отправила меня в магазин за развесной сметаной, снабдив деньгами, авоськой и полулитровой банкой. Не успел встать в очередь, как почувствовал хлопок по плечу. Обернулся – Пеле.

– Привет, Штырь!

– Здорово! Тоже за сметаной?

– Ага. Слушай, я про тебя своему тренеру рассказал, и финт продемонстрировал, который ты показывал против якиманских. Он заинтересовался, хочет тебя увидеть. Может, подойдешь на тренировку?

Да уж, а говорят, что дважды в одну воронку снаряд не падает. В той жизни в детской футбольной школе занимался, и сейчас что-то такое наклевывается. Правда, не в динамовской, но все равно «кони» и «мусора» всегда, что называется, дружили домами, потому как оба клуба представляли силовые ведомства. Нет, ну а что, лето еще длинное, делать по существу особо нечего, не с Бугром же и Сявой сивуху за сараями распивать. А так, глядишь, воплотится моя мечта стать футболистом. Хотя и музыку однозначно забрасывать нельзя. В конце концов, что мне мешает «сочинять» песни и играть в футбол?

– Мальчик, тебе сколько завешивать?

Блин, оказывается, пока думал, моя очередь подошла.

– Наливайте полную, – и повернулся к Пеле. – Хорошо, можно и подойти. Только заранее предупреди, когда у вас тренировка и где. А лучше зайди за мной.

– Договорились… Гляди, – кивнул в сторону огромной витрины Пеле, – Любка ваша чапает.

Опуская банку со сметаной в авоську, я кинул взгляд на улицу. Точно, Любка, ни дна ей ни покрышки, идет, одна рука в кармане юбки, из другого кармана семечки достает, шелухой по сторонам сплевывает… Да-да, была и такая форма одежды у девчонок эпохи оттепели – юбки с карманами. А лузгать семечки были приучены все – это как в будущем жвачку жевать.

С Любкой и Натахой я познакомился на следующий день после памятного футбольного матча с якиманскими. Оказывается, эти две девчонки периодически присоединялись к нашей дворовой компании, когда им было нечего делать или просто хотелось пофлиртовать с парнями. В тот вечер так и получилось, заглянули «на огонек», то есть на бутылочку «Портвейна» и покурить. Натаха сразу стала ластиться к Бугру, я так понял, что она его подруга, а вот Любка почему-то свое внимание сосредоточила на моей персоне. Заметив, как Муха мне подмигивает, я отозвал его в сторонку и потребовал объясниться.

– Так ведь Любка на тебя глаз давно уже положила, а ты, похоже, и запамятовал, после того, как тебя током шибануло, – едва сдерживая улыбку, заявил дружбан. – Вы с ней даже как-то целовались, думали, что никто не видит.

Тут он уже не смог удержаться и прыснул в сторону. Я отвесил Мухе шутливого пенделя, а сам не на шутку призадумался. Честно говоря, эта Любка не вызывала во мне никаких чувств, в смысле, тех, на волне которых хочется не только целоваться, но и поставить бабу в позу. Это я уже рассуждаю с позиции повидавшего немало на своем веку человека, в чьей постели побывало немало как симпатичных, так и не очень женщин. Любка выглядела не совсем уж страхолюдиной, но… не было в ней той загадки, что ли, той неприступности, которая заставляет мужиков рвать рубаху на груди и совершать ради прекрасной дамы порой немыслимые поступки. А тут подходи и бери… И еще не факт, что Любка все еще девочка, может, там ведра со свистом пролетают. Тьфу!

На исходе того вечера, заметив, что я стараюсь от нее дистанцироваться, Любка шепнула мне на ухо, мол, чего я как не родной. Отбоярился уже привычной фразой про больную голову.

– Ну-ну, – подозрительно высказалась девица, – и часто она у тебя болит?

– Да-а… Случается.

В общем, увидев через огромное окно неторопливо шествующую Любку, я задержался на минутку в магазине, от греха подальше. Мало ли, вдруг на шею кинется, или еще что в голову ей придет… Короче говоря, из магазина вышел вместе с Пеле. Какое-то время мы шли рядом, разговаривая о футболе, а затем он свернул к своему дому, а я пошел дальше.

Вечером мама приготовила на ужин омлет с впеченными в него кусочками сардельки, а на десерт к чаю отрезала мне нехилый кусок вафельного торта в шоколаде «Сюрприз».

– Сегодня на работе один пациент подарил перед выпиской, – объяснила родительница столь широкий жест. – Егорка, а что ты в тот раз на гитаре наигрывал? Что-то такое незнакомое…

Естественно, незнакомое, эта песня родится у меня лет через тридцать. Но скромничать я не стал, так и заявил, что сочинил песню, называется «Птица». И могу даже спеть. Мама была двум руками «за». Не успел снять со стены гитару, как распахнулась дверь и заявилась раскрасневшаяся Катька.

– Опять хахаль до подъезда провожал? – без особого упрека поинтересовалась мать. – Давай, умывайся и ужинай, а потом нам Егор песню будет петь.

Так что пришлось подождать еще минут пятнадцать, пока аудитория наконец угомонится и займет места поудобнее. Исполнение обеих захватило, мама даже немного расчувствовалась, но, вероятно, больше от осознания того, что ее считавшийся не очень путевым сын наконец взялся за ум, научился играть на гитаре и даже сочиняет такие мелодичные песни. После финального аккорда поднялась и чмокнула меня в лоб, отчего я почувствовал себя несколько не в своей тарелке. Катька же зааплодировала, вроде как со стебом, но видно, что и ее проняло.

– А можешь спеть «Песню о дружбе» из кинофильма «Верные друзья»? – поинтересовалась она.

– Честно говоря, слова я не все помню…

– Можешь подыграть, а мы с мамой тебе подпоем.

– Давай-ка я лучше вам другую песню сыграю, называется «Город золотой».

– А это из какого фильма?

– Пока не из какого, может, в будущем в какую-нибудь картину ее и воткнут. Тоже сочинил на днях.

Исполнил им хит из будущего на стихи Волхонского и музыку Вавилова, который зачем-то приписывал авторство некоему Франческо Канова да Милано. Тут уж и Катюха растрогалась, на пару с мамой принялись упрашивать спеть «Город» еще раз. Только настроился, как раздался осторожный стук в дверь.

– Да, входите, – разрешила мама.

Дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулась голова нашей соседки – толстухи Павлины Терентьевны.

– Алевтин, а мы тут всей коммуналкой на кухне копошимся, слышим, твой-то какие рулады выдает. Только через дверь не очень хорошо слышно. Может, Егорка выйдет на кухню, споет для всех?

Мама вопросительно посмотрела в мою сторону, а я деланно пожал плечами. Мол, как скажете, могу и спеть, причем совершенно безвозмездно, как говаривала Сова, вручая ослику Иа его же хвост.

На кухне мне выделили табурет у окна, остальные тоже расселись кто на чем, преимущественно на вынесенных из комнат стульях и табуретах. Наша коммунальная мелюзга в лице 5-летней Маши и 6-летнего Толика тоже была здесь, но им строго-настрого наказали не шуметь, иначе они будут отправлены спать. Даже беременная Раиса и то притопала, усаживаясь на заботливо подставленный супругом стул. Мало того, к дверному косяку прислонился, скрестив руки с татуированными пальцами на впалой груди и глядя на меня с прищуром, тот самый сосед, что предложил мне чифирнуть, чтобы не болела голова. Про него я как раз накануне расспрашивал Муху. Выяснилось, что зовут татуированного соседа Никодим: то ли это настоящее имя, то ли погоняло, которое он получил, чалясь в лагерях по уголовным статьям. О своем прошлом Никодим особо не распространялся, это был максимум того, что знал мой нынешний кореш.

Мама с Катькой, гордо поглядывая по сторонам, восседали на табуретах в первом ряду.

Однако ж, это же получается своего рода квартирник. Давненько я в них не участвовал. Не устроить ли мне им небольшой концерт на ночь глядя? А что, и сам немного освежу память, а то как-то истосковались руки по струнам, а связки по песням. К слову, голос у моего нового тела был вполне себе неплохой, выдавал тенор с легкой хрипотцой, такое чувство, что ломка уже прошла. Во всяком случае, чем-то он напоминал вокальные данные моего находящегося в затянувшейся коме организма.

Исполнил для начала «Город золотой», затем «Птицу», потом «Женщину моей мечты», ввергнув маму в легкое смятение – все-таки композиция, как пишется на афишах, 16+. Да по фиг, народу-то нравится, вон как глазищи у всех блестят. Эх, гулять так гулять, выдам-ка я им теперь розенбаумовский «Вальс Бостон». Народ перся, щас начнут, чего доброго, закидывать букетами… Шутка! Разбавил лирическое настроение публики приблатненной вещью из репертуара все того же Александра Яковлевича «Гоп-стоп». С трудом удержался, чтобы перед началом исполнения не сказать: «А теперь, по просьбе уважаемого Никодима…»

Кстати, если бывший сиделец раньше никак особо не проявлял своих эмоций, то на «Гоп-стопе» зашевелился, в буквальном смысле слова. То есть как-то поменял позу, что было мною расценено как небольшой успех. И не только с его стороны, практически вся мужская часть коммуналки изрядно оживилась, а вот мама осуждающе покачала головой.

Ладно, не будем травмировать хрупкую женскую психику, исполним еще пару вещей – и по домам. А порадую-ка я собравшихся иностранным репертуаром. Например, битловской «Yesterday». Народ, конечно, слов не понял, но смысл уловил. А напоследок в качестве колыбельной выдал вещь Кости Никольского «Музыкант». Сколько раз он ее пел на наших кухонных посиделках… Извини, Костя, что я тут, в прошлом, экспроприировал твое творение, но уж очень нравится мне песня, честно говоря, даже завидовал когда-то, что не я ее написал.

– Всем спасибо за вынимание, концерт окончен! До следующих встреч!

С этими словами я поднялся и картинно раскланялся. Женщины принялись аплодировать, мужчины одобрительно похлопывали по плечу и жали руку. Только Никодим как-то незаметно испарился. Ну что ж, уверен, что мое выступление его тоже не оставило равнодушным.

– Егор, когда?.. Когда ты успел научиться ТАК играть на гитаре и сочинить все эти песни? Да еще и на английском языке!

Мама пребывала в легком шоке. Она смотрела на меня с таким видом, будто видела впервые в жизни. Катька реагировала менее бурно, но чувствовалось, что и она находится под впечатлением.

– Так вот, понемногу тренировался, пока никого не было дома, – виновато развел я руками.

А сам думал, что вот вернут меня в мое тело, а в это снова загрузится (если, конечно, загрузится) сознание настоящего Егора, и естественно, тот ни ухом, ни рылом в музыке. Вполне вероятно, что у него вообще музыкальный слух отсутствует напрочь. Вот тогда-то шок для мамы будет еще больше.

Кстати, для пальцев левой руки этот концерт стал нелегким испытанием. С растяжкой я еще более-менее справлялся, кисть у пацана была практически взрослой. А вот мозолям еще предстояло нарасти, потому как струны на гитаре были отнюдь не нейлоновые, а, как мы их когда-то называли, рабоче-крестьянские. Пока же подушечки пальцев левой руки только покраснели, причиняя легкий дискомфорт.

В общем, в тот вечер я лег спать в звании героя коммунальной квартиры. Но сон долго не шел. Я раздумывал над тем, не стоит ли мне оформить десяток-другой композиций на нотной бумаге и завизировать их во Всесоюзном агентстве по авторским правам? Правда, меня терзали смутные сомнения, что в это время ВААП еще называется ВУОАП, то есть Всесоюзное управление по охране авторских прав. Все-таки в голове что-то такое отложилось. Правда, я понятия не имел, имеет ли право несовершеннолетний регистрировать свои произведения и получать за них отчисления, потому что в той жизни в ВААП впервые я приперся в 24 года с песней «Северный восход». За которую, кстати, в течение следующих почти сорока лет получил всего несколько отчислений. Ну не хит, что ж теперь! Зато с «Птицы» и «Женщины моей мечты» я хорошо поимел, по старой памяти отчисления помогали мне держаться на плаву после скандального развода.

Короче говоря, уснул только под утро. А через день за мной в 9 утра забежал Пеле. Вернее, сначала я услышал снизу:

– Его-о-ор! Мальцев!

Я выглянул в окно и узрел будущую звезду футбола с тугим, кое-как застегнутым портфелем в руке. Увидев мою физиономию, Пеле широко улыбнулся:

– Привет! Ну как, идем на тренировку?

– Блин, я только завтракать собрался…

– Нужно есть за два, а лучше три часа до тренировки или игры, а лучше часов за пять. Тебе что важнее, завтрак или футбол?

– Ладно, сейчас спущусь.

Кое-как отбоярившись от матери, переживавшей по поводу так и не съеденного завтрака, принялся запихивать трико и кеды по примеру товарища в портфель, раз уж со спортивными сумками в это время, вероятно, дело обстоит туго. Через три минуты я уже был во дворе и мы отправились на ближайшую станцию метро.

Отстроенная в этом году учебно-спортивная база «Песчаное» располагалась, следуя своему названию, на 3-й Песчаной улице. Находилась она в двух шагах от стадиона ЦСКА, который еще год назад назывался ЦСК МО, а до этого ЦДСА. До начала тренировки оставалось еще минут пятнадцать. Пеле уверенно направился в сторону подтрибунного помещения, где располагались раздевалки.

– Привет всем! А где Ильича найти? – поинтересовался Пеле у переодевавшихся одноклубников.

– У себя в тренерской должен быть, – басовито ответил рослый парень, зашнуровывавший темно-коричневые бутсы.

Наставник 15-летних футболистов Валерий Ильич Байбаков оказался хмурым на вид мужчиной лет 45, с двухдневной щетиной на лице. Он что-то сосредоточенно выводил в школьной тетради, когда Пеле после короткого стука толкнул скрипнувшую, дверь, покрашенную уже облупившейся зеленой краской.

– Здрасьте, Валерий Ильич. Вот, привел парня, я вам про него рассказывал.

– А, это тот Мальцев, который чудо-финт изобрел?

– Ага, он и есть.

– Ну что ж, пусть переодевается, и со всеми выходит на разминку. Посмотрим, что он из себя представляет.

Как-то не очень приятно, когда в твоем присутствии о тебе говорят в третьем лице. Но права качать в нынешнем своем теле я еще возрастом не вышел, поэтому молча кивнул и отправился следом за Пеле в раздевалку.

Тренировка началась с легкой пробежки вокруг стадиона, которая превратилась в бег с ускорениями. Тут я выглядел очень даже неплохо, еще раз мысленно поблагодарив предыдущего владельца подросткового организма за то, что тот не успел окончательно прокурить свои легкие. Затем пошла работа с мячом. Парни разделились на четверки и стали перепасовываться в «квадраты». Я оказался в одном квартете с Пеле. Ильич неторопливо прохаживался, делая замечания и раздавая указания.

– Крутов, точнее отдавай. Зиганшин, не спеши, в игре тоже вечно спешишь, как на пожар. Оленин, «щечкой» бей, «шведой» у тебя все равно пока толком не получается… Новенький, нормально, сейчас поглядим, как в двухсторонке отработаешь. Но сначала покажи свой финт, который тут Козлов пытался продемонстрировать.

Пришлось показывать с помощью пытавшегося отобрать у меня мяч защитника. Прокатило. Второй раз тоже удалось. Ильич дернул подбородком:

– Так, все запомнили, как правильно финт делается? Будете отрабатывать каждую тренировку. А теперь играем двухсторонку.

Поле было несколько меньшего стандартного, соответственно и ворота имели всего пять метров в длину и два в высоту. Поскольку на тренировке присутствовало всего 19 человек, то нас разбили на две команды по восемь в каждой – один вратарь и семеро полевых. Трое пока сидели на лавке, дожидаясь замен.

– Правша? – спросил меня Ильич. – Козлов говорит, у тебя скорость хорошая? Тогда сыграешь крайка.

– Крайка? – не понял я.

– Да, крайка, крайнего правого полусреднего, – уже немного раздраженно повторил Ильич. – А поскольку составы у нас неполные, то держишь всю бровку от своих ворот до чужих.

– А-а, понял, мне играть вингера? Ну так бы и говорили.

– Что еще за вингер? – непонимающе глянул тренер.

Вот блин, тогда что, этого термина еще не было? Вроде помню с детства всех этих вингеров-хавбеков-инсайдов, не говоря уже о форвардах. Или тут по команде Никитки все еще работает программа борьбы с западнопоклонничеством?

– Ну, вингер, от английского слова «wing» – крыло. Так англичане называют крайнего полузащитника, который может закрыть всю бровку. Читал в каком-то старом журнале статью о футболе, там были голкиперы, беки, хавбеки и вингеры.

– Хм, вингер… Ладно, вингер, все понял? Тогда вперед!

Конечно, ребята тут играли не в дворовый футбол, уровень чувствовался. Но и я среди юных футболистов не смотрелся белой вороной. Да что там скромничать, весь тайм, на который тренер отвел нам 20 минут, я бороздил свою бровку от ворот до ворот, успевая обострять игру в нападении и помогать в обороне при атаках соперника по моему флангу. Мы выиграли – 3:1, а я помимо голевой передачи на Пеле и сам отметился забитым мячом, правда, не без помощи легкого рикошета от ноги защитника команды соперников.

Впрочем, по окончании встречи Ильич плюшки раздавать не спешил.

– Неплохо для первого раза, – без тени улыбки констатировал коуч. – Говоришь, ни в какой спортшколе раньше не занимался?

– Нет, Валерий Ильич, только во дворе мячик с пацанами пинали.

– Ну, задатки у тебя есть, это видно… Что, согласен в армейскую спортшколу записаться?

– В армейскую?.. Почему бы и нет, можно и в армейскую.

– А так за кого болеешь?

– Хм, вопрос, честно говоря, сложный.

– Надеюсь, не за «Спартак»?

– Уж точно не за них, – усмехнулся я.

– Это хорошо, а то к питомцам Николая Петровича у нас, скажем так, особое отношение… Ладно, хоть набор у нас проходит к сентябрю, да и по возрасту ты переросток, но сделаю для тебя исключение. Принесешь медицинскую справку и выписку из школьного аттестата. Надеюсь, не двоечник?

– Скорее троечник, – утешил я тренера. – Документы уже отнес в железнодорожное училище. Аттестат, кстати, тоже.

– Тогда там в секретариате попросишь, чтобы тебе сделали выписку. А направление в спортивный диспансер я тебе сейчас напишу. У меня там главврач Семен Львович – хороший знакомый, пройдешь прямо к нему, он тебя направит к каким надо врачам. До конца недели управишься? Тогда иди прими душ, а потом зайдешь ко мне в тренерскую за направлением в диспансер.

Обстановка в спортшколе ЦСКА в принципе располагала, да и тренер не казался каким-то уж авторитарным монстром. Неулыбчив, это да, но дело свое, по словам Пеле, вроде бы знал неплохо. Поэтому я решил пока приглядеться, глядишь, выйдет из меня какой-нибудь толк и на футбольном поприще. С музыкой же завязывать я тоже не собирался, одно другому, как говорится, не помеха.

Но прежде чем в следующий понедельник я положил на стол Ильичу справку из диспансера и выписку оценок из школьного аттестата, произошли кое-какие события. Причем из разряда не очень приятных. Я начинал понемногу избегать встреч с корешами Егора, разве что с Мухой, как соседом и одноклассником, а теперь еще и сокурсником, виделся довольно часто. Вот как раз Муха и настоял в этот субботний день, чтобы я присоединился к их компании, поскольку должен был решаться какой-то серьезный вопрос.

Пуская по кругу папиросу и бутылку вермута, мы решали, как нам лучше обчистить сегодня вечером табачный ларек возле станции метро «Курская». Идея исходила от Бугра, он и предложил, как стемнеет, выставить стекло и Сяве, как самому мелкому и шустрому, забраться внутрь.

– Разбивать, что ли, собрался? – спросил Муха, забычивая окурок. – Шуму знаешь сколько будет, там же в центре постоянно милицейские патрули шастают.

– На фига разбивать, гвоздики отогнем, я сегодня уже с утра ходил, приглядывался.

– Я не смогу, мне родичи велят в девять вечера дома быть, – потупив глаза, сообщил Дюша.

– Послал бы их, да и все, – с легким презрением ответил Бугор. – Че, может, еще кому-то мамка не разрешает после девяти гулять?

Честно говоря, у меня было большое желание взять самоотвод, но я подумал, что пока еще рано демонстрировать характер и хорошее воспитание. Все ж таки табачный ларек собрались грабить, а не одинокую старушку.

– Так во сколько точно киоск чистить начнем? – решил я все же уточнить.

– Часов в 10 нормально будет. Он не возле самой станции, а за углом, так что место там не самое людное. Двое на стреме, я и Сява работаем по месту.

В общем, порешили, что без четверти десять вечера встречаемся у станции метро «Курская». Желательно с портфелями, потому что сетчатые авоськи, набитые ворованной табачной продукцией, нас сразу же спалят. А подросток с портфелем, даже в 11-м часу вечера, особого подозрения вызвать не должен.

Поскольку мама сегодня снова дежурила в ночную, и ушла из дома за час до того, как я заявился на ужин, то я предупредил Катьку, что приду сегодня попозже, часов в 11 вечера.

– Свидание у меня сегодня, – ответил я на ее немой вопрос. – Хотим погулять по набережной Москва-реки.

– Не рано тебе еще на свидания-то ходить? – потрепала сестра меня за вихор.

– Нормально, – стараясь, чтобы мой голос прозвучал грубее, ответил я ей.

– А кто хоть твоя избранница?

– Да-а… Есть одна.

– Ну ладно, не хочешь – не рассказывай. Только сильно не загуливайся. Ключ не забудь взять, а то я, может, уже и спать буду, когда ты вернешься.

Без четверти десять мы с Мухой вышли на станции метро «Курская». На выходе нас уже поджидали Бугор и Сява. Путин всячески демонстрировал, что ни капельки не боится предстоящей операции по хищению социалистической собственности, где ему предстоит сыграть одну из главных ролей, но чувствовалось, что весь его оптимизм больше напоказ.

Мы свернули за угол, где стоял киоск с надписью «Сигары-сигареты-табак», тут Бугор забрал у нас пустые портфели и показал отвертку:

– Щас гвоздики отогну вон на том окошке, и все будет чики-пуки.

– Ты только «пальчики» свои не оставь случайно на стекле-то, – посоветовал я автору воровской схемы.

– Что за «пальчики»?

– Отпечатки пальцев, по которым найдут тебя, а через тебя, вполне вероятно, и нас.

– А-а, точно! Блин, а чем их вытереть…

– На вот, держи, – протянул я Бугру относительно чистый носовой платок. – После вернешь. И ты, Сява, особо там не следи.

– Ладно, не учи ученого, – с ухмылкой протянул малолетка.

После того, как роли были распределены, мы с Мухой рассредоточились в разных концах проулка. В случае появления нежелательных прохожих и уж тем более милицейского патруля следовало зайтись в приступе кашля.

Признаться, пока я караулил свой участок проулка, меня изрядно потряхивало. Как-никак не было у меня особого опыта противоправных действий, поэтому вероятность быть пойманным и впоследствии отправленным в колонию для несовершеннолетних меня совсем не прельщала. Жизнь, блин, только начинается, а тут сразу большой и жирный крест. И так уже стою на учете в ПДН, из-за чего, по словам Мухи, мне, как и ему, пока не довелось вступить в ВЛКСМ. А быть вне комсомола сейчас – это лишиться многих плюшек.

Легкий свист отвлек меня от созерцания освещенного окна на втором этаже в доме напротив, где мелькал женский силуэт. Едва различимый в свете далекого уличного фонаря Бугор махал рукой. Похоже, можно было выразиться фразой Василия Алибабаевича: «О, украли уже? Ну, я пошел».

Действительно, дело провернули довольно быстро, Бугор уже успел вставить на место стекло. У киоска стояли три портфеля и объемистая сумка, принадлежавшая нашему боссу.

– Все отлично, отпечатков менты не найдут, – возвращая мне платок, довольно сообщил Бугор. – Сейчас чешем в наше потайное место и там скидываем барахло. А потом можно и по домам.

Потайным местом оказался подвал старого, еще дореволюционной постройки дома, уже который год, если верить Мухе, готовящегося под снос. У запасливого Бугра с собой был припасен фонарик, он шел первым, изредка посвечивая назад, чтобы мы не разбили себе лбы о низкий сводчатый потолок. Хорошо хоть земляной пол оказался относительно ровным и чистым.

Наконец остановились у дощатой двери, закрытой на навесной замок. Выяснилось, что ключ от нее у Юрки Крутикова тоже имелся. Комнатушка оказалась небольшой, в ней даже присутствовало что-то вроде стола. То есть крышка была от настоящего стола, но она покоилась на ящиках, склоченных их деревянных реек. Такие же ящики служили и в качестве стульев.

Пока Сява и Муха зажигали свечи, Бугор вываливал на импровизированный стол содержимое своей сумки и наших портфелей. Наконец появилась возможность как следует рассмотреть, что же мы приволокли.

«Октябрьские», «Курортные», «Строим», «Крым», «Днiпро», «Памир», «Ворошиловский стрелок», «Дюшес», «Север»… О, а вот и сигареты «Друг» от Ленинградской табачной фабрики им. Клары Цеткин. Но еще без собачей морды на красной упаковке, памятной по фильму «Берегись автомобиля». Плюс несколько пачек махорки и упаковок папиросной бумаги, и с десяток бензиновых зажигалок. Не какой-нибудь китайский пластиковый ширпотреб, а поблескивающие металлом, приятно оттягивающие ладонь прямоугольнички с выгравированным на боку рисунком.

– Ну вот, а то приходилось каждый раз мелочь искать на курево или стрелять по сигаретке-папироске, – довольно произнес Бугор. – Че, курнем на дорожку, и по домам?

– А давай.

Мы раздербанили пачку «Крыма», выкурили по сигарете, получили в подарок каждый по незаправленной зажигалке и отправились по домам. Благо что метрополитен еще работал, и до своей станции добрались без проблем. Оставалось пройти пешком минут двадцать, и постараться не попасться на глаза милиции. Хотя в Москве и не действовал комендантский час, однако гуляющие в ночное время сами по себе подростки могли вызвать ненужное подозрение.

Мягко провернув ключ в замке двери, крадучись направился через общую кухню в сторону нашей «полуторки». Свет на кухне не горел, но я все же разглядел на фоне окна, в которое пробивался слабый свет полумесяца, силуэт Никодима. Тот по привычке дымил в открытую форточку.

– Доброй ночи, – негромко поздоровался я, и постарался прошмыгнуть дальше.

– Девок, небось, выгуливал? – притормозил меня бывший сиделец.

– Вроде того.

Задерживаться тут в потемках наедине с соседом у меня не было ни малейшего желания, хотя по фактуре я был, пожалуй, помощнее Никодима, случись нам сойтись в рукопашной. Тут же себя одернул, мол, что за чушь лезет в голову. Да, тип достаточно неприятный, но не факт, что он прячем в кармане заточку и только и думает, как сунуть бы кому-нибудь перо в бочину.

– Хорошо поешь, и песни у тебя неплохие, – неожиданно выдал Никодим, заставив тем самым меня притормозить.

– Да, спасибо за оценку моих скромных трудов, – не смог удержаться я от легкого пафоса.

– А эту, про гоп-стоп, сам, что ли, сочинил?

Блин, не рассказывать же правду, пришлось говорить, что песня принадлежит вашему покорному слуге.

– Ты это, Егор, может, слова мне как-нибудь на бумажке перепишешь?

– Да без проблем. Хоть завтра с утра.

Или уже сегодня? Ну да, время-то, пожалуй, было уже первый час. На том мы и расстались с Никодимом, а я отправился спать, даже забыв умыться перед сном. Нет, с криминалом нужно завязывать, рано или поздно такая дорожка приведет в места, не столь отдаленные. Только как откреститься от этой шпаны? Единственный вариант – полностью посвятить себя футболу и музыке, чтобы на встречи с братвой не оставалось времени. Тем более что с футболом уже кое-что вырисовывалось, а вот насчет музыки… Вряд ли в училище имеется свой ВИА, их сейчас и в Москве не так уж много. Джаз-оркестр Утесова во времена Фурцевой и то считается довольно фривольным. Так-то министр культуры вроде благоволила Леониду Осиповичу, однако по ее команде из оркестра выперли дочку певца – Эдит Утесову. Якобы чтобы не плодить семейственность в этой сфере. Кстати, любопытно было бы поглядеть вживую на Екатерину Великую от культуры, как ее прозвали когда-то за глаза. В свое время не успел, она отошла в мир иной в 1974-м, я тогда только мечтал о покорении советской эстрады. Ну, даст Бог, еще свидимся, за 13 лет может произойти немало интересного.

Глава 4

Ограбление табачного киоска для нас, к счастью, закончилось без последствий. Во всяком случае, в течение ближайшего месяца правоохранительные органы особого интереса к моей персоне не проявляли. Правда, приходил как-то инспектор из Комиссии по делам несовершеннолетних при районном Совете народных депутатов. Инспектор оказался немолодым капитаном со смешной фамилией Ивашкин, с виду уже порядком уставшим от всей этой работы, и выполнявшим свои должностные обязанности исключительно согласно уставу.

Ивашкин пообщался со мной, мамой, соседями. Спросил, не вожусь ли я с плохой компанией, на что я ответил, что ни Боже упаси! Затем похвалил, что я решил связать свою судьбу с железной дорогой, после чего отбыл восвояси. После его ухода я поинтересовался у мамы, чего это он к нам приходил.

– Ну а что ты хочешь, работа у него такая. Он же обязан тебя проверять раз в три месяца. А ты у меня молодец, взялся за ум.

Последовало дежурное чмоканье в лоб, и предложение сходить всей семьей в ближайшую субботу в кино, а то мы давненько никуда не выбирались. Почему и нет, можно, главное – чтобы фильм оказался приличный. В смысле интересный, а так бы я и неприличный посмотрел, но пока для советского зрителя даже что-то типа «Эммануэли» или «Греческой смоковницы» остается недостижимой мечтой. Тем более что их еще и не сняли.

А между тем Муха разузнал фамилию того парторга с электро-механического завода. Помог моей маме поднести сумку с продуктами из магазина, а по пути и вызнал все, что можно. На самом деле не так уж и много – название цеха и фамилию. Фамилия была вроде бы простая, но в то же время относительно редкая – Шапкин. Ни имени, ни отчества узнать не удалось. Как выглядит этот самый Шапкин – можно было только догадываться. Но понятно, что возраст должен быть за сорок.

Ну что ж, на безрыбье, как говорится… Завод располагался на Дмитровском шоссе, куда я отправился уже на следующий день сразу после тренировки. Попасть на режимное предприятие, занимающееся выпуском сложной радиоэлектронной аппаратуры, радиолиний и радиолокационных станций, нечего было и думать. Но можно для начала хотя бы сделать рекогносцировку на местности. Где-то с час побродил поодаль, посмотрел, как в разгар рабочего дня через проходную изредка снуют то рабочие в спецодежде, то какие-то начальники в костюмах и шляпах, и собирался уж было идти обратно на станцию метро и ехать домой, но задержался у стенда с черно-белыми портретами передовиков производства. Вот тут мне и повезло – увидел физиономии сразу двух Шапкиных. Один – бригадир цеха сборки Матвей Васильевич – выглядел лет на тридцать пять, и похоже, это был тот самый племянник, на которого переписали отцовское изобретение. А вот председатель профкома завода точно, тот самый Шапкин, который мне нужен. Прокофий Игоревич – ну и сочетание… Взгляд глубоко посаженных глазок и безгубый рот на физиономии с двойным подбородком вызывал неприятное чувство, а может быть, я просто заранее себя настроил, что подонок должен выглядеть отталкивающе, хотя, вполне вероятно, для многих его внешность смотрелась вполне обычно.

Да уж, поднялся товарищ из парторгов цеха, дорос до председателя профкома предприятия. На хорошем счету у руководства, получается. Что ж, каждому свое, или suum cuique, как говорили римляне. Надеюсь, этот ублюдок в конце концов получит по заслугам.

По идее я мог бы, конечно, не париться, как говорится, забить на этого Шапкина, мол, он батя ТОГО Егора, а не мой, так что смысл мне на этого мужика зуб точить? Но, согласитесь, кто из нас в такой ситуации не пожелал бы справедливого возмездия?! Правда, я пока еще слабо представлял, каким должно быть это самое возмездие со стороны 15-летнего подростка. Просто пока захотелось посмотреть в лицо негодяю, по вине которого матери Егора пришлось в одиночку воспитывать двоих детей.

Если, конечно, не считать бабушку и дедушку, с которыми мне довелось познакомиться буквально на днях. Старики, похоже, во внуке души не чаяли, вот мать в воскресенье и отправила меня в гости к родителям отца.

Дорогу к ним мне показал Муха, который, к счастью, сопровождал как-то Егора, когда тому по пути на пустырь нужно было, выполняя просьбу матери, на минуту заскочить к Мальцевым-старшим. Иначе, начни я выспрашивать у мамы, где они живут – это выглядело бы как минимум подозрительно.

Поблагодарив Муху за прекрасно исполненную роль экскурсовода, я толкнул дверь такого же обшарпанного 2-этажного дома, в котором жил сам. Антонина Васильевна и Петр Андреевич обитали в отдельной 1-комнатной квартире, и оказались вполне себе милыми пенсионерами. Бабушка когда-то работала секретаршей у самого Маленкова, а дед всю жизнь был военным, командовал во время Великой Отечественной полком, и ушел в запас в звании полковника. Тут же посыпались вопросы про мою жизнь, отдал ли я документы в железнодорожное училище, порадовались, что я записался в футбольную секцию.

Квартира, несмотря на наличие всего одной комнаты, была довольно-таки просторной. Кухня оказалась немаленькой, как и санузел, хотя и был он совмещенным. Меня от души накормили, потом мы – оказывается, это была традиция – на троих перекинулись в «переводного дурака», после чего мне наконец милостиво разрешили покинуть гостеприимный дом, заставив дать обещание не забывать стариков.

Время шло, рабочий день близился к концу, а я так и торчал возле стенда с портретами, чувствуя, что этим самым могу привлечь ненужное внимание. Конечно, 15-летнего пацана вряд ли примут за шпиона, но ведь еще не так давно врагом народа могли объявить кого угодно, невзирая на возраст. Так что я решил сменить диспозицию, перебазировавшись на лавочку и сделав вид, что читаю книгу – «Таинственный остров» Жюля Верна, которую предусмотрительно захватил из дома. Причем неожиданно для себя так увлекся уже знакомым, казалось бы, сюжетом, что не заметил, как к лавочке приблизился незнакомец.

– Егор! Мальцев!

Я вздрогнул, поднимая глаза. Мужик лет сорока пяти в кепке, веселый прищур, легкая небритость… Очень похож на актера по фамилии, кажется, Горбунов, который сыграл связника Вассера в картине «Шпион» и продавца саксофона в фильме «Стиляги». Неплохом, по моему мнению, фильме, хотя и несколько лубочном.

Видя, что я смотрю на него с немым вопросом, мужик ухмыльнулся:

– Ты что, не помнишь меня? Я Василий, друг твоего отца, на Новый год заходил к вам.

– Да нет, конечно же, помню, – пожал я протянутую руку. – Просто так увлекся чтением, что не сразу вернулся в реальность.

– Книжки читать начал?

Василий, казалось, искренне удивился этому факту. Похоже, за Егором закрепилась репутация не слишком начитанного подростка.

– Надо же когда-то браться за ум.

– Молодец! А здесь-то что делаешь? Хочешь на завод устроиться? Пойти по стопам отца? Вроде в железнодорожное училище поступать собирался…

– Так я и отнес туда документы. А здесь… Здесь мы с другом договорились встретиться, он учеником слесаря работает на заводе.

– В каком цеху, в слесарном?

– А-а-а… Честно говоря, даже и не знаю. Федька его зовут, невысокий такой, черненький.

– Там таких невысоких и черненьких хоть лопатой греби. Особенно к концу смены, там все черненькие, – хохотнул Василий. – Ладно, побежал я, пораньше отпросился, а то у меня жена сегодня к родителям в Иркутск на пару недель уезжает, надо ее проводить, иначе полгода дуться потом будет. Ну, бывай!

Провожая взглядом немного сутулую фигуру отцовского товарища, я достал застиранный носовой платок и вытер вспотевший лоб. Вот ведь, чуть не спалился, хорошо еще, беспроигрышная отмазка на ум пришла. А то бы стоял и мычал, не зная, как объяснить свое здесь присутствие.

Ладно, время уже, судя по циферблату над проходной, к четырем дня доходит. Насколько я знал, дневная смена здесь заканчивалась в пять вечера. Посижу еще часок. Только боюсь, что из проходной ломанется толпа, в которой разглядеть этого Шапкина будет не так-то и легко. А если еще шляпу на глаза надвинет, поди угадай, он или не он. Хм, Шапкин в шляпе, каламбур получается.

Зря я боялся, народ покидал завод организованно, разделяясь на три людских ручейка, после дверей проходной двигавшихся в сторону остановки общественного транспорта или платформ «Ховрино» и «Пост № 2». Так что отсюда, от скамейки, каждого можно было разглядеть без особых проблем. Вот уже и половина шестого, людской поток стал ослабевать. Тут я немного заволновался, а ну как Шапкин срулил с завода раньше? А вдруг он вообще в отпуске или на больничном? Но без четверти шесть мои страдания наконец были вознаграждены. Из дверей проходной они появились оба – Шапкин-профкомовец с Шапкиным-бригадиром, шли, о чем-то переговариваясь, при этом племянник еще и жестикулировал, а дядя его вроде бы пытался успокоить, то и дело озираясь по сторонам. Действительно, неприятный тип, в жизни выглядит еще гаже, чем на фотографии.

Шапкины распрощались у автомобиля «ГАЗ-21», той самой знаменитой «Волги». Старший уселся на заднее сиденье выкрашенной в серый цвет машины, а младший направился в сторону ближайшей автобусной остановки. Я проследил взглядом за отъезжающей целью, вздохнул и понял, что даже бегом за служебной «Волгой» мне не угнаться. Эх, был бы хотя бы велосипед…

Кстати, у нас в коммуналке в коридоре стоит чей-то велик, может быть, хозяева разрешат позаимствовать его на один день? Еще бы знать, кому он принадлежит.

Принадлежал велик Герману – мужу беременной Раисы. Это я выяснил у всезнающего Мухи. Герман просто сказал:

– Бери.

И добавил:

– Только я на нем с того года не ездил, нужно, наверное, камеры подкачать. Сейчас вынесу насос.

Так что на следующий день я был более подготовлен. И когда Прокофий Игоревич снова уселся в служебный автомобиль, я взобрался на велосипед и покатил следом, уже не обремененный никакими портфелями, потому что тренировки сегодня не было.

Честно говоря, боялся, что не угонюсь за «Волгой». Но Шапкин, судя по всему, не очень любил быструю езду, вряд ли молодой водитель по своей воле катил с крейсерской скоростью 30-40 км/ч. Но и это для меня стало бы проблемой, потому что сам я развивал скорость чуть ли не в два раза меньше, хотя и мчался по проезжей части, прижавшись к самому ее краю. Выручали светофоры и регулировщики, призывая водителя Шапкина периодически жать на педаль тормоза.

Наша поездка закончилась в районе улицы Горького, которой в будущем вернут название Тверской. «Волга» зарулила в одну из подворотен и остановилось во дворе дома № 25/9. Не элитное, но вполне приличное сооружение сталинской постройки. Я притормозил в подворотне, чтобы лишний раз не «светиться», наблюдая за тем, как Шапкин покидает машину и заходит в средний подъезд.

Подождав, когда машина уедет – а водитель предпочел не задерживаться – я прислонил велик к стене подворотни в надежде, что его не успеют стырить, пока я метнусь до подъезда. Успел услышать, как наверху хлопнула дверь. Примерно третий этаж, максимум четвертый, до пятого Шапкин просто не успел бы подняться за это время. Ну что ж, теперь я знаю, где живет товарищ, а также знаю время, когда он приблизительно должен возвращаться домой. И что дальше? Подкараулить Прокофия Игоревича в подъезде, плюнуть ему в лицо и со словами: «Это тебе за отца!» вонзить в бок заточку? На такое я вряд ли способен. Никогда в жизни ни в кого железяками не тыкал. Дрался по пьянке, а в юности и по-трезвому, это бывало. Но вот чтобы убить… Да тут первым делом начнут выяснять, кому была выгодна смерть Шапкина. Или, может, кто-то захотел за что-то отомстить? Сразу всплывет та давняя история. Ага, а сын-то сгинувшего в лагерях вырос, числится на учете в ПДН, вполне мог и на «мокруху» пойти. Где свидетели, что в то время, как погибал смертью храбрых товарищ Шапкин, этот Мальцев находился в другом месте? Ага, нет алиби, еще одна галочка.

Так что этот вариант меня не очень устраивал со всех сторон. Блин, что же делать?! Как еще можно отомстить за смерть родного человека? В памяти всплыл фильм «Яды, или всемирная история отравлений». Красиво, особенно если яд подействует не сразу. Но, во-первых, где раздобыть такой яд, а, во-вторых, как его подсыпать или подмешать? Да и хотелось бы, чтобы на смертном одре Шапкин знал, за что подыхает.

А может быть, забить на это дело? Поступить, как сказано в Писании: «Прощай – и будешь прощен»? Наверное, я не настолько религиозен. Нет, в храм ходил, случалось, не без того, был даже поп знакомый, не дурак выпить, кстати. Кое-какие заветы, вероятно, я выполнял, но прощение в данном случае в мои планы не входило.

Следующие два дня я подкарауливал Шапкина у его дома, и выяснил, что живет он на 3-м этаже. А встречает его, судя по голосу, женщина, скорее всего жена. Называла она его даже не Проша, а Прокоша, я впервые слышал такое ласкательно-уменьшительное от имени Прокофий. Детских голосов не слышно, может, бездетные, а может быть, дите или дети (сколько их может быть?) в каком-нибудь пионерлагере или у бабушки в деревне.

А вскоре у меня созрел план коварной мести. Проснувшись, я лежал в своей кровати, пялился в покрытый паутиной трещинок потолок и прислушивался к трели какой-то птахи за окном, когда меня словно обухом по голове ударило. Эврика! Это как раз то, что надо. Помереть Шапкин не помрет, черт с ним, пускай и дальше коптит небо, но помнить он будет всю оставшуюся жизнь.

Для реализации плана сначала требовалось переговорить с мамой. Она уже крутилась на кухне, где ей удалось оккупировать одну из конфорок, на которой грелась кастрюля с водой и кусочками мяса, а мама тем временем шинковала капусту. Похоже, на обед будут щи. А нет, борщ, вон же еще свекла лежит.

– О, проснулся, иди умывайся и завтракай. Сырники на столе, на тарелке под полотенцем. Чайник можешь в комнате на электроплитке разогреть.

– Мам, мне нужно с тобой поговорить.

– Что-то серьезное?

Она сразу напряглась, на лбу собрались морщинки.

– Да нет, ничего такого… Просто мы с Му… с Витькой заходили в училище, нам сказали, что к 1 сентября нужно написать сочинение о работе родителей. Ну я и хотел напроситься к тебе в больницу, посмотреть, чем ты занимаешься.

– Ох ты ж, сыночка, ну чем я там могу заниматься?! Обычная медсестра в хирургическом отделении. Ну если так надо, то я поговорю со старшей медсестрой, Любовь Павловна женщина строгая, но отзывчивая, может быть, пойдет навстречу.

Вот так я и попал в Городскую клиническую больницу имени С. П. Боткина. Приехал к 8 утра вместе с мамой, мне в ординаторской вручили порядком вылинявший халат моего размера, и при помощи химического карандаша я стал с серьезным видом конспектировать в ученической тетради, что приходилось делать дежурной медсестре в хирургии.

В отделении было 18 палат, в которых обитали как ходячие, так и лежачие, но это в основном послеоперационные. Шесть из восемнадцати палат мамины, помимо нее в эту смену дежурили еще две медсестры – одна совсем молодая, тонкая, словно тростиночка, а вторая ее полная противоположность: оплывшая настолько, что, казалось, халат на ней вот-вот разойдется по швам, и еще с отвратительной бородавкой на подбородке, сразу переходящем в плечи. Ну и старшая медсестра Любовь Павловна, благодаря которой я и смог попасть в больницу. Немолодая, то и дело мявшая в пальцах «беломорину», выкурить которую можно было только за пределами отделения, при моем появлении подмигнула мне и выдала:

– Ничего не болит, аппендикс не тревожит? А то мигом вырежем.

И сама же хрипло расхохоталась своей шутке, от которой мне немного поплохело. Несмотря на тут же всплывший в памяти эпизод из «Покровских ворот»: «Резать к чертовой матери, не дожидаясь перитонитов!» Но в целом женщина оказалась нормальная и, как мне поведала мама, всю войну отъездила на санитарном поезде.

В 9 утра начался обход с заведующим отделением Платоновым. Мама в числе лечащих врачей и санитарок сопровождала врача по палатам, записывая его указания. Заведующий покосился на меня, спросил, что здесь делает этот молодой человек, маме пришлось объясняться.

– Ну пусть и про работу врача упомянет, – усмехнулся обладатель чеховской бородки и очков в роговой оправе.

Час спустя нужно было подать больного в операционную, тот кое-как взгромоздился на каталку. Помог маме довезти пациента до операционной. Затем еще троих неходячих больных возили на рентген. Потом мама развозила обед, раздавала таблетки, ставила уколы и капельницы… Перекусить у нее получилось только урывками, в три захода, а меня усадила за стол в ординаторской и велела есть спокойно захваченную из дома еду. Мне только этого и надо было. В один из моментов, оставшись один, я разогнутой скрепкой вскрыл простейший замок медицинского шкафчика и стащил из него пузырек с хлороформом, который тут же оказался в недрах моего заранее принесенного портфеля. Надеюсь, пропажа обнаружится не сразу.

В 20.00 мама наконец засобиралась домой, сегодня ей никого не пришлось подменять, оставаясь в ночную. По графику она снова выйдет уже завтра вечером, будет дежурить до послезавтрашнего утра.

До дома мы добирались на метро, по пути успев заглянуть в магазин и купить хлеба на ужин. Едва переступив порог жилища – Катька где-то гуляла – мама позволила себе скинуть туфли и рухнуть на кровать, пролежав так неподвижно несколько минут.

«А ведь мама еще вполне не старая женщина, как же ей, наверное, тяжело приходится без мужа», – подумал я.

– Мам, давай я про больницу песню спою, а ты пока полежи, отдохни и послушай.

– Про больницу? – приподнялась она на локте. – И что это за песня?

– Называется «История болезни», недавно сочинил.

Опять пришлось врать, приписывая себе авторство песни Высоцкого. Но вот захотелось маме сделать приятное, а особо-то песен про больницы я и не знал, в памяти всплыла только эта.

Взяв гитару, я ударил по струнам и захрипел, не очень убедительно подражая Владимиру Семеновичу:

«Я был здоров, здоров как бык, здоров как два быка

Любому встречному в час пик я мог намять бока,

Идешь, бывало, и поешь – общаешься с людьми,

И вдруг – на стол тебя, под нож – допелся, черт возьми…»

Песня маме понравилась, обещала рассказать коллегам. А я на следующий день ближе к вечеру поджидал Шапкина в его подъезде с пузырьком хлороформа, куском марли и набором для татуажа. То есть с иголкой, кончик которой был обмотан нитью, оставляя голым самое острие, и пузырьком туши. Именно так мы делали в детстве друг другу наколки, на память о тех годах у меня на том теле остался уже не очень четкий рисунок якоря – помню, что мечтал одно время стать моряком. Спросите, зачем мне все это?

А мой план был таков: подкараулить Шапкина в подъезде, спрятавшись за дверью, и когда он зайдет – усыпить его с помощью смоченной в хлороформе сложенной в несколько слоев марлей. Затем оттащить под лестницу, которая могла спокойно скрыть двух человек, и по-быстрому наколоть ему на лбу слово «Убийца». Как мне казалось, план поистине изуверский, как он после будет сводить эту наколку – я даже не представлял. В моем отрочестве один мой одноклассник перед вступлением в комсомол выжигал наколку сигаретой. Наверное, и Прокофию Игоревичу придется подвергнуться какой-то аналогичной процедуре.

Вот только чем ближе было время ориентировочного появления председателя профкома, тем меня больше колотило. Часов у меня не было, поэтому я мог только догадываться, сколько сейчас времени, глядя во двор сквозь окно коридора первого этажа, и готовый в случае появления Шапкина тут же рвануться вниз, на исходную. А также в случае появления кого-то из жильцов. Совсем ни к чему, чтобы моя физиономия у кого-то осталась в памяти, благо что все четыре двери на лестничной клетке не имели глазков.

Но и помимо этого меня очень волновал вопрос, смогу ли я все-таки осуществить задуманное. Во-первых, не таким уж я был и отморозком, чтобы вот так легко реализовать такой коварный замысел. Все-таки сознание пенсионера как-то протестовало против столь бесчеловечного поступка. Конечно, я понимал, что этот Шапкин тот еще подонок, недрогнувшей рукой отправил отца Егора в лагеря, и должен за это понести наказание. А с другой стороны, мои моральные устои всячески протестовали, и утихомирить их мне стоило огромного труда и массы потраченных нервов.

Во-вторых, сейчас, задним числом, я далеко не был уверен, что хлороформ подействует моментально. Это герои комедии «Операция Ы» как-то уж очень бодро вырубались от приложенного к лицу носового платка, смоченного хлороформом. Но кино на то и кино, чтобы все преувеличивать. Эх, надо было бы на всякий случай какой-нибудь дубинкой вооружиться.

Не говоря уже о том, что следователи, когда начнут копать это дело, могут связать татуировку с моей семьей. Потому как здесь прослеживается почти прямая связь, если копнуть в историю. Но пусть сначала докажут, свидетелей-то, надеюсь, не будет, значит, все обвинения окажутся голословными. Морду кирпичом – мол, ничего не знаю, идите в баню. Правда, алиби не обеспечил, ну ничего, навру, что гулял по Москве, ел мороженое и наслаждался окружающем пейзажем.

Что-то и впрямь Шапкин задерживается. Солнце уже клонится к горизонту, а служебной «Волги» все не видно. Прогуляться что ли во двор, надоело на подоконнике в коридоре сидеть, тем более что несколько раз я уже ныкался под лестницу: народ сновал то вниз, то поднимался вверх, возвращаясь понемногу с работы.

Засунув руки в карманы шаровар, чтобы мои пузырьки особо не выделялись, спустился во двор. Детская площадка находилась на пятачке между тремя домами, а здесь, во дворе, было пустынно, и только я стоял, как тот тополь на Плющихе. Теперь меня могут срисовать из окон. Выйду-ка я в подворотню для разнообразия.

Вышел… и охренел. Потому что из подворотни прекрасно прогладывался кусок проезжей части, на которой в этот момент находилась покореженная «Волга» Шапкина, и въехавший ей в бок «ГАЗ-51» с помятым передком. Водитель грузовика, похоже, особо не пострадал. Он сидел с убитым видом на подножке кабины, обхватив голову ладонями, полностью абстрагировавшись и от осматривавших место ДТП милиционеров, и сотрудников ГАИ, и галдящих зевак, которых упорно пытался отодвинуть от места аварии старший лейтенант в форме, начищенных до блеска сапогах и с планшетом на боку. А вот водителя «Волги» и самого Шапкина нигде не наблюдалось.

В горле у меня тут же пересохло, я на ватных ногах сделал несколько шагов и спросил осипшим голосом у одного из зрителей – усатого мужика в вышиванке с надетым поверх пиджаком и кепке на лысой голове, смахивающим на гостя столицы:

– Что здесь произошло?

– Та шо, бачиш, авария сталася. Волга сюди завертала, а тут вантаживка звидки ни визьмися, и прямо в бик. Цих, з волги, видвезли на швидкий допомози. Молодий ще нчиего, жити буде, а той, що ззаду сидив – схоже, не жилец. Дасть Бог – викарабкаеться. А ни…

И усатый махнул рукой. В общем, как я понял, «Волга» заворачивала в подворотню, и ее водитель совсем не ожидал, что им в бок на полном ходу влетит грузовик, выскочивший почему-то на встречную полосу. Водителя и пассажира «Волги» увезли на «скорой», причем дела у Шапкина – а кто это еще мог быть – были далеко не ахти.

Не успел я осознать этот факт, избавивший меня от необходимости проведения акции с наколкой, как из подворотни в одном халате и тапочках на босу ногу и закатанными в бигуди волосами выскочила какая-то женщина, примерно ровесница моей матери. С воплем: «Что с моим мужем?!» она принялась трясти за грудки старлея.

– Вы кто? – попытался оторвать ее от себя милиционер.

Более-менее осознанно она смогла говорить только где-то через минуту. Выяснилось, что это была, как я и предполагал, супруга Шапкина, которой соседка доложила о происшествии возле дома. Ну а слов милиционера стало ясно, что Прокофий Игоревич был еще жив, но находился без сознания, и его увезли на «скорой» в Боткинскую больницу, которая сегодня дежурила. Совпадение?

Придя домой, я рассказал маме о происшествии и попросил узнать, когда она пойдет утром на дежурство, что там с этим самым Шапкиным. Новость для нее также оказалась шокирующей. Но, немного придя в себя, она не без доли подозрения поинтересовалась, как это я так удачно оказался очевидцем ДТП, в котором пострадал злейший враг их семьи?

– Так совпало, – пожал я плечами с самым невинным видом, на какой был способен. – Проходил мимо, вижу – народ толпится, подошел узнать, в чем дело. Кто-то и назвал при мне имя Шапкина.

– Ну-ну…

Ее подозрительность не уменьшилась, однако расспросы она прекратила. А на следующий день вечером, вернувшись с дежурства, мама сообщила, что Шапкин скончался по дороге в больницу. Эту новость я принял со странным спокойствием. Что ж, suum cuique.

Глава 5

Первый мой «квартирник», похоже, запал в душу обитателям коммуналки, потому что вскоре меня попросили устроить еще один концерт, но уже во дворе, для всего дома. Мама была не против, Катька и вовсе чуть ли не двумя руками «за». Ладно, хрен с вами, я-то спою и сыграю, но, может быть, собрать со зрителей символическую плату, копеек по двадцать?

Маме моя идея пришлась не по вкусу. Да я особо и не настаивал, так, прощупал почву. Все же очень хотелось внести какую-то лепту в весьма скромный семейный бюджет. Не вагоны же ночами разгружать… Хотя… Нет, ну на фиг, в той жизни не разгружал, разве что на картошку студентом ездил, и сейчас ломаться нет охоты. Такой вот я эгоист, не пролетарий, одним словом.

На вечерний концерт собрался и в самом деле практически весь дом, люди пришли со своими стульями и скамеечками, многие просто с любопытством высовывались из своих окон. Ну а что, двор с трех сторон окружен стенами, две принадлежали нашему дому и одна кирпичная – какому-то складскому строению. Все вкупе они образовывали неплохой акустический карман. Муха, который в этот вечер маялся животом, не выдержал и тоже посетил мой концерт, забравшись на дерево.

В общем, зрителей собралось человек семьдесят с гаком, а я себя мысленно успокаивал, пытаясь вспомнить, каково это – выступать перед такой аудиторией. Все-таки без практики трудновато, да и привык я уже порядком к мальчишескому телу, а согласитесь, со стороны юный исполнитель, поющий «взрослые» песни, выглядит несколько нелепо. Вот если бы я исполнил «Крылатые качели» или «Вместе весело шагать»… Хотя, с другой стороны, голос уже далеко не такой звонкий, как у солиста Большого детского хора Всесоюзного радио и Центрального телевидения.

Бог с ним, лишь бы народу нравилось, пусть даже вкусы у всех разные. Правда, в нынешнее время эти самые вкусы особым разнообразием не отличались. Люди видели не так много развлечений, в том числе и эстрадных исполнителей, которых все больше слушали на заезженных пластинках или по радио. А отечественная эстрада даже при «оттепельном» Хрущеве старалась все больше прославлять линию партии, а лирическое направление особо не приветствовалось.

– Добрый вечер, дорогие друзья! – стоя поприветствовал я многоуважаемую публику. – Сегодня по многочисленным заявкам наших радиослушателей, телезрителей и онлайн-пользователей мы организовали концерт выдающегося исполнителя современности, пока еще не Народного и даже не Заслуженного артиста СССР Егора Мальцева. Просьба выключить свои мобильные телефоны, чтобы не мешать артисту и окружающим.

Пока народ с улыбкой переваривал услышанное, я сел и, откашлявшись, запел. Начал с вещи, которую лет через 15 исполнит Геннадий Белов – «На дальней станции сойду». Затем добавил романтики странствий – спел одну из первых по-настоящему бардовских песен «Бригантина поднимает паруса» на стихи, как я упомянул всуе, погибшего на фронтах Второй мировой Павла Когана. Дальше – больше лирики, теперь уже возьмемся за Антонова и его хит «Крыша дома твоего». Вижу, как публика слушает, затаив дыхание и пораскрывав рты, а мама с Катькой смотрят на меня, словно на восьмое чудо света. Понятно, сынуля рожает хиты как из рога изобилия, офигеешь тут. Придется после как-то выкручиваться.

А я тем временем снова ударился в морскую романтику, продолжая эксплуатировать творчество Антонова, выдав на гора шлягер «Море».

Потом решил кое-что вспомнить из прошлого выступления на кухне, наверняка те, кто там присутствовал, хотели бы снова услышать понравившиеся песни. Теперь они уже понравились всему двору. Когда я уже почувствовал, что начинаю сипеть, сказал, что сейчас спою на посошок, и объявил «Сиреневый туман», заявив, что это народная песня и автор неизвестен. Так в принципе и было, хотя несколько человек пытались приписать авторство себе. Самой правдоподобной считалась версия с авторством композитора Юрия Липатова, якобы песня была написана им лет 15 тому назад. Ну я и не претендовал, просто спел одну из своих любимых вещей.

Меня долго не хотели отпускать, все просили исполнить на бис то одну, то другую песню, особенно настаивая на «Вальсе Бостоне», но я твердо заявил, что все, связки могут не выдержать и тогда я им уже никогда ничего не спою. Отбиваться помогала мама, заявляя, что у меня утром тренировка в футбольной школе и мне нужно выспаться, и вообще ребенок еще с обеда некормленый, а на часах уже половина девятого. В общем, кое-как отбились, пообещав дать аналогичный концерт примерно через неделю. Разве что Муха перед тем, как помчаться в сортир, успел меня крепко хлопнуть по спине, выражая таким образом свой восторг.

– Ну ты, Егор, даешь! – при маме он, похоже, не рисковал называть меня Штырем. – Обалденный концерт, надо ребятам рассказать. А что ты нес про какие-то мобильные телефоны, про этих… пользователей и онлайн?

– Да это так, шутка, – обезоруживающе улыбнулся я, увлекаемый родичами домой.

Блин, как же горели подушечки пальцев левой руки! Первым делом я сунул руки под струю холодной воды, чтобы хоть как-то облегчить страдания. Да, ребята, это мне еще придется помучиться, прежде чем нарастут те самые мозоли, без которых не бывает настоящих гитаристов. Может, на клавишные переключиться, пока не поздно?

Позже, когда я наворачивал вареники с картошкой и луком, полив их сметаной, мама с сестрой, устроили мне настоящий допрос. Отвечать с набитым ртом было не очень удобно, в итоге я заявил, что у меня открылся талант к сочинительству и предложил эту тему закрыть. А сам подумал, что завтра же пойду в канцелярский магазин, куплю нотные тетради, а затем отправлюсь в Агентство по авторским правам и зарегистрирую песни. Если, конечно, меня как несовершеннолетнего не пнут коленом под зад.

Не пнули. И в ВУОАПе – именно так называлось в это время Агентство – изрядно удивились, когда ознакомилась с содержимым моей папки, в которой лежали ноты и тексты почти двух десятков песен. Отобрал вещи, к которым, по большому счету, трудно было придраться. Никакой политики, никакого блатняка, сплошная лирика. Если и придираться – то, наоборот, к аполитичности. Особняком стоит песня «Журавли», беззастенчиво украденная мною у Гамзатова и Френкеля. Тут хоть и лирика, но такая, что за душу берет. Честно говоря, у меня сразу возникла мысль предложить ее Марку Бернесу, потому что только его я и видел среди потенциальных исполнителей.

Некто Владимир Григорьевич Нетребко (может, и родственник Анны Нетребко, мелькнула мысль, но скорее всего однофамилец), к которому меня направили, придирчиво изучил нотную запись каждой песни, показал тексты какому-то Михаилу Петровичу, тот особенно заинтересовался «Журавлями», хмыкнул, и спросил, строго глядя мне в глаза:

– Молодой человек, а это точно ВЫ сочинили?

Я про себя тяжело вздохнул, врать было тошно, но ведь, с другой стороны, эти вещи все равно никем пока больше не придуманы, что уж тут миндальничать. А потому, не отводя глаз, твердо ответил:

– Я.

– Хм, – Михаил Петрович вновь уткнулся в текст, – любопытно было бы послушать это в музыкальном сопровождении.

– Так вот же у вас пианино стоит, – кивнул я в сторону инструмента.

– А исполнять кто будет? – в свою очередь поинтересовался Нетребко.

– Если хотите, то я могу аккомпанировать сам себе, но лучше бы вы сыграли, а я спел. А в будущем я вижу в роли исполнителя Марка Бернеса.

– Бернеса? Однако… Вот так сразу – и Бернеса. Что ж, давайте попробуем, я наиграю, а вы споете.

Владимир Григорьевич сел к инструменту и, глядя в ноты, начал играть вступление. А потом я запел:

«Мне кажется порою, что солдаты

С кровавых не пришедшие полей…»

Нет, все-таки мне еще было далеко до Марка Наумовича, но впечатление на присутствующих я произвел. Михаил Петрович в чувствах высморкался и тем же платком протер запотевшие линзы очков. А Нетребко пристально и долго глядел на меня и в итоге констатировал:

– Что я могу сказать… Вещь неплохая, безусловно, она завоюет своего слушателя. И слова правильные, за душу берут. Хочется верить, что это действительно ваше произведение. У вас есть талант, молодой человек! Вы учитесь в музыкальной школе?

– В этом году закончил восьмилетку и подал документы в железнодорожное училище.

– Вы серьезно? А ноты откуда знаете?

– Самоучка, – развел я руками.

Мне хотелось побыстрее закончить этот разговор, который мог в итоге завести меня в тупик.

– Однако, – чуть ли не хором произнесли сотрудники ВУОПа, синхронно переглянувшись.

– Если это так, то вас, молодой человек, ждет большое будущее, – подытожил Владимир Григорьевич. – Мы оформим ВСЕ ваши песни, но сначала вам нужно будет написать соответствующее заявление. Вот вам ручка и бумага, пишите, а я буду диктовать.

Писать чернилами и перьевой ручкой – то еще удовольствие, однако я на удивление с первого раза справился с задачей, умудрившись не поставить не единой кляксы. Про себя при этом думал, что пора бы уже «изобрести» и шариковую ручку.

После того, как с формальностями было покончено, я, прежде чем попрощаться, спросил у Нетребко:

– Владимир Григорьевич, а вы случайно не знаете, где можно найти Бернеса?

– То есть вы, юноша, решительно настроены предложить ему песню «Журавли»?

– Выходит, так, – развел я руками.

– К сожалению, лично с Марком Наумовичем не знаком, но я могу попробовать вам помочь. Подождите минуточку…

Нетребко подвинул к себе телефонный аппарат, снял трубку и принялся крутить диск. Длинные гудки из трубки слышал даже я. Затем мой аккомпаниатор оживился, подобрался и произнес в мембрану:

– Матвей Исаакович, добрый день! Да, я, Нетребко… Матвей Исаакович, тут к нам пришел один молодой человек, – мимолетный взгляд в мою сторону, – весьма, как мне кажется, талантливый, несмотря на возраст. Он сочинил песню, и очень хочет, чтобы ее исполнил Марк Бернес… Да-да, именно так. Песня, без всякого преувеличения, неплохая, на нас с коллегами произвела впечатление. Но он не знает, как подобраться к Марку Наумовичу, думаю, в справочном бюро адрес артиста ему никто не даст. Я потому вам и звоню, что вы сотрудничаете с Бернесом, может быть, смогли бы выручить юношу… Что? Егор, фамилия Мальцев… Понял, хорошо, спасибо. Тогда я ему так и передам, всего вам хорошего, успехов.

Опустив трубку, Нетребко быстро начиркал что-то карандашом на бумаге, после чего протянул листок мне.

– Здесь адрес, куда вам нужно будет подъехать сегодня, но не позднее семнадцати часов. Завтра Матвея Исааковича вы уже не застанете, он рано утром уезжает в Ленинград с творческой командировкой. Консьерж будет предупрежден о вашем приходе.

Я мельком глянул в бумажку: Огарева-13, кв. 23. Ну конечно, «дом ста роялей», как его прозвали в народе за то, что в этом здании в разные годы жили Свиридов, Ростропович, Вишневская, Бабаджанян, Колмановский, Фельцман, младший Дунаевский… Признаться, когда-то и я мечтал приобрести в нем апартаменты, даже как-то приценивался, но не сложилось. Что ж, Егор Мальцев, сегодня тебе выпал шанс побывать в этом чудо-доме и воочию увидеть одного из его легендарных обитателей.

Консьержем оказался однорукий старик с заправленным в карман пиджака пустым рукавом.

– Вы к кому? – спросил он, подозрительно оглядывая меня с ног до головы.

– Здравствуйте, мне к Блантеру, в двадцать третью. Он меня ждет. Я Егор Мальцев.

– Да, есть такое, – подтвердил старик, глянув в свой список. – Поднимайтесь, третий этаж.

Проигнорировав допотопный лифт, я взлетел на третий этаж и нажал кнопку звонка на двери с номером «23». Вскоре с той стороны раздались шаги, дверь приоткрылась на длину цепочки, и в образовавшуюся щель высунулось полное лицо с насаженными на чуть крючковатый нос очками в роговой оправе.

– Здравствуйте, Матвей Исаакович, я Мальцев, меня к вам из ВУОАПа направили.

– А-а, вы от Нетребко, проходите.

Дверь распахнулась, и я зашел в просторный коридор, тут же стягивая с ног ботинки. Хорошо, что мама выдала мне сегодня заштопанные носки, без дырки на большом пальце правой ноги.

– Можете одеть тапочки, и милости прошу в залу, – пригласил меня Блантер, легонько подталкивая в спину.

М-да, неплохо живут советские композиторы, самые настоящие хоромы, знал бы хозяин квартиры, сколько такая хата будет стоить в 21 веке… Но сейчас, вероятно, такие вопросы не очень волновали автора таких шлягеров, как «Катюша», «Враги сожгли родную хату», «Лучше нету того цвету», «Летят перелетные птицы», «В городском саду играет»… Даже футболисты выходят на поле под написанный им «Футбольный марш». На жизнь ему наверняка хватало, авторские текли, однозначно, хорошим таким, полноводным ручейком.

– Ну что ж, могу я узнать, что за бессмертное произведение вы сочинили, которое так расхваливал Владимир Григорьевич? Ноты у вас с собой?

– Если честно, то они остались в ВУОАПе. Но я могу сыграть по памяти.

– Хм, а петь тоже вы будете?

– Могу, хотя я уже говорил, что вижу в этой роли Марка Наумовича.

– А вы не так просты, юноша… Прошу к инструменту.

Я сел за черный, блестящий лаком рояль австрийской фирмы «Bösendorfer», откинул крышку и пробежался пальцами по клавишам. Какое давно забытое чувство… На мгновение нахлынули воспоминания, которые я отогнал усилием воли. Не время ностальгировать по будущему-прошлому, тут, можно сказать, поворотный момент моей новой жизни, который, вероятно, направит ее в новое русло.

Я проиграл вступление, а затем начал петь. В эти пару минут для меня ничего не существовало, кроме песни и, отыграв последний аккорд, я на несколько секунд закрыл глаза. Вокруг стояла тишина, прерываемая разве что едва доносящимся с улицы звуком проезжавших автомобилей.

Я опустил крышку рояля и повернул голову в сторону Блантера. Тот пребывал в глубокой задумчивости, скрестив руки на груди и глядя куда-то мимо меня. Потом все же его взгляд сфокусировался на моей персоне.

– Действительно, сильно, – негромко сказал композитор, пытаясь справиться с дрожью в голосе. – То есть это точно ВАША вещь?

Блин, и долго они еще будет сомневаться в моем авторстве?! Хотя на их месте, пожалуй, я бы тоже удивлялся и сомневался. Делать нечего, придется всех уверять, что я вундеркинд.

– Да, это мое, а еще я написал за последние полгода десятка два шлягеров, и сегодня все они официально оформлены в ВУОАПе. А вообще я каждый день могу выдавать по хи… по шлягеру.

Снова последовал вопрос о моем музыкальном образовании и удивленно приподнятые брови после моего ответа.

– Я могу допустить, что вы изучили ноты, но научиться играть на рояле без педагога… Я решительно не могу в это поверить!

– У нас в школе в актовом зале стояло пианино, вот я после уроков сидел и по два часа играл, репетировал. Наверное, у меня талант, – скромно заключил я, не зная еще, как выкрутиться из этой ситуации.

– И все равно это невероятно, – заявил Блантер, в возбуждении расхаживая по огромной зале. – Вам сколько лет? Пятнадцать? Хм… А еще какими-то инструментами владеете?

Я стал вспоминать, на чем еще играл в своей долгой жизни. Гитара, само собой, как акустика, так и электро, клавишные, на басу и на ударных пробовал, губная гармоника…

– На гитаре могу, – не стал я выкладывать сразу все козыри.

– А можете исполнить еще что-нибудь из вашего, так скажем, репертуара?

Что ж, похоже, карась заглотил наживку. Теперь только бы не сорвался.

– Ну давайте я сыграю пару-тройку вещей, если у вас время терпит.

Исполнил для одного слушателя «На дальней станции сойду», «Крыша дома твоего» и «Шумят хлеба». Затем, подумав, решил добавить еще и «Нежность». Последние две песни были написаны Пахмутовой – тяжелой артиллерией композиторского цеха. Есть уж бить, то, как говорится, наотмашь.

– Думаю, для первого раза достаточно, – скромно сказал, вставая из-за рояля.

– Это… это потрясающе! – развел руки в стороны Блантер. – Но как?! Почему раньше никто не слышал о Егоре Мальцеве?

– Говорю же, все появилось как-то неожиданно. А вот теперь я наконец созрел, чтобы представить свое творчество народу. И кстати, вы обещали меня познакомить с Бернесом.

– Да-да, я сейчас же ему позвоню.

Матвей Исаакович кинулся к телефону и набрал номер.

– Алло, Марк, добрый день, это Блантер. Ты сейчас чем занимаешься? Баклуши бьешь? Слушай, тут такое дело… Сидит у меня дома один молодой человек пятнадцати лет, и просто спит и видит, чтобы ты спел написанную им песню… Да, подозреваю, что самородок. Не хочешь приехать ко мне, сам на него посмотреть? А заодно и с песней познакомиться? Через сколько? Час максимум? Ну давай, жду.

Я с плохо скрываемым интересом прислушивался к разговору, от результатов которого во многом зависело мое будущее. И когда Блантер вернул трубку на место, я про себя облегченно выдохнул.

– Ну что же, через час Марк Наумович обещал быть. Не желаете пока, молодой человек, чаю. Или кофе предпочитаете?

Конечно, я предпочитал кофе, желательно со сливками, но решил не борзеть, и скромно согласился на обычный чай, к которому хозяин предложил еще и вазочку с печеньем и конфетами. С момента попадания в это тело я постоянно ощущал чувство легкого голода. С питанием в эти годы было не ахти, особенно, учитывая скромное материальное положение моей новой семьи. Что говорить, на моих глазах Катька перешивала старое материно платье под себя. С едой дело обстояло не лучше, хотя мама и брала частенько по два дежурства подряд, выматывая свой организм до предела. Так что, глядя на приличных размеров вазочку, у меня возникло стойкое желания сначала самому наесться от пуза, а затем ссыпать оставшееся богатство себе в карман и угостить дома маму и сестру. Видно, Матвей Исаакович что-то такое прочитал в моих глазах, кивнул в сторону вазы и подбодрил:

– Не стесняйтесь, Егор, угощайтесь.

Ну я и угостился… слегка. Пяток печенюшек и столько же шоколадных конфет слегка удовлетворили мое чувство голода.

– Может, супчику разогреть? – неожиданно предложил Блантер. – Жена с сыном вчера уехали в санаторий в Ялту, напоследок Нина мне целую кастрюлю моего любимого горохового супа с копченостями сварила. Чтобы не отощал, как она выразилась. А без них у меня, признаться, и аппетит что-то пропал. Кое-как похлебал сегодня днем, не знаю, сколько я его доедать буду.

– Ой нет, спасибо, я уже наелся, – ответил я, стараясь скрыть свое желание как минимум ополовинить эту самую кастрюлю. – Давайте я лучше пока текст для Марка Наумовича накидаю, ноты записать уже вряд ли успею.

С текстом я управился за несколько минут. Не успел отложить в сторону дорогую перьевую самописку, как в дверь позвонили – Бернес приехал даже раньше озвученного времени.

– Ну-ка, показывай, Мотя, своего вундеркинда! – приятным баритоном огласил всю квартиру гость.

Выглядел он вполне моложаво, жизнь в нем буквально бурлила, и не подумаешь, что через каких-то восемь лет любимец миллионов угаснет от рака легких. Кстати, не мешало бы его попросить со временем как следует заняться своим здоровьем, обозначив именно легкие как возможную мишень для атаки раковых клеток. Глядишь, и удастся продлить жизнь знаменитому артисту.

– Ага, это ты, значит, и есть? – ткнул в мою сторону указательным пальцем Бернес. – Очень приятно, Марк Наумович.

– Егор, – пожал я протянутую руку.

– Так, и что за песню ты хочешь мне предложить?

– Вот текст, а мелодию я могу наиграть на рояле. Но лучше давайте сначала я спою, чтобы вы знали, как должно звучать. Кстати, для себя я играю где-то на октаву выше, а для вашего голоса мы потом подберем тональность.

Бернес с Блантером переглянулись, изобразив характерную мимику для невысказанной фразы: «Гляди-ка ты!», а я тем временем начал проигрыш. И мысленно помолившись, запел…

На парочку слушателей я взглянул, только отыграв последний аккорд. Матвей Исаакович, уже зная, что услышит, держал себя в руках, а вот настроение Бернеса резко изменилось. Если в квартиру старого друга он заходил на оптимистичной волне, с улыбкой, то сейчас словно постарел за пару минут лет на двадцать. Сгорбился, осунулся, глубокие морщины прорезались в опустившихся уголках губ…

– Да-а, – протянул он дрогнувшим голосом, – не ожидал.

– Вот-вот, – поддержал Блантер товарища, – и у меня было похожее чувство. А он мне еще затем несколько вещей исполнил, тоже весьма неплохих. Но конечно, «Журавли» проняли до самых печенок.

– Так что, Марк Наумович, – прервал я их диалог, – попробуете спеть?

Бернес подошел к роялю, встал сбоку, держа перед собой листок с текстом, откашлялся.

– Ну давай, парень, рискнем.

С первого раза не получилось. Где-то посередине песни Бернес прервался, извинился, что в горле как-то резко пересохло, осушил участливо поднесенный Блантером стакан воды, и предложил начать заново. Со второй попытки, собравшись, отработал как надо, не хуже, чем на всем известной записи.

– Великолепно! Марк, эта песня должна стать твоей! – заявил композитор.

– Я не против, если автор разрешит мне ее исполнять, – слегка поклонился в мою сторону Бернес.

– Марк Наумович, я вас для того и разыскивал, что никого другого, кроме вас, не видел исполнителем этой вещи. Давайте я накидаю сейчас ноты…

– Так я уже все записал! – улыбнулся Матвей Исаакович, с видом победителя взмахнув листом с нотной записью. – Пока вы тут пели – я тоже не сидел сложа руки. Осталось только слова вписать. Можете сами это сделать, Егор.

Закончив с текстом и нотами, я решил, что пора бы уже, пожалуй, и честь знать. Но откланяться так и не успел. Бернес потребовал у Блантера налить ему водки, и меня тоже потащил за стол, на котором помимо графинчика тут же появилась закуска и бутылка лимонада.

– Тебе не предлагаю, еще возрастом не вышел, – сказал Марк Наумович, опрокидывая в себя стопку и закусывая хрустящим малосольным огурчиком.

Блантер, в отличие от товарища, пил мелкими глотками. Мне же пришлось довольствоваться откупоренной с легким дымком газировкой, хотя, пожалуй, от рюмочки я бы сейчас тоже не отказался.

– Откуда ты, парень, взялся? – спросил артист, расправившись с огурцом.

Пришлось повторять то, что я до этого рассказывал Блантеру. Бернес слушал с нескрываемым интересом.

– Неужели ты даже в музыкальной школе не учился?! Ну это просто фантастика!

– Думаю, надо заняться молодым человеком вплотную, – заявил Матвей Исаакович, в чьих глазах после рюмочки водки появился азартный блеск. – Нельзя пускать такой талант на самотек. Юноша совершенно не знаком с особенностями советской эстрады, на тебя, Марк, вышел благодаря случайному в какой-то мере стечению обстоятельств. Хорошо, у меня знакомый в ВУОАПе работает, и наш герой к нему как раз и попал.

Ага, не иначе, Блантер уже видит себя в роли моего импресарио, то бишь продюсера, директора и администратора.

– Э-э, Мотя, парнишка не так глуп, как ты думаешь, – сказал Бернес, разливая по второй. – Был бы дурак – не пошел бы оформлять песни в ВУОАП. Правильно я говорю, Егорка?

Я скромно пожал плечами, мол, вам виднее, и потянулся за колесиком сырокопченой колбасы.

– Не пойму, зачем тебе нужно железнодорожное училище, – продолжал Бернес. – Уверен, что твое призвание – музыка. Согласен, водить паровоз тоже нужное занятие, у нас в Советском Союзе все профессии почетны. Но если есть к чему-то талант – то его нужно развивать.

– И я о том же, Марк, – поддержал товарища Блантер. – Для консерватории молодой человек еще слишком юн, да и придется все равно сначала заканчивать музыкальное училище. И в него еще можно попытаться поступить. Забрать документы из железнодорожного и подать в музыкальное, а я уже позвоню, кому надо, думаю, проблем не возникнет, тем более что Егор неплохо знает фортепиано и даже нотную грамоту освоил.

– Вы думаете, стоит? – спросил я, внутренне ликуя. Могло сбыться мое заветное на данный момент желание, потому что помощником машиниста я себя не очень-то и видел в будущем. Вернее, совсем не видел. А вот музыкальное училище – самое то, тем более что я его заканчивал и в той жизни, кое-какой опыт уже имеется.

– Даже не сомневайся, – подвел черту Бернес, примеряясь к третьей рюмке. – Ну что, Мотя, по последней?

Мы чокнулись – они рюмками с водкой, а я стаканом с лимонадом – выпили, заели, и синхронно поднялись. Бернес как-то быстро обулся и скрылся за дверью, не забыв захватить листочек с нотами и текстом «Журавлей», а меня Блантер попридержал.

– Егор, давайте я все же запишу ваши координаты, – предложил Матвей Исаакович. – Телефон у вас домашний есть?

– Есть, – сказал я, вспомнив, что на стене в коридоре висел аппарат общего пользования. – Записывайте номер…

– Отлично, а я вам тогда чиркану свой домашний номер, звоните, если что, не стесняйтесь.

– Могу я к вам обратиться еще с одной просьбой, Матвей Исаакович, прежде чем мы расстанемся?

– Бога ради, конечно, Егор!

– У меня ведь еще немало неплохих, как вы сами имели возможность убедиться, песен. Самому мне, пожалуй, рано еще выступать, репертуар не совсем подростковый, может быть, поможете найти исполнителей для моих вещей?

– Хм, действительно, почему бы и не помочь… Так, завтра я уезжаю в Ленинград, меня не будет до следующей недели. Давайте вы подойдете ко мне во вторник, часикам к двенадцати. Устроит?

– Думаю, да.

– И тогда захватите с собой весь ваш материал, послушаем и подумаем, что кому можно предложить.

– Спасибо вам огромное, Матвей Исаакович!

Домой я летел словно на крыльях. Надо же, как удачно все складывается. Глядишь, такими темпами не только себе имя заработаю, но и пробью для нашей семьи отдельную жилплощадь. Хорошо бы поселиться в том самом «Доме композиторов» на Огарева. Да уж, мечтать не вредно. Пока бы на обновки маме с сестрой заработать, да и себе гардероб обновить не мешало бы, а то хожу в одном и том же, застиранном до дыр. Это ж какие перспективы перед тобой открываются, Леха… Хотя какой Леха, теперь уже Егор, до тех пор, пока меня не выведут из искусственной комы. Что-то они там, кстати, затягивают с этим, как бы каких проблем не возникло. А с другой стороны, разве плохо мне в этом теле? Молодой, здоровый, вся жизнь впереди! Той мыслью, что душа его настоящего обладателя где-то путешествует, я старался особо не заморачиваться. Не гений был, а так, шпана уличная, а вот таким, как я, мама не нарадуется. А я постараюсь не обманывать ее надежд, и сделать все, чтобы Алевтина Васильевна мною по-настоящему гордилась.

Глава 6

Пока Блантер гостил в Ленинграде, я решил время даром не терять – попробовать завязать отношения с музыкантами с танцплощадки в парке Горького и, может быть, московских ресторанов на предмет быстрого обогащения.

Потому что Блантер и Бернес – это хорошо, может, со временем и другие артисты на слуху подтянутся, во всяком случае, я на это надеялся. Но когда с них начнет капать денежка? То-то и оно… А тут есть вариант договориться с ресторанными и танцпольными музыкантами, предложив им исполнять свои вещи за небольшой процент.

Нет, ну а куда мне девать огромный материал из своей мозговой карты памяти? Да десятки тех же «битловских» хитов! Скоро та же ливерпульская четверка начнет выдавать альбом за альбомом, почему бы не сделать это парой-тройкой лет раньше? В ВУОАП, понятно, с англоязычным материалом соваться чревато, могу испортить только что завязавшиеся отношения. Вряд ли тот же Нетребко будет в восторге от рок-музыки, да еще и Блантеру может стукануть. Тот тоже, уверен, не одобрит такое преклонение перед Западом. А уж если слухи дойдут до Фурцевой – а «доброжелатели» найдутся всегда – можно прикрывать лавочку.

Опять же, у некоторых могут возникнуть вопросы по теме: откуда 15-летний охламон, состоящий на учете в ПДН, так хорошо знает английский язык? Уж не шпион ли он на самом деле? Чушь, конечно, но вопросы так или иначе появятся.

Может, перевести тексты на русский? Херня получится, даже не представляю, как можно «Yesterday» или «Michelle» петь на русском. Нет, переводы я встречал, и местами весьма неплохие, но все же они, честно говоря, вызывали внутреннее неприятие.

Другое дело – песни ресторанного репертуара, тут даже могут подойти некоторые вещи, которые я успел зарегистрировать в ВУОАП. Тот же «Вальс Бостон», например. А уж из незарегистрированных можно сделать такую подборочку…

Деньги мне были нужны срочно, все же у меня появилась подруга, а на кино, мороженое и прочие шалости требовались какие-никакие средства. Ленку впервые я увидел по время тренировки. Она с парой подружек наблюдала за нашей двухсторонкой, время от времени обмениваясь какой-то неслышной нам информацией. Причем мне казалось, что темой их обсуждения является как раз моя персона, потому что взгляды этой красотки частенько устремлялись в мою сторону. Она была чем-то похожа на лисичку. Девочка – по виду ровесница моего нынешнего организма – мне сразу приглянулась, хотя и подружки были ничего. Но запал я именно на нее, усилием воли заглушив в себе внутренний голос, заикнувшийся было о педофилии и старом развратнике. После свистка Ильича, сигнализировавшего об окончании тренировки, все пошли в душ и переодеваться, а я поднялся на трибуну, с твердым намерением познакомиться с понравившейся девицей.

Оказалось, что Лена и ее подруги занимаются художественной гимнастикой в соседнем с нашим стадионом зале, и вот решили после своих занятий заглянуть на тренировку к юным футболистам. Я, как старый ловелас в юном теле, тут же закинул удочку:

– Лена, а как ты относишься к творчеству художников-передвижников?

– Я? – опешила она. – Ну-у, кое-что нравится…

– А как ты отнесешься к тому, если я приглашу тебя посетить такую выставку в «Третьяковке»?

О выставке я узнал случайно, из афиши возле станции метро. Вот и пришлось кстати.

– Даже не знаю… А когда?

– Да хоть сегодня, или завтра, когда тебе удобно.

– Ну, в принципе, у нас завтра нет тренировки, я буду целый день свободна…

– Вот и отлично, говори, где и во сколько встречаемся.

Вот так, кавалерийским наскоком, я завоевал сердце 15-летней Елены Митрохиной, у которой, как я выяснил на первом нашем свидании, парня еще не было. Я утешил ее, заявив, что и у меня дела обстоят таким же образом, решив благоразумно умолчать о притязаниях Любки на мою персону.

На посещение Третьяковской галереи и мороженое я потратил треть наличности, выпотрошенной из копилки. Оказывается, была у меня и копилка в виде фарфоровой кошки, о чем мне как-то напомнила сестра. Так что, накануне свидания, закончившимся простым рукопожатием на прощание, пришлось мне выпотрошить, просить денег у мамы я не решился.

К счастью, разбивать этот сосуд не пришлось, достаточно было просто выковырять снизу заглушку. Но мои надежды обнаружить внутри небольшой Клондайк так и остались надеждами. Потому что добрая половина накоплений Егора была в старых денежных знаках. И какого хрена он их тут хранил…

Одним словом, вопрос о самофинансировании встал достаточно остро, потому что карманных денег после посещения Третьяковки могло хватить только еще на пару раз сходить в кино и поесть мороженое. А девушек – особенно симпатичных – нужно постоянно держать на коротком поводке, а то ведь и соскочить могут. Тут я и подумал, что не мешало бы найти быстрый и ненапряженный способ заработка, чтобы хватало на кино-ситро-мороженое. И сам собой всплыл вариант с рейдом на танцплощадку.

Были мысли и о других парках с их танцполами, но там, как я догадывался, играли преимущественно духовые оркестры. И честно сказать, я сомневался, что смогу им предложить что-то инструментальное, в духе этого времени. Лучше уж на следующей неделе подсуетиться с ресторанами.

С утра в субботу у меня была тренировка, перед которой я набрался наглости и заперся в тренерскую.

– Валерий Ильич, у нас же в разгаре юношеское первенство Москвы. Не знаю, поставите вы меня на следующую игру или нет, но хочу предложить вам кое-какие наработки в плане технико-тактических построений.

– Чего?!

В общем, Ильич сначала с недоверием отнесся к моим словам, потом, когда я расчертил карандашом в тетради стрелками свои наработки, которые помнил еще из будущего. Предложил вместо схемы «дубль-вэ» использовать схему «тотального футбола» – 4-3-3. Объяснил все плюсы данной системы, после чего тренер, почесав залысину, сказал:

– В этом есть резон, можно попробовать. У кого подсмотрел?

– Да давали мне на пару дней почитать тетрадку, переписанную с одной заграничной книжки по тактике футбола. Вот кое-что оттуда и запомнил.

– А мне нельзя эту тетрадку посмотреть?

– Вряд ли получится, этот мой знакомый уехал на полгода во Владивосток, а тетрадку забрал с собой.

– Жаль, интересно было бы изучить ее содержимое… Ну ладно, пока примем к ведению твою новаторскую идею. Только это вопрос не одной тренировки, парни привыкли играть по схеме «дубль-вэ», а до ближайшей игры с юношами «Спартака» у нас всего неделя. И кстати, ты в основном составе. Так что готовься. И кстати, вон форма, примерь, а то смотришься в своих трениках и майке как белая ворона. Так хоть на человека будешь похож… Бутсы я тебе тоже выхлопотал, меряй. Ну как, все подходит? У меня же глаз-алмаз. Только после каждой тренировки ребята форму стирают, а перед игрой со «Спартаком» все вообще должно быть отглажено.

Что ж, сразиться со спартаковцами будет интересно, посмотрим, чего стоит мое новое тело в игре против подготовленных футболистов. Все-таки двухсторонка – это не совсем то, свои футбольные качества я проверю в игре с красно-белыми, и уже тогда смогу полностью определить, на что годен.

Ну а ближе к вечеру я отправился в парк Горького. Здесь танцплощадка была прозвана в народе, насколько я помнил, «шестигранником», за то, что располагалась она на территории павильона «Машиностроение», состоявшем из шести корпусов, и по форме напоминавшим шестиугольник. Там в эти годы должны были тусить стиляги, танцующие твист, буги-вуги и прочие занесенные к нам с «загнивающего Запада» телодвижения, а я планировал познакомиться с музыкантами и кое-что им предложить.

Судя по самодельной афише, висевшей на фонарном столбе рядом с «шестигранником», танцы должны были начаться ровно в 18.00. Рядом маячили «Правила поведения на танцевальных вечерах и танцевальных площадках». Согласно правилам, на танцевальные вечера трудящиеся должны были приходить в легкой одежде и обуви. Танцевать в рабочей и спортивной одежде воспрещалось. Во избежание травм и вывихов голеностопа, не допускались танцы на каблуках свыше 5-ти сантиметров в высоту… Танцевать в искаженном виде тоже воспрещается. Особенно развеселил пункт, гласящий, что курить и СМЕЯТЬСЯ разрешалось только в специально отведенных для этого местах.

Заглянул в кассы. Билет на танцпол стоил 1 рубль. Интересно, какой процент идет музыкантам? Может, они вообще на ставке и мне ничего не светит?

Воспользовавшись тем, что билетер еще не нарисовался, я проник на танцплощадку, где на небольшой сцене участники ансамбля подключали немудреную аппаратуру и настраивали такие же по большей части немудреные инструменты. Вместо синтезатора – пианино, простенькая ударная установка, самодельная вроде бы бас-гитара, а вот у гитариста и, если я не ошибаюсь, по совместительству еще и вокалиста, был самый настоящий «Gibson ES 335». Та самая гитара, которую для себя облюбовали такие люди, как Би Би Кинг и Чак Берри. Ну ни хрена себе, подумалось, я точно помнил, что эта модель появилась как раз в 1961 году, сейчас небось верхом счастья считается приобретение таких инструментов, как чешская «Jolana» и восточногерманская «Musima». Получается, чувак-то упакованный, не только по одежде, благодаря которой также выделялся среди своих собратьев по цеху. Те щеголяли в стандартном стиляжьем прикиде: пиджак с широкими плечами, брюки-дудочки, галстук-селедка… Кстати, батя мне рассказывал, что самые крутые стиляги носили настолько узкие брюки, что влезали в них только с мылом.

Всех объединял «кок» на голове. А вот обладатель «Гибсона» был одет в белую рубашку с закатанными по локоть рукавами и имевшиеся в эти годы только у по-настоящему «золотой молодежи» джинсы. Даже держался он как-то несколько обособленно, словно делал одолжение остальным участникам коллектива, что соглашается играть с ними на одной сцене.

– Чего тебе, парень? Танцевать пришел? Сюда вообще-то вход по билетам. Тем более что рано еще тебе, подрастешь – тогда и приходи. А лучше вовсе избегай таких мест, ничему хорошему ты здесь не научишься.

Я так засмотрелся на музыкантов, что не заметил, как ко мне подошла парочка молодых людей с красными повязками на рукавах и комсомольскими значками на лацканах пиджаков. На красном фоне повязок белели три буквы «ДНД».

Делать нечего, пришлось выйти за ограду, возле которой уже начали собираться столичные стиляги и не только. Контролерша к этому времени уже успела занять свое место на входе и неодобрительно взглянула в мою сторону. Ради интереса добрел до киоска, где продавались билеты. Вход на танцплощадку стоил 1 рубль, для меня в любом случае сейчас неподъемная цена.

Ладно, не критически, могу и за оградой постоять, музыку слышно за много сотен метров, опытным ухом разберусь, что к чему. Главным для меня было определить уровень мастерства музыкантов.

Он оказался довольно-таки средним. Парни не лажали, но и виртуозной игры не демонстрировали. Если только местами что-то такое прорывалось. Но в целом, подумалось, с этим материалом можно работать. У ребят-то откуда взяться школе? Мы учились на «битлах», «роллингах», «перплах» и «цеппелинах»… А у этих Элвис Пресли в лучшем случае, Чак Берри, Бадди Холли, Джерри Ли Льюис… В принципе, не так уж и плохо, но все они играли в одном стиле, то же самое выдавала и эта четверка. Еще неизвестно, согласятся ли они менять свою манеру исполнения, могут просто посмеяться и послать куда подальше. Но в любом случае, все вещи они исполняли на английском, значит, в этом плане по крайней мере проблем не будет.

Ровно в 9 вечера звуки музыки стихли, и любители танцев двинулись по довольно-таки неплохо освещенным аллеям парка. Кто-то поодиночке, кто-то стайками, кто-то парочками, и не всегда разнополыми, правда, парни за руки не держались, а просто шли и общались между собой, дымя папиросами-сигаретами и обсуждая прелести какой-нибудь увиденной на танцполе девицы.

А я подкараулил музыкантов, когда они с кофрами покидали пределы «шестигранника». Барабанщик, похоже, свою установку заныкал где-то в павильоне, пианино так и осталось стоять под навесом, а гитаристы свои инструменты захватили с собой.

– Привет, парни, – сказал я, выныривая из сумрака.

– Привет, – ответил обладатель «Гибсона». – Что-то лицо твое мне незнакомо.

– Естественно, вы же видите меня в первый раз. Егор, Мальцев, – представился я, пожимая каждому руку.

В течение следующих нескольких секунд я узнал, что гитариста звали Михаилом-Михой, басиста – Георгием, или Жорой, ударника – Лехой (гляди-ка, тезка), а очкастого клавишника – Иннокентием, то бишь Кешой.

– Так что у тебя за дело, Егор Мальцев? – снова вернулся к вопросам Миха.

– Хочу предложить вам сотрудничество.

– Ты?! И в чем оно выражается?

– У меня есть песни, которые могут сделать вас и меня заодно знаменитыми. Вообще-то знаменитым я могу стать и без вас, Матвей Блантер уже ищет исполнителей для моих песен, а одну из вещей согласился петь Марк Бернес. Но помимо песен, свойственных советской эстраде, я пишу еще и композиции, которые могли бы стать популярными в молодежной среде.

– Гляди-ка, вроде шкет, а выражается, как взрослый, – хмыкнул Жора.

– Заливает небось, – поддел Леха, – какой из него композитор…

– Наше дело предложить, – пождал я плечами. – Не хотите – найду других, станете потом локти кусать.

Я повернулся с намерением покинуть место неудавшегося диалога, но Миха меня придержал за локоть.

– Погоди, не торопись. Какие твои условия?

– Хочу свой небольшой процент. Не буду скрывать, у меня появилась девушка, но сам я из небогатой семьи, а на кино и мороженое нужны какие-никакие деньги. Или вы на ставке?

– Да нет, тоже на проценте с проданных билетов, у нас договор. Администрация парка имеет с танцпола неплохой бакшиш. Если бы ты нам предложил что-то реально хорошее, что привлечет еще больше публики, то, в принципе, можно подумать…

– Не сомневайтесь, то, что я хочу вам предложить – РЕАЛЬНО хорошее.

– Твоими бы устами… Парни, ну что, может, завтра придем на часок пораньше, посмотрим, что этот гений нам предложит?

– Да можно, – нестройно согласились остальные.

– Ну что, Егор, тогда давай завтра подходи где-нибудь к четырем-половине пятого. Договорились?

– Договорились.

– И кстати, наша группа называется «Апогей». А мы все – студенты МАИ.

В назначенное время я уже терся возле танцплощадки. Парни не подвели, подошли, как и обещали, в начале пятого, то есть почти за два часа до начала вечера танцев. Мы поздоровались, и пошли на сцену, где следующие минут пятнадцать музыканты подключали и настраивали гитары, микрофоны, усилители и прочую допотопную аппаратуру. Наконец Миха объявил о том, что все подключено и настроено, и вопросительно посмотрел на меня.

– Можно инструмент? – кивнул я на его гитару.

– Только аккуратно, вещь денег стоит.

Мог бы и не говорить, не дурак, сам знаю. Ох, как же всколыхнулось все, когда я с благоговением взял в руки «Gibson ES 335». В свое время, году эдак в 92-м, мне давал на такой же сыграть Серега Воронов из «CrossroadZ». Гитара покорила мягким, блюзовым звучанием. Все хотел себе достать аналогичную, но не сложилось.

Сыграл несколько аккордов. Без примочек и то вполне нормально звучит. Просаундчекил микрофон, звук тоже в норме. Что ж, исполню парням «Can't Buy Me Love».

После первого припева ко мне присоединились басист и барабанщик, уловившие несложный, но в то же время заводной ритм песни. Ударив последний раз по струнам, я глянул в сторону Михи.

– Ну как, сойдет?

– Слушай, а классная вещь, и я действительно ее раньше не слышал. Хочешь сказать, что это ты ее на самом деле написал?

Эх, прости меня, Пол, но сейчас я приписал авторство этой песни себе. Музыканты в один голос заявили, что эта композиция может стать популярной не только среди стиляг.

– Жил бы ты в Англии или Штатах – мог бы на ней озолотиться, – резюмировал Миха. – А у нас как бы проблем не нажил по комсомольской части. Но мне, честно, понравилось. Кстати, ты говорил, что у тебя еще что-то есть.

– Кое-что есть, сейчас несколько вещей сыграю, а вы, если уловите мотив, можете подыграть и даже подпеть на припевах. Хотя все же английский язык… Ладно, следующая песня называется «Back In The U.S.S.R.».

Третьей из «битловского» репертуара стала «Hard Day's Night», а затем настало время «Venus» от «Shocking Blue», или, как мы по молодости говорили, «Шизгары». Заводной ритм композиции окончательно добил парней. К тому времени за оградой танцплощадки собралось около сотни зевак, привлеченных несколько необычной стилистикой песен, включая парочку милиционеров и троицу с повязками «Добровольной народной дружины», которые не знали, как реагировать на такой внеплановый концерт.

– Супер!

Это единственное, что смог произнести Миха после того, как прозвучал последний аккорд.

– Это малая часть того, что я могу предложить. Есть еще много чего на русском. Сами понимаете, для вещей подобного плана нужен полноценный вокально-инструментальный ансамбль. А пока держите ноты тех песен, что вы только что слышали. Все они в четырех экземплярах, все разложено по инструментам. Можете попробовать кое-что исполнить сегодня, но лучше тексты разучить.

По традиции последовали вопросы, в какой музыкальной школе или в каком музучилище я учусь, пришлось отвечать наработанными штампами. Ответы еще больше потрясли парней. Ну а чего, собственно, я ожидал, стандартная реакция на самородка. Остается только хмыкнуть про себя самодовольно.

К слову, парни признались, что еще по вторникам и пятницам выступают в «Коктейль-Холле».

– Знакомо это заведение, на улице Горького? – спросил Миха.

– Ну как же, кто про него не слышал.

– Там мы тоже на проценте, так что, если ты не против, можем и там играть твои вещи. Естественно, за соответствующую мзду. А что касается вот этих вещей, – Миха встряхнул листами с нотами, – то в течение недели мы их выучим.

– С нотами, я так понимаю, вы знакомы?

– Как-никак музыкальную школу заканчивали все вчетвером, правда, я по классу скрипки, а парни – фортепиано. А затем всем квартетом решили поступать в МАИ. В общем, в следующую субботу можешь подходить сюда за своим первым расчетом. Но предлагаю встретиться раньше, мы тут репетируем по средам.

– Прямо на площадке?

– Нет, вон в том павильоне, чтобы никому не мешать. После занятий из института сразу едем сюда, в три уже обычно начинаем репетировать. Если надумаешь прийти – стучи в дверь, мы тебе откроем.

– Хорошо, подскочу, кое-что еще из свежего принесу. И удачно, что в среду, а то во вторник у меня встреча с Блантером, – козырнул я снова тяжелой артиллерией.

– Отлично, тогда до встречи. Или хочешь остаться, поплясать?

– Нет уж, с танцами как-нибудь в другой раз, – усмехнулся я и добавил фразу из одного советского анекдота. – Чукча не читатель, чукча писатель, однако.

Между тем на танцплощадку начали понемногу запускать народ. А я неторопясь отправился в сторону дальнего выхода из парка. И надо же такому случиться, что на одной из немноголюдных аллей я наткнулся на своих корешей. Бугор, Муха, Сява и Дюша сидели на лавочке, со скучающим видом смоля папиросы и лузгая семечки. Увидев меня, тут же оживились.

– Штырь, вот так встреча! – обрадованно воскликнул Бугор. – Муха за тобой заходил, а твоя мать сказала, что ты уже куда-то ушел. А ты вон где, тоже в парке.

– Да я с музыкантами с танцплощадки скорешился, мы с ними обсуждаем наши возможные перспективы на будущее.

– Ты че, тоже что ли музыкантом заделался? Обалдеть, пацаны, Штырь у нас теперь лабух. Много заработал?

– Все еще впереди. И кстати, Муха, очень может быть, что я заберу документы из железнодорожного и поступлю в музыкальное училище.

– Брешешь! Ты же в жизни ни на чем не играл. Да и нот не знаешь, – заявил Сява.

– Не знаю насчет нот, но на гитаре Штырь лабает зачетно, – встрял Муха. – Недавно такой концерт забацал – весь двор на ушах стоял. И песни обалденные. Ты уж пацанам тоже как-нибудь сыграл бы, гитара же у тебя дома есть…

– Так, с концертами успеется, мы вообще-то сюда по делу пришли, – осадил всех Бугор. – Будем щас с лохов мелочь трясти… Во, глянь, как раз чешет фраер с какой-то телкой.

Бугор кивнул в сторону парочки. Невысокий парень лет 16-17 с девушкой под ручку неторопясь прогуливались по погруженной в вечерний полусумрак аллее, на которой редкие фонари еще не зажигались. Одета парочка была прилично, что, конечно же, не ускользнуло от внимательного взгляда главаря нашей банды, к которой я себя уже, впрочем, старался не причислять.

– Че, Штырь, подломим фраерка? – криво ухмыльнулся Бугор. – Вроде упакован богато, может, у него не только мелочь в карманах завалялась.

– Слушай, Бугор, я решил с этим делом завязать, и тебе не советовал бы. Так ведь рано или поздно окажешься за решеткой. И парней за собой тянешь.

– Во блин, как долбануло-то тебя… Решил перевоспитанием нашим заняться, Штырь? Или ты уже и не Штырь, а Егор, как там тебя по батюшке? С нами западло стало корешиться? А если пацаны не хотят быть такими же чистенькими?

– Ну, если голова на плечах у них есть – вовремя одумаются.

Сява и Муха на меня глядели удивленно, словно видели в первый раз, Дюша сидел, опустив голову.

– Ну как знаешь, Штырь, – сквозь зубы сплюнул Бугор. – Можешь валить свои песенки сочинять, а у нас фраер с телкой вон уже уходят. Парни, подорвались шустрее.

«Блин, сейчас ведь и впрямь парню хреново придется, – думал я, удаляясь в другую сторону. – Хоть он и выглядит постарше, но один Бугор чего стоит. Здоровый, сука. Ввязаться в это дело? Тогда и самому, чего доброго, бока намнут, и без того у Бугра теперь зуб на меня. А стоять в стороне… Все же это не ларек с куревом грабить».

Я обернулся, глядя, как братва завязывает разговор с ничего не подозревающим пока парнем. Небось сначала закурить спросят, после на мелочь перейдут по уже отработанной схеме. Плавали, знаем. И ни одного прохожего, как назло, никто Бугра с подельниками не спугнет… О, а на ловца и зверь бежит. Точно, парочка молодых людей с красными повязками неторопясь двигалась по расположенной перпендикулярно аллее. Если девица начнет кричать – могут и услышать. А если нет? Вдруг их шпана уже запугала?

– Товарищи! – окликнул я дээндэшников.

Парочка притормозила, пытаясь разглядеть в сумерках того, кто их окликнул. Я сделал еще несколько шагов навстречу.

– Чего тебе, парень? – спросил наконец один из обладателей повязок.

– Похоже, вон там хулиганы к молодому человеку и его девушке пристают, – показал я в глубину аллеи.

– Где?

– Да вон же…

– Ну-ка, Серега, пойдем разберемся, – поторопил своего напарника говоривший.

В этот момент от места разборки раздался девичий вскрик, и ребята с повязками тут же припустили что есть мочи. Раздалась трель свистка, ого, оказывается, их даже свистками снабжали. Ладно, я свое дело сделал, спас парня и девицу от поругания, и теперь с чистой совестью могу продолжать движение, заданное внутренним навигатором, то есть в сторону ближайшей станции метро. И вообще, что-то я уже сильно проголодался. Интересно, чем мамуля меня сегодня порадует на ужин?

Глава 7

– А-а, здравствуйте, здравствуйте, молодой человек. Проходите. Может, чайку?

Матвей Иосифович все еще обращался ко мне на «вы», тем самым невольно поднимая меня в собственных глазах. Или подчеркнутая вежливость – характерная особенность этой нации? Хотя вон Бернес сразу «тыкать» начал. Но он, скорее, исключение из правил. Потому что за свои 63 года я встречал немало последователей Торы, особенно в сфере культуры, и почти все предпочитали подчеркнуто уважительное обращение. Разве что Миша Шуфутинский любил иногда так запанибрата хлопнуть по плечу и потащить выпить по стопарику-другому огненной воды. Сейчас он года на три, наверное, моложе меня, еще постигает азы в средней школе.

– Да я дома чаю как раз перед выходом напился, – соврал я. – Может быть, сразу к делу?

– Ну что ж, не смею настаивать, к делу так к делу. Прошу к инструменту, показывайте, что у вас припасено.

Я раскрыл папку, извлек из нее ноты и тексты порядка полутора десятка песен, которые, как мне казалось, соответствовали духу времени и могли иметь счастливую судьбу. В моем прошлом, во всяком случае, так и было.

Для начала я повторил вещи, которые исполнял здесь в первое свое посещение. Песню «На дальней станции сойду» Блантер пообещал предложить молодому, подающему надежды исполнителю Вадиму Мулерману.

– Светит незнакомая звезда, снова мы оторваны от дома.., – затянул я своим хрипловатым тенорком очередной потенциальный хит.

Выслушав песню до конца, Блантер надолго задумался. Чтобы облегчить его муки, я предложил кандидатуру Эдиты Пьехи, которая на самом деле была одной из первых исполнительниц произведения. Хотя народ больше помнил Анну Герман, да и мне ее вариант импонировал, если честно. Но пока Герман и в Польше была мало кому известна, а Пьеха уже на слуху.

«Нежность» мы решили предложить популярной в это время Лидии Клемент, которая через несколько лет, если мне не изменяла память, умрет вроде бы от меланобластомы. Надо будет, кстати, предупредить ее, как и Бернеса, чтобы следила за своим здоровьем. Но это если удастся сойтись с певицей поближе.

Песню «Шумят хлеба» зарезервировали за Хилем, и то пришлось Блантера уговаривать. Хиль пока еще не вышел на эстраду, блистал с классическим репертуаром, Матвей Исаакович даже как-то побывал на концерте, где выступал мой протеже. Но все же моя настойчивость принесла свои плоды, Блантер пообещал найти координаты певца и связаться с ним.

– «Черный кот» можно предложить Тамаре Миансаровой, – сказал я, закончив аккомпанировать себе после очередной песни.

– Хм, ну а что, вполне себе веселая песенка, проскальзывает что-то джазовое, – задумчиво кивнул Блантер. – Думаю, и Тамаре придется по вкусу, она девушка, как бы сказать, заводная.

– А вот «Ноктюрн» неплохо бы услышать в исполнении Муслима Магомаева.

– Магомаева? Что-то не слышал о таком.

– Талантливый молодой певец из Азербайджана. Сейчас он, если я ничего не путаю, солирует в Ансамбле песни и пляски Бакинского военного округа. Можно постараться его вытащить оттуда, все равно рано или поздно окажется в Москве, это я вам обещаю. А песню я сейчас вам исполню, насколько это у меня получится.

Также Магомаеву я предложил подкинуть и реально свои вещи – «Птица» и «Женщина моей мечты». Блантер пожал плечами, мол, я не против.

Напоследок я приберег композицию «С чего начинается Родина» из фильма «Щит и меч». В прошлый раз забыл предложить эту вещь Марку Наумовичу, который исполнял ее и в моем прошлом. Блантер не возражал, поклялся сегодня же отзвониться Бернесу, на том и порешили.

На распределение песен у нас ушло несколько часов. Дай Бог, все сложится, и вещи обретут выбранных нами исполнителей. В любом случае кто-то будет их петь, в этом я не сомневался. Но абы кто меня лично не совсем устраивал, хотелось все же, чтобы все сложилось так, как мы с Блантером задумали.

– Кстати, Егор, вы не надумали забирать документы из железнодорожного и поступать в музучилище? – спросил Матвей Исаакович. – Я ведь уже созванивался с директором учебного заведения, Лариса Леонидовна мечтает познакомиться с таким уникумом, как вы.

– Завтра же тогда зайду, заберу, – обнадежил я Блантера.

– Это хорошо, завтра она должна точно быть на месте. Ее фамилия Артынова. Лариса Леонидовна Артынова, ее только назначили директором, но мы с ней знакомы не первый год. Скажете, что от меня. Кстати, запомните адрес, где располагается Академическое музыкальное училище при Московской консерватории…

– Я знаю, в Мерзляковском переулке.

– Ну и отлично, тогда удачи вам, молодой человек!

Я чувствовал себя обязанным Матвею Исааковичу за его участие в моей судьбе начинающего композитора и поэта-песенника, вот только не знал, как отблагодарить коллегу. Коньяком тут не отделаешься, совесть загрызет. Да и нет у меня пока денег на коньяк. Подарить ему песню, чтобы он выдал ее за свою? Сомневаюсь, что Блантер пойдет на это, да у меня и язык не повернется предложить такое. Ладно, что-нибудь придумаем, наверняка еще представится случай отплатить добром за добро.

На следующий день с утра я забрал документы из железнодорожного училища и отправился в Мерзляковский переулок. Артынова и в самом деле была на месте, напоила меня чаем, после чего попросила исполнить на рояле по нотам «Январь. У камелька» Чайковского из цикла «Времена года». С этим заданием я справился, затем мне предложили исполнить что-нибудь свое, и я, решив похулиганить, сыграл увертюру Дашкевича к фильму о Шерлоке Холмсе и Докторе Ватсоне. Артынова малость прифигела, после чего отправила меня с документами в секретариат, порадовав известием, что отныне я студент первого курса Академического музыкального училища при Московской консерватории.

А ровно в три часа дня я уже стучался в дверь павильона в парке Горького, из-за которой раздавались звуки гитар и барабанов. Причем ребята из «Апогея» репетировали как раз мою вещь – «Hard Day's Night». Ну, не мою, каюсь, устал уже оправдываться сам перед собой. В конце-то концов, если судьба меня забросила в прошлое, то могу я с этого поиметь какие-то плюшки?! Можно, конечно, свои два честно сочиненных хита продвигать по мере сил, но разве удержишься от соблазна позаимствовать кое-что из еще ненаписанного никем репертуара? То-то и оно… Так что к черту моральные терзания, вперед, Егор Мальцев, к светлому будущему!

Дверь мне открыли не сразу, мой стук услышали только после очередной музыкальной паузы.

– О, привет, Егор, все-таки пришел, – протянул мне руку Иннокентий. – А мы как раз твою песню репетируем. Милости прошу к нашему шалашу.

А ничего так, нормальный павильончик. С виду он казался неказистым, а внутри довольно-таки прилично обустроен. Даже диван имелся вроде как с обивкой из натуральной кожи, и не такой уж и облезлый.

– Слышал я на улице вашу репетицию. А неплохо получается, честно. Только надо бы поработать над многоголосием. Если есть время, то можно отшлифовать этот момент. А потом я покажу вам еще кое-что из, скажем так, неопубликованного.

– У нас времени хоть до завтрашнего утра, – усмехнулся Миха, закуривая сигарету, несмотря на прилепленный к стене плакат с изображением окурка, от которого разгорается пожар.

Где-то час ушел на оттачивание деталей в этой песне. Голоса у ребят были не самые плохие, мне практически удалось достичь желаемого результата, хотя с оригиналом, как известно, ничего не сравнится. Понравилось, что музыканты, в том числе и Миха, как-то в этот момент не очень оспаривали мою позицию лидера. Я-то в бытность свою руководителем группы «Саквояж» привык управлять творческими и не только процессами, вот сейчас все это из меня в какой-то мере и повылазило.

Мы и впрямь засиделись допоздна. Прогнали «Can't Buy Me Love», «Back In The U.S.S.R.» и «Venus», доведя уровень исполнения до вполне приемлемого, после чего перешли к новым вещам.

Предложил спеть «The House of the Rising Sun», предупредив, что вещь является народной американской песней, рассказывающей о тяжкой доле парней из трущоб Нового Орлеана, то есть мы тут еще и малость накатим на буржуев.

Сорри, Рой, за похищение твоей жемчужины под названием «Oh, Pretty Woman». Сорри, Пол и Артур, за «Mrs. Robinson». И ты прости, Крис, за «„Stumblin“ In» и «Living Next Door to Alice». Любопытно, что голос басиста Жоры весьма напоминал голос исполнителя «Oh, Pretty Woman», а уж когда он исполнил горлом фирменный звук Орбисона, словно полоскал гланды содо-солевым раствором – тут я едва ему не рукоплескал.

Сольные партии на гитаре пришлось для начала показывать самому, но Миха оказался смышленым парнем, схватывал на лету. И что было большим плюсом – все четверо знали нотную грамоту. А значит, я мог с легким сердцем оставить им ноты с текстами, и надеяться, что они хорошо закрепят пройденный материал.

Павильон мы покидали в десятом часу вечера. Парни все еще находились под влиянием

– Пожалуй, мы уже в эту пятницу некоторые вещи сыграем в «Коктейль-Холле», – сказал Миха, закуривая очередную сигарету. Причем курил он «Camel». Как выяснилось, папа у него работал в торгпредстве, так что много чего наверняка мог достать, помимо импортных сигарет и классной гитары. Причем не скупился угощать эксклюзивным табачком и коллег по цеху.

– Слушай, Егор, а не хочешь поглядеть, как мы будем выступать?

– Где?

– Ну, в «Коктейль-Холле», и уже в пятницу, кстати, сможешь получить свой первый гонорар.

– А что, меня пропустят в «Коктейль-Холл»?

– С нами пропустят, – усмехнулся Кеша. – А почему ты не хочешь зарегистрировать эти песни в ВУОАП?

– Потому что англоязычный репертуар, боюсь, особого понимания не встретит у чиновников Агентства. А я только-только начал раскручиваться на ниве лирико-патриотических песен.

– Это точно, – согласился Миха. – Нас бы вон уже давно разогнали, спасибо папе – впрягается за группу, позвонит или подмажет где надо.

– Мда-а, – протянул я, – хорошо иметь такого папу, который может иметь других.

Мой юмор будущего до ребят, похоже, не совсем дошел. Договорились, что в пятницу без четверти семь вечера я буду стоять у черного входа в «Коктейль-Холл», парни выйдут и проведут меня внутрь.

– А можно со мной девочка подойдет? – набравшись наглости, спросил я.

– Уже мутишь вовсю? – усмехнулся Муха. – Ладно, бери свою девочку, только пусть оденет лучшее платье. И сам прикинься поприличнее, а то будешь выглядеть белой вороной.

Легко сказать, поприличнее… После изучения гардероба я ничего такого уж приличнее школьной формы не нашел. Не в ней же идти, блин! А денег на покупку нормального прикида у матери просить не хотелось. Да и незачем ей вообще знать, что я мотаюсь по таким заведениям. В общем, нужно думать.

Время неслось вскачь, уже на следующий день ближе к обеду я после тренировки заскочил в спортзал, где занималась Лена, предупредил ее о грядущем походе в «Коктейль-Холл», и от этого известия девчонка прыгала чуть ли не до потолка, предвосхищая, как будут ей завидовать подруги. Пообещала одеть самое красивое платье, на том и расстались. Кстати, она была в принципе не против, чтобы я называл ее Лисичкой.

– Ты прямо как моя мама, она тоже говорит, что я на лисичку похожа, – надула было губки Ленка. – Ну ладно, если тебе так нравится – называй. А я буду тебя называть Ежиком.

– Это почему?

– Потому что у тебя волосы на затылке все время торчат.

Это точно, с этим вихром я ничего не мог поделать, в конце концов плюнул и перестал обращать внимания. Теперь, значит, буду Ежиком. Ну хоть не дикобразом.

Тем временем я решил попытать счастья с ресторанами. Кафешки отмел сразу, что-то не вызывали эти заведения у меня доверия к ним. Другое дело рестораны, статус на порядок выше. В Москве их всегда было немало, как элитных, так и не очень. Почему бы и ресторанным музыкантам не предложить кое-какие вещи? Уж с них навар получился бы даже поболе, чем с танцпола. Другой вопрос, что даже в самый захудалый ресторан меня, 15-летнего подростка, никто не пустит. Остается караулить музыкантов на выходе, причем гадая, с парадного или черного они появятся.

Впрочем, этот вопрос можно было выяснить и у обслуги. У того же швейцара, с которым можно при желании договориться. Например, за пачку сигарет. После того набега на ларек Бугор выделил нам на днях по пачке курева «Друг», «Крым» и «Курортных». Поскольку с вредной привычкой я был в завязке, то хранил сигареты просто так, на всякий случай, заныкав их в своей комнатушке на полке среди книг, в надежде, что мама или сестра мою нычку не обнаружат.

Насколько я знал, в это время уже существовали рестораны при Центральном Доме литераторов на Поварской улице, расположенный неподалеку ресторан «Прага», «Узбекистан», заведения при гостиницах «Метрополь», «Националь», «Советская», «Арагви» и так далее. Сразу вспомнилась строчка из Высоцкого: «Жил в гостинице „Советской“ несоветский человек…»

В общем, решил эти два дня потратить на обход мест культурного отдыха советских граждан. Загодя заскочил в ВУОАП, зарегистрировал у уже знакомых мне Нетребко и его коллеги еще пяток песен поприличнее. После чего, вооружившись папкой с несколькими экземплярами каждой песни, двинул сначала в ресторан «Прага». Только зря потратил пачку «Друга» на взятку швейцару. Музыкант, которого тот попросил выйти ко мне, узнав, что я хочу предложить им свои песни, презрительно хмыкнул и пообещал вызвать наряд милиции. Ладно, пеняй на себя, придурок, подумал я, потом будешь локти кусать.

А вот в ресторане «Арагви», до которого я добрался в седьмом часу вечера, даже курево не понадобилось. В смысле швейцар меня тоже было послал, как и музыкант из «Праги». Я уж было собрался разочарованно уходить, как был остановлен восклицанием:

– Егор! Вот не ожидал тебя тут встретить.

Я поднял глаза… Ба, да это же не кто иной, как Бернес! Причем не один, а в компании двух товарищей, примерно своих ровесников.

– Здравствуйте, Марк Наумович! И для меня наша встреча тоже стала неожиданностью.

– Ты что здесь делаешь? В ресторан не пускают? Ну правильно, тебе лет-то еще сколько…

– Так мне не сам ресторан нужен, а ресторанные музыканты.

– Музыканты? Хм, ну-ка, давай зайдем, сядем и нормально поговорим, а то вон уже любопытные стали собираться… Молодой человек с нами, – кивнул он швейцару.

– Но…

– Никаких «но». Идем, – легонько подтолкнул меня в спину Бернес.

Столик для известного артиста и его друзей был уже зарезервирован. Располагался он в небольшом закутке, из которого, впрочем, хорошо просматривался весь зал, и сцена в том числе. На ней сейчас было пустынно, но учитывая, что я еще с улицы слышал отголоски живой музыки, музыканты где-то неподалеку, возможно, отлучились перекурить. А может и перекусить. Зато мой глаз сразу зацепился за микрофон, совсем не те «трубочки» с которыми выступали и репетировали музыканты «Апогея». Такие микрофоны, как этот, в мое время считались произведением винтажного искусства. Немало постеров было в ходу, на которых Элвис Пресли изображался именно с подобной штуковиной. Как-то и мне посчастливилось выступать с аналоговым, назывался он «сценический кардиоидный микрофон ретро-дизайна „Volta Vintage Silver“».

Несмотря на название ресторана, я заметил в зале всего трех представителей кавказской национальности, сидевших за столиком в другом конце зала. Остальная публика выглядела вполне обычно. То есть обычно для ресторана, а на улице в толпе просто одетых граждан эти товарищи выделялись бы в любом случае.

Тем временем нарисовался учтивый официант, отдельно обратившийся к Бернесу по имени-отчеству. Троица моих «собутыльников» внимательно изучила меню, негромко посовещалась, после чего Бернес спросил меня:

– Егор, спиртного не предлагаю, наверное, тебе сок и минералка в самый раз будут, а чем будешь закусывать?

– Марк Наумович, мне абсолютно все равно, к тому же я и не особо-то голодный. Да и денег у меня пятьдесят копеек…

– Про деньги забудь, я угощаю. А насчет того, что сытый, можешь мне не рассказывать. Я в твои годы, например, всегда хотел есть, все-таки растущий организм… Так, записывайте, товарищ официант… Молодому человеку сока и минералки, нам с товарищами красного «Напареули»… и тоже минералки, лучше «Боржоми». Четыре салата «Сюрприз» и столько же заливных телячьих языков. Харчо, Егор, здесь замечательное… Четыре харчо запишите. Т-а-ак… Четыре шашлыка по-карски – это, Егор, фирменное блюдо здешнего шеф-повара. А хачапури по-аджарски есть? Отлично, тоже запишите. На десерт юноше мороженого. Ты же не против мороженого, Егор? Вот и ладно. Пока все.

Вот ведь странно… Насколько я помнил, по неофициально информации Бернес после того, как его первая жена умерла от рака, также как до этого от рака умерли его отец и сестра, напрочь отказался от вредных привычек. Вроде как тоже боялся заполучить онкологию. А в этой реальности уже второй раз я становлюсь свидетелем застолья с участием всенародно любимого артиста. И как это понимать? Может, это все-таки какое-то другое прошлое? Либо источники врали, и Бернес как пил – так и продолжал пить после смерти жены.

Пока официант передавал шеф-повару наш заказ, Марк Наумович представил своих спутников. Один из них оказался кинодраматургом Алексеем Каплером, а второй – актером Борисом Андреевым. То-то я гляжу, лицо уж больно знакомое, вот только не мог вспомнить, где я его видел. Не знаю уж, получил Андреев к этому времени Народного или нет, постеснялся спрашивать.

Меня, само собой, Бернес тоже представил. Назвал самородком, и заявил, что мир обо мне скоро услышит.

– Мне, к слову, Блантер твою новую песню показал, «С чего начинается Родина», – сказал он. – Мы у него порепетировали с часок, и я тебе скажу, Егор, ты меня все больше удивляешь. Причем приятно удивляешь.

А затем последовал вопрос, что же все-таки мне понадобилось от местных музыкантов. Я решил не скрывать правду.

– Марк Наумович, тут такое дело… Девушка у меня появилась. Сами понимаете, на кино-мороженое какие-никакие деньги, а нужны. Тем более в пятницу вечером нас пригласили в «Коктейль-Холл», а мне даже одеть толком нечего. Авторские отчисления еще неизвестно когда начнут поступать, а девушку нужно выгуливать регулярно. Иначе найдется другой, кто будет ее выгуливать. Вот и решил подсуетиться, попробовать предложить кое-какие вещи ресторанным музыкантам при условии, что мне сразу хоть что-нибудь, да перепадет.

– Ясно, – протянул Бернес, глядя на меня с прищуром. – И не поспоришь, все верно, девушек нужно держать на привязи. А может, я тебя выручу? Я сегодня ведь гонорар получил, как раз его и обмываем…

Он полез было во внутренний карман пиджака, но я остановил Бернеса.

– Марк Наумович, не возьму! Даже в долг не возьму, не привык я быть обязанным, тем более в плане денег, вы уж извините.

– Во парень дает, – пробасил с ухмылкой Андреев, да и Каплер не сдержал улыбки.

– Так, видно, и придется тебе посодействовать в твоей задумке, – покачал головой Бернес. – Но сначала перекусим, а то у меня лично с утра маковой росинки во рту не было.

В этот момент появился официант с подносом, и в следующие несколько минут на нашем столике появлялись все новые и новые напитки и закуски. При виде такого изобилия у меня началась активная выработка желудочного сока, а утробное бурчание подтвердило тот факт, что я готов был сметелить все до единой крошки. Я по любимой еще в прежней жизни привычке первым делом намазал хлеб горчицей, и приступил к поеданию салата под загадочным названием «Сюрприз», внутри которого мною были обнаружены грибы, сыр и яйца. Впрочем, стараясь себя сдерживать и особо не спешить. Успел пожалеть, что не могу пригласить сюда маму и сестру Егора, а теперь уже, получается, и своих родственников. Но во мне крепла уверенность, что не за горами время, когда я начну приносить в дом деньги. Причем реальные деньги, и мы сможем не только обновить гардероб, но и не отказывать себе в приличной еде.

Мои соседи тоже принялись за салат, предварительно подняв по бокалу вина. Не успели мы расправиться с холодными закусками, как на сцене появился человек в костюме.

– Дорогие друзья, минуточку внимания, – попросил он в сверкавший металлом микрофон. – Сегодня наш ресторан почтил своим вниманием всеми нами любимый актер и певец Марок Наумович Бернес.

Зал ответил аплодисментами, а Бернес прошипел, видимо, в адрес объявившего: «Ну Аркашка…» Впрочем, в его голосе чувствовалось плохо скрываемое удовольствие.

– Но он пришел не один, а со своими друзьями, среди которых и Борис Федорович Андреев.

Снова раздались аплодисменты.

– И сейчас специально для наших гостей мы исполним песню «Шаланды, полные кефали…» из кинофильма «Два бойца», в котором снимались Марк Наумович и Борис Федорович.

Сам же конферансье сел к пианино, и зазвучала прекрасно известная всем мелодия Никиты Богословского. На время исполнения песни мои соседи по столику приостановили процесс отправления еды по желудочно-кишечному тракту. Закончив исполнять, музыкант встал и поклонился, прежде всего в сторону нашего столика. Бернес и Андреев, чуть привстав, поклонились в ответ, а Марк Наумович при этом еще и прижал ладонь к сердцу.

Когда мы расправились с шашлыком и я, глядя на вазочку с мороженым, прикидывал, как еще и ее содержимое втиснуть в себя, Бернес сказал:

– Ну что, Егор, пошли, познакомлю тебя с Аркадием. Боря, Алексей, подождите нас здесь, мы на минутку.

Схватив папку с нотами, я двинулся следом за своим благодетелем. Во всяком случае, мне хотелось верить, что по итогам вечера я буду считать себя обязанным Бернесу не только за царское угощение.

Аркадия мы нашли в прокуренной подсобке, где он с другими музыкантами трепался и перекусывал тем, что им подкинули с кухни.

– Марк Наумович! – вскочил при нашем появлении недавний исполнитель песни про шаланды.

– Привет, Аркадий! Здравствуйте, товарищи, – кивнул остальным Бернес. – Слушай, Аркаша, хочу представить тебе талантливого юношу, зовут его Егор Мальцев, начинающий композитор и поэт-песенник. Егор, я правильно тебя представил?

– Угу, – кивнул я, чувствуя, что непроизвольно начинаю заливаться краской.

– Так вот, парень сочиняет очень неплохие вещи, я тебе гарантирую – их станет распевать вся страна. Да и я пару песен уже определил в свой репертуар. Но есть у Егора задумка порадовать и ресторанную публику, можно сказать, выйти в народ чуть раньше.

Музыканты переглянулись, не понимая, к чему клонит именитый гость.

– Аркадий, – Бернес доверительно положил ладонь слушателю на плечо, – парню уже сейчас нужны деньги в некотором количестве. У него девушка, с которой нужно периодически устраивать свидания. Не на лавочке же им все время сидеть, хотя погода, соглашусь, к этому располагает. Надо подружку и в кино сводить, и мороженым угостить. На все это нужна какая-то наличность. Вот Егор и придумал пробежаться по ресторанам, предложить свои песни, с тем, чтобы, как он выразился, хоть что-то сразу с этого поиметь.

– Марк Наумович, ну нужно глянуть, что предлагает молодой человек, – сказал Аркадий, покосившись в мою сторону.

– Честно говоря, не знаю, что у него в папке, но уверен, что плохих вещей там нет, – безапелляционно заявил Бернес. – Показывай, Егор, свое богатство.

Я раскрыл папку, доставая листы с нотами и текстами. Музыканты сгрудились над столом, изучая их содержимое. В этот момент, чтобы склонить чашу весов в свою сторону, я даже немного неожиданно для себя выпалили:

– Может быть, я прямо сейчас со сцены что-нибудь из этого исполню, чтобы вы получили реальное представление о моих песнях?

Малость охреневшие от такой наглости местные музыканты, похоже, собирались возразить, но тут опять свою роль сыграл Бернес.

– А что, это мысль, я видел, как парень играет и поет, у него неплохо получается.

Вот так я и оказался на сцене ресторана «Арагви», который к этому времени был заполнен уже до отказа, под пристально-удивленными взглядами нескольких десятков посетителей.

– Дорогие друзья, сегодня у нас для вас необычный гость, – вышел к микрофону Аркадий. – Этот молодой человек, который сидит у фортепиано, – жест в мою сторону, – талантливый композитор Егор Мальцев, чьи песни, как мне сообщили по секрету, вскоре будет исполнять вся страна. Сегодня Егор решил сам исполнить кое-что из своего репертуара, попрошу приветствовать его аплодисментами.

Для затравки я спел публике «Вальс-Бостон». Народу понравилось, кто-то крикнул: «Еще!» Ладно, можно и еще. Вы хочете песен? Их есть у меня!

Дальше были «Березы» из репертуара группы «Любэ». Понятно, что петь такие вещи еще неокрепшим до конца голосом – легкий моветон, но другого выхода я просто не видел. Нужно было ковать железо, пока горячо.

А жахнем-ка снова Розенбаумом, истинно кабацким «Извозчиком»! Вижу, народ хлопает в такт, а сидевший за своим столиком Бернес только удивленно качает головой. Непонятно, одобряет или нет. Мда-а, это я сейчас, по большому счету, на себя хреначу конкретный компромат. Совсем уж блатных словечек в песне нет, но сам стиль… Но вот не мог себя остановить – и все тут!

Напоследок решил немного реабилитироваться, спев грустную «Пока горит свеча» из еще ненаписанного Макаревичем. Да уже и не будет написанным, как я догадывался.

Отпускать меня долго не хотели, пришлось по просьбе кавказских гостей, один из которых положил на край сцены четвертной со словами «Дарагой, спой что-нибудь грузинское», исполнить «Чито-Гврито» из фильма «Мимино», благо что в свое время я выучил не только ноты, но и слова. А затем решительно откланялся, иначе вместо партнерских отношений мне грозило завести в лице Аркадия лютого врага.

– Ну, парень, удивил, – заявил он мне, когда я покинул сцену. – А по-грузински где научился?

– Да я и не знаю грузинский, просто один знакомый грузин все время пел эту народную песню, я и запомнил приблизительно музыку и слова.

– Похоже, со слухом у тебя все в порядке… Вот, держи, этот четвертак твой, честно заработанный. А вот еще четвертной, от меня. Небольшим авансом, скажем так. А песни твои мы берем, без вопросов. И завтра же, думаю, начнем их исполнять. И будь добр, текст и ноты это «читы-бриты» тоже напиши, а то в той папке их не было. Гости с Кавказа у нас часто бывают, порадуем, если что. А за своей долей можешь приходить, пожалуй, уже в субботу. Все будет по-честному.

Ну что ж, в субботу еще что-нибудь перепадет, а пока и полтинник – неплохой итог. Спасибо товарищам с юга. Бернес, хотя я и опасался за «Извозчика», меня тоже похвалил. Я с легкой грустью поглядел в вазочку с растаявшим мороженым и поспешил откланяться. Время уже было позднее. Не хотелось лишний раз напрягать маму, которая наверняка за меня волнуется.

А наутро я первым делом отправился в ЦУМ, покупать себе приличную одежду. При этом еще не до конца придумав, как буду объяснять такую покупку матери и сестре. В итоге я стал обладателем костюма от швейной фабрики «Большевичка» – нормальных брюк, не напоминавших уже обрыдлые шаровары, и приталенного пиджака. А также пары туфель из натуральной кожи марки «Скороход». Причем после расчета на кассе у меня оставалось еще четырнадцать рублей, восемнадцать копеек. Ну не знаю, хватит ли на угощение Ленке в «Коктейль-Холле», там цены небось ого-го, в любом случае спиртное нам еще не положено. Будем надеяться, что не ударю в грязь лицом, не посрамлю, так сказать, чести мужского рода.

Глава 8

– Егор, что ты опять натворил?

Мама сидела на табурете с печальным взглядом, олицетворяя собой героиню картины Решетникова «Опять двойка». В руках она держала какую-то бумажку. Сестра накручивала бигуди у зеркала, и ее отражение тоже с укоризной посматривало в мою сторону.

– А что случилось-то? – искренне удивился я.

Мама молча протянула сложенную пополам бумажку. Развернув ее, я понял, что это повестка в милицию. Мне нужно было явиться завтра утром в ОВД по Пресненскому району Москвы в кабинет № 28 к майору Бутыльникову. Причем в сопровождении матери, поскольку я считался несовершеннолетним.

– Хм, сам без понятия, чем я мог заинтересовать целого майора… Может быть, нужно просто отметиться как состоящему на учете в ПДН?

– Егор, отмечаться в ОВД, да еще к майору, не ходят. Единственное, меня успокаивает, что за тобой не приехал «воронок». Значит, все еще не настолько плохо.

– Мама, да о чем ты говоришь?! Какой еще на фиг «воронок»! Ничего плохого за последний месяц я точно не совершал!

– Дай-то Бог, сынок… В любом случае придется отпрашиваться с дежурства.

Вот еще не хватало матери со мной тащиться туда. Тут же всплыло в памяти ограбление табачного киоска. Блин, вот с этим реально могут быть проблемы. Вдруг кто-то из наших проговорился? В таком случае единственно верная линяя поведения – все отрицать. Но если подельники все будут валить на меня – тут уже придется худо. Твою ж мать, вот чего я не отмазался, как Дюша!

Снова стал прокручивать в памяти события последних дней. Разбор песен у Блантера дома, репетиция с «Апогеем», посиделки с Бернесом в ресторане, поход с Лисенком в «Коктейль-Холл»… Кстати, неплохо так прогулялись. Я в новеньком костюме, ради легализации которого пришлось для матери придумывать легенду с подработкой в виде сбора аптечных трав и покупки костюма на толкучке. Мы ведь в самом деле по молодости в школе собирали всякие ромашки-подорожники, правда, в аптеках платили копейки, но на мороженое-леденцы нам хватало. А насчет барахолки заявил, что женщина продавала костюм недавно умершего мужа, так ни разу и не надеванный, всего за 12 рублей. И ботинки за пятерку отдала, размер чудесным образом подошел. Мама, похоже, не очень поверила моим объяснениям про целый мешок особо ценных лекарственных растений и обновки с рук, но настаивать не стала, махнула рукой, при этом все же по достоинству оценив мой новый внешний вид.

Ленчик тоже принарядилась во все лучшее, ей очень шло платье в горошек с широким поясом и юбкой-колоколом. Мы, как и обещались, без четверти семь стояли у черного хода «Коктейль-Холла», когда дверь отперли с той стороны и в образовавшемся проеме нарисовался басист Георгий, он же Жора.

– Привет, – мы обменялись рукопожатиями, а моей спутнице музыкант галантно поцеловал ручку. – Прошу за мной.

Остальные участники группы готовились к первому выходу на сцену. Этим вечером помимо них предстояло выступить еще двум коллективам, причем один из них представляли музыканты, наряженные ковбоями и вооруженные акустическими гитарами и банджо.

– Парни играют рокабилли, – шепнул мне на ухо Миха, подтягивавший вторую струну на своем «Гибсоне».

Второй коллектив выглядел менее экзотично, и более взросло, чем их коллеги. Они были одеты в одинаковые синие костюмы с позолоченными пуговицами и красными обшлагами на рукавах, и у них имелась даже духовая секция в виде тромбона и саксофона.

Миха провел нас в зал, где уже тусила «золотая молодежь», что-то сказал негромко бармену, тот, поглядев на нас, кивнул, и в итоге на сегодняшний вечер мы были обеспечены бесплатным пивом. По словам бармена, это максимум, что он мог нам предложить в силу возраста, хотя, по большому счету, и пиво считалось недопустимым для 15-летней молодежи. А когда я решил угостить подругу мороженым, выяснилось, что и это за счет заведения.

Наплясались мы с Ленкой от души, ее глаза в этот вечер просто сияли счастьем. Правда, родители велели девушке быть дома не позднее 10 часов вечера, так что в девять нам пришлось сворачиваться. В этот момент на сцене мои знакомые как раз выдавали на гора позаимствованные мною у западных рок-звезд хиты. В паузе между песнями я жестом показал, что нам пора идти – время поджимает, и мы помчались к ближайшей станции метро.

Пока ехали, не выдержал, сказал, что ребята пели мои песни. Подруга не поверила, назвала меня вруном. У подъезда Ленкиного дома рискнул поцеловать ее в щечку. Невинное дитя зарделось и кинулось вверх по лестнице, а я отправился восвояси, чувствуя себя перевозбужденным от обуревавших меня эмоций. Однако, Алексей Дмитриевич, вы шалун.

В субботу – то есть три дня назад – у нас была игра с молодежкой «Спартака». Вынесли соперников со счетом 3:1, на моем счету гол и голевая передача, которой умело воспользовался Пеле, кстати, отметившийся в этот день дублем. Занеся форму домой и попросив маму постирать футбольную амуницию, поехал к ресторану «Арагви», где мне отвалили за два последних вечера, в течение которых помимо прочего исполнялись мои песни, еще пятьдесят целковых. Ну что ж, жить можно было, тем более что накануне в «Коктейль-Холле» я не успел получить расчет, поскольку нам с Леной пришлось делать ноги, а значит, завтра можно подгрести в парк Горького и забрать у музыкантов причитающуюся мне сумму с их выступлений в «Коктейль-Холле» и на танцах.

Сумма составила тридцатник, все же не ресторан, где денег водится не в пример больше, на танцполе никто музыкантам купюры не сует. По идее они вообще могли меня послать подальше. Потому что навара с моих песен не имели, ставка-то по существу одна и та же. Но видно, пошли навстречу из любви к искусству. Как бы там ни было, я всего за пару дней нехило поднялся, а ведь еще дело даже не дошло до отчисления авторских. Хотя маме можно сказать про авторские, надо же как-то объяснять появление денег, которые пришлось заныкать под матрасом. Мол, песни уже звучат по ресторанам, а скоро ты услышишь их по радио и, возможно, увидишь по телевизору артистов, исполняющих нетленные шлягеры Егора Мальцева.

Эта версия стала особенно актуальной после получения повестки, вполне возможно, на допросе или во время общения – смотря как идентифицировать нашу встречу с неким Бутыльниковым – будет озвучена моя нелегальная платежная ведомость.

Так что накануне похода в милицию я во всем признался маме и Катьке, постаравшись все же не сгущать краски. Мол, по глупости схватился за оголенный провод, долбануло, потерял на какое-то время сознание, а очнулся совершенно другим человеком.

– Понимаешь, мама, я как-то резко осознал, что дорога, которой я шел до этого, вела меня в пропасть. И решил свернуть на другую, встать на путь исправления. Записался в футбольную секцию, стал сочинять музыку – кстати, тяга к музыке у меня была с детства, но я не давал этому таланту в себе развиваться. В итоге познакомился с известным композитором Блантером и артистом Бернесом, который согласился взять две моих песни. Кстати, по совету Блантера я забрал документы из железнодорожного и отдал их в музыкальное училище… Да-да, меня приняли, не удивляйтесь. А тут еще такое дело – познакомился с красивой девочкой. Можно, конечно, на свиданиях ей серенады под гитару петь, но иногда не мешало бы водить девушку и в кино, угощать лимонадом и мороженым.

– Это точно, – хмыкнула сестра.

– Катя, помолчи! – осадила ее мама. – Егор, так что, из-за этого разве тебя вызывают в милицию?

– В милицию меня вызывают, вполне вероятно, потому, что я договорился с ресторанными музыкантами, которые согласились петь мои песни, а некоторый процент отчислять в мою пользу, живыми деньгами. Кое-что с двух дней исполнения моих песен в «Арагви» я уже получил, вот, гляди.

Достал из-под матраса купюры, показал родным. Мама и сестра смотрели на деньги широко открытыми глазами.

– Ух ты, ну Егорка дает! – первой высказалась Катька. – И это всего за два дня?

– Ага. Причем первый гонорар я потратил на костюм. Ты извини, мама, что я тебя обманул, наврал, будто на блошином рынке купил, просто боялся правду сказать… Так вот из-за ресторана, боюсь, милиция начнет вставлять палки в колеса.

– Ну уж за это точно не должны посадить, – заявила мама, впрочем, не столь уверенно.

– Мне тоже хотелось бы в это верить. Кстати, мам, деньги-то возьми.

– Но это же твои!

– Нет, это НАШИ, а если мне на что-то понадобятся деньги – я попрошу у тебя.

А во вторник с утра мы отправились в ОВД по Пресненскому району. Майору Федору Григорьевичу Бутыльникову на вид было около пятидесяти, он оказался коренастым обладателем шикарных буденновских усов пшеничного цвета с желтоватым оттенком над верхней губой. Видно, по причине любви к табаку, он и сейчас вовсю дымил «беломориной».

– А, Мальцев, с матерью пришел? Алевтина Васильевна, если я ничего не путаю? Очень приятно, давайте повестку, присаживайтесь.

Мама отдала ему прямоугольный листочек бумаги и мы уселись напротив него через стол, ожидая, что последует дальше. Между тем майор забычил папиросу в керамической пепельнице, где уже скопился с десяток окурков, откинулся на спинку кресла и сложил на животе руки.

– Алевтина Васильевна, вы в курсе, что ваш сын ходит по ресторанам?

Та-а-ак, значит, не ларек. Уже легче. К чести мамы, на ее лице не дрогнул ни один мускул. Она поправила лежавшую на коленях сумку и ровным голосом произнесла:

– Да, я знаю, мне Егор все рассказал.

– И вы ничуть не удивлены?

– Послушайте, Федор Григорьевич… Могу я вас так называть?

Майор махнул рукой, мол, не вопрос.

– Так вот, сын объяснил, что у него появилась девочка, а на кино, как он выразился, и мороженое, нужны какие-никакие деньги. Вот он и предложил музыкантам в ресторане исполнять песни собственного сочинения, а те обещали Егора отблагодарить.

– Девочка – это хорошо. Но такие левые, не облагаемые налогом доходы… Вы знаете, Алевтина Васильевна, что это противоречит советской Конституции?

– Товарищ майор, – подал я голос, видя, что мама не знает, что ответить. – Товарищ майор, вот вы сами посудите… Раньше я был обычной шпаной, за что справедливо оказался поставлен на учет в Комиссию ПДН. Но после одного происшествия мое мировоззрение резко изменилось… Я понял, что шел в тьму, а нужно идти к свету. Что я душил в себе талант музыканта, предпочитая проводить время на улице в компании дворовой шпаны. А сейчас, сами смотрите, и музыкой занимаюсь, и футболом, даже в музыкальное училище поступил. Неужели вы считаете, что за это нужно наказывать?!

– Не после ли удара током такие перемены в тебе произошли?

– Значит, вы в курсе?

– Ага, в курсе. А так же в курсе, как ты в компании Бернеса кутил в ресторане.

– Это навет, товарищ майор! Дело было так… Я встретил всенародно любимого артиста Марка Наумовичу Бернеса, он был с друзьями, шли обмывать его гонорар. Увидел меня, пригласил посидеть с ними, но спиртное употребляли только взрослые, я пил сок и минералку. А у Бернеса там музыканты знакомые, он меня им представил, как будущего известного композитора и поэта-песенника, тем более что я две песни Бернесу уже написал, если вы не знаете… Ну и родилась идея кое-что исполнить прямо в ресторане из моего репертуара.

– Причем одна из песен звучала на грузинском языке. Откуда так хорошо знаешь грузинский?

– Почему хорошо? Просто у меня слух и память хорошие. Услышал где-то песню, запомнил, спел… Что в этом криминального?

– И на английском сочиняешь, тогда как в школе проходил немецкий? – вытащил очередной козырь Бутыльников.

– Да что там сочинять?! Взял русско-английский словарь, подобрал нужные слова, вот тебе и песня. Говорить-то на английском я не умею, так, со словарем кое-как смогу, может быть.

На самом деле разговорный я знал относительно неплохо, за границу чай пришлось ездить не единожды, особенно запомнились гатсроли по Америке в составе таких старперов, когда на наши концерты собирались эмигранты – любители песен советского периода. Но сейчас такую информацию майору я, понятное дело, выложить не мог.

– Ты любопытный экземпляр, Мальцев, – задумчиво произнес Бутыльников, закуривая очередную «беломорину». – Вот не захочешь, а поверишь в твою историю. Фантастика просто! А может, твое дело передать в Комитет государственной безопасности при Совете Министров СССР? Пусть разбираются, может, ты малолетний шпион…

– Товарищ майор, – с укоризной сказал я, честно глядя в его глаза. – Ну какой из меня шпион, что вы такое говорите, в самом деле… Вы же сами в это не верите. А я вам говорю чистую правду! Вот шибануло меня током, и словно во мне перевернулось все. Ну а что чекисты нового узнают? Хотите, на Библии поклянусь, что говорю правду?!

– Ладно, ладно, полегче на поворотах, Мальцев… На Библии он поклянется. Тоже мне, нашелся тут… Короче, пожалею я тебя. Но учти, мы за тобой приглядываем. И если что…

– Да все будет нормально, Федор Григорьевич, – назвал я его по имени-отчеству, чтобы еще больше расположить к себе. – Не переживайте, я не подведу вас, честное слово!

А чтобы вы не сомневались в моих способностях, я вот прямо сейчас, сидя в кабинете, сочинил песню о милиции.

– Серьезно?

– Серьезнее некуда. Можно в вашем ОВД найти гитару?

– Егор! – испуганно одернула меня мама.

– Хм, гитару, говоришь? – не обратил внимания на ее жест майор. – Ну-ка пойдем со мной. А вы, Алевтина Васильевна, можете пока посидеть в коридоре на лавке, мне придется запереть кабинет, сами понимаете, порядок.

Да уж, это не Шарапов, которого потом чехвостил Жеглов за якобы пропавшие документы. Правильный мент, подкованный.

Наше короткое путешествие завершилось в одном из кабинетов, где сидели трое в гражданском, как я подозревал, это были оперативники. Один постарше, примерно ровесник майора, двое лет около тридцати. В кабинете был жутко накурено, не спасала даже открытая форточка. При нашем появлении все трое встали, но мой сопровождающий только махнул рукой:

– Сидите, ребята. Вот, привел к вам в гости одного молодого человека, в котором неожиданно открылись способности к сочинительству песен. Зовут его Егор Мальцев. Говорит, что пока сидел у меня в кабинете, придумал песню про милицию. Надеюсь, это ХОРОШАЯ песня, Егор?

– Хорошая, вам понравится, – уверенно заявил я.

– Ну так вот, у вас же тут вроде гитара была… А вон она, на шкафу. Достань, Гриша, ты повыше… Хм, и у меня в рифму что-то начало сочиняться, наверное, это заразно… Дай инструмент парню, пусть он споет нам, что придумал.

Гитара оказалась малость расстроена и к тому же семиструнной. Ладно, не фатально, играли и на таких, тут только есть свои секреты в настройке. Доведя инструмент до кондиции, сел на заботливо подставленный стул и ударил по струнам.

Наша служба и опасна и трудна,

И на первый взгляд, как будто не видна.

Если кто-то кое-где у нас порой

Честно жить не хочет…

Ну что тут сказать! Четверка слушателей только что мне не аплодировала, когда я скромно отставил гитару в сторону. А Гриша тут же кинулся ко мне с карандашом и листом бумаги:

– Парень, будь добр, запиши аккорды и слова.

Мне не жалко, я сегодня добрый. Записал, после чего меня попросили еще раз исполнить песню. Да, вот она, великая сила искусства! Казалось бы, перепел незамысловатую песенку из сериала о милиции, а столько эмоций… Кстати, надо бы зарегистрировать очередное произведение, а то присвоит какой-нибудь Гриша себе авторство, доказывай потом, что не верблюд.

Из здания ОВД майор Бутыльников провожал нас чуть ли не под локоток. На прощание пожал руку, чем изрядно удивил встретившегося нам на крыльце инспектора из Комиссии по делам несовершеннолетних при районном Совете народных депутатов. Того самого капитана Ивашкина, что приходил к нам домой. Оказалось, инспектор шел как раз к майору. Я просто спиной чувствовал его недоуменный взгляд, направленный в нашу с мамой сторону. Ничего, ребята, привыкайте, то ли еще будет.

Дома Катька первым делом устроили нам настоящий допрос. Отвечала по большей части мама, которая и сама еще не знала – радоваться за меня или огорчаться. Во всяком случае, переживала сильно. Я как мог старался успокоить ее, все ж таки родной человек, в физическом плане во всяком случае. А ведь сейчас моя настоящая мама – мама Алексея Лозового – живет в небольшом Рыбинске, городке в Ярославской области. И мне по идее уже восемь лет. Интересно было бы взглянуть на себя самого маленького. А с другой стороны, немного страшно. Поэтому подобные мысли я старательно гнал от себя подальше.

На следующий день не было ни тренировок, ни с Ленкой встреча не намечалась. Тусить с Бугром и компанией не хотелось. С утра, чтобы как-то себя занять, взял в руки гитару и принялся вспоминать еще нетронутые песни из своего прошлого и нынешнего будущего. А не переложить ли мне на ноты «Stairway to Heaven»? Текст, к своему стыду, я помнил лишь частично, поэтому ограничился мелодией. Тоже хлеб, в ВУОАП, думаю, зарегистрируют, а потом, может быть, и текст на русском сочиню. Что ж, можно забрать и «Hotel California», а заодно и «Losing My Religion», от которой я реально тащился. А что у нас тут на русском? Может, попробовать репертуар «Ласкового мая»? На фиг, на фиг… Лучше Малежика взять, ту же «Попутчицу» и до кучи «Двести лет». Думаю, придется народу по душе «Комарово» на стихи Танича и музыку Николаева. Надеюсь, Михаил Исаевич это стихотворение еще не написал, а с Николаевым проблем точно не будет, Игорек еще пешком под стол ходит.

Теперь все это запишем, ноты вспомним… Так, отлично, хоть сейчас в ВУОАП неси!

– Егор!

Вот блин, Муха что ли снизу орет? Я выглянул в распахнутое окно. Точно, кореш мой лепший.

– Здорово, Мух, че орешь?

– Мы с парнями в Серебряный Бор едем, загорать, купаться, вечером обратно. Давай с нами.

Купаться? Загорать? А что, я ведь уже и забыл, когда на речке отрывался, последний раз отдыхал на море года два назад, если считать ту жизнь, а на речке и того дольше не появлялся. Может, и правда съездить? Понятно, что компания не самая лучшая, так другой-то нет…

А не позвонить ли Лисенку? Ну а что, разбавит наш чисто мужской коллектив. Если, конечно, парни не против, и она сама согласится.

– Слушай, а что если я знакомую с собой приглашу?

– Знакомую? – Муха почесал репу. – Да давай, мне жалко что ли… Да и пацаны, думаю, не возникнут.

– Подожди минуту, я с ней созвонюсь.

К счастью, общий аппарат в этот момент был свободен. Я заглянул в карманную записную книжку и набрал номер, начинающийся с буквы «К» и последующих пяти цифр. Блин, как все было сложно…

– Алло, – раздалось на том конце провода.

Ого, удачно, что трубку взяла Ленка. А то я внутренне напрягся, представляя, что первой к телефону подойдет ее мама. Хотя вроде бы чего мне бояться, 63-летнему ловеласу, сказал бы, чтобы Лену пригласили к телефону, и всего-то делов.

– Привет, Лисенок, это Ежик.

– Привет! Что-то случилось?

– Да нет, почему сразу случилось… Просто мы с парнями собрались сейчас в Серебряный бор ехать, купаться-загорать, они не против, если и ты составишь нам компанию. Ты как насчет культурно отдохнуть?

– Ой, я даже не знаю… Нужно купальник поискать. И маму предупредить… Хотя она дома будет к вечеру, тогда я ей записку на всякий случай оставлю. А можно я подругу возьму, а то вас много, немного не по себе…

– Бери, конечно, не вопрос. Через сколько будешь готова? Минут через тридцать? Ну и отлично, тогда через полчаса я буду возле твоего подъезда.

– Договорились. А гитару не возьмешь? Ты же вроде композитор, если не наврал, сыграл бы что-нибудь на природе.

– Хм, гитару?.. Ладно, захвачу.

А через полтора часа мы всемером – я, Лена, ее подруга Оля, Бугор, Муха, Дюша и Сява – уже выходили со станции метро «Белорусская». Здесь мы сели на автобус, добрались до остановки «Школа» и еще спустя пять минут пешего хода были в Серебряном Бору. Учитывая, что мои кореша к выезду на природу нормально не подготовились, то есть выпить и закусить захватили 3-литровую банку пива и несколько вяленых воблочек,

еще на остановке в небольшом магазинчике я затарился, как выразился Бугор, «шамовкой». В большой кулек нам сложили два десятка пирожков с разной начинкой, огурцов, помидоров, полбатона уже порезанной колбасы, хлеба и отдельно три бутылки лимонада. Парни заявили, что пить будут пиво, я бы тоже, пожалуй, хлебнул пивка под воблу, жалко, что пенный напиток не из холодильника. А моя спутница и Ольга от пива отказались сразу, согласившись на лимонад. Поскольку я нес гитару – правда, она была на шнурке, и я забросил ее за спину – но все равно от роли носильщика еды открестился. Мол, на вас всех купи хавчика, да еще и неси. Нет уж, имейте совесть.

К чести парней, при Ленке и Оле они вели себя более-менее сдержанно. Старались следить «за базаром», не опускались до подколок, хотя иногда нет-нет, да и проскакивало, а уж понимающих ухмылок и подмигиваний в мою сторону за спинами девчат было хоть отбавляй. А Муха даже оказывал Ленкиной подруге знаки внимания. Ну а что, девка не страшная, вполне себе, только корма, на мой взгляд, великовата для ее возраста, явно не гимнастка. Ну, как говорится, на вкус и цвет…

Расположились мы чуть в стороне от берега, где нежились на солнышке другие отдыхающие. День был рабочий, поэтому народу было не так много. В основном каникуляры, как и мы, причем как школьники, так и студенты.

Какая же здесь все-таки красота, природа в почти первозданном виде! А спустя полвека отсюда уже будут видны новостройки, и появится вантовый мост. И все равно люди будут ехать сюда отдыхать, потому что других таких мест в Москве больше нет.

Сбросив с себя одежду, мы наперегонки рванули к манящей прохладе, с шумом и кучей брызг залетев в воду. Ольга тоже заскочила практически с нами, правда, чуть менее помпезно. А Лисенок осторожно зашла в воду чуть позже, предварительно, чисто по-девчачьи, протестировав температуру воды пальчиками изящной ножки. Эх, погладить бы эту ножку, вверх по бедру… Хорошо, что нижняя половина моего тела была скрыта водой, иначе я моментально стал бы объектом насмешек.

А потом мы загорали, и я действительно пел песни, выбрав на этот раз кое-что из репертуара Высоцкого. Так, чтобы и Лене понравилось, и парням, потому что песни типа «Шумят хлеба» и «На дальней станции сойду» братве по барабану. А вот «Песня про друга», «Спасите наши души», «Песня о вещем Олеге», и особенно «Банька по-белому» сразу нашли понимание как у мужской, так и у немногочисленной женской аудитории. Особенно когда в «баньке» я вместо «…А на правой – Маринка анфас» спел «…А на правой – Ленкин анфас», после чего моя спутница слегка зарделась. Причем зарделась явно не от палящего солнца, потому что в этот момент мы прятались в тени, совмещая песни и импровизированный обед.

Однако, как же трудно брать баррэ на такой кондовой гитаре! Все пальцы в кровь сотрешь…

– День добрый, ребята!

Мы обернулись. Рядом стояли двое мужчин среднего возраста, оба в плавках, и я подумал, что лицо одного из них кажется мне смутно знакомым.

– И вам не хворать, – первым из нас среагировал Бугор.

– Мы тут компанией неподалеку расположились, – сказал тот, что показался знакомым, – и стали непроизвольными слушателями песен, которые исполняет этот молодой человек. Кстати, как вас зовут?

– Егор.

– Меня Алексей, а это Володя.

Мы обменялись рукопожатиями, и тут меня словно опять пронзщил электрический разряд.

– Постойте. А ваша фамилия не Леонов?

– Точно, Леонов, а откуда ты меня знаешь?

– Ну вы же космонавт…

Блин, он же еще не летал, полетит, насколько я помнил, в 1965 году, и станет первым космонавтом, вышедшим в открытый космос. Но это все в будущем, сейчас-то его никто не знает.

– Вот, Лешка, слава мчится впереди тебя, – усмехнулся его спутник. – Еще не летал, а уже подростки тебя узнают.

– Да какая слава, Володь… Слушай, парень, а правда, откуда ты меня знаешь?

– Э-э-э… В какой-то газете была фотография первого отряда космонавтов, вот ваше лицо и запомнилось.

– Надо же, кто бы мог подумать… Кстати, Володя у нас тоже член первого отряда космонавтов, Комаров его фамилия.

Вот ведь, а Комарова я не узнал. Зато помнил, что он погибнет во время посадки, и всего через несколько лет. Вот только точный год трагедии выпал из памяти.

– Жалко, нет фотоаппарата, а то бы сфотографировались на память, – встрял Сява. – Батя с мамкой обалдели бы.

– Так у нас есть, ребята, давайте сфотографируемся, – предложил Леонов. – А фото мы вам потом вышлем, вы только адреса свои оставьте. Или лучше один кто-нибудь, так легче будет, мы ему все пять… нет, шесть фотографий и отправим.

– Клево! – подпрыгнул Сява, да и остальные парни оживились.

– Вот только мы подошли узнать, чьи песни, Егор, ты пел сейчас.

– Это он сам сочиняет, – ответил за меня Муха.

– Серьезно?

Я пожал плечами, мол,

– А я-то думаю, вроде раньше этих вещей не слышал. И очень, я вам скажу, неплохие песни. Даже жалею, что магнитофон с собой не захватили из Звездного городка.

– А вас что, так вот отпускают отдохнуть на природу? – это уже спросил я.

– Редко, но случаются у нас праздники, – усмехнулся Комаров. – На пару дней отпустили с семьями повидаться. Вон наши жены там сидят, и дочки мои, – кивнул он в сторону небольшой компании из двух женщин и двух девочек. Причем одна из женщин была явно беременной, хотя и скрывала живот под сарафаном. Вряд ли это жена Комарова, беременная третьим, тем более что дочки в этот момент щебетали с другой женщиной.

– Значит, сам сочиняешь песни? – вернулся к теме беседы Леонов.

– Есть такое.

– И поешь только в компаниях?

– Эти – да, а другие вы скоро услышите в исполнении Бернеса, Мулермана, Пьехи, Миансаровой, Клемент…

– Лидии Клемент? Это же моя любимая исполнительница! А что она будет петь?

– «Нежность». Если хотите, могу попробовать ее исполнить под гитару, чтобы вы имели представление о песне.

– Конечно, хотим! Только, знаешь что, Егор, давай вернемся к нашим, девочкам тоже интересно будет послушать. А то далековато все-таки…

В общем, мы всей компанией переместились к женам и детям космонавтов, где я и спел «Нежность». После нескольких секунд затишья беременная супруга Леонова тихо сказала:

– Ребята, это же про вас песня, про космонавтов.

– Точно, а я-то думаю, чего это меня так пробирает, аж до костей, – поддержал Комаров. – Парень, ты настоящий талант, если придумываешь такие песни.

– А мы это, фотографироваться будем? – вылез Сява.

– Что? Ах да, конечно. Валя, будь добра, подай фотоаппарат.

В руках Комарова оказался «Зенит-С», судя по надписи на передней панели.

– Так, кого бы попросить нас всех сфотографировать. Эй, молодой человек! Да-да, вы. Будьте добры, сфотографируйте нас. Да, здесь все просто, вот спуск, смотрите в видоискатель.

– Ну что, все готовы? – спросил новоиспеченный фотограф. – Три-четыре! Еще разок? Хорошо. Замерли, улыбаемся… Отлично! Держите ваш аппарат.

Мы поболтали еще минут десять, после чего космонавты, поглядев на часы, с сожалением отметили, что им нужно собираться, потому что вечером они обязаны быть в расположении воинской части, расположенной на территории Звездного городка. Напоследок записали мой адрес, пообещав выслать фотографии на всех, посоветовали не злоупотреблять пивом и отбыли восвояси.

А я в этот день стал настоящим героем в глазах моей девушки. И через несколько часов, проводив Лисенка до подъезда ее дома, я на прощание был вознагражден легким поцелуем в губы. А вечером я не мог уснуть. Не потому, что вспоминал этот поцелуй, хотя не вспоминать его было невозможно, а потому, что моя спина жутко обгорела, и я мог лежать только на животе. Представляя, как в течение ближайших дней с меня начнет слезать шкура, я сумел задремать только далеко за полночь.

Глава 9

1 сентября 1961 года с чувством легкого благоговения я переступил порог здания, находящегося по адресу Мерзляковский переулок-11. Ну вот я и студент Академического музыкального училища при Московской государственной консерватории им. П. И. Чайковского! В прошлой жизни мои достижения ограничились обычным музыкальным училищем в Рыбинске, об академучилище я мог только мечтать. Может быть, я и вернулся в прошлое, пусть и в другое тело, чтобы получить шанс начать все сначала уже на более высоком уровне?

Естественно, по случаю 1 сентября я был одет в свой лучший костюм. Нужно будет на днях забежать в магазин, прикупить что-нибудь попроще, на повседневку. Благо что с деньгами особых проблем сейчас нет, от «Апогея», а особенно от музыкантов из «Арагви» денежные средства поступают регулярно. И похоже, доблестная милиция в лице майора Бутыльникова почему-то на это предпочла закрыть глаза. Неужто так подействовала песня об их нелегкой работе?

А скоро… А скоро, надеюсь, начнутся официальные отчисления. Во всяком случае, Бернес уже выступил с песнями «Журавли» и «С чего начинается Родина» на правительственном концерте по случаю какой-то знаковой даты. Концерт передавали по радио, мама его услышала случайно на работе. Так же случайно услышала и песню «Нежность» в исполнении Лидии Клемент. О моем авторстве она узнала благодаря дикторам, которые исправно озвучивали мою фамилию и на правительственном концерте, и в студии, перед тем, как поставить запись нового шлягера Клемент.

Все же я безмерно благодарен Блантеру, бескорыстно помогавшему мне искать исполнителей для своих песен и лично с ними договаривавшемуся. Позвонив ему в начале августа, узнал, что удалось пристроить практически все мои песни. Только Магомаев еще никак до Москвы не доедет, чтобы ознакомиться с творчеством юного дарования, почему-то остановившего свой выбор на еще малоизвестном бакинском исполнителе. Обещал по осени найти время, чтобы приехать.

Вот что бы я без Блантера делал? Наверное, в итоге пробился бы к слушателю, но позднее и с большими энергозатратами. Все-таки неоценимую помощь мне оказал Матвей Исаакович, и типун тому на язык, кто костерит всех евреев под одну гребенку.

А спустя пару недель после разговора с Блантером к нам домой приехала молоденькая корреспондентка «Комсомольской правды» с долговязым фотографом. Девушку звали Юлия, и визит такой персоны всю нашу коммуналку поставил на уши. К этому времени ее обитатели уже знали, что я заделался композитором и поэтом-песенником, причем в большинстве своем искренне за меня радовались, хотя вот Павлина Терентьевна, например, то и дело подкалывала. Мол, скоро станешь, Егорка, миллионером, съедете небось из наших-то хором? А что, давно бы съехали, но для этого действительно нужно стать если не миллионером, то где-то рядом, чтобы появилась возможность купить кооперативную квартиру. Или получить бесплатно, как известный и прославенный композитор, но до таких вершин мне еще пахать и пахать. Не вываливать же все песенные достижения будущего за один год! Меня люди просто не поймут, и без того, думаю, многие сомневаются, что 15-летний оболтус способен выдавать на гора такое количество шлягеров.

В общем, журналистка устроила мне форменный допрос, пришлось рассказать про удар током, заставивший меня изменить взгляды на жизнь. Мол, музыка захватила все мое существо, впрочем, при этом я еще и успевал заниматься спортом. Кстати, на последней перед интервью встречей на нашей игре с молодежкой «Локомотива», где я сделал две голевых передачи и заработал пенальти, упав в чужой штрафной, присутствовал сам Константин Иванович Бесков, в этом сезоне ставший главным тренером ЦСКА. Легенда послевоенного «Динамо», а в будущем приводивший к титулам «Спартак», Бесков по излюбленной привычке сидел на трибуне, а мы перед наставником взрослой команды выжимали из себя последние соки. К слову, команда у железнодорожников по этому возрасту подобралась неплохая, и не окажись на трибуне Константина Ивановича, ставшего для нас серьезным мотиватором, еще неизвестно, как бы все закончилось. А так мы выиграли – 4:2. После игры Ильич сказал, что Бесков заинтересовался кое-кем из нашей команды, при этом выразительно посмотрев на меня и Пеле, но развивать тему не стал.

А под занавес нашей беседы с журналисткой я выразил надежду, что мне удастся все же в ближайшее время вступить в комсомол. Акула пера за эти слова ухватилась, и в итоге материал в «Комсомолке» вышел под заголовком «Егор Мальцев: „Хочу стать комсомольцем!“»

Мама потом купила сразу несколько экземпляров газеты. А эта статья и стала поводом для комсорга училища, очкастой и плотненькой Василисы, чтобы подвалить ко мне в первый же день занятий и заявить:

– Здравствуй, Мальцев, я комсорг училища Василиса Пенькова. А ты у нас, оказывается, личность-то известная. Читала я газету, где ты говоришь, что мечтаешь вступить в комсомол. Все еще хочешь?

– Хочу, Василиса, очень хочу, – с пафосом выдал я.

– Хорошо, но учти, для начала ты должен поучаствовать в работе «первички». Согласен выполнять поручения первичной комсомольской организации?

– Ну если они не идут вразрез с моими моральным принципами – почему бы и нет?

– Не идут, Мальцев, не переживай. Завтра же, пожалуй, я тебя уже озадачу. Потом подашь письменное заявление, которое мы рассмотрим на собрании первичного комсомольского отделения и проведем голосование. Но тебе еще нужны будут рекомендации двух членов ВЛКСМ или одного члена КПСС.

– Хм, этот вопрос нужно обмозговать. Ну, предположим, найду я поручителей. А дальше что?

– Дальше все, идешь в райком ВЛКСМ, там рассказываешь Устав организации и получаешь комсомольский билет. Только еще и учиться ты должен хорошо, не находиться в числе отстающих. А после получения комсомольского билета обязан еще более повысить к себе требовательность. И не забывать платить ежемесячный взнос в размере двух копеек. Понял, Мальцев?

– Да понял уже, понял. Все или еще что?

– Пока все, и завтра, напоминаю, получишь первое задание от «первички».

Вот же блин, задачка… Ладно, с поручителями разберемся. Среди комсомольцев у меня особо хороших знакомых не припоминалось. Легче коммуниста найти, да и покруче будет рекомендация от члена КПСС. Так я и заявил Василисе, та пождала плечами, мол, дело твое.

А вот кого именно? С этим потом разберемся, а вот выучить Устав комсомольской организации, как я помнил еще по той жизни, виделось невыполнимой задачей. Тогда меня за уши подтянули и вручили билет, не знаю, как получится на этот раз, тем более что я ни одного слова из Устава уже не помнил. Хотя, словосочетание «демократический централизм» почему-то засело в голове.

Новость о том, что на 1 курс поступил Егор Мальцев, чьи песни уже поют признанные звезды советской эстрады, в мгновение ока облетела все училище. Неудивительно, что первая красавица курса Вика Никольская сразу же подсела ко мне на предмете «Теория музыки», как бы невзначай касаясь моего бедра своим. А ноги у нее росли, что называется, от ушей, да и неприличное для советской девушки декольте волновало мою плоть. Но я старался абстрагироваться, помня о Ленке, которая доверила мне свое сердце.

С заданием от «первички» Василиса не обманула. Первым испытанием стало сочинение песни о комсомоле.

– Ни хрена себе! – малость офигел я.

– Мальцев, выбирай выражения, – укоризненно посмотрела на меня сквозь линзы очков комсорг. – Ты же у нас поэт, композитор, столько популярных песен придумал, которые исполняют известные артисты, значит, сочинить еще одну песню для тебя ничего не стоит. Тем более, Мальцев, она о комсомоле.

Ладно, хрен с тобой, золотая рыбка, получишь ты песню. И через пару дней сунул ей вариант «Не расстанусь с комсомолом», написанный в моей реальности Пахмутовой и Добронравовым году эдак в 70-м. «Первичка» рассмотрела песню, все-таки в ней состояли люди с музыкальным образованием, и вынесла положительный вердикт, пообещав в будущем подкинуть еще какое-нибудь задание. Я согласился, только попросил, чтобы меня избавили в дальнейшем от сочинения комсомольских песен.

А судьба «гимна комсомолу» сложилась неплохо, уже через пару месяцев я услышал его по радио в исполнении молодого певца Иосифа Кобзона. Постаралась директриса училища Артынова, которой на стол попали текст и ноты песни, имевшая связи в определенных кругах.

Но еще до того, как Кобзон исполнил «Не расстанусь с комсомолом», со мной произошло неприятное событие. После очередного получения своей доли у музыкантов в «Арагви» я не прошел от ресторана и двух кварталов, как был буквально втянут за руку под арку. На меня дохнуло перегаром, и передо мной нарисовалась до ужаса неприятная, небритая физиономия. Первым порывом было дать в пятак этому уроду, или лучше между ног, после чего сделать ноги, но тут я разглядел еще парочку силуэтов. Все выглядели старше меня, двоим было лет двадцать пять, а тому, что держал меня – лет тридцать с небольшим. И они весьма грамотно меня обступили, хрен рыпнешься.

– Привет, фраерок, – негромко и со змеиной улыбочкой на бледном лице произнес один из них, в надетой набекрень кепке и со шрамом через всю левую щеку. – Не ссы, обижать тебя пока никто не собирается. Базар к тебе есть.

– И что за базар?

– Птичка напела, что ты с ресторанных лабухов неплохие бобули имеешь.

«Доигрался хер на скрипке», – промелькнуло в голове.

– Откуда такая инфа? – через силу усмехнулся я.

– Чего?

– Информация такая, спрашиваю, от кого?

– Это уже не твое дело, фраерок. Твое дело – отстегивать нам половину навара.

Ну ни хрена себе запросы! Во мне все буквально вскипело. Это что же такое, рэкет образца 61 года?! Да это вообще беспредел! С какой стати я им должен что-то платить?! Я и в 90-е никому не платил, а сейчас тем более не собираюсь.

– Слышь, орел, а ряха не треснет?

– Ты смотри, Котел, фраерок-то борзый, – просипел небритый, державший меня пятерней за лацканы пиджака и чуть приподнял над асфальтом, прижимая спиной к прохладной, шершавой стене.

– Буреем? Учти, мы ведь с тобой пока по-хорошему, а ты такими плохими словами кидаешься. За это и предъявить можно. А я ведь дело предлагаю. Половину нам – а мы тебе за это крышу. Если проблемы по жизни будут, скажешь, что ходишь под Левой Котлом…

– Я ни под кем ходить не собираюсь. Слышь, руки убрал, – процедил я в лицо небритому.

– Ай-яй-яй, похоже, товарищ нарывается на неприятности. Бык, проучи голубка.

Быком, как я понял чуть позже, он назвал того, кто меня держал. Не успела прозвучать команда, как лоб небритого со страшной силой врезался в мой нос. Я явственно услышал хруст, а спустя мгновение в моей голове вспыхнула такая боль, что я чуть не заорал.

Сука, он же нос мне сломал!

Пока я приходил в себя, пытаясь пальцами зажать ноздри, из которых хлестала кровь, эти отморозки ошманали мои карманы, и два четвертных, полученных сегодня от музыкантов, сменили владельца.

– Это тебе урок, вошь, чтобы в будущем был покладистее, – ледяным голосом процедил Котел. – Отдал бы четвертак – и нос был бы целым. Теперь будешь платить половину. Я так сказал. Мы сами тебя найдем. И не вздумай стучать мусорам, тогда юшкой из носа не отделаешься, сядешь на перо. Все, уходим.

Я медленно сполз по стене, запрокинув голову, чтобы хоть как-то остановить кровотечение. Суки, твари, ублюдки конченые… Ярость была сильнее боли. Окажись в моих руках сейчас хотя бы нож – порезал этих пидаргов к чертовой матери.

Но ножа у меня не было, а был вопрос: кто? Кто слил про меня этим гнидам? В курсе было несколько человек. Например, Муха, который мог растрепать подельникам. Ленка, но она уж точно никаким боком. Майор Бутыльников? Хм, в это время вряд ли система настолько прогнила. Сами музыканты? Им какая выгода, если они с этого ничего не имеют? Как отдавали проценты – так и будут отдавать. В общем, гадать смысла нет. Нужно как-то привести себя в порядок и шлепать домой. Я уже предвосхищал крики матери, которая утром, после ночного дежурства, увидит мою опухшую физиономию. А Катька, чего доброго, ей сейчас же, вечером на работу позвонит.

На мое счастье, во дворе дома, куда вела эта арка, обнаружилась колонка, где я осторожно, стараясь не давить на распухший нос, умылся. Пятна крови на пиджаке и рубашке можно будет попробовать отстирать дома в холодной воде, не здесь же этим заниматься.

В метро на меня то и дело косились. Хорошо еще, на ментов не напоролся, не хотелось мне сейчас иметь с ними дело. Не знаю уж, за кого меня принимали окружающие, мне это было по барабану. Я хотел быстрее попасть домой, выпить аспирину или еще чего-нибудь – благодаря маме домашняя аптечка всегда была забита – а затем улечься в постель.

Как и ожидалось, Катька, увидев мою рожу, едва не выпала в осадок. Рассказывать всякую чушь, что споткнулся и неудачно упал, не хотелось, поэтому просто сказал, что подрался с хулиганами, дрался один против троих, но они, суки, взяли количеством. Показал даже сбитые костяшки пальцев – этого я добился, проведя ради чистоты эксперимента костяшками по шершавой стене той самой подворотни.

Сестра замочила в холодной воде мою одежду, а я, отказавшись от ужина и от поездки к травматологу, выпил таблетку болеутоляющего и лег в кровать, уставившись в потолок. Сон не шел, голова была забита мыслями, как быть и что делать дальше. Рассказать Бугру и попросить у него защиты? Сам он, конечно, против той троицы не катит, даже если впрягутся и остальные мои кореша. Может быть, у него есть кто-то из знакомых постарше? Наверняка должны быть, он же спит и видит себя в зоне, где чалится его предок. А если это он меня слил?

Тогда что? К майору идти? Сомнительная идея. На крайний случай можно будет обдумать и ее, потому что платить этим шакалам я не собирался. А каждый раз быть битым, а в итоге, быть может, оказаться посаженным на перо, мне не улыбалось.

Морфей как назло топтался где-то неподалеку, но к моей постели не приближался. Ближе к полуночи приспичило по-маленькому. Стараясь не разбудить тихо посапывающую сестру, прокрался на кухню, а затем короткими перебежками в ванную. Возвращаясь обратно, собирался уже торкнуться в свою дверь, но тут был остановлен негромкой фразой в спину:

– Здорово, Егор! Не спится?

Вот блин, Никодим! Стоит, смолит, как обычно, в открытую форточку, только железные фиксы поблескивают в свете кругломордой луны. Как же это я его не заметил, когда в ванную по нужде крался? Или он прошмыгнул сюда, пока я отливал? Собственно, какая разница…

– Здорово, Никодим! – так же негромко говорю в ответ.

Он сам предложил общаться на «ты». Еще в первый раз, когда пригласил меня в свою комнатушку, побренчать на гитаре и спеть понравившиеся ему песни. Если, мол, тебя не затруднит. В качестве благодарности поил чифирем с колотым сахаром. Вкусно, кстати, в прежней жизни я любил крепкий чай, а этот вообще хорошо так вставлял. Любопытно, но в своей халупе Никодим никогда не курил, такой вот парадокс, всегда ходил дымить на кухню к форточке, реже во двор. В общем, после нескольких ходок в его обитель таким песенным макаром мы с Никодимом, если можно так выразиться, малость скорешились. Особенно ему нравилась вещь «Банька по-белому», даже без фирменного хрипа и напряга жил Высоцкого. Слушая ее, старый вор терял свою обычную невозмутимость, на его скулах ходуном ходили желваки, а взгляд стекленел, словно он впадал в некое подобие транса.

– Ну-ка подойди сюда, – прищурившись, попросил он.

Я нехотя приблизился. Никодим несколько секунд разглядывал мою побитую физиономию, а затем коротко спросил:

– Кто?

И тут меня будто бы прорвало. Выложил авторитету все, как на духу. Естественно, только то, что касалось истории с ресторанной музыкой и сегодняшним наездом шайки неизвестных. Хотя клички я все же запомнил.

– Лева-Котел, говоришь? – задумчиво протянул Никодим. – Знакомое погоняло. Да и про Быка слышал. А третьего никак не обзывали? Ясно… Мелкая шушера, либо за ними кто-то серьезный стоит, либо просто решили лоха развести.

Лоха… Ну спасибо, приголубил, старый хрыч. Впрочем, на самом деле я особо и не обиделся, ведь в какой-то степени я лох и есть.

– В любом случае не по понятиям малолетку шмонать, – продолжал между тем цедить сквозь зубы Никодим. – Ладно, Егор, иди спи, а я покумекаю.

Утром мама, к моему удивлению, истерику не закатила. Подошла к проблеме философски. Первым делом аккуратно прощупала мой нос, констатировала, что смещения нет, и начала ставить компрессы, попеняв сестре, что та сама до этого не додумалась. Затем предложила сходить в милицию, написать на хулиганов заявление. Но я решительно отказался.

– За что хоть тебя так, сынок?

– Да к девчонке какой-то приставали, я и заступился.

Мама покачала головой, но по ее глазам было видно, что в глубине души она гордится своим отпрыском.

В училище мне было строго-настрого запрещено идти, мама прописала мне постельный режим, пообещав у знакомой заместителя главврача поликлиники взять справку для предъявления по месту учебы. Тренеру в спортшколе достаточно было и на словах во всем признаться, я заранее позвонил Пеле, сказал, чтобы оповестил Ильича о моей проблеме. Так что несколько дней мне предстояло провести дома, не зная, чем себя занять. Оставалось либо читать книги, либо бренчать на гитаре, поскольку появиться в таком виде на улице я бы не рискнул.

А через день в нашу каморку постучался Никодим.

– Здравствуй, Алевтина, можно твоего Егорку на пару минут?

Воровской авторитет увлек меня в свою комнату, и там вручил две помятых 25-рублевки.

– Держи, это твои деньги, – ответил он на мой немой вопрос. – С Котлом и его подельниками мы вопрос решили… Они тебя больше не побеспокоят. Никто, кстати, за ними не стоял, Котел где-то пронюхал про твои доходы и подбил своих кентов устроить развод, взять тебя на понта. Но теперь они даже твое имя забудут.

– Спасибо, не знаю даже, как…

– Не кипешись, молодой, все нормально. Мне твои песни душу лечат, так что мы с тобой в расчете.

Я не знал, что Никодим в одиночку – а скорее всего со своими корешами – сделал с этими отморозками. Да хоть пришил, мне-то что? Хотя вряд ли, сказал же, что имя мое забудут, а покойники его и так бы забыли. Главное, что отныне я мог чувствовать себя относительно спокойно. Единственное, что занозой сидело в мозгу – вопрос, откуда этот Котел пронюхал про мои проценты? Потому что люди, которые слили информацию, поступили, мягко говоря, нехорошо. Наказать бы их, да только знать бы, кого…

Дома я отлеживался почти неделю. Потом со справкой от врача пошел в училище, где были предупреждены о причине моего отсутствия благодаря звонку по телефону. К концу занятий ко мне подлетела Василиса:

– Мальцев, ты нашел коммуниста?

– Коммуниста?..

– Ну да, коммуниста. Или забыл, что за тебя должен поручиться член КПСС?

– Ах да… Блин, завтра же найду, – пообещал я.

И ведь нашел! Опять же благодаря Блантеру. Он-то сам не состоял и не участвовал, а вот по его подсказке я узнал, что Бернес состоит в партии с 1953 года. Матвей Исаакович с ним созвонился, и Бернес без проблем накатал мне хвалебную характеристику.

Когда я передал бумажку Василисе, та велела писать заявление о приеме в ВЛКСМ.

– С заданием от «первички» ты справился на отлично, а недавно заступился за девушку, не испугался хулиганов, превосходящих тебя числом. И мы решили, что тебе любые задачи по плечу. А значит, достоин почетного звания комсомолец.

– Ну спасибо, – с улыбкой покачал я головой и сел под диктовку Василисы писать заявление.

Первичная организация рассмотрела мое заявление и проголосовала «за», на прощание Василиса посоветовала мне срочно зубрить Устав, содержание которого упорно просачивалось сквозь мои мозги, как вода сквозь решето. Затем мои характеристики и заявление передали в райком ВЛКСМ. И вскоре наступил тот прекрасный дождливый день конца октября, когда мне пришлось идти на собеседование в райком.

Там толпы желающих влиться в ряды комсомольцев не наблюдалось, и уже через несколько минут я зашел в кабинет № 18. В кабинете сидели два члена комитета, судя по хлебным крошкам на столе, совсем недавно закончивших завтракать. Встретили меня настороженно. Еще бы, перед ними лежала моя характеристика, написанная самим Марком Бернесом. Да и мое имя к этому времени уже обрело достаточную известность.

После сбора анамнестических данных пошли вопросы на засыпку. Те самые, про линию партии и правительства, и все такое. Дальше-больше. Какие цели и задачи в ваших планах на дальнейшую комсомольскую жизнь? С какого перепугу вас потянуло в комсомольскую организацию? С какой-такой радости вы решили, что достойны звания советского комсомольца? Автобиография, характер и темперамент, отрицательные и положительные стороны вашего организма? Короче, расскажите обо всем сейчас или заткнитесь навечно, аминь.

Я держался стойко, обходя хитроумные ловушки, четко отвечая на все поставленные вопросы, и неустанно доказывал крайнюю необходимость своего присутствия в рядах ВЛКСМ. Энтузиазм членов понемногу иссякал, и наконец иссяк окончательно.

– Ну что ж, Егор Дмитриевич, мы видим, что вы достойный кандидат для вступления в наши ряды и будете сознательным комсомольцем, – с улыбкой произнес первый член. – Тем более вы активно участвуете в общественной самодеятельности училища, отличник, спортсмен, и рекомендуетесь с самой положительной стороны.

– И устав комсомольской организации вы, конечно, знаете? – елейным тоном произнес второй участник истязательства.

– Конечно знаю, наизусть! – с жаром ответил я, молясь про себя всем святым.

– Ну тогда, я уверен, вы легко ответите на последний вопрос, – расплылся в улыбке член. И, внезапно посуровев, спросил:

– Почему комсомольцы не ходят в театр?

Вот умеют же, суки, поставить в тупик! С какого перепугу я должен знать, почему комсомольцы не ходят в театр?!

– А разве они не ходят? – наконец выдавил я из себя. – Мне казалось, что…

– Совершенно неважно, что вам казалось, – припечатал меня второй. – На этот счет у нас имеются абсолютно верные сведения. Из надежных источников, – добавил он многозначительно, чем окончательно меня добил. – Вы же сами сказали, что читали Устав.

Ничего не понимаю! Каким боком соприкасаются театр и Устав?

– А может, все-таки ходят в театр комсомольцы? – с надеждой проблеял я.

– Не ходят! – злобно отрезал член.

– Я вот одного видел, – пошел я на отчаянный блеф.

– Кого? Когда? В каком именно театре? Фамилию назвать можете?

– Ээээээ, во МХАТе видел, это был комсомолец Иванов, – брякнул я.

– Ага, Иванов, Петров и Сидоров, – хохотнул член. – Ладно, мы проверим факты, но вы так и не ответили на поставленный вопрос. Почему? Комсомольцы? Не ходят? В театр?

– Я не знаю, почему они не ходят. В кино-то ходят! Ведь еще Ленин говорил: «Из всех искусств важнейшим для нас является кино!» А про театр он ничего не говорил.

Надо же, показалось, что мой ответ поставил членов в тупик. Они молча переглянулись, скривив физиономии, после чего первый член мрачно сказал:

– Ладно, товарищ Мальцев, идите и подождите в коридоре. О своем решении мы сообщим вам позже.

Следующие тридцать минут прошли в томительном ожидании. Я не знал, куда себя деть, меряя шагами коридор из одного тупика в другой. Наконец открылась дверь, из комнаты вышел давешний член и направился ко мне.

– Егор Дмитриевич, хочу поздравить вас с высоким званием советского комсомольца! – с пафосом произнес он. – Комсомольский билет получите через неделю у секретаря.

Так я стал комсомольцем! А после ноябрьских праздников, во время нашей очередной встречи с группой «Апогей», Миха вышел с предложением.

– Егор, ты не против, если мы с парнями запишем магнитоальбом с твоими песнями? Естественно, ты везде будешь указан как автор.

Против магнитоальбома я ничего не имел. Правда, задумался, стоит ли указывать мое авторство, как бы чего не вышло, но в итоге элементарное тщеславие взяло верх. Я дал отмашку, но при условии, что запись будет проходить в моем присутствии. Если уж делать – то на совесть, под моим непосредственным контролем.

И если уж на то пошло, то все же придется идти в ВУОАП. На удивление, там без вопросов зарегистрировали песни. А я-то переживал… Что ж, теперь «битлам» и кое-кому еще придется придумывать новые хиты.

Благодаря папе Михи, работающему в торгпредстве и имевшему множество полезных связей, музыкантам на субботу и воскресенье выделили студию звукозаписи Всесоюзного радио. Причем вместе со звукорежиссером, который, надо полагать, также что-то поимел с папы Михи. А неплохо для этого времени упакована студия, очень неплохо. У нас в конце 70-х и то такого не было.

Парни немного подивились, глядя, как ловко я управляюсь с аппаратурой. А я был в своей стихии, вспоминал немного подзабытые навыки. Эх, как же я соскучился по этой работе!

За два дня мы умудрились записать целых 11 песен. Причем в нескольких вещах я играл партии то соло-гитары, то баса, то клавишника, даже барабанщика пару раз направлял в нужное русло собственным примером. Но зато записи получились не то что приемлемого, а вполне отличного качества! Не мудрствуя лукаво, альбому дали название «Дебют/Debut».

Все же немного обидно, что я всего лишь автор песен, да соучастник нескольких инструментальных партий. А ведь мог бы так сразу обессмертить свое имя… Хотя ладно, лучшее – враг хорошего. Или от добра добра не ищут. Больше пословиц такого типа я не помнил, но смысл, надеюсь, понятен. А я на всякий случай купил в книжном магазине самоучитель английского языка. Ежели некоторые органы начнут вдруг трясти меня на предмет знания языка вражеской страны – фантазии у них на это вполне хватит – то я потрясу этим вот самоучителем, и объясню, как сочинял свои песенки. Но все же надеюсь, что Штирлиц не окажется близок к провалу. Кстати, не «сочинить» ли заглавную песню из фильма «Семнадцать мгновений весны»? Картины еще нет, а песня уже есть! И вообще, у Таривердиева к Штирлицу будет написано немало интересным тем. А что, не мешало бы как следует обмозговать этот вопрос.

Глава 10

Я как-то не задумывался над тем, почему Никодим практически никогда не покидает коммунальную квартиру. Разве что в ближайший магазин прошвырнется на пятнадцать минут, да и то нередко немудреную провизию ему покупали соседи. По словам матери, пенсия у старого вора была мизерная, наверное, он и жил по средствам, ему много не требовалось. Да и не пил он, что меня хоть и удивляло, но не так уж сильно.

Гости у него тоже были редкостью. Регулярно наведывался только один, молчаливый коротышка, не снимавший кепку даже в помещении, с глубоко посаженным глазками и колючим взглядом. Он приходил примерно раз в месяц, ни с кем не здороваясь, шмыгал в комнату Никодима, и так же незаметно выскальзывал обратно.

Многое, если не все, прояснилось перед новогодними праздниками, но лучше бы я и дальше оставался в неведении, чем узнать все вот таким способом.

Эх, Никодим… Хороший был мужик. Почему был? Потому что 23 декабря его не стало. Я-то в это время в училище грыз гранит музыкальной науки, а к Никодиму средь бела дня зашли трое, представившиеся его товарищами. Через полчаса покинули коммуналку, учтиво раскланявшись с вертевшейся на кухне нашей старушкой Прасковьей Степановной, причем хозяин комнатушки почему-то провожать их не вышел. Не казал носа он из своей комнаты весь день, и два следующих, а на третий обитатели коммуналки почувствовали неприятный запах. Стали искать источник. Так и допетрили, что запашок пробивается из жилища Никодима. Дверь оказалась незапертой. Зашли, и обнаружили, что в комнате все вверх дном, а авторитетный вор лежит на полу без признаков жизни. Да и трудно быть живым, когда – опять же по словам соседей – на теле нет живого места, да еще и кляп во рту, чтобы, вероятно, человек под пытками издавал поменьше звуков. А судя по фиолетовой полосе на шее, Никодима задушили удавкой. Да, непростые оказались визитеры…

Ну понятно – милиция, судмедэксперты, кипеж поднялся, нашлась даже какая-то дальняя московская родственница, которая вроде бы приехала в морг за телом… Я как-никак сподобился прийти на скромные похороны. Все ж таки был человеку при жизни обязан. Провожали старика в последний путь немногие. Среди тех, кто пришел отдать последний долг, были явно несколько человек, имеющих отношение к криминалу, о чем свидетельствовали наколки и характерное поведение. Ничего удивительного, может быть, он с кем-то из них когда-то чалился в зоне.

А вскоре по коммуналке поползли слухи, что Никодим-то, оказывается, был не простым авторитетом, а держателем общака, кассиром. И вот этот самый общак его «гости» и искали, потому и следы пыток на теле несчастного вора. А нашли или нет – это совсем другой вопрос. Во всяком случае, после кончины Никодима в его комнате шарили и опера с криминалистами, и позже, игнорируя опечатанную дверь, внаглую вломились какие-то дядьки, при виде которых все шустро попрятались по своим комнатам. Я опять проглядел этот момент, почему-то все самое интересное происходило в мое отсутствие.

Как бы там ни было, в конце января 1962 года в комнату Никодима заселилась молодая комсомольская чета – Олег и Валя. Выяснилось, что они последние два года работали на целине, там же и познакомились. Валя была москвичкой, а Олег пермяком, а учитывая, что квартирка у родителей девушки больше была похожа на скворечник, они с радостью воспользовались предложением заселиться в коммуналку, и смерть предыдущего владельца ребят отнюдь не смутила.

Тем временем мои успехи на спортивном поприще разглядел наставник взрослой команды ЦСКА Константин Бесков. Он еще пару раз появлялся на наших играх, о чем-то шептался с Ильичом, поглядывая в мою сторону и, в конце концов, уже в ноябре, после финиша сезона, наш тренер отозвал меня в сторону и шепнул:

– Мальцев, тобой всерьез заинтересовался Бесков. В феврале хочет привлечь тебя к тренировкам взрослой команды. Так что готовься.

– А как именно готовиться, Валерий Ильич?

– Как-как… В манеже будем работать, держи себя в форме, больше тренируйся, оттачивай технику.

– Да куда уж больше, а техника у меня и так неплохая.

– Так, знаешь что, Мальцев… Яйца курицу не учат. Сказано – работай, значит, будешь пахать как миленький. И кстати, на следующей неделе у нас родительское собрание, у тебя кто-то придет?

– Из родителей у меня мама только, вы же знаете. И то нужно свериться с ее графиком дежурств. В какой день собрание будет?

– Планируем на четверг.

– Ок, спрошу.

– Чего?

– Хорошо, говорю, узнаю.

На это собрание нас, пацанов, не пустили, родители с тренером заседали отдельно, пока мы пинали мячик на промерзшем поле. Потом отцы и мамы цепочкой потянулись из подтрибунного помещения. Последней шла моя мама, а рядом Ильич, что-то ей втолковывавший. Мама кивала, а я в этот момент подумал, не свести ли их на предмет личной жизни? Ну а что, оба одинокие, может быть, они созданы друг для друга!

Вечером спросил:

– Мам, че там Валерий Ильич про меня говорил?

– Да что… Хвалил все больше, говорит, тобой уже какой-то Бесков интересуется.

– Ничего себе какой-то! Это ведь как-никак тренер ЦСКА, клуба, который выступает в чемпионате СССР.

– Ну я в этом не очень разбираюсь, это отец твой был любителем.

– Кстати, как тебе Ильич? В смысле, как мужчина?

– Егор!

Мама покраснела, отведя взгляд в сторону. Значит, понравился, а то бы так не реагировала. Надо развивать успех.

– Мам, Ильич – человек одинокий, жена у него умерла, так себе больше никого и не приглядел. А я видел, как он сегодня смотрел в твою сторону. Может, свести вас поближе?

– Гляди-ка, какой сводник нашелся, – опять вспыхнула она.

– В общем, я разведаю, а тебя буду держать в курсе.

После следующей тренировки я как бы между прочим спросил Ильича:

– Валерий Ильич, а вы что же, так и живете один?

– А тебе-то что?

– Да так, ничего. Просто подумал, трудно это, наверное: и готовь сам, и стирай, и убирай…

– Да я уже как-то привык…

– …и приласкать некому.

– Ты на что это, Мальцев, намекаешь?

В будущем, скажи я такое мужику, меня тут же сочли бы извращенцем, представителем нетрадиционной сексуальной ориентации. А в это время на жизнь смотрели проще, не искали во всем второй смысл.

– Да ни на что я, Валерий Ильич, не намекаю. Я вот вижу, как моей матери тяжело без мужа. Мы-то с сестрой взрослые, можем и прибраться, и поесть сготовить, облегчаем ей жизнь как можем. А без мужской ласки все равно страдает, я же вижу.

– Это да, – согласился Ильич, – в этом плане, Мальцев, ты, пожалуй, прав. И мужику одному тоскливо, и бабе тоже.

– Вот и я о чем. А чего, спрашивается, они тоскуют поодиночке? Взяли бы, да и сошлись.

– Хм, ты, Мальцев, опять намекаешь?

– Я же видел, Валерий Ильич, что мама вам как женщина приглянулась, угадал?

– Хм, мм, ээээ… Ты это, Мальцев, того, иди вон переодевайся, а то все переоделись, а ты еще тут топчешься.

Ну тут я и рубанул:

– А вы, между прочим, Валерий Ильич, моей маме тоже понравились. Но она у меня женщина стеснительная, признаться боится. Взяли бы и пригласили ее на свидание!

– Чего?! Какое свидание? А ну, бегом в раздевалку! Ишь ты, свидание…

Как бы там ни было, а удочку я закинул. И примерно через пару недель Ильи все же не выдержал, подошел после тренировки.

– Мальцев, я вот тут все думал… Может, мне Алевтину Васильевну и правда на свидание пригласить?

Сказал, как в омут прыгнул. Мужики – народ такой. Им легче под танк с гранатой кинуться, чем женщину на свидание пригласить. Пришлось брать дело в свои руки. И в итоге еще через неделю мама и тренер отправились в кино, на только что появившийся в прокате фильм «Человек-амфибия». Похоже, кино им понравилось, и до конца месяца они на него сходили еще два раза. Потом перешли на французские и индийские фильмы. Это мне так мама говорила. Хотя после некоторых кинопоходов от нее попахивало винцом. Главное, что она преобразилась, глаза зажглись, на лице все чаще стала мелькать улыбка. А дежурств она стала брать меньше, на чем я уже давно настаивал. Смысл себя загонять, когда я практически каждую неделю приношу домой от пятидесяти рублей и больше?!

А с началом 1962 года потекли и авторские. Мои песни распевала вся страна, не считая первых исполнителей, которые обязательно включали мои вещи в свою концертную программу. Пошел в гору Магомаев, чего, собственно, и следовало ожидать. Он все мечтал лично познакомиться с автором песен «Ноктюрн», «Птица» и «Женщина моей мечты». Что ж, Блантер ему такую возможность предоставил, мы пересеклись в квартире у Матвея Исааковича в начале февраля.

– Я слышал, что автору 15 лет, но как-то не представлял, что вы так молоды на самом деле, – сказал слегка удивленный Муслим, протягивая мне руку.

Мы неплохо пообщались, Магомаев оказался на редкость компанейским парнем, и в качестве презента я предложил ему в будущем исполнять песню «Мелодия», которую еще не сочинили Пахмутова и Добронравов. Разучили буквально за час, после чего счастливый гость из Баку с нотами и текстом подмышкой упорхнул в свою гостиницу, где ему приходилось пока жить.

Я по-прежнему периодически наведывался в ВУОАП, но уже не так часто, как раньше. Приносил по одной-две песни, стараясь делать вид, что запасы истощились и начались муки творчества.

А в итоге мне захотелось самому выйти на сцену. В душе я не столько композитор, сколько артист, все мое существо протестовало и рыдало невидимыми слезами, когда я шлягер за шлягером отдавал в чужие руки. Неужто сам так и останусь по ту сторону кулис?! И ведь у этого Егора Мальцева не самый плохой голос, пару октав тащим – и ничего. Посидел, подумал, поэкспериментировал, что может подойти из эстрадного для моих вокальных данных, и остановил свой выбор на песне «Трава у дома». Сейчас страна болеет космосом, все мальчишки хотят стать космонавтами, а взрослые уверены, что доживут до того дня, когда на Марсе яблони зацветут… Наивные. Но поддержать порыв эстрадной песней можно, тут она в самый раз.

Записать ее удалось на все той же студии Всесоюзного радио вместе с эстрадно-джазовым оркестром под управлением Вадима Людвиковского благодаря одному звонку Блантера. Жаль, что к нынешним электрогитарам нет практически никаких «примочек». Даже на Западе пока еще музыканты экспериментируют с эффектами, что уж про СССР говорить. Даже синтезатора нет завалящего. Поэтому вместо соло на гитаре оркестр исполнял соло на скрипках. А куда деваться?! Партию бас-гитары пришлось показывать самому. На счастье, басист оказался понятливым.

А уже в эфир вещь ушла после того, как запись не без протекции того же Блантера попала на стол председателя Государственного комитета по радиовещанию и телевидению при Совете Министров СССР Сергею Кафтанову. Того песня зацепила, и вскоре она прозвучала в программе «В рабочий полдень». Нужен был толчок, трамплин, который придал песне нужное ускорение.

3 февраля, за полтора месяца до старта чемпионата, как Ильич и обещал, Бесков привлек меня к тренировкам со взрослой командой. Вместе ЦСКА я отправился на последний предсезонный сбор на Черноморское побережье Кавказа. Пришлось отпрашиваться из училища на месяц, и то свою роль сыграло письмо, подписанное самим заместителем министра обороны, Артынова была против того, чтобы я гробил свое здоровье на футбольных полях, упирая на то, что серьезные занятия музыкой и большой спорт несовместимы. Хотя до этого с тренировками в школе ЦСКА как-то мирилась.

В общем, на море я все-таки улетел с командой, в которой мне сразу дали прозвище Композитор. Как-никак все уже знали, кто автор песен, которые исполняют Бернес, Клемент, Миансарова и прочие звезды отечественной эстрады.

Нас разместили в военном доме отдыха в Кудепсте – микрорайоне Сочи. Кстати, там впервые я и услышал по радио свое исполнение песни «Трава у дома». И не я один. Вечером того же дня Бесков отозвал меня в сторонку:

– Егор, хорошая песня «Трава у дома», мне понравилась. Но учти, что в не таком далеком будущем тебе придется делать выбор – футбол или эстрада. Так что давай определяйся. Не хочу на тебя давить, но футболист из тебя может получиться неплохой. А музыкой вполне можешь заняться, когда уйдешь из большого спорта.

Блин, сговорились они, что ли… Артынова меня от футбола отваживает, Бесков от музыки! А я вот хочу и рыбку съесть… Хотя это плохое сравнение. Одним словом, пока музыка не мешала футболу, и наоборот, так что я предпочитал пока оставить все как есть.

Ну да, если я рассчитывал, что мне все будет даваться столь же легко, как и в молодежке, то жестоко ошибался. Нагрузки здесь оказались не в пример больше, а в двухсторонках новоиспеченные партнеры со мной не церемонились. После одного из жестких подкатов со стороны Альберта Шестернева я кое-как дохромал до скамейки запасных, где врач команды осмотрел мою ногу и сунул пакет со льдом. Мол, держи пока, отдыхай. Следующий день пришлось пропустить, затем я вернулся к прежним нагрузкам, а синяк еще долго не сходил.

Но все-таки, похоже, кое-что я сумел продемонстрировать за отпущенный мне месяц предсезонки, потому как по возвращении в Москву Константин Иванович меня похвалил и сказал, что если я буду так же прогрессировать, то уже в следующем сезоне могу рассчитывать на приглашение в основную команду.

А в преддверии 12 апреля ко мне подошла директор музучилища.

– Егор, – сказала Лариса Леонидовна, – ты же у нас на радио вовсю звучишь с песней «Трава у дома», вот на тебя и пришла разнарядка. Выступишь на концерте в преддверии Дня космонавтики. Ожидаются первые лица государства, и возможно, космонавты Юрий Гагарин и Герман Титов.

– Но у нас же игра в этот день в чемпионате Москвы…

– Возражения не принимаются, на кону честь нашего училища. Вот здесь я тебе записала время, адрес и фамилию человека, к которому тебе нужно будет приехать послезавтра. Там пройдет первая репетиция, от занятий я тебя на этот день освобождаю. И как поедешь – не забудь захватить свидетельство о рождении.

Ну да, мне же 16 исполнится 10 мая, потом можно и паспорт получить, а пока, как маленький, буду пользоваться свидетельством.

А ехать мне нужно было не куда-нибудь, а в Дом Союзов. Концерт же планировался на сцене Колонного зала. Эх, а ведь в свое время довелось мне петь с этой сцены. Неужто история повторяется столь причудливым образом?

Здесь я сразу попал в руки режиссера предстоящего мероприятия – редактора Главной редакции музыкального радиовещания для населения СССР Игоря Борисовича Аксельрода. А я ведь помню его совсем пожилым, сейчас же он вполне еще в соку, деятельный, полон сил и энергии.

– С такими молодыми исполнителями мне еще работать не доводилось, – заявил Игорь Борисович, задумчиво глядя в мою сторону. – Разве что когда выступал детский хор. Ну ничего, надеюсь, мы сработаемся.

Я тоже на это надеялся. Главное, чтобы вокал не подвел во время концерта, все-таки я еще не до конца был уверен в своих еще не заматеревших голосовых связках. Сразу попросил предоставить мне пару бэк-вокалистов. Если в студии у нас получалось наложить мой собственный голос сверху моего же, то живой концерт – дело совсем другое. «Бэков» нашли быстро, но для начала мне дали выучить очередность выхода артистов.

Концерт открывал Марк Бернес с моей «С чего начинается Родина». Следом выступала Клавдия Шульженко с песней «Молчание». Я шел седьмым, следом за Владимиром Нечаевым, который был заявлен с композицией «Костры горят далекие», а после меня выступала Капиталина Лазаренко, которой аккомпанировал Давид Ашкенази. Имя исполнительницы знакомое, но мне всегда казалось, что ее зовут Капитолина, а тут, похоже, лишняя буква «а» закралась в имени. Опечатка, наверное, о чем я и сказал Аксельроду.

– Никакой ошибки, молодой человек, ей родители дали имя в честь труда Карла Маркса «Капитал». Я на своем веку еще и не такие имена встречал.

Да уж, я тоже прекрасно помнил истории, как в 20-е и 30-е годы родители называли своих отпрысков Авангардами, Векторами, Владиленами, Олимпиадами, Октябринами… Один знакомый рассказывал, что лично знал женщину с именем Даздраперма – Да здравствует первое мая. Хотя я подозревал, что товарищ просто прикалывается. Но в любом случае Капиталина – это еще и в самом деле ерунда.

Должна была выступить еще и Лидия Клемент с песней «Нежность». Видно, организаторы концерта тоже решили, что композиция о космонавтах, ну или летчиках как минимум. А все космонавты – бывшие или действующие летчики, так что песня написана Пахмутовой и Добронравовым словно по заказу. Хотя какие еще Пахмутова и Добронравов?! Теперь уже я автор, получается, как ни крути.

Все мы собрались окончательно 9 апреля на генеральной репетиции, за два дня до правительственного концерта, который должен был состояться 11-го числа. Репетицию почтила своим присутствием Екатерина Фурцева. Легендарная при жизни министр культуры СССР расположилась в четвертом ряду, рядом с Аксельродом, который постоянно ерзал на месте, и вытирал носовым платком потные лоб и шею.

Екатерина Алексеевна, напротив, сидела как королева на троне, с прямой спиной и невозмутимым лицом. Даже глядя в щелочку из-за кулис, я словно чувствовал на себе ее пристальный, немигающий взгляд. Черт, на сцену-то страшно выходить, выступая перед Ельциным и Путиным, даже так не волновался.

Между тем репетиция шла своим чередом. Исполнители выходили по своим порядковым номерам. Отстрелявшийся первым Бернес, видя мое волнение, успокаивающе хлопнул по плечу:

– Не боись, Егорка, прорвемся!

– Говорят, у Фурцевой очень уж крутой характер.

– Есть такое, не женщина – кремень. Министром стала недавно, но сразу принялась наводить в ведомстве свои порядки. Но ты, главное, не давай слабину. Держись уверенно, если будет о чем-то спрашивать – отвечай четко, взгляд не отводи. Да и песня у тебя хорошая, как раз в тему. Я думаю, Екатерине понравится.

Мое выступление прошло будто в тумане. Исполнил песню в сопровождении эстрадно-симфонического оркестра Центрального телевидения и Всесоюзного радио под руководством Юрия Силантьева, помня лишь одно – не тушеваться. Хорошо, парни с бэк-вокала не подкачали, а ведь тоже, наверное, волновались, хотя за ними всего лишь помощь на припеве. Уже за кулисами меня начало отпускать. Пальцы мелко подрагивали, спина была мокрой от пота. Однако… Кто там говорил, что петь – не мешки ворочать?

– Молодец, хорошо выступил, – поздравила меня Клемент. – И держался неплохо, самый экспрессивный номер. По-моему, Фурцевой понравилось. Кстати, это ведь ты написал песню, которую я исполняю?

– Есть такое, – скромно пожал я плечами.

– Отличная вещь, я когда в первый раз ее пела – у меня ком в горле стоял. Просто удивительно, что автор такой песни по существу еще подросток.

Ага, вот бы ты удивилась, если бы знала, что мне на самом деле 63… нет, уже 64 года, учитывая, что день рождения в той жизни я отмечаю 18 января. Что-то затягивают медики с моим выводом из комы. Может, я вообще уже помер, и заселился в это тело окончательно? Оставалось только гадать и ждать, вдруг рано или поздно я очнусь на больничной койке снова пенсионером. А я уже, честно говоря, как-то привык к этому телу, все-таки приятно себя чувствовать молодым и здоровым. И даже уже вроде бы не так сильно и хотелось вернуться в будущее. Ну а что меня там ждет? Дочь от первого брака уже взрослая, еще пятнадцать лет назад свалила в Канаду, и там живет своей жизнью, пару внуков уже мне родила. Я ее года два не видел на момент, как меня током шандарахнуло. Не видел, правда, вживую, по скайпу-то мы с ней раз в неделю, но общались. Кстати, вполне может быть, прилетела в Москву и сидит теперь у моей постели уже… Уже скоро как год, елы-палы. И не знает, что папаша тут в теле юнца развлекается с девочками-ровесницами и заделался гениальным композитором. Может, даже порадовалась бы за меня.

А после окончания генеральной репетиции нас собрали всех вместе, пред светлые очи Екатерины Алексеевны. Фурцева всех поблагодарила, сказав, что репертуар подобрался неплохой, но все же высказав небольшое замечание в адрес Олега Анофриева:

– Олег Андреевич, вы в своей «Песне о друге» не могли бы свистеть чуть менее громко? А то прямо у меня лично уши заложило.

– Хорошо-хорошо, я просто чуть отстранюсь от микрофона, – пообещал Анофриев.

Под занавес беседы Фурцева обратила свое внимание на меня. Честно говоря, я надеялся, что этого не случится, даже чуть спрятался за спины других исполнителей, но Екатерина Алексеевна все же меня высмотрела.

– Егор Мальцев? А ты чего там прячешься? Мне твое выступление, кстати, понравилось. По сравнению с остальными выглядело это живо, динамично, и песня такая… жизнеутверждающая! Особенно приятно, что посвящена она космонавтам. Ты ведь и автором являешься, если Игорь Борисович меня не обманул? Ты специально ее сочинил к этой дате?

– Ну не то чтобы специально… Просто вдохновился полетом Юрия Гагарина и понемногу в моей голове складывались музыка и текст. Вот как раз после Нового года все и сложилось.

– Очень вовремя сложилось, Егор. Что ж, товарищи, надеюсь, послезавтра вы выступите так же хорошо. И запомните, Олег Андреевич, насчет свиста. До свидания!

В день концерта, который начинался в 18 часов, мама с утра выгладила мой лучший костюм. Переодеться я должен был уже в гримерке Колонного зала, так что пришлось ехать на такси, держа костюм в руках. Естественно, личную гримуборную мне не выделили, пришлось делить ее как раз с Анофриевым. Тот все ходил и насвистывал, пробуя разные тональности. Похоже, после совета Фурцевой Олег никак не мог прийти в себя, видно было, переживал. Еще бы, в зале должны были присутствовать первые лица страны, и опозориться перед ними – значит, подписать себе приговор.

Для меня это тоже было актуально, как-никак моя творческая жизнь в этом теле только начиналась. Одно дело – вспоминать и переписывать знакомые песни, подсовывая их другим артистам, и совсем другое – выйти и спеть самому. Но тут я все же полагался на свой опыт из той жизни.

Анофриев выступал позже меня, предпоследним, я про себя ему посочувствовал. Долго ему еще придется тут страдать. А лучше всего Бернесу, спел – и свободен. Хотя Аксельрод попросил никого никуда после концерта не расходиться, все артисты были приглашены на банкет по случаю Дня космонавтики. Пьянка намечалась в одном из залов Дома Союзов. Интересно, хотя бы шампанского удастся выпить, или мне опять газировку подсунут?

Чем ближе был мой выход, тем больше я мандражировал. Господи, быстрей бы уже что ли. Как-будто первый раз, а ведь на самом деле за моей спиной столько выступлений, в том числе и на правительственных концертах… Тяпнуть бы чего. Вон у Анофриева на столике бутылка коньяка почти непочатая.

Заметив мой взгляд, Олег понимающе кивнул:

– Брызнуть от нервов капелюшку?

– Ну если только капелюшку.

Жидкость огненным смерчем пронеслась по пищеводу, и спустя минуту я почувствовал себя куда лучше. Сердце замедлило свой бешеный бег и, пользуясь моментом, я стал распеваться.

Но когда дверь раскрылась и появившийся в дверном проеме Аксельрод сказал: «Мальцев, готовься», меня снова начало потряхивать. Егор, держи себя в руках, уговаривал я себя, все будет нормально.

Стоя за кулисами, я с закрытыми глазами слушал анонс своего выхода.

– Дорогие друзья, а сейчас перед вами выступит молодой исполнитель Егор Мальцев, – говорил Брунов. – Егору еще нет шестнадцати, но он уже успел зарекомендовать себя талантливым композитором и поэтом, достаточно сказать, что на этом концерте звучат две его песни. Одну вы уже слышали в исполнении Марка Бернеса, вторую услышите чуть позже. А сам Егор сегодня выступает с песней «Трава у дома». Поприветствуем, товарищи!

Я в сопровождении «бэков» вышел на сцену под аплодисменты на негнущихся ногах. Эх, нужно было еще рюмашку тяпнуть. Ну все, к черту, собрались, в зал не глядим и поем. Но взгляд сам собой ткнулся в правительственную ложу, где я рассмотрел Хрущева, что-то рассказывающего своему не менее пожилому соседу. Рядом сидели Гагарин и, кажется. Титов. Але, Никита Сергеич, так-то я и для вас пою, поболтать можно и потом. Встряхнув себя таким образом, я выслушал вступление и запел песню Мигули и Поперечного:

«Земля в иллюминаторе

Земля в иллюминаторе

Земля в иллюминаторе видна…»

Ну что, к концу первого куплета я окончательно пришел в себя и дальше выдал с той экспрессией, с которой даже «Земляне» не пели в классическом варианте. Снова взгляд в ложу. Гляди-ка, а Хрущ весь внимание, ну теперь только остается молиться, чтобы ему понравилось. А то еще устроит выволочку, как художникам-авангардистам в Манеже. Интересно, та выставка уже состоялась или еще будет? От нее что-то в памяти задержалось только выражение Никиты Сергеевича про пидарасов.

Фух, кажется, отпелись. Покидая сцену под несмолкающие овации, молил лишь об одном – только бы не свалиться прямо на сцене. Потому что выступление далось мне ох как нелегко, ноги уже совсем не держали. Кое-как добрел до гримерки, и попросил Анофриева налить еще. Вот так лучше, успокойся, Леха-Егор, все позади, можешь расслабиться. Рубашку хоть выжимай. Интересно, можно уже переодеваться или в таком виде ходить до банкета? Ладно, рисковать не буду, перетерплю.

К окончанию концерта я совсем пришел в себя и даже вышел в коридор следом за Анофриевым, который отправился на сцену. Здесь суетились гримеры, носились костюмеры, еще какие-то люди… Сшибут еще, чего доброго. Вернулся обратно в гримерку и стал дожидаться финальной песни.

А затем был банкет с участием Хрущева, Фурцевой, еще каких-то деятелей партии и правительства, ну и, конечно, Гагарина и Титова. Прежде чем народ приступил к выпивке и закускам, Никита Сергеевич с бокалом в руке произнес речь о советском космосе, где мы оказались первыми из первых, уделав проклятых янки, и что скоро первыми высадимся на Луне. Ага, щас, уже высадились. Я-то знал, чем все закончилось. Но в то же время подозревал, что америкосы устроили грандиозную аферу, сняв «высадку» в павильоне. Но мы-то в любом случае даже в 2016-м до Луны не добрались.

Мне тоже удалось поднять бокал с шампанским, никто не придирался, что я еще несовершеннолетний. Вскоре народ расслабился, началось хождение по залу, непринужденное общение парами и группками. А мне с кем потрещать? Бернес вон нашел себе уже парочку, болтает с Гагариным. Тут мой взгляд упал на Клемент, которая мило улыбалась наконец-то отсвистевшему свое Анофриеву. Какая улыбка, какие ямочки на щеках… Неудивительно, что в нее было влюблено полстраны.

Когда Анофриев отлучился к столу с закусками, я быстро приблизился к певице.

– Лидия Ричардовна…

– А, Егор! Еще раз спасибо за песню, и ты тоже здорово выступил.

– Лидия Ричардовна, ваше выступление получилось вообще потрясающим, но я к вам не по этому поводу.

– А что случилось?

– Сон мне на днях приснился нехороший. Будто бы вы, – я сглотнул застрявший в горле комок, – будто бы вы умерли от меланомы.

– Егор, что за ужасы ты рассказываешь!..

– Сам бы посмеялся, но, к сожалению, некоторые мои сны имеют свойство сбываться. Несколько раз уже такое случалось. А что касается родинок, то одна мамина знакомая сковырнула невус, а через несколько месяцев у нее обнаружили четвертую, неизлечимую стадию рака кожи. Поэтому и предупреждаю, чтобы вы с родинками и вообще были аккуратнее, следите за своей кожей, а при малейшем подозрении сразу же идите к дерматологу, а лучше напрямую к онкологу.

Клемент, малость побледневшая, поставила свой бокал на столик.

– Не паникуйте раньше времени, просто следите за собой, и все будет нормально, – успокоил я певицу.

– Егор, вот ты где!

Я обернулся. Ко мне приближался Бернес вместе с Гагариным и Титовым. Блин, Юрию Алексеевичу тоже, что ли, намекнуть про его гибель в 68-м? Но до нее еще целых шесть лет, да и вторая история подряд про «вещий сон» может превратиться в фарс.

– Вот он, наш самородок, – представил меня своим спутникам Марк Наумович.

Мы обменялись рукопожатиями.

– А не про тебя ли нам Леонов и Комаров рассказывали? – спросил Гагарин. – Не ты им пел под гитару в Серебряном Бору?

– Было такое дело, – скромно потупил я взгляд.

– Действительно, талант, – поддержал Титов.

– А мы захотели просто познакомиться с парнем, который так здорово спел про траву у дома, – снова вклинился Гагарин. – Наверное, все свободное время отдаешь музыке?

– Почему, я еще занимаюсь в футбольной школе ЦСКА…

– Серьезно? А я как раз страстный футбольный и хоккейный болельщик, и болею как раз за армейцев. И как твои успехи в спорте?

– Предсезонку уже проходил с основным составом, Бесков сказал, что если буду так же прогрессировать, то в следующем сезоне уже смогу играть в основе.

– Ребята, это же уникум! Ну что ж, Егор, успехов тебе в музыке и спорте. А нам пора идти, Хрущев нас уже ищет.

Космонавты отчалили, а я под шумок решил сделать ноги. На больших стенных часах уже одиннадцатый час вечера, мама-то волнуется, что я да как, не спит, а ей утром на дежурство. Так что я незаметно выскользнул из зала, в гримерке переоделся и отправился домой. На этот раз на метро, нечего деньгами швыряться, а то мы на телевизор копить начали, не все же ходить к соседям по вечерам кино и концерты глядеть.

Глава 11

Сидя у окна, глядел сквозь исцарапанное стекло во двор и задумчиво выстукивал на щеке чайной ложечкой мелодию Гершона Кингсли «Popcorn». Ту самую, что когда-то в будущем в фильме «Мы из джаза» выстукивал Игорь Скляр. Странное сочетание, согласитесь: в будущем – выстукивал. Но вот такие парадоксы порой подкидывает жизнь.

Дома в этот вечер я находился один, мама отправилась в очередной кинопоход с Ильичом. Родительница цвела, а отношение Ильича на тренировках ко мне никак особо не изменилось. Ну и хорошо, незачем посторонним что-то подозревать.

Сестра, похоже, также в этот вечер с кем-то встречалась. Я даже подозревал с кем, как-то раз видел в окно, как ее поджидал внизу с вялым букетиком в руках какой-то студент непримечательной наружности. Но я не ставил крест на парне заранее. Пусть он внешне неказист, зато, быть может, в будущем станет гениальным ученым. Недаром Катька как-то при маме обмолвилась, что некий Павел – лучший ученик на их курсе.

А ведь завтра последний учебный день в музучилище. Но каникулы получатся неполноценными, нас – вчерашних первокурсников – обещали загнать в какое-то подмосковное хозяйство на сельхозработы, сроком на целый месяц. Вроде как на прополку свеклы. Хотя я сомневался, что меня это распоряжение также коснется. У нас вовсю шло первенство Москвы, в своей команде я был незаменимым игроком, и думаю, Ильич позвонит куда надо, чтобы меня отмазали от поездки в село. Тем более он вовсю крутит с моей мамой. И не надоело им уже несколько месяцев делать вид, что они ходят в кино? Я-то даже в этом теле уже не мальчик, ростом выше мамы, а в ней метр семьдесят точно будет. Да и не мальчик в плане физическом. Да-да, у нас с Лисенком это самое случилось, аккурат в мой день рождения, который мы проводили в прогулках по столице. Вот в одном из укромных уголков парка «Красная Пресня» мы и уединились, после чего Ленчик перестала быть девственницей. А насчет себя я не был уверен, вполне вероятно, что и до Ленки у Егора имелись близкие отношения с представительницами противоположного пола. С той же Любкой, например. Но лично для меня это был первый секс в этом юном, здоровом теле, на майской травке, под старым дубом, над которым проплывали легкие перистые облака. Впрочем, облака видела Ленка, это она лежала на спине. Хотя по большей части все же с зажмуренными глазами. Надеюсь, что зажмуренными от радости, крови было совсем чуть-чуть.

И кстати, меня после получения паспорта наконец сняли с учета в Комиссии по делам несовершеннолетних. Все прошло, как с белых яблонь дым, биографию можно начинать с чистого листа. Ну или с тех пор, как Егор Мальцев занялся футболом и музыкой. А еще я получил паспорт и стал полноценным членом советского общества.

После того, как я выступил на концерте ко Дню космонавтики, стал настоящим героем нашей коммуналки. Тем более что концерт в записи показали по Центральному телевидению. Смотрели мы его у соседей, куда и без нас набилось несколько обитателей коммунальной квартиры. На маленьком экране телевизора с неважным приемом сигнала меня были хорошо видно, только когда показывали крупные планы. Но и этого хватило, чтобы моментально подняться в глазах всех соседей. Да и не только в их. В училище я тоже получил свою порцию восхищения, свои 15 минут славы. Меня даже заставили выступить на комсомольском собрании учебного заведения, где я добрых полчаса рассказывал, как комсомолец Мальцев принимал участие в правительственном концерте и ручкался с самим Гагариным. Про коньяк и подгибавшиеся ноги с пропотевшей рубашкой я благоразумно промолчал. Ну и про свое предсказание Лидии Клемент.

Кстати, о телевизоре… Авторские отчисления стекались на сберегательную книжку мамы, и к этому времени на ней уже лежало около пятисот рублей, а если точнее, то после посещения сберкассы на прошлой неделе мама выяснила, что на книжке у нее лежат 480 целковых. Так что на днях мы планировали ехать в ЦУМ, где в отделе электротехники присмотрели телевизор черно-белого изображения «Старт-3» производства Московского радиотехнического завода. Стоил он 234 рубля.

Этот день настал 12 июня. Мама одела свое лучшее платье, я же наотрез отказался рядиться в костюм, предчувствуя, что мне же и придется нести телевизор до стоянки такси, а значит, был шанс что-то порвать или испачкать. Значит, рисковать костюмом ни к чему. Народу в отделе толкалось много, но присмотренная нами модель, к счастью, еще не была распродана. Продавец принес из склада-подсобки картонный ящик, извлек из него аппарат и принялся проверять его работу. Да уж, это вам не LCD-телевизор с диагональю 55 дюймов, но в то же время и не послевоенный «КВН-49» с увеличительной линзой на глицерине, стоявший на соседней витрине. Ничего общего, кстати, со стартовавшей в 60-х игрой «Клуб веселых и находчивых» не имевший, как многие позже думали. В нашем случае аббревиатура КВН произошла от первых букв фамилий разработчиков: Кенигсона, Варшавского и Николаевского. Хотя в народе ходила и такая расшифровка аббревиатуры: «Купил – Включил – Не работает».

Наш телевизор работал. Правда, к нему пришлось дополнительно покупать телеантенну в виде усов. До стоянки такси ее несла мама, я же волок телевизор, весивший явно больше 20 кг, и боялся споткнуться. Обидно было бы разбить такую вещь.

В нашей большой комнате прием сигнала был вполне нормальный. По телевизору в это время показывали симфонический концерт, и мама с сестрой тут же уселись перед приемником с сияющими счастьем лицами. А я сел за стол пить чай с пирожными безе, которые родительница купила утром в кондитерском по пути с дежурства. И за чаем думал, что не мешало бы задуматься и о холодильнике. Зимой некоторые продукты – сливочное масло, куриную тушку или колбасу – еще можно было вывесить в авоське за окно, в надежде, что их не поклюют птицы, а летом единственным местом спасения скоропортящихся продуктов была обычная вода из крана, налитая в емкость. Таким образом у нас по-прежнему хранилось, например, сливочное масло.

Так что холодильник был нужен. И я, не предупреждая маму, уже успел на днях наведаться в другой отдел ЦУМа, где присматривался к холодильникам. Учитывая размеры нашей жилплощади, большой агрегат типа «ЗиЛ-Москва» занимался бы слишком много места. А вот «Саратов-2» мне показался в самый раз, да и ценой выгодно отличался в меньшую сторону, его покупка обошлась бы всего в пару сотен рублей. Правда, дизайн похуже, но тут уж выбирать пока не приходилось. Даст Бог – со временем и квартира появится приличная, куда можно будет что угодно поставить. А про холодильник мы в семье Мальцевых говорили давно, но если раньше его приобретение казалось несбыточной мечтой, то в последнее время такая покупка выглядела вполне реальной.

Именно я настоял, чтобы мы не затягивали с покупкой холодильника. И всего неделю спустя после приобретения телевизора в наше жилище грузчики затолкали аппарат для хранения скоропортящихся продуктов. Соседи сдержанно поздравили, причем в глазах некоторых из них я заметил отблески зависти. А поскольку зависть до добра не доводит, то вполне вероятно, что скоро могут начаться «заподлянки». Почему бы, например, не плюнуть в кастрюлю супа удачливым соседям? Это, так сказать, из простейшего.

Между тем, кстати, магнитоальбом группы «Апогей» с моими песнями размножался с небывалой скоростью. И это даже учитывая дефицит магнитофонов в то время! Как-то, шлепая из училища в сторону остановки, услышал из окна усиленную динамиком «Шизгару» и понял, что жизнь удалась. Вдвойне я это осознал, когда меня пригласили на Всесоюзное радио в прямой эфир воскресной программы «С добрым утром!» Ведущая мило со мной общалась, интересуясь подробностями моих творческих успехов, периодически перескакивая на личную жизнь. В смысле на учебы и занятия спортом, поскольку заранее навела обо мне справки. Наше общение то и дело прерывалось моими песнями в исполнении Бернеса, Миансаровой, Магомаева, Клемент… К моему огромному удивлению, прозвучала даже «Back In The U.S.S.R.». Оказалось, что одна из копий магнитоальбома оказалась в редакции программы, там подсуетились, пробили ВУОАП, выяснили, что авторство песен с альбома зарегистрировано, и с санкции своего руководства начали понемногу гонять их в эфире.

Мало того, альбомом «Дебют/Debut» заинтересовались зарубежом. Правда, пока в ближнем зарубежье. Эту новость мне сообщили, позвонив на общий коммунальный телефон, из Министерства культуры. Поинтересовались, смогу ли я прийти к ним в такое-то время вместе с музыкантами «Апогея», я обещал разузнать и перезвонить как можно быстрее по оставленному телефону некоей Арине Афанасьевне. Двое из участников группы на ближайший месяц дикарями укатили на Черное море, один лежал дома со сломанной лодыжкой, и только Миха был в Москве и здоров. Выяснилось, что именно он официально является руководителем коллектива, а значит, уполномочен вести переговоры от имени остальных музыкантов. Этот вариант неизвестную Арину Афанасьевну устроил, она попросила нас захватить паспорта, а Миху еще и документ, где он прописан худруком, и через день мы с ним вступили под своды Министерства культуры. Думал, может быть. Доведется встретить в кулуарах Фурцеву, она наверняка меня запомнила после того концерта к только что учрежденному Дню космонавтики. Нет, не довелось, и мы попали в кабинет той самой Арины Афанасьевны Жучковой, с которой я общался по телефону.

Женщина она оказалась весьма плотного телосложения. Особенно выделялся размерами таз, что на нас с Михой произвело впечатление, когда хозяйка кабинета поднялась, чтобы поприветствовать вошедших. Но теткой она оказалась нормальной. Представила нам присутствовавшего здесь же товарища из венгерского минкульта Габора Сапари. Как нам шепнула Жучкова, это был прямой потомок премьер-министра венгерского королевства Дьюлы Сапари, возглавлявшего кабинет министров в конце 19 века. Потомок выглядел как-то скромно, этакий плюгавенький мужичок с залысиной. Так ведь и Бонапарт, говорят, не блистал телосложением, а сколько всего наворотил!

– Мы заключаем договор с венгерскими товарищами, она покупают магнитоальбом и издают у себя в виде грампластинки, – перешла к официальной части Арина Афанасьевна. – Только, если вы не против, на обложке будет название не «группа „Апогей“», а «ВИА „Апогей“». Не против? Ну и хорошо… Договор уже составлен, венгерское Министерство культуры готово перечислить нам 50 тысяч в инвалютных рублях. Вам остается поставить свои подписи здесь и здесь. Вам, Егор, как автору произведений, а вам, Михаил, как руководителю ансамбля… Предвижу ваш вопрос и спешу заверить, что свои отчисления вы также получите. Пятьсот рублей на сберкнижку получает Егор, как автор текстов и музыки, столько же – ваша группа на всех. Деньги коллектива будут переведены на вашу сберкнижку, Михаил.

– Чистыми? – поинтересовался Миха.

– Да, это уже за вычетом налогов. Вы еще сомневаетесь? Я бы на вашем месте подписала без лишних вопросов. Верно я говорю, товарищ Габор?

– Да-да, конечно, – на приличном русском ответил венгр, обезоруживающе улыбнувшись во все 32 зуба.

Я тут же вспомнил про свою пятерку снизу справа, которая побаливала уже с неделю. Все никак не дойду до стоматолога. Только представлю, как мне будут сверлить зуб без всякой анестезии – заранее плохо становится. Все-таки и своих плюсов в будущем было немало.

В общем, подписали мы контракт, никуда не делись. Не в том положении, чтобы права качать и требовать хотя бы половину суммы. Ну а что, 500 рублей тоже деньги, разве мы рассчитывали на эти деньги, когда записывали альбом? Лично я больше всего боялся, что нас за такую иностранщину и нелегальщину заметут и чего-нибудь впаяют.

Когда же уже наконец мы переедем в нормальное жилье?! Интересно, сколько стоит кооперативная квартира? Мама как-то заикнулась, что у них от Минздрава собираются строить кооперативный дом, как раз ищут дольщиков для вступления в кооператив. А так-то в очереди она лет восемь стояла, была уже в первой сотне, и по идее еще через год-два могла надеяться на ключи от двушки. Но мне что-то не хотелось еще пару лет тусить в коммуналке, душа рвалась в отдельное жилье.

Маму и сестру новость о свалившихся на нас 500 рублях обрадовала донельзя. А чуть позже я всерьез задумался об изготовлении «примочек». Негоже, что парни из «Апогея» не имеют нормальных спецэффектов. На Западе, пожалуй, уже проводятся какие-то эксперименты в этой области, а у нас с «примочками» дело обстояло туго. Вот я и решился попробовать спаять пару-тройку педалей своими руками. Тем более что опыт имелся, в начале 70-х мы с ребятами раздобыли где-то немецкий журнал, где приводились схемы сборки некоторых «примочек». Хорошо, что у одного знакомого папаша хорошо владел языком Гете, причем не только разговорным, но и техническим, он-то по доброте душевной нам все разжевал и даже помог собрать первый блок эффектов под названием «бустер», с помощью которого можно добиться воспроизведения нижних частот и форманты высоких частот в диапазоне 2000-5000 Гц для подчеркивания атаки, и подавить в определенной степени обертона в диапазоне частот 500-1000 Гц.

Ведь что такое гитарная педаль? По существу блок искажения звука, а исказить его можно как угодно. При паянии педали с эффектом «бустер» сигнал с датчика электрогитары поступает на предварительный усилитель, выполненный на полевом транзисторе. С транзистора сигнал поступает на основной усилитель электрогитары, где используются два резонансных контура, поэтому частотная характеристика приставки неравномерна. Первый контур настроен на частоту примерно 2800 Гц, в результате чего усиление приставки на этих частотах возрастает в 10-15 раз. Второй контур настроен на частоту около 500 Гц, и сигналы такой частоты ослабляются приставкой в 2-3 раза. На более низких частотах усиление приставки близко к единице.

Катушки контуров можно использовать готовые, в частности вторичную обмотку согласующего трансформатора малогабаритного радиоприемника. А в качестве гитарного джека могут подойти джеки от телефонных коммутаторов. Они чуток меньше в диаметре, но это не критично, чай руки не из жопы растут, кое-какие навыки в радиотехнике еще не забылись. Ага, и про пружинный ревербератор на голос не забыть, тоже вещь нужная.

Деньги на покупки в размере 50 рублей я выпросил у матери, та дала без вопросов. Однако в ближайшем магазине радиодеталей почти ничего не нашлось. Объездил весь район, и вынужден был констатировать, что что-то в стране с радиодеталями неладно.

Выходил из магазина крайне обескураженный. Тут и нарисовался мужичок средних лет неприметной внешности, который, глядя в сторону, негромко поинтересовался:

– Какие радиодетали вас интересуют?

Что-то мне это напомнило. Ну точно, в фильме «Иван Васильевич меняет профессию» к Шурику также подкатывал спекулянт. Я чуть заметно хмыкнул, но тут меня посетила мысль – не подсадной ли товарищ? Может, он на органы работает, вылавливает потенциальных шпионов, которые все поголовно мечтают собрать передатчик и передавать на Запад секретные сведения? Хотя, скорее всего, у меня просто развивается мания преследования.

Выложил список, товарищ обещал подсуетиться и назначил встречу на следующий день на этом же месте в полдень. Фантастика, но спустя сутки я получил все необходимое для работы! Разве что в магазине прикупил паяльник, припой и канифоль. В итоге все мне обошлось в 35 рублей 35 копеек. А пара педалей досталась мне за трешку. В одном из московских автохозяйств я упросил механика позволить мне после смены скрутить педали газа и тормоза с полуразобранного «ЗиС-150». Была еще педаль сцепления, но она выглядела как металлический квадратик на рычажке и, подумав, я решил ее не скручивать.

– Ты это, шкет, если еще что-то понадобится, приходи, я всегда тут в первую смену, кроме выходных, – оглядываясь по сторонам, сказал автомеханик, сплюнул через зуб и закурил «беломорину».

– Если только педали, – ответил я.

В известность о том, зачем мне на самом деле понадобились эти детали автомобилей, я решил автообслугу не ставить. Все равно не поймет, ему бы только казенное имущество из-под полы кому-нибудь толкнуть. А педали в будущем мне могут понадобиться. Если первый блин не выйдет комом, то дело можно подставить на поток.

На изготовление «бустера» ушло около недели. Педаль получилась раза в два больше размерами, чем я предполагал. Испытывали ее на репетиционной базе группы «Апогей». С собой я захватил паяльник с припоем и канифолью, чтобы уже на месте с помощью мультиметра, в народе называемого цэшкой, проверять контакты у гитары, определяя, какой именно провод является массой. Закончив паять под внимательными взглядами музыкантов, всунул внутрь «примочки» пару батареек, подключил «Gibson» на вход и выход на усилитель.

– Ну что, с Богом?

– Давай, – махнул рукой Миха, в чьих глазах читалась такая же надежда, как, наверное, и две тысячи лет назад в глазах страждущих исцеления от прикосновения Иисуса.

Что сказать… Опыт удался, звук после незначительных настроек и щелканья тумблеров на педали получился вполне приемлемого качества. Отыграл классический блюз из репертуара Би Би Кинга, после чего парни и вовсе пребывали в легком шоке, глядя на меня, как на пришельца с другой планеты.

– Обалдеть, – выдохнул наконец Жора.

– А при желании педаль можно снять и оставить одну кнопку, – сказал я. – Просто с педалью выглядит посолиднее, да и не промахнешься.

Следом за три дня я сделал любимую Джимом Хендрикосом «квакушку», вызвавшую чуть менее бурную, но все же предсказуемую реакцию. Затем совершил еще один набег в автохозяйство, разбогатев дополнительно на пару педалей. Ну и в магазин радиодеталей пришлось наведаться. И за неделю спаял еще две «примочки» – «дисторшн» и «овердрайв». Пришлось личным примером обучать Миху пользоваться этой коллекцией блока эффектов. Н парень он оказался понятливый, все схватывал на лету, так что вскоре уже удивлял слушателей на концертах группы «Апогей». А заодно и рекламировал мое ноу-хау, стыренное из будущего.

Неудивительно, что вскоре от заинтересованных лиц посыпались предложения, причем не только от московских музыкантов, и пришлось ставить производство педалей на поток. Толкал я их по пятьдесят рублей за штуку. Альтернативы-то не было, так что цену я устанавливал, исходя из себестоимости комплектующих плюс время и труд. Толкал педали через Миху, чтобы не светиться самому, и заранее попросил парня не афишировать мое имя. А то ведь докопается какой-нибудь ОБХСС, призовут к ответу как спекулянта. Хотя какой на фиг спекулянт! Я же не перепродаю, а сам изготавливаю, цеховик своего рода.

Но и за это наваляют, чего доброго. Сашке Новикову в свое время «червонец» впаяли за такие дела, правда, отсидел пять, но тоже приятного в этом мало. К тому же, ведь у нас в стране Левша через одного, быстро раскусят, как там все собрано, и сами начнут клепать. Вот тогда моей монополии придет финиш. Так что после недолгого колебания я направил свои стопы в «Комитет по изобретениям и открытиям при Совете Министров СССР», регистрировать изобретения.

– Вы что же, молодой человек, всерьез думаете, что эти ваши педали принесут советскому обществу какую-то пользу? – спросил пожилой чиновник, глядя на меня поверх приспущенных на нос очков.

– Принесут, не беспокойтесь, – выдал я заранее заготовленную сентенцию. – Вот увидите, их еще западные музыканты у нас покупать начнут, а валюта стране пригодится.

Это довод склонил чашу весов в мою пользу и, заплатив энную сумму, я получил на руки четыре авторских свидетельства.

Но помимо поисков личной выгоды настал момент, когда я невольно задумался и о том, как можно принести пользу СССР не только экспортом гитарных педалей. Почитал как-то на досуге «Правду» на уличном стенде, где приводилась речь Председателя Президиума Верховного Совета СССР Леонида Ильича Брежнева о положении в стране. Нет, ничего революционного, напротив, будущий генсек всячески превозносил политику партии и правительства, и Никиты Сергеевича в частности, делая упор на достижениях сельского хозяйства. Ну да, конечно, только вскоре начнем закупать зерно за границей, если уже не начали. Почему вдруг – этого я не помнил, как-то не зацикливался никогда на политических и экономических вопросах. Но того, что наворотили в будущем Горбачев и Ельцин, не одобрял.

Ведь если что-то серьезное происходит в обществе – ищи, кому это выгодно. Каким боком видел в Перестройке свою выгоду Меченый? А последующая демократизация при Запойном? Понятно, что развал сильной державы был выгоден нашим западным оппонентам, прежде всего Соединенным Штатам. И без их участия наверняка не обошлось. Но как именно они поучаствовали – я мог только догадываться.

Что касается Андропова, то, по словам знавших его биографию не понаслышке – а в обществе «Динамо» на посиделках в бане меня судьба сводила и с такими людьми, правда, вышедшими на заслуженный отдых – рассказывали, что главный чекист был отнюдь не таким рыцарем без страха и упрека, каким его многие воспринимали. Вот кого поминали добрым словом, так это Шелепина и Семичастного. Говорили, что окажись эти люди во главе государства, все могло бы пойти по другому, более оптимистичному сценарию. Сейчас, если я не ошибаюсь, Шелепин из Комитета уже перешел в секретари ЦК КПСС, а его место в кресле председателя КГБ занял как раз Семичастный.

Может быть, рассказать им все, как будет?

Но если я рискну встретиться с кем-то из них лично, то последствия для меня могут быть самыми непредсказуемыми. От одобрительного похлопывания по плечу и обещанием направить СССР по верному пути до заточения в психушку, где остаток дней я проведу, пуская слюни под воздействием транквилизаторов.

Нет, такой вариант меня не устраивал. Так что если и предупреждать Шелепина с Семичастным – то анонимно. Например, подкинуть им письмо с подробным описанием будущего. А чтобы поверили – вписать несколько событий из ближайшего времени. А что у нас вскоре случится? Ну, например, размещение ракет на Кубе, что приведет к Карибскому кризису. Можно подкинуть еще несколько предсказаний, типа убийства Кеннеди. Когда его грохнут, в 64-м? Нет, по-моему, все же в 63-м. В любом случае в письме можно сослаться на старческую память, мол, не все события помню, столько лет прошло.

А вот кому именно подкинуть? Председателю КГБ? Хрена к нему так просто подберешься. Да и к Шелепину на сраном самокате не подъедешь, но все же к секретарю ЦК будет подобраться попроще, чем ломиться к Семичастному. Ну не ломиться, это я так, преувеличил, но тем не менее.

Эту идею я вынашивал последующую пару недель, и наконец, у меня-таки созрел план, как все это провернуть без последствий для себя. Прежде всего, письмо я планировал печатать на пишущей машинке, иначе остается шанс, что графологи вычислят меня по почерку, пиши я даже левой рукой. И даже на машинке желательно набирать в перчатках, поскольку на клавишах могут остаться отпечатки пальцев.

Вопрос на засыпку: где взять машинку? Купить за 150 рублей? Деньги на сберкнижке были, но на маминой, куда стекались все мои авторские. Я принципиально отказался заводить собственную. Так что, просить? Последует резонный вопрос: «Зачем тебе, сынок, такая сумма»? Не говорить же правду, что собрался писать подметное письмо Шелепину!

А что если где-нибудь спереть машинку? Ведь недаром же в комнатушке Никодима, когда оттуда выносили старую мебель, которой оказалось не так уж и много, я подобрал набор отмычек. Зашел, увидел, подобрал… Никто не обратил внимания на мои телодвижения. А я, не будь дураком, заныкал набор в укромном месте. Причем тайничок оборудовал в старом, нежилом и готовящемся под снос доме недалеко от нашего двора.

Сейчас залезть куда-нибудь намного проще, чем в будущем, где чуть ли не в каждом сортире установлены сигнализация и камеры наружного наблюдения. В итоге своей мишенью я избрал контору метизного завода, что располагался на Шмитовском проезде. На завод я приезжал по заданию нашего завхоза из училища забирать со склада приготовленные для нас метизы в виде ящика шурупов. Меня послали как физически сильного и ответственного студента, поскольку в большинстве своем в училище занимались натуральные ботаны. Причем никакого транспорта не выделили. Мол, там всего ящик, уже оплаченный, и весит двадцать кило, довезешь на трамвае. Билеты с трамвая сдашь в бухгалтерию, две поездки тебе оплатят.

Накладную мне оформляли в конторе заводоуправления, где я и приметил тетку, увлеченно печатавшую на машинке какой-то документ. Сама контора была одноэтажным деревянным зданием с фанерной дверью и простеньким замком. Этот факт мне сразу почему-то запомнился. Да и забор, насколько я помню, был из деревянных досок, в которых тут и там зияли щели.

Оставалось провентилировать вопрос с охраной. Для этого я специально приехал после семи вечера, когда завод замирал, и его покидали последние рабочие. Чай не военное время, нет нужды вкалывать в три смены. Пробравшись сквозь щель в заборе, выяснил, что будка сторожа находится практически на другом конце территории, а собаки здесь не имелось. Вот это меня больше всего порадовало.

Через пару дней, проводив Ленку до дома, я в десятом часу вечера с набором отмычек в кармане отправился на завод. Потренировался с ними еще заранее в домашних условиях, оказалось, нашу комнату можно вскрыть на раз-два. Надеялся, что и в конторе не встречу каких-либо сюрпризов.

Обойдя завод по противоположной от сторожки стороне завода, я приблизился к конторе. Свет не горит, все ушли по домам. На всякий случай дернул дверь. Заперта. А теперь самая важная часть…

Натянув на руки перчатки, вытащил набор отмычек и стал подбирать нужную отмычку. Подошла третья по счету. Аккуратно прикрыл за собой дверь, и чуть ли не наощупь двинулся вперед. Солнце зашло не так давно, и через окна в помещение пробивался неяркий свет, но в коридоре все же было темновато. Дверь кабинета, где я оформлял накладную, тоже была закрыта. Тут я провозился пару минут, но все же вопрос был решен в мою пользу.

А вот и пишущая машинка, бережно накрытая квадратным куском темной клеенки. Хорошо, что небольшая в размерах и, как оказалось, не очень тяжелая, я ожидал худшего. Красящая лента уже вставлена, но запасная, которую я обнаружил в ящике стола, не помешает. А бумагу можно будет приобрести в магазине канцелярских товаров. Машинка как раз втиснулась в спортивную сумку, купленную еще в прошлом году. А теперь аккуратно все закрываем, запираем, и обратно к щели в заборе.

А дальше я с помощью метрополитена и ног отправился в тот самый заброшенный, предназначенный под снос дом, где у меня был оборудован тайничок. Там машинку извлек из сумки, завернул в заранее припасенный кусок ткани и снова закрыл дыру в стене куском обоев. Если бы дело происходило в будущем, то дом наверняка облюбовали бы бомжи. Но в это время все не желающие трудиться были собраны в специальных местах. Как раз в прошлом году началась борьба с тунеядством, и отсутствие постоянного места работы стало уголовно наказуемым, что резко сократило количество людей, не имеющих официального источника дохода и постоянного места жительства.

На следующий же день я прикупил пачку простой и копировальной бумаги и, устроившись за старым столом и сидя на качавшемся стуле, начал печатать письмо, сверяясь с заранее написанным черновиком. Под копирку печатал второй экземпляр, мало ли что с первым может произойти, а перенабирать столько, сколько я задумал писать, казалось мне слишком тяжелой работой.

Вскоре я понял, что в перчатках печатать крайне неудобно. Подумав, снял их и решил набирать прямо так. А машинку задумал просто-напросто утопить в Москва-реке, скинув ее ночью с моста. И пусть потом ищут, сколько душе угодно.

Хорошо, что в оконные стекла еще не разбили, и стук моей машинки вряд ли было слышно с улицы. Да и выходило окно в пустынный ныне двор, если бы там кто-то появился – я бы сразу увидел, потому что каждые полминуты бросал взгляд наружу. Начал со слов:

«Уважаемый Александр Николаевич! Возможно, а даже наверняка, Вам это письмо покажется фантазией больного человека. Однако спешу Вас уверить, что все, описанное ниже, не придумано мною, а является частью истории нашей страны, которая до 1991 года называлась СССР…»

Провозился я прилично, часа три точно, зато описал в письме все основные вехи будущего, начиная Карибским кризисом и заканчивая возвращением Крыма «в родную гавань» с последующими санкциями. Не забыв, естественно, упомянуть смещение Хрущева командой Брежнева и убийство Джона Кеннеди. Ну и опалу Шелепина присовокупил, мол, о себе тоже подумайте, дорогой друг. Про высадку американцев на Луне, которая, возможно, была снята в павильонах Голливуда, про сучку Тэтчер, про искусственный дефицит в 80-е, ставший одной из причин смены власти, про Новодворскую и ее соратников, про Яковлева, Гайдара, Чубайса и прочую шваль, про деградацию компартии и ВЛКСМ… Подпись поставил простую: «Гость из будущего».

Себя я, в письме, естественно, не раскрывал. Просто написал, что благодаря технологиям будущего сумел перенестись в прошлое на некоторое время, и вскоре собираюсь возвращаться обратно, так что пусть меня не ищут.

Закончив, я кое-как засунул пятистраничное письмо в конверт, который заклеил без участия своей слюны, а с помощью заранее припасенной воды в бутылке. Пусть пока еще не умеют проводить тесты по ДНК, но все же так спокойнее. Все эти процедуры я снова проводил в перчатках. Мало ли что, опять же, лучше перебдеть, чем недобдеть. Подобную процедуру повторил с копией. Оба письма отправились в тайник, но скоро одно из них окажется на столе у Шелепина. Или в почтовом ящике. Честно говоря, этот момент я еще до конца не продумал. Черновик без сожаления тут же сжег, растоптав пепел ботинком.

А когда на Москву опустилась тьма, я отправился к реке и там не без сожаления отправил машинку в ее последнее путешествие. Как-никак государственное имущество! Подняв фонтан брызг, машинка тут же ушла под воду. Ну вот и все, теперь можно возвращаться домой, благо что метро еще работает.

Итак, первая половина моей затеи осуществилась. Полночи я не мог уснуть, да и затем несколько дней промучился, придумывая, как подкинуть письмо Шелепину. В его рабочий кабинет я точно не попаду ни под каким соусом. Если только мне не устроят торжественный прием по какому-нибудь случаю как юному дарованию. Или я просто окажусь среди представителей культуры, как это было после концерта ко Дню космонавтики. Но Шелепин простой секретарь ЦК, во всяком случае, на том мероприятии среди гостей я его не заметил. В общем, этот вариант весьма спорный, подходящего случая можно ждать годами и так и не дождаться.

Есть еще мысль, используя набор отмычек, прокрасться к Шелепину домой. Но для этого нужно узнать его адрес проживания, а кто сможет поделиться со мной такой информацией? Начнешь наводить справки – можно спалиться, да и у кого узнавать? В горсправке такую информацию точно не подкинут. А если бы узнал адрес – то хрен с ними, отмычками, кинул бы просто в почтовый ящик, написав на конверте: «Тов. Шелепину, лично в руки!» Живет он явно не за кремлевской стеной, скорее всего, вообще в какой-нибудь высотке, или в «доме Брежнева» на Кутузовском проспекте. Интересно, кстати, этот дом уже построен? Но ведь и не зайдешь в него просто так, по-любому там охрана в подъезде. А значит, и до почтового ящика не добраться.

Как-то в больнице, куда я попал с грыжей, от нечего делать читал книгу про попаданца. Там главный герой воспользоваться оружием предков. То есть прикрепил письмо к стреле, да и запустил ее из лука в открытую форточку. Но это нужно где-то лук искать, стрелы, и при этом уметь точно попадать в цель. Там-то, в книге, герой занимался в секции стрельбы из лука, ему было проще. В общем, пока непонятно, как доставить письмо адресату, а потому я ощущал неудовлетворение от не до конца выполненной работы.

Глава 12

Помощь пришла неожиданно в лице Марка Бернеса. С артистом мы пересеклись, как обычно, у Блантера, когда я проигрывал Марку Наумовичу песню «Алеша», музыка к которой, я точно помнил, была написана Колмановским в этом году после осеннего визита в Болгарию, а стихи Ваншенкиным чуть позже. Так что в этом плане я просто малость подсуетился, наступив на горло собственной совести.

Бернесу песня понравилась, и как бы между прочим он сказал, что Боря Андреев, с которым я уже имел честь познакомиться в ресторане «Арагви», и с которым он снимался в картине «Два бойца», является страстным поклонником рыбалки. И вот в эти выходные решил затащить старого друга на рыбалку в Подмосковье, пообещав снабдить удочкой и червями.

– А ты как, Егор, к рыбалке относишься?

– Ну, приходилось рыбачить несколько раз, только чужими снастями. Своих как-то не довелось завести. Но в принципе неплохо иногда отдохнуть от суеты в тишине на берегу реки или озера.

– Так поехали с нами! Как говорится, будешь третьим, а то вон Мотя наотрез отказывается, хотя и едем без спиртного. На давление ссылается. Боря сам за рулем будет, а пить без него как-то не с руки.

Андреев и Бернес заехали за мной субботним утром. В пять утра я в плаще с натянутым на голову капюшоном стоял под моросящим дождиком на площади Свердлова, которая после 1991 года станет Театральной, когда рядом на проезжей части притормозила «Волга» серо-голубого цвета.

– Привет, Егор, давай, залезай! – крикнул мне из-за приспущенного стекла Бернес.

Поскольку он сидел впереди на пассажирском сиденье, мне пришлось усесться сзади.

– По радио передавали, что дождь ненадолго, – сказал Андреев, переключая рычаг коробки передач. – Пока доедем до места – наверняка прекратится.

– А куда именно едем? – поинтересовался я.

– Да есть на Клязьменском водохранилище одна заводь, тихое местечко, там только местные иногда с удочками сидят. Клюют судак и щука, окунь крупный попадается. Кстати, на тебя я тоже удилище взял. Знаешь, как управляться?

– Да уж справлюсь, – усмехнулся я.

Самое интересное случилось на полпути к водохранилищу. Мы миновали какой-то коттеджный поселок, и дремавший Бернес оживился:

– О, а я тут как-то бывал! Тут же живут члены ЦК, приглашал однажды к себе Михайлов, министр культуры. Помнишь Николая Саныча, Боря?

– Еще бы, тот еще жук, – пробурчал Андреев.

– Да, жена его тоже хороша, за два года человек двадцать прислуги поменяла, никто ей все угодить не мог… А вон дача Шелепина!

– Что? Александра Николаевича?

– Его, «железного Шурика», – ухмыльнулся Марк Наумович. – А ты чего так вскинулся?

– Да так… Дача, гляжу. Красивая.

– Да ее из-за забора особо и не разглядишь. Хотя второй этаж и крыша выделяются, сразу видно – работали мастера деревянного зодчества. Говорят, Шелепин тут летом частенько бывает.

Вот благодаря этим мастерам я и запомнил дачу человека, которому собирался подкинуть письмо. Что ж, теперь задача упрощается. Нужно будет только приехать сюда и под покровом ночи, желательно в ненастную погоду, перекинуть письмо через 3-метровый забор. Придется, наверное, привязывать или приматывать послание к какому-нибудь тяжелому предмету.

Все эти мысли копошились в моей голове, пока мы рыбачили и по пути домой, когда мы после обеда снова миновали дачу Шелепина. Прощаясь, Бернес заметил, что я сегодня был какой-то не в своей тарелке.

– Это просто шок от столь богатого улова, – отмазался я.

Улов и впрямь был неплохой, за полдня я выловил пару судаков на полтора и два килограмма соответственно, не считая рыбешки помельче, которая, впрочем, тоже могла сделать честь даже бывалому рыболову. Но переплюнул всех Борис Андреев, а вот Марк Наумович особо не расстроился. Что его улов оказался скромнее всех. Мол, не за рыбой ехал, а просто душевно провести время на природе.

Воплощением заключительно части своего плана по доставке письма Шелепину я занялся на следующей неделе. После утренней тренировки заехал домой пообедать, позвонил из коммуналки маме на работу, сказав, что сегодня заночую у товарища, что, к моей радости, никаких вопросов не вызвало. Похоже, за Егором в прошлом такое уже водилось. Заехал в выселенный дом, забрал из тайника письмо, затем в хозяйственном магазине купил моток изоленты и матерчатые перчатки. На метро добрался до конечной, там сел на пригородный автобус и через час с небольшим оказался у означенного коттеджного поселка. Но в него заходить не стал, незачем пока привлекать к себе внимание. Весь день провел на ближайшем водоеме – тихой, заросшей кустами по обоим берегам речушке, где в одном месте я обнаружил маленький песчаный пляжик. Загорал, купался, перекусывал заранее закупленным провиантом… Но старался загаром не злоупотреблять, вспоминая, как в прошлом году обгорел в Серебряном Бору. Этим летом мы с пацанами тоже разочек выбрались за город, но на этот раз я вел себя уже аккуратнее. И вообще наши совместные тусовки сошли на нет. Одной из причин послужило то, что Бугор добился-таки своего, сел за хулиганство на три года. Ну, туда ему и дорога, горбатого, как говорится, могила исправит.

Постепенно солнце клонилось к закату, а я все больше нервничал. Вроде бы задача предстояла легкая, но риск попасться все же присутствовал. Наконец стемнело, и я медленно, стараясь держаться кустов, побрел в сторону поселка. К даче Шелепина подкрался уже в темноте, на небе к тому времени разгорался полумесяц. Подумалось, что лучше бы было темно и шел дождик, но что есть – то есть. Натянул перчатки и принялся изолентой приматывать письмо к булыжнику, который подобрал по дороге. Письмо же предварительно поместил в целлофановую пленку, а то вдруг и впрямь осадки случились бы, там все на фиг размокло. Хоть и не чернила, но мне хотелось, чтобы послание дошло до адресата в нормальном виде.

Так, теперь нужно выбрать место, куда бросать, чтобы утром сразу нашли либо сам хозяин этой дачи, либо его обслуга. Вполне может быть, что «железный Шурик» сейчас и не на даче, но на письме нацарапано, что его нужно отдать лично в руки Шелепину. Думаю, доставят, и вполне возможно, что не вскрытым. Я и так уже немало, по моему мнению, сделал, хотя мог бы забить на все эти моменты и жить спокойно в мире музыки и спорта.

Наилучший вариант – бросить камень с письмом на дорожку прямо за ворота. По-любому утром найдут. Ведь на даче в любом случае кто-то есть: когда я возле нее появился, то слышал какое-то движение и в одном из окон второго этажа заметил проблески огня.

Ну, с Богом! Посылка полетела за ворота, раздался собачий лай, и я тут же ринулся наутек. Блин, откуда там собака-то взялась? Не было ее слышно до этого, и на воротах с калиткой никакого предупреждения не висело. Правда, не обычная дача, обитатели этой могут позволить себе не предупреждать о «злой собаке», но все же… Не хватало еще, если это какой-нибудь пограничный пес, который моментально берет след. Знал бы – нюхательного табаку что ли припас или молотого перца, следы присыпать.

Минут через пять я перешел на шаг, переведя дух, и уже спокойно добрел до соседнего дачного поселка, находившегося буквально в километре от того, в котором я провернул свою акцию. Там в заранее присмотренном дачном домике без хозяев переночевал, заснув под капель начавшегося дождика с мыслью, что правильно подсуетился насчет целлофана. А утром двинулся в сторону автобусной остановки. Перчатки с изолентой по пути закопал в посадках, вместо лопаты используя корягу. Еще до обеда я был дома, пользуясь тем, что ванная была свободна, принял душ, пообедал и снова завалился спать, готовясь к завтрашней игре на первенство города с ФШМ.

Игра получилась напряженной. Соперники, несколько лет подряд побеждавшие в этом турнире, оказали достойное сопротивление. А тут еще Пеле приболел, так что в атаке особо феерить было некому. Пришлось тащить игру на себе. Мне удалось забить гол, убежав в быструю контратаку, а ближе к концу встречи на мне сфолили в штрафной, и наш инсайд Боря Тишин развел мяч и вратаря ФШМ по разным углам. На тот момент счет был ничейный – 1:1, так что мое падение вблизи чужих ворот оказалось решающим.

Не успел дойти до раздевалки, как был перехвачен мужчиной в приличном костюме и шляпой в руках.

– Егор, можно тебя на пару минут?

Я тормознул, можно и поболтать, если недолго. Видно, что дядька непростой, и лицо знакомое. Оказалось, это был сам Александр Пономарев, в этом сезоне возглавивший московское «Динамо». В прошлом году клуб провалился, заняв только 11-е место, а в этом под руководством нового тренера шел в числе лидеров.

– Слушаю вас внимательно, Александр Семенович, – сказал я после того, как мой собеседник представился.

– Мои помощники уже не раз были на играх с твоим участием, рассказывали о талантливом вингере, я на вашей прошлой игре с торпедовцами лично убедился, что они не преувеличивали.

Заметив мое смущение, потрепал по плечу и улыбнулся:

– Радуйся, что хвалят, а то у нас обычно критикуют. Тут же пока я вижу в твоей игре одни плюсы. Слышал, что Бесков к тебе подходил?

– Было дело, намекал, что со следующего сезона планирует подводить меня к основному составу.

– Это, конечно, твое право, выбирать, чьи цвета защищать, и я пойму, если ты примешь предложение Константина Ивановича, раз являешься воспитанником армейской школы. Но я знаю Бескова, у него еще бабушка надвое сказала, а я тебе предлагаю железный вариант с «Динамо». Сразу основной состав. Правда, не гарантирую, что в этом сезоне появишься на поле, но тренироваться, во всяком случае, будешь с основной командой. А уже одно это, согласись, дорогого стоит. В случае твоего согласия руководство клуба сразу дает квартиру. В Черемушках, новостройка. И заметь, трехкомнатную, поскольку учли, что в семье разнополые дети. Я в курсе жилищных проблем твоей семьи, и позавчера имел по этому поводу предварительный разговор с начальством. Ну как, согласен?

Вот ни хрена себе поворот! Мало того, что мне предлагают играть в команде великого Яшина, так еще и жильем обеспечивают! Мать с сеструхой до потолка скакать будут!

И тут же подумал: а как же Ильич, ребята? Получается, я их предам? И они ведь сразу подумают, что я сделал это из-за квартиры. Вот же, блин, дилемма!

– Александр Семенович, так ведь все игроки «Динамо» должны иметь звания. А мне-то всего шестнадцать, даже на сержанта не потяну. Как мне будут зарплату платить?

– И этот вопрос мы обговаривали с руководством, там люди не глупее тебя сидят, – снисходительно улыбнулся Пономарев. – Пока поиграешь без званий, вольнонаемным, внештатным сотрудником.

– А жилье мне на каком основании выделят?

– Егор, не нужно все усложнять, – тут уже в голосе тренера проскользнуло легкое раздражение. – Если надо – то тебя хоть в космос отправят, и не посмотрят в паспорт. Раз руководство обещало помочь с квартирой – поможет, и не забивай себе голову ненужными мыслями. Так что, каким будет твое решение?

– Можно, я возьму время на раздумье?

– Конечно, никто от тебя и не требует немедленного ответа. Подумай, посоветуйся, но старайся не затягивать, летнее окно дозаявок закрывается через неделю. Звони вот по этому телефону… И помни, что спортобщество «Динамо» трехкомнатными квартирами в Москве не разбрасывается.

Партнеры по команде уже мылись в душе, а кто-то успел и переодеться. Мое появление было встречено вопросами, что это за дядька ко мне подходил? Пришлось колоться. Мнения тут же разделились. Одни завидовали, советуя соглашаться не задумываясь, другие взывали к армейскому духу. Эх, ребята, знали бы вы, что в душе-то я динамовец… Хотя и сочувствующий ЦСКА, как-никак ведомства смежные.

Затем появился Ильич, отозвал в тренерскую.

– Что, Пономарев к себе сманивал? – напрямую спросил он.

– Сманивал. Сейчас же окно дозаявок, еще неделю будет открыто. Говорил, тренироваться буду с основой, не исключено, что уже в этом сезоне появлюсь на поле. И… и квартирой, сказал, обеспечат, трехкомнатной, – чуть запнувшись, признался я.

– Квартирой, говоришь? Хм, серьезный козырь. Бесков-то, небось, жилья не обещал? То-то и оно, знают друзья-соперники, на что давить. Видно, пронюхали насчет твоей коммуналки. Ну как сам-то, что думаешь?

– Трудно сказать. Как вы говорите, козырь у них серьезный, матери на работе еще неизвестно когда отдельную дадут, а тут сразу трешку предлагают.

– Веский аргумент, – еще раз подтвердил Ильич. – Ладно, решай сам, посоветуйся с матерью. Жаль будет терять лидера команды, но ты уже явно перерос уровень юношеского футбола. К следующему сезону еще мяса нарастишь – добавишь к скорости мощи. Будешь вторым Йозефом Масопустом.

– При всем моем уважении к Масопусту хотелось бы стать первым Егором Мальцевым.

– Наглости тебе не занимать, – рассмеялся Ильич. – Ладно, езжай домой, поговори с матерью. Алевтина Васильевна женщина рассудительная, она плохого не посоветует.

Хм, да уж, интересно, насколько далеко продвинулись их отношения? Впрочем, это их дела, я ведь, по большому счету, только физически ее сын, хотя и это тоже немало.

Дома доложил обстановку, попросил маму с сестрой отнестись к данному вопросу серьезно, рассчитывая, что они примут верное решение. Но в итоге все уперлось в меня.

– Сынок, отдельная квартира, это, конечно, хорошо, но ты должен сам решать, принимать предложение или нет. Взвесь все за и против, подумай, и дай свой ответ.

Нет, ну не подстава? Теперь мне предстояло терзаться в душевных муках, подобно героям Шекспира или Достоевского. Почему Пеле не играл в динамовской молодежке?! Тогда бы и выбирать не пришлось, привел бы меня в стан бело-голубых. А сейчас попробуй сделай выбор, когда с одной стороны такие плюшки, а с другой – предательство команды… Иуда просто какой-то получается.

А с другой стороны, сколько в истории футбола было подобных моментов. Тот же Бесков играл за «Динамо», сейчас тренирует ЦСКА, а потом и за «Спартак» возьмется, да еще и чемпионат СССР с ним выиграет. А на закате жизни снова вернется в «Динамо». Я же вообще всего год играю за молодежку армейцев, меня только специалисты и знают. Кого я особо предаю?

В конце концов, после бессонной ночи решил отдать все на волю случая. Так утром маме с Катькой и сказал, мол, если из того подъезда первым выйдет мужик – остаюсь в прежней команде, а если тетка – принимаю предложение Пономарева. И мы прилипли к окну, в ожидании, кто же первым появится из темного зева подъезда нашего стоявшего буквой П дома.

Поскольку люди в это время еще отправлялись на работу, мы были уверены, что долго ждать не придется. Но первой появилась тетя Маша Неверова, прижимавшая к объемному бедру таз с постиранным бельем. Мы с мамой и Катькой переглянулись, и в их глазах я увидел плохо скрываемое облегчение. Все же отдельная 3-комнатная квартира – вещь в хозяйстве весьма полезная.

Для приличия подождал еще пару дней, изображая затянувшиеся душевные терзания, после чего объявил о своем решении Ильичу с ребятами, и позвонил Пономареву.

– Рад, что мы будем работать вместе, – сказал Александр Семенович. – Приезжай завтра на стадион «Динамо» к 11 часам, у нас там будет тренировка, потом пройдешь медобследование. А послезавтра познакомлю с руководством, утрясем все формальности.

На следующий день приехал на легендарный стадион за полчаса до назначенного времени. Меня малость потряхивало, все же не каждый день выходишь на поле с самим Яшиным. Конечно, на южных сборах с ЦСКА я уже успел малость пообтереться рядом с великими, но тут все же другое дело…

– Здравствуй, Егор! Чего стоишь, не заходишь?

Из подъехавшей «Волги» выбрался Пономарев и с улыбкой протянул мне руку.

– Да вроде рано еще…

– Нормально, давай, заходи, я тебе покажу, где раздевалка. А тренироваться будем на запасном поле, на основном нам запрещают газон лишний раз топтать.

Тренер сопроводил меня до раздевалки, где к тому времени находились только врач команды и один из игроков. Немолодой, но подвижный толстячок Иваныч, как назвал врача Пономарев, колдовал над коленом футболиста, лицо которого мне было незнакомо.

– Иваныч, ну как там у Валеры колено?

– Пока сильно пусть не нагружает, я думаю, к игре с «Пахтакором» будет в порядке.

– А это вот, знакомьтесь, наш новобранец, будет тренироваться с основным составом, зовут Егор Мальцев.

– Погодите-ка… Не тот ли Егор Мальцев, который выступал на Дне космонавтики?

– Да вроде он, – усмехнулся тренер, – если только мои информаторы не соврали.

– Не соврали, – вздохнул я.

– Какой парень, а! – не переставал удивляться Иваныч, забыв о подопечном. – И поет, и в футбол играет… Наверное, еще и учишься? Как все успеваешь?

– Да вот как-то так, – развел я руками.

– Ладно, хорош парня смущать. Пусть переодевается и выходит на поле. Там с остальными ребятами познакомишься.

На поле я оказался первым. Постепенно подтягивались и другие футболисты. Из знакомых по старым фотографиям были Численко, Мудрик, Царев, Кесарев… Что ни имя – то легенда. Кто-то из них выступил уже не на одном чемпионате мира, тот же Лев Иванович. Кстати, а где же Яшин? Я спросил Пономарева, почему нет знаменитого вратаря, тот грустно вздохнул:

– У Льва был не самый удачный чемпионат мира. Сейчас отдыхает в деревне, приходит в себя, скоро приедет, будет с дублем тренироваться. А там посмотрим… Может, на выезде где-нибудь выйдет в основе.

Ну точно, после чилийского мундиале 1962 года, на котором Яшин проявил себя не лучшим образом, он впал в депрессию и укрылся в какой-то глуши, рыбу ловил. Да еще и сотрясение получил в матче с колумбийцами, тут тоже последствия могут быть. Пару месяцев, насколько я помнил, точно был отлучен от футбола. А все это время в рамке его подменял Владимир Беляев. Похоже, вон тот, во вратарской форме, он и есть.

Тоже ведь судьба – не позавидуешь. Талантливый голкипер, но всю карьеру провел за спиной великого Яшина. Хотя, если бы хотел стать первым номером, мог бы выбрать другую команду. Не знаю, может, он так предан команде?

– …и обойдемся после тренировки без «прописки», – вернул меня в реальность наставник, обращаясь к футболистам. – Ну что, теперь пять кругов по стадиону. Первый Численко, остальные за ним.

Я на правах новобранца пристроился в хвосте. После пробежки приступили к работе с мячом, а в конце тренировки устроили небольшую двухсторонку. Тренировочный процесс не сильно отличался от уже мне привычного по армейской молодежке. Разве что там отдувался один Ильич, а здесь у Пономарева был помощник в лице второго тренера Сергея Андреевича.

Если в ЦСКА мне дали прозвище «Композитор», то здесь с подачи Юры Вшивцева стали называть «Малец». Как обычно бывает, взяли производное от фамилии. Я был не против, и правда, пока по возрасту самый настоящий Малец. Да и по габаритам тоже не великан, ростом ниже меня в команде никого нет. Но все же пока расту, кто знает, может быть, через год я вытянусь еще на несколько сантиметров! Во всяком случае, выносливости мне было не занимать, пахал правую бровку от штрафной до штрафной, успевая и атаку поддерживать, и защитникам помогать.

Любопытно, что в адрес самого Юры ни разу не прозвучало «Вшивый», хотя аналогия с фамилией невольно напрашивалась. Наверное, считалось слишком обидным, или побаивались. Просто Юра – и все.

В раздевалке после тренировки царила непринужденная атмосфера. Ребята оказались компанейскими, прознали с подачи того же Валеры Короленкова, который присутствовал при нашем разговоре с врачом, что я являюсь автором всенародно любимых песен, и сразу посыпались вопросы. В основном, как и у Иваныча, как я все успеваю, ну и про семью спрашивали. Когда я сказал, что отца репрессировали, и как это произошло, все помрачнели.

– Да-а, противоречивое было время, – задумчиво протянул Царев. – Многие незаслуженно оказались осуждены. Что ж теперь, дело прошлое, хотя и забывать об этом не нужно, чтобы в будущем не повторилось…

После тренировки меня повезли в диспансер, проходить медобследование. Оно затянулось до позднего вечера. Но зато я оказался здоров, как бык, и с чистой совестью поставил закорючку в каком-то документе, где цифрами и прописью указывалась моя зарплата как внештатного сотрудника органов внутренних дел в размере ста двадцати рублей. Но Александр Семенович добавил, что по итогам сезона кураторы обычно выплачивают неплохие премии, так что в этом плане мне не стоило волноваться. Я и не волновался, авторские выручали.

А на следующий день мы с Пономаревым поехали к министру внутренних дел РСФСР Вадиму Тикунову. Куратор «Динамо», казалось, посветил меня насквозь рентгеном, а затем улыбнулся и по-отечески приобнял.

– А что, Егор, правду говорят, будто это ты сочинил песню «Наша служба и опасна и трудна»?

– Ну да, с год назад уже.

– Так эту песню уже вся советская милиция распевает! Молодец, Егор, успеваешь и в футбол здорово играть, и песни такие нужные сочинять. Надеюсь, в «Динамо» станешь показывать высокий уровень, не уронишь престиж команды?

– Постараюсь, Вадим Степанович.

– Александр Семенович, – обратился министр к тренеру, – когда мы уже увидим Егора на поле?

– Сейчас рано об этом говорить, Вадим Степанович, пока хотелось бы, чтобы парень пообтерся рядом с мужиками, а то, чего доброго, кинешь в мясорубку, так его и сломают. И не обязательно физически, может произойти и моральный надлом.

– Да вы прямо психолог, – усмехнулся Тикунов.

– Думаю, пусть пока за дубль поиграет, тем более что и Яшин, пока наберет форму, тоже в дубле, а рядом с ним играть за счастье.

– Ладно, вы тренер, вам виднее. А наш разговор насчет квартиры я помню. Наш ведомственный дом уже заселяется, но несколько свободных квартир там еще осталось, в том числе 3-комнатных. Так что Егор или его родители сами смогут выбрать одну из квартир. Вас сейчас проводят к заведующему жилищным сектором, там уже на месте будете решать. Александр Семенович, там в договоре есть пункт, что Егор должен три года минимум отыграть за клуб? Ну и хорошо, а то вдруг были у нас такие умники – сезон отыграли, квартиру получили – и навострили лыжи в другую команду. А по закону жилплощадь уже не отберешь.

– Вадим Степанович, я «Динамо» не изменю!

– Ну что ж, если так – молодец. Верю на слово. А теперь ступайте, у меня еще дела.

В общем, уже на следующий день мы с мамой и сестрой приехали по указанному адресу в Черемушках, где возле наполовину заселенной 5-этажки в четыре подъезда нас поджидал представитель жилищного сектора министерства, с которым я познакомился накануне. Он-то и устроил нам экскурсию по новостройке, в итоге мы остановили свой выбор на 3-комнатной квартире на третьем этаже. Окна выходили во двор, где уже строители подсуетились с детской площадкой.

Мама с Катькой осмотрели каждый закуток, и все приводило их в неописуемый восторг: паркетные полы, раздельный санузел, сантехника, просторная кухня, газовая плита… Я глядел на них со стороны, про себя улыбаясь. Еще несколько дней назад они – да и я тоже – и помыслить не могли об отдельном жилье, а сейчас уже получают ордер и ключи от новенькой квартиры, где не нужно будет занимать очередь в туалет или к газовой плите. Единственный минус – отсутствие телефона. Стоять в очереди, как на квартиру, можно было не один год. Но заведующий жилсектором заявил, что этот вопрос можно решить намного быстрее, если я поговорю с тренером, а тот, в свою очередь, с людьми из министерства, потому что свободные номера вроде бы имелись, а дом обещали телефонизировать уже в этом году.

Накануне переезда счел обязательным собрать товарищей и сводить их в кафе, накормив и напоив до отвала. Обошлись без спиртного, хотя если бы с нами был Бугор – наверняка в стакан вместо минералки или сока из-под полы налил водяры.

– Ты уж, Штырь, нас-то вспоминай иногда, – сказал на прощание Муха. – А то стал известной личностью, небось уже с Хрущевым за руку здороваешься.

– Пока еще нет, но видел Никиту Сергеевича вживую, вот как тебя. Не боись, звездиться не стану, я старых друзей не забываю.

Правильно говорится, что один пожар равен двум переездам. Даже с нанятыми грузчиками с меня сошло семь потов, тем более что в Москве стояла аномальная жара. Хорошо, что в училище каникулы, не знаю, как бы я все успевал. Как-никак в семье я единственный мужик, хотя вот Ильич не поленился, тоже помог с переездом, за что мы все были ему весьма признательны.

Первой, кстати, в квартиру запустили пойманную мною во дворе кошку, после чего выдали ей солидный кусок колбасы. Не той солянки из промокашки и таблицы Менделеева из будущего, а настоящей обезжиренной колбасы, сделанной по ГОСТу, и кошка все это сожрала в мгновение ока. А мы устроили небольшое застолье по поводу новоселья. Мы с моим бывшим тренером сбегали в магазин, купили все необходимое, включая бутылку вина дамам и нам по паре бутылочек пива.

Пока сидели, мама все фантазировала, какие купит занавески, какую мебель, куда поставим холодильник… Сестра ей в этих фантазиях помогала, уже прикинув, где будет ее кровать, где мамина, где моя. Мама собиралась обживать гостиную, а нам с Катькой досталось по небольшой комнатушке. Небольшой, но раза в два, если не в три больше моего предыдущего «пенала».

Что ж, теперь придется отрабатывать на тренировках, пахать до седьмого пота, чтобы как-то оправдать такой подарок.

Глава 13

– А что, Егор, не вступить ли вам в Союз композиторов?

– Вы это серьезно? Мне же всего 16…

– Ничего страшного, вон Гайдар в 16 лет полком командовал.

– Так то Гайдар!.. Да и время было другое.

– Эпохи не выбирают, а проявить себя можно и в военное, и в мирное время. У вас есть талант к музыке, правда, в основном эстрадной, но тем не менее. Скажу вам честно, что многие из членов Союза, даже являясь людьми преклонного возраста, не могут похвастаться вашими достижениями. Тот же Штогаренко за кантату «Украина моя» получил Сталинскую премию II степени. А кто ее помнит, эту кантату, кроме специалистов? Между нами – бездарнейшее произведение. Поверьте, это я не из какой-то там зависти говорю, у меня самого премия II степени, но ведь действительно, сколько таких композиторов, которые ничем по существу не прославились, а чуть что – тычут удостоверением члена Союза композиторов. А за вас я могу поручиться перед правлением, тем более что ваши песни поет вся страна. Меня уже Хренников, кстати, спрашивал, что за самородок такой объявился, пришлось рассказать вашу необычную биографию.

Разговор с Блантером в кои-то веки проходил не в его квартире, а на лавочке в скверике возле памятника Пушкину. Я сам попросил его о встрече, и мы договорились пересечься на Пушкинской площади в 16 часов, после того, как он уладит какое-то дело по соседнему адресу. А в 17 ему нужно будет бежать дальше, и так до позднего вечера, так что у нас в запасе был ровно час.

В принципе, я надеялся, что мы все обсудим по телефону. Даже учитывая тот факт, что звонить мне пришлось с таксофона. Но Матвей Исаакович, выслушав заход, сказал, что лучше встретиться тет-а-тет, и предложил время. Вариант меня устроил. Тренировки в это день не было по причине вечернего полуфинала Кубка СССР «Динамо» с «Шахтером», и я как раз собирался после встречи направиться в сторону стадиона, где за полчаса до игры, которая начиналась в 19.00, меня должна была ждать Лена.

На обсуждение моей просьбы ушло минут пятнадцать от силы. А состояла она в том, что мне требовалось найти хороших музыкантов, с которыми я хотел записать акустический альбом. А именно гитариста-акустика и флейтиста. Записываться планировал на уже знакомой студии Всесоюзного радио, где были подвязки и у Блантера, и у Михи, вернее, его отца. Но лидер «Апогея» по какой-то там профсоюзной путевке уехал как раз с батей и матерью в Болгарию, а оттуда они собирались ехать в Венгрию, в общем, укатили надолго.

Происходи дело хотя бы лет на пятнадцать позже – я бы и сам нашел музыкантов, но нужных мне людей этого времени я не знал. Пока, во всяком случае. Блантер подумал с минуту, затем сказал:

– Из гитаристов может подойти кандидатура Иванова-Крамского, а что касается духовика… Есть у меня на примете Миша Каширский, флейтой владеет виртуозно. Я с ними обоими поговорю, если они не против – устрою вам встречу, где вы все обсудите с глазу на глаз. Позвоните мне… денька, скажем, через два.

Касательно студии Матвей Исаакович обещал тоже посодействовать. Сказал, мол, летом там график записей не такой напряженный, можно найти окно, пусть даже в выходные, как было в прошлый раз. И, пользуясь тем, что времени еще оставалось вагон и маленькая тележка, начали болтать на другие темы, впрочем, тоже связанные с музыкой. Так вот и добрался Блантер до предложения вступить в Союз композиторов. Причем, как мне показалось, оно родилось у него спонтанно.

– Так что, Егор, рискнем сделать из вас официально композитора, встанем в очередь за званиями? – шутливо продолжал давить Матвей Исаакович.

– Да Бога ради, я-то не против. Кто откажется от лишних привилегий?

– Тогда я заброшу удочку, у нас на следующей неделе заседание правления, там и подойду к Тихону Николаевичу. А между прочим, как у вас складываются дела с футболом?

– Расту помаленьку. Уже тренируюсь с основой «Динамо»…

– Серьезно? Поздравляю! А я как раз давний болельщик «Динамо». Они же сегодня играют, если я не ошибаюсь, полуфинал Кубка с донецким «Шахтером»?

– Играют, точно, я со своей девушкой иду, мне пару билетов подогнали. Попросили бы меня заранее, я бы и на вас выбил.

– Я бы с радостью, но теперь как-нибудь в другой раз, дела, батенька, – развел руками композитор. – Кстати, который час? Ого, пять доходит, нужно бежать. Ну, всего хорошего, Егор!

– До свидания, Матвей Исаакович.

Полноценного праздника не получилось. Бело-голубые умудрились проиграть гостям из Донецка – 0:2. Зато приятно было слышать слова прижавшейся ко мне девушки:

– Я уверена, Егор, что если бы ты был на поле, то «Динамо» обязательно победило бы.

А ведь в ее словах была изрядная доля правды. На мой взгляд, одноклубников подвел медленный выход из обороны в атаку, а вот играй я на своем правом фланге – крайний защитник горняков вряд ли бы сумел меня сдержать. Пришлось бы соперникам оттягивать и атакующего вингера на подстраховку, тем самым ослабляя свой атакующий потенциал. Ну да ладно, насколько я помнил, «Динамо» должно было выиграть в следующем сезоне чемпионат страны, а вот Кубок вроде как «Спартак» возьмет. А может и не возьмет, если я уже буду вовсю заигран. Хотя чего сейчас загадывать, возьмут эскулапы будущего и выведут меня из комы, буду пялиться в потолок больничной палаты и слюни пускать.

У Лисенка, к слову, тоже в гимнастике неплохо получалось. Весной на чемпионате СССР в составе ЦСКА выиграла золотые медали в командном зачете, а в личном стала третьей в упражнении с лентой. Я-то за нее радовался, но в целом не видел у подруги особых перспектив, потому что художественная гимнастика еще нескоро войдет в «большую и дружную олимпийскую семью». Это в футболе Олимпиада считалась проходным турниром, а в остальных видах спорта было с точностью до наоборот. Если, конечно, говорить о любителях, не беря в расчет НХЛ, НБА, бокс и так далее.

Через пару дней, как и просил Блантер, я его набрал, а он пригласил меня к себе на завтра, к шести вечера. К тому же времени обещали подтянуться Иванов-Крамской и Каширский. Никто не опоздал. Виртуозы гитары и флейты с любопытством меня разглядывали, я отвечал им тем же.

Наконец настал черед переговоров. Я объяснил задачу, которую они уже в общих чертах слышали от Блантера, только теперь уже с привлечением деталей.

– Планируется записать 11 песен плюс своего рода бонус, как говорят англичане. Это примерно на две стороны большой пластинки, потому что, надеюсь, этот альбом все же выйдет в виде грампластинки. Хотелось бы управиться за день-два. За мной вокальная партия и одна из гитар, за вами, Александр Михайлович, соответственно, ведущая гитарная партия, а за вами, Михаил Иванович, флейта. Кстати, другими духовыми инструментами владеете?

Выяснилось, что в коллекции Каширского помимо обычной флейты имеются блок-флейта и флейта Пана, привезенная им когда-то из поездки по Южной Америке. Причем всеми инструментами он неплохо владеет, если верить его словам. Что ж, проверим на деле.

– Партитуры у меня уже расписаны, думаю, в этой части для вас особых сложностей не возникнет. По гонорарам… Матвей Исаакович предупредил, что ваши услуги обойдутся недешево, я готов выслушать ваши предложения.

Иванов-Крамской и Каширский несколько озадаченно переглянулись, видно, не ожидая подобной эскапады от подростка. Первым пришел в себя виртуоз гитары.

– Хм, ну, тут не поспоришь, мы себе цену знаем. Только из уважения к Матвею Исааковичу – семьдесят рублей в день. Заметьте, это еще по-божески

Да уж, этому Иванову-Крамскому палец в рот не клади. Хотя, в общем-то, еще более-менее. Надеюсь, властелин флейты не переплюнет цену?

– По рукам, Александр Михайлович. А ваше предложение, Михаил Иванович?

– Соглашусь с предыдущим оратором, – пошутил Каширский. – Семьдесят рублей меня вполне устроят.

– Что ж, надеюсь, за день мы управимся, – подытожил я. – В противном случае вы разбогатеете каждый еще на семьдесят целковых. Но нам нужно будет провести хотя бы одну репетицию, а лучше две. Хотелось бы и здесь услышать ваши условия?

– Ну, у меня репетиция обойдется вполцены. Вы как, Михаил Иванович?

– Согласен.

– Хорошо, осталось согласовать время, поскольку место уже известно.

– На днях узнаю, – сказал Матвей Исаакович. – А вы пока порепетируйте.

– Да, вот вам каждому общая и сольная партитуры, – протянул я музыкантам листы с нотами. – Но можете что-то добавить от себя, если сочтете нужным. Когда и где репетируем? Может, на дому?

– У меня мама больная, на ладан дышит, – начал было Иванов-Крамской, – боюсь, она не будет в восторге.

– А мы в коммуналке живем, – добавил Каширский. – После того, как переехали из Астрахани, все никак не выбью отдельную квартиру.

– Тогда могу предложить свою квартиру, мы-то как раз выбили 3-комнатную в Черемушках. Завтра у меня мама в дневную дежурит в больнице, а сестру я могу погулять отправить. Согласны?

– Почему бы и нет, – переглянулись мои компаньоны. – По рукам, завтра у вас, говорите адрес.

Таким образом, завтрашний день в течение шести с лишним часов был посвящен репетиционному процессу, в течение которого мы успешно разучили каждый свои партии. К этому времени благодаря отцу Михи я успел обзавестись неплохой акустической гитарой американского производства «Guild». По опыту из будущего я знал, что фирма молодая, но выпускает гитары качеством не хуже «Gibson», а цена в несколько раз ниже, чем у знаменитых собратьев. Причем Михин отец, как я понял, никакую комиссию не взимал, учитывая мои отношения с его сыном, и замечательный инструмент мне обошелся всего в 270 рублей.

По моей задумке, альбом в будущем я хотел предложить выпустить в качестве грампластинки, хотя и до того он должен по-любому прогреметь на всю страну.

По репертуару у моих сессионных музыкантов особых претензий не было. Напротив, больше восторгов по качеству прежде всего мелодичности песен. Изначально была мысль вообще вставить всенародно полюбившиеся вещи из будущего, те же «Ты неси меня, река» и «Березы». Потом решил обойтись без этого китча, оставив действительно правильные вещи. Да и лишний раз пришлось бы баяниста приглашать, ни к чему нам такие расходы.

В общем, я постарался выдать лирический, но более-менее разнообразный материал, заранее зарегистрированный в ВУОАП. Тут тебе и не без угрызений совести сворованные у Никольского «Музыкант» и «Мой друг художник и поэт», и «Плот» Лозы, и «Город золотой»… В этой песне я сам солировал в пальцевой технике «легато», а мой аккомпаниатор помогал усилить инструментальное звучание на припеве. И кстати, оказалось, что Иванов-Крамской обладает еще и весьма недурным вокалом, я предложил ему в некоторых вещах поработать бэк-вокалистом, и он согласился сделать это совершенно бесплатно. Как сказал гитарист, из любви к искусству.

Немного похулиганил, выбрав песню «Кто виноват?», написанную Лешей Романовым в середине 70-х. Когда-то она стала «Первым пессимистическим гимном советских хиппи». Не знаю, как сейчас обстоят дела с хиппи, наверное, их и в Америке-то еще нет, но песня уже будет.

Пришлась кстати «Свеча» Макаревича. Как и «Вальс-Бостон», и моя, сочиненная в начале 70-х акустическая баллада «Под парусами». Ну и пара песен «ДДТ» – «Дождь» и «В последнюю осень», которую я назвал посвящением всеми любимому Александру Сергеевичу, тем паче в тексте Пушкин упоминается. Одним словом, альбом попахивал лирической акустикой с роковым звучанием.

Предфинальной песней я выбрал единственную не русскоязычную песню на сборнике «El Condor Pasa», заставив флейтиста как следует отработать свою партию. Мне даже вокал удалось приблизить к тому, что изображал в оригинале Артур Гарфанкел, хотя после этого я начал сипеть. К счастью, это была последняя вокальная вещь на сегодня.

Причем я старался вставить духовые чуть ли не в каждую песню, хотя в каких-то в оригинале ими и не пахло. А нечего, пусть Каширский отрабатывает свой гонорар. А бонусом была только инструментовка вещи «Одинокий пастух» Джеймса Ласта, где солировал Каширский на своей флейте Пана, а мы с Ивановым-Корсаковым на гитарах подключались несколько раз.

Автором почти всех вещей обозначил себя, только в «El Condor Pasa» указал композитором Даниэля Роблеса, который в свое время обработал народные перуанские мелодии. Нам чужой славы, товарищи, не надо! А с пластинки, коль такая появится, его потомки получат свой кусок пирога.

По итогам репетиции партнеры выказали удивительное единодушие относительно моих в первую очередь композиторских способностей, заставив меня смущенно зардеться. По большей части ввиду воровства еще не написанных вещей, ставших основой этого альбома.

Теперь оставалась лишь техническая часть. А именно – запись на студии. Там же не только помещение с аппаратурой понадобятся, но и услуги звукорежиссера. А это уже отдельная статья расходов. Мда, придется у матери клянчить, объяснять, что к чему. Надеюсь, матушка не откажет, тем более после вчерашнего визита в сберкассу мы выяснили, что на сберегательной книжке лежат почти полторы тысячи рублей. Это включая и мою долю от продажи альбома группы «Апогей» в Венгрию. Не говоря уже о таком шикарном подарке, как квартира в новостройке. Да и телефон я пробил, на следующей неделе должен прийти мастер, подключить уже купленный аппарат.

Кстати, «Апогей» уже успел приткнуться к Владимирской областной филармонии, исполняя как обязательный репертуар, так англоязычные вещи. В том числе и свои, благо что доля таланта у ребят присутствовала и кое-что они периодически сочиняли. Во Владимире они появлялись пару раз в год, как было записано в договоре, а так, как и раньше, обитали в Москве.

В общем, рублей пятьсот выпрошу у маман, скажу – на перспективу. Надеюсь, этого хватит, а то неудобно получится.

Со студией Блантер вскоре договорился, и нам хватило одного дня, чтобы записать все песни и бонусную инструментовку для альбома. Альбом, кстати, не мудрствуя лукаво, так и решил назвать – «Лирика».

Звукорежиссер, кстати, влетел еще в сотку. Зато пленку и две копии задним числом звукач пообещал предоставить бесплатно. Две копии… А хорошо бы десяток-другой! Не потрясти ли родительницу на выдачу еще нескольких сотен рубликов? А то ведь дома на собственном катушечнике удобнее копии делать, чем просить кого-то со стороны. Тем более что наверняка за услугу придется платить. А оригинальную копию я попробую подсунуть руководству «Мелодии». Или этой фирмы грамзаписи еще нет? А что вместо нее? Ну что-то да есть! Кто-то организует печать грампластинок, в конце концов. Правда, прежде чем пластинка увидит свет, с ее содержанием должен ознакомиться худсовет. Могут и завалить, с них станется, сейчас же те еще порядки. Хотя мне пока особо по рукам не били, наверное, потому что выдавал на гора идейно выдержанные песни.

Блантеру в качестве благодарности за стол ценную помощь презентовал бутылку хорошего армянского коньяка, купленную по моей просьбе в «Елисеевском» Ильичом, раз уж мне по возрасту продавщицы отказывали. Блантер сначала отказывался, мол, он практически не пьет, но тут я проявил настойчивость, заявил, что если сам не пьет – пусть оставит для гостей. Тот же Бернес не откажется употребить бокал-другой армянского марочного 7-летней выдержки.

Расставались мы с музыкантами в самых добрых чувствах, договорившись, что если что – их телефоны у меня имеются. А что, в таком составе мы может и на сцену выйти, устроить турне по Советскому Союзу!

Вот только не вступила бы музыка с футболом в противоречие. Потому как меня уже вовсю привлекали к играм за дублеров «Динамо»! За три дня до игры нас запирали на базе, как и игроков основной команды, и мама к этому относилась крайне негативно. А что поделаешь, режим!

Уровень футбола был, конечно, повыше, чем в молодежке, хотя команды дублеров преимущественно состояли из вчерашних выпускников своих футбольных школ. Но были и парни постарше, а иногда и те, кому за 30. Но обычно такие восстанавливали форму после травм или болезней.

Здесь, к слову, я и познакомился с Яшиным. Лев Иванович, которого многие в команде называли просто Лева или Иваныч, поразил меня сразу же какой-то затаенной грустью во взгляде, даже когда великий вратарь улыбался – в уголках его глаз прятались грустинки. Но все же он по жизни был оптимистом, то и дело шутил, вызывая дружный смех у партнеров по команде. При мне в раздевалке, наверное, уже не в первый раз рассказал историю, услышанную от своего предшественника в воротах «Динамо» Алексея Хомича. Якобы Хомич в юности, играя в футбол во дворе, так же стоял на воротах, но вместо второй штанги укладывал спящую, запеленатую в одеяло младшую сестренку. И в этот угол ему никто не мог забить. Я вроде бы тоже слышал такую хохму, но в ее достоверности сомневался. Яшин не божился за старшего коллегу, но рассказывал так, словно сам был тому свидетелем.

Не был чужд Лев Иванович и вредным привычкам. Во всяком случае, я видел, как он садился в свою «Волгу» с сигаретой в зубах. Однако, порядочки в команде… Но что любопытно, по рассказам старожилов в будущем, спортсмены этого времени – в основном речь шла о хоккеистах и футболистах – хотя и были любителями выпить-покурить, но при этом пахали на газоне или льду как проклятые. И хватало же выносливости!

Ввиду занятости футболом мне пришлось-таки переводить в училище на заочное отделение, несмотря на все протесты Артыновой. Не говорить же ей, что училище мне ничего нового дать не могло, что все это я проходил в прошлой жизни? Может быть, не у таких именитых педагогов, но тем не менее. Страдания директрисы прекратил один звонок самого Тикунова, той пришлось смириться.

А в преддверии начала очередного учебного года меня приняли в Союз композиторов СССР. Секретариат во главе с Георгием Свиридовым одобрил мое включение, и в торжественной обстановке мне вручили членский билет в красных корочках. В этот день, кстати, в члены Союза принимали еще двоих – украинца и казаха, но поскольку мне вручили билет первому, то я тут же и покинул здание Союза, нужно было еще успеть на тренировку.

А на утро 1 сентября у нас был назначен вылет в Тбилиси, где нам в тот же день предстояла игра с дублем местного «Динамо». Первый мой выезд, до этого наставник дублеров Василий Сергеевич Павлов с подачи Пономарева привлекал меня только на две домашние игры, в которых я отметился одним голом и двумя результативными передачами.

Лететь должны были с основным составом, который свой матч проводил на день позже. Вылетели из «Внуково» в 7.30 утра, а спустя два с половиной часа приземлились в тбилисском аэропорту. Пока летели, подумал, что к месту пришлась бы песня Тухманова и Харитонова «Мой адрес – не дом и не улица, мой адрес – Советский Союз». Правда, «Самоцветы» пели про поезда, но суть от этого, в принципе, не менялась. Надо будет зайти в ВУОАП, где редкий месяц обходился без моего появления. А в таких вот перелетах желательно запастись блокнотом и карандашом, чтобы записывать вспомнившиеся композиции. Что там еще у тех же «Самоцветов» хорошего звучало? «Увезу тебя я в тундру», «Не повторяется такое никогда», «Не надо печалиться», «Все, что в жизни есть у меня»… У других ВИА и исполнителей можно позаимствовать «Листья желтые», «За тех, кто в море», «Вологда», «Звездочка моя ясная», «Зеленоглазое такси»… Кстати, сейчас в такси стоят зеленые лампочки, обозначавшие, что такси свободно, или это дело будущего? А то выдашь песню – а тебе ткнут в нос несоответствием.

В первый день осени Тбилиси встретил нас по-настоящему летней погодой, около 30 градусов тепла. Кинув вещи в гостинице, наша команда дублеров отправилась на легкую тренировку на запасное поле республиканского стадиона, где нам вечером предстоял матч с дублерами тбилисских одноклубников. Затем вернулись в гостиницу, вздремнули часок и решили прошвырнуться по городу. В Тбилиси в той жизни мне доводилось бывать пару раз, году в 86-м и 93-м, если память не подводит. Сейчас еще многого не было, что появится позже, однако достопримечательностей все равно хватало.

На променад я отправился в компании Валерия Маслова и Льва Яшина, которому на этом выезде доверили место в рамке главной команды. Яшин взял своего рода надо мной шефство, что мне весьма импонировало. Не могли не посетить Старый Город, расположенный по обоим берегам Куры. Узкие улочки, здания с чертами средневековой застройки, развалины цитадели Нарикала, каменная церковь Анчисхати, церковь Метехи, кафедральный Собор Сиони и бани царя Ростома… Пожалел, что нет с собой фотоаппарата. Или хотя бы мобильника с встроенной фотокамеры, для селфи сгодилось бы.

Зашли на Центральный продуктовый рынок, который, как выяснилось, в народе назывался «Дезертиркой». Это название, как я узнал позже, закрепилось еще со времен гражданской войны, когда солдаты продавали здесь свое обмундирование, оружие, а то и краденные вещи… Рынок, казалось, не имел ни конца, ни края. Тут царило настоящее вещевое и продуктовое изобилие. А нас что-то потянуло во фруктовые ряды, тянувшиеся без конца и края. Вытянутые и овальные дыни, готовые треснуть от спелости арбузы, нежные персики и янтарные гроздья винограда… Не говоря уже о яблоках, груше и сливах. Ну и специи, зелень, которой было целое море – куда без этого?!

А цены… По сравнению с московскими просто символические.

Яшин в целях конспирации нацепил солнцезащитные очки, чтобы не узнали, но народ на базаре недолго оставался в дураках. Вскоре обступили, требуя автографы.

– Товарищи, да тут и других хороших футболистов хватает, – взмолился Лев Иванович минут через десять. – Вон Кесарев или Царев, например. А это Егор Мальцев – вообще наше молодое дарование, о нем скоро как о футболисте вся страна говорить будет…

– Лев Иваныч!.. – смущенно начал я.

– А как о композиторе уже вовсю говорят. Егор уже штук сто песен сочинил, берите у него автографы, потом не подступитесь.

Как ни крути, а главной звездой все-таки был Яшин. Нам приходилось буквально раздвигать толпу, чтобы пробраться вперед.

– Что, Лева, может, по дыньке возьмем? – поинтересовался Маслов.

– В гостинице слопаем? – спросил Яшин.

– Ну да, не в Москву же везти, после игры вечером и съедим. А Егорка к нам присоединится.

– Это я с радостью. Только почему бы по паре «торпед» не взять в Москву? Что ж родных-то не порадовать?

– Устами младенца, – рассмеялся Яшин. – Ладно, я, пожалуй, парочку возьму. Больше просто не донесу. Одну в номере съедим, вторую с собой заберу, в столицу.

– Ну тогда пойдем торговаться, – предложил Маслов.

Блин, хорошо все-таки быть известным футболистом. Это я не про себя, если что. Яшин с Масловым даже поторговаться не успели, им просто всучили по паре дынь в качестве презента. А мне не давали поначалу, мол, мы такого футболиста, Мальцева, не знаем. Тут уже мои партнеры по команде встали в позу: либо дарите ему тоже две дыни, либо мы отказываемся от подарков, и пойдем искать других продавцов. После этого и я стал счастливым обладателем пары «торпед».

Тут же на базаре обнаружил лавку торговца украшениями, выдержанными в национальном стиле. А не порадовать ли мне своих женщин такими изысканными побрякушками? Ну-ка, что у нас тут… Ага, вот эту брошь вполне можно подарить маме. Так, сеструхе вот это колечко, думаю, подойдет, надеюсь, угадал с размером. А Ленуське подарим вон тот браслет, выглядит солидно, а стоит… Ну, не то чтобы дешево, но в столице опять же обошелся раза в три дороже. Так что все же пришлось из своих сбережений потратить 65 рублей. Но подарки того стоили!

Свой матч мы у дублеров тбилисского «Динамо» выиграли – 2:0. Я забил гол и выдал голевой пас. Победу, как и планировали, отметили безалкогольными посиделками в номере, который занимали Яшин и Маслов. Были считай обе команды – дублеров и основная, которым завтра еще предстояло выйти на поле. Тренеры и медперсонал тоже присоединились к нам, правда, ненадолго, и попросили сильно не засиживаться, чтобы в 11 вечера все были в постелях.

Помимо дынь на нашем столе хватало и других восточных фруктов, не считая классических нарезок из сыра и колбасы, а также еще теплых лепешек. Когда начальство ушло, кто-то выставил на стол пару бутылок «Мукузани», которые тут же приговорили. А мне вручили бутылку охлажденного лимонада марки «Воды Лагидзе». При этом некоторые вовсю дымили, ни о каком соблюдении спортивного режима речи не шло.

А вскоре откуда-то принесли гитару, которую после недолгого колебания вручили мне и попросили спеть что-нибудь из новенького. Исполнил три вещи с акустического альбома, и как бы между делом его презентовал. Мол, там все песни – потенциальные шлягеры, вы такого не слышали, а когда услышите – офигеете. В общем, заинтриговал, подумав перед сном, что нужно срочно обзаводиться парой катушечников. Оригинал и две копии хранились у меня дома. Пора уже, пора запускать хиты в народ.

Под занавес посиделок Яшин принялся травить анекдоты. Оказалось, он был непревзойденным рассказчиком. Народ просто надрывал животы. Хотя, уверен, какие-то анекдоты ребята слышали не в первый раз. Я тоже не удержался, выдал анекдот про на грузинскую тематику:

«Юноша-грузин учится в институте и пишет письмо родителям:

– Здравствуйте, дорогие папа и мама! У меня все хорошо. Учеба идет хорошо. Ребята в группе попались хорошие. Только одно меня смущает. Все ездят в институт на автобусе, а я один – на машине.

Родители отвечают:

– Дорогой сынок! Рады, что у тебя все хорошо. По поводу машины – не расстраивайся. Высылаем денег – купи себе автобус, езди как все ребята».

Все, кто были, заржали так, что в комнате затряслись стекла, а по батарее со стороны какого-то из соседних номеров возмущенно застучали.

По возвращении домой меня ждал самый настоящий сюрприз. Не успев вручить родным подарки, был оглушен известием, что мама и Ильич решили связать себя узами брака. Заявление еще не подавали, зачем-то ждали, как я отреагирую на данный факт, словно от этого могло что-то зависеть. Тем более что могли бы и догадаться, что я скажу, раз уж изначально выступил в роли свахи.

– Если ты не против, то мы завтра же с Валерой подадим заявление, – сказала мама.

– Я-то не против, только рад за вас. А что же, у тебя теперь будет фамилия Байбакова?

– Ну, выходит, так, – грустно улыбнулась родительница. – И кстати, Валера предлагает жить у него.

– Ясно… Думаю, отсюда выписываться тебе не резон, давали-то на троих как-никак.

– Я тоже об этом думала. Пожалуй, не буду торопиться с пропиской у Валерия. Ой, как-то боязно вас с Катей одних оставлять…

– Ничего страшного, мы с ней уже взрослые, Катька, небось, уже замуж намыливается, угадал?

Увернувшись от подзатыльника со стороны сестры, я продолжил более серьезно:

– Конечно, подавайте заявление, если любите друг друга. Свадьбу будете играть?

– Да какая там свадьба, хотели просто посидеть по-семейному. Родню пригласим, и нормально.

На следующий день мама с Ильичом отправились подавать заявление, а я ближе к вечеру пошлепал в «Арагви», где меня ждала очередная порция дани от ресторанных музыкантов. Учитывая, что я давненько тут не появлялся, мне выдали сразу 250 целковых, а я подкинул ребятам партитуры еще пары песен. Одна была «Букет», авторство музыки я приписал себе, а стихов – Николаю Рубцову. Поэта, прожившего короткую и трагическую жизнь, я уважал, решил не лишать его такого стихотворения, пусть даже скорее всего и не написанного. Может быть, никто и не заметит, что песня на стихи Рубцова вышла на год-другой раньше, прежде чем он сочинил эти строки. Второй песней, на случай, если публика захочет поразмяться и станцевать что-то вроде твиста или шейка, стала «Последняя электричка» на стихи Ножкина и музыку Тухманова. Тут я нагло все записал на себя, не без зазрения совести подумав, что благородство должно быть дозированным.

Гонорар от рестораторов я решил потратить на свои дела. У того же звукорежиссера сделал 10 копий магнитоальбома на качественной немецкой пленке, а на 105 рублей приобрел самый дешевый катушечный магнитофон «Чайка». Все-таки хорошо, что попал я в 1961-й, когда много чего можно было купить без очереди, только денег у населения не хватало на бытовую и электронную технику, не говоря уже про машины и квартиры. А вот в годы застоя при Брежневе пришлось бы записываться в очередь, тогда на все, что считалось дефицитом, были очереди. А дефицитом считалось почти все, однако люди умудрялись все же как-то доставать нужные вещи, хотя частенько приходилось переплачивать. Как бы там ни было, принеся домой магнитофон, я в тот же вечер прокрутил домашним альбом «Лирика», после чего в глазах мамы и сестры вознесся еще уже куда-то в заоблачную высь. Ну да это, думаю, не предел, очень мне хотелось, чтобы «Лирика» вышла все же в виде грампластинки.

Глава 14

Директор Апрелевского завода грампластинок Лев Борисович Кугель с задумчивым видом вертел в руках бобину. Катушку с альбомом «Лирика» я привез ему на прошлой неделе, за это время и он должен был прослушать альбом, и его техники, чтобы определить, подходит ли качество звучания для записи на винил. Я и в будущем предпочитал виниловые диски лазерным и прочим USB-носителям за более живой и теплый звук. А сейчас и выбора особого не было, до изобретения CD еще лет с четверть века ждать. Или до внедрения, не суть важно.

Но прежде чем ехать в Апрелевку с одной из копий альбома, мне пришлось еще раз выставить Блантеру бутылку эксклюзивного коньяка. Именно Матвей Исаакович помог решить вопрос с приемкой музыкального материала и одобрением его на художественном совете. Были небольшие претензии к паре-тройке песен, но не особо критичные, а в целом альбом членам худсовета понравился, после чего его было рекомендовано напечатать на Арпрелевском заводе опытную партию диска-гиганта тиражом в 10 000 экземпляров. Дальнейший спрос, как мне объяснили, диктуют магазины. Именно оттуда поступают заказы, которые обрабатываются и по их результатам решается, какой дополнительно отпечатать тираж пластинки.

В Апрелевку я лично привез магнитную запись с резолюцией худсовета и соответствующей рекомендацией отдела министерства культуры РСФСР. Хотя по телефону, насколько я знал, его еще и заранее предупредили. И вот теперь директор завода должен был вынести вердикт, подходит ли запись по своему качеству для выпуска на грампластинке. За качество я изначально не сильно волновался, все же она была сделана на профессиональной студии. Я уже слышал, как она звучит на магнитофоне, но все же немного мандражировал – очень уж задумчивым выглядел Лев Борисович.

– По качеству у наших специалистов претензий нет, – наконец изрек Кугель. – Меня только смущает, что тираж всего 10 000. Мне кажется, пластинка будет иметь успех. Лично мне музыкальный материал понравился, а некоторые вещи, уверен, уйдут в народ. Ну ладно, раз спустили такой план – будем выполнять. А мне, признаюсь, весьма импонирует личное знакомство с вами, молодой человек. Был наслышан о вас, честно говоря, не верил, что в столь юном возрасте можно сочинять такие качественные вещи. А вот сейчас держу в руках альбом на магнитной ленте – и понимаю, что не обеднела еще талантами земля русская. Таки да…

– Спасибо, Лев Борисович, стараемся. Ну так что, когда пластинки уже появятся в продаже?

– Через месячишко, думаю, уже сможете лицезреть грампластинку на полках специализированных магазинов. Практика авторских в нашей индустрии не предусмотрена, но для вас могу отложить пяток дисков… Кстати, художник наш интересовался, что планируется на обложку? У вас есть варианты или мы, как обычно, сделаем свой?

Я молча сунул ему цветную фотографию, на которой в художественной позе, сидящими на резных деревянных стульях были изображены я, Иванов-Крамской и Каширский. Все с инструментами в руках – две гитары и флейта, причем я посередине, а мои аккомпаниаторы по бокам и чуть сзади. В лучшее фотоателье Москвы я затащил музыкантов не без труда, когда Блантер мне напомнил, что помимо диска будет еще и конверт, и каким я его себе представляю. Тогда-то и загорелся я идеей сделать совместное фото с Ивановым-Крамским и Каширским, которое могло бы в перспективе украсить лицевую сторону конверта пластинки. Тогда же мы и договорились, что в случае чего наше трио называется «НасТроение», хотя и не собирались в ближайшее время где-то с ним высовываться. У музыкантов была своя работа, на меня всерьез свалился футбол, какие уж тут концерты. Если только совсем изредка и по большой просьбе.

Фотографию размером 20 на 30 Кугель у меня изъял, записал в ежедневнике название трио, после чего мы с ним распрощались. Я пешком отправился на станцию, откуда до Москвы ходил пригородный поезд, и пока ждал прибытия поезда, мое внимание привлекла сцена, участниками которой были старушка, продававшая пирожки из плетеной корзинки, и милиционер в звании старшины.

– Петровна, я тебе сколько раз говорил, что ты занимаешься незаконной деятельностью? У тебя торговая точка не оформлена, налоги с прибыли ты не платишь…

– Мишка, да что ты ко мне пристаешь-то каждый раз?! Ну много ты налогов с моих пирожков собрал бы? Пятнадцать копеек? А у меня товару тут на десять рублей от силы, тем более не спекулянтка я какая-нибудь, а сама их пеку, всю ночь у плиты стою, чтобы к мизерной пенсии немножко заработать. Навару-то с этих пирожков с гулькин нос, было бы из-за чего шум поднимать. Ведь сам же еще десять лет назад пацаненком у меня пирожки покупал, расхваливал, это же не какие-нить черствые чебуреки из вокзальной закусочной. А теперь стал властью, давай права качать, так?!.

– Ты, Петровна, не кипятись, я выполняю положенные предписания, чтобы соблюсти закон. А ты закон нарушаешь, и потому я обязан составить протокол и оштрафовать тебя.

– Да что ж это делается, Господи! Нет креста на тебе, Мишка, видно, мало отец тебя порол, царствие ему небесное. Что ж я, думаешь, не знаю, что Васька, который вон с ведром яблок стоит, тебе шурином приходится, с него-то ни копейки не берешь…

– Ты чего несешь, Петровна?! Да я тебя за такие слова на 15 суток упеку, как за оскорбление власти!

– Ой, гляди-ка, оскорбился! Посадит он меня… Да сажай, сажай, коль совести совсем нет. А пирожки можешь коф… кониф… конфисковать, всем отделением слопаете, только смотрите, не подавитесь.

Да-а, эту шуструю бабку этот покрасневший от злости старшина сейчас точно упечет на 15 суток. Вмешаться что ли…

– Бабуль, а с чем у тебя пирожки-то?

– Ой, сынок, – вмиг заулыбалась старушка, – а ты какие любишь? С ливером два осталось по 4 копейки, и три штуки с капустой и яйцом по 5 копеек, все остальное распродала уже. Может, купишь остатки, да и пойду я? А то этот лишенец, того и гляди, в каталажку меня запрячет.

– Ну давай все, что есть, мать, – махнул я, – в поезде как раз перекушу. Надеюсь, пирожки свежие?

– Сынок, с утра свежие были, и горячие, а сейчас еще теплые малость, я их вон в фольгу завернула, чтобы медленнее остывали… На-ка, держи, я их тебе в кулек положу. А ты чего зенки вылупил? Нету у меня больше товара, все, не за что меня арестовывать.

Бесстрашная бабуленция, подоткнул подол юбки, шустро засеменила прочь с платформы, оставив нас со старшиной наедине. Тот зыркнул в мою сторону, но ничего не сказал, поправил портупею, фуражку и двинул в другую сторону. А я, коль до прибытия поезда оставалось минут тридцать, решил продегустировать по пирожку с разной начинкой. Надеюсь, ливер не их бродячих кошек, как нас пугали в детстве.

Честно говоря, в кульке из промасленной бумаги они уже перемешались, поэтому я сначала надломил пирожок, чтобы увидеть его внутренности, а затем только приступил к дегустации. А нечего так, и с ливером тошнотик приличный на вкус, и с капустой/ яйцом. Так понравились, что тут же уничтожил оставшиеся пирожки, после этого почувствовав себя наконец-то сытым. Еще бы попить чего… Зашел в ту самую закусочную, о которой так нелицеприятно отзывалась бабка, купил охлажденную бутылку «Дюшеса» и с наслаждением выдул ее в один присест. Довольно рыгнул, предварительно оглядевшись по сторонам, чтобы никого н смущать такими звуками, и глянул на круглый циферблат станционных часов.

Время 16.12, еще три минуты. Пригородный прибыл точно по расписанию. Пассажиров в Москву было мало, под вечер все больше из столицы ехали домой, с заработков. Занял в полупустом вагоне место у окна, поезд тронулся, а я погрузился в чтение свежего номера газеты «Советский спорт», купленного в местном киоске «Союзпечать».

Футболу была посвящена почти половина номера. О, и о чемпионате дублеров упомянули в несколько абзацев плюс турнирная таблица, в которой «Динамо» шло на втором месте после «Спартака», который за несколько туров до финиша обеспечил себе неплохой отрыв. Эх, если бы меня пораньше привлекли, глядишь, и за победу поборолись бы, а сейчас спартаковцев уже не догнать. Похоже, «Спартак» одержит победу в номинации «Двумя составами».

Опа, и моя фамилия мелькнула:

«Стоит обратить особое внимание на талантливого крайнего полузащитника дубля московского „Динамо“ Егора Мальцева. В команду 16-летний самородок влился не так давно, но благодаря в том числе и его усилиям „Динамо“ совершило мощный рывок с 4-го на 2-е место в турнирной таблице. Проведя в составе дублеров бело-голубых семь матчей, Егор сумел забить в них шесть мячей, а еще чаще ассистировал своим партнерам, когда те забивали голы. Юного полузащитника отличают высокие стартовая и дистанционная скорость, неплохой дриблинг и выносливость. За шесть матчей, начатых в стартовом составе, Мальцев всего один раз был заменен, и то на последней минуте встречи, когда ему сильно досталось от соперника…»

Ну да, досталось, рука непроизвольно потянулась к лодыжке правой ноги, на которую после той игры в Кишиневе с «Молдовой» два дня опираться не мог. Даже следующий тур пришлось пропустить. Хм, автор заметки жжет, предлагает Пономареву присмотреться к моей персоне. Не знает, видно, что именно Пономарев меня и привел в «Динамо». Ну да ладно, позже опишу свой приход в стан бело-голубых в мемуарах. Если, конечно, доживу до того дня.

А между тем на фоне таки случившегося Карибского кризиса близился ноябрь со своими праздниками. Про 7 ноября можно и не говорить, про него и так все знали, а вот День работников органов внутренних дел в нашей стране готовились отметить впервые. Праздничное мероприятие с участием первых лиц страны, которое обещали транслировать по телевидению, собирались проводить в Государственном Кремлевском дворце. Поговаривали, что будут приглашены даже игроки футбольной и двух хоккейных команд «Динамо» – с шайбой и с мячом. Но только тренеры и основные составы, а я только-только был переведен в основу, так что мне посидеть в зале не светило.

Но я все же подсуетился заранее, решив, что на праздничном концерте Муслим Магомаев просто обязан спеть «Наша служба…», и параллельно репетировал с Магомаевым и пробивался к министру внутренних дел РСФСР с просьбой пробить выступление моего подопечного на этом мероприятии. Наверняка списки артистов еще не утверждены, так почему бы не рискнуть?

Оказалось, что Тикунов еще не очень был в курсе, кто такой Магомаев. Да, что-то слышал краем уха, не больше того. Пришлось ручаться за артиста, только после этого министр позвонил куда надо, а через пару дней мне доложили, чтобы я быстрее натаскивал Магомаева, поскольку 25 октября в 11.00 Муслим должен уже быть на репетиции.

– Егор, а почему все же ты именно этого азербайджанца хочешь выдвинуть на исполнение песни о советской милиции? – перед тем, как попрощаться, спросил Тикунов. – Наверняка есть немало русских артистов.

Блин, и в отсутствии толерантности не упрекнешь, не поймет ведь. Мне-то по большому счету по барабану – азербайджанец будет петь или армянин, а может и Кола Бельды. Ну вот сложилось так, что именно я стал тем человеком, который вытащил Магомаева на большую сцену, дал ему, как говорится, путевку в жизнь. Наверное, рано или поздно он бы все равно пробился, как в той реальности, просто в этой я чуть ускорил события. Да, с этого лично, можно сказать, ничего не поимел. Ну и что? Зато советский народ слышит по радио мои песни в его исполнении, сделал подарок всем людям.

Мое объяснение, правда, поданное чуть в другом ключе, в целом Тикунова устроило, хотя чувствовалось по сопению на том конце провода, что он бы все же поискал другого исполнителя.

На День милиции, как его для краткости тут же обозвали в народе, я не попал, да особо и не рвался. Посмотрел дома в одиночестве по телевизору. Мама уже жила у Ильича, там имелся свой, пусть и не такой приличный телик, а Катька умотала со своим хахалем то ли в кино, то ли на танцы, я так и не понял.

Кстати, после отселения матери сестре пришлось взвалить на себя основную часть забот по дому. Я помогал по мере сил, но, учитывая, что постоянно пропадал то на сборах, то на играх, включая выездные, дома появлялся, можно сказать, эпизодически. Все-таки правильно я сделал, что перевелся в училище на заочное, а то бы просто физически не мог посещать все занятия. В этот раз по причине домашней игры с «Шахтером» нам разрешили разбежаться по домам. Дублеры играли сегодня, а я по случаю перевода меня в основную команду готовился к завтрашнему матчу. Завтра утром у нас была намечена легкая тренировка, а сегодня вечером в записи показывали праздничный концерт с впервые отмечавшегося Дня милиции, и естественно, за неимением других развлечений, я прилип к экрану.

Выступление Магомаева было встречно в высшей степени положительно. А проще говоря, овации не смолкали минут пять, засмущавшийся Муслим, похоже, уже устал кланяться, прижимая ладонь к сердцу. Ничего, пусть привыкает к славе, то ли еще будет. Меня как автора слов и музыки объявили перед выходом Магомаева на сцену, так что я тоже чувствовал себя в какой-то степени именинником.

Наутро на разминке футболисты основного состава меня похлопывали по плечу, мол, герой, смотрели вчера концерт, хорошую песню написал. Яшин тоже принял участие в тренировке, сегодня ему доверили защищать ворота главной команды. А вечером мы вышли на заснеженное поле Центрального стадиона «Динамо» против донецкого «Шахтера». Я впервые примерил игровую футболку под номером 15. Пономарев настраивал нас на месть после проигранного кубкового матча тем же дончанам. Попросил меня играть так же по-спортивному нагло, как за дублеров. Я принял к сведению, хотя и без того собирался проявить себя в первой официальной игре за «Динамо». А кроме того, очки были нужны как воздух. После предыдущего поражения в Киеве бело-голубые шли вровень с московским «Спартаком». Я-то помнил, что в этом сезон «Динамо» финиширует следом за красно-белыми, выдавшими ударную концовку, но если мы не сольем две оставшихся игры, то как минимум поделим со «Спартаком» первое место.

Потому и принялся с первых минут вспахивать заснеженную бровку, заставив горняков раз за разом лупить меня по ногам, чтобы хоть как-то остановить. К перерыву я уже слегка прихрамывал, зато двое оппонентов висели на устных предупреждениях. В это время, к моему легкому первоначальному изумлению, ни желтые, ни красные карточки еще не внедрили. Так что словом могли на первый раз пригрозить, а на второй отправить за пределы поля.

Счет же пока был ничейным – 0:0. Победу мы все-таки вырвали за три минуты до истечения времени второго тайма. Со свободного, назначенного за грубую игру против меня у чужой штрафной, Стадник навесил мяч, а подтянувшийся во вратарскую Кесарев пробил головой точно в «девятку».

По случаю выигрыша туземных плясок и кучи малы мы не устраивали, восприняли успех как должное. Уже не помню, как там было в той реальности, я не был таким фанатом копания в архивах, как тот же Константин Есенин, но вполне вероятно, что с моей помощью «Динамо» за тур до финиша чемпионата сумело не выпасть из чемпионской гонки.

После матча Пономарев похвалил меня за проделанный объем работы, и тут же отправил к врачу команды. Иваныч велел приложить к местам ушибов пакеты со льдом, так что я еще с час сидел в раздевалке, пока наконец боль в ногах немного не стихла. Все же, видно, так и придется играть с щитками, которые в это время были еще достаточно неудобными, что сказывалось на игре. Пользуясь тем, что их ношение под гетрами не являлось обязательным, многие – в первую очередь скоростные и техничные игроки – предпочитали обходиться без щитков. Я тоже относился к их числу, но сколько еще таких матчей и ударов выдержат мои ноги? Эдак через год-другой можно и инвалидом стать. Зато – мелькнула предательская мысль – в таком случае есть шанс полностью посвятить себя музыке, потому что на тренерскую работу было рано по возрасту, да и не тянуло особо.

Последнюю игру сезона мы проводили в Ростове-на-Дону. Место в воротах на этот раз занял Беляев, а Яшин по каким-то тренерским соображениям остался в запасе. Игру мы взяли – 2:1, мне удался голевой прострел с моего правого фланга. Ростовские защитники, наверное, еще не были наслышаны о Мальцеве, иначе, как донецкие, начали бы меня охаживать по ногам с первых минут. Принялись наверстывать после перерыва, когда мы уже вели в один мяч. Пономарев, когда я пролетал мимо него, то и дело спрашивал:

– Егор, замена нужна?

– Пока нет, Александр Семенович, – каждый раз отвечал я.

– Ну смотри, если что – не стесняйся, игра вроде наша.

Ага, наша… Ростовчане сравняли счет на 73-й минуте, переполненный стадион чуть с ума не сошел. Как же, самим динамовцам забили! Пономарев на бровке тоже чуть не двинулся, ведь от исхода матча зависело, займем мы первое место или поделим его со «Спартаком», чтобы потом выявить сильнейшего в переигровке. Вот и пришлось включать дополнительные резервы, потому что к 85-й минуте, когда я начал свой голевой прорыв, в атаке у моей команды особо не клеилось, а осмелевшие хозяева, напротив, то и дело тревожили Беляева ударами из-за штрафной. Пролетел с мячом по правому флангу метров сорок, затем на входе в штрафную обыграл кого-то из защитников и выдал пас на совершенно свободного Вшивцева. Юрка не подкачал, грамотно подставил ногу, и мяч спокойно закатился в пустой угол.

А затем нам оставалось ждать результата игры в Киеве. Там «Спартак» все же сумел одолеть наших одноклубников, таким образом, по итогам сезона мы и красно-белые набрали одинаковое количество очков. Так что 23 ноября в Ташкенте пришлось проводить дополнительный матч за 1-е место.

– Надеюсь, обойдется одной игрой, – переживал на командном собрании Пономарев, – а то ведь на начало декабря у нас запланирован вылет в Японию на товарищеские матчи со сборными этой страны. Кстати, Егор, ты тоже полетишь. Паспорта всей команде сразу через МИД служебные оформят, от каждого понадобятся только фото и анкета.

В Ташкент мы добрались без приключений, причем летели одним самолетом со спартаковцами. Правда, сидели по разные стороны от прохода, если это имело какое-то значение, потому что наши игроки вовсю общались с соперниками и наоборот. Не обходилось и без подначек относительно будущего исхода игры.

Я, как самый молодой, все больше помалкивал, но в итоге моей персоной все же заинтересовались.

– А это у вас, я так понимаю, молодое дарование Егор Мальцев? – кивнул в мою сторону Крутиков.

– Он самый, – подтвердил Маслов.

– Привет, Егор! Говорят, ты на правом фланге «Динамо» настоящие представления устраиваешь?

– Ну раз говорят, значит, доля правды в этом есть, – усмехнулся я.

– Получается, мне придется тебя встречать… Что ж, попробую остановить, только не обижайся, если по ногам прилетит.

– Тогда уж лучше в штрафной, чтобы сразу пенальти.

Все, кто слышал наш разговор, рассмеялись, включая Пономарева. Но на самом деле воздух был пропитан напряжением. Еще бы, на кону стояло звание чемпиона СССР. Может быть, для нынешнего поколения «Динамо» больше-меньше победой в чемпионате особой роли не играло, но для тех, кто жил в 21 веке, последнее «золото» весны 76-го стало лебединой песней прославленного клуба. Я все еще прекрасно помнил, как весной 2016-го на какой-то тусовке надо мной подкалывал Градский. Мол, что же твое «Динамо» сорок лет без побед? Хотя и его «Спартак» на тот момент уже полтора десятилетия как завязал с победами в чемпионате. Но все равно каждый раз такое слышать обидно.

В день игры на стадионе «Пахтакор» собралось около 40 тысяч болельщиков, хотя вмещал он куда больше. Видно, погода оказалась для местных холодноватой, в районе плюс 10 градусов. Многие кутались в полосатые халаты, у большинства мужчин на головах красовались тюбетейки.

Перед матчем в раздевалке Пономарев без лишнего пафоса настраивал нас на матч.

– Ребята, не буду лишний раз говорить, что динамовское руководство ждет от нас только победы. Сами понимаете, игра решающая, последняя в этом сезоне, и обидно будет, если все усилия пойдут коту под хвост. Так что давайте соберемся с духом…

– Да ясно все, Сан Семеныч, – на правах капитана сказал Царев. – Что мы, дети малые, не понимаем? Все будут сегодня пахать, это я обещаю.

Похоже, аналогичный разговор состоялся и в спартаковской раздевалке. Первые минут пятнадцать игра носила обоюдоострый характер. Никто не хотел уступать инициативу, наставник красно-белых Никита Симонян скакал вдоль противоположной бровки, не уставая что-то кричать и жестикулировать. Невольно подумалось, что и через пятьдесят лет останется таким же неугомонным и, несмотря на весьма преклонный возраст, вовсю будет трудиться в структуре РФС.

– Малец, не спи!

Блин, чуть не проморгал пас от Маслова. В последний момент зацепил круглого у боковой ленточки. Затем «финтом Зидана» оставил в дураках Логофета и, набирая скорость, помчался к чужой штрафной. Эх, хорошо как бежать, когда впереди нет соперников и небо чистое, без облачка, и ветер в лицо, и 40 тысяч болельщиков ревут… Еще бы мяч был приличный, с латексной камерой и карбоновыми крыльями, но ничего, в этом времени пообвыкся и с такой несуразностью.

Да уж, вот и он, Крутиков, грозно несется наперерез от своей штрафной. Видно, и впрямь ломать собрался, вид у него, во всяком случае, был весьма грозный. Ну нет уж, дудки! Я-то могу бежать еще быстрее, даже и с мячом, а ты, товарищ, без мяча уже пыхтишь. Все-таки скорости в эти время были на порядок ниже, а с чем это было связано – непонятно. Может быть, с недостаточно продвинутой экипировкой или газонами. Нередко напоминающими болота? Но мне-то эти обстоятельства не мешали демонстрировать такую скорость, что на фоне коллег по амплуа я казался настоящей ракетой.

Между тем я на полном ходу ворвался в штрафную. Все, Толя, теперь если и собьешь, то, как я тебе и обещал – рассчитывай на пенальти. А впереди только Маслаченко, на полусогнутых двигает на меня, пытается сократить угол обстрела. Все правильно, все по науке, недаром был вратарем сборной, главным конкурентом Яшина. Только и мы в этом юном теле раскрыли в себе непревзойденный футбольный талант. Так что легкая подсечка, мяч по дуге перелетает голкипера и опускается в сетку ворот. Есть, счет открыт!

Выбравшись из объятий партнеров, не без труда привел себя в чувство. С лица упорно не желала сползать счастливая улыбка. Рано, Егор, рано радуемся, еще играть и играть.

До перерыва счет не изменился. На второй тайм выходили предельно собранными, поминая, что еще ничего не решено, и что соперник, получивший в раздевалке накачку от Симоняна, сейчас начнет поддавливать. Так и получилось, «Спартак» приступил к настоящей осаде наших ворот. Яшин метался в рамке словно загнанный зверь, но пока справлялся. Однако чувствовалось, что рано или поздно мяч влетит в наши ворота. Так и случилось, на 73-й минуте Севидов оказался самым расторопным в толкучке у наших ворот.

– Давим, не отпускаем их! – вопил Симонян теперь уже на моей бровке.

И «Спартак» продолжал давить, надеясь выявить победителя уже сегодня, не дожидаясь, согласно регламенту, второй переигровки. Вот только и мы, получив такую оплеуху, стали огрызаться контратаками. И в одной из них мне снова удалось вырваться вперед, выдать точный навес на Численко, который головой красиво перебросил мяч через спартаковского кипера.

После этого, выполняя установку тренера, старались встречать соперников в районе центрального круга. Я тоже пахал в обороне как проклятый, помогая крайнему защитнику. Но на 89-й минуте не удержали все-таки Хусаинова. Пенальти, который взялся исполнять Крутиков. Короткий разбег, удар… И Яшин в великолепном прыжке парирует мяч на угловой!

Некогда радоваться, расстроенный соперник обрушил на наши ворота еще пару-тройку атак, но мы все-таки отбились. Финальный свисток, и команда устраивает кучу малу, а затем качает Пономарева, и я принимаю во всем этом самое активное участие. Нет, а что, как-никак оба мяча спартаковцам были забиты с моим непосредственным участием! Имею право!

В столичном аэропорту нас встречало руководство Московского городского совета «Динамо» и сам глава республиканского МВД Тикунов. Оказывается, Вадим Степанович накануне слушал радиотрансляцию с валерьянкой под рукой. Каждого обнял, сердечно поблагодарил, а мне негромко сказал на ухо: «Герой!», после чего команда в полном составе, прямо с багажом отправилась на банкет.

Возражения не принимались. Я заявил, что в таком случае хотя бы шампанского, но должен выпить. Учли, налили, опрокинули за победу… Интересно, когда там официальное вручение наград? Дождемся или улетим в Японию? Оказалось, церемония состоится в ближайшую субботу, и нужно будет явиться в парадном костюме. Из своего единственного я уже несколько вырос, но ничего, на разочек еще сойдет. Тут же услышал как бы между прочим, что руководители клуба планируют осчастливить новоиспеченных чемпионов новенькими «Волгами», причем у кого-то это будет не первая машина в личном гараже. Неужто и мне перепадет, сыгравшему за основу всего ничего? Хотя… Кто вытащил концовку сезона? Может и правда дадут, в крайнем случае на мать оформим, пусть пока с Ильичом катаются, а через пару лет я у них тачку конфискую. Или еще одну дадут, чего доброго, если и в следующем сезоне опять победим. Эх, как же все-таки приятно чувствовать себя чемпионом страны по футболу!

А в субботу состоялось подведение итогов сезона. Помимо присвоения звания «Мастер спорта СССР» мне повезло занять третье место среди игроков своей позиции в номинации «33 лучших». А если бы я сыграл хотя бы половину всех матчей? Ничего, дай Бог, не последний сезон играю. Похоже, врачи из будущего всерьез погрузили меня в кому. Интересно, какой рекорд пребывания в таком состоянии? Знал бы, что так случится – изучил бы вопрос заранее. А в это время без интернета если только искать специальный медицинский справочник… Ну на фиг, неохота. Есть и другие более важные дела.

Воспользовавшись присутствием на мероприятии не только Тикунова, но и председателя московского городского совета «Динамо», улучив минуту, вывалил на них давно уже зревшее внутри меня предложение по поводу внедрения в болельщицкие массы так называемых ультрас. Впрочем, я обозвал их просто – группы болельщиков, чтобы не смущать начальственное ухо.

– Такие группы, – говорил я, – это, как правило, официально незарегистрированная структура, которая может объединять от десяти до нескольких тысяч наиболее активных поклонников футбола, занимающихся всевозможным информационным продвижением и поддержкой своей команды.

– Что вменяется в их обязанности? – поинтересовался председатель МГС «Динамо» Лопухов.

– Ну, например, распространение динамовской атрибутики, билетов, организация специальных, скажем так, шоу на трибунах, выездов на гостевые матчи любимой команды…

– А что, любопытная идея, – покосился Тикунов на Лопухова. – Вы как, Емельян Петрович, на это смотрите?

– Нормально смотрю, думаю, в этом что-то есть. Только нужно будет кое-какие моменты проработать.

– Так я еще не дорассказал!

– Ну давай, Егор, продолжай, мы тебя внимательно слушаем…

Глава 15

«Под крылом самолета о чем-то поет зеленое море тайги…» – навязчиво билась в мозгу одна и та же строчка из недавно написанной песни, исполненной Эдуардом Хилем. Немного жаль, что не додумался опередить Пахмутову с Добронравовым, ну да я и так неплохо с них поимел.

Сейчас я сидел возле иллюминатора, разглядывая проплывающий внизу пейзаж. Там реально раскинулась тайга, только ввиду первых чисел декабря зелени было не очень много, все же тайга состоит не только из вечнозеленых, хвойных деревьев. Летели бы пониже – наверное, разглядел бы людей в маленьких и больших селениях, или стаи голодных волков, наверняка пересекавших заснеженные просторы в поисках добычи. Но с высоты в 8 тысяч метров что-то детально увидеть было довольно проблематично. А до Хабаровска лететь еще около часа. Там нас ждет дозаправка и еще пару часов лета до Токио.

Жаль все-таки, что советские клубы игнорировали Кубок чемпионов УЕФА до середины, кажется, 60-х годов. А то бы сейчас, глядишь, не в Японию летели, а готовились к играм ¼ финала. Если бы, конечно, добрались до этой стадии. Ну а там и до финала рукой подать. Понятно, что я гляжу на вещи слишком оптимистично. Бело-голубые в финале европейского кубка играли лишь один раз, и то во второстепенном – сошлись с «Глазго Рейнджерс» в решающем матче за Кубок обладателей Кубков. Да и там уступили, правда, матч, насколько я помнил, получился скандальным из-за поведения шотландских болельщиков. Те огромной толпой несколько раз выбегали на поле, в том числе, когда до конца игры оставалось четыре минуты, а «Динамо» перед этим отквитало два мяча и готовилось к решающему штурму. Но матч толком доиграть так и не удалось. Поле было засыпано мириадами осколков от стеклянных бутылок, а одной из бутылок пьяный болельщик заехал Сабо по голове. Протест динамовцы подали, но переигровку руководство УЕФА устраивать не стало, ограничившись двухлетней дисквалификацией «Глазго» в международных матчах. Все эти воспоминания роились в моей голове, пока мы пролетали над нашими дальневосточными территориями и японскими островами.

Столица Японии встретила нас проливным дождем. Зима тут обычно была бесснежная, но сырая. Динамовцы старались держать себя в руках, делая вид, что их ничем не удивишь. Но все они в Японии оказались впервые, и по блеску в глазах было видно, что все им жутко интересно.

В той жизни бывать в одном из самых густонаселенных городов мира мне не привелось, зато в 1998-м занесло в Нагано, где в рамках культурной программы поддерживал российскую сборную на Зимних Олимпийских Играх. До сих пор не могу забыть хоккейный финал, где мы с минимальным счетом уступили чехам во главе с Ягром.

Впрочем, первый матч против молодежной сборной Японии должен был состояться не в Токио, а в Нагое, куда нас из столицы доставили поездом. На вокзале сразу бросилась в глаза эмблема города. Как объяснил приданный нам гид-переводчик – это иероглиф, обозначающий цифру «8», заключенную в круг. В японской мифологии число «8» якобы олицетворяет бесконечность, поэтому эмблема символизирует бесконечное развитие и процветание Нагои. А еще символом Нагои была лилия, выбранная на эту должность не так давно, в 1950 году.

– Нагоя – один из крупнейших городов Японии, – верещал в автобусе с серьезным видом очкастый гид. – Из-за своего промежуточного положения между древней японской столицей Киото на западе и современной столицей Токио на востоке, Нагою иногда называют срединной столицей. Также город находится на пути тайфунов, а самый разрушительный случился всего три года назад, в сентябре 1959 года, в результате чего погибло почти две тысячи человек.

– Ого, а в ближайшее время тайфунов не ожидается? – с нервным смешком поинтересовался молодой футболист Витя Аничкин.

– Нет, прогнозы благоприятные, – утешил очкарик.

С молодежной сборной Японии мы разобрались без проблем, накидав им четыре безответных мяча. После чего перебрались в ту самую древнюю столицу страны Киото, где сыграли с олимпийской сборной Японии. Результат снова для хозяев был удручающим. Ну так они и не расстраивались особо, учились, глядя на нас. А ведь в то время сборная СССР считалась одной из сильнейших команд если не мира, то Европы уж точно. А затем переезд в Токио, и встреча с главной командой страны. Тут пришлось повозиться, но победа вновь была за нами, а я отличился дублем. Это не считая трех мячей, забитых в предыдущих матчах.

На следующий день нам вновь противостояла олимпийская дружина страны Восходящего солнца. Тренер зачем-то дал мне отдохнуть, хотя я готов был выйти на поле, и в итоге мы сыграли вничью – 2:2.

Заключительный матч турне доложен был пройти тут же, на токийском велотреке «Каракуен». Да-да, стадион опоясывала лента велодорожки, официально он и считался велотреком, но все же его можно было назвать спорткомплексом. Нашим последним соперником в ходе поездки предстояло стать олимпийской сборной Швеции, также совершавшей турне по Японии. О матче договорились уже по ходу дела, сместив дату отлета на несколько дней.

До игры оставалось четыре дня, и я думал, как бы свинтить от нашего соглядатая, чтобы прогуляться по улочкам Токио не строем, а в одиночестве. При себе у меня было несколько тысяч иен, в это время они тут котировались по курсу 360 иен = 1 доллар США. То есть если пересчитывать в американской валюте, то я имел при себе порядка 50 долларов.

Негусто, ничего особо на такие деньги не купишь. Хотя вон во время организованных походов по магазинам и лавочкам под присмотром приданного нам куратора ребята понакупали каких-то сувениров. Ну и я решил не отставать, тоже набрал всякой ерунды. Цветастые кимоно для мамы и сестры обошлись по 12 баксов каждое, гравюра с изображением Фудзиямы – еще в 10. Подумав, прикупил Лисенку флакон духов «Hanatsubaki» ('Камелия') от фирмы Shiseido. Насколько я помнил, компания была с историей, что подтвердил и ходивший с нами толмач, одобривший мой выбор.

А дальше персоной Яшина заинтересовались японские бизнесмены. В частности, представители известной уже в те годы компании «Seiko». Японцы решили сделать его лицом своей компании в Советском Союзе. Вот так взяли и подкатили ко Льву Иванычу на ресепшн в гостинице, причем со своими переводчиком и нотариусом. Будучи отнюдь не дураком, готовым погнаться за якобы легкими деньгами, которых он бы в любом случае не увидел, Яшин заявил бизнесменам, что все переговоры должны происходить в присутствии официального руководителя нашей делегации. А им оказался консул СССР в Японии Дмитрий Васильевич Петрушин. Узнав, что сумма в контракте состоит из пяти цифр – это в долларах, а в иенах получилось бы на порядок больше – консул тут же кинулся кому-то звонить, попросив товарищей не расходиться. Те, пожав плечами, согласились посидеть вместе с прославленным вратарем в холле. Я расположился неподалеку, мне было интересно, чем закончится вся эта история.

А вот и он, наш консул, легок на помине! Проигнорировав лифт, бегом спустился по лестнице, с трудом сдерживая довольную ухмылку. Видно, получил от начальства «добро». И точно, кивает на документ:

– Подписывай!

Яшин подписал несколько экземпляров документа, после чего японские бизнесмены по очереди пожали ему руку, а юрист также поставил свой автограф и шлепнул на каждом экземпляре печать. А затем визитеры заявили, что хотели бы вручить последнюю модель наручных часов «Seiko» всем советским футболистам и тренерам. И один из них при этом открывает прообраз появившегося позднее «дипломата», в котором одна к одной лежат выполненные из лакированного дерева коробочки с золотым иероглифом на крышке. Блин, тут каждый футляр – настоящее произведение искусства! Японец взял в руки одну из коробочек, открыл и, судя по хищно заблестевшим глазам консула, там действительно находилось нечто достойное внимания.

– Здесь 25 штук часов, – сказал переводчик компании. – Мы заранее выяснили, сколько у вас человек прилетело в Японию, и хотели бы вручить им подарки прямо сейчас. Вы можете пригласить сюда всю команду?

Петрушин, услышав озвученное число, как-то разом сник и погрустнел. Все ясно, его-то не посчитали, не без доли злорадства подумал я.

– Я не знаю, мне нужно посоветоваться с моим руководством, – сухо заявил консул.

Вот гондон! Прошу прощения, но именно это слово пришло мне в голову. Сейчас по телефону начнет рассказывать послу или кому там, что японцы устраивают идеологическую диверсию, пытаясь купить советских футболистов за какие-то несчастные часы. Ладно, пусть идет, кляузничает, мы уж как-нибудь это переживем.

Но похоже, что в посольстве сидели более адекватные люди. Во всяком случае, минут через десять консул вернулся немного пунцовый, и попросил меня, как самого молодого, собрать команду в холле гостиницы. Я же с гордым видом прошествовал на ресепшн и предложил портье обзвонить все номера с советскими футболистами, пригласив их спуститься вниз. Тут уж Петрушин пошел пятнами, но устраивать скандал в присутствии иностранных граждан поостерегся, тогда как Яшин откровенно улыбался моей выходке.

Спустя четверть часа все динамовцы, включая тренера и его помощника, собрались в холле. У одного из японцев тут же в руках появился фотоаппарат «Nikon F» – мечта любого нынешнего фотоколлекционера. Это был первый однообъективный зеркальный фотоаппарат в истории, целых два десятилетия практически не имевший себе равных в данном классе. Неубиваемая камера, что доказала война во Вьетнаме, где американские репортеры использовали только этот фотоаппарат. Разве что «Leica M3» могла соперничать с японским аппаратом. В свое время мне довелось плотно поработать на этой теме, я всерьез увлекался фотоделом еще в доцифровую эпоху, и именно эта модель вызывала у многих повышенное слюноотделение. И теперь, увидев камеру, я тоже сглотнул ком зависти, который упорно не желал протискиваться через пищевод.

– А это зачем? – спросил все еще раздосадованный консул, кивая на фотографа.

– Это корреспондент ежедневной газеты «Майнити симбун». И кстати, он хотел взять еще интервью у вашего полузащитника Егора Мальцева. Если вы, конечно, не против.

Ого, у меня хотят взять интервью! Чем же я удостоился такой чести? Не иначе своей блестящей игрой, вряд ли японский журналюга в курсе моих музыкальных достижений.

Еще одного удара под дых консул, казалось, не выдержит. Я словно бы услышал скрежет его зубов, но все-таки выдержка, свойственная советским дипломатам, взяла верх.

– Конечно, мы только рады, что интервью с нашим футболистом появится на страницах столь уважаемого издания, – растянул губы в улыбке Дмитрий Васильевич и даже вроде бы обозначил поклон.

Между тем динамовцы один за другим становились обладателями эксклюзивных хронометров. Дошла очередь и до меня. Вручая мне коробочку, представитель компании через переводчика сказал, что он присутствовал на нашей последней игре, и восхищен моими действиями. Если дословно, то он сравнил мои движения на поле с ураганом, срывающим белые одежды с распустившейся сакуры. Вот, блин, поэт, ввернул так ввернул.

А затем я попал в руки журналиста, который более-менее владел русским языком, и мы обошлись без участия переводчика. Оказалось, Масара Асагава до войны был молодым, начинающим журналистом. Потом был отправлен в Манчжурию, и с 1945 по 1949 годы находился в советском плену под Хабаровском, где ему и довелось познакомиться с великим и могучим. Работал на стройках коммунизма, а учитывая, что японцы в плену вели себя дисциплинированно, им даже разрешали зимой обогреваться в частных домах. Благо что местное население относилось к пленным японцам доброжелательно. У одной такой доброхотной хозяйки по имени Ольга, которая после гибели мужа на войне одна растила троих детей, он так обжился, что, когда отношения между СССР и Японией нормализовались, и японцев стали отправлять домой, мой собеседник прощался с русской подругой чуть ли не со слезами. Но пришлось-таки расстаться с пышнотелой русской женщиной, и вот уже двенадцать лет, почти сразу после выхода на свободу, Масара Асагава работает в «Майнити симбун», где ведет колонки светских и спортивных новостей.

Мы расположились в ресторане отеля, куда привел меня японец, заранее попросив не беспокоиться относительно оплаты счета, и мы под чашечку кофе начали беседу.

Как я и предполагал, речь зашла о футболе. Асагаву, как и бизнесмена, удивили моя скорость и владение мячом. А также необычное празднование забитого гола. Это верно, в футболе начала 60-х бурное проявление радости в таких случаях как-то не было принято, по большей части отличившиеся футболисты подскакивали, как детишки, и размахивали руками. Глядя на это, я подумал было ввернуть что-то типа как у Криштиану Роналду с его пробежкой и поворотом в прыжке на 180 градусов с последующей стойкой как вкопанный. Либо в стиле Аршавина, прижимавшего к губам указательный палец. Главное – не праздновать голы и победы, как Евсеев в приснопамятном матче с Уэльсом. Хотя, что уж скрывать, мата в нашем футболе всегда хватало, что в это время, что в будущем. Поразмыслив, решил остановиться на проездке по траве на коленях и разведением рук в стороны. Правда, трава не всегда была подходящей, а где-то ее и вообще практически не наблюдалось, все же качество полей в это время во многом оставляло желать лучшего. Иногда приходилось бежать десятки метров до зеленого пятачка, чтобы там прокатиться на коленях. Ну или не слишком разгоняться, чтобы эти самые колени не обжечь о высохший земляной покров.

Первое время в дубле, а затем и в основной команде удивлялись столь экспрессивному проявлению эмоций, а Пономарев по осени даже выговаривал, мол, не по-советски это как-то выглядит. Однако я продолжал в том же духе, так что все в итоге привыкли. А вот для иностранных зрителей подобное было в новинку, так что вопрос Асагавы меня не особенно удивил.

Журналисту также хотелось знать, как я начал заниматься футболом, как давно оказался в «Динамо», спрашивал о моей семье, об увлечениях… Выяснив, что я являюсь популярным на Родине композитором, был очень удивлен.

– Но как вам удается сочетать занятия музыкой и футболом?

– Как… Трудно, конечно, но что делать, если музыка рождается сама по себе! Да и стихи заодно, причем, если верить специалистам, не самые плохие, – изобразил я из себя эдакого скромнягу. – И кстати, если вы подождете, то я принесу из номера диски. Это будет мой вам подарок.

Через пять минут я вручил журналисту два диска. Один – акустический «Лирика», где я изгалялся в составе трио вместе с Ивановым-Крамским и Каширским, а второй – венгерское издание альбома группы «Апогей». Этот пласт в количестве пяти экземпляров я получил в подарок от Михи буквально перед отлетом в Японию. По его словам, в Союзе тоже готовились издать альбом на виниле, и непонятно, что мешало какому-нибудь Апрелевскому заводу напечатать пластинку первым, опередив наших венгерских друзей.

Эти диски я таскал в чемодане без лишней афиши. Ребятам в команде я уже презентовал магнитоальбомы, но все равно, узнали бы – стали просить бы пластинки в подарок, а их у меня всего ничего. Дома, правда, «Лирики» с десяток – презент от Льва Борисовича – но тут и помимо футболистов нашлось бы немало кандидатов на подарок. А перед отлетом решил захватить по экземпляру, наитие подсказало, что может, найдется полезный человек, который хотя бы в Японии пропиарит мое творчество.

Асагава с огромной благодарностью принял пластинки, пообещав сегодня же их прослушать. А я, решив ковать железо, пока горячо, заявил, что прямо сейчас в моей голове крутится пара музыкальных тем, которые словно специально написаны для японского кино.

– Одна довольно-таки лирическая, а вторая вполне подойдет для какого-нибудь самурайского боевика. Могу предложить вашим режиссерам… недорого, – обворожительно улыбнулся я собеседнику.

Это меня, если честно, малость повело. Да, я этих мелодий японским режиссерам мог накидать хоть с десяток, но экспромт получился слишком уж нагловатый. Тем не менее, Асагава клюнул:

– У меня есть знакомый режиссер, его зовут Нобуо Накагава. Я могу устроить вам встречу уже завтра, у него как раз перерыв между съемками и он находится в Токио… Если, конечно, ваш начальник не будет против.

– Этот момент меня тоже волнует, – признался я и добавил вполголоса. – Уважаемый Асагава-сан, если не секрет, сколько стоит такой фотоаппарат, как у вас?

Оказалось, что в пересчете на американскую валюту примерно 450 долларов. Да-а, с моими жалкими пятью баксами в кармане можно было и не и мечтать.

– Хорошо, давайте договоримся так… Вы звоните вашему режиссеру, мы завтра встречаемся в какой-нибудь музыкальной студии, и там же я наигрываю ему свои мелодии. Если Накагаву музыка устроит – я дарю ему эти мелодии, а он презентует мне такой же точно фотоаппарат, как у вас. Как думаете, согласится ваш режиссер на такие условия?

– Я не могу сейчас говорить за него. Лучше вам действительно встретиться и обсудить все с глазу на глаз. Но ваши условия я ему передам.

– Отлично, тогда запишите телефон в моем номере…

Звонок от журналиста раздался уже через полтора часа. Накагава был согласен на мои условия, но просил передать, что если мелодия ему не понравится – то наш устный договор будет расторгнут.

– Накагава-сан назначил встречу в час дня в студии, расположенной на улице Харуми-Дори, – сказал Асагава. – Я завтра в 12.30 буду вас ждать у входа в отель, и покажу вам дорогу. Если вы не против, то во время встречи буду переводить ваш разговор.

– Еще бы я был против! Спасибо, что согласились помочь. У нас завтра утренняя тренировка закончится часов в 11 по местному времени, так что я даже еще успею пообедать перед нашей встречей.

Все сложилось как нельзя более удачно. Мне удалось после обеда незаметно выйти на свежий воздух – хотя уже в это время над Токио висело облако смога – где меня поджидал репортер. Он поймал такси, и перед тем, как сесть на заднее сиденье, я оглянулся. Вроде бы никого из нашей делегации не видно. У футболистов сейчас по расписанию тихий час, послеобеденный сон. Но вполне вероятно, что моя отлучка, которая может составить несколько часов, все же будет замечена, и тогда я могу несдобровать. А уж наличие фотоаппарата… Если все прокатит, даже не знаю, как буду объясняться на таможне. Нашел? Конфискуют и пообещают вернуть в какое-нибудь бюро находок. А то еще, чего доброго, подумают, что украл в магазине. Хорошо бы чек прилагался к аппаратуре. Или признаться, что честно заработал музыкой? Это, правда, если я действительно заветную камеру поимею с режиссера. Пока же главной задачей было не опоздать на вечерний сбор команды в холле гостиницы, где Пономарев будет настраивать на завтрашнюю игру против олимпийской сборной Швеции.

Нобуо Накагава оказался человеком довольно-таки приятной внешности. И не терпящим лишней болтовни. Пожав мне руку, сразу предложил выбрать любой из инструментов и сыграть обещанные мелодии. Эх, сейчас бы синтезатор хотя бы типа «Casio» или «Yamaha» из веселых 80-х… А впрочем… Вот эта модель «Mark I», являющаяся предшественником цифровых семплеров, стоила на этот момент чуть ли не двести тысяч долларов и на сегодняшний день была по существу лучшим из синтезаторов в мире. Как-то доводилось сыграть на этом раритете, почему бы не попробовать снова.

В общем, исполнил «Mahavishnu Orchestra – Lotus Feet» и тему из фильма «Миссия невыполнима». Выслушав обе вещи, Накагава какое-то время в задумчивости барабанил пальцами по крышке обычного фортепиано, а затем сунул мне чистые ноты.

– Буду вам очень признателен, Егор-сан, если вы запишите обе мелодии.

На запись ушло около получаса. Затем режиссер попросил меня снова исполнить, теперь уже музыка записывалась на магнитофон. Видно, киношник не знал нот, раз решил таким образом подстраховаться. А мог ведь пригласить с собой какого-нибудь знакомого композитора. Или хочет сохранить все в тайне, а авторство музыки приписать себе? Бога ради, у меня такого добра навалом.

А потом мы отправились в магазин фототехники. Я то и дело поглядывал на циферблат новеньких «Seiko», опасаясь опоздать на предматчевую установку. На фига вообще ее проводить, если матч товарищеский? Нет, вбили себе в голову, что все делается по команде и раз и навсегда установленным правилам. Тоже мне, люди сталинской закалки.

«Nikon F», к моему вящему удовольствию, в наличии имелся. К фотоаппарату прилагался стандартный объектив, а вот вспышку и пленку нужно было приобретать дополнительно. Увидев мои печальные глаза при этих словах продавца, режиссер усмехнулся и попросил продать родную «никоновскую» фотовспышку и несколько рулончиков черно-белой и цветной пленки.

– Подарок, – сказал он, вручая мне весь этот бонус.

Чек был предусмотрительно запрятан внутрь коробки с фотокамерой. На крыльце магазина мы попрощались, и Асагава опять же на такси доставил меня к входу в гостиницу. До шести вечера, когда был назначен командный сбор, оставался еще почти час, и я беспрепятственно добрался до номера, где ценную покупку тут же спрятал в свой чемодан. Надеюсь, в местных гостиницах не воруют, иначе будет обидно лишиться столь классной фотокамеры.

Матч со шведами получился тяжелым. Скандинавы устроили нам настоящую битву, навязывая единоборства на каждом участке поля. Несмотря на относительно юный возраст, игроки олимпийской сборной Швеции продемонстрировали железный характер, хотя и грубости, которой они компенсировали недостаток мастерства, в их действиях хватало. Мне доставалось едва ли не больше всех, особенно старался их левый крайний защитник, и в перерыве от греха подальше Пономарев меня заменил. По традиции я приложил к ушибам пакеты со льдом, с которыми просидел до конца встречи. А матч так и завершился нулевой ничьей и рассечением у Глотова.

В тот же вечер гостеприимные хозяева пригласили нашу команду в один из лучших, по их словам, ресторанов Токио, чтобы угостить национальными блюдами. Ребята не без опасения взирали на расставляемые перед ними тарелки, а уж на хаси – палочки для еды, которые им подсунули вместо ложек и вилок, и вовсе взирали как на врагов народа.

– Это какая-то провокация, – шепнул на ухо консулу Пономарев, примериваясь, как бы уцепить палочками кусочек рыбы.

– Да, тут я недоглядел, – сознался консул, у которого орудовать хаси получалось куда увереннее.

Единственным, кто смог поддержать его в этом начинании, был ваш покорный слуга. После той поездки в Нагано я одно время увлекался японской кухней, и сейчас вполне бодро ухватывал суши палочками. Да и в тему прозвучал мой вопрос в адрес официанта, переведенный нашим гидом: «А чего это у вас тунец без кислинки? Замороженный подали, сэкономить на гайдзинах решили? Да и нори что-то быстровато раскисают, и васаби жидковат…» Не то что выпендриться захотелось, но реально еда показалась малость бюджетной. Официант малость охренел, как и все присутствующие за столом. А затем половой начал быстро кланяться, что-то бормоча. Как оказалось, приносил свои глубокие извинения, после чего исчез на кухне, а вскоре принес нам в качестве извинения огромное блюдо с кужирой – китовым мясом. Мол, презент от шеф-повара, который умолял простить его и принять извинения.

– Хорошо хоть не фугу принесли, а то бы могли и травануться, чего доброго, – пробурчал я, наслаждаясь буквально тающим во рту мясом.

– Егор, откуда такие познания в японской кухне? – выразил общее удивление Численко.

– А я это… В общем, читал в библиотеке старые книги участников обороны Порт-Артура, которые были в японском плену, и все это расписали.

– И есть при помощи хаси успел научиться по книгам? – усмехнулся Петрушин.

– Да, точно, дома из интереса вырезал палочки и целый месяц только ими и ел все подряд. Кроме супов, конечно.

Вряд ли консул поверил этой отмазке, но других у меня не было. Как-то не догадался заранее придумать. Вполне вероятно, что о моем поведении в ресторане будет доложено по инстанции. Не хватало еще, чтобы представители компетентных органов проверили, действительно ли я брал в библиотеке книги, и питался ли целый месяц дома при помощи палочек. С мамой и сестрой еще можно будет договориться сразу по возвращении, удивятся, конечно, но если надо будет – подтвердят, что в течение месяца занимался какой-то ерундой, вместо того чтобы, как все нормальные советские люди, есть ложкой и вилкой. А вот с книгами может не повезти, ни в одной из московских библиотек я не являлся абонентом. Будем надеяться, что все обойдется.

Вылетали обратно мы на следующий день. На японской таможне никаких вопросов не возникло, так же как и на советской. Даже наш сопровождающий от органов не обратил внимания на наличие у меня фотокамеры, что изрядно удивило. Единственное – японские таможенники поинтересовались, нет ли у меня с собой отснятых пленок, как будто я мог заснять какой-нибудь секретный объект. Показал, что все пленки упакованы и на них еще, можно сказать, муха не сидела. В общем, доставил камеру до дома в целости и сохранности.

Катька с учебы еще не пришла, мама жила у Ильича, и я первым делом набрал его квартиру. Трубку подняла родительница. Я отчитался о поездке, сообщил, памятуя о кимоно, что маму и сестру ждет небольшой сюрприз, предложив заехать к нам вечером. Получив согласие, набрал Ленку, трубку поднял ее отец. Оказалось, подруга еще не вернулась из школы. Ну да, на часах только первый час, ведь наш самолет приземлился рано утром. Пообещал перезвонить позже и подумал, что не мешало бы нанести визит в музыкальное училище. А то с этим футболом учеба осталась где-то на втором, если не на третьем плане. Пусть я и заочник, а учебное заведение посещать периодически все же нужно, нанести хотя бы визит вежливости. Тем более как раз сессия на носу, не мешало бы узнать, какие у меня перспективы.

В течение двух дней удалось раздать все подарки, включая Ленкины духи, от которых моя любовь пришла в неописуемый восторг. Тут же брызнула на себя капельку, пообещав расходовать экономно, чтобы хватило хотя бы на год. На что я заметил, мол, не экономь на себе. Учитывая, что у «Динамо» в году несколько заграничных командировок, а я стал железным игроков основы, то из каждой поездки планирую привозить приятные подарки, и парфюм не в последнюю очередь. И тут же устроил фотосессию, похвалившись новеньким «Nikon F». Ленка в фототехнике не разбиралась, но мой восторг за компанию разделила, особенно ей понравилось изображать фотомодель на московских улочках.

– Егор, а когда напечатаешь фотографии? – спросила она перед расставанием, когда я проводил ее до дома.

Теперь по-любому придется покупать бачки для проявки, фотобумагу, фотоувеличитель, реагенты, кюветы… Можно и глянцеватель, глянцевые снимки выгодно смотрятся. Это еще дополнительные расходы рублей на… Хрен его знает, на сколько, нужно идти в магазин и там смотреть. К маме лезть не буду, лучше наведаюсь в «Арагви», заберу свои кровные, и буду их тратить по мере необходимости.

Кстати, турне по Японию навеяло на меня мысль «сочинить» пару песен. Одна – «Журавлик», которую настоящие авторы Туликов и Лазарев посвятили японской девочке Садако Сасаки. Она умерла от лейкемии, вызванной последствиями ядерной бомбардировки Хиросимы, о ней писали наши газеты. Строчки из той песни все крутились в моей голове:

Вернувшись из Японии, пройдя немало верст,

Бумажного журавлика товарищ мне привез.

С ним связана история, история одна –

Про девочку, которая была облучена…

Вторая песня была «Команда молодости нашей» от тандема Пахмутова/Добронравов. Если мне память не изменяет, композиция увидела свет в 1979 году, так что в этом плане я ничем не рисковал. Обе песни без проблем зарегистрировали в ВУОАП, а я дома сделал любительскую запись на магнитную пленку под гитару. После чего до Нового года успел сляпать несколько копий, часть раздарил знакомым в училище, часть – одноклубникам. Не прошло и пары месяцев, как обе вещи зазвучали по радио. Правда, в радийной версии «Команду молодости нашей» исполнял Бернес. Помнил я о Льве Лещенко, который наряду с Гурченко был одним из первых исполнителей песни, но сейчас Льву Валерьянычу лет двадцать, и я решил, что рановато ему, пожалуй, петь такие вещи.

Между тем продвигалось и дело с моими примочками. Поняв, что на их изготовление у меня нет ни сил, ни времени, а советские музыканты уже выстраивались за ними в очередь, я пошел на компромисс, предложив выпускать блоки эффектов на Московском радиозаводе «Темп». Помимо схем притащил образец, продемонстрировал на аудиозаписи варианты звучания электрогитары с различными примочками, рассказал, что все официально зарегистрировано и уже сейчас от желающих приобрести «педали» нет отбоя. Тут еще свою роль сыграло мое имя, а вдобавок главный инженер завода оказался страстным поклонником «Динамо», так что вопрос был решен буквально за считанные дни. В новогодние праздники от нечего делать как-то заглянул в магазин музыкальных инструментов, и выяснил, что четыре вида примочек поступили в продажу по цене 75 рублей и 20 копеек за штуку, однако на них записываются в очередь, и если я желаю получить «педаль» месяца через три, то могу записаться прямо сейчас.

Все это вызвало у меня самодовольную улыбку. Ну а что, идея подхвачена, дело поставлено на промышленную основу, тем более на днях говорил с главным инженером по телефону, на заводе уже, оказывается, задумались над экспортными вариантами, поскольку некоторые желающие приобрести блок эффектов звонили из-за рубежа. Я с каждой проданной примочки имел свой небольшой процент, деньги уже перечислялись на мою личную сберкнижку. Завел я ее, подумав, что на мамину и так нормально капает, пора подумать и лично о себе. Хорошо все-таки чувствовать себя материально независимым, и вдвойне приятно ощущать, что эта независимость достигнута законным путем. Если, конечно, не считать доходов с ресторана. Ну да если бы хотели прищучить – давно бы это сделали. А раз пока вопросов у органов не имеется, то пусть все работает как работало. Тем более куратор «Динамо» – МВД и КГБ, то есть своеобразная «крыша» имеется. Главное – видеть края и периодически радовать наши доблестные органы песнями типа «Наша служба и опасна и трудна». Ну и хорошей игрой, само собой, тем более наши кураторы редкую игру пропускают, предпочитают смотреть домашние матчи вживую. Видел в ВИП-ложе и Семичастного, и Тикунова, не говоря уже о фигуре помельче – председателе МГС «Динамо». Так что в этом плане я чувствовал себя относительно спокойно. Вот тут-то, как говорится, песец подкрался незаметно, причем неприятности постучались отнюдь не с той стороны, откуда я мог их ожидать…

Глава 16

Хотя почему не с той… Если человек занимается спортом, то всегда существует вероятность травмы. Вот и меня не обошел стороной разрыв «крестов». А все потому, что на южных сборах захотел выпендриться, продемонстрировать на тренировке увиденный в будущем финт «зубастика» Роналдо. Это когда, не трогая мяча, раскачиваешься, делая обманные финты. Соперник следит за движениями твоих ног словно загипнотизированный, а затем неожиданно катишь мяч мимо него. При этом финте серьезная нагрузка приходится на коленные суставы, я слышал, что «зубастик» по этой причине не раз травмировался. Но сдуру решил, что мои колени крепче, чем у Роналдо… Моя самоуверенность вышла мне боком. Вернее, боковым крестообразным связкам левой ноги. По словам динамовского эскулапа, я выбыл из строя на несколько месяцев. Что, впрочем, я и сам прекрасно знал, когда услышал свой диагноз. И хорошо, если обойдется без хирургического вмешательства.

– Детский сад какой-то! – негодовал Пономарев. – Егор, вот обязательно нужно было так выжучиваться? Ты хоть понимаешь, как подвел команду?! Евсеич, – это уже в адрес администратора, – выпиши этому обалдую билет на самолет, пусть домой летит.

– А по прилету отправишься на полное обследование в ЦИТО, – добавил врач. – Я позвоню самому профессору Волкову, он, как давний поклонник «Динамо», лично займется твоей травмой. В аэропорту тебя должен встретить специальный автотранспорт, сразу отвезут в институт.

На самом деле Волков, конечно, принял участие в моей судьбе, но конкретно моим восстановлением занималась заведующая отделением спортивной, балетной и цирковой травмы Зоя Сергеевна Миронова. Сама в прошлом конькобежка, она к этому времени уже была главным врачом сборных СССР на Олимпийских Играх, так что попал я в надежные руки.

Положили меня в просторную 6-местную палату, где обитали четверо спортсменов и один циркач. Эквилибрист, повредивший ногу во время исполнения очередного трюка, шел на поправку, готовился выписаться через неделю, и приглашал всех на свои будущие выступления, не забыв и мне вручить пару бессрочных контрамарок.

Две недели я провел под строгим наблюдением медиков, исследовавших мою ногу. Прежде всего порадовало, что решили обойтись без оперативного вмешательства, хотя и не дали 100-процентную гарантию.

– Через месяц посмотрим, как будет идти восстановление, – сказала мне Миронова после очередного осмотра. – Надеюсь, что уже в этом сезоне вы, молодой человек, еще успеете сыграть за свой клуб.

– Вашими бы устами, Зоя Сергеевна…

– Егор, а вы ведь еще у нас и популярный композитор. Да-да, я знаю об этой стороне вашего многогранного таланта. У моего младшего сына есть ваша пластинка «Лирика», заиграл ее уже до дыр. Мне, кстати, тоже очень нравится ваше творчество.

– Спасибо, не ожидал нарваться на такой комплимент, – смутился я, почувствовав, как на щеках, словно у девицы, расцветает румянец.

– А нет в планах выпустить еще одну пластинку в подобном жанре? – еще больше смутила меня Миронова.

– Хм, планов-то у нас громадье, вот только приходится выкраивать время между сборами, играми и тренировками.

– Ну, нет худа без добра. Учитывая, что в ближайшие примерно полгода вы будете отлучены от футбола – самое время вплотную заняться музыкой.

Советом доктора медицинских наук я воспользовался по полной. Еще в больничной палате института травматологии начал прикидывать планы на ближайшее будущее, выковыривая из своей памяти ненаписанные пока хиты и тут же их систематизируя. Кстати, родные и знакомые меня не забывали. Мама с Катькой навещали регулярно, иногда с ними наведывался Ильич. По моей просьбе принесли гитару и нотные альбомы, куда я мог записывать музыку. На гитару пришлось выбивать разрешение сначала у Мироновой, а затем у руководителя института Волкова. Разрешили при условии, если другие пациенты в моей 6-местной палате не будут против, и что я не буду докучать им своей игрой в неурочное время. Оба условия были соблюдены. А после этого в моей палате стали регулярно проводиться «квартирники», которые можно было назвать «палатниками». Помещение набивалось битком, у нас гостил весь этаж, многие, кому не посчастливилось втиснуться в палату, слушали мои выступления в коридоре. Подтягивался и медперсонал. На ура шли песни Высоцкого, впрочем, репертуар у меня был достаточно разнообразный. Так часто просили отыграть небольшой концерт, что я установил режим – не более одного выступления в неделю. Как-никак мне еще нужно было успевать записывать ноты будущих шлягеров

Наведались как-то и бабушка с дедушкой. Велели держаться и пообещали обязательно прийти на следующий матч «Динамо» с моим участием. До этого они лишь однажды нашли в себе силы добраться до стадиона.

Естественно, забегала и Ленка, узнавшая о моей травме по телефону, со слов матери. Раз в три дня навещала железно. Каждый раз, прощаясь, целовала меня в щеку, вызывая понимающие улыбки и подмигивания у соседей по палате. По возвращении со сборов навестило «Динамо» почти в полном составе, включая Пономарева и клубного врача Иваныча. Принесли огромную авоську дефицитных в это время фруктов. Хотел отказаться, показывая на уже битком заполненную тумбочку, так нет, вручили чуть ли не насильно.

– А у нас тут почти всю команду новыми «Волгами» наградили от лица МГС «Динамо», – шепнул мне перед уходом задержавшийся Яшин. – В списках только тебя почему-то не оказалось. Я было на дыбы встал на правах парторга команды, но меня тут же осадили. Мол, Мальцев квартиру получил в том году, и вообще молодой еще.

Лев Иваныч виновато развел руками и вздохнул, но я его утешил, заявив, что все мои «Волги» еще впереди. Не последний раз чемпионат выигрываем. Уж в этом-то я был уверен, все-таки 60-е – лучшие годы в истории клуба.

Особняком стоял визит Михи, который заявился от лица «Апогея» с портфелем, из которого сначала извлек огромную плитку швейцарского шоколада, а затем – уже вовсю издававшийся в это время английский таблоид «Record Mirror», посвященный различным музыкальным течениям. Правда, не глянцевый, а больше похожий на толстую газету, но от этого не менее ценный. Первую полосу последнего номера за прошлый, 1962 год украшала фотография группы «Апогей», перепечатанная с обложки их венгерского диска.

– Смотри, – с улыбкой принялся листать журнал Миха, – мы возглавили декабрьский хит-парад 1962 года.

– Дай-ка гляну, – вырвал я у старшего товарища еженедельник.

– Да бери, дарю, я его тебе принес, еще один экземпляр у меня дома хранится. Там еще про нас заметка есть, ну и тебя упомянули как автора всех песен, само собой. Все, правда, на английском…

– Не проблема, разберемся. Спасибо, Миха, порадовал. Отец достал?

– Ну а кто же еще?! Хотя, если честно, журналы ему его знакомый принес, который на новогодние праздники по работе в Лондон мотался. Увидел на обложке наши с ребятами физиономии и сразу купил, сколько было. Жаль, что два экземпляра только оставалось, но и то неплохо. А вот еще…

И с видом фокусника из того же бездонного портфеля извлек пластинку в конверте. Ого, ну наконец-то и в Союзе у нашей группы вышел диск! Правда, с той же фоткой, что и не венгерской пластинке, но уже с русскоязычным текстом на обложке.

– Обалдеть! Неужто сподобились?

– Ага, сподобились, куда они денутся, – хмыкнул Миха. – Тут еще на обратной стороне мы свои автографы оставили. Подумали, что тебе будет приятно.

– Ну спасибо, мне и правда приятно, черт возьми.

Помолчали, а затем как бы между прочим Миха спросил, не завалялось ли у меня для них еще какого-нибудь музыкального материала. На что я ответил, мол, этот вопрос надо обдумать.

– Кое-какие наработки имеются, надо только собрать их воедино. Учитывая, что я еще нескоро вернусь на поле, до осени, уверен, мы с вами что-нибудь придумаем.

– Ну спасибо! Я знал, что ты нас не подведешь! С меня магарыч. В смысле – элитный коньяк.

– Почему бы и нет? Приму, так уж и быть, – усмехнулся я. – Сам не выпью – подарю кому надо. А главный магарыч будет с реализации следующего альбома. Надеюсь, если какие-нибудь венгры подкатят опять с предложением, то гонорара нам предложат повыше прежнего.

«Откинувшись» из института через месяц, уже после мартовских праздников, сразу же приступил к реализации своих задумок. Правда, передвигаться в основном приходилось на костылях, что доставляло некоторые неудобства, но в принципе я к ним быстро привык. Даже на стадион «Динамо» мотался, туда-обратно передвигаясь на такси, а там уже в вип-ложу на «своих четырех». Мои соседи по ложе не преминули высказать свое сожаление по поводу моей травмы, выразив надежду, что мой вынужденный отпуск не затянется.

– Ты, сынок, давай поправляйся, команда в тебе нуждается, – говорил Семичастный, эдак простецки попивая ароматный чай с весело хрустящими сушками.

Понятно, что нуждается, только вроде бы в той истории и без помощи некоего Егора Мальцева «Динамо» сумело выиграть чемпионат СССР в 1963 году. Хотя… Недаром в голову постоянно лезет рассказ Брэдбери «И грянул гром». А я не бабочку раздавил, а всерьез вмешался в прошлое СССР. Пусть даже не в политико-экономическом плане, а в отношении спорта и музыки. Хотя, с другой стороны, я и Шелепину подбросил письмо. Но вот не факт, что оно дошло до адресата. А если и дошло, то пока в плане политики, как внешней, так и внутренней, а также в экономике я особых различий со своим прошлым не видел. Либо работа Шелепиным и соратниками, если таковые есть, делается исподволь. Небось не дурак кидаться в лобовую, перекраивать все и вся, а то уже наверняка прочитал бы в газетах, что кого-то посадили или отправили на пенсию по состоянию здоровья.

Возвращаясь к музыке… Для группы «Апогей» у меня народилось 12 песен. Половина из будущего репертуара «битлов», у «роллингов» спер лирическую «Angie», у «квинов» – их первый сингл, экспрессивную «Keep Yourself Alive», у «The Who» позаимствовал «Baba O'Riley», указав, что в композиции превалирует басовая партия. «Status Quo» поделилась со мной своим главным хитом «In The Army Now». Жаль, что народ еще не созрел для песни Марка Нопфлера «Money for Nothing», а то бы я и ее с удовольствием втиснул в альбом.

Ну и в финале должна будет звучать бессмертная песня «Hotel California» из репертуара американской группы «Eagles». Правда, смущала одна строчка, а именно «Warm smell of colitas rising up through the air». Согласно некоторым предположениям, слово «colitas» было не что иное, как кончики веток конопли, богатые содержанием ТГК, то есть тетрагидроканнабинолом. Хочется верить, что наши критики до такого толкования не додумаются. Ну или западные чуть позже, когда в руки к ним по-любому попадут магнитоальбом или пластинка. В крайнем случае, с моим более-менее нормальным английским я уж найду, чем заменить провокационную строчку.

Подумывал о включении в альбом более тяжелых вещей из репертуара таких монстров, как «Deep Purple» и «Led Zeppelin», но затем решил, что лучше создать еще один коллектив, у которого появится своя, более специфическая аудитория, чем ломать харизму парням из «Апогея».

На такси съездил на две репетиции «Апогея», под моим чутким руководством парни отрихтовали вещи почти как в оригинале. От материала все были в восторге, в их глазах я вырос до статуса небожителя, стал Зевсом музыкального Олимпа. Я не возражал, меня больше волновала будущая приемка альбома худсоветом. Еще до репетиций, выписавшись из института, я в очередной раз старательно проштудировал все тексты, разыскивая места, за которые могут зацепиться потенциальные критики. Например, за текст песни «In The Army Now». В таком случае придется объяснять, что текст критикует западную военщину, рассказывая о бесчеловечном отношении к новобранцам, может, такой вариант и прокатит.

В композиции «Keep Yourself Alive» смущали слова «Well I've loved a million women In a belladonic haze», то есть «Я любил миллион женщин в дурмане белладонны». Если перевод попадет в руки членам худсовета – появятся ненужные вопросы. Кто это тут у нас любил миллион женщин? Что еще за дурман белладонны? Так что пришлось придумывать и заменять оригинальные слова следующими: «I haven't seen the light of day for thousands of days», или по-русски «Я не видел дневного света многие тысячи дней». Главное, что ничего непонятно, так даже загадочнее. Так что на репетиции ребята из «Апогея» играли уже отшлифованный вариант.

Между делом позвонил в ресторан, объяснил, что прийти за данью мне ввиду травмы пока весьма затруднительно. Мог бы, конечно, опять съездить на такси, но подумал, что мои бабки от меня никуда не денутся. Надежнее, чем у Аркадия, только в сбербанке. Но тот сам вызвался подъехать ко мне домой на следующий день, заодно, сказал, проведает меня, несчастного.

Чтобы время не терять, решил подарить ресторанному коллективу несколько песен, в том числе пару хитов группы «Белый орел» – «Потому что нельзя быть красивой такой» и «Как упоительны в России вечера». Однако, вчитавшись в текст второй песни, Аркадий задумчиво подергал себя за козлиную бороденку:

– Егор, тут какие-то лакеи и юнкера упоминаются. У нас ведь тоже раз в квартал репертуар худсовет принимает, боюсь, как бы по шапке не настучали за антисоветчину.

– Действительно, юнкера с лакеями как-то не в тему, – озадачился я. – Извиняюсь, не подумал. Ладно, попробуем заменить эту строчку. Например, вместо «лакеи, юнкера», будете петь «все было, как вчера».

– А что, нормально, думаю, худсовет не придерется.

– Ввиду этого вряд ли подойдет вам песня «Дым сигарет с ментолом», где герой пребывает в пьяном угаре. А вот «Гранитный камушек», несмотря на свою конкретную попсовость, для ресторана будет в самый раз за счет незамысловатого текста и запоминающегося мотива. Да и «Натали» подойдет, женщинам понравится, даже которые носят другие имена. И «Ах, какая женщина!» обязательно найдет своего слушателя. А мне самому больше по вкусу вот эта вещь…

Я, аккомпанируя себе на гитаре, сыграл Аркадию «Я то, что надо» – с этой песней в группе «Браво» когда-то появился Валера Сюткин.

– Вот это действительно вещь! – воскликнул музыкант. – Егор, может, у тебя еще что-то есть похожее, в стиле бит и рокабилли?

– Еще, говоришь… Ну ладно, вот тебе еще парочка вещей примерно из той же оперы, называются «Добрый вечер, Москва!» и «'Дорога в облака».

Эти вещи Аркадию тоже пришлись по вкусу, в общем, ушел он от меня чрезвычайно довольный, оставив на кухонном столе 500 рублей – мою долю за предыдущие месяцы.

А я себе дал зарок, что как смогу нормально передвигаться – сразу отправлюсь в ВУОАП, а то так, чего доброго, песни разлетятся как народные или вообще ребята из «Арагви» припишут себе авторство, и доказывай потом, что ты не верблюд. Хотя в музыкантах, несмотря на их место работы, я был все же уверен. Не производили они впечатления негодяев. К тому же через рестораны пришлось пройти многим будущим звездам эстрады, да и я, что уж тут скрывать, имел счастье по молодости поигрывать в подобного рода заведениях.

Вспомнил я и о других своих прежних клиентах. Вооружившись записной книжкой с номерами телефонов, принялся обзванивать одного за другим. Кого-то в это время в Москве или Ленинграде не было, пришлось пока довольствоваться теми, кто имелся. Мулерману подкинул «Дрозды» и «Травы-травы», Хилю – «Зима», которую он же и исполнял на какой-то там по счету «Песне года», пока еще не существующей. Магомаева успел перехватить перед самым отъездом на побывку в Баку, от предложенной композиции «Благодарю тебя», лет через десять прозвучавшей так же на «Песне года», уже вполне готовый секс-символ советских женщин не отказался.

Лидии Клемент дозвонился в Питер и предложил песню «Прекрасное далеко», но при условии, что вещь должна записываться и впоследствии исполняться с детским хором. Правда, в эти годы еще и в помине не существовало знаменитого БДХ СССР, то есть Большого детского хора Центрального телевидения и Всесоюзного радио под управлением Виктора Попова.

Когда Лидия вырвалась в Москву, я встречал ее в дверях своей квартиры уже без костылей, опираясь лишь на палочку. Исполнил песню под гитару, затем она сама дважды спела, ухватив все с лету. Потом, когда мы чаевничали у нас на кухне, сказала, что у нее есть в Ленинграде знакомый, который руководит детским хором при Дворце пионеров, и она уверена, что он с удовольствием примет участие в этом проекте.

В разговоре на этот раз мы перешли на «ты», в отличие от прошлого раза, я перестал ее величать по имени-отчеству, обращаясь к ней просто – Лида. Наверное, я просто подрос, и во многом выглядел как ровесник Клемент.

Мало того, эта симпатичная молодая 25-летняя особа возбуждала во мне самые что ни на есть плотские инстинкты. Сидя напротив нее, я радовался, что моя нижняя часть тела скрыта под столом, и гостья не может видеть мою напрягшуюся плоть. Леха-Егор, тормози, сказал я себе, иначе выйдет конфуз.

Тема моего «вещего сна» не поднималась, так что мне пришлось ей напомнить, чтобы она не забывала следить за своим здоровьем. Жаль было бы потерять такую певицу на самом старте карьеры, не говоря уже о жизненной стороне трагедии. У нее ведь и муж есть, и дочка вроде бы маленькая, им-то каково придется. На этот раз Клемент мои слова приняла не так экспрессивно, но все же спустя какое-то время заспешила прощаться. Я ее не держал. На интимную близость не рассчитывал, памятуя о верности Ленке, а рабочие моменты мы уже с гостьей обсудили.

А вот Ленка гостила у меня на следующий вечер, благо что Катька с хахалем уехала на трехдневную экскурсию в Ленинград. Прямо как Клемент, только наоборот. Та из Питера в Москву и обратно, а эти из Москвы в Питер, чтобы через три дня вернуться в белокаменную. С Ленуськой мы занимались сексом как оглашенные часа два без перерыва, причем в этот раз я показал ей кое-что из своего богатого арсенала престарелого ловеласа, правда, стараясь особо не мучить травмированное колено. Некоторые позы было ввели Ленку в ступор, но она училась быстро, и так поддавала жару, что я и сам диву давался. В общем, к 9 вечера, когда я по телефону вызвал для Ленки такси, оба были выжаты как лимон.

По легенде для родителей моей любовницы, она с подругой ходила в кино на новый индийский фильм, причем подруга была заранее предупреждена, и в свою очередь, чтобы не спалиться перед собственными родителями, ежели вдруг звякнут Ленкины предки, гостила у другой знакомой – вроде как тоже в кино ушла. В общем, получилась целая конспиративная цепочка, ни одно звено которой впоследствии, к счастью, не сплоховало.

Так, все это хорошо, но самому-то мне почему бы не напомнить о себе как исполнителе? Разочек вышел на сцену с песней «Трава у дома», так минул уже год с тех пор. Какие у нас тут праздники приближаются? День Победы… Так, одноименную песню можно подсунуть тому же Муслиму. Ну или лучше русскому по национальности, чтобы не было кривотолков, в крайнем случае славянину. А кто у нас тут из славян? Допустим, Лещенко, которого все ассоциируют с этой вещью. Но пока он еще слишком молод, наверное, чуть старше меня, куда ему с такой патриотикой… Исполнял ее также Леонид Сметанников, причем еще до Лещенко. Но тоже молод, тоже в районе двадцати.

А вот Кобзон уже на слуху, хотя ему нет еще и тридцати. Фигурировал среди исполнителей этой вещи, но как-то эпизодически, в числе прочих. Да, не русский, так что с того? Мужик он правильный, это я уже могу судить с высоты прожитых лет Алексея Лозового. Вот ему и попробую предложить «День Победы». Тем более он уже пел мою «Не расстанусь с комсомолом», хотя лично мы были незнакомы. Ничего страшного, один звонок Блантеру – и дело в шляпе.

Правда, самого Блантера, как назло, дома не оказалось. Там вообще никто не брал трубку. Позвонил Бернесу, оказалось, что Михаил Исаакович укатил с семьей в санаторий. Но, на мое счастье, у самого Бернеса были и телефон, и адрес Иосифа Давыдовича. Повезло еще, что Кобзон находился в Москве. По телефону договорились о встрече без проблем, и в назначенный срок я, слегка прихрамывая, с бандажом на колене, приехал на репетиционную студию «Росконцерта», где он работал солистом-вокалистом. Кроме восходящей звезды эстрады здесь никого не было.

– А-а, ну привет, динамовец, – приветствовал он меня крепким рукопожатием. – Что ж ты так, взял и помешал «Спартаку» выиграть золотые медали чемпионов…

– Так что поделаешь, работа такая, Иосиф Давыдович, – извиняюще улыбнулся я, памятуя, что Кобзон болел за красно-белых.

– Давай, Егор, без имени-отчества, у нас с тобой разница в возрасте всего ничего.

Ну да, они же с Клемент вроде как ровесники, только Кобзон выглядит намного представительнее.

– Хорошо, Иосиф, как скажешь.

– Показывай, что за произведение ты мне хочешь предложить, что за «День Победы»?

Я вручил Кобзону партитуру, сам сел к роялю и пробежался пальцами по клавишам. Затем кивнул певцу, и тот, сообразив, что от него требуется, запел. Репетиция продолжалась около часа, за это время Кобзон как следует отточил исполнение.

– Неплохая вещь, – констатировал Иосиф, провожая меня из студии. – Значит, хочешь, чтобы она прозвучала на концерте ко Дню Победы?

– Так ведь с этой целью и сочинял, как раз к дате. Правда, надо бы еще успеть пройти приемку у худсовета, договориться с организаторами праздничного концерта…

– Ну это я беру на себя, за это не волнуйся, – успокоил меня певец. – Тем более, если ты не в курсе, Фурцева ко мне благоволит, думаю, «День Победы» прозвучит на концерте обязательно.

Нет, если я собираюсь заниматься музыкой по-прежнему на серьезном уровне, то по-любому желательно поставить дома если не рояль, то хотя бы фортепиано. Вернее, пианино, а то уже забылось, что фортепиано – общее название для этих двух инструментов. Нет, действительно, нужно что-то делать, а то так не наездишься в поисках места, где исполнителя можно познакомить с твоей новой песней. Ладно, для Клемент сгодился в этот раз гитарный аккомпанемент, и то она первым делом, переступив порог квартиры, спросила: «А где у тебя рояль?».

Кстати, почему бы реально в зал не поставить рояль? Катька спит в одной комнате, я в другой, а мама, которая первое время после переезда ночевала на зальном диване, вообще переехала к Ильичу. Я мысленно прикинул, что инструмент можно было бы определить ближе к балконной двери, в уголок. Даже при своих габаритах рояль вполне вписывался в интерьер. Думаю, можно будет обойтись без разрешения родных. А куда они денутся? В конце концов, я в свои неполные 17 лет в семье главный добытчик, а рояль, получается – одно из средств для зарабатывания этих бумажек с профилем вождя революции.

Плохо, конечно, что в это время весьма туго обстоит дело с синтезаторами. Вот уж красота, хоть целый оркестр воспроизводи, да и размерами в несколько раз меньше не только рояля, но и пианино. Жаль, что из меня был никудышный технарь, примочки – максимум, на который меня хватило, а то бы и синтезатор «изобрел» заодно.

Что у нас, кстати, по деньгам? Помню, в 80-е чешский рояль марки «Petrof» стоил в районе 1200 рублей. Не знаю, как сейчас, но скорее всего цены сопоставимы. На сберкнижке у матери тысяча найдется точно. Так ведь у меня и своя теперь есть, и там тоже тысяча с хвостиком. А если своих денег не хватит – можно и у матери попросить.

А с другой стороны, я прекрасно знал, что, по большому счету, особой разницы в звуке между пианино и роялем не существует. Ну, может быть, за счет более крупной деки рояль выдает более громкое звучание, что существенно на концертах. Еще в рояле имеется так называемый «механизмом двойной репетиции», благодаря которому легко можно проигрывать быстро повторяющиеся нажатия на клавиши. Мне это было ни к чему, для репетиций с вокалистами вполне хватило бы и пианино.

Но, опять же, ко мне будут наведываться не начинающие певцы – хотя не исключался и такой вариант – а маститые исполнители. А для последних важен в том числе и антураж. Глянут и ухмыльнутся. Мол, какой-то пацан, да еще и с пианино вместо рояля, мнит тут из себя невесть кого.

А если посмотреть с третьей стороны, то плевать по большому счету, что они подумают. Для нормального артиста на первом месте стоит работа, а все эти перья и блестки… Блин, но ведь многие и выходят на сцену именно в перьях и блестках, чтобы привлечь внимание. В смысле какой-нибудь Фредди Мерькюри в отдельных образах, или, если возьмем несколькими порядками ниже – Боря Моисеев. Не за голос же любит «Щелкунчика» некоторая часть аудитории, а за эпатаж, внешний блеск.

Твою мать, что-то я совсем загнался… На чем же все-таки остановить выбор? Может, как в случае с «Динамо» и квартирой, положиться на случай? Тогда гадали на того, кто первый выйдет из подъезда – мужчина или женщина. На этот раз можно как-то разнообразить лотерею. Например, какая машина первой проедет мимо подворотни, ведущей в наш двор – «Волга» или «Москвич»? Другая версия – дома будет сестра, когда я приду, или где-то шляется? Ну а что, с сестрой нормальный вариант, я реально не знал ее распорядка дня, у нее постоянно находились какие-то дела вечером. Но не каждый день, так что реально получалось 50х50. Кстати, так же называлась развлекательно-музыкальная программа на отечественном ТВ будущего. Жаль, что нынешнее телевидение не балует советских граждан такого рода передачами. Разве что «Музыкальный киоск» с Элеонорой Беляевой выходит по воскресеньям, но там преимущественно давали классику, только в самом конце показывали сюжет про какого-нибудь зарубежного исполнителя.

Ладно, все это лирика, вот уже и мой дом, чей силуэт выделяется на фоне темнеющего апрельского неба. Взгляд сам собой двинулся к нашим окнам, но я себя одернул: я так и не договорился сам с собой, на что ставлю. А если сейчас увижу свет в одном из окон или какое-то движение, то понятно, что Катька дома. Хотя может быть и мама, она периодически навещает нас, помогает сестре с уборкой и готовкой. Короче говоря, пока на окна глядеть не буду, иду с опущенной головой прямиком к подъезду и по пути решаю, на что ставлю. Итак, если Катька дома – покупаю рояль, если ее нет – пианино. На звонок в дверь никто не ответил, открыл дверь своим ключом. Точно, тишина и покой, как на кладбище. А посему выходит, что начинаю искать нормальное пианино.

А нормальным, по моему разумению, должно быть не «Москва» или «Ласточка», и даже не лучшее из советского «Красный Октябрь», а что-нибудь вроде «W. Hoffmann» или «Weinbach» от не менее знаменитого производителя «Petrof». Вот и буду искать эти два инструмента, какой попадется – такой и возьму.

Только я далеко не был уверен, что мои поиски окажутся такими легкими. Для проформы следующие несколько дней решил посвятить обходу торговых точек, торгующих музыкальными инструментами. Начал со специализированных отделов ГУМа и ЦУМа. «Weinbach», к своему немалому удивлению, я как раз обнаружил в отделе музыкальных товаров ЦУМа. В зале инструмент был один, и на его крышке покоилась неутешительная табличка «Товар оплачен».

– Девушка, – обратился я к немолодой продавщице, чем сразу ее к себе расположил, – а что, это пианино у вас в единственном экземпляре?

– Ой, молодой человек, последнее было, его только вчера оплатили, обещали сегодня к вечеру забрать самовывозом.

– А в ближайшее время завоза не ожидается?

– Это теперь уже в следующем квартале.

Жаль, я уже в мечтах видел инструмент в своей квартире.

– Девушка, – снова польстил я женщине, – а оно у вас настроено?

– Да, конечно, к нам регулярно приходит настройщик, мы же не можем продавать товар, который неизвестно как звучит.

– Может быть, разрешите оценить звучание?

Продавщица колебалась несколько секунд, потом махнула рукой. Видно, очень уж нравилось, что к ней обращались как к девушке.

Я поднял верхнюю крышку и сыграл несколько гамм. Звук-то очень даже приличный, объемный, мощный и чистый, почти не отличается от рояля. Эх, ну почему я не заглянул сюда парой дней раньше!

– Если не секрет, сколько хоть стоит такой инструмент?

– Сейчас погляжу в тетрадке… 850 рублей.

Мда, по сравнению со стоявшим рядом «Красным октябрем» цена почти вдвое. Но фирма того стоила. Даже учитывая, что после Второй мировой правительство Чехословакии национализировало семейное предприятие, основанное еще в XIX веке Антонином Петроф, качество все равно оставалось на высоте.

Тут мне в голову пришла неожиданная мысль… Хотя почему неожиданная! Если пианино стоит 850 рублей, я могу за него предложить чуть больше. Ну, рублей на сто хотя бы для начала. Но в пределах тысячи, иначе мне легче подождать пару месяцев, когда будет следующий завоз. Хорошо хоть не по записи, видно, эра тотального дефицита еще не наступила.

– Девушка, а когда, вы говорите, заберут инструмент?

– Так вот уже должны скоро, до закрытия часа два осталось.

– А если не заберут?

– Ну значит завтра, или послезавтра… Нам-то что, товар оплачен.

– А если за пианино вообще не приедут?

Нет, не то чтобы я собирался устроить будущему хозяину инструмента несчастный случай по пути в ЦУМ, тем более что я и не знал покупателя, просто поинтересовался, мало ли…

– Да что вы такое говорите?! Товар же оплачен! Это такие деньжищи… Сам не сможет подъехать – всякое случается, заболел может человек или ногу сломал – родные заберут. Рано или поздно – но заберут… Да вот, пожалуйста, наш покупатель!! Здравствуйте, а вы сегодня без жены и дочки.

– Да, они вчера товар выбрали, а мое дело – доставить его на место. Я нанял фургон с водителем, а насчет грузчиков мы договаривались с вашим администратором, что вы своих предоставите. За доставку на третий этаж я все оплачу, потом на том же фургоне грузчиков отправлю обратно.

Говорившему было лет под пятьдесят. Крупное, одутловатое лицо, спрятанная под шляпой большая залысина, очки в золоченной оправе, приличный костюм, портфель из хорошей кожи… Явно не на последние шикует. Но все одно, надо решаться.

– Товарищ, извините, что вмешиваюсь…

– Да, что вы хотели, молодой человек?

– Видите ли, я тоже хотел приобрести инструмент этой фирмы, но оказалось, что в Москве его не найти, а здесь последнее пианино «Weinbach» и то оказалось оплачено.

– Сочувствую, но…

– Но я мог бы предложить вам цену несколько больше, чем вы заплатили за этот инструмент, – сказал я, понизив голос, чтобы не слышали продавщица и бродящие по отделу граждане.

– Вы? Мне?! Хм… Молодой человек, вы, наверное, учитесь в институте? И какая у вас стипендия? Пятьдесят рублей?

– Я учусь на заочном отделении Академического музыкального училища при Московской консерватории. Стипендии там действительно мизерные. Но основной мой заработок – как футболиста в команде «Динамо» и авторские отчисления с моих песен, многие из которых вы наверняка слышали. Да хотя бы вот эту…

Я снова поднял крышку инструмента и наиграл мелодию из «Черного кота», которую когда-то предложил Тамаре Миансаровой и звучавшую уже второй год чуть ли не из каждого утюга.

– Погодите! Вы – Егор Мальцев?! Ну точно! Я-то думаю, где мог видеть это лицо!.. А сейчас вспомнил – вы выступали в том году на концерте к Дню космонавтики с песней «Трава у дома». Тот концерт еще по телевизору показывали, потому и запомнил. А вы еще и в футбол играете?

Мужик-то, оказывается, явно не болельщик, ну да бывает, не всем же с ума сходить по круглому.

– Так ваших произведений и по радио сколько крутят! – не унимался товарищ. – Вот не думал, что мне посчастливится лично познакомиться с автором таких популярных песен!

– Ну вот видите, как бывает… Так что с пианино, уступите?

Тут весь восторг мужика сошел на нет. Выяснилось, что покупка пианино – инициатива дочки, учащейся Гнесинки, и мамы, которая просьбу дочки поддержала.

– У нас дома стояло неплохое пианино «Беларусь», но после пяти лет решили приобрести более серьезный инструмент, – объяснил покупатель. – А здесь в ЦУМе у меня знакомый администратор, через него и вышли на это пианино. А оно же последнее, как сами говорите, и что я теперь жене скажу, дочке?

– Например, что уступили инструмент известному композитору и футболисту, оставшись в выигрыше.

– Ох, боюсь, этим я не отделаюсь.

– Так, сейчас подумаем… А как вашу дочь зовут?

– Ольга…

– На каком отделении она учится?

– На вокальном.

– Уже лучше. И как успехи? В смысле, колоратурное или меццо-сопрано, контральто?

– Высокое меццо-сопрано, педагоги хвалят.

– И ваша дочь наверняка грезит оперной сценой?

– Ну, я не знаю… Должно быть так.

– Совсем нескромный вопрос… Ваша дочь красива? Только честно!

– Да это-то вам зачем? Неужто предложение собрались делать?

– Нет, у меня уже есть девушка, так что в этом плане не беспокойтесь, – усмехнулся я.

– Ну, симпатичная… Да вот у меня и фотокарточка с собой.

Мужик достал объемное портмоне и вытащил оттуда фото, на котором на фоне пальмы были изображены две улыбающиеся красотки в полный рост, только одна постарше, а вторая помладше.

– В санатории в Сочи прошлым летом фотографию делали, – пояснил собеседник. – Это вот жена моя, Нина, а это дочка, Оленька.

– Знаете что, э-э-э…

– Владимир Климентьевич.

– Так вот, Владимир Климентьевич, я сейчас занят работой над оперой… Нет, скорее, мюзиклом, который станет настоящим прорывом в советской культуре. Хотя слово «мюзикл» для уха советского человека непривычно, можно это назвать современной оперой, но мне удобнее говорить мюзикл. В общем, я ищу исполнителей на главные роли. Вот сейчас увидел вашу дочь на фото, и понял – это она, Эсмеральда! Вы понимаете, к чему я клоню?

– М-м-м… Не совсем.

– Хорошо, объясню конкретнее. Вы уступаете мне пианино, а я отдаю главную роль вашей дочери. И Ольгу ждет всесоюзный… Да что там, всемирный успех! Потому что мюзикл будет действительно грандиозный, его увидят в десятках стран. С Фурцевой уже есть предварительная договоренность, – понизив голос, внаглую соврал я и выразительно кивнул на пианино.

– Ох, что-то вы меня прямо-таки огорошили.

Владимир Климентьевич снял шляпу и вытер потную залысину носовым платком. Не мудрено, мечтал ли он, входя в отдел музыкальных инструментов ЦУМа 10 минут назад, что на его дочь вскоре может обрушиться всемирная слава? Да я и сам об этом не знал, пришлось импровизировать буквально на ходу. Как нельзя вовремя в памяти всплыл мюзикл «Notre-Dame de Paris». К счастью, я помнил все партии, все музыкальные отступления, да и моя последняя женушка в свое время задолбала крутить этот CD-диск, видите ли, у нее под «Belle» в постели обострялись сексуальные чувства. Так что поневоле запомнишь.

Я подошел к пианино и сыграл опостылевшую мне когда-то партию Феба, сопровождая это своими вокальными потугами. Кажется, получилось неплохо. После чего слегка поклонился обступившей нас толпе любопытных и спросил, глядя прямо в глаза Владимиру Климентьевичу:

– Это тема одного из либретто в моем мюзикле. Симпатично звучит, не правда ли?

– Потрясающе! – всхлипнула какая-то старушка в ретро-шляпе 20-х годов с цветами на тулье.

– Я… Я согласен! Но что же я скажу своим девочкам?! – принялся заламывать руки очкастый.

– Ну, если боитесь сказать правду, скажите, что в инструменте в последний момент обнаружили заводской брак и его возвращают на завод. А вам, соответственно, вернули деньги… Давайте-ка отойдем в сторонку, подальше от посторонних ушей, пошепчемся… Итак, Владимир Климентьевич, сколько я вам должен? Тысяча рублей вас устроит? Сверх номинала получается 150 рублей, которые вы можете закроить на личные нужды. А своим заодно расскажете, как познакомились здесь со мной, якобы просто увидели и обалдели – вот он, живой Егор Мальцев. Познакомились, пообщались, показали фото жены и дочки, рассказали, что Ольга учится в Гнесинке, а Мальцев тут же клюнул и предложил восходящей звезде оперной сцены главную женскую роль в своем новом мюзикле.

Тут я, конечно, поступил благородно, в смысле насчет тысячи рублей. Думаю, товарищ и от своих 850 не отказался бы. Но мне его стало как-то жалко, мало ли, вдруг влетит дома по первое число, тем более не исключено, что его «девочки» в конце концов узнают, как все было. И не факт, что с мюзиклом все выгорит. Нет, я, конечно, теперь уже попытаюсь написать русскоязычную версию, из оригинальной на французском я только как раз «Belle» и помнил. Но не факт, что прокатит на худсовете. Вот если бы я действительно заручился поддержкой Фурцевой… Мечтать, как говорится, не вредно.

– Хорошо, тысяча так тысяча, – выдохнул Владимир Климентьевич, озираясь по сторонам. – Когда я могу получить свои деньги?

Ого, как резко в нем проснулся делец! Ну так что ж, закалка, видать, серьезная, раз разговор о деньгах возвращает его из фантазий в реальность.

– Так, времени у нас в обрез, через час отдел закрывается, а моя сберкасса находится в моем районе, в Черемушках, – задумчиво побарабанил я пальцами по крышке пианино. – Владимир Климентьевич, а давайте мы поедем с инструментом сразу ко мне. По пути тормознем у сберкассы, пока она еще не закрылась, и я при вас сниму деньги. Устраивает такой вариант?

– В принципе, устраивает…

– Отлично, только еще скажите, какая у вас машина? Для меня найдется место в кабине?

– ЗиС-150, тентованная. Вроде просторная кабина, в крайнем случае уж как-нибудь потеснимся. Ну что, товарищ продавец, где обещанные грузчики? Давайте команду на погрузку.

Глава 17

Фух, вот я и стал обладателем собственного пианино. Красота! Да, не рояль, но звук-то, звук-то каков!

Я все не мог оторваться от клавиш, наигрывая мелодии одну за другой, как уже звучащие в виде моих песен в исполнении других авторов, так и еще не сочиненные. Гонял и классику, с удовольствием отыграв первым делом любимую «Лунную сонату».

– О, Егорка, а вот последнее что такое было? Откуда это?

Катька стояла в проеме ведущей на кухню двери, вытирая полотенцем свежевымытую тарелку. А я только что сыграл в аранжировке «Младшего лейтенанта» из репертуара Аллегровой. Пришлось сознаться сестре, что это прообраз будущей песни, но пока я еще не решил, кому ее доверю исполнять.

– Жаль, Катюх, что тебе медведь на ухо наступил, а то бы сделал я из тебя звезду эстрады.

Следующие минут пять я бегал по квартире, уворачиваясь от мелькавшего в воздухе полотенца.

– Катька, пожалей мою ногу, мне еще рано ее так нагружать, – взмолился я после очередного витка по нашей жилплощади.

– Смотри у меня, в следующий раз так отделаю – мало не покажется, – сдерживая улыбку, заявила сестра и отправилась дальше мыть посуду.

А я вернулся к черно-белым клавишам своего вчерашнего приобретения. Расставаясь накануне после нашей сделки с пианино, мы с Владимиром Климентьевичем обменялись телефонами, и я пообещал сразу позвонить, как только мюзикл дозреет.

– А сколько примерно он будет дозревать? – подозрительно поинтересовался товарищ.

– В течение месяца, думаю, вряд ли больше, – ляпнул я довольно самоуверенно.

– Ну что же, будем ждать от вас звонка, Егор.

Сегодня же, прикинув, как говорится, хрен к носу, я понял, что за месяц, вероятно, напишу либретто вокальных номеров, а также всю сопутствующую музыку для танцевальных движений. И вероятно, смогу подобрать исполнителей. Необязательно уже известных, можно обойтись студентами той же Гнесинки, если, конечно, начальство им не вломит за такую самодеятельность. А вломить вполне может. Но в принципе вопрос решаемый.

А вот дальше с организационной точки зрения начнутся подводные камни. Долго объяснять не буду. Кому интересно – познакомьтесь с книгой Карела Чапека «Как это делается», а конкретно, с главой, посвященной театру. Я имел счастье прочитать данное произведение еще в юности, и в мою память на всю жизнь врезалось ощущение безнадеги и того, что с театром лучше не связываться. А мюзикл – ну или опера – это по существу то же самое.

Так что я не стал рвать жилы, а постарался просто забыть о своем обещании уложиться в календарный месяц. Занялся другими делами, которых хватало. В частности, вернулся к теме записи собственного альбома в качестве уже апробированного трио «НасТроение». Иванов-Крамской и Каширский, несмотря на то, что концертный сезон был в разгаре, в этот момент оказались в Москве и смогли выкроить время для репетиций. Договорились встретиться на моей квартире, тем более что мне, еще прихрамывающему, не нужно было лишний раз куда-то мотаться.

К приезду гитариста и флейтиста я подготовил с десяток композиций, на этот раз сделав упор на творчество БГ. «Я не могу оторвать глаз от тебя», «Она может двигать», «Платан», «Пока цветет иван-чай» и «Золото на голубом» составили одну половину будущего диска, как я себе фантазировал, предвосхищая будущее нашего альбома. Для «Платана» я выпросил у Михи губную гармошку, стараясь придерживаться оригинальной версии. Хотя в каждой песне все равно добавлял что-то свое. Пару вещей позаимствовал у группы «Адо» – «Ветер и свирель» и «Веди себя хорошо». Для второй песни мне пришлось сесть за пианино, получилось довольно задорно.

Немного диссонансом выступили печально-лирические вещи «Наутилуса» – «На берегу безымянной реки» и «Прогулки по воде». Эх и влетит от худсовета за текст этой песни… Ну да ладно, волков бояться – в лес не ходить. На финал оставил «А не спеть ли мне песню» от Олега Тарасова, ставшую известной как «О любви» в исполнении Чигракова. Заменил в тексте лишь одно слово, вместо «Как Крутой» написал «ты крутой». В это время Игоря Крутого как композитора еще не существует, вот и не надо вводить народ в заблуждение.

Репетиции продолжались три дня кряду, после чего по традиции договорились со студией, где за один выходной записали все 10 треков. Альбом решил назвать как когда-то было у Чижа – «…О любви».

– Ребята, вы исполняете отличные вещи, – сказал местный звукорежиссер, вручая мне коробку с бобиной. – Почему не выступаете с концертами?

– На то есть причины, – вздохнул я, памятуя о своей футбольной ипостаси.

В эти годы футболисты были не так загружены постоянными сборами, как в будущем, однако, как мне и предрекали, совмещать спорт и музыку оказалось достаточно нелегко. Это вот сейчас благодаря травме я снова включился в процесс, а пока играл – о музыке пришлось практически забыть.

А тем временем спустя ровно месяц после покупки пианино о себе напомнил Владимир Климентьевич. Звонок раздался, когда я смотрел по телевизору концерт, посвященный Дню Победы. Кобзон должен был закрывать мероприятие моей песней, то есть примерно через полчаса, так что время поболтать по телефону у меня оставалось.

– Егор, добрый день, это Завьялов вас беспокоит… Да-да, тот самый, Владимир Климентьевич. Я по какому поводу… Месяц прошел, а вы не звоните. Жена с дочкой беспокоятся. Наверное, какие-то проблемы возникли с написанием мюзикла? Может, я могу чем-то помочь? Правда, я всего лишь заведующий кафедрой в Московском архитектурном институте, к музыке и театру не имею никакого отношения…

«Помогите лучше материально», – едва не сорвалось с моего языка.

– Да, Владимир Климентьевич, возникли кое-какие сложности, но они вполне решаемы, просто процесс немного затянулся. А ваши девочки пусть не переживают – сделаем из вашей Ольги звезду. Знаете что… Пусть она приходит ко мне завтра, мы пока с ней порепетируем, что время-то терять. Сможет подойти, скажем, часам к трем дня?

– Конечно, завтра в три Оленька обязательно у вас будет! Как раз освободится с занятий. Только она приедет с мамой, Ниночка никуда ее одну не отпустит.

– Хм, ну, мама так мама, ничего страшного, – сдался я.

Нина Константиновна и Ольга Владимировна Завьяловы позвонили в мою дверь ровно без пяти минут три. Мамаша и дочка выглядели как сестры, только с небольшой разницей в возрасте. Нине Константиновне, по моим прикидкам, должно было быть не меньше сорока лет, но я бы не дал ей больше тридцати.

– Милости прошу, дамы, – галантно приложился я к ручке сначала мамы, затем дочки. – Можете не разуваться… Нет, ну если хотите, то вот к вашим услугам наши гостевые тапочки.

Пару нарядных тапочек я купил сегодня утром, предвосхищая возможное развитие событий. Как оказалось, не зря потратил в общей сложности три рубля сорок копеек, тапки пригодились.

– Чай, кофе, бутерброды?

– Мне можно чашечку кофе, только без сахара, – с видом королевы соблаговолила Нина Константиновна.

Пока мамаша, сидя в глубоком кресле, наслаждалась настоящим бразильским кофе, банка которого мне еще под Новый год досталась по динамовской разнарядке в числе прочего набора деликатесов, мы с Ольгой приступили к распевке.

– Ой, у вас такое же пианино, какое мы хотели купить, но в последний момент сорвалось, – заявила она, касаясь изящными пальцами лакированной поверхности инструмента.

– Да, ваш папа рассказывал эту историю. А мне вот повезло, третий год играю, а все как новенькое… Ну что ж, Ольга, давайте-ка попробуем исполнить песню Эсмеральды под названием «Жить». Вот текст с нотами, но сначала я сам сыграю и напою, чтобы вам было понятнее.

Погонял ее как следует, и убедился, что папа не соврал: действительно высокое меццо-сопрано, причем довольно насыщенное, с характерной тембральной окраской. Девочке явно светила дорога на оперную сцену. И в мюзикле она бы не ударила в грязь лицом, только вот я пока не знаком с ее актерскими способностями. Хотя и смысла в этом, честно говоря, не видел, все равно я не был уверен, что мюзикл увидит свет в ближайшие годы. Это ведь нужно тратить массу времени и сил, собирать целую команду, а меня ждут в другой команде – футбольной. Сезон уже стартовал, и я как раз на следующей неделе планировал приступить к индивидуальным тренировкам.

– Очень симпатичная песня, – подала голос из кресла Нина Константиновна. – Жду не дождусь, когда же наконец ваш мюзикл появится на советской сцене. Тем более, как мне говорил Володя, вы на короткой ноге с самой Фурцевой.

– Не то что на короткой, но мое творчество ей импонирует.

Тут я, возможно, и не соврал. Помимо легкомысленных песенок у меня хватало и патриотических, высокодуховных произведений, и тут уж попадание стопроцентное. Вряд ли Екатерина Алексеевна имела что-то против «Дня Победы» и «Не расстанусь с комсомолом».

– А знаете что, Ольга, – обернулся я к скромно стоявшей рядом 19-летней девушке, – может быть, попробуем исполнить одну вещицу эстрадного толка?

Девица вопросительно поглядела на мать, та, на несколько секунд задумавшись, благосклонно кивнула.

В общем, предложил я ей спеть песню «Музыка нас связала» из раннего репертуара группы «Мираж». Когда-то ее пела Рита Суханкина, обладающая так же меццо-сопрано, так почему бы не рискнуть проделать этот трюк и с Ольгой Завьяловой? Жаль только, что нет хотя бы простенькой драм-машины, пришлось обходиться тем, что было под рукой – то бишь простым пианино.

Незамысловатый текст я ей быстренько накидал на листке бумаги, затем сел за пианино и сыграл мелодию, негромко напевая слова:

«Позабудь об этом дне

Спор не нужен никому

Не читай нотаций мне

Мама, это ни к чему…»

– Ну что, все понятно?

Ольга кивнула.

– Отлично, тогда теперь вы… Или давай уж на ты, мы же практически ровесники.

Ольга опять кивнула, при этом чуть зарумянившись.

С первого дубля девушка явно стеснялась, получилось немного скомкано. А на пятом, когда я ей приказал не жалеть связок, она выдала то, что я от нее и хотел.

– Отлично! Вот так эта вещь и должна звучать! А вам как, Нина Константиновна?

– Прелестно, Егор, эта песня сразу же завоюет популярность, – вскинулась мамаша моей подопечной. – Я была бы так рада, если бы Оля спела ее со сцены, перед большим залом…

– А вам не претит, что это эстрадный жанр? Вы же наверняка видите свою дочь второй Александровской или Кавальери? А может, первой и единственной Ольгой Завьяловой, верно? И если она выйдет на сцену с таким репертуаром, ее оперное будущее может оказаться под большим вопросом. Я, конечно, могу попробовать сделать из Ольги эстрадную звезду, и скорее всего, у меня это получится. Но, прежде чем вы дадите ответ, я бы вам обеим посоветовал взвесить все за и против. Или, как говорили древние римляне – pro & contra.

Мои гостьи переглянулись, в их взглядах читалась нешуточная борьба. Нина Константиновна даже закусила нижнюю губу, уже не такую яркую, как сразу после появления в моей квартире – часть ярко-красной помады осталась на чашке из-под кофе.

– Знаете что, не торопитесь с ответом, – оборвал я мысленные терзания Завьяловых. – Езжайте домой, посоветуйтесь с Владимиром Климентьевичем, может, он вам что подскажет. Время пока терпит.

Кстати, эта Оленька мне как-то подсознательно импонировала, в том числе своей скромностью и вокальными данными. Одного «классика» я уже, можно сказать, вытащил на эстраду, по Муслиму все женщины Союза сходят с ума. Почему бы не провернуть этот трюк и с девицей, причем довольно симпатичной? А уж репертуар я ей подберу – будь здоров! Без пошлости и прочих нюансов, к которым может придраться приемная комиссия, но в то же время которые заставят меломанов затирать бобины или пласты с песнями до дыр. Уверен, что из такой скромницы тоже можно выпестовать секс-символа, только в соответствии с канонами развитого социализма. Не в сетчатых же колготках ей скакать по сцене а-ля Тина Тернер!

Между тем мой 17-й день рождения отметили у нас в Черемушках небольшими посиделками в узком семейном кругу плюс Лена, которую я наконец-то познакомил со своей родней, представив ее потенциальной невестой. Ленка зарделась, но все восприняли это как юмор, мол, рано еще в 17 лет думать о свадьбе. Далее последовали вручение скромных подарков, тосты, закуска, песни под гитару…

– Мам, а ты чего не пьешь-то? – спросил я, заметив, что родительница так ни разу и не пригубила бокал с шампанским. То есть пригубить-то пригубила, но лишь для видимости. – Не заболела часом?

Мама, Ильич и Катька как-то все разом переглянулись, причем у этой троицы губы тут же растянулись в улыбках, и я понял, что тут попахивает заговором.

– Та-а-ак… И какой же у нас срок?

– Ой, Егорка, ничего от тебя не скроешь, – притворно вздохнула мама. – Третий месяц пошел.

– Ну вы и даете! Вот уж огорошили так огорошили! Поздравляю вас, Алевтина Васильевна и Валерий Ильич! Предлагаю по этому поводу тост…

В общем, жизнь периодически подбрасывает сюрпризы, как приятные, так и не очень. Этот сегодня был не последний. После того, как посиделки закончились, я вызвался проводить свою подругу до дома. Мы отправились пешком, я передвигался уже вполне нормально, но трость по привычке захватил. Как оказалось, словно чувствовал, что пригодится. Когда нам навстречу из темной подворотни неожиданно вынырнули четверо гопников и начали со стандартного наезда, я незаметно перехватил ручку трости поудобнее, а когда самый здоровый, выплюнув окурок, попробовал меня схватить за грудки, я просто двинул ему со всей дури тростью по коленной чашечке.

– Кто следующий, гопота? – поинтересовался я у оставшихся троих, которые не без интереса наблюдали за воющим собратом, прыгавшим на одной ноге.

– Ну, сучара, хана тебе.

В слабом отсвете уличного фонаря мелькнуло лезвие, но сблизиться с собой сопернику я позволил только на дистанцию полутора метров, учитывая длину трости и державшей ее руки. Удар пришелся аккурат по кисти, нож описал дугу и приземлился где-то в кустах, а мой визави присоединил свой вопль боли к стону одноногого товарища, держась за травмированную кисть. Судя по легкому хрусту, без перелома не обошлось.

– Хороший из вас двоих дуэт получится, – постебался я, косясь на Ленку.

Даже в темноте было видно, как она побледнела. Да я и сам только с виду держался молодцом, внутри меня серьезно потряхивало, адреналин разве что не брызгал из ушей.

Оставшиеся двое не знали, что предпринять, топтались на месте. По виду все они – мои ровесники, на их месте вполне могли бы оказаться и Бугор со своей кодлой, в которую я входил еще относительно недавно.

– Ну что же, вижу, прения подошли к концу. Милая, идем, у молодых людей, судя по всему, к нам больше нет вопросов.

Я взял чуть живую от страха Ленку под локоток и, покручивая в воздухе тростью, словно Чарли Чаплин, повел ее прочь. Не оборачивался, знал, что не накинутся, и они знали, что я знал. В общем, до дома довел возлюбленную без дальнейших происшествий. У подъезда уже отошедшая от случившегося девушка вознаградила меня таким сочным поцелуем, что я тут же возбудился, а ее рука еще и скользнула по моему выпирающему из штанов хозяйству.

– На днях забегу к тебе в гости, когда ты будешь один, еще раз поздравлю с днем рождения, – игриво улыбнувшись, пообещала она. – Если ты, конечно, не против.

– Я? Против?! Да никогда! Хоть завтра!.. Хотя нет, завтра Катька весь день дома. Короче, я выясню ее график, и мы с тобой созвонимся. Разве что мама, случается, приходит без предупреждения, но это бывает не так часто, максимум раз в неделю.

В общем, свое обещание Ленчик сдержала, через три дня мы в очередной раз устроили с ней постельную вакханалию. Мда, старый я развратник, до чего невинную девушку довел, вон как скачет в позе наездницы, как стонет. Звукоизоляция вроде хорошая, но кто его знает, как бы соседи не настучали управдому или еще в какие вышестоящие органы. Насчет своих родных я не волновался, по-моему, Катька и мама уже догадывались, что мы не просто под ручку гуляем, а занимаемся более взрослыми делами.

В последних числах мая я, наконец, приступил к тренировкам. Пока, правда, в щадящем режиме. Совпало это с ответом, который я получил от семейства Завьяловых. Они были согласны, чтобы их дочка попробовала свои силы на советской эстраде, так что теперь Ольга – уже без мамаши – в мои пенаты наведывалась регулярно. Между нами установились исключительно рабочие отношения, тем более что у девушки, как я узнал от нее же, имелся жених. Вроде бы довольно выгодная партия, отпрыск какого-то партийного деятеля городского масштаба. Ну пусть осчастливят себя, буду за них только рад. Лишь бы это не сказывалось на творческом процессе, я уже всерьез вознамерился зажечь новую звездочку на советском эстрадном небосклоне.

Помимо песни из репертуара «Миража» в первый же день я предложил Ольге еще несколько вещей с ни к чему не обязывающими текстами и запоминающейся мелодией: «Младший лейтенант», «Фотография 9х12», «Игрушка», «Айсберг», «Серые глаза», «Не плачь»… Добавил в этот попсовый ручеек капельку рока от Земфиры – «Не отпускай» и «Искала». Я бы с радостью вообще создал вторую Земфиру, однако в это время проект был просто нереален. Но вот не удержался, пару композиций все же решил втиснуть в репертуар.

– Твой образ нежной девушки тут не катит, – сказал я Ольге. – Давай-ка взлохматим тебе прическу, чтобы ты немного почувствовала себя рокершей, и попробуй взбодрить себя, будь немного отвязнее. Голос тоже должен звучать более экспрессивно, на нерве. Жаль, что мы с тобой не в студии с полноценным ансамблем, но попробуем хоть что-то исполнить под фортепиано.

Не сразу, но Ольге все же удалось воплотить в жизнь мою задумку. Когда мы закончили первый репетиционный день, за окном уже сгущался вечер, и я по телефону вызвал для своей подопечной таксомотор. Все-таки хорошо, что уже в эти годы существует подобный сервис, пусть только и в больших городах. В ожидании машины напоил ее чаем с конфетами, а на прощание вручил ноты и тексты песен, чтобы на досуге девушка тоже поработала.

– Запомни, никто пока не должен знать о нашем проекте, – сказал я Ольге уже в дверях. – Максимум – мама с папой, и их предупреди, чтобы слишком много не болтали. Думаю, до осени мы с тобой запишем магнитоальбом, а там, глядишь, и пластинка выйдет. Тем более – лично мое мнение – материал по-настоящему достойный…

«Хотя и голимая попса за редким исключением», – подумал я.

– Ладно, беги, а то вон водитель уже сигналит.

Насчет ансамбля я быстро подсуетился. Выручили ребята из «Апогея», которые согласились аккомпанировать Завьяловой на своей репетиционной базе в парке Горького, где мы и провели следующий месяц, не считая моих отлучек на тренировки. По расчетам клубного медика, в конце июня я уже мог выйти за дубль, а там, если все нормально, и до основы рукой подать. Пока «Динамо» шло на втором месте, отставая на четыре очка от «Спартака». Не помню, если честно, как развивались события в чемпионате в прежней реальности, не исключено, что в этом сезоне уже красно-белым улыбнется удача. Тогда мне нужно побыстрее возвращаться на поле, чтобы своей игрой внести соответствующие коррективы.

С помощью «Апогея» мы до малейших деталей отработали весь музыкальный материал Ольги, которой меня так и подмывало придумать псевдоним. Не Мадонна, конечно, но хотя бы что-то вроде Адель. Нравилась мне эта английская певица, что уж тут… Так ведь опять же, мать его за ногу, худсовет зарубит на корню. А может, имя оставить, а изменить фамилию? Так ведь многие артисты делают, и ничего, сходит с рук. Все-таки Завьялова – какая-то увядающая фамилия, нам бы что-нибудь пожизнерадостнее.

И затягивать с этим не стоит, мы уже планировали запись альбома, на который я собирался требовать деньги у ее родителей. Мог бы и сам оплатить, деньги имелись, но и так уже творчески в нее вложился, пусть теперь мама с папой приложат руку.

А еще я планировал пристроить свою подопечную в какое-нибудь учреждение типа филармонии, иначе кто ее выпустит на сцену?! А так все официально, комар носа не подточит. И худсовет тоже будет ее слушать при филармонии, принимать программу.

Понятно, что в столичную не пробьешься, а вот в провинциальную, как «Апогей», почему бы не попробовать? Может, туда же и пропихнуть Ольгу, во Владимирскую? Вроде бы не так далеко от Москвы, будет, как мои рокеры, там числиться, появляясь во Владимире лишь эпизодически.

– Можно попробовать, у нас на следующей неделе как раз там отчетный концерт, закину удочку, – сказал Миха, выслушав мое предложение. – Думаю, твое имя должно сыграть свою роль. Во всяком случае, с нами это прокатило.

Прокатило и на этот раз. Сначала, конечно, девушку пригласили на прослушивание, куда она все же поехала как Адель. Я голову изломал, и в итоге все же решил, что такой творческий псевдоним ни к чему не обязывает, можно придраться разве что к тому, что имя иностранное. Но, к моему удивлению, прокатило.

Аккомпанировал Адель ВИА «Апогей», благо что ребятам во Владимир дорожку уже проторили и считались в филармонии своими, чуть ли не доморощенными звездами, как написали в одной из местных газет. Да и кто еще мог быстро выучить репертуар, все партитуры? Я заранее договорился с парнями, что девушке пока придется кататься и выступать вместе с ним. То есть у них будет и своя программа, и совместная – «Адель и вокально-инструментальный ансамбль „Апогей“». Понятно, что технически в это время нереально еще было сделать минусовую фонограмму, да и я был всю жизнь противником и «плюсов», и «минусов».

А затем местный худсовет ознакомился с репертуаром, я при этом, кстати, лично присутствовал, и был свидетелем, как трое товарищей в костюмах и одна немолодая дама единогласно проголосовали за подборку песен начинающей певицы Адель.

– Единственная проблема, – сказали Ольге, – вы же учитесь на очном отделении училища имени Гнесиных. А согласно трудовому кодексу у вас не получится совмещать учебу и работу в филармонии. Либо…

– Либо что? – спросил я.

– Либо мы берем вашу подопечную на полставки.

– Идет, – махнул я рукой, не давая Ольге и рта раскрыть. – Она согласна.

В общем, одну проблему решили. Жаль, конечно, что нельзя самому заделаться продюсером и замутить собственный проект, те времена еще не наступили, а может и не наступят – не знаю, как там Шелепин работает с моим письмом, и дошло ли оно до него. Как бы там ни было, следующим пунктом в моих планах была запись альбома под рабочим названием «Адель». Ну а что воду мутить, нормальное название, сразу понятно, кто поет.

Когда я по телефону озвучил сумму Владимиру Климентьевичу, тот на некоторое время замолчал, в трубке раздавалось лишь его сопение. Затем Завьялов наконец выдавил:

– Пятьсот рублей? Это же… Это две моих месячные зарплаты.

– Ну а как вы хотели, Владимир Климентьевич? Аренда студии, звукорежиссеру нужно заплатить, демо-запись – все денег стоит.

Как ни вздыхал папа восходящей звезды эстрады, а, поскребя по сусекам, необходимую сумму собрал. Затем одну из копий магнитоальбома я отвез на Апрелевский завод грампластинок, который тем временем уже готовил к выпуску второй диск трио «НасТроение». Доложил Льву Борисовичу, что и на этот раз материал согласован с худсоветом Владимирской филармонии, а вот вам еще и подборка цветных фотографий нашей Адель для обложки будущей пластинки, ежели такая, хочется верить, появится. Фотографировал я девушку лично на свой «Nikon F», используя привезенную еще из Японии цветную пленку, а вот проявкой-печатью занимались уже в фотоателье Дома быта. По моей просьбе напечатали несколько снимков большого формата, которые я и вручил Льву Борисовичу.

– Мда, однако, – бормотал под нос Кугель, разглядывая снимки сквозь толстые линзы очков.

Действительно, некоторые фотографии неподготовленного советского гражданина мужского полу могли ввести в чувство легкого… возбуждения. Нет, там было без особых фривольностей, но то, что через двадцать пять – тридцать лет станет нормой, пока воспринималось весьма вызывающе. Как, например, снимок, где Адель стояла в мини-юбке, раздвинув ноги на ширину плеч, одна рука на поясе, а вторая вытянута вперед, и указательный палец нацеливается в объектив фотоаппарата. Да еще и прическу Ольге-Адель по моему требованию пришлось изменить, причем мы поехали в парикмахерскую, не ставя ее мать в известность, а после драки, как известно, маши кулаками сколько влезет. Избавились от длинных волос, которые девушка отращивала несколько лет, и под моим чутким руководством сделали ассиметричную прическу «боб» с легким мелированием. То есть слова «мелирование» столичные парикмахеры еще не знали, да и во всем мире, возможно, тоже, так что мне пришлось доходчиво объяснять, что я хочу видеть на голове своей подопечной, которая сидела в парикмахерском кресле ни жива, ни мертва.

На следующий день Ольга рассказала, что дома обошлось без выволочки. Сначала мама, конечно же, была в шоке, а затем заявила, что прическа просто обалденная и она хочет себе такую же. Мнения папы никто не спрашивал, тот только открывал рот и хлопал глазами. Хе, похоже, я обозначил новый тренд в парикмахерском искусстве, потому что при нашей следующей встрече Нина Константиновна щеголяла точно такой же стрижкой, сделанной у того же мастера. В общем, они с дочкой стали еще больше напоминать сестер.

А фотографию для обложки Лев Борисович все же выбрал по моей наводке – ту, где Адель предстала в образе чуть обвисшей на тонких веревочках марионетки. Поскольку решили назвать пластинку «Игрушка», то такая обложка смотрелась как раз тему.

Пластинка «Игрушка» с сексапильной марионеткой на лицевой стороне конверта вышла в сентябре, причем Лев Борисович, предчувствуя успех диска, поставил печать тиражом сразу 50 тысяч экземпляров. И не прогадал – пластинка разлетелась как горячие пирожки на вокзале. Вот только к тому времени я снова жил футболом, и что было сил тащил «Динамо» к золотым медалям чемпионов страны второй год подряд.

Глава 18

Чудны дела твои, Господи! Это ж надо додуматься – открыть напротив раздевалок для футболистов буфет с продажей коньяка! И в чью светлую голову пришла такая оригинальная мысль?

Ладно, Бог с ним, с коньяком. Нам тут побеждать надо, не до буфетов сейчас, если только горе заливать после поражений…

Свой первый матч за основной состав в этом сезоне я проводил 14 августа, появившись в матче с «Араратом» на поле с первых минут. Мое возвращение динамовские футболисты встретили шутками и подначками, но чувствовалось, что настроение у них не самое радужное. Мы отставали на пять очков от шедшего первым «Спартака», который был явно разозлен неудачей в прошлом сезоне, рассчитывая в этом уж точно добраться до золотых медалей. Ну-ну, поглядим, как у них это получится. Во всяком случае, мой первый выход на поле в игре с армянскими футболистами ознаменовался дублем, а в итоге мы разгромили «Арарат» со счетом – 5:1.

Весь матч в одном из секторов за воротами устраивали перформанс те самые динамовские ультрас, о которых я говорил Тикунову и Лопухову. Зерно упало на благодатную почву. Созданное при клубе объединение болельщиков во главе с неким Васильичем, получив от динамовского руководства карт-бланш, трудилось, не покладая рук. Около сотни фанатов в майках «Динамо» то и дело заводили речевки, запускали по трибунам «волну», один лупил в огромный барабан, а по проходам между рядами зрителей скакал новый талисман клуба – волк в майке с логотипом «Динамо». Причем у многих в руках я видел того же волка, только маленького и плюшевого. Игрушки по 70 копеек за штуку разлетались, как горячие пирожки. Как и значки с шарфами – тут дело было поставлено на поток, с привлечением современного на данный момент заводского оборудования.

Стоя с закрытыми глазами в душе под теплыми струями воды, я думал, как же все-таки соскучился по футболу. Спасибо Всевышнему, что дал мне второй шанс начать жизнь практически сначала и вселил мою пропитую душу в это молодое, здоровое тело. А с ним, с этим телом, и душа как-то помолодела, изменилась, хотелось верить, в лучшую сторону.

Или это так окружающая среда действовала? Сколько вокруг открытых, улыбающихся лиц, готовых всегда прийти на помощь словом и делом, и сам поневоле начинаешь вести себя так же. Страна все еще приходила в себя после войны, в топке которой сгорели миллионы лучших сынов Отчизны. Но эта же война заставила народ сплотиться, стать единым целым, к тому же были живы и вполне себе бодры ветераны, которые составляли костяк партии, еще не прогнившей насквозь, как это случится в конце 80-х. Может быть, такой финал и был неизбежен? А тут еще наши западные «друзья» постарались, что я точно знал со слов бывших комитетчиков, с которыми похаживал в баньку. Ну да ладно, что мог – я сделал. Может быть, мог бы постараться сделать и больше, но не знал как. Не политик я, уж извините, а простой музыкант с футбольным уклоном. И в данный момент решаю задачу по выигрышу бело-голубыми вторых золотых медалей чемпионата СССР подряд.

За дело я принялся, засучив рукава. Как уже упоминал, в своем первом же официальном матче после травмы я вогнал пару мячей в ворота ереванского «Арарата». Затем отличался почти в каждой игре. Если сам не забивал – обязательно отдавал голевую передачу партнеру. А тут еще «Спартак» что-то забуксовал, и за три тура до финиша оказалось, что мы уже на очко красно-белых опережаем. Упустить преимущество могли только по своей дурости, к счастью, такого не произошло. А «Спартак» на второе место едва не пропустил минчан, но все же сумел удержать за собой серебряные позиции.

Хорошо, что Адель я спихнул во Владимирскую филармонию, а организацию ее концертов взвалил на Миху со товарищи. Мол, для себя стараетесь – постарайтесь и для девушки, тем более что она все равно прикреплена к вам, больше ей аккомпанировать пока некому. Учитывая, что репертуар «Апогея» и Адель по стилистике и языку сильно разнился, выступать в одном концерте вместе им не светило. Так что у нашей девчушки сначала были «сборники» с разовыми появлениями на публике, а ближе к ноябрьским праздникам случился первый сольник. Сцена, правда, не в Колонном зале Дома Союзов, а в Центральном доме культуры железнодорожников, но 700 мест как-никак – это вполне себе серьезно.

Мне тоже довелось присутствовать на этом шоу. Прежде чем занять свое место в первом ряду, за кулисами напутствовал свою подопечную, испытывавшую естественный мандраж. Несмотря на присутствие родителей, налил ей рюмку коньяка, как раз из бутылки, подаренной Михой, вроде девчонку малость отпустило. Да и для связок полезно, прогреть не мешает.

Спустился в зал за десять минут до начала шоу. Многие меня узнавали, кто как композитора и исполнителя, а кто как футболиста, третьи и вовсе выражали восхищение, как я умудряюсь сочетать в себе такие качества. Просили автограф или просто перебрасывались парой ничего не значащих фраз. Дома потом или в разговоре со знакомыми будут хвалиться, что вот так запросто общались с юным самородком Егором Мальцевым. А мне что, жалко?

Для выступления Адель выбрала ту самую мини-юбку, в которой позировала для обложки пластинки. Блузка расстегнута в зоне декольте на одну пуговицу больше приличествующего. На ногах – туфли на шпильке, темные колготки – все должно вызывать у мужской части аудитории повышенное слюноотделение. Неудивительно, что уже сам выход певицы на сцену сопровождался настоящей овацией. Я косился по сторонам и видел, как мужики буквально пожирают глазами Адель, а их половинки сопят и краснеют, наверняка жалея, что притащили мужей на это мероприятие. Хотя кто знает, не исключено, что в итоге все выйдет в плюс, когда возбужденные мужья по возвращении домой устроят своим женам Вальпургиеву ночь.

Помимо «Апогея» девушке аккомпанировал струнный квартет, состоявший из двух скрипок, альта и виолончели. С музыкантами я лично договаривался. В некоторых композициях их присутствие очень даже придется кстати.

Открыла концерт Адель песней «Игрушка», ближе к финалу исполнила две вещи Земфиры. А на прощание, по нашей задумке, она должна была сама представить новую песню «Останусь», с которой лет через сорок выстрелит группа «Город 312».

– Друзья, сейчас я исполню песню, которую совсем недавно написал молодой и талантливый композитор Егор Мальцев, являющийся автором всех песен с моего альбома, – произнесла Адель в микрофон. – Вот он, Егор, в первом ряду, поприветствуйте его… А песня называется «Останусь», я уверена, что она быстро завоюет популярность у советского слушателя.

Вот же ведь, и меня приплела, заставила смущенно раскланиваться и краснеть. Да еще и в финале, после того, как дважды спела на бис свежий хит, пригласила меня на сцену, на поклоны вместе с ней и музыкантами.

Приятно, черт возьми, быть в центре внимания не только на футбольном поле, но и на сцене. Конечно, сейчас главная звезда – моя подопечная, которой в числе прочих рукоплескали ее мама, папа и бабушка, но и я еще раз получил свои 15 минут славы.

После концерта отправились на небольшой банкет в ресторан «Прага», который организовал Завьялов-старший. Завкафедрой МАрхИ расстарался, снял для банкета антресоли Зимнего сада, где годы спустя любили устраивать посиделки Галя Брежнева, Алла Пугачева и прочая светско-советская богема. Завьялов пригласил не только меня и музыкантов «Апогея», но и ректора своего института Ивана Сергеевича Николаева. Оказалось, он сидел рядом с Владимиром Климентьевичем. А я все гадал, что это за пенсионер, с которым папаша Адель так увлеченно общался перед концертом.

– Оленька, Владимир Климентьевич, Ниночка, и вы, Клавдия Степановна, я вас всех поздравляю! Это успех! – поднял бокал с шампанским Николаев. – Давайте же выпьем за то, чтобы карьера Оленьки шла по восходящей!

Выпить я мог только шампанское, поскольку сезон еще не закончился, и о режиме не следовало забывать. Несмотря на то, что в свои 17 лет я все-таки практически совершеннолетний, во всяком случае, здесь до меня никто по этому поводу не докапывался. Так что в этот поздний вечер я все же ограничился игристым напитком, на более крепкое что-то не тянуло.

– А я, если позволите, отдельный тост хотел бы поднять за наше молодое дарование, за нашего Егора, – наполнил бокалы по новой Владимир Климентьевич. – В счастливый час нас свела судьба, если бы не наш Егор – не было бы и сегодняшнего успеха моей дочери.

Ну, ваш так ваш, я не против, лишь бы денежки платили. Кстати, насчет денег… Все песни с альбома скопом я отнес проторенной дорожкой в ВУОАП, уже после того, как программу Адель принял худсовет. Нетребко и его неизменный сосед Михаил Петрович поверили мне на слово, хотя и так вроде бы ничего крамольного в текстах замечено не было. Песня «Айсберг» уже прозвучала в эфире радиостанции «Маяк», а остальные, судя по слухам, уже вовсю исполняли как на танцплощадках, так и в кафе и ресторанах. А вскоре планировал зарегистрировать и композицию «Останусь», мысленно благодаря настоящих авторов песни. В общем, потекли первые ручейки авторских от Адель, проект уже начинал приносить прибыль.

Честно сказать, финансовый вопрос для меня и моих близких не стоял так остро, как во время моего прибытия в этот мир два с лишним года назад. Даже несмотря на то, что в расчетах с музыкантами «Арагви» пришлось перейти на стандартную систему отчисления авторских. Случилось это пару месяцев назад, после приватного разговора у Тикунова. Вадим Степанович напрямую высказал, что такие нелегальные денежные потоки противоречат образу советского композитора, не говоря уже о футболисте, играющем за такой великий клуб, как «Динамо». И только из уважения к моим успехам на футбольном поле он не дал ход уголовному делу по статье 154 УК РСФСР – «Спекуляция», под которую можно было подогнать мой промысел.

– Спекуляция, то есть скупка и перепродажа товаров или иных предметов с целью наживы, – наказывается лишением свободы на срок до двух лет с конфискацией имущества или без таковой, или исправительными работами на срок до одного года, или штрафом до трехсот рублей, – процитировал Тикунов, строго глядя мне в глаза. – И эта лавочка работает не один год, Егор. Да еще и такой уважаемый человек, как Бернес, приложил к этому руку. Его мои следователи хотели привлечь как свидетеля, я не позволил.

Честно говоря, в этот момент я чувствовал себя довольно грустно. Но все же старался держать себя в руках, не впадать в истерику. Слишком все хорошо складывалось, не хотелось верить, что все может рухнуть в одночасье и закончиться если не тюремным сроком, то серьезным штрафом и, возможно, рухнувшей карьерой. Это ж моментально будет дана команда «фас», после чего мне перекроют кислород. В музыкальном плане точно, а в футболе еще, может быть, как-то удастся удержаться на плаву. Хорошими игроками разбрасываться тут пока не привыкли. Хотя пример того же Стрельцова показывает, что исключения все же случаются. Не хотелось бы стать одним из таких исключений.

– Ступай, Егор, и не забивай голову всякой ерундой, – напутствовал меня министр охраны общественного порядка РСФСР. – Сейчас чемпионат страны входит в решающую фазу, нужно удержать отрыв от идущего вторым «Спартака», постарайся сосредоточиться на этом.

– Вадим Степанович, а что будет с музыкантами из «Арагви»? – не выдержав, поинтересовался у Тикунова.

– Переживаешь за них? Правильно делаешь, что переживаешь, при Иосифе Виссарионовиче они бы уже лес в Карелии валили. Но сейчас времена другие, поставили твоим музыкантам на вид, выговор влепили, в общем, испугом отделались. Но с предупреждением, что в следующий раз снисхождения не будет. А теперь ступай, у меня еще дел невпроворот.

Едва придя домой, тут же позвонил в ресторан, попросил пригласить к аппарату Аркадия. Общались завуалировано, еще не факт, что линия не прослушивается, хотя, с другой стороны, что мы могли бы наговорить такого друг другу, чего не знал тот же Тикунов? В общем, решили, что отныне ребята будут исполнять мои вещи на общих основаниях, отчисляя проценты в ВУОАП, откуда они будут поступать на мой счет. Теперь уже, естественно, в куда меньших объемах, но выбора не оставалось.

Диски трио «НасТроение» также пользовались успехом. Второй альбом Кугель напечатал сразу тиражом в 50 тысяч, как и дебютный альбом «Адель». А случившееся буквально месяц назад переиздание нашего первого альбома «Лирика» тиражом 100 тысяч и вовсе вывело меня в число лидеров отечественного проката грампластинок. А что делать – магазины, торгующие дисками, засыпали свое руководство в городах страны заявками, потому что первое издание разлетелось в мгновение ока. При этом Лев Борисович, словно сговорившись со звукорежиссером со студии звукозаписи Всесоюзного радио, поинтересовался, почему наше трио не дает концертов? Пришлось ссылаться на занятость в клубе. Но все же у меня мелькнула мысль, что в зимнее межсезонье вполне можно организовать несколько выступлений, пусть даже в небольших залах. Все-таки душа зрелого музыканта с высоты прожитых лет тосковала по сцене и рвалась под лучи софитов к микрофону.

А из головы все не шел разговор с Тикуновым. По большому счету, министр меня пожалел, имел полное право применить наказание в соответствии со статьей закона. И я чувствовал себя обязанным сделать нечто, что хотя бы частично искупило мой косяк. Несколько дней в раздумьях привели к мысли о создании телесериала «Следствие ведут ЗнаТоКи». Я попросил машинистку, работающую в МГС «Динамо», перепечатать мой краткий рукописный синопсис и затем добился 10-минутной аудиенции у Вадима Степановича.

– Что это? – спросил Тикунов, держа в руках пару машинописных листов бумаги.

– Синопсис, или краткий пересказ идеи детективного телесериала, или, можно сказать, телеспектакля о буднях советской милиции, – бодро отрапортовал я. – Каждая серия – это отдельная история. Тут нужно подвязать грамотного сценариста, имеющего опыт работы в органах, я всего лишь набросал общую идею. В центре сюжета трио милиционеров: следователь Знаменский, инспектор уголовного розыска Томин и эксперт-криминалист Кибрит. Кстати, и название тройки «ЗнаТоКи» – комбинация из первых букв фамилий главных героев.

– Оригинально… Ну-ка, почитаем, что ты тут нам наваял.

Следующие десять минут министр вчитывался в содержание моей записки, периодически отхлебывая из стакана чай с лимоном, потом откинулся на спинку кресла и выудил из пачки «Беломорканала» папиросину.

– То есть ты предлагаешь, чтобы твоя песня «Наша служба и опасна и трудна» звучала рефреном на заглавных и финальных титрах?

– Она показалась мне вполне походящей по смыслу, Вадим Степанович.

– Пожалуй, соглашусь… А кандидатура на роль инспектора у тебя, как я понял, уже имеется? Почему только на эту роль?

Ну почему… Потому что Каневский всегда в одной поре, что в 25 лет, что в 65 выглядит почти без изменений. Во всяком случае, тот же носяра и усы под ним. И у меня он всегда ассоциировался только с этой ролью. А вот игравший в оригинале следователя Знаменского Георгий Мартынюк, на мой взгляд, пока еще слишком молод, можно подыскать кого-нибудь постарше. Тогда как Эльза Леждей в роли Кибрит почему-то казалась мне всегда староватой. Возможно, сейчас она еще вполне в расцвете, вероятно, ей где-то в районе тридцати, но мне хотелось видеть в этом образе кого-то помоложе. Я так и написал в своем синопсисе, что героиня – молодая, симпатичная женщина до тридцати.

– Каневского я уже видел на сцене, и сразу понял, что он создан для этой роли. А остальные герои – на откуп будущего режиссера картины, если, конечно, этому проекту будет дан ход.

– С этим тоже понятно… А вот ты пишешь, что главный упор должен быть сделан на психологические тонкости, на столкновение и взаимодействие характеров, а не на погони со стрельбой, – продолжил Тикунов. – Думаешь, зрителю будет интересно смотреть за кабинетной работой милиционеров?

– Так тут смотря как снять. Вон, у Артура Конан Дойла знаменитый сыщик Шерлок Холмс тоже особенно не увлекался лишними телодвижениями, а произведения читаются на одном дыхании.

– Экий ты, как все время ловко выкручиваешься, – ухмыльнулся министр. – Меня не покидает чувство, что я разговариваю как минимум со своим ровесником, а не с 17-летним парнем. Ну ладно, это все лирика, а твоя идея с сериалом про советскую милицию достойна внимания. Я покажу твой, как ты говоришь, синопсис, людям, имеющим отношение к кинематографу, может, что-то и выгорит.

Тем временем «Комсомолка» написала восторженную статью о концерте Адель, включавшую большое интервью с исполнительницей и ее крупное фото из гримерки. Признаться, это была моя работа, я нашел журналиста, договорился о его присутствии на концерте вместе с фотографом, и обеспечил эксклюзивное интервью с певицей. Акула пера и в самом деле пребывал в восторге, 30-летний журналист, общаясь с Адель, едва слюни не пускал ей на грудь 3-го размера. Но нашлась и ложка дегтя – статейка под заголовком: «Кто же она, загадочная Адель?», вышедшая в газете «Гудок». Автор заметки – некий В. Стручков – писал, что комсомолка и отличница учебы Ольга Завьялова на глазах превращается в сексуально развращенную девицу.

«Во всяком случае, именно такой она показалась многим зрителям, пришедшим на дебютный концерт певицы, – отмечал журналист. – С кого берет пример Ольга Завьялова, выбравшая себе иностранный псевдоним Адель? Вполне вероятно, что с какой-нибудь западной певички, удивительно, что еще песни она исполняет на русском языке. И пусть вас не обманывает успех как выступления, так и грампластинки этой так называемой Адель. Все это наносное, а что мы обнаружим, если копнуть поглубже? Погоня за сиюминутной славой? Расчет на низменные инстинкты толпы? Кстати, эта так называемая певица является, как нам удалось выяснить, протеже молодого композитора и футболиста „Динамо“ Егора Мальцева. Не исключено, что именно под его влиянием вчерашняя отличница превращается в нечто чуждое советской культуре. Пока не поздно, пока мы ее не потеряли – нужно предпринять какие-то меры. Иначе отличница учебы так и покатится по наклонной, и еще неизвестно, чем все это в итоге закончится».

Надо же, эк нас с Адель приложили! Интересно узнать, заказ это или сугубо личное мнение автора? Я позвонил журналисту из «Комсомолки», спросил, не было ли каких-то последствий от его вышедшей почти неделю назад статьи.

– Да нет, Егор, все нормально, тираж номера разлетелся за один день, сам видел, как люди вырезают фото Адель из газеты. Народ уже завалил редакцию письмами, требует, чтобы мы еще про нее написали.

Значит, это не облава, а частный случай, иначе в «Комсомолку» уже позвонили бы откуда следует и навели шухер. Посмотреть бы в глаза этому В. Стручкову… Может, ему бабы не дают, потому и брызжет ядом? Или настолько придерживается моральных принципов строителя коммунизма? Просто мне не верилось, что бывают такие упертые патриоты.

В редакцию «Гудка» я не поехал, перекипело. Да и было чем заняться. Например, встретить из роддома маму, которая родила пацана весом 3, 400. Назвали Андрейкой. В общем, народился новый член советского общества Андрей Валерьевич Байбаков. Мы с сестрой за маму откровенно порадовались. Она словно сбросила с себя лет десять, да и Ильич постоянно сиял от счастья. Еще бы, после смерти первой жены поставил на себе как потенциальном отце крест, а тут вот, гляди-ка, все-таки родил наследника.

– Футболистом будет, – улыбнулся я бывшему тренеру, когда мы встретили маму в роддоме.

– Я не против, – еще шире улыбнулся Ильич, не отводя глаз от спящего запеленутого младенца. – Но главное – чтобы вырос хорошим человеком. И хочется еще успеть внуков понянчить.

– Ну это само собой, глядишь, и на правнуков насмотритесь.

Кстати, у меня появились персональные поклонники. Ну как поклонники… Меня и раньше останавливали болельщики, и не только динамовские, просили автограф, реже сфотографироваться, все-таки личная фотокамера считалась в СССР если и не редкостью, то с собой редко кто ее таскал просто так. Было очень приятно, что уж там.

Но после выхода второго альбома трио «НасТроение» у меня появились поклонницы-болельщицы. Даже в век отсутствия Интернета разузнали, что красавчег с обложки еще и в футбол играет, там его и можно вживую увидеть. Сколотили группку человек в двадцать, собирались на трибуне в определенном месте, и громко скандировали: «Мальцев Егор, ты наш герой!», «Егор, мы тебя любим!» и прочие благоглупости. После матча ждали у выхода и с визжанием пытались пробиться, дотронуться хотя бы до одежды, а самые смелые и поцеловать, но максимум в щеку – на большее я был не согласен.

После первого такого случая я сумел кое-как вырваться из фанатского окружения, спрятавшись в раздевалке, ну а потом на всех домашних матчах милиция ограждала меня от назойливых поклонниц.

Команда на это отреагировала игриво. Комментарии и шутки не прекращались и на поле, и за его пределами. Меня это уже начинало утомлять. А тут нас вдруг собрали на внеочередное собрание. По поводу чего или кого – никто точно не знал, кто-то высказал мысль, что будут обсуждать поступок киевского динамовца Йожефа Сабо, сломавшего ногу своему оппоненту. Оказалось, никто не угадал.

– Всем максимальное внимание! – сказал Пономарев, призывая к тишине. – Все вы видели, какой переполох вызвал покоритель девичьих сердец, наш крайний атакующий полузащитник Егор Мальцев. Вы как настоящие мужчины не могли пройти мимо такого события, каждый из вас не постеснялся дать совет, как поступить в той или иной ситуации. Да что там, как поступить с той или иной дурочкой, мечтающей добраться до Егора. Стыдоба, товарищи! Ведь вы все если не коммунисты, то комсомольцы! Парень же не виноват, что за ним носится толпа влюбленных поклонниц. Егор, ты очень талантлив, талантлив не только футбольным, но и песенным даром. Не спугни его. И теперь снова всем внимание… Не повторяйте судьбу Эдика Стрельцова. Внимание к вам как футболистам прославленного клуба повышенное, держите себя в руках. Егор, ты понимаешь, что это прежде всего относится к тебе? Ты еще молод, у тебя неокрепшая психика, так что не наделай глупостей.

Ага, это я-то молод? Это у меня-то неокрепшая психика?! Нет, ну с его точки зрения так и есть, 17-летний пацан, ничего еще толком в жизни не видевший… Эх, знал бы ты, Александр Семенович, сколько мне лет на самом деле!

А поклонницы мало того, что на стадионе меня вылавливали, еще и устроили дежурство в подъезде. Мама дорогая! Мне приходилось надвигать кепку на самые глаза, поднимать воротник, в общем, маскировался как мог. Все равно вычислили! В итоге добился того, что у моего подъезда с утра до вечера посменно дежурили милиционеры, отгоняя неугомонных поклонниц. А мне приходилось каждый раз вызывать такси, не провожать же сотруднику милиции меня каждый раз до остановки или станции метро. Тем более со своими доходами я мог позволить такую несвойственную обычным советским людям роскошь. А еще говорят, что наши люди в булочную на такси не ездят. Еще как ездят!

Ленку первое время такое повышенное внимание со стороны девушек бесило, а потом стала относиться к этому как к неизбежному злу. Впрочем, я догадывался, что она даже гордилась тем, что за ее парнем бегают толпы поклонниц, а он выбрал именно ее.

А в декабре случилось то, чего я подспудно ожидал последние полтора года, после того, как подбросил письмо на дачу Шелепина. В котором среди прочего была указана дата гибели 35-го Президента Соединенных Штатов Джона Кеннеди – 22 ноября 1963 года. Возможно, именно это и стало той вишенкой на торте, благодаря которой изложенная в моем письме информация была окончательно принята на веру и подтолкнула заговорщиков к решительным действиям.

Как бы там ни было, по телевизору в прямом эфире показали заседание внеочередного пленума ЦК партии, на котором Хрущев попросил перевода на менее ответственную должность по состоянию здоровья. То есть как и в другой реальности, Никита Сергеич все же покинул свой пост досрочно, только на этот раз даже раньше почти на год, и не находясь в отпуске, а цивильно, без возможных народных волнений. На свое место Первого секретаря ЦК КПСС он рекомендовал… Правильно, председателя Комитета партийно-государственного контроля при ЦК КПСС и Совете Министров СССР Александра Николаевича Шелепина.

Внутри меня все ликовало, и в то же время было как-то тревожно. Может, я перемудрил, не нужно было лезть в эти сферы? Кто его знает, как себя зарекомендует на этом посту Шелепин. А то, чего доброго, так затянет гайки, что все взвоют, и я в том числе. Адель попрут из Гнесинки, меня из Союза композиторов, хорошо, если еще такого неблагонадежного в команде оставят. Про «Апогей» вообще думать страшно, будут молиться, чтобы их на Колыму не отправили. А может быть и наоборот, устроит в Союзе такую оттепель, что Хрущев ему и в подметки не сгодится. Лишь бы не стал чудить, как Горбачев, ну да я в письме и предупреждал от подобного рода действий. Уж лучше пусть придерживается золотой середины. Где надо – подкрутит, где надо – ослабит, все-таки не дите малое, политик со стажем, сообразит как-нибудь.

К тому времени закончился чемпионат страны, 29 ноября мы сыграли последний матч с кутаисским «Торпедо» уже в статусе нового-старого чемпиона. Команду по традиции чествовали в МГС «Динамо», и на этот раз я не отвертелся от «Волги», хотя и сыграл всего полсезона. Правда, сыграл так, что по коэффициенту полезности оставил далеко позади всех других товарищей по команде. Так что машину я получил заслуженно, вот только ездить на ней не мог, поскольку лишь по достижении 18 лет мог садиться за руль. Права что ли в ДОСААФ получить между делом… Одним словом, порадовал новоиспеченных родителей, презентовав им в качестве подарка к рождению малыша новенький автомобиль. Пусть катаются, мне не жалко… Хотя на самом деле еще как жалко. Тем более машина раритетная. Это сейчас она новинка, а в моем будущем, в 21 веке, считалась классикой жанра, и порой после тюнинга стоила на уровне люксовой иномарки.

Тут между делом Миха снова съездил с папашей в загранку, на этот раз в капиталистическую Италию. Привез оттуда кучу всяких приятных мелочей, которые приволок на репетиционную базу «Апогея», не забыв пригласить и автора песен группы. Для меня кроме бутылки настоящего «Чинзано» был припасен еще один подарок.

– Держи, это футболка самого Жозе Алтафини с его автографом, – ухмыльнулся Миха, протягивая мне майку в красно-черную полоску. – Посчастливилось нам с батей не только на матче «Милана» и «Ромы» побывать, но и в подтрибунном помещении. Алтафини аж обрадовался, когда узнал, что мы из СССР, оказывается, он нашей стране всегда симпатизировал.

Ого, футболка того самого Алтафини! Чемпиона мира 58 года в составе сборной Бразилии, легенды «Милана» 60-х.

– Ну спасибо, Миха, царский подарок.

Был бы я помоложе, сказал бы: «Теперь мне все пацаны во дворе обзавидуются». А так повешу футболку на стену, пусть завидуют гости, которые разбираются в футболе. Тот же Ильич наверняка глаза выпучит.

– Погоди, а это что у тебя? – спросил басист Жора, выцепив из кучки подарков ленту ярких пакетиков.

– О-о, это, Жорик, такая вещь, которую на хрен натягивать надо, чтобы сифак не подхватить, – прокомментировал под всеобщий хохот Миха.

– Или чтобы не залететь по дурости, – добавил я. – Может, продашь пару упаковок?

До этого мы с Ленкой пользовались презервативами Баковского завода резиновых изделий, и каждый раз было такое чувство, будто на член натягиваешь перчатку. Об импортных средствах контрацепции можно было только мечтать. А тут вот, словно по заказу.

– Да я тебе так подарю, бери, сколько надо.

– Одну упаковку у тебя стырю, если не против.

– Похоже, у тебя с подружкой все на мази, – хихикнул ударник Леха, за что тут же получил от Михи легкий подзатыльник.

– Ты-то у нас сам, небось, еще девственник? – ухмыльнулся тот.

Леха зарделся под очередной взрыв хохота, и от дальнейших подколок предпочел воздержаться.

А итальянское изделие из новомодного латекса мы с Ленкой опробовали уже через пару дней. И надо сказать, зарекомендовало оно себя с самой лучшей стороны. Вот почему у нас в Союзе не могут выпускать тонкие и крепкие презервативы, которые не портят радости секса? Да у нас пока много чего не могут делать как следует, начиная от презервативов и заканчивая машинами. Хотелось верить, что при Шелепине советская промышленность все же сделает если не качественный скачок вперед, то хотя бы подтянется к уровню ведущих стран-производителей. И не только по качеству резино-технических изделий.

А еще один подарок мне сделало Центральное телевидение СССР, которое сразу после Нового года приступило к съемкам телесериала «Следствие ведут ЗнаТоКи». Это я по секрету узнал от Тикунова, который готовился возглавить вновь образованное Министерство внутренних дел СССР. Что я уже узнал от Пономарева, прежде чем посетить кабинет министра. А Тикунов рассказал, что сериал взялась снимать сама главный режиссер Главной редакции кинопрограмм Центрального телевидения Ксения Маринина. На роль Томина был утвержден Леонид Каневский, а вот Знаменского играл не кто иной, как Алексей Баталов. Ну а больше всего я удивился, что роль Кибрит досталась… Татьяне Самойловой. Именно таков был выбор Марининой, видно, являвшейся страстной поклонницей картины «Летят журавли», где дуэт Баталова и Самойловой не оставил равнодушным даже жюри Каннского кинофестиваля. А что откровенно порадовало – песня «Наша служба» обещала звучать в фильме на заглавных и финальных титрах. Лед тронулся, господа присяжные заседатели!

Глава 19

До начала предсезонки я успел поучаствовать в съемках телесериала «Следствие ведут ЗнаТоКи». То есть сначала мне пришлось договариваться с Кобзоном, чтобы в студии он исполнил песню «Наша служба и опасна, и трудна…», причем Иосиф согласился без вопросов, можно сказать, из любви к искусству, впрочем, не забывая о гонораре согласно ставке. Первым-то эту песню у меня исполнил Магомаев на Дне милиции, но Муслим отправился на гастроли по Италии, вот и пришлось срочно прибегать к услугам Кобзона. А тот, к счастью, не стал кидать обидку, мол, что же ты, Егорка, переметнулся от своего Магомаева ко мне…

Затем режиссеру Ксении Марининой приспичило задействовать в одной из эпизодических ролей первой серии молодого футболиста «Динамо», сыгравшего… футболиста команды «Строитель», ставшего свидетелем преступления. То есть мне досталась роль практически камео.

Мое участие обошлось парой съемочных дней. В первый день снимали сцену, как Баталов-Знаменский появляется на тренировке команды, где меня, носящегося с мячом, взяли крупным планом, а затем просит моего героя задержаться в раздевалке, проведя с ним как бы дружескую беседу. Снимали как раз на стадионе «Динамо», а футболистов для массовки пришлось приглашать из дубля, поскольку основная команда еще не вышла из отпуска, а некоторые игроки и вовсе в это время играли товарищеские матчи на полях Бразилии и Мексики в составе сборной клубов Москвы. Наставник сборной Бесков меня в турне не взял, как и ранее в январе в первую мексиканскую поездку, хотя в глубине души я надеялся, что уже вполне созрел для сборной, пусть даже собранной на основе столичных клубов. А ведь впереди маячил чемпионат Европы в Испании, где сборная СССР в той реальности заняла второе место, уступив в финале хозяевам, и в своих фантазиях я уже видел себя в футболке сборной страны.

Во второй съемочный день я уже записывал свои показания в кабинете сыщика в присутствии Томина и Кибрит. То бишь в оригинале Каневского и Самойловой. Маринина осталась довольна моими актерскими данными, по ходу дела признавшись, что ей очень приятно лично познакомиться с юным дарованием Егором Мальцевым. После чего подсунула диск с первым альбомом трио «НасТроение» и попросила оставить на обложке автограф.

А Ленка тем временем начудила. Пошла со своим 10-м классом в лыжный поход на три дня по Подмосковью и, спускаясь с горы, сломала не только лыжу, но и ногу. Вернее, лодыжку, что, впрочем, сути дела не меняло. Следующий месяц ей предстояло провести в ЦИТО, куда ее определили как одну из ведущих гимнасток Москвы. Если раньше она навещала меня в этом же учреждении, то теперь настала моя очередь носить передачки, при этом я старался разминуться с ее родителями, чтобы они чего лишний раз не подумали. Хотя все же ее мама, во всяком случае, была в курсе, что мы с Ленкой дружим, думаю, и папа тоже, но просто без посторонних нам с любимой было комфортнее, мы могли говорить друг другу все, что угодно, не оглядываясь по сторонам.

Едва ее выписали, как я пригласил Ленку на концерт трио «НасТроение». Все-таки мы с Ивановым-Крамским и Каширским нашли время собраться, чтобы отыграть пять концертов за два дня. Афишами заранее, за пару недель до мероприятия, озаботилось руководство Центрального дома культуры железнодорожников. Тот самого, где дебютировала с сольным концертом Адель. Решив не искать добра от добра, я пошел проторенной дорожкой, благо что связи были уже налажены. Как оказалось, не напрасно.

Каждый концерт состоял из одного полуторачасового отделения, в которое мы втиснули лучшие, на мой взгляд, вещи с двух наших альбомов. Ну и по примеру шоу Адель в качестве бонуса – только не в финале, а примерно в середине выступления – исполнили свежую вещь, которую с партнерами отрепетировали буквально за один день. А именно песню группы «Сплин» под названием «Мое сердце». Уже на репетиции оба моих музыканта высказали мнение, что песенка непритязательная, как говорится, на трех аккордах, но народу должна понравиться своей запоминающейся, ритмичной мелодией.

– Тут впору еще и контрабасиста хотя бы пригласить для ритм-секции, – предложил Каширский.

– Нет уж, Михаил Иванович, если мы трио – значит трио, – отрезал я. – И для нас будет делом чести сыграть так, чтобы песня прозвучала на сто процентов. Александр Михайлович, вы до послезавтрашнего концерта, если время найдется, еще раз порепетируйте сольную партию для этой вещи.

– Именно этим, Егор, я и собирался заняться сразу же по возвращении домой.

– Еще раз хочу выразить вам, Михаил Иванович, и вам, Александр Михайлович, огромную признательность за то, что согласились принять участие в концертах, несмотря на скромный гонорар.

– Ну куда ж деваться, ставка есть ставка, – улыбнулся Каширский. – Но мы артисты, не все измеряем деньгами. Верно я говорю, Александр Михайлович?

– Полностью согласен, коллега. Тем более, если уж на то пошло, за пять концертов должно получиться тоже нормально.

Ленке я выделил место в первом ряду. Она смогла найти время прийти только в субботу на наш заключительный концерт – два из пяти состоялись накануне. И малость прифигел, когда от администратора ЦДКЖ узнал, что Ленкиными соседями на этом же концерте окажутся… министр культуры СССР Екатерина Фурцева на пару с дочерью Светланой. Кстати, на тот момент уже замужней и молодой мамой. Насколько я знал, Света в 17 лет высочила за сына члена ЦК КПСС Фрола Козлова, а через два года родила Фурцевой внучку. Но на мероприятие муженька не захватили, наверное, оставили его сидеть с дочуркой. Хотя я подозревал, что там нянек и так хватает.

Пятничные выступления прошли блестяще, так же как и все три субботних. На каждом концерте аншлаг, после выступления нас заваливали цветами и просьбами оставить автограф. Большинство, ясное дело, рвались ко мне, но и моим коллегам кое-что перепало.

Понятно, что перед заключительным выступлением, которое помимо моей возлюбленной должно было посетить главное лицо отечественной культуры, мы все втроем малость мандражировали. Уж я-то точно, но на качестве исполнения музыкального материала наша нервозность никоим образом не отразилась. Вновь цветы, автографы, а после концерта к нам в гримерку, где уже щебетала восторженная Ленка, пожаловали Фурцева и ее дочь.

– Надеюсь, мы вам не помешали? – поинтересовалась Фурцева-старшая.

– Нет, что вы, Екатерина Алексеевна… Да вы присаживайтесь, – засуетился Каширский, пододвигая кресло.

– Ничего, мы ненадолго. Хотелось высказать свое мнение о концерте.

Тут мы малость напряглись, потому что Фурцева могла нас как уничтожить, так и поднять, хотя вроде бы мы и без ее участия собираем аншлаги. Но оказалось, что волновались мы зря.

– Что ж, поздравляю, все было на высшем уровне, – сразу перешла к делу Фурцева. – Нам со Светланой понравилось, хотя некоторые тексты – это мое сугубо личное мнение – требуют некоторой доработки. Но раз худсовет их принял, то и говорить, собственно говоря, не о чем… Егор, мы с вами второй раз вот так близко сталкиваемся, и я все не устаю поражаться, откуда берутся такие самородки.

– Из обычных московских коммуналок, – с улыбкой развел я руками.

– Но почему-то не все обитатели этих, как вы выразились, коммуналок, так талантливы. Значит, что-то в вас такое есть, что недоступно простым смертным. Но на то они и самородки, чтобы быть исключениями. Только не загордитесь раньше времени, а то растеряете свой талант… Света, ты, кажется, хотела о чем-то попросить Егора?

Дочка сделала шаг вперед и протянула мне черно-белую фотокарточку с моей же улыбающейся физиономией.

– Егор, если вам не трудно, напишите, пожалуйста, какое-нибудь пожелание.

О-о, а девочка-то, кажется, влюбилась в парнишку моложе себя! В той жизни, да и в этой я уже достаточно видел влюбленных глаз, и эти были не исключение. Недаром говорится, что глаза – зеркало души. А фото, кстати, где я в форме «Динамо», фигурировало в «Советском спорте», не иначе, выцыганили у тамошнего фотографа карточку. Что, впрочем, даже для дочери министра, думаю, проблемы не составило, хотя, вполне вероятно, в редакцию просто позвонила мамаша и попросила отдать фотографию своему гонцу.

– С удовольствием, Светлана, – еще шире улыбнулся я, чиркая пожелание счастья и успехов, чувствуя при этом затылком гневный взгляд Ленки.

– Спасибо, – с более скромной улыбкой взяла фотокарточку Фурцева-младшая, вернее, по мужу уже Козлова. – У меня обе ваших пластинки, точнее сказать, вашего трио, и я с нетерпением жду, когда выйдет третья.

– Ну это все зависит от вдохновения. Будем стараться, да, товарищи? – обернулся я Иванову-Крамскому и Каширскому, которые дружно закивали головами.

Засим мы распрощались, все облегченно выдохнули, а Ленка все еще дулась; видно, тоже почувствовала исходящие от министерской дочки флюиды. Ну так что поделаешь, если твой парень – звезда футбола и музыки?! Привыкай, милая, если хочешь, чтобы наши отношения, как говорится, крепли и ширились.

А к слову, это мне что же, придется на Ленуське рано или поздно жениться? Нет, в самом деле, врачи из будущего что-то не торопятся возвращать меня обратно. Может, мое бренное тело и вовсе давно уже закопали? А здесь отношения с девушкой развиваются таким макаром, что все понемногу идет к свадьбе. Тем паче я у нее, хочется верить, первый и единственный мужчина. Это мы еще предохраняемся, а если бы Ленка залетела… Если бы залетела, то я велел бы ей рожать, невзирая на возраст, мнение родни и окружающих. Тут уже личное дело нас двоих, думаю, что Ленка тоже не отказалась бы стать матерью, пусть она еще только 10-классница, пусть даже рождение ребенка погубит ее спортивную карьеру. И так ясно, что даже будучи одной из лучших гимнасток Москвы, в сборную она все же не пробивается, а возраст у нее для «художницы» уже вполне почтенный. Или это я по меркам будущего сужу, когда чемпионаты мира и Олимпиады выигрывали 15-летние девчонки? Эдак лет через сто первоклашки будут представлять свои страны на международных турнирах. В любом случае художественная гимнастика еще не олимпийский вид спорта, Лена недавно рассказывала, что только в декабре прошлого, 1963-го года прошел первый Кубок Европы. Который, правда, задним числом переименовали в чемпионат мира – выяснилось, что в Кубке принимали участие не только европейские спортсменки. В любом случае она теряла немного, тогда как семья для советской женщины всегда стояла на первом месте. Ну или на втором, после партии, но это уже за редким исключением.

В общем, Ленка дулась недолго, и вечер после концерта мы провели в кафе «Мечта», где пили кофе и ели эклеры.

– Ой, я в больнице килограмма на два поправилась, а тут еще эти пирожные, – притворно вздохнула подруга, доедая второй эклер.

– Ничего, как-нибудь заскочишь ко мне, когда буду дома один, и я помогу тебе быстро избавиться от лишних калорий.

– Ах ты пошляк! – едва сдерживая улыбку, замахнулась на меня Ленка. Но все-таки не выдержала, рассмеялась. – А и правда, соскучилась я по нашим встречам наедине, в больнице все представляла, как выпишусь, и мы снова займемся этим… Ну, ты меня понимаешь.

Все еще краснеет, скромница наша. Ну и хорошо, что скромница, заметил бы в Ленке черты потаскухи – сразу бы обрубил концы. Нет, ну может, встречался бы периодически, так, для развлечения, но на серьезные отношения с ней рассчитывать бы не стал.

Кстати, на записях заметил, что после окончательной возрастной ломки мой вокал стал очень напоминать голос Дана Балана. Для полной идентификации записал на магнитофон под фортепиано первые куплет и припев песни «Лепестками слез», прослушал – ну точно, почти один а один! И тут же в голове возникла шальная идея, а не записать ли нам с Адель дуэт на эту же композицию? Глядишь, войдет в ее следующий альбом. Да что там альбом, почему бы нам с ней не снять клип?! Нет, серьезно, сюжет спереть у авторов оригинального клипа Балана с Брежневой, хотя понятно, что современные камеры, пленка и отсутствие компьютерной обработки сыграют свою роль, но даже при нынешних технологиях можно снять что-то удобоваримое.

Итак, эта мысль меня захватила всерьез и надолго, только откладывать в долгий ящик ее не хотелось. Потому что через три недели мы с «Динамо» отправлялись на южные предсезонные сборы. А мне очень сильно приспичило порадовать отечественного телезрителя столь прогрессивным, чувственным клипом. К тому же в финале оказывается, что главная героиня находится в коме, и эта ситуация весьма совпадала с моей, тут явно прослеживалась аналогия.

Единственным человеком, через которого я видел выход на ТВ, была как раз Ксения Борисовна Маринина, с которой мне уже посчастливилось недавно тесно сотрудничать. Еще один плюс был в том, что ей нравилось мое творчество, а значит, и в съемках клипа могла бы посодействовать.

Но сначала нужно было в срочном порядке набросать текст, партитуры, сделать студийную запись, утвердить вещь на худсовете (что мне представлялось самой сложной частью ввиду того, что члены худсовета в ответ на мою просьбу торопиться вряд ли будут), а уже с этой утвержденной записью можно было двигать в сторону Марининой. Однако все это мне удалось сделать в течение недели. Понятно, что без электронных инструментов будущего звучание несколько изменилось, но я бы не сказал, что в худшую сторону. Просто оно приобрело более живой, теплый оттенок, на мой взгляд, добавило той самой чувственности, что должна была присутствовать в нашем с Адель дуэте. А худсовет я просто-напросто пригласил на студию, оплатив всем его участникам проезд на такси и устроив небольшой банкет после прослушивания. Причем двое из четырех его членов уже имели со мной дело, и мы с ними поддерживали довольно дружеские отношения, несмотря на существенную разницу в возрасте.

Затем последовал звонок Марининой.

– Здравствуйте, Ксения Борисовна! Это Егор Мальцев.

– А-а, Егор, добрый день! Как ты, все нормально?

– Вашими молитвами, Ксения Борисовна… А я вас по делу беспокою. Мы с певицей Адель – вы ее наверняка знаете – записали дуэтом одну очень лиричную песню. И меня озарило снять на эту песню музыкальный ролик. Вот только кроме вас, на телевидении у меня никого знакомых нет.

– Ролик, говоришь… Интересно. В принципе можно попробовать снять, но это нужно утверждать у председателя Государственного комитета Совета Министров СССР по телевидению и радиовещанию Михаила Аверкиевича Харламова. А ему помимо сценария ролика нужно будет дать послушать саму запись, а то ведь с легкой руки вряд ли он даст разрешение.

– Да не вопрос, запись я принесу, хоть завтра…

– Егор, давай-ка и правда, приноси, только сначала я ее послушаю, чтобы знать, с чем имею дело, а затем уже дам послушать ее руководству. Завтра у нас в 4-м павильоне на «Мосфильме» съемки финальной сцены первой серии «Следствие ведут ЗнаТоКи», сможешь подъехать часиков в 11? Ну и отлично, там и отдашь мне запись.

Маринина, как и обещала, прослушав наш дуэт и заявив, что песня весьма душевная, отнесла запись Харламову, а тот уже буквально на следующий день подписал разрешение на съемки ролика с дальнейшим его включением в программу «Музыкальный киоск». В очередной раз, как я позже узнал от Марининой, свою роль сыграла моя футбольная ипостась – Харламов оказался давним поклонником футбольного «Динамо».

– Хотя вот к Адель, например, у него неоднозначное отношение, – говорила мне Ксения Борисовна. – Но болельщик в нем взял верх.

Режиссером клипа Харламов назначил Маринину, которая как раз досняла последние кадры детективного сериала, и теперь лента была отправлена на монтаж и озвучку. Так что пару дней, в течение которых мы снимали клип, режиссер смогла выкроить из своего графика.

По большому счету, основную нагрузку по съемкам музыкального ролика – слово «клип» в это время было еще не в ходу – я взвалил на себя. Причем Маринина не особо возражала. Выбрал декорации, помогал ставить свет, руководил действиями гримеров и парикмахеров… По ходу съемок требовал от Адель не просто открывать рот под фонограмму, но и нежного проявления чувств, на что Маринина реагировала с тяжким вздохом:

– Егор, может, не стоит так откровенно?

– Так здесь ничего такого нет, Ксения Борисовна, мы же даже не целуемся, – успокаивал я ее. – Зря вы переживаете, уверен, Михаил Аверкиевич одобрит нашу работу.

Но все же я старался не переусердствовать, учитывая викторианские нравы в эпоху «развитого социализма». Как оказалось, края я видел, потому что Харламов хоть и со скрипом, но ролик принял. А буквально за два дня до отлета команды в Сочи вся страна наверняка прилипла к экранам, потому что в воскресном выпуске программы «Музыкальный киоск» среди классической музыки нашлось место и нашему клипу, после чего Адель проснулась по-настоящему знаменитой.

– Егор, теперь я понимаю, как тебе нелегко приходится, – жаловалась она мне в трубку уже после моего возвращении со сборов. – В моем подъезде тоже начали собираться поклонники. Я из дому не могу спокойно выйти. А еще каждый день из почтового ящика родители выгребают пачки писем, почти все от мужчин с признаниями в любви. Откуда только адрес узнали…

– Ну ты же знала, на что идешь, – хмыкнул я. – У каждой известности есть свой побочный эффект, ничего не попишешь, я вон тоже, как ты заметила, от поклонниц бегаю. Так что смирись и надейся, что со временем страсти поутихнут.

А про себя подумал, лишь бы какой маньяк не нарисовался из числа поклонников. Такие случаи истории известны, это хорошо еще, что среди моих фанаток более-менее адекватные барышни, да и то доступ к моему телу преграждает милиция. Хотя вот недавно прямо на одной из сочинских улиц тетка лет тридцати буквально повисла на мне с криком: «Егор, я люблю тебя!» Так неудобно себя чувствовал, когда народ стал собираться. Хорошо, что ребята из ДНД поблизости оказались, скрутили потерявшую разум женщину, надеюсь, они ничего ей при этом не сломали. А на наших тренировках за пределами стадиона собирались настоящие толпы, как оказалось, исключительно ради моей персоны. Все эти раздачи автографов начали утомлять, но я утешал себя мыслью, что знал, на что шел, это же самое позже разъяснил и Адель.

По возвращении в столицу в преддверии старта сезона состоялась встреча с руководством МГК «Динамо», которую почтили своим присутствием новоиспеченный министр внутренних дел СССР Вадим Тикунов и первый заместитель руководителя КГБ Николай Захаров. Что любопытно, оба Степановичи, сей факт их даже самих, кажется, веселил.

После окончания официальной части с речами и напутствиями я подкатил к Тикунову с очередной идеей.

– Что у тебя опять, Егор, за проект? Давай рассказывай, Николай Степанович тоже послушает… Кстати, первая серия телеспектакля уже вышла на экраны, видел?

– К сожалению, тогда я еще был в Сочи, как-то мимо меня прошло. Надеюсь, что будет повтор.

– А я смотрел, и скажу тебе – очень даже душевно получилось, хорошо отображена работа органов, да и смотрится на одном дыхании, хотя драк, стрельбы и погонь в этой серии нет. Вру, когда преступника крутили – тот отбивался. Правда, больше для видимости.

– Мне тоже понравилось, – добавил Захаров. – Быстрее бы вторую серию сняли.

– Вадим Степанович, так я вернусь к своей идее, как раз по сериалу… В стране не в каждой семье имеется телевизор, почему бы свежую серию не показывать в кинотеатрах?

– А что, мысль неплохая, Степаныч, – согласился Захаров.

– Есть здравое зерно, – кивнул министр, – проработаем этот вопрос, тем более что к лету еще две серии обещают снять. Нужно будет связаться с кинопрокатчиками, думаю, решим вопрос.

И ведь решил! Желающих за 10-копеечный билет посмотреть новый детектив набиралось достаточно, тем более что хронометраж составлял обычно чуть больше часа, то есть почти полноценный фильм. Каждые три месяца Центральное телевидение снимало по серии, причем режиссеры менялись; та же Маринина, сославшись на занятость своими прямыми обязанностями, вторую историю поручила снимать какому-то молодому режиссеру, а над сценариями так же работала группа авторов. В общем, дело встало на поток, и было приятно сознавать, что я имею ко всему этому самое непосредственное отношение.

Между тем стартовал 26-й чемпионат СССР по футболу. Первый матч мы проводили в Ростове 27 марта. Начали с унылой ничейки – 0:0. Я вышел в основе, но лавров не снискал, после тяжелых сборов ноги были словно ватные. Зато ко второму матчу, уже против донецкого «Шахтера», сыгранного 1 апреля в Ташкенте ввиду плохого газона на стадионе горняков, разбежался, да так, что заколотил пару мячей и сделал голевой пас, который замкнул Численко.

Что меня напрягло, так это появление на одной из домашних игр весеннего отрезка Светланы Фурцевой. То есть Козловой, но понятно, с кем у всех ассоциировалась девица. Причем она легко, пользуясь родственными связями, проникала в подтрибунное помещение, где поджидала меня, предлагая подвезти до дома. При этом она сама сидела за рулем «Волги», что во время еще не наступившего феминизма считалось редкостью. Я пару раз согласился, но на третий придумал отмазку, потому что после предыдущего раза Светлана явно намекала, чтобы я пригласил ее домой на чашку чая. Ага, знаем мы эти чаепития, плавно переходящие в постельные сцены. На фиг, на фиг… Куда только ее муж смотрит.

А тем временем близился первый четвертьфинальный матч сборной СССР чемпионата Европы против шведов. Таким вот загадочным образом было устроено в это время футбольное хозяйство, что в финальную пульку на игры в Испанию ехали только четыре команды, а четвертьфиналы игрались на своем поле и поле соперника. Я все ждал, когда же меня вызовет наставник сборной Бесков, пока в один прекрасный момент меня не отозвал в сторонку Пономарев.

– Егор, я знаю, что ты очень хочешь принять участие в чемпионате Европы, надеешься на вызов в первую сборную страны и, наверное, огорчу тебя, если скажу, что Бесков на тебя не рассчитывает.

– Но почему!..

– Погоди, не кипятись. У меня есть свой человек в исполкоме федерации футбола СССР, он тоже спрашивал Бескова насчет тебя, а Константин Иванович ему заявил, что пока он в сборной – то твоей ноги там не будет. Мол, ты в свое время променял его ЦСКА на «Динамо», и этого он тебе никогда не простит. Да ты так сильно не расстраивайся, Бесков тоже не вечен, проиграет какой-нибудь матч – и его тоже из сборной попросят. А пока могу тебя обрадовать.

– Это чем же? – грустно поинтересовался, все еще переваривая услышанное.

– А тем, что Соловьев мне звонил вчера…

– Это который Вячеслав Дмитриевич, тренер олимпийской сборной?

– Ага, он самый.

– И что сказал?

– Сказал, что хочет лично с тобой переговорить, и просил, чтобы ты перезвонил ему сегодня вечером вот по этому номеру.

– То есть он хочет меня в олимпийскую сборную пригласить?

– Точно не скажу, но догадываюсь. Вообще много про тебя расспрашивал, про твое состояние, как тренируешься, на играх он и сам тебя пару раз видел. Да что говорить, пять голов и восемь результативных передач в шести матчах, а также заработанный на тебе пенальти говорят уже сами за себя. Будь я на месте Бескова – без колебаний взял бы на чемпионат Европы. В общем, держи телефон, и не забудь позвонить.

Тем же вечером с колотящимся сердцем я набирал номер Соловьева.

– Вячеслав Дмитриевич? Здравствуйте, это Егор Мальцев…

– А, Егор, привет! Молодец, что позвонил, дело у меня до тебя. Я уж не буду резину тянуть, скажу сразу: хотел бы ты сыграть за олимпийскую сборную страны?

– Еще бы! В первую же все равно не зовут.

– Ну, какие твои годы, все еще впереди. Значит, ты согласен?

– Конечно, Вячеслав Дмитриевич!

– Отлично, тогда жди официального вызова.

Положив трубку, я стал лихорадочно вспоминать события давно минувших, и в то же время еще не наступивших дней. Что сборная СССР станет второй на чемпионате Европы, проиграв в финале хозяевам-испанцам, я помнил точно. И что после проигрыша Бескова отправят в отставку – тоже помнил. Да уж, лет через пятьдесят за такой результат на руках бы носили.

А что там с олимпийцами? Что-то ничего не вспоминалось, значит, выступили не очень. Может, в Токио сборная и попала, но там быстро проиграла и в памяти ничего не отложилось. Неудивительно, все же олимпийская сборная считалась второй командой, и комплектовалась по остаточному принципу.

В клубе, узнав о приглашении в олимпийскую сборную, за меня порадовались, хоть это и предполагало, что в некоторых играх «Динамо» на меня не сможет рассчитывать. Наши олимпийцы попали в третью европейскую отборочную группу квалификационного турнира. Регламент предусматривал проведение двухматчевых встреч на вылет. В 1963 году сборная СССР победила Финляндию с общим счетом 11:0 – 7:0 в первой встрече и 4:0 во второй, после чего должна была встретится со сборной ГДР, которая, в свою очередь, победила голландцев.

И вот мой дебют в сборной, пусть и олимпийской, 31 мая 1964 года на «Центральштадионе» Лейпцига в присутствии 80 тысяч зрителей. Соловьев, как всегда, элегантно одетый, проводит напутственную накачку в раздевалке, и мы выходим на поле. Капитанская повязка у киевского динамовца Виктора Серебряникова. Я по клубной традиции занял место на правом крае, поэтому Серебряникову пришлось сместиться ближе к центру. Восточные немцы сразу включили запредельные скорости, и уже на 10 минуте ворота, защищаемые Урушадзе, распечатывает Хеннинг Френцель. В середине первого тайма, отодвинув игру от своих ворот, наша команда провела несколько атак, в одной из которых Биба попал в штангу после передачи Серебряникова. А в самом конце матча сработала динамо-спартаковская связка, то есть моя с Юрием Севидовым, с которым у нас с первой же совместной тренировки сборной наладилось отличное взаимодействие, мы понимали друг друга с полувзгляда. И это невзирая на то, что к «Динамо» Севидов относился с легким презрением. Ну да ради общего дела можно потерпеть, я же ведь тоже не скрывал своего отношения к «мясным», а Юра, в свою очередь, принимал это как должное.

Как бы там ни было, вот и в этот раз, пробежав по бровке, я обыграл двоих и выложил мяч на одинокого Севидова, которому только и оставалось, что направить мяч мимо вратаря. Гол!

В раздевалке восторгов особых не было, понимали, что отскочили. Но тренер на разборе игры уже в Москве похвалил команду за волевой настрой, самоотдачу, а заодно отметил и меня.

Спустя неделю после первого матча ответный поединок проходил на Центральном стадионе имени В. И. Ленина. Я выходил на поле, зная, что на трибуне за меня болеют мама с моим единоутробным братиком на руках, сестра, Ильич и Лена. Они все сидели рядом, тесно прижавшись друг к другу.

Тем временем 82 тысячи болельщиков гнали команду вперед и требовали только победы. И на 14-й минуте Копаев выводит олимпийскую сборную СССР вперед. А на 38-й минуте Леша Корнеев со своего левого фланга точно отпасовал через полполя на мой правый. На ходу одним касанием обработав мяч и пробросив его мимо замешкавшегося защитника, устремляюсь к воротам соперника. Странно, что это стадион замолчал, почему притихли болельщики? Ну да ладно, впереди один вратарь, который ринулся навстречу, пытаясь забрать мяч у меня в ногах. Ускорившись до предела, мягко отправляю мяч через него по дуге в пустые ворота. Гол! Есть первый мяч за сборную!

И тут я едва не оглох от рева стадиона. То ли публика замерла в ожидании гола и теперь ее прорвало, то ли просто уши заложило на какое-то мгновение от напряжения. Но сейчас стадион ревет так, что я просто ничего не слышу. Меня хлопают по плечам, голове, но Серебряников на правах капитана призывает успокоиться и продолжить игру. На перерыв мы уходим, ведя в счете – 2:0. В раздевалке Соловьев все же указал на некоторые ошибки в защите и полузащите, дав указание играть плотнее и не прижиматься к своим воротам. Мне же было дано задание активнее идти в атаку и чаще брать игру на себя.

И вот мы снова на поле. Стадион нас вновь встречает ревом. А мы продолжаем атаки на ворота восточных немцев, и тем неожиданнее был гол, забитый в наши ворота на 62-й минуте Клаймингером. Но в итоге этот мяч раскрепостил обе команды, и пошел, что называется, открытый футбол. Закончилось тем, что на 79-й минуте я оказываюсь в центре чужой штрафной, и уже Севидов с фланга отдает мне пас-близнец из первого матча, и я одним касание направляю круглого в ворота. 3:1!!! Стадион заходится радостным криком, который не смолкает до финального свистка. Все, мы победили! И теперь едем в Японию, по которой полтора года назад колесил с московским «Динамо». Только в тот раз матчи были товарищеские, а сейчас нужно выигрывать золотые олимпийские медали. На меньшее ребята, и я в первую очередь, были не согласны.

Глава 20

Ну вот и завершилась суета сборов, прощаний и напутствий. В напутственных речах руководителей советского спорта звучало как мантра: мы все ждем повторение успеха Мельбурна 1956 года. Газеты не отставали, как-никак второе место на чемпионате Европы главной сборной СССР рассматривалось как провал, а вот олимпийское золото должно было заново заставить засверкать поблекшее, по мнению футбольных чиновников, реноме советского футбола. Редактор еженедельника «Футбол» Мартын Мержанов после того, как мы оформили выход в олимпийский турнир, на страницах «Советской России» пропел настоящую осанну наставнику сборной Вячеславу Соловьеву.

«Советская четверка форвардов выглядела грозно, – писал спортивный обозреватель. – В ней было идеальное сочетание левого и правого крайних нападающих. Изменились и линии полузащиты и защиты. Тактические поиски, пробы, эксперименты привели к тому, что к решающим встречам они сработали идеально в самых ответственных матчах. Связи между линиями были хорошо налажены. Наконец-то мы увидели, что все игроки понимают друг друга».

«Комсомолка» улыбнула, главным вдохновителем побед назвав комитет по физической культуре и спорту при Совете Министров СССР, возглавляемый Юрием Машиным. За то, что: а) не обращая внимания на постоянные пертурбации в составе, продолжал верить в сборную; б) назначил не освобожденного от клубных хлопот тренера: Соловьев работал по совместительству в сборной и клубе.

Поддержали коллег устами Алексея Леонтьева «Правда» и Юрия Ваньята «Труд». Кстати, мои заслуги Ваньят отметил особо, причем его огорчал тот факт, что именно меня и не хватало сборной в Испании. Но журналист выразил уверенность, что спортсмены страны Советов приложат все силы для победы в Японии.

А Пономарев в итоге оказался прав. Ну насчет того, что Бесков не вечен в сборной.

«В связи с невыполнением поставленной перед сборной командой задачи и крупными ошибками, допущенными в организации подготовки сборной команды, освободить от работы со сборными командами страны старшего тренера сборных команд Бескова К.И.» – именно так в «Советском спорте» было написано об отставке. Хотя Иваныча мне было все же жаль, как-никак довел команду до финала, подобное удастся только спустя два с лишним десятка лет Лобановскому.

От усиления команды Соловьев отказался, сумев доказать футбольным чиновникам, что привлечение новых игроков приведет к потере управления командой, привнесет в нее нездоровую конкуренцию. В общем, в очередной раз сработала аксиома – победителю прощается все. Даже трудно представить, что начнется, если проиграем. Припомнят все, что было и чего не было.

Немного подпортил настроение проигрыш в финале Кубка СССР, состоявшемся 27 сентября, землякам-спартаковцам. До этого мы в полуфинале уверенно разобрались с «Крылышками», а красно-белые не без труда одолели киевлян. В решающем поединке нашу оборону затерзал мой визави, атакующий полузащитник «Спартака» Валера Рейнгольд, именно с его передачи и был забит единственный гол. А наши потуги ни к чему не привели, при этом дважды ворота соперника спасала штанга, да и Маслаченко тащил такие мячи, что все просто диву давались, даже спартаковские защитники. Ну не наш день, что поделаешь! В чемпионате, кстати, дела складывались тоже так себе. Пока я играл за сборную, клуб умудрился потерять важные очки с, казалось бы, проходными командами. Потом я на три тура выбыл из игры, получив в матче с ростовским СКА рваную рану бедра. И снова провал, две ничьи и поражение. В преддверии октябрьской Летней Олимпиады в Токио – странно, что еще не зимой Летние Игры проводят – и соответственно своего отсутствия в клубе я предвосхищал очередные очковые потери. Но поделать ничего не мог, не кидать же олимпийскую сборную. И так до того два сезона тащил команду, напрягая юношеский организм, который ведь мог и не выдержать таких нагрузок. Это просто везло, что до сих пор назло редким травмам и повреждениям я продолжал находиться в столь хорошей форме.

А еще по идее меня должны были забрить в ряды ВС, поскольку я еще в мае отметил свое совершеннолетие и получил военный билет. Мне светили 3 года в сухопутных войсках или ВВС, либо 4 – на Военно-морском флоте. Вопрос решили на уровне руководства клуба. Меня как одного из главных творцов олимпийских побед в итоге оставили играть в «Динамо», присвоив пока звание сержанта внутренней службы. Лейтенанта обещали дать ближе к Новому году. И что, мог ли такую карьеру предположить местный хулиган Егор Мальцев три года назад? Подозреваю, что вряд ли.

Впрочем, все посторонние мысли меня покинули, как только я занял свое место в салоне

Ту-114. 6 октября мы приземлились в токийском аэропорту Ханеда у огромного ангара, где были аккуратно расставлены столики, за которыми сидели пограничники, и высились плакаты с надписью на русском языке: «Таможенная очистка товаров». То есть, говоря нормальным языком – досмотр багажа. Впрочем, багаж никто не досматривал, пограничники просто проштамповали наши олимпийские удостоверения, и мы, разместившись в украшенных большими олимпийскими эмблемами автобусах, помчались в Олимпийскую деревню.

В очередной раз я смог оценить качество японских дорог. Автобусы неслись по широкой асфальтовой ленте без перекрестков, без пересечений. Они ныряли в просторные, бесконечные, ярко освещенные туннели, возносились вслед за автострадой над городом…

За проезд по новым дорогам следовало платить. У въездов на автострады водители тормозили и покупали у специальных контролеров, сидевших в стеклянных будочках, билеты: 150 иен за легковую, 300 – за автобус. Платят все без исключения, включая полицию, что меня слегка шокировало. Таким образом, возмещают деньги, израсходованные на строительство дорог.

Олимпийская деревня в Токио состояла из 250 небольших коттеджей и 14 четырехэтажных домов, два из которых были отведены нашей делегации. Команду заселили на втором этаже одного из таких домов. Через два часа после вселения состоялась организационное собрание. Ознакомив нас с расписанием игр в группе, сообщили, что у нас будут, проводится утренние тренировки, затеи тихий час, после тренажерный зал и вечером теоретические занятия. Игры планировались практически через день и в дни, когда мы не будем играть, расписание аналогичное, за исключением тренажерного зала. Да и, кстати, поселили меня в комнате с Мудриком.

Подъём советского флага был особенно впечатляющим. Чёткий строй, которым мы все прошли, одетые в русские вышитые рубашки и платья, песни, которые потом пели, маршируя от своей резиденции к главной площади деревни, где проходила церемония, вызывали всеобщее восхищение местных.

В турнире участвовало 14 команд вместо 16, как ждали изначально. Сборная Италии не участвовала в турнире, так как ее игроки считались профессионалами, а сборная Северной Кореи отказалась от Олимпиады ввиду санкций в отношении отдельных игроков. В итоге наша сборная попала в группу А вместе с командами Румынии, Мексики и Ирана.

Первый матч играли 11 октября против сборной Ирана. Не игра, а сплошное удовольствие. Итоговый счет – 4:0, причем я положил начало разгрому иранцев уже на 7-й минуте. Дублем отметился Севидов, и на 89-й минуте отличился Эдуард Мудрик. Кстати, один мяч Севидов забил псоле моего флангового навеса.

А вечером в олимпийской деревне меня встретил не кто иной, как старый знакомый Масара Асагава из «Майнити симбун».

– Егор-сан, очень рад, что вы снова оказались на гостеприимной земле Нихон коку, – поклонился учтивый японец. – Если вы позволите, я хотел бы еще раз взять у вас интервью.

– И мне очень приятно видеть вас, Масара-сан, – поклонился я в ответ. – Я-то не против, вот только не мешало бы спросить разрешения у руководителей нашей делегации.

Согласие было получено и мы уселись в небольшом кафе «Сакура», где питались советские спортсмены, живущие в олимпийской деревне.

Выразив восхищение дебютной игрой сборной и моей в частности, очень скоро мы перешли к музыкальной теме. Похваставшись вторым альбомом «НасТроение», я не удержался и слетал в номер, откуда приволок одну из трех захваченных в Японию пластинок. Асагава с огромным почтением принял подарок, извиняясь, что не может меня отблагодарить ничем более существенным.

Кстати, в Олимпийской деревне был свой театр, где давали концерты и демонстрировали фильмы. Руководители делегации, прознав, что в составе сам Егор Мальцев, попытались привлечь меня на небольшие вечерние выступления. Я был не против, благо что силенки после тренировок еще оставались, но тренеры команды оказались категорически против. Помощник главного Евгений Иванович Лядин, зайдя к нам перед отбоем, расставил все точки над «i»:

– Егор, ты что, собрался выступать с песнями?

– Да я, Евгений Иванович, буквально пару вещей исполнил бы для олимпийских чемпионов-победителей.

– Ты еще молодой, многого не понимаешь. Послушай, Егор, если мы не возьмем золотые медали – нам припомнят все. А лично тебе твои песни, вместо того, чтобы сосредоточиться на футбольных делах. И наверняка вопрос будет поставлен ребром. Либо футбол – либо музыка. А кстати, тебе же уже 18 есть, и ты военнообязанный? Понимаешь, к чему я клоню?

Еще бы не понимать! Против такой постановки вопроса я ничего не смог возразить. Поблагодарил за науку, и всех, кто подходил с просьбой об исполнении песен, отсылал к Соловьеву.

Все матчи начинались в 14 часов по местному времени. В Москве в это время 8 часов утра, поэтому радиотрансляции матчей слушали все советские граждане, имеющие желание. А таких наверняка было немало.

13 октября на стадионе Комадзава в Токио в присутствии почти 19 тысяч зрителей наша сборная встретилась с румынами. На 22-й минуте после подачи углового мяч, заметавшись в штрафной, удачно лег под левую ногу Фадееву, и после небольшого рикошета влетел точно в угол ворот. Правда, спустя 5 минут Корнел Павлович красивым ударом с лета сравнивает счет. Но после этого игра пошла в одни ворота. Румыны отошли всей командой, типа мы ставим «автобус» и согласны на ничью. Стадион свистел и ревел, особенно после удачных действий, которые раз за разом создавали советские футболисты. Но словно футбольный Бог отвернулся от нас. Две штанги и перекладина, минимум четыре сейва голкипера Адамаке Стере, неожиданно занявшего место в воротах, сводили все наши усилия на нет. Но все же на 83-й минуте после очередной, казалось бы, неудачной атаки мы получили право на угловой. Причем подавать его вызвался я, поскольку у Серебряникова в этот день стандарты шли из рук вон плохо. Крик Соловьева «Шестернев, в центр штрафной!» слышали, наверное, и во Владивостоке. Услышал его и Альберт, который секундами позже в высоченном прыжке вложился в удар головой, буквально вколотив его в сетку ворот. Гол, ликует стадион, а защитник. Забивающий раз в десять лет, оказался в объятиях партнеров.

Следующая игра со сборной Мексики сложилось куда спокойнее. В первом тайме отличился дальним ударом Биба, а после перерыва мне удался скоростной дриблинг и перекидка мяча через вратаря, как в матче с восточными немцами несколькими месяцами ранее. Выйдя из группы с первого места вместе с румынами, ожидаем своих соперников по четвертьфиналу.

А турнир тем временем продолжал преподносить сюрпризы. Не смогли выйти из своих групп Бразилия и Аргентина, зато прошли Чехословакия, ОАР, Гана и Япония. Ну а в соперники на четвертьфинальной стадии мы получили закадычных друзей югославов.

18 октября в Токио под проливным дождем югославы оказалась неспособны продемонстрировать свою филигранную технику. Мы же словно окунулись в предсезонные сборы, где на раскисших полях зарабатывали себе место в основном составе. Неприкасаемых и в будущем не было, а уж в это время и подавно. Связка Севидов-Мальцев раз за разом оставляла не удел защитников сборной Югославии, и на 49 минуте я нехарактерным для себя дальним ударом поразил ворота. Честно говоря, приложился наудачу, а вратарь запоздало среагировал, да и оттолкнутся от раскисшего газона толком не смог. Были у нас еще моменты, но для выхода в полуфинал хватило и одного гола.

20 октября – и снова привет из социалистического лагеря. Против нас сборная Чехословакии. Настрой в раздевалке был очень серьезный, Соловьев предупредил, что противник – обученная и тактически сильная команда. И это действительно был, наверное, самый сильный соперник, из всех, с кем нам доводилось пока встречаться на этом турнире. Вдобавок тренировал их знаменитый тренер Рудольф Вытлачил, который первую сборную страны приводил в «серебру» предыдущего чемпионат мира, и к бронзе чемпионата Европы-1960.

Едва начался поединок, как меня сразу же зацепил защитник чехословаков Владимир Вайс. В будущем я знал двух его полных тезок, старший, если я ничего не путаю, одно время тренировал подмосковный «Сатурн». Может, тоже из их племени? А как узнать? Да и не до того, игра не давала передышки, а этот Вайс лупил меня по ногам без зазрения совести.

Но он же и сделал подарок нашей команде, умудрившись на 31-й минуте отправить мяч в собственные ворота. И после этого мяч перестал держаться у соперника. Потеря за потерей, защитники чехословаков больше выясняли друг с другом отношения, чем следили за своими оппонентами. Вытлачил в перерыве наверняка вставил игрокам, те выходили на второй тайм более собранными. Но тут у нас поперло. Если до перерыва мы не смогли ни разу воспользоваться несогласованными действиями обороны сборной ЧССР, если не считать автогола Вайса, то во втором тайме у нас полетело. Мой визави вконец выдохся, а я на обезболивающих по-прежнему пахал бровку как заведенный.

На 64-й минуте, вспомнив финт Зидана, который здесь уже даже иностранцы называют не иначе как финт Мальцева, выхожу один на один с Франтишеком Шмукером и ударом между ног отправляю мяч в ворота. А финальную точку ставит Севидов, с которым у нас удалась симпатичная «стеночка» – 3:0.

Все, финальный свисток, и мы в финале! Другого варианта развития событий я себе не представлял, я был и участником этих событий, и в то же время словно глядел на происходящее со стороны философским взглядом. Может, некогда случившийся перенос сознания играл со мной такую шутку? Не суть важно, теперь все мысли о финальном поединке против венгров, которые в своем полуфинале разнесли египтян – 6:0.

На следующий день руководство сборной дало нам отдохнуть. Желающие могли прогуляться по Токио, я, само собой, оказался в их числе. А то ведь возвращаться в Москву без подарков для родных и близких как-то нехорошо.

Да-а, а наша слава-то растет! Выйдя в город, оказываемся в кольце восторженных японцев. Церемонные поклоны, просьбы автографов и совместных фотографий. Кое-как, отбившись, идем в магазин, где мое внимание привлекают странного вида куклы. Через переводчика узнаю, что эти куклы называются кокэси. Такие деревянные фигурки возникли в бесплодной сельской местности Тоску. Их с помощью примитивного круга делали самобытные умельцы, бродившие по лесам и горам. Они целыми днями вращали ногами свой круг, обтачивая чурки. Когда бесформенный кусок дерева превращался в простую, но удивительно выразительную и изящную фигурку, ее раскрашивали. «Прическа» повторяла прическу детей эпохи Эдо. Расцветка кимоно изображала листья кленов. Цвета всегда красные, зеленые, иногда желтые.

После войны изготовление куклы стали делать машинным способом, изменяя форму, цвета, делая их разнообразными и совершенными. Но в магазине, который посетили мы, продаются кокэси, изготовленные на древних кругах. Узнав, что их посетила делегация из СССР, в зал спустился владелец магазина, в итоге куклы мне и пришедшим со мной Мудрику и Серебряникову были проданы со скидкой, и завернуты в красиво расшитые иероглифами куски ткани. Я взял пять штук: матери, сестре, Лисенку, Адель и одну просто в доме поставлю для красоты. Хотя и Катька поставит, скорее всего. Но может она замуж выйдет и переедет к мужу, а куклу заберет? По-моему, у нее все к этому шло, как я понял из случайно подслушанных обрывков разговоров сестры и матери.

А 21 октября, за два дня до финала, у входа в наш четырехэтажный дом меня перехватывают старые знакомые – режиссер Нобуо Накагава и улыбающийся Масара Асагава. Пригласив зайти в холл на первом этаже, обращаюсь к режиссеру:

– Конишуа.

Переждав в ответ водопад обрушившихся на меня японских слов, с улыбкой обращаюсь к Масара:

– Извините, я выучил только приветствие.

Посмеявшись и выслушав рассказ режиссера, что моя мелодия органично легла на его последний фильм, в ответ рассказал, что в Союзе по моей идее уже отсняты и показаны первые серии телефильмов про милицию. А я даже снялся в эпизодической роли в первом фильме. Ну и про то, что написал заглавную песню к этому проекту, тоже сказал. Уважительно покивав, режиссер пожелал мне успехов в нелегком актерском деле и успешных сценариев в будущем. Переводивший весь разговор Масара Асагава смотрел на меня округлившимися глазами, ведь я-то, давая несколько дней назад интервью, об этой новой грани своего таланта не упоминал. Режиссер как бы в шутку спросил, нет ли у меня на примете и ему идеи для фильма, и тут я ненадолго задумался. Уже зная, что режиссер снимает ганстерские боевики не без участия якудза, решил немного похулиганить.

– Вы знаете, Нобуо-сан, есть. Я назвал его «Ронин с тонкой кожей». Сюжет такой…

И дальше пересказал вариацию французского боевика «Профессионал» с Бельмондо в главной роли:

– Полицейский Хирото Наруто – честный полицейский. На хорошем счету у руководства. Непримиримый борец с якудза. И вот его вызывает к себе заместитель министра внутренних дел и дает секретное поручение: законными методами прижать главаря якудзы не удается, и его надо ликвидировать. Наруто увольняется из полиции и начинает готовиться к намеченной акции. Но ситуация меняется, становится известно, что главарь якудза связан с американскими военными, а дочь министра внутренних дел собирается замуж за старшего сына главаря якудза. Принимается решение сдать информацию о Хирото Наруто этому самому главарю, с последующим умыванием рук. Но Наруто оказался крепким орешком…

Я не частил, глядя, как Асагава шустро записывает мои слова в блокнот. А ведь наверняка им в редакции должны выдавать портативные магнитофоны, или до этого местный прогресс еще не дошел? Как бы там ни было, через 15 минут я закончил изображать из себя Шахерезаду и довольно-таки похоже напел финальный мотивчик, позаимствовав музыку Эннио Морриконе из того же фильма «Профессионал». После чего режиссер с горящими глазами обратился ко мне:

– Егор-сан, пожалуйста, уступите мне ваш великолепный сюжет и не менее великолепную музыку! Обещаю, что вы будете упомянуты как автор сценария и автор музыки. К тому же я помню, что вы увлекаетесь техникой, и готов предоставить вам… скажем, кинокамеру на ваш выбор.

Тут я задумался. В прошлый раз фотоаппарат прошел без проблем. А теперь как мне везти кинокамеру? Да и что я стану с ней делать? Кино снимать, хоум-видео? Может, деньгами попросить? Или это будет выглядеть пошло? С другой стороны, можно вручить камеру советским кинематографистам. Мол, снимайте на эксклюзивную японскую технику и помните, кто вас облагодетельствовал.

– Хорошо, Нобуо-сан, я согласен на ваши условия. В принципе, сценарий у вас уже имеется, а музыку мне нужно переложить на ноты. Вот только нотных тетрадей у меня нет…

– Не вопрос, сегодня же лично привезу, – отмахнулся режиссер.

– Отлично, тогда я завтра отдаю вам готовые ноты, а вы мне кинокамеру. Я уж не буду утруждать себя выбором, привозите что-нибудь на ваш вкус.

На том и расстались, а я тут же отправился к руководителю делегации, докладывать, как заработал для СССР японскую кинокамеру. Мужик оказался понимающий:

– Это вы, товарищ Мальцев, правильно поступили, что подумали о советском кинематографе. А то у нас многие стали думать больше о собственном благополучии, чем о стране. Я еще свяжусь на всякий случай со своим руководством, но думаю, ваша идея получит одобрение… А вы, когда камеру получите, несите сразу сюда, мы ее надежно спрячем, упакуем и доставим адресату. Скажем, в Союз кинематографистов СССР.

– Конечно, Виктор Степаныч, сразу же вам принесу. А потом в Москве лично проконтролирую, дошла ли камера до Союза кинематографистов, и на какую киностудию ее пристроили.

– Э-э-э…

– Ну, если больше нет вопросов, тогда до завтра.

Покидая кабинет, я едва сдерживал смех. Ничего, теперь этот жук никуда не денется, придется ему камеру доставлять как обещал, а то ишь как глазки заблестели, небось уже обдумывал, как пристроить ее в личное пользование. Хотя вот что бы он с ней делал? Сам бы кино снимал или успел бы перепродать здесь же, в Японии?

С камерой Накагава не подвел, с виду она выглядела очень даже профессионально и весила прилично. Интересно, он ее за свои деньги купил или выклянчил на студии в счет будущего блокбастера? Впрочем, это его проблемы, я свою часть сделки выполнил, и с чистой совестью отнес камеру в кабинет руководителя делегации.

А между тем наступил день финального матча. Газеты говорили о предстоящем поединке не иначе как о дуэли двух правых нападающих – венгра Ференца Бене и Егора Мальцева. Бене к финалу забил уже 11 мячей, правда, шесть из них в первой же игре. Я забил куда меньше, и догнать Бене вряд ли смогу, но газетчики выделяли именно наше противостояние. Ладно, игра, как говорится, рассудит.

Итак, пятница, 23 октября, стадион Олимпийский. 16.30 местное время, 65 тысяч зрителей на трибунах. Израильский судья Ашкенази Менахем дает свисток – поехали!

Установка на игру была следующая… Первые десять минут – внимательный контроль мяча, игра на контратаках. В случае если пропускаем быстрый гол – переходим на игру первым номером, форварды дежурят на линии последнего венгерского защитника, забыв о дороге домой. Если же забиваем первыми мы, то продолжаем играть на контратаках, встречая соперника в центре поля.

Судя по всему, венгры получили такую же установку. Неудивительно, что первый удар в створ ворот мы нанесли на 16-й минуте. Пройдя по своему правому флангу и сместившись к углу штрафной, исполнил – к счастью, без последствий для себя – травмоопасный финт Роналдо, навесил на открывшегося Андрея Бибу, а тот бьет точно в руки Антала Сентмихайи. Это удар оказался единственным опасным моментом в первом тайме.

– Так, ребята, соперник нас побаивается, и правильно делает, – отметил в перерыве Соловьев. – Раз отдает инициативу – мы ее возьмем. Поэтому стараемся активнее идти вперед, не забывая использовать фланги. И бьем, бьем чаще!

Выйдя на поле, мы словно сразу врубили четвертую передачу. К 50-й минуте нанесли три опасных удара в створ ворот. И на 57-й минуте разыграли трехходовку Мальцев-Мудрик-Севидов-Мальцев, после чего я метров с 17 вколачиваю мяч впритирку со штангой. Стадион, немного успокоенный неспешным ходом первого тайма, несколько секунд переваривал это событие, а затем по стадиону разнеслось «ГОАААААЛ!».

Венгры в шоке, пытаются если не перехватить инициативу, то хотя бы наладить контригру. Но нас уже не остановить. Не останавливаясь на достигнутом, через 15 минут удваиваем счет. Я делаю диагональную передачу на левый фланг, откуда московский спартаковец Алексей Корнеев навешивает в центр штрафной и мяч находит руку венгерского защитника. Пенальти исполнят Андрей Биба, который мастерски разводит вратаря и мяч по разным углам. Финального свистка ждем, как токарь премию. И вот он наконец звучит, после чего на поле тут же образуется куча мала. А затем мы качаем тренера, и совершаем по стадиону круг почета. Ощущение просто запредельные!

А тут подоспела и церемония награждения. Улыбки не сходят с лиц игроков. Получая награду от министра олимпийских дел Японии Иширо Коно, я поцеловал медаль и, подняв взгляд к небу, прошептал: «Спасибо!».

Книга II


Глава 1

На Родине нас встречали как героев. В аэропорту толпа с цветами, а после прохождения таможенного досмотра я моментально оказался в объятиях мамы и сестры. Тут же меня поджидали Ильич, в чьи крепкие объятия я попал чуть позже, и чуть в сторонке стояла Ленка, скромно чмокнувшая меня в щеку. Но по ее глазам было видно, что, не крутись вокруг куча постороннего народу и родственники, она с удовольствием изобразила бы французский поцелуй.

– Ну показывай медаль, дай хоть в руках подержать, – попросил Ильич.

Пришлось доставать из сумки награду, вокруг тут же собралась толпа любопытных, впрочем, такие же группки поклонников окружали и других футболистов, но моя выглядела самой внушительной. Как-никак сам Егор Мальцев, мало того что футболист, еще и песенник.

На следующий день последовало продолжение банкета в виде приема в Кремле у Первого секретаря ЦК КПСС Александра Николаевича Шелепина с присвоением нам званий Заслуженных мастеров спорта СССР. Вручая мне заветную алую коробочку с удостоверением, Шелепин негромко сказал:

– Не первый год слежу за твоей игрой, Егор, такой молодой, а уже столько выиграл… Но еще поражает, как ты успеваешь при этом сочинять столько песен, да еще и пластинки записывать.

– Сам порой поражаюсь, Александр Николаевич, – развожу руками и вдохновленно сочиняю. – Само рождается, буквально на ходу, бывает, даже во сне музыка приснится – и утром сажусь ее записывать, пока не забыл.

– У дочерей и сына обе пластинки есть вашего трио, «НасТроение» оно, кажется, называется? Точно, именно так, оригинально придумано с названием. Кстати, – посерзъенел Шелепин, – сейчас начнется фуршет, а мы с тобой после его начала кое-что обсудим в присутствии ответственных лиц.

Вот тут у меня в горле вмиг пересохло. Сразу в памяти всплыло письмо, благодаря которому этот подтянутый 46-летний мужчина не так уж и давно сменил на посту Первого секретаря веселого и малость придурковатого Хрущева. То есть это я был уверен, что письмо стало тому виной, хотя кто знает, как повернулась история после моего попадания в это время сама по себе. И естественно, сразу же представил, как Шелепин и Семичастный, который тоже присутствовал в зале, зажав меня в уголке, грозно спрашивают, потрясая злополучным письмом: «Мальцев, это твоя работа? Так это ты из будущего? Поедем на Лубянку, поговорим более предметно».

Вот как-то мне не очень хотелось стать подопытным кроликом, а потому даже мелькнула мысль, не срулить ли под шумок с этого самого фуршета. Понятно, что далеко от наших органов не убежал бы, но мысль была очень соблазнительной.

Тот самый момент настал в присутствии Шелепина, Семичастного, Тикунова и председателя федерации футбола СССР Николая Ряшенцева. Причем мы не просто отошли в уголок, а заперлись в одной из небольших комнат отдыха, отгороженной от зала, где пили и закусывали гости, толстой стеной.

– Николай Николаевич, – обратился к Ряшенцеву Шелепин, – может быть, вы начнете?

– Как скажете, Александр Николаевич, – откликнулся футбольный функционер. – Егор, тут такое дело… Интерес к твое персоне проявляет английский клуб «Челси». Слышал о таком?

Еще бы! Кто же не слышал об этой команде?! Особенно после того, как клуб приобрел миллиардер Роман Абрамович, у «Челси» тут же прибавилось российских болельщиков. Правда, это дела будущего, которое еще не факт что наступит в этой реальности, но в любом случае о «Челси» советские люди узнали еще в 45-м году во время британского турне московского «Динамо».

– Конечно, слышал, Николай Николаевич. И насколько серьезно они мною заинтересовались?

– Очень серьезно. Настолько, что предлагают за тебя весьма хорошие деньги, в случае, если соглашение будет подписано. Скаут англичан был на финальном турнире в Токио и впечатлился твой игрой за олимпийскую сборную. А у «Челси» молодой шотландский тренер Томас Дохерти, который умеет раскрывать таланты, хотя твой уже и так, по-моему, раскрыт. Он успел поглядеть кинопленки игр с твоим участием и с Олимпиады, и чемпионата СССР. А им как раз позарез нужен крайний атакующий полузащитник… В общем, теперь лондонский клуб предлагает Федерации футбола СССР хороший контракт. Пока на полгода, у них половина сезона позади, но с возможностью продления. Ну и ты будешь получать неплохую зарплату, больше, чем имел в «Динамо». Правда, деньги станут выдавать в торговом представительстве СССР, но какая тебе разница, по большому счету.

Ну что сказать… Сказать, что я охренел от такого предложения – это не сказать ничего. Я помнил, что в 80-е, кажется, один из игроков «Зенита» играл в Австрии, но этим прецеденты и исчерпывались. Это уже после падения «железного занавеса» наши игроки хлынули за рубеж, а в это время все было куда строже. Оттого такое предложение и оказалось для меня словно удар обухом по голове.

А ведь они могли поговорить со мной и без Шелепина, не такой уж государственной важности вопрос, на мой взгляд. Скорее всего, подвернулся случай с награждением в Кремле, решили привлечь Первого секретаря в качестве тяжелой артиллерии. Уж лидеру партии молодой футболист ни за что не откажет!

– Ты пойми, Егор, – по-своему воспринял мою заминку Шелепин, – нам предлагают неплохие деньги в валюте, а валюта стране очень нужна. Да и ты сам, как подсказал мне товарищ Ряшенцев, играя в английском чемпионате, обретешь немало нового для себя в профессиональном плане. Тем более клуб нам не чужой в своем роде, твое «Динамо» играло с «Челси» в 45-м во время турне, кое-какие связи поддерживаем.

– А я же вроде военнообязанный, – проблеял я.

– Этот вопрос мы уже практически решили, оформим как командировку, – усмехнулся Тикунов. – Так что можешь не переживать, настоящим патриотам у нас умеют делать… хм, приятные сюрпризы.

Однако, с этой стороны все складывается неплохо. И вообще, по здравому рассуждению, сегодня я схватил за хвост птицу удачи, которая, если честно, сама прилетела в мои руки. Только вот нужно бы убрать с лица то и дело пытавшуюся выползти глупую улыбку, желательно вообще изобразить внутреннюю борьбу.

– Ну хорошо, – тяжко вздохнул я, – если партия просит… Дайте хотя бы сезон доиграть за «Динамо», осталось-то всего ничего, три тура.

– Ну, время еще терпит, они хотели бы заявить тебя на второй круг, – сказал Ряшенцев. – Главным было получить твое принципиальное согласие. Не можем же мы отправлять в недружественную нам страну человека против его воли.

– Ну так я согласен… Но тогда у меня еще одна просьба…

– Слушаю, – откликнулся Шелепин.

– Могу я попросить за Стрельцова?

– А что с ним? Вроде бы уже условно-досрочно освобожден?

– Это так, только в большой футбол ему не дают вернуться. По слухам, против этого председатель Спорткомитета СССР Юрий Машин и Первый секретарь ЦК ВЛКСМ Сергей Павлов. Но это по слухам… А ведь такие нападающие – наперечет. Можно как-то поспособствовать его возвращению в «Торпедо»? Да и не за горами чемпионат мира в Англии, глядишь, и пригодится там нашей сборной команде.

– Николай Николаевич, как вы на это смотрите? – обернулся Шелепин к Ряшенцеву.

– Я? – малость растерялся чиновник. – Да на чемпионат еще отобраться надо… А вообще я нормально смотрю… В смысле, почему бы не дать парню поиграть в футбол, он свое уже отсидел.

– А после нескольких лет в лагерях как его самочувствие? Вдруг не потянет?

– Потянет, – уверенно заявил я. – Пусть хоть торпедовский тренер его на тренировке посмотрит.

– Хм, что ж, если ты так уверен, Егор… Ни у кого нет возражений? Что ж, товарищи, тогда доверяю вам разобраться в этой ситуации, поговорите с Машиным и Павловым, почему они настроены против возвращения Стрельцова в большой футбол. И давайте уже расходиться, а то у меня через сорок минут назначена важная встреча с послом Канады.

После ухода Шелепина со мной еще несколько минут пообщался Тикунов.

– Егор, понимаю, что ты еще немного не в себе после такого предложения, – сказал он доверительно, – но, скажу тебе по секрету, новое руководство страны сейчас пытается наладить нормальные отношения с Западом, притормозить гонку вооружений и безумные траты на укрепление ядерного щита. Поэтому твой контракт пришелся как нельзя кстати, это одна из ступенек в грядущей нормализации отношений.

– Ну тогда все окончательно становится ясно, – улыбнулся я.

– Вот видишь, ты же умный парень! Так что езжай со спокойной душой, но не забывай, что ты советский гражданин и сержант милиции.

Домой я возвращался в тот вечер на такси, весь в думах по поводу столь фантастического предложения. Неужто я, просто советский паренек, буду играть за знаменитый английский клуб?! Нет, я в душе по-прежнему оставался динамовцем, но считал, что для любимой команды и так сделал немало, так почему бы не попробовать свои силы на следующем уровне, в аристократическом «Челси»? Вернее, пенсионерском. Ведь первой клубной эмблемой стала эмблема с изображением «Пенсионеров Челси», принятая в 1905 году.

Понятно, что советский чемпионат один из сильнейших в Европе, именно в эту эпоху, и играть в нем почетно. Но тут ведь помимо сильного европейского чемпионата вырисовывается еще и погружение, так сказать, а атмосферу «загнивающего» Запада. Ведь помимо стадиона я получу возможность бывать в любой части Лондона, в других английских городах, куда команда будет отправляться на выезды. Не говоря уже о том, что помимо футбола можно и музыкой заняться на другом уровне. Это ж какая благодатная почва – англоязычная публика! И своя неплохая, а там у меня столько материала может пойти в народ… В общем, перспективы вырисовываются такие, что дух захватывает.

Об этом я и рассказал дома Катьке, потом по телефону маме и бабушке с дедушкой. Старики велели не поддаваться на соблазны капиталистического мира и помнить о клятве комсомольца. Обещал не подвести. Само собой, позвонил и Ленке. Лисенок помимо радости выразила грусть относительно моего возможного отъезда.

– Это что же, мы с тобой сколько теперь не увидимся?

– Ну, во-первых, уезжаю я не завтра, надо еще сезон доиграть, а во-вторых, пока контракт заключается всего на полгода, это же не так страшно. Девушки из армии парней по три-четыре года ждут, и ничего… Жаль, конечно, что не разрешат тебя с собой увезти, мы же не муж с женой. Да и вуз у тебя… Как, кстати, учеба?

– Нормально, первый семестр еще месяц учиться, потом сессия. В учебники зарылась, сам видишь, встречаться из-за этого редко получается.

– Вот и не буду своим присутствием отвлекать тебя от учебы. А на прощание, – я понизил голос, чтобы не услышала из соседней комнаты Катька, – на прощание мы с тобой закатим такую вечеринку, что ты целый год будешь ее вспоминать.

Но до вечеринки нужно было доиграть чемпионат. С моей помощью мы сумели обыграть «Крылышки» и «Молдову» – я добавил на свой лицевой счет два гола и одну передачу – а вот с кутаисским «Торпедо» сыграли нулевую ничью, добравшись, таким образом, до бронзовых медалей чемпионата. В той истории вроде бы тоже «золото» в этом сезоне взяли тбилисские динамовцы, а их одноклубники из Киева финишировали вторыми. Вот такой получился динам